Возмездие за безумие

падение деонтологии личности – политическая аллюзия

Елена Поддубская

Если бы знать, что всегда побеждает разум,

Любую схватку начинать было бы проще…

© Елена Поддубская, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Предисловие

Июльское утро две тысячи четырнадцатого года началось для Красавцева Василия Николаевича, заведующего отделом по надзору за следствием и дознанием при краевой прокуратуре, необычным звонком.

Звонил председатель суда города Южного – столицы края. Он коротко объяснил, что получил недавно служебную записку от своего подчинённого. Речь шла о смерти нескольких человек за семь последних месяцев. Казалось бы, что необычного? По сводке, в городе кто-то умирает ежедневно. Но необычность всё же была: все ушедшие в мир иной проживали в одном и том же доме, были знакомы и даже общались друг с другом. Каждый из них умер по-разному: от самоубийства до банального инфаркта – и при полном отсутствии насильственных признаков. В этой связи никаких подозрений не было.

Странным, при ближайшем рассмотрении дела, было то, что каждый из погибших незадолго до смерти привлекался как подозреваемый: в краже, подлоге, мошенничестве… И на каждого было заведено соответствующее дело. А, как известно, подозрение – прямой способ психологического воздействия. Вот только кого? Дознавателей? Оперативных работников, расследующих дела? Прокурора, осуществляющего надзор?

Пролистав сводки о фактах гибели всех фигурантов записки, судья задумался. Что-то показалось ему неестественным в подобной массовой гибели проживающих по улице Атаманской, 32 – в одном доме, в самом центре города. Не имея времени и полномочий заниматься доследованием, глава судебной власти позвонил в краевую прокуратуру и попросил соединить его с отделом, которым заведовал Василий Николаевич Красавцев.

– Василий Николаевич, возьмись-ка ты за пересмотр каждого дела по деталям. Организуй надзор за уже проведённой оперативно-розыскной деятельностью, дознанием и следствием. – Судья говорил сухо и вежливо, но с определённой долей фамильярности, допустимой между представителями высокой власти в городе. – Да, и обрати внимание на то, что по некоторым из квартир, в которых проживали погибшие в этом доме, висит дело о махинации с недвижимостью и ущемлением прав несовершеннолетних. Это может явиться ниточкой, за которую стоит потянуть. Впрочем, что я тебя учу… Сам с усам. Действуй!

Красавцев, по привычке, приобретённой со студенческой скамьи, старательно стенографировал речь главного судьи во время всего разговора:

– Хорошо, Иван Иванович.

Отрапортовав высокому начальству о принятом деле, Кравцов вышел из прокуратуры и направился пешочком по главной улице города – Центральной. Нужный райотдел полиции находился в двух кварталах. Пройти к нему можно было и по другой улице, но, как истинный «южанин», Василий Николаевич необычайно гордился наличием в городе Центральной и, по возможности, прохаживался по ней.

Закурив сигарету, Красавцев оглядывал прохожих: навстречу попадались неторопливые бабушки с внуками, туристы, заполонившие город, редкие подростки, использующие утреннюю прохладу для прогулок. Лёгкий ветерок шевелил листья деревьев – широкие, тяжёлые от пыли. Они начинали свисать и скручиваться, влаги за ночь им явно не хватало. Воробьи и другие мелкие пташки, прижившиеся в кронах, перелетали от дерева к дереву, уже сейчас экономя силы, чтобы пережить летнюю истому, наливающую к полудню воздух свинцом и тяжестью. Ещё час-два, и Центральная опустеет, «выгорит» от солнечного палева. Изнуряющая летняя жара, расплавляющая асфальт, заставит искать тень вблизи фасадов домов и крон деревьев любого, кто окажется на улице после одиннадцати утра.

Поравнявшись с домом с «анжеликами» – известным всему городу, Красавцев задержался на адресной табличке на торце. На ней был обозначен номер – 32. Василий Николаевич на мгновение задумался, и тут же сработала ассоциативная память: дом с «анжеликами» – Атаманская, 32.

«Ах, так вот он тот самый дом, в котором ещё недавно проживали все погибшие…» – Красавцев замедлил шаг.

Несмотря на свою величавость, дом противно пугал. Отчего-то захотелось перекреститься. Василий Николаевич выбросил сигарету и ускорил шаг. И всю дорогу до следующего перекрёстка, на котором предстояло свернуть, он ощущал на спине неприятный холодок. Словно кто-то мог смотреть ему вслед.

Глава 1. «Похоже, у тебя перелом…»

Был жаркий майский день 2013 года, каких на юге в это время года много, и все они настораживают: а что как впереди снова безжалостная жара, как в две тысячи десятом, когда пекло топило асфальт, и «скорые» так и шпарили по закрытой для транспорта Центральной, доставляя в больницы пострадавших от обезвоживания.

Дом 32 стоял одним торцом на главной улице города, а дальним, сформированным зданием буквой «п», выходил на Атаманскую. Раньше Атаманская носила имя прославленного руководителя революционного движения Серго Шаумяна. Но после демократизации страны и возвращения к основам власти казачества, было принято решение эту длинную – от края до края города улицу – именовать как Атаманская, в честь многих прославленных атаманов края. Когда и чем была ознаменована их популярность, никто толком не знал. Но время диктует моду.

Именно на эту улицу выходил балкон девятого, последнего, этажа дома, принадлежавший квартире Уховых. Этот дом с балкончиками «анжеликами», ассоциировавшимися с известной формой женских бюстгальтеров, придуманной и всемирно распространенной французскими модельерами, возник в перестройку, когда многие бредили свободой выразить самые нелепые фантазии. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом, когда сдавали дом, улица была малопроезжей, односторонней для транспорта и сравнительно тихой. Теперь же Атаманская превратилась в трассу с незатихающим движением, раздолбанную буквально на каждом сантиметре пути. Днём тут были вечные пробки, чему немало способствовало Статистическое Управление, корнями из советских времён, и Сбербанк в самом доме.

Отсутствие паркингов у служебных учреждений вынуждало клиентов этих двух заведений бросать машины как попало и где попало, отчего по всей длине Атаманской на протяжении двух кварталов, проезд по магистрали сужался до одной машины, а нередко так даже и до её половины – из-за «тачки», приткнутой к стоящему ряду «на минуту», чтобы заплатить дорожный штраф именно в этом отделении Сбербанка, как того требовали казначеи города. Это всех злило и побуждало людей при общении с персоналом банка и между собой прибегать к ненормативной лексике.

Покоя на улице не было и по ночам: удалые байкеры и молокососы за рулём крутых иномарок, выдающие себя за автораллистов, приноровились соревноваться ночами в гонках со старта от торца девятиэтажного дома с «анжеликами» до ближайшего перекрёстка. Населявшие дом, большей частью люди знатные и культурные, на шумы и беспредел гонок, сопровождавшиеся частыми ссорами подпитых соревнующихся, реагировали как простолюдины, у которых нервы не выдерживали: кто матом, кто брошенной с балкона картошкой, кто беспомощными звонками в местное отделение полиции. Никакие меры не действовали. На порядок в городе внимание обращали только в моменты проезда по нему губернатора или других государственных чиновников. Полиция на звонки реагировала, но не выезжала, потому что знала, что безобразничают чаще всего сынки «слуг народа», а с них даже взятки не возьмёшь за нарушение общественного порядка. Чего тогда мотаться по ночам, тратить государственное горючее? А картофель и маты заканчивались по истечении половины ночи. Впрочем, как и энергия соревнующихся.

Сейчас под окнами девятиэтажки происходил очередной инцидент с жигулёнком, пытающимся влезть в промежуток между двумя импортными машинами, стоящими по дальней от дома стороне тротуара и прямо напротив входа в банк. Водители других машин, блокированные манёврами удальца, решившего вписаться в пространство, куда не вошла бы даже детская коляска, изгалялись в знании «исконно русского», кто, подсказывая, кто прогоняя.

– Во дебилы, сейчас точно драться начнут. Поля, иди, посмотри!

На балконе девятого этажа стояла Юля Ухова, девушка двадцати пяти лет, и звала младшую сестру Полин.

Юля – яркая, изящная, с тонкой талией, удлинёнными карими глазами, длинной тёмно-русой косой, а её сестра, двенадцатилетний подросток – полный антипод: маленькая, коренастая, толстоносая и толстогубая, со светло-зелёными, почти бутылочного цвета глазами и с короткой стрижкой. Полин сидела в глубине комнаты за компьютером и на голос сестры не реагировала. На их родство указывали разве только чрезмерно высокие лбы, миндалевидная форма глаз и одного тона волосы, зачёсанные у обеих девушек назад. В остальном физические данные девушек явно разъехались по хромосомам предков.

Двадцатипятилетняя Юля обращалась с сестрой исключительно как с младшим членом семьи, постоянно внушая ей свою значимость и первенство. Даже звала Юля сестру «Полей», а не Полин, как окрестили её мать и отец. Влюблённые с юношеских лет в героиню фильма «Звезда пленительного счастья», француженку Полин Гебль, невесту декабриста Анненкова, вторую дочь назвали таким вот офранцуженным именем, что раздражало Юлю неимоверно. Впрочем, никто не обращал внимания на небрежность отношения старшей сестры к младшей. Мать девочек – Галя, стройная и тонкокостная, что унаследовала и Юля, воспитывала дочерей по трём принципам: «Всё, что ни делается, делается к лучшему», «Всё, что впитано – впитано» и «Претензии к жизни можно предъявлять только по материальным вопросам». Виктор же, отец девочек и глава семейства, генный носитель высокого лба и миндалевидных глаз, но при этом передавший Полин широкие черты лица и фигуры, рассуждал ещё проще: раз зовёт Юля Полин Полей, значит так ей удобнее. А нравится такое имя младшей дочери или нет – вопрос риторический: ведь можно назвать и хуже?

Сцена за окном достигала апогея драматизма: водитель внедорожника, в бампер которого все-таки въехал «ас» на Ладе, вытаскивал неудачника из кабины вручную.

Юля повторно позвала сестру посмотреть начинающуюся драку.

– Больно охота… У нас тут каждые полчаса такие спектакли. Лучше давай прикрепим сетку от комаров. Несмотря на юный возраст, Полин была крайне рассудительным человечком. Девочка вовсю увлекалась компьютерными программами типа текстового редактора WORD, Picture Manager Microsoft Office – диспетчером рисунков для помощи в редактировании графических файлов, освоенным недавно взамен заброшенного навсегда «примитива» Paint, воспользоваться которым мог любой второклашка. Полин вообще интересовалась нехарактерными для её возраста «умными» вещами. Она посещала шестой класс частного колледжа и никак не могла себе позволить равняться на школьников младше. По правде сказать, повернувшись сейчас в пол-оборота и рассматривая с сопением Юльку, увлёкшуюся дракой внизу, Полин внутренне была уверена, что даже некоторые взрослые никак не умнее её.

Повесить сетку от комаров каждый день собиралась Галина. С пришедшим теплом насекомые просто изводили по вечерам. Виктор заказал раму с сеткой заранее, оставалось только вставить её в желоба, пробуренные в рамах балконных фрамуг. Самой сделать это женщине было некогда: походы на ближний Кооперативный рынок за свежими продуктами, которые неизменно требовал к ужину муж, отнимали каждое утро. Тем более что по дороге она всегда заскакивала в любимые бутики – итальянский и французский. Внутренне Галина всегда была уверена, что её предки когда-то жили в одной из этих стран. Надо сказать, что её типаж вполне мог бы сойти за европейский: чёрные волосы, тугие и длинные, выгодно обрамляли лицо и прекрасно освежали матовую кожу. Тёмно-зелёные глаза, широкие и поразительно симметричные, алые губы, тонкие запястья и щиколотки – всё свидетельствовало об утонченности и изяществе. Изысканный выбор гардероба и макияжа прекрасно дополнял достоинства, какими наделила почти пятидесятилетнюю женщину природа. Проходя по Центральной (а на других улицах показываться не было смысла, публика и эстетика «не те»), Галина всегда замечала на себе восхищённые взгляды. Дочери ей подражали, как могли, но могли не всегда. Тем не менее, Галя, замечая подражание, не уговаривала дочерей индивидуализироваться. Её самолюбие питалось и желанием походить на неё, тем более, что эффект схожести был плохо достижим. Галя и была эгоцентрична и спесива. Но при этом – необыкновенно любящая мать-наседка, не мирящаяся с мыслью, что дети могут принимать без неё малейшие решения.

– Ты даже воду в туалете не доверяешь им сдёргивать, – не раз упрекал жену Виктор в самоуправстве, доходящем порой до абсурда.

В доме всё держалось на Гале: её воле, её требованиях, её планах. Критикуя жену, Виктор паразитирующе почивал на её фонтанирующей энергии: отгораживался практически от всех домашних дел, но оставлял за собой при необходимости право решающего голоса.

Юля подчинялась Гале полностью, отдавая родительнице право не только брать на себя всю ответственность в любом предприятии, но даже думать за неё. Полин, при кажущейся строптивости, всего лишь позволяла матери думать, что следует её советам и назиданиям. Ссориться с мамой у девочек не было ни малейшего желания.

– Я так люблю тебя, мамочка, – Юля часто приникала к материнскому плечу, когда Галя хвалила дочь.

– Ты у нас самая красивая, мамулечка, настоящая француженка, – отмечала Полин в моменты, когда требовалось снизить материнскую бдительность.

Какими могут быть настоящие француженки, особенно в быту, Полин знать не могла. Ориентиром служили обложки многочисленных журналов мод на прикроватной тумбочке Гали.

Итак, предстояло повесить сетку от комаров. В проём открытого окна Юля, на правах старшей, вставила заранее приготовленную рамку и стала аккуратно клипсовать её по периметру в приготовленный зазор. Работа была несложная и даже интересная. Юля постукивала кулачком, вбивая выступ рамы в зазор фрамуги. Полин стояла сзади, подсказывая ориентиры. Когда внизу всё было сделано, Полин спросила, не принести ли табурет. Сверху рама вошла, но, если не вбить, могла свалиться внутрь балкона, подуй ветер чуть посильнее.

– Тащи, – вздохнула Юля насчёт табурета, любая работа для девушки была наказанием.

Юля уже стояла на стуле и простукивала кулачком по раме, когда вдруг заметила внизу под балконом мать, идущую по Атаманской под руку с каким-то молодым человеком. Близорукость не позволила определить, кто является спутником матери, и про себя Юля пожалела, что в пользу имиджа отказалась от ношения очков, рекомендованных офтальмологом ещё два года назад. Очки, считала Юля, были ужасным признаком начинающегося угасания. И вообще, что такое очки? Загорожено пол лица, значит, на пятьдесят процентов снижен шанс нравиться юношам. Да, несмотря на то, что в свои двадцать пять лет Юля уже была семь лет замужем за Романом Киселёвым, желание нравиться фонтанировало, как у родительницы. В этом дочь и мать были одинаковы.

– Поля, посмотри, это мама? – Юля обернулась на сестру. Вопрос был специально завуалирован, маму-то она узнала.

– И Рома, – подтвердила Полин, широко улыбаясь, – Интересно, почему это во время обеда мама тащит твоего мужа к нам?

– Дома есть нечего, – ответ был исчерпывающим.

Хозяйкой Юля был никакой. Жили молодые в двух кварталах от дома Уховых, на улице Октябрьской, шумной от общественного транспорта и совершенно не тронутой цивилизацией. Двухкомнатная квартира принадлежала родителям Киселёва. Молодые жили в ней бесплатно за обещание постепенно делать ремонт. Но у Ромы на ремонт не было времени, а у Юли желания. Тратить на ремонт чужой квартиры деньги, на которые можно мотаться по ресторанам и дискотекам, в понятии Юли было просто кощунством. А вообще-то девушка очень надеялась на то, что муж скоро заработает на свою квартиру, где она и примется за ремонт. Работал Рома в банке, имел пост замдиректора и зарабатывал неплохо. Так что, надежды Юли казались совсем не надуманными.

– А что, тебе жалко, если Ромка съест тарелку окрошки? – Юля надула губы.

Полин знала эту капризную мимику сестры и всегда зверела от неё.

– Не жалко. Лови! – младшая сестра силой бросила в сестру подушку с кровати матери, которую держала в руках. Подушка сладко пахла редким парфюмом от Фрагонара «Дорогая красавица», привезённым Гале «из самого Грасса!». От неожиданности броска Юля потеряла равновесие. Крик сестры заставил Полин зажмуриться. Открыв глаза, маленькая девочка увидела Юлю на полу с невероятно неестественно сложенными веером ногами.

– Ох-ох, – проговорила Полин себе под нос, – Похоже, у тебя перелом, и теперь мама станет возить тебя на колясочке…

Улыбка молнией проскользнула на плаксивом лице тут же взвывшей Юли.

Глава 2. «Как же повезло… познакомиться»

Дом с «анжеликами» строили почти десять лет, а заселили в 1989 меньше чем за три месяца. Первые три подъезда уже отгуляли новоселье, в то время как в трёх последних всё ещё жужжали дрели строителей, и вход в них загораживал мусор от отделочных работ. Семья Уховых вселилась в пятый подъезд в середине лета. Молодая хозяйка Галя беспрерывно восторгалась прекрасной двухкомнатной квартирой, видом с балкона на сквер у дома и скоростью лифта. На удивление новосёлам лифт запустили в первый же день официального заселения. Квартиру в этом престижном доме, среди жильцов которого были профессора, ведущие врачи, воины-афганцы, знаменитые спортсмены-олимпийцы и даже один Герой Советского Союза, Уховы получили благодаря тому, что под снос пошёл весь квартал их частного сектора в Пашковке – пригородном посёлке. Тут же неподалёку въехали тоже в двушку и родители Виктора. Правда, в старый фонд и в квартиру, оставшуюся без хозяев по случаю их смерти, (Галя, узнав это, перекрестилась), но зато в прекрасном кирпичном доме по улице рядом, где потолки были по три с половиной метра и внутренний дворик закрытого типа.

Почему вдруг жители пригородной зоны стали очередниками на получение жилья в центре Южного никто не знал. Одни поговаривали, что на месте снесённого пашковского квартала разместят в будущем какую-то крупную торгово-коммерческую зону, другие рассказывали, что земли в посёлке скупило городское начальства на перспективу сделать на выезде из города элитный жилой квартал и продавать там дома по баснословно высоким ценам. Все эти разговоры совершенно не беспокоили Галю Ухову, особенно с той поры, как Виктору удалось «выторговать» в пашковском райисполкоме квартиру в доме на самой Центральной. Часто, приезжая в центр Южного по выходным, и отслеживая, как движется строительство, Галя и Витя Уховы мечтательно представляли, где расположатся их окна. Смогут ли они видеть из кухни оперный театр на Центральной или из зала – кинотеатр «Юг» на Орджоникидзе, или из спальни – скверик на Шаумяна? Любой из вариантов казался фантастически выгодным, отчего никакого расстройства из-за последнего девятого этажа супруги Уховы не почувствовали. Даже маленькая Юля, которой на момент переселения было всего год и месяц, весело топотала ножками по нешлифованному паркету, непременно останавливаясь на пороге балкона в зале по крику мамы:

– Куда? Без мамы нельзя.

Или шалила, отдёргивая ручку от унитаза по нареканию папы:

– Ты с ума сошла, Юля? Унитаз – это жутко грязно.

Через пару месяцев после заселения, Галя, прогуливаясь с дочерью в коляске по скверику под окнами, познакомилась на детской площадке с соседкой из четвёртого подъезда их дома Леной Ивановой. Причиной знакомства стала красивая шляпка-панамка на голове соседской девочки. Несмотря на начало осени, дни стояли необычайно жаркие.

– Боже, какая прелесть! – не удержалась от восклицания Галя, при виде абсолютного кружевного совершенства, вязанного крючком, с большими полями и перехваченного лентой.

Мама девочки в панаме смущенно вежливо улыбнулась в ответ.

– Здравствуйте! Ваша малышка тоже изумительна. Как её зовут?

Моментально сообразив, что спорола дурь и оказалась крайне нетактичной, Галя тут же реабилитировалась, вступив в подробный и откровенный разговор с мамой малышки. Уже через пятнадцать минут женщины знали друг о друге многое. Верочке – девочке Лены, было два с половиной годика. Для своего возраста она прекрасно говорила, несмотря на упитанность, была подвижной, и часто улыбалась. Впрочем, как сама Лена, то и дело привлекающая к себе внимание странным тягучим акцентом. Соседи переехали в Южный из столицы в связи с работой мужа Лены всего два месяца назад. Лена была одногодкой Гали. Работала она преподавателем родного языка и литературы. В Южном её взяли на работу в престижную школу с уклоном на иностранные языки. Школа располагалась в двух шагах отсюда. Муж Лены, Игорь, работал юрисконсультом в Горсовете, который тоже находился неподалёку. Квартиру в новом доме соседи получили как молодые специалисты, приехавшие на периферию. О столице Ивановы совсем не сожалели: им очень нравился их новый дом, своя просторная трёхкомнатная квартира взамен съёмной однокомнатной в столице, и удобное расположение жилья относительно работы. А ещё, они благоговейно наслаждались теплом юга страны; в столице в октябре всегда было уже сыро, пасмурно, нередко мог идти дождь со снегом. А в Южном днём температура поднималась до двадцати градусов, и постоянно светило солнце. О себе Лена рассказывала без утайки, просто и предельно кратко.

Галя в свою очередь поведала новой знакомой их историю получения квартиры и про то, что есть муж, кандидат технических наук, который «очень неплохо зарабатывает». Где трудится Виктор, Галя выкладывать не торопилась. И вообще, в её рассказе сквозила таинственность и интрига: любой работе Галя предпочитала пока воспитание дочери. Избегая дальнейших расспросов, Ухова поделилась с Ивановой волнением по поводу того, что Юлечка не хочет учиться ходить. А ещё, что в её возрасте – и всего четыре зубика.

– Не волнуйтесь вы так, Галя, – голос Лены звучал более чем доверительно, – Очень скоро ваша Юлечка научится не только ходить, но и бегать. Это я вам говорю как педагог. А насчёт зубиков? Разве вы видели когда-то детей без зубов? Прорежутся. Зато поглядите, какая она у вас красавица уже сейчас!

Галя согласно кивала и смотрела с благодарностью. Своя девочка казалась ей самой прекрасной, и то, что другие восхищались ею, тоже льстило. Соседки сидели на лавках перед большой асфальтированной площадкой, в дальнем углу которой стояла карусель. На нескольких лавочках, выстроенных в ряд, расселись другие мамаши, тоже соседки, а по площадке бегали другие дети разных возрастов. Продолжая разговоры про детей, Лена поведала, что Вера ходить начала в десять месяцев, хорошо говорить с полутора лет, а теперь, в два с половиной, уже знала наизусть «Айболита» и «Бармалея». Демонстрируя слова действом, Лена подозвала дочь и принялась вопрошать, широко улыбаясь.

– В Африке?

– Акуы.

– В Африке?

– Гоии.

– В Африке большие, злые?

– Клакадильчики, – отвечала пампушка Верочка и, кокетливо улыбаясь, убегала от хохочущих матери и новой тёти в сторону карусели. Эффект, произведённый ответом, не был экспромтом, что очень нравилось маленькой проказнице.

– Ну, какая же умница! – заламывала руки Галя, глядя на соседку с обожанием. Юлечка сидела в прогулочной коляске, глядя на детей, вскидывала ручки, смеялась и болтала ножками, просясь побегать. Но Гале не хотелось вынимать ребёнка из коляски: Юля только начала ходить, а страховать её, согнувшись в три погибели, Гале не позволяло красивое платье, чуть короткое и слишком прозрачное. Достав из сумки сушку, Галя сунула её дочке. Девочка надула губки и нехотя взяла сушку.

– Вы бы пустили Юлечку постоять. Вот тут у лавочки, – Лена улыбнулась соседской девочке и протянула к ней руки, – Хочешь ножками побегать?

Юля тут же выбросила сушку и засучила ногами. Не обращая внимания на мать, Лена вытащила Юлю из коляски и поставила на асфальт перед собой, – Вот так. Молодец. Если хочешь ходить – держись за лавочку. Вот так, – Лена встала и принялась помогать чужому ребёнку передвигаться, – А на больших деток пока не смотри, научишься хорошо ходить, пойдёшь с ними бегать. Да, Вера? – шкодная девчушка со стрижкой каре, кивнула матери и протянула руку к подружке.

– Давай сама.

Лена отпустила руку Юлечки и девочка, под присмотром теперь уже только Веры, смелее пошла по лавочке. Галя вздохнула:

– А мне всегда страшно, что она упадёт и разобьёт личико.

Лена посмотрела на соседку с удивлением.

– Это вы зря. У детей должна развиваться координация, как должна развиваться речь. Ведь вы же разговариваете с вашим ребёнком?

– Как это?

– Что значит «как»: вы объясняете Юлечке, что и как делать? Почему нужно надевать панамку или курточку? Зачем нужно есть овощное пюре? И другое. – Лена смотрела пристально. Галя не знала, куда спрятаться от такого взгляда и перескакивала глазами с детей на Лену, потом снова на детей:

– А вы думаете это нужно делать?

– Конечно. Ведь это ваш ребёнок. Значит, кроме вас его учить жизни некому.

Галя снова вздохнула и даже надула губы, но не от каприза, а от обиды:

– У меня никогда раньше не было детей и мне так трудно воспитывать Юлю. Ведь нужно сразу думать обо всём: поесть, постирать, режим дня, и вот ещё стишки… А я совсем одна: у мужа, к сожалению, очень доходный бизнес, и он мне не помощник. Мне его ужасно не хватает. А вам?

– Помогает ли мне муж? Да, помогает. Но у него, к сожалению, пока малооплачиваемая работа. Хотя мне тоже его часто не хватает.

Женщины рассмеялись таким вот по-разному расставленным акцентам. Галя стала накручивать локон волос на палец:

– Значит, вам тоже бывает трудно с ребёнком?

– Нет, мне совсем не трудно заниматься с Верочкой. Я знаю, что детям в таком возрасте нужно постоянно всё объяснять, чтобы потом не сожалеть.

Лена обмахивалась веером, набранным тоже крючком.

– А это? Вы это тоже успеваете делать? – Галя, как к реликвии, прикасалась поочерёдно то к вееру, то к панамке Веры, оставленной на лавочке. Две юные подружки уже успешно перебрались на четвёртую по счёту лавку, осваивая пространство перед собой. Вера добросовестно исполняла роль сопровождающей. Мамаши, сидящие на других лавках, встречали малышек доброжелательными улыбками. Галя не сводила глаз с дочери, самостоятельно налаживающей свои первые контакты с окружающим миром, – Я тоже буду воспитывать своего ребёнка! – Галя повернулась к новой знакомой и проговорила чётко, глядя проникновенно ей в глаза, – Господи, как же мне повезло познакомиться с вами, Лена.

– Я тоже так думаю, Галя. В смысле, что и мне повезло, – уточнила Лена, усмехаясь и избегая двусмысленности фразы.

В это время Юля не удержалась и всё-таки села на попку. Галя вскрикнула и хотела вскочить. Лена остановила её лёгким жестом:

– Погодите, сейчас она сама встанет.

Но вместо того, чтобы встать, Юля продолжала сидеть на земле и испуганно смотреть в сторону матери. Вера, пытаясь поднять подружку и не сумев этого сделать, тоже села рядом с ней на асфальт. И тут же к ним подбежали ещё девочка и мальчик и тоже уселись на тёплое покрытие.

Все взрослые захохотали. Галя смотрела на дочь по-прежнему настороженно. Лена тихонько прикоснулась к её руке, привлекая внимание к себе:

– Вот видите, Галина, всё нормально. Приходите каждый день гулять, и ваша Юлечка постепенно сама всему здесь научится – и падать, и вставать. Коллектив – хорошая школа. Тем более, что у нас тут и компания вон какая дружная. И живём мы в таком красивом месте…

Галя смотрела на Лену недоверчиво. Но по мере того, как соседка говорила, Ухова медленно обвела взглядом сквер и залюбовалась издалека белоснежным лайнером – их домом в центре города.

– Ну да, конечно… – пробормотала Ухова рассеянно.

В это время с Атаманской раздался клаксон машины. Галя вскочила с лавки и понеслась поднимать дочь с асфальта.

– Юлечка, приехал наш папа. Нам пора готовить ужин, – объяснила она Лене, вернувшись к лавке и усаживая Юлю в коляску.

Маленькая девочка скривила личико, готовая заплакать, но тут же замерла, увидев нахмуренные брови матери.

– Нам пора готовить ужин, – повторила мать настойчиво.– Ты понимаешь? Вон смотри, пришёл твой папа.

На тротуаре возле машины стоял темноволосый мужчина в солнечных очках, светлой рубашке и брюках от костюма и призывно махал Галине. Пиджак мужчина держал на руке.

– Муж! – в глазах Гали проскользнуло обожание.

– Я тоже, пожалуй, пойду, – встала Лена и стала собирать с лавки игрушки Веры.

Кивнув сразу всем, Галя быстро покатила коляску из сквера, не дожидаясь новой знакомой. Маленькая Юлечка сидела в ней, сжавшись комочком.

Глава 3. «Детей с ним не крестить»

Виктор Ухов был очень красивым мужчиной двадцати восьми лет. Внешне он сильно походил на знаменитого актёра Георгия Тараторкина: тот же прямой нос, такие же выразительные глаза, слегка удлинённые, широкие, поглощающие взгляд, та же причёска с зачёсом чёлки назад. Вот только овал лица у Виктора казался покрупнее, пошире, с раздавшимися скулами и широким подбородком, характеризующими сильную натуру. Ростом выше среднего, мужчина был прекрасно пропорционально сложен и достаточно мускулист. Покручивая на пальце брелок от новенького «Мерседеса», Ухов едва заметно пристукивал ногой, дожидаясь пока к нему подойдут жена и дочь. – Ты уже насовсем? – защебетала Галя, приблизившись.

– Шо значит насовсем? Я шо из тюрьмы вышел? – Ухов, родом южанин, и проживший тут всю жизнь, разговаривал с местным акцентом. Подставив щёку для поцелуя, не то чтобы небрежно, скорее подарочно, словно он разрешал себя поцеловать, Виктор сунул пиджак Гале, наклонился к коляске и широко заулыбался, – Привет, Мелкая! Ну как ты? – Юля что-то пискнула в ответ, засветилась в улыбке, заколотила ножками по сидению, потянулась вперёд, явно просясь на руки. Виктор вытащил девочку и гордо выпрямился. Кроха тут же вцепилась обеими ручками в гриву темно-каштановых волос отца. – Та не дрейфь, доча, не уроню, – заверил Виктор, отцепив одну ручонку. Вторая осталась в шевелюре, и отцепляться не хотела. Галя засмеялась, радуясь, что у них такая счастливая семья, и покатила коляску с аккуратно уложенным туда пиджаком. Она торопилась рассказать про новое знакомство с Леной и говорила быстро, но приглушённо, так как заметила, что соседка следует за ними к дому. Виктор слушал жену в пол-уха, рассказы о бабских проблемах его вообще мало интересовали, а тем более в плане знакомства с соседями. Вот почему, когда в арке дома, при подходе к подъезду, Иванова всё-таки нагнала их, Ухов посмотрел на женщину оценивающе. Взгляд Виктора лёг на сухие плечи соседки двенадцатикилограммовой гирей, той самой, что стояла под кроватью в спальне для ежеутренней зарядки её собственного мужа.

Лена Иванова была женщиной двадцати пяти лет, но выглядела как совсем неприглядный подросток: аскетического телосложения, высокая, худая и недородная, без таких женских приманок как большая грудь, широкие бёдра или тонкая талия. Длинные, но тощие ноги тоже не привлекали взглядов противоположного пола. А светлые, натурального блонда волосы и могли бы украсить узкое лицо женщины, но причёски не создавали, ибо были наспех схвачены в хвостик. Жидкой массой он падал на шею, открывая её утончённость, почти аристократичность. Такими же тонкими и длинными были пальцы рук и ног, но при этом выказывали не изящность, а скорее тщедушность.

– Добрый, – Виктор разжал челюсть в ответ на приветствие соседки исключительно, чтобы не показаться невежей. «Как таблетка аспирина. К тому же, судя по речи, из столицы», – подумал Ухов про себя и тут же одобрительно посмотрел на жену: яркая кубанка Галя выглядела на фоне соседки не просто выигрышно, а завораживающе. В глазах Виктора проблеснул огонёк, так хорошо известный Галине. Женщина внутренне подтянулась. А ещё поняла, что новая знакомая никогда не станет предметом интереса для Виктора; несмотря на искренний восторг к Галине, Ухов не пренебрегал другими женщинами и при случае мог изменить жене. Супруга об этом даже не догадывалась, и слава богу; будучи по натуре патологически ревнивой, Галина, узнай она о чём-то таком, спокойно могла бы превратить жизнь Виктора в ад. Ухов про это знал и тщательнейшим образом скрывал все свои побочные интрижки. Впрочем, это было не трудно: семьёй Виктор дорожил, поэтому никаких серьёзных романов на стороне не заводил. А мимолётные связи? Они ведь ни к чему не обязывают, правда? Особенно, если подходить к вопросу с умом и без пристрастия.

Осмотрев соседку и оставшись убеждённым в том, что эта безликая, щурящаяся от близорукости селёдка наверняка происхождением «из простых», Ухов вернул Юлю жене и принялся поправлять помятую ребёнком рубашку. С тех пор как Виктор стал компаньоном у одного очень крупного политического руководителя из крайкома партии, отношение Ухова к простому народу менялось со скоростью его капиталонакопления. В начале восемьдесят восьмого года, когда влиятельный «дядька», у которого молодой кандидат наук Ухов ставил на даче баню, предложил ему работать вместе, Виктор смотрел на проблемы народа с сожалением и негодованием. Шла перестройка, страна менялась не к лучшему, экономика рушилась, а с ней катастрофически быстро падал уровень жизни тех самых людей, что составляют основу любого строя – трудящихся. Теперь же, после полутора лет пахоты под прикрытием партийного босса и после десятка задарма приватизированных производственных помещений из разорившихся, Виктор оценивал окружающих исключительно суммой иностранной валюты, которую те имели. То, что новая соседка Лена с коляской и ребёнком вкупе не тянула по прикиду даже на тысячу условных единиц в месяц, стало понятно Ухову сразу. И почти сразу женщина стала неинтересна. Вот почему, когда Иванова радостно воскликнула при приближении со стороны Центральной какого-то громилы, представляя его мужем, Виктор лишь едва прищурил красивые глаза:

– Здорово, Игорь! А я – Виктор. Ты чем по жизни промышляешь?

С некоторых пор Ухов не церемонился, задавая подобные вопросы: общение могло возникнуть только тогда, когда человек представлял для Ухова хоть какой-то интерес. Услышав от огромного Игоря, сильно потеющего в тенниске, мятых льняных брюках и шлёпанцах, о том, что тот юрист при Горсовете, Виктор едва сдержал пренебрежение на лице. «Кадровый сотрудник, сто сорок рэ зарплаты максимум и никаких перспектив», – моментально вырисовалась в голове предпринимателя Ухова виньетка соседа. Кивнув в ответ только одной характеристикой «крупный бизнесмен», Виктор заторопил жену. С соседями расстались наспех, и от этого Галя чувствовала определённую неловкость.

– Ну зачем ты их так обрубил? – упрекнула она мужа, доставая из почтового ящика «Аргументы и факты», – Всё-таки они оба с высшим образованием. – Сама Галя закончила после школы художественный техникум по специальности «живопись», и к институтским дипломам относилась с уважением.

– И шо мне теперь расшаркаться перед ними?.. – Виктор уже пробегал глазами по газете.

– Ну, хотя бы спросил Игоря о чём-то? – в глазах женщины стояла обида; ей муж соседки понравился: высокий, мощный, скрывающий своим торсом жену. А дочь, побежавшая навстречу, которую Игорь сразу же схватил на руки, просто терялась на его фоне.

– Та на кой он мне нужен? Юрист. Детей мне с ним не крестить, – ответил Виктор без всяких угрызений совести по поводу случившегося знакомства.

– Да уж, дутыш, – кивнул на закрывшуюся за соседями тяжёлую подъездную дверь Игорь, – Такой пробурит тебя и не заметит.

Лена, тоже расстроившаяся из-за того, что дружба между её и Галиным мужьями состоится вряд ли, близоруко сфокусировала соседний подъезд и улыбнулась.

– Жаль. Галя – очень милая женщина. А Юлечка у них – просто прелесть. Ты заметил, какие у неё глазки?

Про глазки чужого ребёнка Игорь пробурчал что-то неопределённое, а вот оценку Галине дал самую положительную.

– Такой женщине не Цербер нужен, а … – Иванов вытащил из кармана штанов связку ключей, – Ну, ладно, пошли домой; детей мне с ними не крестить, – и он стал подниматься на крыльцо. Ещё раз оглянувшись на закрытую дверь соседнего подъезда, Лена вздохнула:

– Понятно…

Игоря Лена никогда ни к кому не ревновала; исходила из соображений, что без повода – глупо, а когда есть повод, то уже поздно. Её выдох был вызван не Галиной оценкой Игоря, а неприветливостью Виктора, из-за которой худощавая блондинка ощутила неприятный осадок, словно сама была в чём-то виновата. Новые времена меняли положение и нравы и тоже не в лучшую сторону. И Лена чувствовала это, а потому не просто переживала, а даже расстраивалась. Люди становились расчётливыми и непроницаемыми. Бороться с этим было невозможно. Что огорчало и даже пугало.

Глава 4. «Но тут… такой талант»

Спецполиклиника для ветеранов Великой Отечественной войны находилась сразу за сквериком по улице Октябрьской, параллельной Атаманской. Рома и Галя привезли туда травмированную Юлю на такси. Со времени переезда в новую квартиру семья Уховых была приписана к медицинскому учреждению на минимум услуг за нечто, похожее на годовую абонентскую плату. Виктор, как глава семейства и бывший кандидат технических наук, с самого начала демократизации страны понял, что медицинское обслуживание не может быть одновременно и народным, и бесплатным. Отчего поставил всю семью на учёт в спецполиклинику, согласившись с уточнением главврача, что, в случае чего, обслуживать неконтингентных пациентов будут по специальному тарифу. Теперь вот такое «в случае чего» случилось, и Ухов по телефону одобрил приблизительный бюджет, оглашённый прейскурантом цен за «дополнительные услуги», выданным Гале все тем же главврачом поликлиники. Дочь свою Виктор любил и на здоровье близких экономить не собирался. После необходимого обследования, выполненного за стимулирующие наличные без всяких проволочек, выяснилось, что у девушки перелом лодыжки, травма колена с разрывом крестообразной связки и мениска, ушибы и раны на руках с вывихом обоих запястий и подвывих пятого и шестого шейных позвонков. Когда через час Юлю вывезли на кресле-каталке из процедурного кабинета, гипсовые повязки опоясывали её буквально с головы до ног. Лена и Вера Ивановы, которых вызвали присмотреть за расстроенной Полин, пока Галя и Рома были в поликлинике, от ужаса округлили глаза и синхронно закрыли рты ладонями. Младшая дочь Уховых при виде сестры заплакала. Виктор, вернувшись домой поздно вечером, увидев Юлю в инвалидной коляске, выразился нецензурно.– Не, ну это просто пи. дец! Хороший ты мне, Юля, подарок сделала к дню рождения, – Виктор прошёл к шкафу в зале, вытащил оттуда начатую бутылку водки и налил себе рюмку. Через несколько дней мужчине должно было исполниться пятьдесят два года. Сжав одной рукой область левой грудины, другой Ухов опрокинул спиртное в рот, и, снова матерясь, не стесняясь женщин и детей, дал жестом понять, что все должны покинуть помещение. Лена и Вера поторопились уйти. Галя, закрывая за соседками тяжёлую дверь, стыдливо улыбнулась:

– Вы извините его. Это он от стресса матюкается.

Ругаться матом в стране с момента смены социалистической власти на демократическую стало делом обыденным. Чем это было вызвано? Никто не задавался таким вопросом. Из интеллигентнейшего развитого общественного социализма, при котором брань осуждалась и пресекалась на любом уровне, страну кинули в зародышевый беспринципный капитализм, в котором теперь даже люди высокого государственного положения не считали зазорным ввернуть в разговор скверное словцо даже с высокой трибуны. На примере руководителей страны, народ тоже спустил родной разговорный со всех тормозов. И понёсся по стране мат во всех его формах и видах. Матерились изощрённо, зло, целыми понавыдуманными фразами, даже предложениями, в которых из литературного оставались только союзы и междометия. Матерные фразеологизмы пропагандировали посредством специально изданных словарей, ибо особо изощрённые фразы, заставляли лишь догадываться о том, что бы выданное определение могло означать. Матерились мужчины, женщины, подростки и даже дети. Старики, прожившие всю жизнь в почитании языка, стали тоже ругаться, вторя молодёжи и словно приобщая себя к нормам времени. Бранились все сословия и социальные уровни, опровергая аксиому: «чем хуже уровень жизни, тем ниже уровень интеллекта». Ругались, оправдывая себя мыслью, что если никому не стыдно за тот кошмар, в какой ввергли народ, то почему самому народу должно быть стыдно за слова, какими он характеризовал этот самый кошмар.

Что касалось Виктора, родом он был из семьи преподавателей ВУЗа. И хотя сохранил в себе привычку читать бывший «Правдинский» журнал «Огонёк» с критическими статьями В. Коротича, рыскать по книжным рынкам в поисках «Красного колеса» Солженицына, изданного, но пока не выпущенного в широкую продажу, но при этом полностью утратил стыд и бранился, как последний дворник. Почти двадцать лет в бизнесе наложили неизгладимый отпечаток не только на речь Ухова, но и на внешность: от былой мускулатуры осталась только мощная шея. Возраст преобразил мышцы мужчины, разменявшего пятый десяток, в жир, покрывающий тело и лицо ровным и толстым слоем. Почти неохватное пузо торчало из-под майки, натянутой до самых колен поверх трикотажных просторных шорт. Широкоскулое лицо стало похожим на дыню: по форме и цвету. Глаза смотрели напряжённо, красные прожилки в них свидетельствовали о частом злоупотреблении спиртным. Верхние веки провисли, нижние набухли, сузив проёмы глаз, некогда широких и выразительных, до азиатского разреза.

Услышав, что входная дверь закрылась, Виктор вышел из зала, который уже двенадцать лет как служил ему спальней, кабинетом и приёмной. Глянув на дочерей с мукой, он пошёл на кухню, недовольно выкрикивая на ходу:

– Надо было продолжать заниматься теннисом, тогда бы не ломала себе все сразу. Люди из аварий выходят с наименьшими потерями, а тут – с табуретки свалилась. Рухлядь, бл…

Грубость отца расстроила старшую дочь Уховых не так, как напоминание о теннисе. Услышав упрёк, Юля втянула голову в хомут. Полин прочла в глазах сестры невыдуманный страх. Галя тут же засуетилась на кухне, наливая тарелку окрошки во избежание других обидных слов. Воспоминания о теннисе были неприятны и ей.

История с теннисом началась в 1998 году, когда Юле исполнилось десять лет. С тех пор, как этот игровой вид спорта показал все прелести заработка на примере Анны Курниковой, теннисом на территории развалившегося СССР стали заниматься все, кто мог себе это позволить. Отец, указывая на экран с блондинкой, весящей в свои шестнадцать уже не один миллион долларов, задал дочери прямой и откровенный вопрос:

– Теннисом заниматься хочешь?

Девочка никогда не перечила отцу, а в последнее время особенно: ведь «папа зарабатывал деньги очень тяжёлым трудом», поэтому без улыбки, но кивнула. Виктор тут же сорвался с дивана и поволок ребёнка в теннисную секцию при стадионе «Юг», где сам иногда совершал пробежки. Прикинув на глаз финансовые возможности нового клиента, прикатившего на крутой БМВухе и разодевшего своё чадо сплошь в фирму, тренер согласился взять Юлю в свою группу «на пробу». Но уже через год занятий тот же самый тренер, вкусив прелести дополнительного заработка от занятий, не определенных групповой тарифной сеткой секции, уверял семейство Уховых в исключительных способностях Юлечки к теннису.

– Ах, как она держит удар! – Галя, загипнотизированная посулами тренера, почти рыдала, глядя на дочку, ростом едва выше ракетки.

– А реверс ты видела? Видела? – Виктор чесал едва появившееся пузо и мурлыкал от удовольствия как кот. Трёхдневная щетина, сбритая наспех для общения с теннисным магом, раздражала кожу, и Виктор время от времени досадливо морщился, прикладывая обе ладони к лицу, словно промокая пот. Результатами дочери Ухов был более чем удовлетворён. Правда, людям, разбирающимся в спорте, было видно даже издалека, что Юля едва способна разогнуть колени до ста восьмидесяти, предусмотренных физиологическими нормами, и дышит очень тяжело. Но на корте приветствовалось передвигаться на полусогнутых и выдыхать воздух как при истощении. Первое придавало спортсменке мощность, второе – сексуальность. А первое и второе вместе взятые лихорадили умы, и радостный папаша пожирал свою будущую звездочку спорта глазами, полными обожания.

– А может и мне на это подсесть? – Виктор широко махал рукой, имитируя подачу, но имитируя как-то странно, с замахом гольфиста.

– Можно, – кивал тренер папаше, но основную линию разговора настраивал на дочь, – Нужно работать с ней ежедневно, – тренер делал страдальческое лицо, – Времени у меня, конечно же, нет. Но тут такой талант, что я просто обязан. Просто обязан.

Оценив обязательства тренера кругленькой месячной суммой, Уховы полностью вверили педагогу своё чадо и ударились в надежду, что вкладываемый капитал – это просто аванс, по которому сулят солидные дивиденды. Мнения девочки не спрашивали. Прикладной к делу философией служила фраза: «Все чем-то заняты, будешь заниматься и ты». Школа, теннис, английский и информатика – вот необходимый минимум, охваченный родителями для Юли, уровень которого девочка не имела права понижать ни по одному из показателей. И десятилетний ребёнок, запряжённый в телегу, повез на себе непосильный груз. От счастливого детского имиджа осталась только туго заплетённая коса.

Глава 5. «Не бойся, Юлька!»

В две тысячи первом, когда в стране поменяли одного президента на никому неизвестного другого, дела в фирме Виктора Ухова велись ни шатко, ни валко. Заработав чистыми три миллиона долларов за первые пять лет бизнеса, в последующем Виктор был вынужден отказаться от партнёрства с великим партийным боссом: деловые обороты стали принимать преступные очертания, а чего-чего, но тюрьмы Ухов боялся. После откровенного объяснения с крупным начальником, теперь уже не коммунистом при бывших властях, а демократом при нынешних, в середине девяносто третьего года Ухов ушёл на вольные хлеба и занялся индивидуальным бизнесом. Оставшись один на один со своим капиталом, вначале Виктор наслаждался свободой, пока не понял, что развод с бывшим начальником – не просто расставание: после него вход в кабинет любого из высоких администраторов края оказался для Ухова закрыт. Бывшие партийцы давно поделили рынок между собой и стояли друг за друга горой. Вот тут-то и оказалось, что одного ума для ведения дел не хватает, нужны связи, которых Виктор лишился. Первое время, потеряв возможность летать в Европу два раза в год на шопинги, и три раза в сезон на моря, Галя «держала спину», поддерживала мужа и откровенно гордилась его трудовыми успехами. Но шесть лет спустя после начала индивидуализации бизнеса Виктора и после первого отпуска, проведённого в стране, отдыха пусть и в пятизвёздочном отеле с частным пляжем, но на Чёрном море, а даже не в Турции, терпение женщины стало заканчиваться. Тогда на семейном совете постановили урезать расходы.

– Жрачка, сервисные услуги и теннис под лимитирование не попадают, – твёрдо определил Виктор, прожёвывая бутерброд с филе палтуса горячего копчения.

Галя посмотрела на мужа протяжно, выражая взглядом только одно: «И когда же ты наешься?». Возраст Виктора приближался тогда к сорока, лицо его стало лосниться от тонкой, но уже стабильной прослойки жирка, под мощным подбородком провисла кожица, грудные мышцы набрякли, как у женщины. Но, в целом, Ухов держал форму и вёл достаточно активный образ жизни. Холодильник Уховых ломился от деликатесов, и отказывать себе в удовольствии хорошо поесть Виктор не собирался. В конце концов, в распоряжении жены всё ещё оставался широкий перечень возможностей, ибо второй озвученный пункт подразумевал под собой парикмахерскую, косметолога, массажиста, телефонную связь, автообслуживание, шофёра для Гали, прачечную, уборщицу и преподавателя по английскому для Юли. Тем не менее, Ухова взметнула бровь.

– Как «теннис»? А может, обойдёмся без него?

– Как это – «без него»?! Ты в своём уме? – Виктор едва сдержался от матов: жена

была на третьем месяце, и приходилось с этим считаться. А Ухова начала протестовать:

– Юле, по-моему, не очень комфортно на теннисе, – вспомнив о выражении лица Лены Ивановой, несколько месяцев назад откровенно выразившей сомнение по поводу того, что «Юля обожает теннис», Галя вторгалась в планы Виктора осторожно, не желая разочаровывать. Ухов, сделав жене внушение по финансам, уже жевал бутерброд с филе палтуса. Юля, услышала слова матери и припала к двери в спальне, которую делила с Галей. «Господи, неужели мама защитит меня?» – девочка сложила ручки в кулачок. Виктор на мгновение перестал жевать, посмотрел на жену бычьим взглядом: тупым и упёртым. Галя выдерживала атаку молча, подперев маленький торчащий живот руками. Весь её вид говорил о том, что она уверена в сказанном, – Даже меня уже от него тошнит. Отвергая присутствие третьей статьи расходов, мысленно Галя предпочитала сумму, выигранную от отказа от тенниса, пустить на оборудование спальни для будущего малыша; не так давно Уховы приобрели в центре города однокомнатную квартиру. Жильё для будущего наследника в старом жилом фонде требовало полного ремонта, а значит, значительного капиталовложения. Чем и объяснялся отпуск, проведённый на Чёрном море, а не где-то в Европе. Без Ивановых.

– Тебя тошнит от другого, – Виктор указал на живот почти равнодушно; шестая попытка Гали выносить ребёнка притупила в мужчине всякие родительские ожидания. С самого начала беременности Гали в этот раз, опять что-то шло не так, опять нужно было беречься, сохраняться, отказываться от солнца, лета, секса. Виктор от такого утомлялся быстрее жены.

– И всё-таки, Юля устала от твоего тенниса реально, – порой Галя умела стоять на своём. Юля в спальне закусила от волнения косу.

– Ничего, привыкнет, – решил Виктор, дожевав бутерброд и вытирая руки о кухонное полотенце, – Саня сказал, что после первых спаррингов на краевой спортбазе на море у Мелкой сразу появится интерес. Вот увидишь: как только она начнёт выигрывать, у неё вспыхнет спортивный интерес, – Виктор как-то странно засмеялся, уходя мыслями в себя, – Болезнь красных глаз: есть много, хочется ещё большего.

Галя вздохнула и забрала у мужа полотенце. Понюхала и понесла в стирку. Юля поняла, что разговор между родителями завершён не в её пользу.

«Саней» теперь звали того самого тренера, к которому двумя годами ранее могли обращаться только по имени отчеству. Но прикорм столь долгого периода устранил все формальности общения. И тренер вполне терпел быть «Саней».

На этом проблема «тенниса» была закрыта. Решения в семье принимал Виктор. Что думала по этому поводу жена, его мало волновало, саму Юлю никто ни о чём не спрашивал. Девочка осталась в теннисной секции ещё на несколько лет. А та беременность Гали завершилась выкидышем.

– Юлечка, что это ты такая уставшая? – спросила Лена Иванова, встретив соседку в арке дома сразу после новогодних праздников нового тысяча девятьсот девяносто девятого года. Юля брела после тренировки с огромным баулом на плечах, коса била по спине как плеть. Девочке шёл только одиннадцатый год, но выглядела она безрадостным ребёнком, которого лишили детства. Пышнощёкая Вера, всего годом старше, пожалела подружку:

– Мама, ей продохнуть не дают. Изверги. Юлька, на твоём месте я бы бросила все эти занятия.

– Ты что? – Юля округлила глаза от страха; одна только мысль сделать предложенное, показалась девочке ужасной. В арке, где остановились соседки, сильно сквозило. Юля съёжилась, – Меня сразу убьют.

– Боже мой, Юлечка, ну что же ты такое говоришь? Кто же тебя убьёт? Ведь родители в тебе души не чают.

Лена произнесла обычную банальность, говоря с усмешкой и налегке. Но Юля полоснула таким сухим взглядом, что взрослая преподаватель пожалела о сказанном. Верная подружка обняла Юлю и насильно потащила её к ним «на чай с рождественским пирогом»:

– Не бойся, Юлька! Мама сейчас позвонит тёте Гале и скажет, что ты у нас, – Вера посмотрела на мать почти с мольбой.

Лена тут же улыбнулась и заговорила быстро, маскируя смущение:

– Ну, конечно. Конечно, пошли. Наконец-то будет повод и у Гали зайти к нам, посмотреть, как мы сделали ремонт. А то всё ей некогда, всё куда-то торопится. А у нас пирог с яблоками получился великолепным. Пошли, Юлечка.

С Галей у Лены были добрые соседские отношения с самого первого дня знакомства. Женщины периодически встречались в скверике, совершали длительные прогулки по закрытой в выходные Центральной, обменивались кухонными рецептами, делились впечатлениями после поездок в отпуск. Дела у Ивановых медленно, но верно шли в гору. Лена продолжала работать учителем всё в той же общеобразовательной школе с уклоном на иностранные языки, что была неподалёку от дома. По меркам нового времени школа стала совсем не престижной, но в ней сохранился дружный педагогический коллектив, и Лена была там на хорошем счету. Там же, под присмотром мамы, училась Вера. А вот Игорь, после того как горсовет переименовали в мэрию, открыл с партнёром собственную компанию «Юридическая консультация по делопроизводству. Специализировалась их фирма по вопросам трудового законодательства. Узнав об этом, Виктор, который как раз к тому времени стал независимым предпринимателем, тут же изъявил желание общаться с соседом. Мужчины обменялись мобильными номерами и даже планировали совместный семейный отдых на местном побережье. Только вот времени всё не находилось. Приглашая Галю на чай с пирогом, Лена очень хотела поболтать по душам. Не вышло. Галя была занята ужином и отругала Юлю за задержку. Потом остыла и позволила остаться на часок при условии, что дочь не накинется на пирог как ненормальная.

– Сто лет ничего вкуснее не ела, – призналась девочка, уплетая третий кусок выпечки, – Папа сладкое не любит. Мама следит за фигурой. И мне нужно следить за весом. А я так люблю пироги! Только маме не говорите, – речи Юли были совсем не детскими, а просьба граничила с мольбой.

Лена утвердительно покачала головой:

– Вот и ешь, Юлечка, на здоровье. Я так люблю, когда люди хорошо кушают. Аппетит – признак здоровья.

– Видишь, какая я здоровая, – Вера засмеялась и продемонстрировала Юле бицепс; в тринадцать лет она оставалась ширококостной и рослой.

Лена и Юля захохотали.

– Доченька, подай твою тарелку, я тебе тоже ещё один кусочек положу. Пока свежий, ешьте.

Вера охотно согласилась и встала, чтобы подлить им с Юлей чаю. Ухова посмотрела на Лену с обожанием:

– Тётя Лена, какая вы добрая. А меня мама никогда «доченькой» не зовёт.

Глаза девочки были грустными; вряд ли это была выдумка. От неожиданности признания Вера пролила заварку на скатерть. Лена спешно схватилась за бумажную салфетку, стала промокать.

– Ничего, доченька, ничего, – ласковое слово было сказано от растерянности, но прозвучало как насмешка. Запоздало Лена осеклась. Повисла пауза. Девочки продолжили чаепитие.

– Ненавижу я всех этих великих спортсменов, манекенов, актёришек всяких, – вырвалось вдруг у Веры, – Понапридумывают каких-то диет, стандартов несуществующих, и всех под них меряют. Так и до истощения не далеко. Да, мама?

Лена ответила уклончиво и, сославшись на дела, оставила девочек на кухне одних.

Для неё оставалось непонятным, почему Юля не может откровенно поговорить о своих желаниях хотя бы с матерью? Про себя Лена решила как-нибудь осторожно коснуться этой темы в разговоре с соседкой.

Плакать или жаловаться Юле разрешалось исключительно при маме и только тогда, когда в Гале просыпался материнский инстинкт. Такие периоды возникали во время беременностей женщины, задавшейся целью, во что бы то ни стало родить Виктору сына.

Глава 6. «Приезжайте к нам в Барселону»

2001 год, апрель

Игорь и Лена Ивановы давно мечтали побывать в Испании. А конкретно – в Барселоне. Лену привлекали архитектурно-исторические достопримечательности столицы Каталонии. Игорю же не терпелось попытать счастья в игровых залах Коста Бравы. Вот уже почти два года, как Игорь Иванов пристрастился к игровому пороку. Сначала захаживал в магазинчик на ближайшем к дому углу Атаманской и Мира, побрасывая денежки в «однорукого бандита», потом, после двух крупных выигрышей, каждый примерно в сорок тысяч монет, решил попробовать себя в настоящем игровом зале. Чего-чего, а уж развлекательных учреждений подобного рода в Южном в перестройку хватало. Выбрав казино прямо напротив дома на Центральной, Иванов зачастил туда с опасной для семьи регулярностью. Скрывать своё расточительство Игорю удавалось без особых трудов: за расходы перед женой он никогда не отчитывался, зарплату приносил вовремя, на казино спускал побочно заработанное. А то, что вечерами возвращаться стал позже? Во-первых, всегда мог сослаться на подработки, которые действительно случались часто: в последнее время фирм пооткрывалось много, и специальность юриста стала резко востребованной. Во-вторых, у Лены все чаще стали появляться левые заработки в виде частных уроков по вечерам.

Уровень родного языка в стране, освобождённой от всех канонов, в том числе и речевого, упал до примитива. Молодёжь, которая преклонялась перед Западом, но которой, в большинстве, всё же предстояло вступать в жизнь в своей стране и сдавать в экзамены в ВУЗы на родном языке, отчётливо осознала свою несостоятельность. Отчего на рубеже нового века как-то вдруг и сразу вырос интерес к частным урокам по языку. И, как следствие, материальное вознаграждение за них.

Лена от предложений «подработать», безусловно, не отказывалась, оправдывая свои левые заработки, прежде всего возможностью научить устному и письменному «хоть кого-то». Потому пропадала вечерами допоздна. А Вере просто было неинтересно, где задерживается папа.

К моменту начала втягивания Игоря в игорный омут в 1999, дочери Ивановых было уже двенадцать лет, и общение со сверстниками занимало большую часть внеучебного времени. Развлечений новой стране хватало, что избавляло от скуки бездумно шляться по улицам. Чаще всего собирались у одноклассников по домам, просматривали фильмы, в том числе и запрещённые. Иногда ходили в кафе, иногда играли около дома в баскетбол. В бывшем детском скверике, недавно названном «Сквер Дружбы», навсегда снесли рудиментарные манежи с паровозиками и каруселями и приспособили пустые площадки под спортивные: положили новый асфальт, повесили кольца, поставили лавки, огородили сетками. Манежи больше не приносили прибыли: катать детей за 1 рубль «новых» отказывались, так как по «старым» деньгам поездка обходилась в тысячу! Дороговато!

Галя и Лена, встретившись в скверике в апреле 2001, решили пройтись, поболтать. Обмениваясь новостями, женщины осматривали обновлённый сквер и откровенно жалели былые времена, перестроечные, когда любой аттракцион стоил всего-то десять копеек тех времён, вспоминали своих девочек, которые так любили кататься на паровозике.

– Юлечка твоя так гордо спинку всегда держала. Умничка, – улыбалась Иванова далёким воспоминаниям.

– А Верочка каждый раз хотела сидеть на месте машиниста. Деловая такая была…

Гале тоже было грустно: вместе с примитивными развлечениями ушло из жизни что-то наивное, но такое доброе. Сегодняшние забавы били по карману, доставляя при этом минимум удовольствия. Девчонки, Юля и Вера, практически не встречались: разделительная черта, прочерченная престижной школой и элитным теннисом первой, чётко ощущалась второй. Дети особенно остро чувствовали этот раздел: у одних было много всего, другим не хватало элементарного. Очевидность существования на грани понимаемого : у одних при полном «шоколаде», как принято стало говорить, у других при неотступном страхе перед нуждой, выхолащивала из людей последние человеческие привычки, упрощая, порой поведение до рефлексов.

Женщины остановились на центральной аллее скверика. Тут теперь постоянно был открытый вернисаж, художники выставляли картины, люди смотрели на них. Покупали редко: кто хотел бы – не мог, кто бы мог – не нуждался. На одном из полотен был написан натюрморт – блюдо с множеством экзотических фруктов, стоящее на столе террасы огромного дома из белого камня. Пейзаж походил на Средиземноморский.

– Так хочется в Испанию, – подумала вслух Лена. Но у нас нет денег.

– У нас тоже нет. Купили однокомнатную квартиру. Вот ему, – Галя указала на едва заметный живот. Женщины сразу перешли на тему беременности и про Испанию забыли. Только Галя бросила, словно невзначай, что поехать отдохнуть можно и на Чёрном море, причём двумя семьями. Лена согласно кивнула, соображая, смогут ли они накопить к июлю на море.

В дальней части сквера было полно детей с бабушками и мамами. Развлечения сегодня относились к бесплатным играм на единственно уцелевшей детской площадке. Её кое-как отремонтировали, приведя в порядок старые качели и песочницы, поставив горки и несколько турников, которые, хотя и были свежеокрашенными, но выглядели убого. Детишки там носились толпами, сражаясь за свободные места.

– Да, мало что им осталось в наследство, – Галя с сожалением осмотрела площадку: дети, игравшие на ней, были явно выходили из семей не состоятельных, на что указывала их одежда, одежда сопровождающих взрослых и принесённые игрушки, – Тут – просто отстой. Кто может, идёт в парк Победы, там столько всего понаставили: и колесо обозрения, и лодочки в озере с лебедями… Платишь, так хоть знаешь за что.

В голосе соседки сквозило то самое презрение к бедным, что было так хорошо знакомо Лене по высказываниям Виктора, и которое с возрастом и по мере ухудшения дел Ухова не только не притёрлось, а наоборот стало выпячивать всё сильнее. Вот и Галя, как муж, скривила рот в вытянутую трубку, а верхние веки предательски приспустила.

«Перекроил он её все-таки под себя», – подумала Лена, а вслух сказала:

– А может это и не так страшно, Галя, когда чего-то не хватает? Все-таки нельзя, чтобы было всё. И потом, когда постоянно чего-то не хватает, значит, есть стимул.

Гале пришлось согласиться:

– Ну, да. Тем более что сегодня дети такое просят! – она закатила глаза к небу, – А купишь, и оно им на два дня.

Ухова в полным удовлетворением поправила на себе дорогущее платье для беременной, купленное в любимом итальянском бутике, наспех вытерла нос тонко пахнущим тоже недешёвым носовым платком. Внешний вид женщины свидетельствовал о её привязанности к красивым вещам, которые она могла себе позволить.

«Шмотки для Уховой всегда были пределом мечтаний», – грустно подумала Лена, пытаясь вынести эту тему для обсуждения.

– Детям общение нужно больше, чем подарки.

С тех пор, как Юля призналась им с Верой про то, что Галя не разговаривает с ней по душам, Ивановой всё время хотелось предостеречь подругу, предупредить её: ведь расположение ребёнка не купишь никакими подачками. Но поговорить не удавалось. Только раз с тех пор, встретив однажды в арке дома бегущих с компьютерного занятия маму и дочь, Лена успела посоветовать Гале избавить девочку от тенниса и прочих внешкольных нагрузок.

– Галя, ты не представляешь, какая у них сложная в школе программа. Так ведь и сломать ребёнка можно. Зачем перегружать?

Тогда Ухова с Ивановой быстренько согласилась, но позже, уже дома, снова попала под влияние мужа и не сумела убедить его в разумности поведения по отношению к дочери. Потому родители и продолжали использовать Юлю как потенциал благополучия семьи, возлагая на девичьи плечи всю ответственность в случае неудачи. Теперь же Галя совсем не поняла намёков Лены и тему про общение развить не дала.

– Не могу смотреть на это место, – кивнула она в сторону фонтана со слоником в глубине сквера. Пустота внутри фонтана была завалена мусором всякого рода, убирать который никто не торопился.

– Пошли отсюда, – почти попросила Галя, и Лена поняла почему.

Если днём в скверике достойно прогуливались взрослые пары, гуляли бабушки и мамаши с детьми, то вечерами тут же, на этих же лавках и качелях собирались неблагополучные компании, и творились страшные вещи. Раз в месяц в скверике находили убитых. А уж драки и насилия происходили каждую ночь. Раньше любая драка тут же сопровождалась если не арестом, то приводом в милицию, что было страшно и позорно. Ныне же полиция существовала, как казалось, исключительно для штрафов на дорогах. Побывать в тюрьме больше не было чем-то ужасным, с этим можно было попасть даже в Думу.

– Не поверишь, Лена, я ночью иногда хочу выйти на балкон подышать и боюсь. Крики, стоны, ругань из сквера.

– Да я сама, Галочка, в спальне больше форточку не открываю, – спальная комната Лены и Игоря выходила окнами во внутренний двор дома, в котором был разбит палисадник и поставлено несколько лавочек для проживающих, – Там такое творится! Сначала пьют вместе, потом девицы кричать начинают, просят о помощи. Игорь как-то позвонил в милицию, приехали, стали допрашивать, так эта самая девица нас же и обвинила. А потом снова крики, мужик орал, что ему живот вспороли… Жуть! А на первое сентября то же устроили ученики: утром в школы в бантах и с цветами шли – гордость страны, любо-дорого поглядеть, а в три часа уже так в нашем палисаднике нажрались, что устроили массовую драку. И знаешь, что самое страшное – дерутся ведь насмерть, даже девчонки. Столько крови было! А милиция приехала через сорок минут после вызова, когда скорая уже пострадавших увезла.

– Да, что там говорить? Беда… Давно снести надо этот ваш палисадник. Разросся он, вот там и скрываются от глаз жильцов все, кому не лень.

– Всё не снесёшь, Галочка. Тут как-то по-другому действовать надо. Авторитет милиции поднимать, что ли? Не знаю. Понятно только одно: беспредел вокруг. Так хочется куда-то улететь и ничего этого не видеть.

Лена рассуждала про беды страны, не зная, что в её доме уже тоже поселилось несчастье. Игорь за два года настолько прочно заразился игрой, что стал проигрывать теперь и зарплату. Как-то апрельским вечером Игорь проигрался в пух. Домой шёл с пустыми карманами и желанием во всём признаться жене: Лена поймёт, пусть поможет! Но по дороге в арке встретил выходящего из подъезда Виктора. Вид у Ухова был страшный: глаза горели в бешенстве, изо рта сыпался отборный мат, ширинка штанов была застёгнута наспех и не до конца, тенниска сзади вылезала из-за пояса. На соседа Виктор накинулся, как жаждущий на воду.

– О, Игорёха, пошли ко мне в гараж: поговорить надо – край.

У Иванова у самого был край, поэтому, глянув на квартиру и поняв по темному кухонному окну, что жены пока ещё нет, Игорь согласно махнул головой.

Галя сошла с ума на фоне благополучной на этот раз беременности. До родов ей оставалось всего два месяца, а женщина полностью слетела с катушек.

– Не буду тут рожать. Снимай дом в Барселоне! – требовала женщина, рыдая.

Гале было безразлично, что дела у мужа шли совершенно неважно. Из купленных когда-то помещений, которые Виктор сдавал под склады и паркинги, пришлось избавиться от всего: душили налогами конкуренты – всё те же бывшие административные шишкари, поменявшие партийную личину, но сумевшие сохранить за собой власть и умение диктовать правила жизни. Политики превратились в воров, и никакими силами поменять это не было возможно.

Откупоривая пиво, купленное в магазине на Октябрьской по дороге, Виктор изливал свою беду Игорю, думая, что соседу нечем ответить. Но когда заговорил Иванов, Ухов замолчал и стал кусать губу.

– А знаешь что? У меня есть идея как тебя «посадить» на лечебный курс, – мысль заблестела в глазах Виктора, – Давайте-ка приезжайте к нам в Барселону на месяцок. За такой срок можно запросто отвыкнуть от любой привязанности. Я вон, помню, месяц не курил, так потом начинать не хотелось. Правда, все равно начал, – Виктор усмехнулся, но Игорь смотрел на него серьёзно, даже слишком строго.

– Куда? В какую Барселону? Ты же сказал денег нет? – Иванов пить перестал, и даже дышать стал тише: представил, как обрадуется новости Лена; он-то ведь так и не смог до сих пор свозить жену за границу.

– С бабой мне никак, Игорёха, не сладить: с утра до ночи твердит: «Рожу испанца, рожу испанца». Дура. Что с неё взять? – Ухов потёр носком мокасин от Хуго Босса железное перекрытие смотровой ямы.

Гараж у него был большой, на две машины. Правда, из-за беспорядка казалось, что места не так уж и много; машина стояла у дальней от дверей стенки, а мужики разместились за столиком ближе к яме. Тут же была прилажена этажерка для инструментов, которые валялись по всему гаражу. Иванов с пониманием покачал головой, поднял с утоптанной земли отвёртку, аккуратно положил на полку. Виктор на такую бережливость только рукой махнул; заботы у него были явно не те, – Всё равно придётся продавать однокомнатную. Никак ведь сына ждём, – теперь Виктор говорил гордо и даже улыбался. Пиво начало потихоньку пробирать, и речь Ухова полилась ровнее, без стрессовых ноток, – Галке врачи на УЗИ сказали – сын. Так что, дом под Барселоной я уже заказал. Да-да. А ты думал? – на широко раскрывшиеся глаза соседа Виктор захохотал, довольный собой, – В Калейе. Деревня такая на побережье Коста Бравы. В доме два этажа, пять комнат, во всех кондиционеры, бассейн, терраса, а на ней есть вот такой мангал, – руками Виктор очертил внушительный прямоугольник, – Ты мясо как: уважаешь? Молоток. Значит, по вечерам будем жарить. И под красное испанское винцо, да? М-м-м.

Мужики замолчали на время, попивая пиво и осмысливая перспективу отпуска в Испании. Игорю даже почудилось, что он слышит запах дыма и шипение жирной свининки на углях. Вокруг была расхлябанная весна: то дуло, то парило, то заливало, то потом пекло нещадно…

«А на Средиземноморском побережье, наверняка тёплый бриз, крики чаек… золотистый, обжигающий ноги песок, как показывают по телику…».

Игорь пошевелил пальцами в туфлях, оттянул угол воротника рубашки:

– А море? Далеко от дома?

– Не-а, пешком двадцать минут. И прислуга за гроши: убирать там, харчи варить. Мы летим через месяц. Галке рожать в середине июня: месяц там долежит. А вы к родам прилетайте. Заодно будет кому тут за Юлькой присмотреть.

– Как за Юлькой? А ты её с собой не берёшь?

Виктор отрицательно помотал головой:

– У неё соревновательный сезон начинается. Тренер так надолго не отпустит. Короче: с деньгами я тебе помогу, а ты за дочерью последишь. А потом её с собой привезёте, пусть братику порадуется.

На этом и порешили. Очень скоро Виктор действительно принёс Игорю тысячу долларов и билеты на самолёт. В стране все, кто мог, держали сбережения в иностранной валюте, доверия к которой было больше. Иванов отдал часть зелёных бумажек Лене, а часть припрятал: знающие люди рассказывали, что за границей в казино всегда в первый раз «прёт». Игорь очень надеялся на крупный выигрыш в первый день.

«Покрою все долги и завяжу на фиг», – думал игрок, собираясь в Барселону.

Глава 7. «О! Кажись, началось!»

Июнь 2001 года

Про мягкий климат и тёплый ветер с моря Иванов не ошибся. На этот раз задуманным планам суждено было сбыться. Сделав за месяц паспорта всей семье, Игорь договорился с напарником о месячном отпуске. А у девчонок и Лены уже начались каникулы. Вылетая в Барселону десятого июня чартерным рейсом из Краснодара, вся семья Ивановых держала кулачки сомкнутыми до самого приземления в столице Каталонии. На их фоне Юля казалась расслабленной.

– Самолёт – это фигня. Я вот моря боюсь. Плаваю не очень. А самолёт что? Если сломается, ничего не поймёшь и сразу бухнешься, – весело рассуждала Юля в кресле, замечая, как на её шутку реагируют бледностью не только подружка Вера, для которой это был вообще первый осознанный полёт, но и тётя Лена.

Несмотря на то, что месяц перед вылетом Юля жила у Ивановых, и ёе берегли как хрупкую фарфоровую куклу, отчего-то в девочке созрела за это время неприязнь к отношениям в чужой семье. У соседей никто не приказывал, только предлагал, никто не выведывал, а только спрашивал, никто не ругался матом, даже просто голос не повышал. Юля с удивлением обнаружила, что когда тётя Лена накладывает девочкам в тарелки оладьи или жареную картошку, то не закусывает при этом губы и не стучит ложкой о край сковородки так громко, что звенит в ушах. Откровением стало и то, что оказывается, мужчины тоже умеют пылесосить, мыть раковину в ванной и даже вешать бельё на верёвку. Юля наблюдала за чужим бытом и так переживала от увиденного, словно её в жизни кто-то обманул, лишил чего-то, что составляет основу семейной жизни. И внимание Игоря к Лене было неподдельным, особенно когда женщина вдруг хваталась за спину: маялась поясничными болями. И просьбы Лены к Игорю не сопровождались кошачьим мяуканьем с целью получить деньги на покупку не только необходимых для дома продуктов, но и на дорогой крем или очередную пару итальянских полусапожек. Полусапожками на тонких каблуках и со «стеклянными» голенищами из синтетики тут тоже никто не страдал, а у Уховых их только в прихожей на полке стояло три пары для Гали и две для двенадцатилетней Юли, только без каблуков. Зато каждый вечер, возвращаясь домой, Вера без всяких криков и напоминания протирала обувь всех домочадцев специальными губками, пропитанными кремами разного цвета. Коробочки с ваксой и тряпки для чистки кожи до блеска лежали в аккуратно поставленном ящичке у входа. И не нужно было бегать по всему дому в поисках хотя бы куска салфетки, чтобы оттереть недельную грязь с голенища всё того же стеклянного итальянского сапога. А не найдя её, плевать на палец, тереть, потом нестись в кухню к мойке и отмывать руку.

Юля злилась на соседей, но на деле злоба была на что-то внутри самой себя: заложенное, привычное, от чего трудно было уже отказаться, несмотря на юный возраст. И, приземляясь в Барселоне, Юлечка Ухова практически знала, что несмотря ни на что, её родители – самые лучшие, хотя бы потому, что это они пригласили Ивановых, а не наоборот.

Отец встретил девочку спешным: «Привет!». Традиционные вопросы о делах и здоровье на ум Виктору в тот момент не пришли: Галя вот-вот должна была родить, её уже увезли в частную клинику, где койко-место в сутки стоили как месячная заработная плата половины персонала роддома на улице Пушкина, к которому Уховы были прикреплены в родном городе. Ухов злился на жену за расточительство: в Южном за четверть того, что предстоит уплатить за роды в Испании, можно было купить не только врача-гинеколога, а даже его душу. Про расходы на перелёт, дом, питание и съёмную машину Виктор вообще уже не говорил. Жалуясь Игорю по дороге из аэропорта, Виктор то и дело проверял мобильный телефон, лежащий в углублении у кресла шофёра: не отключился ли.

– Да, мужик, ты тут, смотрю, совсем покой потерял, – сочувствие Игоря было неподдельным.

Виктор тихо матернулся, отказывая себе в удовольствии выразить свои чувства полномерно, на растяжку, а может, просто оставляя это на потом, и показал на дорогу:

– Не, ну ты видел? Где по мировой экономике эта Испания, а дороги – масло на горячем тостере. И это мы ещё не во Франции; там автобан платный, но зато – просто зашибись. А у нас за Пашковку выехать нельзя, колдоёбина на колдоёбине, – последнее слово видимо уже не считалось грубым, поэтому произнёс его Ухов смачно. Девушки на заднем сидении кто сжался, кто захихикал. Вера искоса посмотрела на отца, не понимая, как он сносит в их присутствии грубости. Но Игорь был так увлечён пейзажем, что даже не отреагировал на сказанное. Виденные когда-то по телевизору или в журналах картинки проплывали мимо, как мираж. Очень хотелось, чтобы Виктор остановил машину, и все они вышли и потрогали руками толстые стволы пальм, посаженных зачем-то в странные кадушки. А ещё не терпелось выпить сервезы – испанского пива, попробовать креветок, выловленных прямо из моря. Иванов мечтал поесть салата из помидор и жёлтого сладкого лука, залитых бальзамическим соусом, настоящим, вязким, не разбавленным, оливковым маслом холодного отжима, тоже настоящим, не имеющим привкуса подсолнечника, и заправленных мелко нарезанным базиликом, не зелено-фиолетовым кубанским реганом, а прозрачно-зелёным, мягким, нежным. Желания Иванова избалованностью не отличались, отчего были легко выполнимы.

Закинув Лену с девочками в дом, мужчины сразу же отправились на маленький местный базарчик. Игоря удивляло всё: цены ниже их рыночных, русскоговорящие туристы, встречающиеся повсюду, жара, не тяготящая, а даже приятная, неразборчивый говор испанцев, вернее, каталонцев. Про национальный вопрос мужики проржались после первого же сделанного замечания. Бородатый толстячок, продавший им мясистый сладкий перец, походил ну, чем не на грузина, разбавленного абхазцем?

– А ещё про наших соседей говорят, что они разобраться в своих корнях не могут: да тут пол-Европы перепахано бывшим османским государством. Так что, турки вы все, граждане, турки и есть, – разъяснил Виктор очередному торговцу. Испанец, не поняв ни слова, заулыбался и стал расхваливать свой товар: эфирные масла и продукты гигиены из них.

– О, куплю Лене лавандового мыла, – Игорь отсчитал мелочь и сунул торговцу, – Она всю плешь мне проела, что надо его купить.

– Зачем? – не понял Виктор; мужики уже хряпнули по бутылочке пивка.

– Чтобы моли не было в шкафу. Ну, и для запаха.

– Зачем? – Виктор был такими хозяйственными заморочками не избалован.

– Как зачем? Представляешь, открываешь зимой шкаф, достаёшь полотенце, а оно у тебя лавандой пахнет. И сразу вспоминаешь, как классно ты отдыхал летом в Калейе. Виктор задумчиво потёр щёку горлышком от почти пустой бутылки.

– Ну, да…

С тех пор как Галя задалась целью любой ценой родить второго ребёнка, хозяйство в доме Уховых пошло по боку. Привыкнув в своё время к кухарке и домработнице, теперь, оставшись без них по причине экономической несостоятельности мужа, про чистоту и обеды Галина вспоминала только тогда, когда у мужа заканчивалась чистая одежда, пыль под креслами начинала летать по всему залу, а на кухне орал голодный Виктор. Сама Галя ела крайне мало, возраст давал знать, и замедленный с годами метаболизм после каждой неудачной беременности выпирал жировыми складками по бокам и на ягодицах. В момент этой последней беременности Гале было уже критических тридцать восемь лет. После родов женщина собиралась заняться диетами и ограничениями в еде незамедлительно, не теряя времени на вскармливание будущего ребёнка грудью. Отчего любые напоминания о необходимости готовить обед вызывали в беременной если не рвоту, то точно тошноту. В отсутствие мужа мать мучила Юлю бутербродами, а сама ела то ложечку тёртого с сахаром фейхоа, то довольствовалась глотком соевого молока, то заедала голод черенком от сельдерея. Юле, как молодой и растущей, таких пищевых наборов явно не хватало, отчего девчонка вечно покупала на карманные деньги то сладости, то печёности. В отсутствие дочери Галина терроризировала мужа, предлагая то пропущенный ужин, то лёгкий обед или диетический завтрак.

– Достала своими капризами. Быстрее бы уже родила, – признался Виктор. За месяц, проведённый в Испании с женой, Ухов не то чтобы похудел, нет, но точно подурнел. Втихаря от Гали, Виктор уходил из дома и лопал в городке у коммерсантов без разбора шаурму, знаменитый хамон, тапасы – хлебцы, намазанные помидорами с чесноком или давлеными авокадо с табаско, паприкой и какими-то ещё приправами. Запивал съестное пивом или вином; пить при жене было нельзя, она-то это себе позволить не могла. Засматривался на смазливых раскрепощённых югом девиц и женщин всех азимутов; на эту тему дома тоже был запрет.

Рассказывая про своё житьё-бытьё, Виктор вдруг почувствовал в кармане шорт вибрацию, – О! Кажись, началось! – нервно крикнул он, увидев на дисплее мобильника номер, – Всё, мужик, я поехал. Сам до дома дойдёшь? – спросил Виктор чисто механически, вручая Игорю пакеты с купленным. Едва не заплутав, Иванов пришёл домой и вручил пакеты Лене, сообщив о последних новостях Уховых.

– Дурдом, – оценил он обстановку сам, пройдя в жилище и оглядевшись; Лена и девочки сидели на диване посреди настоящего хаоса вещей, разбросанных за месяц родителями Юли, и не знали с чего начать обустраиваться. На кухне голосила весёлая кухарка: испанка каталонских кровей, вполне способная сойти за армянку с азербайджанскими корнями.

– Турки все вы, граждане, турки, – только и нашелся, что сказать Игорь, – И на фига Галке после восьми выкидышей нужен был этот пацан? Не понимаю.

Жена подняла на Игоря удивлённый взгляд.

– Откуда ты знаешь? Я тебе про это не говорила.

– Причём тут ты? Витька проболтался… – Иванов казался беспомощным, глядя на разбросанную по мебели одежду, коробки с бытовой химией, пакеты с приготовленными памперсами, пляжный надувной матрас, зонтик от солнца, ласты.., – Бедная Юлька, – выдохнул Игорь, примеряя маску для подводного плавания.

Юля беспомощно подняла плечи; внутренне девочка предчувствовала, что появление ещё одного члена в их семье, если что и поменяет в отношениях родителей друг другу и к ней самой, то уж точно не к лучшему. Иметь братика девочке почему-то вдруг расхотелось. Зато запоздало захотелось почистить обувь губкой, пропитанной кремом, взятой в специально отведённой для этого коробочке. Юля приникла к Лене и уткнулась в плечо чужой тёти, рядом с которой вдруг стало надёжно.

– Пошли! Наша комната наверху, – потянула за руку Вера. Четырнадцатилетняя пампушка толи ревновала, толи хотела поскорее уйти от разговора в гостиной.

– Пошли, – Юля тут же подчинилась, подумав, что при случае можно будет уткнуться в плечо и подруге. Несмотря ни на что, девчонок всегда соединяло нечто большее, чем обыкновенно добрые соседские отношения.

Глава 8. «Достали бабы…»

Рождённым мальчиком оказалась Полин. На свет она появилась девятнадцатого июня. Виктору, которому сообщили про дочь, стало дурно, словно он рожал сам.

– Как это «чика»? У меня должен быть парень, чико, понимаешь? Чи-ко, – Ухов орал на улыбающуюся акушерку, которая наверняка думала, что папаша так выражает свою безумную радость. Произнеся длинную фразу, в которой стояли и «чико», и «чика», и снова «чико», медсестра пригласила Виктора войти в палату к роженице. Галя к этому времени уже вытирала лицо гигиенической салфеткой, а ребёнок лежал в красивых розовых штанишках и маечке, предоставленных клиникой.

– Галя, это шо? – Виктор посмотрел на сморщенное красное личико и сморщился сам, – Обещали парня, а это шо?

– Ты что, дебил? – Галя в выражениях не стеснялась, – Откуда я знаю, что там внутри сидело? Что получилось, то и получилось…

– Надо было в Южном рожать, – пожалел опять Ухов, продолжая глядеть на дочь с неприязнью.

– Точно спятил. Да в твоём Южном нас уверяли, что будет сын. И что?

– И шо?

– И – вот. Родилась Полин.

– Полин? – лицо папаши медленно зависло с мыслью в глазах, голова повернулась к жене, – Как жена декабриста?

Галя растянулась в улыбке. Даже после родов она была обворожительна и вызывала у мужа нестерпимое желание, особенно после столь долгих недель воздержания перед родами.

– А чё? Ничего. Полин, – Виктор произнёс будущее имя дочери, задумавшись, – Красиво. Ну, ладно, пусть будет Полин, – отец снова посмотрел на наряженный розовый комочек и наконец-то ласково ему улыбнулся. Девочка в ответ накуксилась и собралась плакать; видимо признала голос родителя. Галя зашикала на мужа и сделала нянечке, вошедшей в комнату, знак глазами. Испанка ту же стала выпроваживать Виктора из палаты.

Вечером, сидя на пляже с бутылкой водки, Виктор и Игорь обсуждали, где и как будут крестить девочку.

– В Красном соборе – не надо. Только в Белом, Екатерининском.

– Остынь. В Свято-Троицком Соборе окрестим. Там я Веру крестил, когда в Южный переехал. Батюшка там – мужик что надо. У нас тогда как пошла полоса: сестра с мужем погибли, родители уже в возрасте и больные, Вере годик, а мы с Леной – в столице. Пока узнали, пока до Тюмени долетели, пока документы на удочерение подали… Замотались совсем. А сюда приехали – тоже не легче. Вера ведь по родному отцу не христианка. Прикинь: Голдберг. А я – Иванов. Если бы не батюшка Кирилл, не окрестили бы нашу Веруню.

Игорь рассказывал Виктору историю про дочь в первый раз. Даже в дугу пьяный Ухов протрезвел.

– Не понял, так Вера не ваша дочь?

– Как это не наша? Наша.

– А ты сказал…

Игорь, видать, опомнился, стал оглядываться. На пляже неподалёку играли в футбол тоже «разогретые» негры, плевавшие на то, что мяч еле видно. Им до откровений русского мужика не было никакого дела, но Игорь зашикал.

– Да мало что я сказал? Своих, как понимаешь, нет. И уже не будет. Так что, Лена Вере – мать, каких мало бывает. А мне она никакая не племянница, а тоже дочь. Понял?

Ухов гукнул и отчего-то стал засыпать себя песком: несмотря на спустившиеся сумерки, мужики сидели на пляже в одних плавках. Песок был ещё теплый. Виктор грёб его широко, засыпая ноги полностью. Игорь просто набирал песок в руку и выпускал его тонкой струйкой, тупо глядя на неё.

– Ну ладно, если ты знаешь, где лучше, туда и пойдём, – вернулся Виктор к началу разговора.

– Ты про что? – теперь Иванов ничего не понимал.

– Про крестины. Ну, ты тупарь. Будешь у Полин крёстным отцом.

– Буду, – пообещал Игорь.

И ни один из них не вспомнил, что когда-то именно от этого зарекался.

Несмотря на некоторые проблемы бытового характера, выражавшиеся в пищащей по ночам малышке и продолжавшемся и ещё более выраженном беспорядке в доме, отпуск в Испании прошёл для Ивановых все-таки хорошо. Галя вернулась домой с малышкой через три дня после родов и постоянно торчала у колыбельки, приготовленной заранее. К ребёнку Галя никого не подпускала. Прикрепила поверх ползунков огромную булавку, от сглаза, и сторожила колыбельку как апостол Пётр ворота рая. Юле удалось пробраться посмотреть на сестру только раз, после чего мать настрого запретила даже приближаться к их с малышкой комнате. Про старшую дочь как-то сразу забыли, полностью повесив её на соседей. Ивановы были не против, понимали обстоятельства. Но, глядя, как изо дня в день Галя и Витя кружат возле народившейся девочки, а про старшую и не вспоминают, Игорь вздыхал и повторял одну и ту же фразу: «Бедная Юлька». Жена на него за это шикала, запрещала говорить такое при ребёнке, хотя сама тоже откровенно переживала за Юлю. Благо, в это время рядом с Юлей была Вера, настоящая палочка-выручалочка. Лена с самого утра брала старших девочек на пляж, и там они оставались целый день. На обед не возвращались, предпочтя пожевать что-то взятое в переносном холодильнике, сидя под натяжной палаткой, а не слушать постоянно недовольный тон Гали и огрызания Виктора. Там же спали, отдыхая от плача малышки. Игорь целыми днями на жаре не выдерживал, приходил в обед домой: поесть, поспать: ему ребёнок не мешал, хотел спать, мог уснуть под топот слонов, а потом снова шёл на берег моря к своим, и уже вечером возвращались все вместе.

Виктор за месяц после родов на пляже был не более пяти раз: у Гали вечно находились для мужа поручения. Молока у роженицы не было, пришлось с первого дня посадить Полин на искусственное питание. От него у малышки появился сначала понос, потом, после смены молока, сильное отрыгивание, до рвоты. Наконец, пятая банка оказалась более-менее приемлемой. Полин с удовольствием высасывала за раз сто граммов, вместо восьмидесяти положенных, и уже через два часа снова требовала есть.

– Да, уж, твоя дочь, сразу видно, – ворчала Галя, укачивая девочку в колыбельке размахами, проходящими по десятибалльной штормовой шкале, – Кроме как пожрать и покакать, ничего ей не интересно, – Какие ещё могли быть интересы у новорождённой, мамаша не объясняла, ссылаясь на постоянную утомляемость и недостаток сна. – Всё-таки на всё – своё время, – как-то пожаловалась она Виктору.

– А какого … тогда ты её рожала? – не вытерпел Ухов и тут же пожалел: Галя на полдня залилась слезами, обвиняя мужа в чёрствости и нелюбви к детям. У неё начался период «бэби блюз» – послеродовая депрессия, граничащая с психозом.

– Да пошла ты! – не выдержал, наконец, Ухов, ушёл из дома и где-то в одиночестве напился. А вечером на террасе плакал перед Игорем и жаловался на свою непростую судьбу:

– Достали бабы! Не могу с ними сладить…

– То ли ещё будет, – задумчиво пообещал Игорь, глядя на Лену и Веру.

Его девчонки были совсем другими: никто не ныл, не капризничал и внимания к себе ежеминутного не требовал. Игорь, хотя искренне любил Лену, не помнил, когда в последний раз признавался жене в любви. В то время как Галя каждое утро требовала этого от мужа, заходящего проведать их с малышкой после ночи. И подарки Лене

Игорь дарил редко, а Галя за вторую дочь вытребовала с мужа солитер. Глядя на соседей, Игорь иногда думал, а правильно ли он живёт с женой, так ли воспитывает дочь? Его чувства выражались заботой и вниманием в виде принесённых с рынка продуктов, купленных к празднику спиртного и десерта, цветах по случаю дня рождения… Где и как одевались его женщины, Игорь и понятия не имел, а честно сказать, ему это было совершенно всё равно: голые не ходили, вызывающе не одевались. Верка что-то там цепляла на себя модное, типа легинсов с длинными рубашками мужского кроя. К ним просила купить балеринки, широкий пояс и непременно бижу. Лена одевалась чаще в спортивном стиле: брюки, блузы, неброская и удобная обувь. Косметики и бижутерии употребляла по минимуму. Вредных привычек не имела. На парикмахерские и косметичек Лена и Вера, безусловно, деньги тратили, не ходить же заросше-проросшими, но по минимуму и по необходимости. Ногти себе мазали сами. Ежедневным укладкам волос предпочитали убранные причёски. Лена, приближаясь к сорокалетию, стала стричь волосы коротко и модно: вихрастая чёлка и короткие виски и затылок. Её узкому овалу лица такая форма шла и необыкновенно молодила. А надетые ещё в девяностых очки, придавали солидности. Вера носила шикарные длинные волосы, но распускала их редко. Когда Галя однажды во время ланча на террасе заявила, что по возвращении в Южный ей срочно нужно к мастеру и персональному дизайнеру, Иванов постарался вспомнить есть ли такие специалисты в распоряжении его жены, но так и не припомнил.

За весь отпуск Игорь потратился только на продукты да на две поездки: в Фугерас в дом-музей Сальвадора Дали и во французский Каркассон, где был красивый замок королевы-матери Людовика девятого. В музее Игорь откровенно зевал, творчеством художника Дали никогда не восторгался и после посещения выставки его творениями не проникся тоже. А вот Каркассон ему понравился, особенно в рассказах гида о мистических сказаниях, связанных с крепостью, построенной вокруг замка. Прохаживаясь по тихим узким улочкам цитадели, её мосту через речку Од, по площадям, трудно было представить, что когда-то тут шумел люд, распевали трубадуры, жизнь била ключом. Игорь рассматривал постройки родом из эпохи римлян, задирал голову на остроконечные колпачки башен, стучал по толстенным камням стен и думал, как несправедлива природа, если вся эта архитектура служит истории, а его жизнь, отмерянная несколькими десятками лет, уже через поколение станет забвением. В этой связи хотелось жить, не хотелось думать о проблемах и было себя жаль. Особенно, в связи с тем, что деньги, приготовленные на казино, всё ещё оставались не потрачены. Вернувшись из поездки по Лангедоку, Игорь попросил Виктора уделить ему время. Женщинам было объявлено, что у них мужская вечеринка, после чего Игорь и Виктор поехали в сторону прибрежного городка Ллорет-де-Мар. Знакомые русские, проживающие в Калейе, подсказали нужные адреса. Пока Игорь проигрывал деньги в игровом зале местного казино, Виктор пошёл на испанскую дискотеку с российской атмосферой. Танцевать Ухов не собирался, зато планировал найти на дискотеке соотечественниц, готовых «повальсировать» его за определённую плату. Встретились соседи посреди ночи на стоянке, где оставили машину: оба с ветром в карманах и возбуждённые проведённым временем. О деньгах ни один не сожалел, зато жарко делились впечатлениями от прошедшей ночи по дороге домой. Теперь мужчин связывала тайна, без которой отпуск не был бы наполнен особой пикантностью. Единственное, чего не хватало, так это времени, чтобы ещё и ещё раз вернуться на весёлую улочку испанского курорта. Да, отпуск соседи по дому провели неплохо!

В Южный возвращались партиями: Ивановы с Юлей и Уховы втроём.

Глава 9. «Мужчины – с Марса, женщины – с Венеры»

Галя неслась по Южному с пакетами с базара. В кармане короткого пиджачка от «Версаче», накинутом на шёлковый топ, заправленный в брючки длиной пять восьмых, зазвенел мобильник. Галя затопталась на месте, соображая, куда пристроить ношу. В этот момент кто-то догнал женщину и аккуратно продел руку в проём пакетов:

– Позвольте помочь вам, пока вы разговариваете?

Галя развернулась резко и взметнула недовольный взгляд, сопротивляясь. Но тут же оторопела: перед ней стоял ухоженный, приличного вида мужчина и улыбался, указывая на вибрирующую ткань. Полудлинные седые волосы придавали лицу мужчины определённую долю аристократичности.

– Отвечайте! А вдруг это важно?

Густой тенор гипнотизировал. На вид мужчине было не больше пятидесяти лет.

Не отрывая взгляда от незнакомца, Ухова уступила пакеты, сунула руку в карман и вытащила смартфон:

– Да, Сюзя. – Звонила соседка по подъезду, моложавая Сюзанна. Мужчина улыбнулся Гале. Галя ответила томно опущенными ресницами, – Да, моя дорогая.

С Сюзанной Галя познакомилась тоже в скверике около дома, ещё тогда, когда ходила беременная Полин. Прогуливаясь вечером по скверику с Юлей, Галина мечтала о будущем мальчике и вслух делилась с дочерью планами по ремонту не так давно приобретённой Виктором однокомнатной квартиры. Мама и дочь как раз обсуждали чем крыть пол: паркетом или ламинатом, когда к ним незаметно пристроилась очень красивая женщина. Это была их соседка, Галя заочно знала её, ибо не могла не замечать даму такого вида: прямое каре черноты вороньего крыла с чёлкой абсолютно идеальной формы, и той вымеренной до миллиметра длины, что прикрывает брови, но не падает в глаза, с невозможно узкой талией и широкими, на её фоне, бёдрами, а главное – вся сплошь в дорогих брендах. Уж в чём-в чём, а в фирменных шмотках Ухова разбиралась.

Оглянувшись инстинктивно и увидев соседку, Галя улыбнулась. На этот раз женщина шла в широкого кроя шифоновой блузе от «Диора», перехваченной выше талии тоненьким пояском. Переставляя высокие туфли на танкетке, удлиняющие ноги в зауженной юбке, яркая брюнетка двигалась как акробат по канату: шаг в шаг, пятка перед носком. Следом за Сюзанной тянулся сиреневый шлейф: отсвет от цветовой гаммы её наилегчайшей блузы. Был март, погода стояла прекрасная.

– Здравствуйте, дорогие соседки, – женщина, как с фото обложки, поздоровалась первой. У неё был немного грубоватый голос, который, как тут же решила Галя, шёл ей, – Дышите воздухом?

Галя смущённо улыбнулась, кутая огромный живот шерстяным ядовито-жёлтым жакетом от «Лакруа», показавшимся ей на фоне соседки «де-моде».

– Вот, прогуливаю детей.

– Это здорово! Как я вам завидую. А у меня детей нет, – соседка продолжала идти рядом, вызывая зависть своей стройностью. Мужчины, проходящие мимо, непременно косились на неё. Галя в это миг ненавидела своё положение, размеры и всё, что заставляло походить на самку голубого кита: сарафан на кулиске под грудь, белую майку, сдерживающую разбухшее тело, широкую кофту.

Дружба между женщинами возникла спонтанно и мгновенно. После той первой встречи соседки обменялись домашними телефонами и условились гулять регулярно. Галя даже не надеялась на предложенную инициативу: что, такой как Сюзанна погулять больше не с кем? Поэтому когда на следующий день броская брюнетка позвонила по селектору в дверь и позвала подышать воздухом, Ухова бросила тёрку с морковкой и, забыв про обязательное ежедневное потребление каротина, понеслась открывать замок; ну не держать же пришедшую под дверью? Сюзанна сразу и критически осмотрела квартиру Уховых, оценила вкус хозяйки, внесла ненароком несколько предложений по расположению мебели в соответствии с веянием новомодного течения фен-шуй. Галя, ничего не знавшая про даосское учение, тут же записала советы по активации зон карьеры и богатства, и усмехнулась в ненадобности делать это в зоне любви, к тому времени Витя уже переселился в зал, а Галя спала на раскладном диванчике. По мгновенному решению новой подруги было принято, что любая раскладная мебель – отстой, поэтому Гале было предложено выкинуть диванчик, равно как и детскую кровать Юли, в которой девочка давно еле-еле помещалась.

– Ночь для человека, а особенно для женщины – это период восстановления гормонального равновесия. Плохо спишь, плохо «гормонируешь». А из этого исходит все: внешний вид, настроение, состояние… Так что, дорогие мои девочки, срочно купить огромную кровать с жёстким матрасом, на котором никак не экономить, и спать только на ней.

– Как это? Зачем? – Галя глупо улыбалась, не совсем вникая в логику предлагаемого, уж куда спокойнее было спать одной, пусть и на раскладном диване. Но выглядеть профанкой не хотелось, поэтому понятливо закивала на следующие объяснения.

– Галочка, девочка моя, – сближение, близкое к родственному, произошло у Сюзанны механически и сразу, и было таким естественным, что не воспротивишься, хотя и едва знакомы. Галя не успела удивиться такой форме обращения, так как соседка продолжила, – у тебя скоро появится малыш. Вот ему-то точно нужна отдельная кроватка. А вам с Юлей, поскольку лишней спальни нет, придётся спать вместе. Широкая кровать это допускает. При условии, что у каждой своё одеяло, да? Это обеспечивает своё микро-пространство. Да и энергию во время сна друг у друга воровать не будете.

Уховы обе вытаращили глаза. Галя никогда бы не подумала, что под одним одеялом можно что-то там воровать. Юля считала, что с мамами в кроватях спят только маленькие детки. Но, по уверениям Сюзанны, оказалось, что не только. И что гораздо лучше для женской энергетики проводить ночь в широкой кровати с дочерью, чем одной ютиться на раздолбанном диване. Ещё худшей альтернативой являлось ложе, поделённое с мужем.

– Вы думаете, почему короли спали со своими жёнами не то чтобы не в одной кровати, но даже в разных спальнях?

– Но мы не короли.

– Помолчи, Юлька. Почему?

Голос матери прорычал на первой фразе и мёдом разлился на второй. Юля закусила губу и стала смотреть на гостью исподлобья; не хватало ещё, чтобы из-за какой-то едва знакомой тётеньки мама кричала на неё! Но перемену в настроении девочки никто не заметил. Женщины увлеклись рассуждениями чужой и скорее всего чуждой философии жизни, пытаясь вклиниться в неё, несмотря на лично-различные обстоятельства. Потом гостья долго разглагольствовала про краски тёплых тонов вместо «позорных обоев в устаревший цветочек», которыми мама так гордилась. Тут Юля вспомнила, сколько выложили за нарисованные букеты и, не сдержавшись, прыснула, а Галя грозно зыркнула на неё. Также Сюзанна заметила про «утечку всего хорошего, исходящую от источника воды, если он стоит в спальне». Перепуганная Галя схватила аквариум с красной рыбкой Матильдой, единственным членом семьи, способным выслушивать дочь, уволокла его на кухню и там же призналась гостье, что чувствует, как от неё, то есть гостьи, исходят потоки положительной энергии. Привязанность именно на энергетическом уровне и стала основной причиной дальнейших взаимоотношений. Вернее это была не привязанность, а скорее привязка, а ещё вернее – привязь. Плотная цепь, сорваться с которой у Гали не хватало сил и, если подумать, не было никакого желания. Ведь в каждом предложении Сюзанна внушала соседке любую мысль под соусом «а ля фам», противопоставляя два пола: женский и мужской, не как «инь» и «янь», в китайской науке дополняющих друг друга, а как огонь и воду, неспособных сосуществовать.

– Мужчины – с Марса, женщины – с Венеры. Читай, Галочка Джона Грея. И, поверь мне, что разницу полов нужно уметь переживать ежедневно. Это сказала не я, женщина, а, прости, мужчина, эксперт в области семейных отношений, – Сюзанна жужжала, как пчела.

Да, новая подруга давала Гале столько неведомой ранее информации, что Ухова поняла: вот она, её нить Ариадны. А потому вгрызлась в дружбу с благополучной соседкой, как моль в шаль: не отпуская, понимая, как это важно для неё.

– Общаться нужно только с людьми успешными, – твёрдо решила для себя Ухова. И… женщины задружили, да так, что порой эта дружба вызывала у Виктора не просто зависть, а даже гнев. Зов Сюзанны мог отвлечь Галю от всякого намерения и кардинально поменять абсолютно любой план. Именно новой соседке Виктор вменял в вину тот факт, что Галя помешалась на идее рожать в Испании.

– Представляешь, ему однокомнатная квартира дороже меня с сыном, – пожаловалась как-то Галя Лене, встретив соседку на Центральной. Иванова и Ухова продолжали оставаться добрыми знакомыми с ненавязчивыми отношениями.

– Но ведь у вас было столько планов на эту квартиру. И потом, Виктор столько на неё работал.., – попыталась напомнить Лена; не так давно Виктор приглашал Игоря посмотреть на покупку. Целью визита специалиста по праву было объяснить, как лучше списать кредит на недвижимость за счёт фирмы. В обновлённой стране уплата налогов считалась следствием не дохода, а изворотливости.

– Знаешь, Леночка, – отвечая, Галя странно и незнакомо сузила глаза, – Квартир в моей жизни может быть ещё много. А вот другого ребёнка в Испании я уже никогда не рожу. Этого-то кое– как вынашиваю. А Виктор ничего понимать не хочет, – когда сердилась, имя мужа Галя произносила жёстко, сухо, с официозом.

Женщины брели вдоль дома со стороны картинной галереи, как её громко называли – выставочного зала. Проходя под балконом, Лена оглядела свои окна на пятом этаже; Вера убежала в школу и забыла закрыть ставни.

«Надеюсь, она их хотя бы закрепила?» – подумала Лена спешно; в Южном в любой момент мог подняться шквальный ветер. Сказывалась близость Чёрного моря. Лена уткнулась взглядом в красивые шлёпки соседки: из мягкой чёрной кожи на маленьком каблучке и с сильно открытым верхом. Был апрель, стояла жара.

– Ты где такие приобрела? – Лена не отводила взгляда от обуви. Красивые, слегка раздутые от беременности стопы Гали чувствовали себя в шлёпках комфортно, и это было заметно. Ухова тут же принялась крутиться, демонстрируя покупку и выдавая адрес магазина.

– Классные, да? И мне с ними жутко повезло: во-первых, спасают от жары: кожа, Италия, во-вторых, купила со скидкой в пятьдесят процентов…

Названная цена пригвоздила Иванову, которая тут же потеряла к шлёпанцам всякий интерес. Даже прибавки за частные уроки не позволяли Лене думать о приобретении обуви, стоимость которой представляла половину её официальной заработной платы учительницы.

Заметив потускневший взгляд подруги, Галя замолчала. Женщины молча добрели до угла Атаманской и остановились напротив пиццерии. Кафе открыли года три назад, и оно пользовалось хорошей репутацией.

– Может, зайдём? – Галя расцепила замок сумки и вытащила длинный, пухлый кошелёк.

Лена отрицательно покачала головой. Нехватка времени, а главное отсутствие необходимости питаться в общепите, у Лены всегда стояло в холодильнике как минимум готовое первое, делали для Ивановой коммерческие пищевые заведения ненужными.

– Жаль. Между прочим, мы тут часто с Юлькой лакомимся. Пиццы здесь делают прекрасные. И на вынос можно заказать. Советую «Регину».

Пока Галя объясняла, а Лена слушала, к ним подошла Сюзанна. Лена уже слышала по телефону о новой знакомой, вызывающей у Уховой состояние полного восторга. Вот и теперь, увидев Сюзанну, Галя засветилась изнутри. Лена почувствовала себя третьей лишней, затопталась, на приветствие стала заикаться. Во-первых, свербила мысль об открытом окне в спальне Веры. Но главное, собственная несовместимость с соседками показалась Ивановой очевидной. Галя, даже несмотря на беременность, выглядела шикарно: в гладком, нежном платье, пошитом в греческом стиле с многочисленными мягкими драпировками и на всю длину ног. Коралловый цвет наряда оттенял побледневшую за зиму кожу, придавая ей розоватый здоровый оттенок. Что до Сюзанны, то она несла на себе бледно-кофейную муслиновую юбку с рваными краями, развевающимися при ходьбе, как перья лебедя. Тонкую талию женщины затягивал атласный двубортный пиджак с глубоким вырезом. Вещи из новой коллекции одежды от «Армани», женщина приобретала напрямую у поставщика сети бутиков. Признаться в этом соседкам Сюзанне хвастовством не показалось. Галя, услышав, заохала, заламывая руки, и потребовала познакомить её с коммерсантом сразу же, как только она разрешится от бремени. Лена промычала что-то неразборчивое. В своих джинсах трубочкой и рубашечке в бело-голубую клетку «Виши», Иванова смотрелась рядом с расфуфыренными подругами, как паж. Короткая стрижка лишь подчёркивала бытовой стиль. Иванова уже была готова прощаться, как вдруг Сюзанна буквально обрушилась на неё с комплиментами.

– Боже! Какая прелесть! – брюнетка с идеальным каре чувственно прикасалась к краю хлопчатобумажной ткани рубашки Лены, – Галочка, ты посмотри как просто и как стильно. Я, как дура, ношусь по салонам, презентациям, хожу на всякие тупые коктейли и фуршеты в поисках новых идей, а тут… Боже, Леночка, ты – просто гений обаяния.

Да, что-что, а быть удобной Сюзанна умела. От её похвал Иванова тут же растаяла и действительно почувствовала себя топ-моделью. И новую привычку Гали всех называть уменьшительно ласкательно, которую та подцепила, как лиса репейник, и которую Иванова сначала сочла дурацкой, тоже теперь одобряла. Даже самой захотелось назвать подруг вот так же по-доброму «Галочкой, Сюзанночкой». Правда, в этом строгой учительнице стоило сначала потренироваться. И все же, через несколько минут, удаляясь домой, Лена тоже светилась изнутри той положительной энергией, что переместилась в неё от встреченной соседки. Иванова влюбилась в Сюзанну, как и Ухова: сразу и безраздельно. Критическому замечанию Игоря на то, что «теперь из-за этого скоч-терьера Сюзанки, Витька должен сливать однокомнатную», Лена совсем не удивилась: по совету подруги Галя была готова лететь рожать не только в Испанию, но, если бы это было возможным, даже в открытое пространство космоса. И вытянула бы для этого у мужа не только все деньги, но и все силы. Именно по такому принципу жила сама Сюзанна: снимая пенки с бывшего мужа, очень крупного политика и человека намного старше её, вымогая деньги не мытьём, так катаньем не только на нужды, но и на довольно обеспеченную жизнь…

Звонок Сюзанны интриговал. Пообещав быть скоро, Ухова протянула руки к незнакомому мужчине:

– Давайте. – Базарные пакеты перекочевали снова к Уховой. Принимая их, Галя вздохнула. Нет, никак ей не удастся насладиться прогулкой с незнакомцем, впитывая телом тёплый майский воздух. Дома лежала загипсованная с ног до головы Юля. Через час необходимо было бежать встречать из школы Полин. Потом на обед прилетит запыхавшийся Рома, банк которого стоит в трёх кварталах от дома по Атаманской. Не говоря уже о том, что Виктор, дела которого совсем не клеятся, может теперь заявиться домой в любое время и потребовать «тарелку». И всё же, несмотря на такой вертеп, Ухова знала, что ни за что не может не заглянуть на минуту к подруге из шестого подъезда, приготовившую для неё какую-то «важную новость». Известие касалось, скорее всего, выставки картин, которую должен был организовать Кирилл – очередной мужчина Сюзанны. Последний год Галя всерьёз задумывалась вновь взяться за живопись и даже успела усердно накидать несколько набросков для будущего полотна, мысль о котором «зрела ежедневно». По словам Сюзанны, талант у Гали был налицо, и идея создания произведения подкупала. Оставалось только написать его, а потом договориться о сроках и условиях выставки. После глубокого вздоха, Галя поблагодарила незнакомца.

– Не за что. Считаю своим долгом помочь такой красивой женщине, – мужчина вытащил из наружного кармана пиджака визитную карточку и, не отрывая глаз от Гали, осторожно опустил её в один из пакетов, – В следующий раз, когда вам нужно будет на рынок, звоните, с удовольствием подвезу.

– Хорошо, но я позвоню не тогда, когда мне будет нужно на рынок, а когда мне будет нужно с рынка.

Ухова шутила и шутила тонко. Мужчина проник в неё тем самым взглядом самца, от которого сразу ощущаешь себя слабой и беззащитной. Когда-то так на Галю смотрел Виктор. Когда-то он был для неё единственным, заслуживающим внимания. Но эти времена ушли безвозвратно, и теперь сравнивать мужа, некогда привлекательного и достойного, а ныне распущенного по всем статьям, от внешности до нравов, показалось не просто смешно – цинично. Незнакомец блестел кожей, одеждой и манерами, выражая всем видом полное благополучие. Виктор… Мысли о супруге сразу же вернули к делам насущным, и Галя засеменила шажками китайской гейши, ещё долго ощущая на спине взгляд нового знакомого.

Глава 10. «Вот! Довёл ребёнка…»

Шёл июнь 2013. Юля никак не выздоравливала. Сразу после падения с табурета, из супружней квартиры она перекочевала в родительскую, мотивируя это необходимостью ухода за ней. Тут мама, иногда Полин, иногда можно и отца напрячь, а там что? Рома целыми днями в своём банке считает чужие деньги, а для неё, любимой жёнушки, и раньше-то времени не находил, что уж говорить про теперешнее состояние. Юля преспокойно заняла двуспальную кровать, вытеснив мать на раскладушку, а сестру на надувной матрас, брошенный на застеклённой лоджии. Об удобстве близких старшая дочь не беспокоилась. И жалеть их не собиралась. Рома таскался к Уховым по два раза в день: в обед наспех пообедать, кто-то же должен был кормить зарабатывающего мужа старшей дочери, и вечером – занести покупки, список которых ежедневно исправно составляла Юля. Среди необходимых продуктов были деликатесы, вроде готовых кебабчиков, сырничков или салата «Обжорка» из новомодного супермаркета: Галя сидела на очередной диете, в связи с чем мучила семью вегетарианством, а также пичкала Юлю всевозможными БАДами: водорослями Спирулины для поддержания иммунной системы, хрящевой субстанцией из плавников акулы, таблетками на основе вытяжки из черешков черешни. Редкие препараты Юля, по настоянию мамы, проконсультированной по этому поводу Сюзанной, заказывала на иностранных сайтах, вменяя мужу в обязанность бегать за ними в его обеденный перерыв на главпочтамт. Месяц тунеядства за счёт родственников прошёл быстро. Юлю обследовал хирург из бывшей спецполиклиники, работающий теперь в частном травмпункте, и заверил, что девушка может приступить к прежней активной жизни. Сунув доктору три тысячи монет, взятые утром у папы, Юля попросила врача не анонсировать семейству её столь скорое выздоровление.

– Вы не представляете, какой отец тиран. Если он узнает, что я могу всё делать сама, тут же заставит заниматься спортом. А меня от него тошнит.

Галя, присутствовавшая на осмотре как обязательное лицо, подтверждающе кивнула:

– Увы, это именно мой муж отвратил нашу Юлечку от тенниса. Он просто психологически сломал её. Уничтожил, как спортсменку. А ведь она была такой перспективной. А теперь у неё болят спина и шея.

Врач, которому было безразлично, как и чем теперь будет заниматься пациентка, для проформы написал справку о щадящем режиме. Именно этот документ мать и дочь сунули под нос пришедшему навеселе Вите, требуя удвоить месячный бюджет на продолжение лечения. Для красочности Юля приподняла с полу очередную полученную посылку с БАДами. Виктор скривил рот, накренил одну половинку лица, принявшего с некоторых пор бульдожий овал: с провисающим подбородком и глазами навыкат, и зарычал.

– Юля, а ты не пробовала всю эту дребедень заменить растяжкой и лечебными упражнениями, например? – отец вытащил из открытой посылки матовую баночку, потряс её, брезгливо морщась. Даже он, человек далёкий от спорта, понимал, что без движения никакая реабилитация невозможна. Юля же целыми днями пролёживала на кровати, пассивно внимая телевизору. Прочитав название полученного зелья, написанного по латыни, Виктор бросил банку обратно в коробку, – Это же надо, сколько бабла уходит на всякую дрянь? Я бы пива обпился! А ты, Юля, лучше бы спортом позанималась, теннисом.

Панацею от любой болезни Виктор видел в теннисе. Много лет назад, когда Юля ходила всё ещё в перспективных, и её готовили на краевые спарринги, Ухов впервые взял в руки ракетку и с тех пор не расставался с ней. Выходные мужчина теперь регулярно проводил на «Юге» на теннисных кортах, гоняя по углам того самого Саню, бывшего тренера дочери, взявшегося учить Ухова играть. Утренние двухчасовые тренировки заканчивались душем на стадионе и пивом в гараже Виктора. Проставлял чаще всего проигравший или проигравшие, так как со временем от индивидуальной игры перешли на парную. И, возвращаясь вечером домой уставшим от нагрузки и наливки, Виктор не понимал, как можно не любить теннис; Юля от него отказалась окончательно, прозанимавшись пять лет.

– Смотри на себя, на кого ты похожа! – Виктор, продолжая воспитательную беседу, постучал по гипсовым лангетам на локте и колене; остальную экипировку с дочери уже сняли, – Мышцы – дряблые, все тело атрофировано.

На защиту наседкой метнулась Галя, загораживая дочь телом:

– Что ты накинулся на бедную девочку? Дай ей хотя бы на ноги твёрдо встать, – Юля скорчила лицо и схватилась двумя руками за шею. Это добавило матери твёрдости в голосе, – И пусть пройдёт её шея. Ты ведь не изверг? Должен понимать, что такое больная шея?

Виктор кисло сморщился. Материнская любовь делала Галю слепой и не позволяла реально оценивать ситуацию. Когда-то именно жалобы на боли в шее стали решающим фактором для окончательного прекращения походов девочки в теннисную секцию. Испробовав все способы, от простого нытья, что ей не нравится играть, до слёзных истерик, Юля наконец нащупала слабое место Гали: болезнь. Как всякая любящая мать, Галя не могла пренебречь жалобами на боли или недомогание пятнадцатилетней дочери. Имитация головокружения и страшных прострелов в шее оказались убедительным аргументом. Виктор отстал от «больной» дочери, а Галя вцепилась в неё и понеслась по всевозможным врачам.

С тех пор Юля регулярно принималась играть на материнских чувствах. Полин, подпиравшая при разговоре косяк и грызущая карандаш, хмыкнула на ответ матери и улыбнулась, опустив голову. Оглянувшись на младшую дочь, в сравнении с Юлей более активную и деятельную даже внешне, Ухов приободрился и продолжил натаскивания.

– Прекрати ассистировать, – Виктор заглянул за жену, – А ты, Юля, зря так себя ведёшь: мышц не будет, начнутся проблемы с позвоночником.

– Они у меня уже есть, – Юля канючила, продолжая держаться за шею. Полин продолжала улыбаться. Галя стояла щитом насмерть.

– А раз уже есть, то шла бы поплавать, если теннис тебя не устраивает. Хочешь, поговорю с Ромой, и он отвезёт тебя на неделю на Чёрное море?

– Не хочу я на это ваше море… – отстой!

На справедливые замечания родителя Юля куксилась и даже плакала. Отец – алкаш и деспот. И Полинка эта, противная девчонка, стоит, ржёт. А мама могла бы быть понастойчивее; ведь она не так разговаривает с отцом, когда ей нужны деньги на новый брючный костюм или туфли-лодочки. Нет, решительно никто в семье не хочет признавать её страшного физического недуга. Какой спорт или растяжки, если даже голову себе помыть сама она не может, приходится просить маму. «А Полина, противная такая, смеётся от того, что я не смогла наклониться и засунуть в духовку противень с колбасками, пожарить которые папаша попросил в свой день рождения неделю назад. Чего смеётся? Сама без мамочки даже причесаться не может: каждое утро ждёт, пока ей зачешут взъерошенные волосы то на бок, то назад, фиксируя их гелем. Мерзко. Мерзко. Пользуется материнской любовью. Причём нагло пользуется, отрывая у матери то внимание, которое должно быть оказано мне по старшинству, по первенству…» Ревность к младшей сестре появилась у Юли не вчера и не случайно. С того самого дня, как на свет народилась Полин, Юля, поменявшая категорию единственной дочери на старшую, постоянно чувствовала себя обделённой вниманием обоих родителей. Появление девочки вместо мальчика тоже стало своего рода шоком: теперь де-факто принцесс в семье будет две, и это почти тринадцатилетняя девочка поняла быстро. Всепоглощение Гали крепкой и широколобой малышкой, пищащей в кроватке, едва только мать удалялась от неё на шаг, постепенно стало перерождать в Юле нетерпение общаться с долгожданным малышом, выражаемое до родов, в неприязнь к сестре, крепнувшую день ото дня после её рождения. Родители, сами не замечая, способствовали этому. По утрам теперь не было на столе пышной овсяной кашки со свежими сочными фруктами в ней, заботливо принесёнными папой с рынка. Никто не варил на полдник горячий шоколад, напоминая, что теобромин, содержащийся в нём, благоприятно влияет на нестабильную нервную систему подростка. Отец, обещавший до отлёта в Испанию устраивать со старшей дочерью заплывы на надувных матрасах, свой матрас даже не надул, а Юлин так и проболтался в салоне дома без дела: самой таскать его на пляж девочке было лень, а Виктор туда почти не показывался. Тот отпуск в Испании Юля возненавидела и всё ждала возвращения в Южный в надежде, что в привычной домашней обстановке всё станет по-прежнему. Но не тут-то было! По возвращении из Калейи оказалось, что единственная спальня квартиры мала для того, чтобы вмещать и двуспальную кровать, спешно купленную по советам Сюзанны, и кроватку для младшенькой. Вот когда впервые Галя пожалела о проданной однокомнатной квартире: временно Виктора можно было бы отправить жить туда, а Юлю устроить на диване в зале.

– Давай-ка поскорее покупай новую квартиру, – приказала молодая мамаша мужу, грозя ссорой. Ватный матрас, спешно приобретённый для старшей дочери, плохо вписывался в конфигурацию загруженной мебелью кухни.

– Да ты офигела?! На что я тебе её куплю? Все деньги промотали в вашей грёбаной Испании. – Ухов понимал, что нескоро сможет накопить на новую квартиру.

– Ты, Витя, идиот, или как? Если ты знал, что у тебя нет бабла, зачем продавал недвижимость? Это же всегда верный вклад, – апеллируя, Галя активно трясла бутылочкой со сцеженным молоком. Прикладывать Полин к груди посоветовала всё та же Сюзанна, объясняя, что кормящая мать – это благородно и способствует омоложению родившей. Галя, категорически отказавшаяся от вскармливания в Испании, услышав такое, в Южном снова забегала по врачам в поисках таблеток для увеличения секреции молока, снова засела за «раздойку» при помощи вакуумной груши, снова закатывала глаза от ломоты сосков и тянущих болей в животе. Молоко вернулось, но его было мало. Приходилось докармливать смесями. Да и ребёнок, привыкший сосать без всякого усилия из соски, не особо старался тянуть молоко из материнской груди, бросал сосок, требовал бутылку. Из-за этого после кормления молока всегда немного оставалось, а врачи строго предупреждали о возможной мастопатии.

Глядя на вспененное в бутылке молоко, Виктор раздул ноздри. Мудрые мысли, которые сам Ухов пытался донести до сознания жены не один раз, прежде чем продать квартиру, а ещё та циничность, с какой Галя выразила их, взбесили мужчину. Виктор стал мгновенно багровым и заорал, не думая, что может разбудить только что заснувшую Полин:

– Ты что, Галя, дура? Зачем я только тебя послушал.

От отчаяния Ухов был готов рвать на себе волосы. А Галя? А Галя, кошкой кинувшаяся к мужу и закупорившая ему ладонью перекошенный рот, злобно прошипела, глядя с ненавистью.

– Конечно. Зачем? Ты разве не знаешь, что все бабы – дуры? Свою голову на плечах нужно иметь. Бизнес-смен!..

Тон, с каким Галя впервые позволила себе разговаривать с ним, ошарашил Виктора больше, чем её слова. В презрительном «бизнессмене», с акцентом на две «с», – выражено было всё: и неуважение, и нежелание понимать, как мужу тяжело держаться на рынке, и, самое страшное, полное безразличие. Молча наблюдая, как Галя сунула бутылочку с молоком в холодильник и вальяжно вышла из кухни, Виктор осел на диванные подушки гарнитурного уголка.

– Трындец. – Ухов тяжело уткнул голову в руки. Мужчине стало страшно, ибо именно сейчас он вдруг понял, что если у него вдруг не окажется больше денег, он ничего для жены значить не будет. Материализм сделал своё дело, уничтожив в семье Уховых духовность. Вся некогда пылкая любовь Гали улетучилась, переросла в заботу, но не о нём, а о девочках и о себе, и больно ударила, заставляя в первый раз задуматься, каким же теперь будет их семейное будущее.

Именно после того разговора в Викторе стало зреть, а потом просто укрепляться безразличие и к женщинам вообще, и к своим в частности. А ещё Виктор понял, что ему нужно как можно скорее снова встать на ноги. Он настолько приучил семью ни в чём не нуждаться, что от недостатка средств для удовлетворения множащихся потребностей жены и дочерей ощущал себя никем.

После возвращения из Испании, так и не сумев решить проблему с покупкой квартиры, Виктор промучился неделю на кухне на матрасе (Юля категорически отказалась спать среди ножек стола), после чего решил отправить старшую дочь на сборы. Это было хоть временное, но решение вопроса. Слёзы и жалобы на то, что Юля будет скучать, Виктора не пробирали.

Теперь, двенадцать лет спустя, отстаивая свою «нетрудоспособность», Юля вдруг вспомнила то время и разрыдалась.

– Вот! Довёл ребёнка. Как всегда, – упрекнула Галя мужа.

Виктор равнодушно посмотрел на часы и махнул рукой:

– Ладно. Поесть у нас готово?

Через несколько минут начинались заключительные серии «Пандоры», главный герой которого, бизнесмен Витяев, импонировал Ухову. Опоздать на просмотр из-за каких-то дурацких женских заморочек Виктор не собирался. Криво улыбнувшись, Галя сразу поняла настроение супруга. Девочки – тоже. Все ретировались из зала. Юля забрала с собой посылку. Полин ушла посвистывая. Галя фурией скрылась на кухне. Оттуда она появилась, неся мужу «его тарелку» – наваленный ужин из зелёного салата, которым питалась сама, и толсто нарезанных ломтей копчёной колбасы, варёного сыра и хлеба. Громко и плотно закрыв дверь на выходе, Галя желчно пожелала приятного аппетита.

– Спасибо, – отозвался Витя, потирая ладони. Настроение Юли его никак не смутило, претензии Гали – тем более. А про Полин Ухов вообще вспоминал только тогда, когда встречался с дочерью случайно на общей территории. Виктора мало интересовали женские проблемы, он предпочитал решать их очередной сунутой купюрой. В баре стенки на вечер Ухов припас коньячок, который потом «заглянцует» сухим красненьким. Так что, плотно закрытая дверь и обиженная часть населения гарантировали невторжение на его территорию. Виктор нажал на пульт телевизора. На экране появились титры ожидаемого фильма. Налив в пузатенькую рюмочку коньячка, Виктор прошептал тост, взметнув глаза к небу, после чего залпом опрокинул золотистый напиток в рот и зажмурился от удовольствия. Вечер обещал быть интересным.

Глава 11. «Так что насчёт переезда?»

Этим утром, двадцать вторым июнем две тысячи тринадцатого, природа так и не разродилась, и день не удался. Ночной туман обволокла непроницаемая для света серость, отчего каждому живущему в Южном было неуютно и зябко. Резкое похолодание посреди лета навевало на Юлю Ухову печальные мысли. Вспомнился недавний разговор с матерью: Галю вызывали в полицию и спрашивали, не являлось ли падение дочери с табурета, на лоджии и перед настежь открытым окном, неудачной попыткой суицида. Доложили медслужбы. Юля знала про это наверняка. Месяц назад ей задавал наводящие вопросы травматолог, а потом долго шептался в смежной процедурной с Галей. Из того разговора Юля услышала только одну фразу: «Поймите, я обязан сообщить».

«Сообщил, козёл», – ругала врача Юля мысленно и не понимала, почему за последние недели возникла такая апатия: ни на что не было сил, хотелось лежать с закрытыми глазами и даже не шевелиться. Или спать, спать…. И только мать поддерживала в ней хоть какой-то интерес к жизни, заставляя поесть, помыться, сходить в туалет. Остальные члены семьи были Юле безразличны. Или раздражали. Особенно отец. Виктор постоянно приходил домой угрюмый и злой. Вечерами закрывал дверь в зале, автоматически запрещая домочадцам доступ к себе. Через толстенные стены доносились из зала шум телевизора, иногда кашель и другие физиологические звуки выпивающего мужика. Для отца Юля как будто совсем не существовала. Жизнь казалась молодой девушке пустой и ненужной. На тумбочке лежали таблетки, которые теперь надо было пить горстями: кроворазжижающие, иммуностимулирующие, антидепрессанты и транквилизаторы, а ещё болеутоляющие и противовоспалительные. Юля принялась выковыривать капсулки из упаковок и складывать их в одну горку. Полин, читавшая что-то в интернете, то и дело оглядывалась на сестру с подозрением, но ничего не говорила. Девочка знала: стоит только задать вопрос, не важно какой, и Юля разрыдается. Если раньше старшая сестра казалась Полин всего лишь неразбуженной, то теперь девочка стала подозревать в ней истерические настрои. Меланхолия, в виде тупого взгляда и ковыряния заусениц, шатко граничила с плачем и требованиями любить и заботиться о ней побольше. Улавливая боковым зрением повороты Полин, Юля всеми силами вызывала сестру на разговор: громко вздыхала, шумно поправляла лангеты, охала, шуршала упаковками от таблеток. Но Полин не реагировала, что-то писала карандашом с экрана, потом тёрла надпись резинкой до дыр, опять писала, опять тёрла.

«Тоже вот, сидит крыса, – злилась Юля, – Поди, рада радёшенька, что я останусь на всю жизнь калекой». Юля преувеличивала и насчёт сестры, и по поводу диагноза. Сестре она была почти безразлична, а никакого увечья никто ей не прочил. Но за окном стояло серое утро, которому соответствовало настроение. И одного этого хватало, чтобы на глазах Юли наворачивались слёзы. Громко всхлипывая, девушка теперь настырно смотрела в окно и не поворачивала головы к сестрёнке, окончательно отвернувшейся от экрана и вопросительно наблюдавшей за рёвой.

Сцена наверняка закончилась бы очередными упрёками в том, что тут ей никто не рад, но в это время жалобно замяукал Юлин мобильник. Звонила Вера. Она пришла проведать подругу, но не могла войти в подъезд: звонок наружного вызова не работал у Уховых уже больше месяца, а руки до ремонта у взрослых не доходили. Полин, обрадованная визитом Веры, стала расспрашивать соседку, как и где Ивановы собираются провести предстоящие каникулы. Лена и Игорь собирались, как уже не первый год, в июле в Юрмалу, а в конце августа в Турцию. Для двадцатишестилетней Веры, наевшейся по горло однотипными иностранными курортами с их размеренной скукой отдыха, альтернативой уже давно стал активный туризм с друзьями на Азове: с ловлей осетра, прогулками на надувных лодках, ухой на костре, катанием на лошадях. Но узнать про планы соседей девочке не удалось.

– Полина, иди убери на кухне! – властно приказала сестре Юля. Время приближалось к обеду, а на кухонном столе остались немытые после завтрака чашки. Посыл являлся предлогом. Двенадцатилетняя школьница всё поняла, и связываться со старшими девчонками не стала. Интуитивно она почувствовала, что у Веры есть к сестре разговор не для её детских ушей.

– Ну, как ты тут? – Вера кивнула на гору таблеток, выложенных на тумбочке, – Травят?

– Могли бы, уже бы удушили. И чего я такая невезучая, Верка, а?

Вера посмотрела на серость за окном, чтобы спрятать недоумение: подруга чудила и виновата в этом была только сама, вешая свои трудности на шею родных:

– Что, опять проблемы?

– Ещё какие. Вчера эта мелочь пузатая, – Юля кивнула на кухню и принялась накручивать локон на палец, – такой крик подняла, что я, видите ли, сплю на её месте. А где же мне спать? Не на кухне же?

Вера понимающе промычала и улыбнулась, мысленно благодаря родителей; у неё-то была своя комната, в которой можно было заняться девичьими делами вне контроля взрослых. Хотя, к слову сказать, Веру давно никто не контролировал. С самого раннего детства Лена и Игорь построили отношения с девочкой на полном доверии, и в семье от этого всегда царило понимание. И даже тот факт, что в последнее время Игорь стал откровенным игроком и теперь уже никак не мог скрывать свой порок, мало что меняло в отношениях всех Ивановых. Разве только, что удаляло Лену от мужа. Но с Верой Лена всегда вела себя как настоящая мать. Поэтому, узнав однажды про то, кто её настоящие родители, Вера пережила новость спокойно и продолжала звать дядю и его жену «папой» и «мамой». Только в офисе приходилось обращаться к Игорю по имени отчеству – Вера закончила три года назад юридический факультет и работала с тех пор консультантом по бизнесу в компании, открытой Игорем в начале двухтысячных, теперь уже самостоятельно, без всяких партнёров. Фирма «Юридическая помощь от Иванова» считалась процветающей. Юля, накручивая локон на палец, молчала. Она была сейчас очень похожа на свою мать, только взгляд у Гали всегда был острый, живой, а у дочери плавал.

Из-под кровати вдруг вылез маленький одноглазый котёнок. Вера засмеялась:

– Это у нас ещё кто? – она наклонилась и взяла его на руки. Котёнок пискнул. Тут же с лоджии вальяжно показался другой кот, взрослый, тоже одноглазый, и ревниво прыгнул на кровать к Юле. Этого Вера уже знала.

– Дай! – потребовала Юля и потянулась за малышом, – На помойке нашла. Такие люди безжалостные.

Вера отдала котёнка, осмотрелась: в комнате царил хаос от неупорядоченности вещей и предметов, от перегруженности ими, а ещё от лени хозяек. Захотелось поскорее уйти, но это было неприлично.

– Ты сегодня хоть что-нибудь ела? – Иванова легонько ущипнула подругу за часть голени, выглядывавшей из лангеты, проверяя толщину жировой складки. Подруга казалась сильно похудевшей. Кожа на ноге растянулась как ослабленная резинка. Юля непонятно махнула и отодвинула ногу.

– Маме теперь некогда нас кормить: целыми днями пропадает у Сюзанны. – девушка надула обиженно губки.

– Так ведь они дружат.

– Что? Дружат? Хм, – Юля усмехнулась, словно Вера сказала глупость. – Это с тётей Леной мама дружит. А на Сюзанну она молится. Сюзанна – это предел мечтаний, – от злости Юля гладила котёнка с такой силой, что казалось, снимет ему скальп. Тот беспомощно внимал ласкам, изредка попискивая. – Сюзанна – это женский идеал: благополучная и успешная, – девушка, копируя интонацию матери, возвела глаза к небу. Вера усмехнулась. Юля тут же снова надулась, голос её почерствел. – Только вот где бы она была, эта успешная, если бы не бывший муж? Это тебе не мой Киселёв с его сорока штуками. У Сюзанны одни алименты тянут выше. Эх!

Похоже, Юля завидовала. Осмотрев комнату, Вера увидела на тумбочке раскрытую записную книжку подруги, а в ней фотографию мужа. Меняя тему, спросила:

– А с Ромкой что?

– Ничего. Надоел. Было бы куда от него уйти, ушла бы, – Юля бросила крутить пряди и стала ковырять заусеницу на большом пальце.

– Что так? – Вера всегда думала, что подруга любит мужа.

– Задолбал: «Иди работай, иди работай».

– Что, и сейчас? – Вера кивнула на лангеты. Ей было всё-таки жаль любимую подружку. С малых лет Юля и Вера дружили и настолько привыкли друг к другу, что, даже не видясь неделями, постоянно перезванивались и делились новостям. Разве вот только что в последнее время связь эта стала какой-то рваной и односторонней. Юля словно считала, что на правах пострадавшей все должны звонить ей, а она никому. Вере не нравилось нытьё подруги: все-таки уже год как окончила технологический, получила профессию экономиста, проходила практику по управлению в международной компании «Бондюэль». Но на вопрос – почему не идёт работать – сначала объясняла, что устала от учёбы, потом придумала, что нужен ребёнок, а когда, год спустя, так и не сумела забеременеть, то стала упрекать родителей в том, что это они выбрали для неё профессию. Частично это было так: по окончанию школы и по получению диплома с отличием, в который вбабахали кучу денег – кругленькая сумма была потрачена на одних только репетиторов – Юля вообще учиться не хотела.

– Буду сидеть дома, как ты, мама, – модель Гали казалась девочке самой приемлемой. Вопли родительницы о том, что в нынешнем мире женщина не может быть зависимой, мнение дочери не меняли, – Глупости! Ты же – зависимая, и что? Делаешь что хочешь, ходишь куда хочешь. И денег тебе папа всегда даёт.

Получив диплом по профессии «Экономика, управление и бизнес», Юля не имела никакого представления об организации даже такого простого «предприятия», как семья. Она никогда не задумывалась над тем, сколько для этого требуется денег. Будучи замужем вот уже почти семь лет, молодая жена просила деньги сначала у родителей, а потом у Ромы, который начал работать в банке, исключительно для своих нужд: косметика, вещи, ресторанчики с немногочисленными подружками. В магазин молодая жена ездила как на экскурсию, кидая в корзинку первое, что понравится, и не глядя на цену. На рынок никогда не ходила, пугая себя слухами о том, что там могут вытащить кошелёк, обвесить, обмануть со сдачей и прочее. Да и вообще её отталкивали места скопления народа, поэтому Юля их избегала. В супермаркетах были хотя бы камеры наблюдения и охранники. А что такое базар? Случись чего, концов не найдешь. Так что Юля довольствовалась поездками в супермаркеты, где они с Ромой набирали всего оптом. Про стоимость жилья и коммунальных услуг Юля тоже не ведала. Оплатой платёжек занимались родители Романа, ибо молодые так и продолжали жить в предоставленной им квартире старших Киселёвых. Чего уж говорить про траты на машину? Эту статью расходов Юля вообще считала чисто мужской. Сама машину иметь не хотела и права, подаренные ей сразу после совершеннолетия, видела только один раз. Таким образом, молодая жена как могла, уклонялась от всех своих обязанностей, предусмотренных каждым из этих статусов, и была крайне недовольна, если ей напоминали о них. А в последнее время напоминания эти звучали всё чаще: Рома не хотел больше терпеть на шее иждивенку и почти ежедневно требовал искать работу. Даже теперь, когда жена была больна. Отвечая на вопрос Веры, Юля посмотрела со слезами на глазах; приступы внезапной жалости к себе были давно отработанным трюком.

– Какая Ромке разница, когда мозг выносить? Лишь бы мне сделать больно. Никому я, Верка, не нужна. И никогда не была нужна, – Юля завела привычную уже пластинку. И даже если по существу подруга была права, жалеть её почему-то Вере не хотелось. Во-первых, сама она не раз высказывалась помочь Юле в поиске рабочего места, во-вторых, это готов был сделать любой из членов семьи Уховых, даже Полин, прояви Юля хоть малейший интерес к рынку труда.

– Ладно, не ной. Ты знаешь, что мама тебя всегда примет. Хочешь – приходи! – Вера осторожно погладила Юлю по руке. Во взгляде девушки проглядывалась определённая нежность. Ухова осторожно стала следить за действиями Веры, оставаясь готовой в любой момент одёрнуть руку: ей не нужны были ни эти ласки, ни эта забота. Более того, они казались ей противными. Юля вообще не любила телесных отношений. Даже с мужем они создавали проблему. Что уж говорить про подругу. И напоминание о возможности переселения к Ивановым Юлю не привело в восторг. Лена действительно всегда была рада видеть в гостях и Юлю, и Полин, бывавшую у Ивановых гораздо чаще, чем об этом знали родители или сестра. Проблема была только в одном: у Ивановых всё было поставлено на самообслуживание.

«А кто же мне тогда чаёк с лимончиком в постель принесёт?» – пронеслось в голове Юли, но вслух она ответила другое:

– Наверно так и сделаю: переселюсь к вам на месяцок и носа сюда показывать не буду.

Три года назад Юля уже жила в комнате Веры почти месяц. Тогда она отчего-то решила развестись с Ромой, бросить институт, пойти работать учеником косметолога в салон красоты рядом с домом. У Гали от таких новостей упало давление, а Виктор просто выматерил дочь.

– Будешь всю жизнь прыщики выдавливать, – сморщилась Галя.

– Что ты в этом понимаешь, мама?! – протестовала Юля, – У них там крутой салон, шоколадом тело мажут!

– Ага, всяких плешивых-паршивых шоколадом, чтобы от них меньше дерьмом разило, – Виктор упёрто стоял на стороне жены, понимая, что порой супругам стоит быть солидарными, – И вообще, пора за ум браться в твоём возрасте. Поступила в институт, закончи!

– Мне он не нравится.

– А что тебе нравится? Тебе ничего не нравится. Ты что, решила сидеть на шее родителей всю жизнь? – как человек умный, хотя и резкий, Виктор давно уже понял стратегию старшей дочери. Вот только сломать её поведение не мог – за дочь всегда вступалась жена.

– Ты что, опять меня гонишь? – Юля дула губы, заламывала руки и закатывала глаза, демонстрируя близкую потерю сознания. Галя при этом охала. Но на Виктора такие сцены уже давно не действовали; надоели ему эти бабы! Поэтому Ухов громко стучал кулаком по столу.

– Хватит концертов! – от его крика замирал даже кот.

С тех пор, как в сентябре 2001 умерла рыбка Матильда, а после неё строем ушли в мир иной два хомяка и одна канарейка, всю последующую зиму Уховы ломали голову – какое же животного им завести для Юли. Полин тогда была совсем маленькой, её зверьки не интересовали, а вот Юля просила каждый день у мамы то нового хомячка, то опять рыбку.

– Я бы купил, – жаловался Ухов Иванову в гараже – после возвращения из Испании мужская дружба так окрепла, что теперь регулярно Виктор с Игорем захаживали в уховский гараж «вдарить по пивку», – Но ведь каждый раз, когда эти твари дохнут, дома истерики с похоронами и недельными поминками. И ребёнку стресс, и мне на душе говно.

– Тогда купи ей черепаху. – Посоветовал Игорь, – Черепахи по триста лет живут.

– Да? – Ухов прикола не понял, принялся рассуждать, где же ему раздобыть черепаху, но после третьей бутылки пива забыл про это. Этот разговор состоялся в феврале две тысячи второго. А уже через неделю, в самом начале марта, сам Иванов принёс Уховым котёнка: в доме, в котором располагался его офис, окатилась кошка, которую на фирме держали для ловли мышей. Не зная, куда девать приплод, Игорь предложил котёнка соседям. Маленький и жалкий, он тут же растопил сердца и Гале, и Юле. «Усыновили» его сразу же, не дожидаясь месяца. У мамы-кошки не было молока, оказывается, у животных такое тоже бывает.

– Бедный, – жалела малыша Юля, радостная, что на свете есть хоть кто-то, кто вызывает ещё большее сожаление, чем она сама, и отпаивая котика детскими молочными смесями младшей сестры. Звериный детёныш от них не отказывался, наоборот, сосал за милую душу. Что очень умиляло: порой в один момент наливали бутылку Полин и тут же кормили Пирата. Имя своё котёнок получил из-за невидящего глазика. Сначала глаза у него были «слепые», как у всех котят. А когда «раскрылись», оказалось что одним глазом котёнок видеть не может, верхнее веко слева было парализовано.

При очередном скандале кот мигом слез с кухонного стола и ретировался в безопасное место в конце коридора на коврик. Ухов продолжил также грубо, но уже потише:

– И вообще: не х. р тут шляться туда-сюда. Вышла замуж – живи! Какой ещё дурак тебя терпеть будет, кроме Ромы? Истерички, что ты, что мать твоя! У вас уже доходило до развода!

Тогда, три года назад, досталось и Гале, вставшей, как обычно на сторону дочери и предложившей ей переждать у них кризисные отношения с Романом. Но непокорную жену Ухов «вылечил» не словами, а материально: он тут же урезал все денежные средства, вплоть до тех, что предназначались на еду.

– На картошке пусть сидит, – Витя был очень зол, – И вам всем полезно. А то – фруктики им с базарчика, парное мяско. Не х. р! Научи дочь кашу варить и борщ, а то от неё любой муж сбежит. Корова! Выросла, а ума не набралась. И вторая вон на подходе, не знает, как пакет с молоком открыть, чтобы не пролить половины.

На крики и требования Виктора Галя закрыла дверь в спальню, в которой они ютились с Полин, на ключ, но Юле все-таки потакать не стала: приближались летние распродажи, а там уже не за горой и её день рождения в августе, поэтому ссориться с мужем не хотелось. А посему, в первый же день возвращения в родные пенаты, Юле дали понять, что никто ей особо не рад и места для неё тут больше нет. С мамой на большой кровати теперь спала Полин. А на месте проданной детской кроватки стояло бюро с компьютером. Выставленная за дверь с напутствиями помириться с мужем, Юля оказалась у Ивановых, где задержалась на месяц. В июле Лена и Игорь уехали в Юрмалу. Вера пропадала целыми днями в фирме Игоря на последней производственной практике перед получением диплома. В принципе, Ухова-Киселева могла жить у соседей и дольше, но заскучала. На приглашения подруги выйти в бар или поехать на выходные на дачу к кому-то из её знакомых, Юля отнекивалась: шумные компании она перестала любить давно. А Вера, «тоже мне подруга», вместо того, чтобы оставаться с ней, хандрящей, срывалась, куда наметила. Да и Рома стал всё чаще маячить, названивая и зазывая обратно домой. Нет, наверное, Ромка всё-таки любит её. И папа с мамой любят. И если бы не Полин, то всё было бы в их семье как прежде: Юлечка любимая и единственная. А теперь… Младшую сестру Юля давно уже не просто не любила, она её ненавидела. Вот только скрывать это приходилось тщательно, не дай бог мама о чём-то догадается? Тогда можно и не сомневаться, чью сторону она выберет. Об этом Юля даже думать не желала и только неприятно сморщилась на шум, раздавшийся из кухни.

– Опять эта косолапая что-то уронила, – Юля сузила глаза и, оторвав заусеницу и вздрогнув от боли, посмотрела на Веру. Иванова улыбалась в ответ, даже и не подозревая, какие мысли одолевают подругу относительно младшей сестрёнки. Сама она всегда мечтала иметь сестру или брата:

– Уронила – поднимет. Так что насчёт переезда к нам?

– Да, наверное, перееду. Пусть возятся со своей Полиночкой. Зачем я им? Они меня ни на родины, ни на крестины не звали, – теперь она говорила явно не своими словами и даже не своим тоном. Вера посмотрела на Юлю внимательно, пытаясь понять, откуда подруге были известны слова Сюзанны. Вспомнилось, как в две тысячи первом крестили Полин.

Глава 12. «У ворот Божьего дома стоишь, богохульник»

Игорь, как обещал Виктору, устроил всё для проведения крестин в Свято-Троицком соборе. Крёстными определили обоих супругов Ивановых. Полин решено было крестить в воскресенье двадцать девятого июля, на сороковой день после рождения. В этот день солнце уже встало в знак Льва – символ огненной стихии, и планеты обещали особую жизненную силу, крещённому в этот период. Так совпало. Галя, просвещённая Сюзанной по всем тонкостям обряда, приготовилась к действу со всей ответственностью: выучила наизусть Символ веры, купила себе длинное светлое платье и в тон ему платок и туфли без каблуков, что уже являлось жертвой для её имиджа. На три долгих дня муж был лишён возможности секса и матерных слов. За последним мать, вдохновлённая мечтами о предстоящем для дочери первом важнейшем христианском таинстве, бдила особо. С самого утра перед крещением Галя приняла душ сама и заставила помыться Виктора. Из-за этого чуть не опоздали в церковь, куда было назначено на девять, естественно переругались, но не криком, а шёпотом, а после второпях залезли в широкий джип Иванова и весёлой компанией поехали в храм. Кроме семьи Ивановых на обряд была приглашена Сюзанна. Без неё с некоторых пор не обходилось ни одно мероприятие. Именно она, по приезду Уховых из Барселоны, советовала, какую купить одежду для новорождённой, какую выбирать коляску, чтобы были хорошие рессоры, и даже приволокла ванночку для новорождённой: фиолетово-розовую, силиконовую. Так требовал какой-то физический закон, по которому к малышке во время купания не будут притягиваться отрицательные флюиды, которые пластик пропускает, а фиолетово-розовый силикон – нет.

– Бля! Да откуда эта твоя гадалка-чернушка знает, как воспитывать детей? – вполне разумно удивлялся Виктор советам, ссылаясь на бездетность соседки. Сюзанну Ухов невзлюбил, как Юля, с первого взгляда. Но тут же замолкал, угнетённый шиканьями жены.

– Ты вообще не кощунствовал бы! – Галя говорила о подруге возвышенным тоном и с придыханием, – Ты хоть в курсе, что Полин родилась в день святой Сюзанны? Да-да, девятнадцатое июня – это её день. Так что не говори мне, что это случайность.

Виктор открыл рот от удивления, и спорить не стал, поверил жене на слово. В их семье и вправду в последнее время происходило много непонятного и необъяснимого, словно кто-то колдовал, как им жить и вести себя. За этим «кто-то» Виктор частенько подразумевал соседку со смоляными волосами. Было в Сюзанне что-то от ведьмы, бесовское, непредвиденное и отвергаемое. Женщина словно обладала тайной гипноза, но не такого, при котором спишь и ничего не помнишь, а в состоянии которого безоговорочно следуешь ей. Ухова, как мужчину и человека с более стабильной психикой, убеждения соседки либо смешили, либо сердили. А вот Галя, похоже, совсем помешалась на ведении её по линии судьбы, предложенной новоиспечённой подругой.

– А ну да, бля… Это она тебе мои сперматозоиды в матку засаживала… – грубо ответил Виктор, не заботясь, что его слова жена примет за святотатство. Ошеломлённая материализмом, супруга сделал отторгающий жест:

– Ша! Прокляну! – Глаза Гали горели нездоровым блеском, голос был как у плохой феи в страшной сказке. Так и казалось, что после её ответа грянет гром и засверкают молнии. Виктор оглянулся на окно кухни, он пришёл сюда за квасом; отечественное пиво после Испании казалось кошачьей жижей. На улице светило солнце, очередной летний день перевалил за полдень. Витя покрутил пальцем у виска.

– Галя, тебя тоже надо покрестить. На всякий случай. – Витя сдвинул супругу с пути и спрятался за двери зала, от греха подальше. Свят-свят! Хотя жена и уверяла его, что была крещёной, в этот момент, и особенно проводя параллель с Сюзанной, Ухов засомневался. Впрочем, как человек оптимистичный, закрыв дверь и включив вентилятор, кондиционер был после родов запрещен строжайше, мужчина забыл и про страхи, и про угрозы. В конце концов, пусть делают, что хотят, лишь бы к нему не приставали. Бог даст, окрестят они Полин без приключений. Хоть в связи с Сюзанной, хоть нет.

Кое-как припарковав машину, Ухов и Иванов побежали догонять компанию, беспокойно кружившую по небольшому двору у храма. Начало церемонии немного затягивалось, что позволило женщинам проверить готовность. Наконец, к пришедшим вышел «заказанный» священник. Батюшка Кирилл, худой, со впалыми щеками и остроконечной густой бородой, напоминал скорее царя Додона из мультика о Золотом петушке, чем богослужителя. Для полного сличения не хватало в руках посоха. Увидев духового наставника, пришедшие обменялись усмешками: расшитая шёлковыми нитями, белая ряса смотрелась богато, но из-под неё по-будничному выглядывали джинсы и кроссовки. Это сбивало с ритуального настроя. Но как быть? Не делать же замечания служителю Бога? Виктор отдал в протянутую руку батюшки квитанции об оплате церемонии. Отдельно в конверте – заранее оговоренную сумму за предполагаемое усердие. Конверт священник тут же просунул в карман джинсов.

Глядя на действия батюшки, Сюзанна перекрестилась. Галя – за ней. Потянувшись за духовником гуськом, пришедшие зашли в боковую часовню, пристроенную к собору. Родители девочки встали посреди залы перед купелью и священником, будущие крёстные Игорь и Лена – за ними, скрывая за собой Сюзанну и Веру. При входе в божий дом, монашки у входа заставили женщин покрыть головы платками, мужчин распоясали. Маленький куклёнок, утопающий в пелене, специально купленной для крещения накануне в бутике при Соборе, шевелил ручками и ножками и изредка попискивал. Галя не переставала покачивать дочь. Виктор стоял гордо, с прямой спиной, словно был не в церкви, а на партсобрании. Перед крестинами Игорь и Виктор три дня постились и не пили, как требовал церковный закон. Скупая трёхдневная пища превратила лицо Виктора в обозначенный углами квадрат. Глаза мужчины блестели от нетерпения в ожидании окончания церемонии. Ноздри широко раздувались, вдыхая благовония. Безусловно, в церкви счастливый отец оказался, следуя настояниям жены. Но теперь, стоя перед маленьким иконостасом, вовсю проникся духовностью и был величав от собственной богобоязненности: то и дело крестился и шевелил губами молитвы, повторяя слова батюшки. В согнутой руке на подушечке Виктор держал маленький серебряный крестик с настоящим рубином – подарок от крёстных, навязанный опять же Сюзанной. Лене и Игорю трудно было отказать соседке в участии: драгоценный камень являлся символом зодиакального знака этого месяца.

– Конечно, отдай! – одобрила Лена траты на нательный знак, понимая важность возложенной на Игоря миссии. Деньги, потраченные внепланово и сверх нормы, были предназначены для отпуска в Турции в конце августа. Но, похоже, отдыхать больше этим летом не получится. Теперь, глядя из-за спины на обоих мужчин, Лена тихо вздыхала: вряд ли когда Полин сможет оценить стоимость подаренной вещи. Надетый через несколько мгновений на шею, крестик сразу же станет неотъемлемой частью её гардероба и не будет иметь в глазах девочки никакого значения. «Могли бы обойтись и чем-то попроще», – подумала Иванова, жалея о Турции. Их недавняя поездка в Юрмалу пришлась на холодную неделю, а тело просило тепла.

Слева от Виктора топтался на месте Иванов. Важный, от предоставленной ему роли, Игорь осторожно осматривался по сторонам. В церкви Иванов бывал крайне редко. В Бога верил, но не так, чтобы бить лбом об пол каждый день, а крестился скорее от испуга, чем по убеждениям. Вот и теперь, услышав первые запевные слова священнослужителя, Игорь осенил себя знамением на уровне носа. Батюшка, от внимания которого не ускользнула куцеватость жеста, продолжая распевать и крестить всех большим крестом, дошёл до Игоря и упёрся в него взглядом. Игорь замер, как кролик перед удавом. В висках застучал пульс, дыхание участилось. Внезапно мужчина почувствовал себя нехорошо: показалось, что в часовне душно.

– Осознанно ли готовы вы стать крестным отцом рабе божьей Полине? – голос священника тона не менял, отчего Игорь не сразу понял, что вопрос относится к нему. Вера, стоящая за отцом, подтолкнула его и прошептала:

– Говори «да».

Игорь автоматически повиновался. Священник продолжал смотреть на Игоря, не отрываясь и окладывать себя крестом. Игорь, стараясь быть достойным, послушно повторил такой же широкий жест.

– На благо, – кивнул батюшка, и в глазах его Иванов увидел добродушный блеск. И сразу дышать стало легче. Батюшка отошёл к Лене и задал тот же вопрос. Лена, укутанная огромной тафтовой накидкой, была похожа больше на восточную невесту, чем на крёстную мать, но своё поручительство огласила с готовностью. Ещё через несколько минут орущую девочку окунули в купель. Затем батюшка обмахнул всех святой водой. Новоиспечённым крестным дали по просфорке, осенили крестом трижды, после чего процессия, под пение небольшого церковного хора, несколько раз обошла купель и неожиданно вышла из часовенки. Яркий солнечный свет моментально вернул всех в реальность. Вера, щурясь на солнце, но довольная освобождением от церковного плена, посмотрела на Галю из-под ладони, приставленной ко лбу козырьком.

– Тётя Галя, а почему небесным покровителем Полин назвали Святую Юлию?

– Почему? – мамаша, ещё секунду назад поглощённая крестинами, вдруг округлила глаза, – Юлечка! Доченька! Господи, да как же это мы без неё всё провели?! – Гале вспомнились плач и мольбы старшей дочери, доносящиеся в телефон из Сочи, куда Виктор услал её на теннисный сбор сразу после возвращения из Испании, и она посмотрела на мужа растерянно:

– Витя, а как же Юля?

– А что Юля?

– Она ведь не была на крестинах Полин?

– Так она и на родинах не была.

– В смысле?

– В смысле, что не нужна ей эта муть: таскаться по роддомам да по церквам! – Виктор махнул рукой на собор, уверенно втянул ремень в брюки и хлопнул Иванова по плечу, – Я тоже, если бы не возможность достойно отметить крестины, ни за что не согласился бы на них. Поехали, Игорёха, я заказал столики в «Золотой подкове».

Женщины, все без исключения, посмотрели на Ухова с возмущением.

– Окстись! – приказала Сюзанна, – У ворот божьего дома стоишь, а несёшь такую ахинею, богохульник, – женщина перекрестилась и не оставила соседа в покое до тех пор, пока он не сделал то же самое, – И зачем старшую дочь не позвал ни на родины, ни на крестины? Ответь.

– Да пошла ты! – отвязался от соседки Ухов, уже нимало не беспокоясь сквернословить вблизи святого места

– Неисправимый, – охарактеризовала поведение мужа Галя. Возможно, она сказала бы что-то ещё, но в этот момент запищала Полин, и мать тут же забыла обо всех.

Из ресторана вечером пришлось заказывать такси.

Глава 13. «Ты ещё жизни не видела. Поживи для себя»

Роман Киселёв был воспитанным юношей из хорошей семьи. Его отец, Вадим Николаевич, работал в советские времена заместителем председателя отдела социального обеспечения в горсовете. После прихода к власти демократов, Киселёва старшего оставили в администрации города на знакомой должности: заниматься социальными вопросами. Вадим Киселёв был человеком исполнительным, не скандальным, а главное – огромным трусом. Там, где, другие воровали тысячами, а то и миллионами, внедряя культурные или образовательные проекты, там где пускали налево фонды, отведённые на материнский капитал, призванный решать вопросы семьи и детства, там, где заворачивали на личные счета «свой процент» за и без того сверхдорогое медицинское оборудование, Киселёв старший только вздыхал. Воровать ему не позволяла не столько совесть, сколько неумение делать это. Не было в нём хватки, наглости, умения врать в отчётах и не обливаться при этом потом. Такие люди всегда нужны в любой управленческой структуре. Благодаря таким, любой расхититель мог довести процент порядочности введенного ему подразделения до максимального. Одни считали Вадима Николаевича патриотом, другие – дураком. Но фактом оставалось то, что молчаливый и исполнительный отец Романа пользовался за счёт мэрии всеми благами, положенными работникам этих структур по закону: летним отдыхом на побережье в «своих» санаториях, премиями в каждом квартале, льготным питанием в управленческой столовой, квалифицированным медицинским обеспечением, списыванием расходов на бензин, телефон, компьютер и немалой добавкой на чернила, бумагу, портфели и даже одежду. Этого Киселёву и его супруге Марии Ивановне хватало. А при необходимости всегда был под рукой нужный коллега для решения любой проблемы: от скорого ремонта жилища, до устройства детей на учёбу в ВУЗ и на работу после него. Так городской служащий обеспечивал себе спокойную старость по достижении пенсионного возраста, до которого оставалось менее десяти лет, а семье уверенность в завтрашнем дне. Жили Киселёвы не выделяясь, не прибедняясь, не особо ограничивая себя в необходимом. Детей воспитывали на тех же принципах: не рвать и не зарываться.

У двадцативосьмилетнего Ромы был брат Антон, старше на два года, неженатый и работающий тоже в банке, только в другом. Мария Ивановна, их мать, которой в январе две тысячи тринадцатого исполнилось пятьдесят четыре года, имела диплом бухгалтера, но никаким бюджетом, кроме семейного, после рождения сыновей не занималась. Выглядела она бодрой, упитанной казачкой. Волосы красила уже давно в обычный чёрный цвет, без всяких допустимых оттенков, и укладывала их на голове в косу, заверченную высоким кольцом. Внешне Мария Ивановна походила на Нонну Мордюкову. Даже в манерах Киселёва была схожа со знаменитой актрисой: также зажимала при разговоре верхнюю губу, когда сердилась, сводила густые брови, не тронутые сединой, и всё время стреляла лучистыми глазами. Говорила Мария Ивановна с присущим здесь акцентом, хэкая и шокая. Проблемами семьи могла заниматься двадцать четыре часа в сутки. Мужу потакала во всём, абсолютно подстраивалась под его рабочий график и всегда была готова встретить Вадима горячим обедом, доброй улыбкой и приветливым словом. За всю свою жизнь Антон и Роман ни разу не слышали, чтобы родители ругались или обижались друг на друга. Вместе они никогда не скучали, друг другу не надоедали и в отпуск по отдельности не ездили. Мария Николаевна всегда и всем говорила, что благодарит мужа за ту жизнь, что он ей устроил. Вадим Николаевич трепетно относился к жене и был бесконечно признателен за её постоянную заботу о нём: от поглаженной рубашки до вычитанного квартального рапорта о проделанной работе.

Женитьба Киселёва-младшего в две тысячи шестом году для родителей оказалась несколько неожиданной. Рома с Юлей были знакомы до свадьбы немногим больше года. Когда Ухова поступила на первый курс, они сначала просто виделись в институте, встречались нерегулярно, то в университетской столовой, то в библиотеке. Затем познакомились получше во время какого-то сборища и стали изредка ходить в кино, на концерты, в кафе. Из всей бойкой массы подруг Юля выделялась замкнутостью. Роме она с первого раза показалась неизбалованной: мало чего просила, ещё меньше требовала. На фоне юноши, окружённого любовью родных и пользовавшегося их помощью в любом деле, девушка выглядела сиротой, которой некому доверить свои проблемы. Ухова никогда не приглашала Рому в гости к родителям, стеснялась знакомить его с ними и даже говорила о них мало. Училась Юля плохо, вела себя в компаниях тихо и покорила парня тем, что задавала ему вопросы о здоровье и самочувствии. После дискотеки и позвонит, и пивка на похмелье принести предложит. Заботливая такая была, тихая, ласковая. Никаких ссор по поводу того, что Рома шлялся всю ночь по барам один, не устраивала, сразу объявила, что публичные места – не для неё. Про детей не мечтала. О роскошной жизни понятие имела, но повёрнута на ней не была. Чтобы, скажем, как любая другая на её месте, закинуть вопрос о поездке в Таиланд или покупке дорогого манто на распродаже – никогда. Зато часто рассказывала Роме о том, каким хотела бы иметь своё жильё:

– Я свою квартирку, Рома, таким гнёздышком сделаю – улетать не захочется. Всё-всё продумаю, чтобы муж приходил домой, а его ждали тепло и уют.

Вот так мечтала о будущем Юля Ухова, выражая желание не в конкретных местоимениях, а в обобщённом виде, словно Рому в виду совсем и не имела. И однажды парня, которому надоело выслушивать требования родичей «наконец-то уже повзрослеть», мечты эти покорили. Рома был старше Юли на три года. В двадцать один год он уже заканчивал кредитно-финансовый факультет и подрабатывал в банке, в который потом устроился работать, тогда как Юля училась только на втором курсе. Деньги молодому финансисту платили хорошие, Рома мог иногда баловать подругу. Юлечка с самого детства была хрупкой девушкой с очень нежными чертами лица. Ей шла практически любая купленная вещь, поэтому дарить подарки Роме было легко. А Юле было легко принимать их и потом носить. Причём она делала это без хвастовства, без жеманности, с каким-то словно врождённым умением давать заботиться о себе. В женихе девушка прочувствовала потенциал заботы и внимания; того, чего ей уже давно не хватало со стороны собственной семьи. Поэтому относилась к Роме с признательностью, но без фанатичной благодарности: даёшь – спасибо, так и должно быть. Прямо королевская милость. Киселёва-младшего такая позиция очень устраивала, а возвышенность Юли ему льстила. Другие девчонки были рядом с Юлей обыденными, разбитными, громкоголосыми. В них никак не просматривалось то почти дворянское благородство, с каким носила себя Ухова. Тут уж Галины гены проявлялись вовсю. Понравилась девушка и родителям Ромы. Им Юля тоже показалась той самой романтической тургеневской барышней, каких новая эпоха почти изжила. Трогательность общения девушки с их сыном умиляла старших Киселёвых и внушала надежды на то, что их сын в руках такой женщины не утратит душевность и порядочность. Да и родители Юли, с которыми удалось познакомиться на праздник нового года, показались Киселёвым достаточно порядочными и обеспеченными людьми.

Уховы пригласили Киселёвых к себе первого января. Галя расстаралась со столом, Виктор расщедрился на большой выбор выпивки и соблаговолил отдать свою территорию под накрытый праздничный стол. А так как самого обеденного стола у Уховых не было никогда и в помине, обходились кухонным или журнальным, то пришлось позаимствовать раскладной стол у Сюзанны. Ради такого случая соседка позаимствовала и стулья. А также приняла самое активное участие, советуя с дизайном стола. Приём «важных людей» получился очень радушным. В зале за столом сидели только родители. Рома, Юля и Антон, которого тоже позвали, праздновали на кухне. Полин отправили по случаю с Сюзанной на праздничную ёлку в Театр кукол. Киселёвым понравилась квартира Уховых. Мария Ивановна отметила хорошую планировку. Вадим тут же предложил помощь в ремонте, о котором Виктор завёл разговор: капитальным ремонтом в квартире не занимались с переезда. Поблагодарив новых знакомых за участие, Ухова пригласила всех к накрытому столу. Ели и пили долго и много. Мария Ивановна хвалила салат оливье и сельдь «под шубой». Вадим отметил отличный коньяк. Подвыпив, в разговоре с Виктором отец Ромы осуждал рвачей и казнокрадов эпохи и не раз напомнил, что раньше всё было иначе. Дамы сошлись на любви к ведению хозяйства и в вопросах воспитания детей. Киселёвы ушли от Уховых с убеждением, что лучшей пары желать сыну и нечего. Вот только никто не ожидал, что Рома женится на Юле в этом же году: едва только девушке исполнилось восемнадцать, молодые подали заявление.

Свадьбу праздновали двадцатого сентября, в день рождения Ромы. Естественным для обеих мамаш накануне являлась тревога о случившейся беременности. Но молодые разуверили все страхи родственников, объясняя поспешность своих действий, простым желанием жить вместе и любить друг друга, не опасаясь тех самых нежелательных беременностей и прочего, что может сопровождать отношения влюблённых. Сразу из ресторана молодые поехали в двухкомнатную квартиру Киселёвых-старших, когда-то приобретённую именно для сыновей. Получая от отца ключи, Рома громко поблагодарил родителей за внимание и уверил всех, что долго в квартирантах ходить не будет.

С тех пор прошло почти семь лет. Двадцать второго июня две тысячи тринадцатого года, Рома шёл на работу всё из той же родительской квартиры. Рома шёл на работу из всё той же родительской квартиры. На улице висела серая мгла, схожая с той, что поселилась в душе молодого мужчины уже давно. По правде сказать, Рому давно томило желание развестись с Юлей. Некогда внимательная и вся из себя утончённая, женушка с годами превратилась в ежедневно ноющую попрошайку и плаксу. И регулярность, с какой Юле удавалось выпрашивать у Ромы желаемое, раздражала парня всё больше и больше. Почти детская неспособность супруги перед малейшей проблемой угнетала.

Хотелось, чтобы Юля могла сама решать вопросы с водопроводчиками, продуктами, мытьём полов и стиркой белья. Она же, словно издеваясь, ждала мужа с работы, чтобы все свои обязанности разделить с ним. Борщ варили вместе. Ковры пылесосили сообща. И даже комплект нового постельного белья поехали покупать в «Икею» в выходной, когда Роме хотелось понежиться в кровати подольше. Чем занималась Юля, оставаясь дома целыми днями, для Ромы было загадкой. За годы замужества жена не научилась даже готовить. Суши-бары и рестораны высасывали из молодой пары все те деньги, которые можно было бы экономить для покупки своего жилья. Но уговоры по этому поводу на Юлю не действовали, а замечания расстраивали. На каждый упрёк был свой каприз, и слёзы из Юли лились с такой же лёгкостью, с какой сыпались изо рта Ромы эти самые упрёки. От злости молодой муж часто ругался, даже замахивался на жену. Плачущая женщина вызывала в нём вместо жалости озверение. В диссонансе с собой, Рома пристрастился к спиртному: сначала по пятницам, в конце рабочей недели, затем всё регулярнее. Вспыльчивость и агрессивность проявлялись теперь по возвращении Ромы домой постоянно, и откровенно пугали Юлю и Галю. Виктору про поведение зятя ничего не говорили. Ухов сам был – спичка, и, несмотря на то, что почти никогда не занимался воспитанием девочек, мог убить за них любого, кто поднял бы руку. Своих женщин Ухов, безусловно, любил. Но, как бы не скрывали дочь и мать истинное положение вещей, как бы не злилась Галя на Рому за непонимание того, что: «её Юлечка не может работать, она ведь такая уязвимая и её так легко обидеть», обеим было понятно, что супружеская пара молодых Киселёвых была на грани разрыва. Когда, в две тысячи десятом, Рома поставил вопрос ребром: или ты идёшь работать, или – уходи, Юля предприняла первую попытку развестись. Месяц её проживания у Ивановых показался Роме долгим и тоскливым. За месяц он успел не раз напиться, не раз мотнуть налево и потратить такую уйму денег, что с Юлей им хватило бы на полгода точно. В супружеской квартире без Юли гулял ветер, а в высоких потолках отзывалось эхо. Киселёв-младший пугался этого. Боялся тишины и одиночества. Он так привык к нытью и стонам жены, что даже заскучал по ним. Нет, все-таки ссориться с Юлькой было приятно. Хотя бы потому, что потом так приятно было мириться и дня два-три ворковать друг над другом. Позвонив тогда жене, Рома попросил её вернуться и пообещал, что всё у них отныне будет нормально. Однако нормальных отношений восстановить не удалось. А месяц назад, за три дня перед тем, как Юля упала с табурета, муж выставил её за дверь. Случилось это вечером, после работы. Рома пришёл домой и увидел, что Юля спит. Как можно было спать в восьмом часу? И, если это от усталости, то где же тогда ужин? Почему в квартире кавардак, и по ней бродят какие-то котята? Животных было три. Все они имели жалкий вид: тощие, запуганные, один с вытекшим глазом. На кухне стояли для котят три блюдца с молоком из дорогого родительского чайного сервиза. Увидев ценный фарфор на полу, Рома взревел от ярости. Разбудив жену, он потребовал объяснений. Юля сразу же ударилась в плач, объясняя, что ездила за брошенными котятами, потом мыла их, возила к ветеринару и поэтому очень устала. Завтра девушка собиралась заняться судьбой подкидышей и отвезти их в приёмник для животных. И попросила у мужа две тысячи рублей – на прививки, на такси. Это стало последней каплей: Рома схватил Юлю и выставил за дверь, в чём была. Следом за девушкой последовали и приёмыши. Обливаясь горькими слезами, Юля пришла с котятами к родителям. Виктора в тот вечер долго не было дома. Галя только что вернулась от Сюзанны окрылённая комплиментами по поводу картин, поэтому, безусловно, приняла «бедное дитя» и даже её питомцев, которые составили весёлую компанию Пирату. Пришедшему Виктору про возвращение Юли ничего не сказали, а когда через несколько дней он увидел ночью в коридоре вереницу котят, то сначала подумал, что наступила белая горячка. Но когда животные, пообвыкшиеся за три дня в квартире Уховых, спокойно приблизились, Виктор сообразил, что вряд ли галлюцинации способны материализовываться. Взяв одного из котят, того самого, с вытекшим глазом, Ухов заорал:

– Галя, это шо такое? – На его крик звери попрятались, люди повылезали. Галя, вышедшая из женской спальни полусонная, зашикала и зашипела: Юля, накормленная транквилизаторами после падения в этот день, только уснула:

– Чего ты орёшь? Дай, – котёнок перекочевал в женские руки, – Это Юлькин.

– Откуда «юлькин»? – Виктор держал котёнка в руке как гранату-лимонку – поверх спинки. Галя забрала трофей ласковым жестом.

– От верблюда. На озере в автономии подобрала три дня назад. Хотела пристроить, а его никто не берёт. Видишь же, он инвалид, – Галя нежно подула котёнку в мордочку. Он пискнул и стал жмурить единственный глазик.

– А этих берут? – Виктор оглянулся, но котят в коридоре уже не было. Мужчине стало не по себе; опять подумалось про белую горячку. Но жена разуверила:

– Хорош басить, говорю. Двух мы уже почти определили. Через интернет. Остался только вот этот. Ну и пусть у Пирата в друзьях остаётся. У одного левый глаз не видит, у другого правого нет. А что? – Галя смотрела в мордочку котёнку с прежним умилением, поэтому от очередного вскрика мужа вздрогнула.

– Да ничего! Собрали тут команду Флинтов.

– Чего-о? – в незнакомом имени Ухова заподозрила прямое оскорбление. Кота на всякий случай спрятала за спину.

– Да ничего! Книжки читать нужно. Стивенсона, например.

От нового незнакомого словечка Галя сузила глаза и почти зашипела. Виктор понял, что лучше сбавить тон, проворчал:

– Развели тут кошачий приют. Прямо не дом, а богоугодное заведение.

– Причём тут церковь? – Галя покрутила пальцем у виска и махнула мужу к двери зала, – Иди, проспись. Завтра поговорим.

Почёсывая то пузо, то шею, Ухов вразвалку удалился восвояси. Во сне ему в эту ночь снился то одноглазый кот, то жена в ошейнике, а под утро Витя и вовсе увидел всех своих родных и близких, включая и умерших родителей, в гипсе и на колясках.

– Шобы вечером этого урода в доме не было. Иначе я скину его с девятого этажа, – потребовал Виктор утром у Гали, как компенсацию за моральный ущерб. Не желая обострять и без того непростую ситуацию, Галя обещала подумать куда пристроить животное.

В результате, месяц спустя, всё в тот же пасмурный день двадцать второго июня маленький одноглазик прыгал по женской спальне с былым энтузиазмом, соревнуясь в резвости со старшим товарищем.

– Дай мне его, пожалуйста, – попросила Юля у Веры; девушки всё ещё разговаривали о жизни. В комнату вернулась Полин и принялась расспрашивать соседку о предстоящем отпуске. Вера пока ничего конкретного не планировала, но больше всего хотела бы снова отдыхать на Азове.

– У нас там такая компашка весёлая. Жаль, Юлька, что ты не сможешь с нами поехать. Отвлеклась бы.

– Ты что? Я ведь не пью, не курю и рыбу не очень люблю. Про лошадей вообще молчу. А у тебя кто-то есть?

Переход на столь личный вопрос смутил Веру. Она покосилась на Полин, не задержавшуюся на кухне долго и усевшуюся за компьютер, что явно предопределяло её намерения остаться. Вера неопределённо пожала плечами:

– Это зависит от ситуации.

Полнота Веры с возрастом прошла, но сложена она была массивно. Широкие кости не предусматривали утончённости и хрупкости, как у Юли. Красивые тёмные глаза Веры и её волосы, как когда-то у Варлей остриженные в каре, теперь отросли, были заколоты наверх и открывали красивую, но совсем не тонкую шею. Крупные руки и ноги тоже придавали массивность девичьему телу. Одевалась Вера соответствующе: чаще в спортивном стиле. Юля знала, что подруга курит и любит выпить. В компании знакомых девушка могла ругнуться матом, хотя с детства к нему приучена не была, как, например, Юля и Полин. Такой имидж был построен на принципе «независимая и деловая». Повиснуть у кого-то на содержании Вере мешало не только воспитание, но и характер. Она удивлялась, как можно целиком зависеть от мужчины, с которым живёшь:

– Зачем мне кто-то, если я сама себя способна обеспечить? А хлюпика какого-то цеплять, чтобы ныл? Нет уж. Лучше одной.

– Одной – трудно, – Юля вздохнула. Котёнок раскрыл пасть и зевнул.

– Как назвали-то это чудо?

– Флинт. Папашка придумал.

– Дядя Витя? Странно, никогда бы не подумала…

– Он его одноглазым капитаном Флинтом обозвал. Мама ничего не поняла, а мы с Полинкой решили, что вроде неплохо.

– Ну, да, прикольно. – Вера умилялась животному, всегда тоже хотела иметь питомца, но родители не соглашались на животных в доме. Игорь категорически не переносил кошек, а с собакой возня – ещё та: гуляй, лапы мой, таскай на тренинги… Девушка почесала малышу спинку. Котёнок развернулся прямо на коленях Юли и, подставив живот, вытянулся благоговейно, позёвывая. Вера рассмеялась. На глазах Юли выступили слёзы:

– Вот видишь, даже ему нужна компания.

– Такая компания, как у тебя – даром не нужна. И вообще, если бы не твои родители, ты никогда бы не вышла за Ромку замуж. – Вера смотрела пронзительно, требуя ответа. Юля засмущалась, пошла краской по щекам. Было во взгляде подруги что-то совсем не женское. Так смотрят порой мужчины, которые ждут откровенного признания.

– Не знаю.

– Всё ты, Юлька, знаешь, просто говорить об этом не хочешь. Я-то прекрасно помню, как тебя выдавали замуж.

– Я тоже помню, – вдруг неожиданно подала голос Полин. Старшие девушки удивлённо повернули головы.

– Не придумывай, мелочь.

– Тебе тогда всего ничего было.

Полин держала голову прямо и смотрела уверенным взглядом:

– Пять лет мне было, Юля. Но я прекрасно помню, Вера, как ты отговаривала Юлю выходить замуж: «Ты ещё жизни не видела. Поживи для себя».

И без того широко раскрытые глаза Ивановой превратились в блюдца:

– Да ладно? Ты помнишь это?!!

Глава 14. «Девочка общается с ребятами из высокопоставленных семей»

В июле две тысячи шестого Юле исполнилось восемнадцать лет. Девушка перешла на второй курс технологического института. К учёбе Юля никакого интереса не проявляла, а на расспросы Виктора, устроившего дочь на факультет экономики и управления производством, отвечала коротко и неохотно. Гале, как матери, было понятно, что быть экономистом, а уж тем более руководителем производства, как это предполагал Ухов, их дочери не суждено. По натуре Юля оставалась мягкой и ранимой, что было совершенно несовместимо с требованиями приобретаемой профессии.

– Ну, может потом в тебе, Юлечка, какой-то интерес проснётся, – об учёбе и будущем Галя разговаривала с девушкой заискивающе, боясь употреблять властные нотки: мать уже давно поняла, что любой конфликт дочери с самой собой или с обстоятельствами вокруг неё выражается в форме нервных срывов. В такие периоды Юля была склонна к депрессиям, жаловалась на боли в спине и, особенно в шее, вела себя вяло и зависимо от Гали.

Первые признаки психосоматических болей появились у Юли ещё тогда, когда она занималась теннисом. Не зная, как объяснить Виктору уже вполне конкретное и осознанно сформированное нежелание тренироваться, мать и дочь стали давить на отеческую жалость. Весной две тысячи второго, когда Юле пошёл четырнадцатый год, у неё начались обычные для девушек циклические проявления, и на этом фоне появились первые признаки расстройства. В критические дни Юле не хотелось не то чтобы тренироваться, даже просто выходить из дома. Необходимость вставлять неудобные самокрутки из бинтов и ваты, менять их каждый час, глотать анальгин и но-шпу, приглушая боли внизу живота, нервировали. Страх перед деспотичностью отца, неспособного понять такие мелочи и отвечавшего, что Юля не одна такая, все с «этим» живут, заставлял дрожать перед каждым объяснением с отцом по поводу пропущенных тренировок. Дорого оплачивая занятия, Ухов приходил в бешенство, узнав, что его деньги улетают на ветер. Ещё большее негодование вызывала в нём мысль о разбивающихся мечтах видеть дочь среди профессионалов тенниса. К четырнадцати годам Юля, несмотря на прогнозы тренера, не выиграла ни одного матча среди сверстников.

– Да она же на корте под себя в штаны ходит, Виктор Михайлович, – объяснял Саня эмоциональный фон девочки, выходящей на соревнования, – Если бы она на спаррингах хоть раз сыграла так, как играет на тренировках… Эх, да что там говорить! Психологически Юля слабая. Вот и всё объяснение.

Про то, что в своей возрастной категории Юля была, чуть ли не самой слабой по всем скоростно-силовым показателям, Саня молчал. Как молчал он и о том, что в наклоне вперёд девочка не может пальцами рук достать землю, настолько она была тугой. Увлекая детей и родителей самой игрой, эффектами спорта, никто теперь не заботился о развитии тех самых базовых качеств спортсмена, что составляли его суть, основу любого движения.

Старая советская школа, в которой любого начинающего спортсмена по году, а то и больше, держали на ОФП, развивая общефизической подготовкой двигательный потенциал, ушла. На смену ей пришли театральные мизансцены с просмотрами для родителей, приносящих на стадионы и в клубы свои денежки. Понятно, разве можно было впечатлить богатенького папашку обычным кувырком вперёд, да хоть и назад, полным шпагатом, хорошо выполненным тройным прыжком в длину? Зато как загорались глаза предков, осчастливленных видением своих чад в разящих позах на приёме мяча, в броске в ворота, в поддержке или, скажем, в удачно исполненном пируэте на льду! Тренера доброй советской школы, оставшиеся на мизерных зарплатах, продолжали как-то выживать. Но им приходилось несладко. Обеспеченные знаниями, надыбанными в компьютерах, молодые спортсмены никак не соглашались с тезисами о годовой пахоте во благо самого спорта. Всем теперь хотелось всего и сразу: сразу играть, сразу танцевать, сразу зарабатывать сумасшедшее бабло. Разрушительная власть денег проникла и в спорт, надёжно и надолго. Поэтому те, кто отказывался с первого дня тренировок ставить новичков на рулевые позиции, чаще уходили из спорта – грузчиками, продавцами, кем угодно, лишь бы иметь кусок побольше. В то же время на стадионах и в залах, в клубах и на кортах приживались молодые и шустрые дельцы от спорта, понявшие одну, но простую истину: движение – это жизнь. И чтобы жизнь была обеспеченной, нужно обеспечить движение таким образом, чтобы оно спонсировалось частным образом, в большинстве случаев за счёт родителей молодых спортсменов.

Вот почему Саня, в принципе неплохой тренер и даже неплохой педагог, продал душу тому дьяволу, что зовётся «мамона», и вместо того, чтобы тренировать молодёжь, натаскивал её. Кое-как поставив Юле удар и объяснив базы по технике приёма, он в дальнейшем занимался обычным прогоном, а иначе говоря, тренингом, разница которого с полноценной тренировкой была как раз таки в отсутствии в программе основных требований физического воспитания. Оставалось непонятным, за счёт чего хрупкая и малоподвижная Юлька могла перекидывать через сетку мячи, крутить реверсы и отбивать мощные подачи тренера. Но именно эти способности молодой спортсменки внушали родителям доверие в моменты просмотров тренировочных матчей.

Про гибкость, выносливость и взрывные качества ни Витя, ни Галя никакого понятия не имели. Их впечатляли красиво перелетающие с корта на корт мячи, поза, принятая их девочкой для отражения подач противника, протяжные выдохи, в которых взрослые усматривали не недостаток дыхательного объёма, а качество, подогревающее интерес к женскому теннису спонсоров и зрителей. По мнению родителей, у их дочери было всё, чтобы нравиться и быть в числе замеченных: красивое лицо, роскошная коса, прекрасная фигурка, дорогая форма и фирменный спортматериал, привлекательные жесты и позы, усвоенные Юлей быстрее всего, а главное – желание их, родных спортсменки, довести её до уровня звезды. А про психологический фон? Что про него вообще говорить? «Баба, есть баба. Истерит. Безусловно, тренеру виднее в чём проблема.» – думал Ухов и поэтому, после объяснений с Саней относительно очередного поражения, возвращался домой взбешённый.

– Что у тебя, Юля, г. вно по ляхам течёт? – орал отец на весь корт, выезжая с дочерью на следующие соревнования.

– Соберись! Двигайся по площадке! Чего стоишь, как мумия? – присоединялась к пожеланиям мужа Галя; маме тоже давно уже мнились престижные турниры, трибуны V. I. P., и она в шляпе с полями и широкими очками от солнца на них и обязательно под прицелом телекамер. Присутствие на корте посторонних, перед которыми девочке могло быть стыдно за такое «спортивное» поведение предков, в счёт не шло.«Поддержка» оказывала обратный ожидаемому результат. Полностью деморализованная девочка оканчивала соревнования досрочно, со слезами и брошенной на пол ракеткой. Галя неслась в раздевалку утешать дочь, Виктор спешил на корт подбирать дорогой спортматериал. По дороге домой в машине Уховы орали, не взирая на спящую в колыбельке Полин, обвиняя друг друга: в мужском деспотизме и женской тупости. Чувствуя себя виноватой в происходящем, Юля никак не могла придумать повод, чтобы бросить теннис. В голове возникали всякие мысль, вплоть до попытки изуродовать себя. Однажды, от отчаяния, она призналась в своих планах матери. От ужаса Галя бросила стряпню на кухне и уставилась на дочь, словно увидела впервые. Только теперь женщине, закрученной с годовалой младшей и переставшей обращать внимание на старшую, стали заметны не проходящие под глазами ребёнка синяки, дрожащие губы, руки, нервно крутящие волосы, обкусанные ногти, быстрые слёзы на глазах.

– Юлечка, у тебя что-то болит? – материнский инстинкт брал верх над всяким другим. Юля беспомощно уложила ладони на шею и подняла на мать слёзные глаза.

– Шея? Давно? Так почему же ты ничего не говоришь? Это же нельзя запускать? —Поток материнской заботы полился каскадом, вслед за которым Галя бросилась в пучину обследований, консультаций с ортопедами, ревматологами, нейрохирургами. Юля была согласна на что угодно, лишь бы не ходить на тренировки. Выплакав у очередного врача справку, Галя приказным тоном объявила мужу о необходимости для Юли бросить теннис. Окончательно. Навсегда. По причине ярко-выраженной дископатии. Откуда выкопали такой диагноз, Виктору было не сказано, просто подсунули под нос снимки магнитно-резонансной томографии и рентгена сомнительного качества, на которых врачи по просьбе матери девочки что-то отметили цветными ручками. Ничегошеньки не понимая и в медицине, Ухов поорал в первый день, пошумел во второй, повздыхал ещё неделю, после чего про теннис, как перспективу капиталовложения в пенсионное страхование, было забыто. – Ладно, не можешь играть, учись. Но только чтобы никаких проблем с поступлением в Технологический, – предупредил отец строго. Про то, куда идти учиться девочке через три года, Ухов знал уже тогда, в две тысячи втором. На слова отца Юля покорно кивнула и удалилась в спальню. Проблем с учёбой у неё не было никогда. Обязательные уроки в школе и подготовительные занятия с репетитором казались семечками по сравнению с теннисом, от которого наконец-то удалось отбояриться. С той поры Юля поняла только одно: на материнской жалости можно «прокатить» всегда. И именно с тех пор такая форма попрошайничества внимания прижилась в Юле основательно и по любому поводу.

Поступив в Университет, Юля начала учебный год затяжной психической нестабильностью. Так выражался протест против выбора родителями ВУЗа, куда её «поступили». Но потом, ближе к зиме, все же походив на занятия с месяц, Юля как-то сумела собраться: может, привыкла, может, втянулась. Галя только радовалась, что глаза девочки по возвращении из института поблёскивают. В откровенных разговорах, к каким с детства привыкли мать и дочь, Юля признавалась, что ей нравится в институте один мальчик, который старше её.

– Это прекрасно! – искренне восхищалась Галя, – Может, и он на тебя обратит внимание. Ты ведь у нас такая красавица!

Юля и впрямь была хороша собой: тоненькая, глазастая, с бело-розовой кожей и миниатюрными запястьями и щиколотками. Внимание ребят останавливали длинные распущенные волосы, едва прихваченные заколочками по бокам. Научившись в теннисе грации, Юля умела так впечатляюще мотнуть головой, что прохожих обдувало исходящими от неё запахами хороших духов и девичьей свежести. Галя одевала девочек себе под стать: дорого, со вкусом, неизбито. Для гардероба из Виктора тянулись все мыслимые и немыслимые деньги. Но в связи с новыми обстоятельствами, Гале пришлось «сделать мужу значительное внушение».

– Девочка общается с ребятами из высокопоставленных семей, – для Гали информация о родителях Ромы явилась мёдом, – Неужели же ты не понимаешь, что ей необходимо выглядеть соответствующе?

Ухов такое понимал. Кому, как не ему, было ясно, что людей в новом демократическом обществе меряют маркой машины, друзей подбирают по успехам в бизнесе, роднятся преимущественно капиталами. Потуже затянув пояс, Виктор пообещал выдавать жене нужные субсидии на «соответствие» той касте, в которой крутилась теперь старшая дочь. Знакомство со старшими Киселёвыми на новый, две тысячи шестой год, стало только стимулом. Гале – для выдаивания денег из мужа, Вите – для похода в банк за новым кредитом. Вот уже три года, как Ухов переквалифицировался на транспортную логистику. Не имея образования, связей, нужного капитала, он приобрёл необходимое для работы оборудование, которое освоил и эксплуатировал сам. Загружать чужие грузовики получалось когда как, но это направление в бизнесе казалось Ухову перспективным. Одобрил его и Игорь Иванов, посоветовав, всё-таки куму приобрести хотя бы одного специалиста по логистике. Советом соседа Виктор так и не воспользовался, почивая на собственных знаниях.

Успешность в делах, позволила Уховым со значимостью отметить в июле две тысячи шестого совершеннолетие старшей дочери, закатив по этому поводу шикарный «пикник» на природе. Английскому термину, означавшему «перекус на свежем воздухе», придали русское значение, приготовив для гостей и первое, и второе, и третье и активно снабдив каждое из предлагаемых блюд широким ассортиментом алкоголя. Арендовав на три дня дом в пригороде Южного, Уховы пригласили на праздник самых близких и дорогих людей. Среди их числа были, безусловно, и родители Ромы. Ивановы, впервые увидевшие всех Киселёвых, мнения о семье «друга Юлечки» оказались самого благоприятного. А уж Сюзанна просто не переставал петь про них дифирамбы. Напрямую и за глаза. Вадим и Мария были людьми воспитанными, во всём умеренными: от суждений до возлияний, компанейскими и непритязательными. Впрочем, условия в снятом доме, никаких притязаний не предполагали, всё было «продумано и устроено «ком иль фо», как нервно докладывала Галя обстановку Ивановой по мере приготовлений. Сюзанна для праздника дочери любимой подруги выложилась «на все двести», обильно советуя, предлагая, заставляя выкручивать карманы то на салфетки в тон, то на букеты для оформления стола, то на вина и блюда. Карты ресторанов были пересмотрены Галей и Сюзанной с особой тщательностью, рецепты предлагаемых блюд выверены до последней специи, а выдержка вин из погребов опробована лично. За месяц подготовки празднества Галя с Сюзанной чуть не спились на этой почве, а от разнообразия ингредиентов в салатах или десертах мамашу именинницы, привыкшую к диетам всякого рода, тошнило заранее. И всё же, перед самим торжеством Уховы волновались. А что как что-то, да не понравится людям, привыкшим жить и работать в среде высоких административных чиновников? О квартире родителей Киселёвых и их образе жизни Галя с Витей слышали только от Юли. А дочь охарактеризовала жилище родителей Ромы, как «класс, ничего лишнего!». И понять, что умещается в этом определении, было крайне трудно. Юлю так часто заносило в суждениях, что доверять такой характеристике не стоило. Поэтому Галя продумала для праздника любую мелочь, заранее запаслась терпением для себя и строжайше наказала сдерживаться Виктору. «Смотрины» прошли прекрасно. Разъезжались из загородного поместья с обещаниями о скорой встрече, поводом для которой, к всеобщему удивлению, стало то, что почти сразу же, в августе, Рома и Юля подали заявление в ЗАГС.

Глава 15. «Это обычный психоз невесты»

Дата свадьбы – двадцатое сентября была выбрано не случайно: Рома пожелал приурочить торжество к своему дню рождения. Возможно, чтобы в последующем никогда не оказываться в трудной ситуации запамятовавшего мужа. Возможно, просто для того, чтобы не тратиться на лишний праздничный день. Юля никаких претензий по поводу выбранного числа не имела. Для нее, что подача заявления, что походы по бутикам в поисках платья, что вопросы о самой свадьбе – казалось какой-то игрой, в которую просто пригласили поучаствовать. Весёлая атмосфера, повышенное внимание, в центре которого она вдруг оказалась, способствовали тому, что Юля охотно готовилась в свадьбе. Она радостно отмечала, что ради того, чтобы её дочь была самой красивой невестой, мама перестала-таки думать прежде всего о Полин, а отец даже стал ежедневно бриться и на время бросил пить. Ей нравилась мысль о том, как достойно она будет выглядеть в глазах родных и друзей, которым сообщат, наконец, кто же такой отец Ромы. До этого для всех, и даже для Сюзанны, Вадим был «человеком из городской администрации». Пояснение произносилось Уховыми приглушённым голосом и с таинственным прищуром. Отчего все, кому информация об отце Киселёве попадала на слух, понимающе кивали и также заговорщически щурились. Не последним было у девушки также желание наконец-то попытаться распробовать, что же это такое физическое счастье от близости с любимым человеком. До свадьбы то, что произошло пару раз – наспех, в темноте, Юлю никак не впечатлило, если не сказать расстроило. Рома в эти два раза жутко потел, сопел, как вытяжка над плитой, суетливо трогал руками то, куда, по мнению Юли нужно было совать совсем другое, и, едва начав то, что хотел, уже уставал.

– Вот увидишь, всё будет хорошо. Тут просто не те условия, – Рома стыдливо заглаживал вину за происшедшее поцелуями, единственным, в чём он преуспел. Юля согласно кивала, ерошила волосы парня, как бы говоря: «Понимаю, с кем не бывает», раздражая подобным снисхождением. После второго неудачного соития Рома решил отставить все попытки насладиться молодым телом избранной им красавицы до свадьбы. Потому и торопился с ней. Потому и требовал от родителей «условий» для будущей семейной жизни.

– Конечно, сынок, не по съёмным же квартирам вам скитаться, – в один голос соглашались родители Киселёвы, – Поживёте пока в нашей квартире, а потом сами себе всё устроите. Пусть Юлечка сначала институт закончит, начнёт работать. Разве ж мы не понимаем?

– Они у тебя классные, – восхищалась новостями Юля, не забывая хвалить. Хорошие отношения со свёкрами радовали девушку. А Рому радовало то, что Уховы оказались гораздо радушнее, чем могло показаться с первого раза. Галя вообще в представлении Ромы была слишком заботливой мамашей. А Виктор достойным и уважаемым отцом семейства. Про неудачи Ухова в бизнесе никто из будущих родственников не знал. При встречах Виктор увлечённо рассказывал о том, как крутит свою фирму и, благодаря своим умственным способностям, избегает неудач в конкуренции. Кризис, поднятие цен на бензин, долги в банке не упоминались.

– Зачем эта пыль в глаза? – спрашивала Иванова мужа.

– Лена, ты не понимаешь, что это их принцип жизни: быть не как все, а лучше. Так что не осуждай. – Игорь, прекрасно знавший, какими трудами Виктору удаётся держать фирму на плаву, рассуждал о соседях без двоякости: Уховых Иванов любил всех и без всяких условностей. А что до манерности? Так и что? В каждой избушке свои таракашки, а в каждой голове звенят свои погремушки. Примерно как-то так говорила Вера, объясняя ту или иную проблему общества.

– Что ты, Игорь, разве я осуждаю? – смотрела Лена удивлённо, – Просто, зачем из кожи лезть, всё абсолютно устраивая на бегу? Создаётся такое впечатление, что Галя с Витей торопятся отдать Юлю, словно ей уже тридцать пять, а не восемнадцать.

– Может, обстоятельства. Оттого и условия, – отвечал Игорь загадочно, – Лишь бы молодым нравилось.

А молодым нравилось. Условия, которые создавались для них, подкупали. Интерес, взметнувшийся к их персонам, подогревал. А денежные вложения и обещание поселить их в отдельной квартире умиляли. Юля думала, что так бывает со всеми, вступающими в брак. Перед днём свадьбы, по новым традициям, занесённым в страну, решили сделать девичник и мальчишник. Как в американских сериалах. Типа: ну чем мы хуже? У Антона не было недостатка идей, как напоследок развлечь братца так, чтобы Рома потом надолго запомнил этот день мужского отрешения от всего того, что потом будет сдерживать. Юле же с трудом представляла, что это за девичий междусобойчик, на который, хочешь-не хочешь, надо идти. За устройство празднества взялась Вера. Опыт в организации всякого рода сборищ у Ивановой был огромный. Деловая, идейная, энергичная, явный лидер в любой компании, Вера легко приспосабливалась к любым условиям и требованиям. Поэтому заверила потерянную Юлю, что девичник состоится. Правда, для самой Веры казалось сомнительным то настроение, с которым подруга детства вступала в семейную жизнь. Узнав о свадьбе от родителей всего за неделю до неё, Вера понеслась к Юле без промедления. Ухова встретила подругу близоруким растерянным взглядом. Вера задала вопрос о достоверности полученной информации и пристально уставилась на соседку в мятом халате.

– Это совсем не то, что ты могла бы подумать, – Юля под взглядом черных глаз подруги заалела, – Проходи, есть компот, мама наварила. Хочешь?

Вера отрицательно покачала головой, немного резко и, как показалось Юле, раздражённо:

– Надеюсь. Ибо, если бы это было «то», то «думать» тут было бы нечего. Слава богу, аборты сегодня делают на ранних сроках и без устрашающих диагнозов о бесплодии.

О любой проблеме Вера говорила как всегда просто и напрямик. Дочери Ивановых через полгода уже исполнилось бы двадцать, и о проблемах жизни молодёжи Вера была в полном курсе. Теоретические знания об общении с мужчинами, подтверждались на личной небогатой практике, а чаще рассказами подруг и сюжетами кинофильмов. Иванова прошла, села в женской спальне на кровать, на ходу махнув пятилетней Полин, игравшей на застеклённой лоджии в детский компьютер. Глядя на смелую Веру, Юля стала нервно кусать губу, опираясь на косяк двери:

– Вер, а как ты думаешь, когда человека любишь, что испытываешь? – Глаза девушки блуждали, свой вопрос она формулировала осторожно. Но именно такое поведение и выдало её с потрохами.

– Юлька, а может тебе не стоит пока замуж идти, а? – Вера встала с кровати, подошла к подруге близко-близко и вдруг прижала её к себе. В её руках было тепло, надёжно, Юля почувствовала близость слёз, – Нафига тебе завязываться с этими свадьбами, женитьбами? Пожила бы пока без всякой маеты. Ты ведь жизни-то совсем не знаешь? Вера одной рукой прижимала вздрагивающую Юлю, другой гладила её волосы. Рука у Ивановой была тяжёлая, словно свинцовая. Юле казалось, что от таких поглаживаний у неё сейчас начнут вылезать волосы. Но вырываться из объятий подруги не торопилась. От Веры приятно пахло тем самым травяным шампунем, которым Юля мылась у Ивановых, когда жила у них месяц до отъезда в Испанию. Тепло, запах, уверяющий тон застопорили Юлю. На мгновение показалось, что если остаться так подольше, то и вправду отпадёт необходимость через несколько дней идти с Ромой под венец. Теперь слово «замужество» казалось Юле грубым, обязывающим к чему-то, к чему она никак готова не была.

– Мама, а что если я Рому не люблю, а просто приглядела его? – спросила Юля вечером этого же дня у Гали, только что вернувшейся и разбирающей сумки на кухне. Ухова весь день протаскалась с Сюзанной по брачным салонам в поисках венца из настоящего живого флёрдоранжа, так и не найдя его. В магазинах предлагали пошлые розы из шифона, атласные гвоздики, латексные фиалки, но живых цветов оранжевого дерева, символа целомудренности невесты, женщины так и не нашли. Вытащив из пакета красивую подвязку на ногу, Галя протянула её дочери, не отвечая на вопрос:

– Смотри, какая прелесть. Между прочим, настоящее французское кружево, оттуда, —любое упоминание о Франции было для Гали живой водой; глаза женщины загорелись животворным блеском, – а вот тут настоящая жемчужинка, – мать раздвинула три декоративных розочки, пришитые на атласную ленту, показывая бусинку. На глазах Юли появились слёзы:

– Мама, зачем мне всё это? А вдруг я Ромку совсем не люблю?

Под столом пискнул Пират, Галя наступила ему нечаянно на хвост. Махнув на кота, она, похоже, наконец, поняла вопрос, оторвала глаза от изделия, растерянно посмотрела на дочь. Руки матери задрожали. Подвязка соскользнула на стол и мгновенно стала красной: Виктор в ожидании супруги делал бутерброд с кетчупом и колбасой, и, не заметив кляксы, оставленной на столе, ушёл жевать к телевизору.

– Да едри твою мать! Витя! – заорала Галя так, словно обрушился потолок, и, выхватив подвязку из томатного плена, понеслась в раковине. Пират кинулся прочь с кухни в конец коридора, где ему был отведён угол. Тревога за дочь сменилась у Гали моментальным гневом. Из зала на крик прибежали перепуганный Ухов и следом, отклеившаяся от телеприставки с мультиками Диснея, Полин. Вид остервеневшей Гали, пытающейся безуспешно очистить белоснежное кружево Шантильи, и всё более звереющей, и Юли, по глазам которой текли слёзы обиды и непонимания, вызвали у Виктора длинный ряд ругательств, основным смыслом которых была безрукость жены и беспомощность дочери. У Полин при виде плачущей сестры почему-то защемило в груди, хотя обычно рёв Юли не пробирал.

– Мамочка, Юлечка, не надо плакать, – прошептала пятилетняя девочка, – Завтра папа купит Юле новый бантик.

– И только пусть попробует не купить, – изо рта Гали выходил шип, – А ты прекрати тут истерики устраивать: люблю – не люблю. Где ты ещё найдёшь такого … – женщина еле сдержалась, чтобы не сказать «дурака», но вовремя спохватилась. Бросив в раковину подвязку, она с остервенением вытерла кетчуп со стола кухонным полотенцем, им же утёрла слёзы у дочери на лице и, задержав воздух в лёгких и закрыв глаза, как учили на йоге, куда они с Сюзанной записались с весны, затем выдохнула его струйкой и уже спокойно произнесла:

– Доченька, всё будет прекрасно. Вот увидишь. Это у тебя обычный психоз невесты. У всех такое бывает. Свадьба уже через неделю и ничего поменять теперь нельзя: машины заказаны, ресторан зарезервирован, гости приглашены. Нет, я ничего отменять не буду, не надо над людьми издеваться, – упав на диван за столом, теперь Галя не уговаривала, а нумеровала условия, как хороший туроператор, продавший дорогой билет в другой конец света, – Да и зачем? У тебя будет хороший муж, своя квартира. Ты же видишь, тут у нас уже совсем негде стало жить. – Галя рассуждала без всякого сострадания или участия, на которые рассчитывала Юля. Гнев хозяйки дома теперь иссяк, уступив место дикой усталости. Хотелось лечь, вытянуть ноги, и чтобы кто-то погладил стопы мягкими тёплыми руками, как иногда это делала Сюзанна, когда Галя прибегала к подруге после базара. Под баюкающий голос матери все молчали, тоже постепенно успокаиваясь. Только Юля всхлипывала, в глубине души ощущая вину за принесённые волнения. Полин кивала головой, соображая можно ли уже убежать снова смотреть мультики или для порядка пока постоять. Виктор, глядя на своих девочек, покрутил молча пальцем у виска и пошёл к себе в зал.

– Галя, между прочим уже ужин, – напомнил он на всякий случай, перед тем, как закрыть поплотнее дверь.

– Господи, когда ты уже нажрёшься? – прошептала Галя, но ту же осеклась; девочки смотрели на мать, – Я хотела сказать наешься, поправилась она, указывая дочерям на дверь из кухни.

Три любимых Уховым женщины почти одновременно шумно выдохнули, понимая, как все в жизни не просто.

Глава 16. «У всех какие-то проблемы в семьях»

Июль две тысячи тринадцатого тянулся, казалось, без конца. Юля Ухова, с которой сняли, наконец, все ортопедические повязки, оставив по просьбе девушки только хомут на случай, когда заболит шея, так и продолжала жить у родителей. Рома несколько раз за месяц звонил, приходил навещать больную жену и всякий раз напоминал, уходя, что как только Юля выздоровеет, ей придётся искать работу. По правде говоря, на молодого мужчину давили родители. Месяц назад Вадим Николаевич Киселёв вдруг свалился с высоким давлением и, отсидев три недели на больничном, всерьёз подумывал о переходе на полставки. Инвалидность ему не грозила, с таким диагнозом её давали только в том случае, если гипертонические кризы душили ежедневно, и предлагаемые лекарства не помогали. У Киселёва давление нормализовалось после первых же дней отдыха. И он понял, что подобный симптом – проявление возрастное, реакция на усталость и постоянное дерганье на работе. Мария Ивановна, всерьёз обеспокоенная рекомендациями терапевта Краевого кардиоцентра, объявила мужу, что для неё самое главное в жизни – чтобы Вадим был в добром здравии.

– Вот лето отработаю, всё равно ведь отпуск не дадут, а там – посмотрим, – Вадим Николаевичу и самому было себя жалко. За те небольшие деньги, что он работал в мэрии, убиваться до самой пенсии и на полную выкладку не хотелось. Лучше свободных полдня ходить вон, играть со сватом в теннис или в шахматы, гулять с верной женой по новой набережной Южной, по Центральной или вовсе сгруппировать свои рабочие часы на первые дни недели, а во второй половине копаться на грядках на даче. К работе на земле Киселёвы пристрастились давно и с умилением наблюдали каждый сезон, как зрели на кустах помидоры и огурцы, а на грядках всходил свежий укроп, кучерявилась петрушка, краснела клубника, а дом обвивали ползучие розовые кустарники.

– А ты, Ромочка, должен объяснить Юлечке, что нам теперь совсем не помешают лишние деньги, – намекнула мать сыну.

То, что сдача квартиры в центре города действительно могла бы быть хорошим подспорьем в родительском бюджете, Рома понимал и сам. По ночам теперь часто не спалось. Было стыдно за то, что он так эгоистично пригрелся в предложенном ему жилье, так ничего и не приобретя за семь лет совместной жизни.

Рома злился на себя, ещё больше на Юлю. Постоянные жалобы жены на недомогание, нежелание работать, за которыми Киселёв видел обычную избалованность, расстраивали больше, чем неприспособленность Юли быть хорошей хозяйкой. Подарив жене на день рождения айфон, Рома заявил без обиняков, что рассчитывает на правильное использование подарка: в профессиональных целях, а не для фотографирования всяких там брошенных заморышей. Заказанный столик в ресторане, цветы и подарочный чек с тремя нолями на приобретение чего-то из новой коллекции любимого Юлей итальянского бутика, в счёт не шли и особой радости имениннице не доставили. Девушка давно привыкла к жестам мужа подобного рода. Просто на этот раз они были приурочены к её дню рождения, вот и всё. Равнодушие Юли граничило, как могло показаться, с пресыщенностью, но на деле, ей просто было безразлично кто и как её одаривает. С детства девушка привыкла к тому, что у неё есть всё необходимое. Какая разница, какой ценой это достаётся близким? А чтобы оценить самой труды, затраченные на заработки, необходимо было хотя бы месяц поработать и получить первую зарплату. Об этом Юля не ведала: заранее зная, что работать – это трудно и ответственно, молодая супруга избегала ответственности любой ценой. Вот и сейчас она разнылась, как только муж рассказал про решение отца уходить на полставки.

– Ромка, я не смогу работать, – призналась Юля, – У меня жутко болит шея. Так болит, что я голову нагнуть не могу, – Юля продемонстрировала попытку движения вперёд и тут же скорчилась, как от удара электрическим током. Её руки привычно обернули шею, на глазах проступили слёзы.

– Что, так больно? – Рома был далёк от мысли, что можно так естественно симулировать. Юля угукнула сквозь нытьё.

– Помнишь, папа орал на меня недавно, когда в его день рождения я не смогла ему накрыть на стол и поставить в духовку колбаски?

Рома неуверенно покрутил глазами. Рассказ про то, как Ухов с Ивановым «напрягли» Юлю «колбасками», стыдя за невнимание к отцу, расписывалось тёщей почти неделю и в самых красочных выражениях.

– Тираны! Уроды! Варвары! Это как же нужно ненавидеть свою дочь, чтобы заставить её, больную, совать в печь какие-то там вонючие сосиски! – Галя, стоя на пороге зала, орала на весь дом, внушая Вите его вину, но так и не дождалась от мужа раскаяния за содеянное.

– Ты бы меньше ей хвосты чесала, было бы лучше, – пробурчал Ухов в ответ.

– Идиот! Ребёнок не может сам наклониться, чтобы помыть себе голову, а ты ничего не понимаешь! Совсем уже спился, – Галя в этот миг ненавидела мужа, и всем это было понятно.

– Тю. Не может согнуться. А за слепыми котятами на озере понеслась как ненормальная. Иванов аж икать начал, с какой скоростью эта твоя ненормальная сорвалась на поиск каких-то сраных котят.

Напоминание про соседа ввело Галю в высшую степень возбуждения. Она начала кидать со стульев развешенные вещи мужа и громко материться:

– Мудаки! Что ты, что твой Иванов, ходите с разъетым мозгом. Вот я позвоню сейчас Лене и всё ей расскажу, – Галя скакнула в комнату, схватила телефон и угрожающе потрясла трубкой перед носом мужа. Витя только усмехнулся. Отсутствие нужной реакции спровоцировало у Гали шипение – высшую степень возмущения, когда даже голоса уже не хватало. Приложив руку с трубкой к груди на уровне сердца, Ухова сжала зубы, – И прекрати мне называть Юлечку ненормальной, слышишь?

Виктор, понимая, что жене все же плохо, пожал плечами:

– Та ладно тебе. Это же я просто так сказал.

– Не смей! – приказала Галя шёпотом и вышла из зала, в сердцах бросив трубку от телефона на пол в сторону журнального стола. Покрутив пальцем у виска, Витя закрыл дверь поплотнее и полез на корточках под стол, затем за кресло, куда трубка проскользила по паркету как шайба. Проём между креслом и стеной, у которой оно стояло, был узким, Ухов, с его массивной комплекцией и необыкновенно круглым животом, никак не мог обогнуть сидение, отчего, максимально изогнувшись как смог, принялся шарить за креслом рукой. Прежде, чем нащупать трубку, Виктор вытащил из-под кресла свою майку, грязную от пыли, скопившейся в комнате. Потом наконец-то достал телефон, кряхтя, встал, принялся отряхивать колени. Майка, пролежавшая за креслом незнамо сколько, была похожа на плюшевую игрушку, столько на неё нацепилось барашков.

– Хозяйка, мать твою ё., – выругался Виктора, открывая балкон и вытряхивая майку на него, – Хоть бы раз в месяц тут пылесосила. Совсем уже стыд потеряла, – упрекал мужчина жену на каждый взмах. Мысль о том, что навести порядок в своей комнате мог бы и он сам, Ухову не пришла. С детства Вите было внушено отцом, что такое мужской труд, а что такое женский, и облегчать существование супруге Ухов никак не собирался. О каком же тогда мужском достоинстве может идти речь? В вопросах чести Витя был чрезвычайно щепетилен. Черта, полученная опять же от отца, являлась для мужчины основной линией поведения, под которую подводились все объяснения и оправдания. Напился? И что? Мужик! Не бабам же пьяными мотаться. Дома холодильник пустой, а он весь день на машине непонятно где разъезжает? Снова пробел со стороны Гали. Надо было ему «отэсэмэсить», что купить, и проблема решена. Он ведь мужик, а значит, не обязан следить за хозяйством. Детьми никогда не занимался? Сказки там, почитать, в пластилин полепить, сходить в театр… И что такого? Мать для того и есть, чтобы воспитывать. А теперь и вовсе говорить нечего – девчонки уже почти выросли, воспитывать поздно. У них на всё теперь своё понятие. И вообще, в природе ни одно животное не нянькается с потомством до зрелого возраста. Вскормили, на ноги поставили и – вперёд! Плывите, бегите, летите… Как говорится: «Кошка бросила котят, пусть е. утся как хотят».

Любимую поговорку Ухов вспоминал всякий раз, когда Галя упрекала его, что у него, как отца, могло бы быть больше интереса к тому, как и чем живут его девочки.

Вытряхнув майку, Ухов понюхал её, осмотрел, ещё раз понюхал, вслед за чем бросил снова на спинку кресла. Найденную трубку телефона он брезгливо отёр о шорты до колен, уже растянутые и изношенные до проплешин ткани в некоторых местах. Затем, не поправляя накидки, уселся в яму в кожаном диване, которую сам же и пролежал: вся мебель в зале не менялась уже больше десяти лет. Последний ремонт Уховы делали перед рождением Полин. Единственное, что было переделано уже после её рождения, так это лоджия в женской спальне. С целью увеличения жилой площади комнаты, несущую стену комнаты разрушили, лоджию утеплили, батарею перевесили. Так у младшей дочери появилось своё место для игр, куда после кукол и домиков Барби перекочевала сначала маленькая парта, потом стол побольше, потом полностью бюро с компьютером и всякими электронными гаджетами. У Гали бюро с её стандартными компьютером и телефоном стояло внутри самой спальни, в ногах широкой кровати, на которой мать спала с младшей дочерью с тех пор, как Юля вышла замуж.

Вернувшись в тот день в свою комнату, Ухова всё-таки набрала номер Ивановых. Просто необходимо было «сделать Игорю внушение», чтобы тот не совался со своими воспитательными мерами в чужую семью. Разговор с Леной был длинным и вышел по-женски трогательным. Лена извинилась за «еврейские штучки» мужа, такого внимательного и любящего отца для своей дочери и такого жестокого и беспощадного, когда речь шла о чужих детях, в частности о Юле. Желая загладить хамское поведение Игоря в эпизоде с колбасками, Иванова посоветовала Гале постараться не обращать внимания на пьяных мужиков, пообещала поговорить с мужем и, в завершении разговора, сама расплакалась: Иванов давно уже вышел из-под всякого контроля и проигрывал в казино все деньги, какие у него вдруг случайно отказывались в руках. Зарплата в счёт не шла. Осознавая свою зависимость, Игорь уже давно подписал бухгалтеру фирмы бумагу, по которой его зарплату получала Вера.

– Стыд, да и только, Галя, призналась Лена, – А что делать? Он ведь любой калым в автоматы уносит. Если бы не мои приработки, и не зарплата Веры, мы бы жили как раньше, ничего себе не позволяя.

Иванова плакала тихо, без эмоциональных взрывов, как это случалось у Гали. Глухая беспомощность била по рукам, разрушала все чувства, что были у Лены к мужу, а самое страшное, исключала теперь любое доверие. Говорил ли Игорь про то, что задерживается по работе, либо досадовал на то, что «левак сорвался», Лена теперь не верила ничему. Она начала припрятывать деньги, скрывая от мужа открытие личного банковского счета. По совету сотрудниц, столкнувшихся в семьях с проблемой «несунов», вкладывала лишние деньги в валюту, золотые вещи и даже подумывала о покупке однокомнатной квартиры для Веры под ипотеку: начальный капитал уже у дочери на счету был. И всё верила, верила, верила, что однажды Игорь одумается, и они станут жить как раньше: в любви и согласии. Ведь мог же он справляться со своей слабостью во время отпуска в Юрмале? Или когда они ездили в прошлом сентябре в Турцию? Почему же тогда не «завязать» насовсем? Лена не понимала до конца сути проблемы зависимости. И даже если понимала, чем она могла помочь? Лечиться от игровой зависимости было негде, это вам не алкоголики, для которых понастроили массу частных вытрезвителей и лечебниц. А ходить по психологам, в это надо верить. Гипноз? В Крае злодействовали шарлатаны, выдающие себя за специалистов по лечению на подкорковом уровне. Самовнушение? У Игоря были сила и воля, но сила воли, видимо, отсутствовала. Лена опускала руки и продолжала надеяться. Даже стала ходить регулярно в церковь и молиться. Но пока результатов не было. Галя, проникшись проблемой соседки, попыталась подключить к этому делу Сюзанну, и всезнающую и вездесущую. Но Иванова от помощи бабок-ведуний, к которым посоветовала Сюзанна обратиться в первую очередь, отказалась.

Юля, вспомнила про эти события в ресторане и пересказала их мужу.

– Тётя Лена такая идейная. Ещё та атеистка; в целителей не верит… – Юля обсасывала крылышко курицы, запечённое в меду и под лимонно-соевым соусом. От проблем её шеи молодых унесло к воспоминаниям о том зловещем дне рождения Виктора, откуда автоматом перекинуло на обсуждение друзей Ивановых. Роман к семье соседей Уховых относился очень положительно. Игорь казался юноше умным и деловым, Вера практичной и смешной, Лена – легкой по характеру.

– Они точно не хапуги и не мещане, – высказался Рома после того, как Юля посетовала на проблемы Игоря, – Жаль, что отца Веры так «заносит». В целом, очень достойные люди. Лена была «преподом» у нашего Антона, он ведь окончил восемь классов в их языковой школе. Он всегда очень Иванову хвалит. С детьми у неё нужный контакт и не выпендривается перед предками. Жаль, что так. Ну, к сожалению, сегодня, как ни странно, у всех какие-то проблемы в семьях. Так что, другим мы не поможем. Нам бы со своими делами разобраться. – Рома уже ополовинил бутылку красного, и его развезло на добродушие. Зная способности мужа все «глотать» по пьяни, Юля серьёзно свела брови.

– А что тут разбираться? Работать мне никак нельзя. Во всяком случае, пока. Мама сказала, что мне, возможно, понадобится операция по замене дисков.

– Что?! – Рома перестал пить и нахмурился, – Какая операция? Почему операция? И потом, твоя мама не хирург, откуда такой диагноз?

Юля нежно накрыла руку мужа своею и, посмотрев ласково, принялась объяснять. На самом деле Галя уже давно собиралась показать дочь нейрохирургу. Но Юля постоянно отказывалась, ссылаясь на боязнь. После падения с табурета жалобы дочери на шею не прекращались, и Ухова насильно потащила Юлю к …иглотерапевту. Врач оказался очень добрым, говорил он почти шёпотом, как артист Егор Бероев в своих последних фильмах, и так расположил к себе девушку, что, выйдя от него после сеанса, Юля тут же заявила, что шея у неё не болит.

– Слава богу! – Галя воздела руки к небу.

Но радость была недолгой. Через пару дней желание посетить рефлексотерапевта у Юли повторилось. Галя охотно уступила, снова выискала в бюджете две тысячи монет и снова обрадовалась полученному результату: после часовой процедуры иглоукалывания шея у Юли болеть перестала. Так постепенно дочь Уховых подсела на сеансы иглотерапии. Врач, неплохо зарабатывающий своим ремеслом, то и дело советовал Гале, как более впитывающей информацию, что необходимо совмещать физическое воздействие его сеансов с психологическим укреплением фона и «наведением мостов с небесными правителями». Для чего каждый раз выдавал Уховым то один адресок, то другой. Юля охотно моталась по праведным бабулькам, начитывающим женщинам молитвенные «обереги», по целителям и психологам. За два месяца регулярных оккультных мероприятий, на которые Галя денег не жалела, лишь бы дочери помогло, и саму её от всего плохого предохранило, чур его, чур, Юля стала зависимой от успокаивающих её речей, от уверений, что «надо искать того, кто сглазил, а это, скорее всего, женщина», от мягких рук рефлексотерапевта, его иголок и баюкающего голоса. Никто раньше так с Юлей не разговаривал, никто её так не выслушивал, и понять её проблему не пытался. Маме было всегда некогда. Отцу? Он вообще в последнее время стал избегать встреч с Юлей, опасаясь, что дочь снова и снова будет просить денег. Прямым просьбам дочери и её слезам Ухов отказывать не мог. Поэтому проще был не видеться. Когда Галя поняла эту зависимость, менять что-то было уже поздно. Витя, от которого скрывали все похождения по разного рода специалистам, на очередную просьбу жены – выделить денег побольше – просто взорвался кислотным фонтаном:

– Чего? Какое иглоукалывание? Какие ясновидящие? Работать пусть идёт, шея сразу болеть перестанет. А то пристроилась тут… Это у меня должна шея от всех вас болеть, просто отваливаться.

Глава 17. «Чего добивается, того и добьётся»

В начале августа две тысячи тринадцатого Ухов находился в фазе страшного производственного тупика: с тех пор, как он неплохо заработал на загрузках чужих машин и приобрёл в кредит две своих, началась по-настоящему беспокойная жизнь. Раньше Ухов мог делать заказы на перевозки, лежа на диване, перемежая поиск в интернете и переговоры с потенциальными заказчиками с потягиванием пива. Но с момента, как он стал собственником «передвижной недвижимости», дела рвали мужчину с места с самого утра. То на стоянке порезали брезент от прицепа, то в дороге лопнуло колесо, и водитель завис в каком-то Жопкином доле на непредвиденный срок, то машину оштрафовали из-за перегруза, то полетело там, то сломалось тут, короче… головная боль, а не бизнес. Терпел все эти издержки Ухов только потому, что сесть самому за руль и быть ответственным за свой грузовик не хотел.

– Что я буду за босс, если сам стану рулить? – не далее чем неделю назад, отнекивался Ухов перед Галей, которая не понимала, как с двух машин нет денег на ремонт старой или на покупку новой микроволновки. От злости и отчаяния, а ещё потому, что с некоторых пор Галя знала, что такое настоящие мужчины, ответ мужу был беспощадный:

– А, ну да, а так, глядя на тебя беззубого и в рваной куртке, сразу скажешь, что ты – большой начальник.

– Дура! Ни х. ра ты в бизнесе не понимаешь, – орал Витя и поскорее уходил с жениных глаз долой. Закрывшись в зале, он хватался за голову: на одном из тягачей сломалась ось, а со второго пора было менять прицеп. Денег на ремонт и покупку не было. Грозил новый кредит, давать который банк не торопился: с прошлого, две тысячи двенадцатого года, производственный сектор малых предприятий в стране медленно, но плавно угасал. Фирмы разорялись одна за другой. Были среди них, безусловно, и однодневки, воспользовавшиеся выгодными условиями, предоставленными государством либо для получения льготных кредитов, либо имевшие право на низкие налоги с прибыли. Дельцов и махинаторов хватало. Но больше было тех, кто пытался честно зарабатывать и при этом разорялся. С тех пор как он перешёл на логистику, Ухов то и дело латал дыры в бюджете. Капитала разворачивать свою фирму по перевозкам не было изначально. Взяв первый кредит на покупку двух бэушных тягачей с прицепами ещё в две тысячи третьем, Виктор надеялся за год-два накопить денег на эксплуатации машин, чтобы постепенно расширяться. Но ещё до кризиса девяностых понял, что попал: бизнес на колёсах мог быть рентабельным, только начиная с десятка машин. Тогда можно было латать старые машины, не в ущерб новым, менять регулярно парк и жить без особых забот. С двумя машинами Виктор оказался далёк от мечты. Несколько лет подряд Ухов уговаривал Иванова влить капитал в его бизнес. Свободных денег не было и у Игоря, но он всегда мог взять кредит на раскрутку, его фирма беспрепятственно процветала.

Сначала, рассмотрев бизнес-план соседа, Игорь загорелся идеей. По словам Виктора реально было иметь с машины в эквиваленте до двух тысяч долларов в месяц, при этом сохраняя капитал в стоимости самой машины, которую легко можно было продать через три-четыре года за почти свою же цену. Но чем больше Иванов вдавался в подробности работы дальнобойщиков, чем больше консультировался со специалистами по перевозкам, тем сомнительнее становилось то, в чём убеждал Ухов. А главное, жена Лена была права, деньги всегда ссорят людей. Завязавшись вплотную с Виктором, Игорь попадал бы в прямую зависимость от кума, избавиться от которой уже бы не сумел. Зная какой Ухов хозяйственник – Игорь видел это и по старенькому «Мерсу» и по состоянию квартиры Уховых – великое сомнение у Иванова вызывали обещания следить за его машиной, как за своей. Сам же в механике Игорь ничего не понимал.

– В этом-то и проблема, Витя, – решив отказать, Игорь объяснял всё без обиняков; прямота всегда была присуща всем Ивановым, – Ты вон, сколько лет уже мечтаешь поменять своего «лупатого»? А не получается. Значит, не так всё просто. И потом, я не люблю рисковать.

Виктор от таких слов белел губами:

– Ну и клей тогда задницу к стулу в своей конторе и пыхти на сороковник фиксированных. Только не жалуйся, что денег нет.

– А у тебя они что, есть? – услышанное казалось Игорю смешным.

Но Виктор отвечал гордо:

– Да уж как-никак, а пять лимонов монет по дорогам страны ездит. – В теоретических расчётах Ухов был прав: его две машины легко тянули на указанную сумму. Ошибочным являлось только то, что продать он их сможет, как кричал, в любой момент. Уже давно прошли те времена, когда на рынке хватали любой тягач или прицеп, едва приглядываясь. Иванову было известно об этом от самого же Виктора. Кто, как не Ухов, сам стонал от налогов, такс, постоянно растущих цен на солярку, плохого качества дорог, зверства гаишников… И когда-то по разгильдяйски задержали погрузку, то шофёр лоханулся – съехал с трассы и пробил колесо, то он не лоханулся, а просто откровенно наврал, объясняя что стоял в пробке, а на деле мотая машину по левакам, отклоняясь от графика пути на несколько лишних сотен километров, тогда все планы по выручке оставались точными только на бумаге. А на деле в конце месяца получался шиш, да ни шиша. И о сороковнике, который получал Иванов напрягаясь, но минимум и стабильно, Витя мог только мечтать. Нередко его рабочий месяц закрывался бухгалтерией смешной суммой, едва переваливающей за пятнашку тысяч монет. Разогнаться на таких барышах не получалось. Виктор, как мог, прижимал семейный бюджет, то и дело нарываясь на скандалы с женой. Женские аппетиты, удовлетворять которые Ухову удавалось ранее с первого требования, росли и росли. Гале хотелось ходить в парикмахерскую, оттуда к косметологу и маникюрше, беспрепятственно штурмовать бутики в моменты завоза новых коллекций, а не ожидать унизительно распродаж, на которых всегда что-то с чем-то не совпадало: то размер не тот, то нужный цвет «ушёл». Хотелось, как прежде, не задумываясь ходить с Сюзанной в «Духан» и «Суши-бар» на Центральной и щедро оставлять там по стольнику чаевых, чтобы ни у кого не вызывать сомнения в собственном благополучии. Ещё больше хотелось разъезжать по городу на крутой машинке, например красном кабриолетике, какие были у некоторых мамаш из колледжа, в котором училась Полин. Да разве можно было перечислить все мечты красивой современной женщины, никак не желавшей смириться с тем, что из категории людей с достатком, её муж уже давно перекатился в ранг мелких дельцов. И когда в ответ на требования увеличить ассигнования на лечение её самой и дочери, Галя слышала упрёки и отказы, все чувства, которые ещё кое-как теплились к мужу, улетучивались. Особенно на фоне таких благополучных женщин, как Сюзанна: у подруги вот уже год как появился обеспеченный друг Кирилл, тот самый, что занимался организациями выставок и вернисажей. Или рядом с такими мужчинами, как Валерий – красавец мужчина, с которым Галя недавно познакомилась, идя с рынка, который уже не раз звонил ей и даже дважды приглашал в ресторан. В разговорах с отшлифованным по всем статьям Валерием Галина таяла, краснела от собственного кокетства, смеялась тем самым хрустальным голоском, в который когда-то был до умопомрачения влюблён Ухов, но от встреч пока отказывалась.

– Стыдно, – признавалась Ухова Сюзанне.

– Да? А мужу твоему не стыдно, что он не может обеспечить своих женщин самым необходимым? Галочка, ты пойми: годы уходят. Ты выглядишь великолепно, но если такую красоту не поддерживать, то она завянет. Ты же – роза, которую нужно поливать и беречь от ветра. И только тогда с её лепестков можно будет пить по утрам росу. А что тебе предлагает твой Ухов? Чирик бумажек в месяц, да и то под нажимом и с требованием «отработать»? Или руки отрывающие походы на базар для его же блага? А вот ещё мне нравится: крутись по дому, воспитывай детей, Полин отведи в школу, забери из школы, загрузи холодильник, подай вечером неизменную «тарелку», а на свои женские прихоти иди и зарабатывай сама? Где? Кто и куда тебя возьмёт на работу, если за тридцать лет у тебя нет ни дня рабочего стажа?

Галя от такой рисованной картины унижения рыдала у подруги на плече, ругала мужа последними словами, потом по нескольку дней не разговаривала с ним, отвечая на вопросы только эсмээсками, в которых упрекала за «загубленную жизнь».

– Сюзанночка, а если я все-таки снова возьмусь за картины, ты поможешь мне раскрутиться? – возврат к живописи был последней соломинкой, за которую хотела ухватиться Галя. Правда, лень и неуверенность в себе оставляли эти помыслы на уровне набросанных эскизов. Но надежды воспрянуть духом Галя не теряла, потому и спрашивала.

Сюзанна уверяла подругу в своём участии, подтверждала свою готовность обещаниями Кирилла, способного сделать из Гали знаменитую художницу уже после первого вернисажа, и продолжала инструктировать, как должна вести себя женщина, которая хочет во всём преуспеть. На прикроватной тумбочке Уховой появилась подаренная подругой «Орфография стервы» – произведение сомнительной репутации, самоуверенного автора, претендующего на умение раскрыть глаза на то, о чём никто не задумывается, но имеющее у некогда пуританских совковых женщин поразительный успех. В книге, где подробное описание минета сопровождалось рекомендациями о том, как правильно захомутать мужчину твоей мечты, каждая страница была пропитана мыслью о том, что женщина достойна быть счастливой не только потому, что у неё есть муж, а от того, что этот муж соответствует её требованиям, список которых переваливал за тот, что имелся в представлении таких, как Галя.

Прочитав книгу залпом, Ухова поняла, что её Виктор уже давно совершенно ей не соответствует. И принялась за переделку если не менталитета мужа, то хотя бы своего отношения к самой себе. Гале вдруг стало ясно и понятно, что она заслуживает другого и дорогого. Глаза открылись на правду о том, какая она достойная, красивая и роковая. Коррекция со стороны Сюзанны только убеждала в правильности выбранной линии поведения, основной целью которой было, как думала Ухова, перевоспитание мужа, а на деле самое обыкновенное его унижение.

– Галя, но разве любят только за деньги? – Иванова пыталась вразумить понёсшиеся по волнам мечтаний претензии подруги, – Вы всегда с Виктором были хорошей парой. Он любит тебя и всегда любил.

Лене казалось неправильным, что Ухов, по-своему стремящийся содержать семью, вдруг стал для подруги тем, о ком она говорит с пренебрежением и даже с отвращением. Но на такие реплики Галя только презрительно морщилась:

– Леночка, а ты уверена, что понимаешь, что такое любить? Ты и я, мы всю жизнь прожили с передником на пузе и тряпками в руках. А в благодарность имели в лучшем случае куцый букет на восьмое марта или сковородку в подарок на день рождения. Но я больше так не хочу. Я выросла из тех отношений, когда муж – это повелитель и царь. Мне тесно в робе покорённой женщины Востока, которой ныне предлагают к тому же самой идти зарабатывать свой хлеб. Я хочу другой жизни.

«Какой?», – не терпелось спросить Лене, но она разумно молчала, понимая, что ей не поменять новой идеологии соседки, выстроенной на поиске виновного в своих неудачах.

– Но ведь я работаю, и ничего, – Иванова всё ещё боролась, чтобы оправдать своё «унизительное существование», как охарактеризовала её положение Галя, – Мне нравится быть на людях, приносить кому-то пользу, радость. И в семье я не считаю зазорным, как ты говоришь, стоять у плиты и бегать с высунутым языком за жрачкой. Мы с Игорем раз в неделю ездим закупаться в супермаркеты, чтобы не носиться ежедневно по базарам. Ты тоже могла бы просить Виктора возить тебя в магазины. Не думаю, чтобы он отказал.

На такие предложения Галя переходила на шип:

– Знаешь что, дорогая моя, – ласковые обращения, которыми речь Гали с некоторых пор изобиловала, было произнесено почти с ненавистью, – у вас свои отношения в семье, у нас – свои. И не надо давать мне рецепты как жить. Семейное благополучие – это тебе не пироги, которые у тебя прекрасно получаются, – теперь Галя даже упрекала, напоминая, что в семье самой Ивановой давно не всё так радужно, как хотелось бы. Лена сникала. Галя, заметив это, продолжала, устранив нападки, – Мне дурно только от мысли, что я покажусь где-то на людях с этим грязным чмошником. Он ведь душ принимает теперь раз в неделю. И месяцами носит носки и майки, не стирая.

Выставляя мужа неряхой, Галя вряд ли понимала, что бросает камни в свой огород. То, что Виктор не был приучен к элементарным домашним делам, знали все, теперь же, как выяснялось, эти самые бытовые заботы перестала выполнять и сама Галя. После нескольких разговоров Иванова зареклась говорить с соседкой о семейной жизни. Но невыносимым для Лены было смотреть, как рушится семья, как отдаляется Галя от мужа, и как всеми способами пытается отдалить девочек от отца, откровенно выставляя его перед детьми неудачником во всём. Несколько раз, встречая в подворотне двора то Юлю, то Полин, Лена, при вопросе: «Как там папа, его совсем не видно?», – замечала на лицах девочек ту же неприязнь к отцу, какая была у Гали.

– Зачем она рушит всё? – Лена вопрошала мужа с болью в голосе. – Чего добивается?

Игорь хмурил брови и уходил курить на балкон, бросив:

– Чего добивается, того и добьётся.

Виктора Игорю было бесконечно жаль. Но помогать или даже что-то советовать Ухову, казалось бессмысленным. А ещё Иванов боялся, что Виктор вполне может послать его далеко и надолго, как это сделала Галя с Леной.

В августе, оставшись сразу без двух грузовых машин, Ухов продал Мерседес, обменяв его на крепкую «Вольво», купленную удачно недорого. На остаток денег отремонтировал ось в одном тягаче и выставил на продажу другой, побитый, ремонт которого грозил разорением. И пока машина продавалась, Ухов пошёл по инстанциям, собирать бумаги на новый кредит для новых грузовиков. Юле, было сказано, чтобы она перебиралась обратно к Роме и наконец-то взялась за ум.

Лето две тысячи тринадцатого стало для всех тем переломным моментом, с которого начинается путь к точке невозврата.

Глава 18. «А какое лучшее средство от депрессии?»

После очередной ссоры с женой, с претензиями, что Виктору совсем « до лампочки» состояние Юли, Ухов предложил дочери поехать отдохнуть на Чёрном море. Туда на неделю укатили Игорь и Вера. Лена поехать не смогла из-за начавшегося учебного года. Съездив в июле в Юрмалу, побывав там на конкурсе КВНщиков и покупавшись в относительно прогретом в этом году Балтийской море, Ивановы решили подсобрать на новую машину и в привычном отдыхе в Турции себе отказали. Но в конце августа Игорь проиграл все деньги, что откладывали про запас – пять тысяч долларов, скупать которые Лена бегала лично ежедневно. Зуд выигрыша так захлестнул Игоря, что в один вечер он взял всю сумму из укромного места и поменял их по самому невыгодному курсу. Обида и непонимание оказались сильнее любви и терпимости: взбешённая на этот раз не на шутку, жена объявила Иванову о разводе:

– Понимаешь, Игорь, я не могу жить с человеком, который предаёт меня на каждом шагу, – объяснила Лена спокойно, но решительно.

На следующий день Иванова действительно пошла и отнесла заявление на развод, а из суда принесла формуляр для Игоря со списком документов, которые требовалось предоставить для раздела имущества. Увидев бумаги, Иванов впервые в жизни испугался. Лена никогда ничего не делала сгоряча. И, если дошла до такого решения, значит, действительно наступил край. Игорь попытался поговорить с женой по горячим следам, давая обещания и даже клятву больше не смотреть в сторону игровых автоматов, но Лена слушать его не стала, сразу же замкнулась и ушла к себе в спальню.

Как Уховы, впрочем, как и многие другие, прожившие в браке долгие годы, с возрастом Ивановы разделили места ночного отдыха, отдавая теперь предпочтение восстановлению сил, а не эмоциям от близости супруга по утрам. Когда встаёшь не выспавшийся, злой на то, что тебя несколько раз за ночь потревожили то храпом, то вставанием, но при этом пытаешься делать вид, что так жить и так спать – приятно, недалеко и до срыва. У Ивановых, которым привычки и требования других никакой погоды в отношениях не делали, несложно было однажды утром решить спать отныне отдельно. За Леной осталась бывшая супружеская спальня, Игорю перешёл в распоряжение зал, куда был куплен добротный раскладной диван с жёстким матрасом. Посягать теперь на родительские ложа могла только Вера. Девочка с детства любила приходить и разговаривать о самом разном то с папой, то с мамой, сворачиваясь клубочком на диване Игоря или кровати Лены.

Доверительные отношения были самым дорогим, что сплачивало семью. Теперь, перед боязнью потерять всё это, Иванов испугался не в шутку. Союзника вернее, чем дочь, найти для перемирия с Леной было трудно. Вот почему Иванов решил уехать на неделю на море, подговорив знакомую в Турагентстве «продать горящую путёвку».

– Верунь, это же глупость не поехать в пятизвёздочник со СПА-салоном на первой линии и с семидесятипроцентной скидкой. Прикинь?

Вера, не лишённая разума, прикинула и дала отцу согласие на поездку.

– Мамулечка, ты не сердись, – попросила дочь Лену, – Мы всего на десять дней. Просто я ведь этим летом нигде не отдыхала, кроме Азова. Так устала – сил нет. И море я – обожаю. Мы поедем, да?

Лена согласилась с лёгкостью; не хватало еще, чтобы ребёнок страдал из-за их с Игорем проблем.

Про свою усталость Вера придумывала. Настоящей причиной её согласия ехать с отцом было не желание потусить в крутом местечке, и даже не любовь к морю, а то, что она очень надеялась, что, оставшись одна, Лена поменяет своё решение относительно развода. Ну что за бред? Кто лучше подходит друг другу, если не её мать и отец? Ведь они с подросткового возраста вместе! И живут как славно, всё по уму, её воспитали, сами при делах. Зачем всё рушить? Отец, безусловно, балбес ещё тот – столько денег спускать на тупую надежду выиграть и разбогатеть в один раз за счёт казино. Такое бывает только в кино. Да и то… ха, бывает! Видали мы «Непристойное предложение». Нет, деньги – это зло, и с ними нужно держать ухо востро. И папику можно пояснить что всё, достал, пипец, вот тебе последнее китайское предупреждение. Или ты бросаешь свои детские забавы, или… Он в душе трус, поймёт. Да и маму он любит, что говорить. Вон, когда у неё спина болела, встать не могла, на руках к врачам носил. И обеды готовил, и стирал… Много таких? Ни фига! Все вышли.

Вера с грустью сравнивала отца со своими сверстниками и вздыхала протяжно. У девушки в двадцать пять лет не было ещё ни одного даже мало-мальски затяжного романа. Высокая, мощная, активная и решительная, Вера отпугивала молодых ребят своим превосходством и нетерпимостью к малодушию. Порой девушке казалось, что что-то в ней не так, ибо любой компании ребят она предпочитала даже просто разговор с подругой. В кругу девчат Вере было комфортнее и не нужно было постоянно сдерживать свои мысли, действия, намерения. Ребята от прямоты либо тушевались, либо самоустранялись. Девушки только смеялись и даже немного завидовали.

– Какая ты, Верка, самостоятельная, – не раз отмечала Юля Ухова, – Посмотришь на тебя и думаешь: ну зачем тебе мужик? Ты ведь всё сама способна делать. И колесо поменять, и лампочку вкрутить, и даже бабки зарабатывать. Да, тяжело тебе будет найти достойного мужика.

– Да и ладно, – соглашалась Вера, глаза которой мгновенно грустнели. Кто же виноват, что родили её такой крупной, воспитали такой независимой, и выросла она в яркую и уважаемую другими женщину? Конечно, зная свои качества и требуя от других хотя бы частичной приемлемости своих принципов, Вера Иванова предполагала, что никогда не сможет жить с мужчиной из жалости, из-за желания быть зависимой, вот как Юля, или потому, что «время настало». Да, лучше одной. Да. Лучше. Да… Вот только кто знал бы, как всегда весёлая и энергичная на людях, просиживает она порой, оставшись одна, и даёт волю слезам. Кто распознал бы в этой сильной и смелой девушке хрупкую и нежную бабочку, которой тоже хотелось бы погреть крылышки на чьей-то груди. Но, как говорил её отец: «Всё в жизни не так: то сиськи маленькие, то жопа холодная». И хотя изначальный смысл фразы имел однобокое значение, со временем она стала универсальной и в подходящей ситуации применялась теперь уже всеми членами семьи.

Итак, собрав чемоданы, в начале сентября Игорь и Вера уехали на море. Накануне вечером Иванов встретился в подворотне дома с Уховым. Виктор был навеселе, но смотрел на друга хмуро:

– Море, блин? А я в этом году его даже не нюхал. Все какие-то делишки-зае..ишки.

– Так приезжай к нам, – пригласил Игорь. Настроение было и у него не очень, но впереди маячила надежда на перемирие с Леной после возвращения.

– А шо? И приеду. Ты где будешь?

Услышав про название гостиницы, Виктор завыл, но Игорь тут же успокоил его.

– Да брось ты! Там в сентябре этих гостиниц – пруд пруди. Приезжай. И Юльку захвати, пусть тоже развеется. Вера мне говорила совсем она …того?

Виктор пьяно кивнул:

– Ага, депрессия у неё, Галя говорит. – Из длинных шорт арбузом торчал живот, загораживая даже конец ремня.

Игорь шаловливо нашёл край кожи и легонько дернул, встряхивая соседа:

– О! А какое лучшее средство от депрессии?

Виктору натяжение не понравилось, и он отступил на шаг назад:

– Какое?

– Море, «Вася». Так что давай.

Ухов пьяно обвёл взглядом двор из подворотни. Некогда детский скверик с горкой и песочницей превратился в гадюшник, заросший высокими деревьями:

– Надо бы эти деревья все на хрен поспиливать. Как думаешь?

От неожиданной смены темы Игорь оглянулся и произнёс растерянно что-то вроде «ну да». Потом понял, что Виктора штормит, и заторопился домой:

– Ладно, мне ещё в «Магнит» за водой в дорогу. Завтра выезжаем рано утром.

– В «Магнит» – это хорошо. Ты ещё и пивка набери. На побережье – дорого.

– Так ведь уже сентябрь.

– Какой фиг? Лучше набери. И коньячка. Там травануться – как два пальца… Ну, ты меня понял.

Почесав затылок, Игорь подумал, что, пожалуй, сосед прав. Потом вытащил из кармана деньги, подумал, хватит ли.

– Добавить? – Виктор предлагал без всякой ответственности, словно давал не свои.

– А у тебя есть?

– Держи, – Ухов вытащил пятитысячную купюру и вложил в ладонь Игоря, – И бери лучше не армянский, а есть вон там такой… А, шо я тебе объясняю, пошли вместе. Делов-то? Дом обогнуть.

С недавнего времени на углу дома между Атаманской и Орджоникидзе открыли продуктовый «Магнит». Раньше там был ресторан, потом помещение стояло пустым, что-то там хозяин ресторана с подвалом напортачил. Говорили, сделал такой подкоп, в целях строительства подземных квартир, что дом начало кособочить.

– О, гляди, Игорь, армяшек из ресторана нагнали, а тут какой-то фраер из соседней республики строит, – Виктор ткнул на возрастающий каркас строения на месте бывшей пиццерии, – Видел фундамент? Этажа три будет, не меньше. А может, вообще многоэтажку забабахают. Х. ля им? Полный абзац! Прикинь, я скоро буду с балкона чудакам из этого дома прикуривать давать. Во беспредел! И как это тут строить разрешили?

– Видать дал немало, – Игорь осуждающе покачал головой.

Проект здания и вправду, похоже, задумывался большой. Стоял он всего в пятнадцати-двадцати метрах от торца их дома и, в случае возведения многоэтажки, вполне мог бы загораживать свет жителям нижних этажей.– И опять без паркингов строят. Что за власти у нас? Продаёшь ты землю, ну молодец, берёшь ты взятки – ну так кто их не берёт, уже всю страну коррупцией задушили. Но хотя бы чуть-чуть о людях думали! И раньше нам негде было парконуться, даже на минуту встать, нужно во двор въезжать под шлагбаум. А теперь что будет? Во лохи! Кто так строит?

– Кто так строит, тот так жить не будет. Ладно, не расстраивайся, – Виктор заметил, что Игорь начинает кипятиться, – Давай газ загрузим, по пивку и баиньки. Тебе рано вставать. И мне…

Мужики дотащили до подъезда Ивановых три набитых напитками пакета и перегрузили их в две руки Игоря. Жилы на шее мужчины натянулись, лицо от напряжения покраснело.

– Точно сам донесёшь? – Виктор представить не мог, чтобы такую ценность уронить.

– Да не боись. Донесу. Ты вот только мне это… в кармане достань ключи, и дверь открывашкой отопри.

Ухов засунул руку в шорты соседа, тоже шаловливо, видимо в отместку, даванул через ткань на нежное тело в трусах. Иванов дёрнулся, но вяло: груз мешал. Ухов хохотнул, вытащил наружу отмычку с электронным чипом, подождал, пока замок сработает, придержал дверь, пропуская Игоря в подъезд. Ключи Иванов забрал в подмышку, зажимая кожаный футляр и во избежание новой шутки Виктора.

– Слышь, Игорёх, а если я и Полинку возьму, ничё? – вдруг спросил Ухов в глубину подъезда ни с того ни с сего.

Игорь оглянулся уже почти от почтовых ящиков, поглядел на друга щурясь, горела только одна лампочка у лифта, а весь проход до него был тёмным. Жирное тело Виктора загораживало даже проём в двери. Игорю показалось, что Ухов улыбается, извинительно, как это делают попрошайки. Отчего-то стало жаль друга. Игорь как мог беззаботнее пожал плечами:

– А чё «чё»? Ничё. Бери и Полин. Крестница, как-никак. Девкам веселее будет.

На этом и расстались.

Глава 19. «Да бывает так… дядя Витя!»

В последнее время Юля или ныла, или уходила в себя. Рома объявил, что с сентября освобождает квартиру и уходит пока жить к родителям. В двушке, в которой молодые прожили семь лет, Киселёвы старшие собирались делать косметический ремонт, ставить кондиционеры, экипировку из бытовой техники и сдавать фирмам за крутые деньги; близость юга задавала в городе цены, близкие к столичным. Юля вынесла из квартиры немногочисленные вещи и заполонила ими лоджию в спальне родителей. Коробки почти не разбирала, вытянула из них ту одежду, что носила ежедневно, остальное осталось лежать в куче. На повседневную носку Юле нужны были майка, штаны, джинсы и шлёпки. Для сна добавлялась ночная рубашка. Вот и весь используемый гардероб. Меняла только майки и бельё, джинсы надевала для улицы, на которую почти не выходила. Дома валялась на кровати целыми днями в штанах. Бесконечно жаловалась на шею. На упрёки матери следить за собой не реагировала, ждала, пока Галя сама займётся её гигиеной: помыть голову, потереть кожу мягкой варежкой в ванной, подстричь ногти, выщипать брови и даже побрить подмышки. Сама Юля ничего делать не хотела. Или не могла.

Определить где грань реального зашкаливает за надуманное, не мог никто. Вызванная как-то на дом врач невропатолог порекомендовала уложить девочку на щадящий курс в психиатрическую лечебницу. Галя отказалась и знала почему: в психиатрическом отделении городской больницы лежали в основном тяжёлые больные. Отдельных палат там не было. А на частную клинику, если таковая в Южном и имелась, у Уховых не было денег. Поэтому Галя посчитала, что сможет всё уладить сама, не особо посвящая Виктора в назревшую проблему. А Юля, именно поэтому вела себя как личинка бабочки: в кокон залезла, вылезать не хотела. Предложение отца поехать на море Юля сначала проигнорировала, но Галя, которой необходимо было несколько дней, чтобы дописать картину, схватилась за предложение мужа двумя руками:

– Юлечка, ну что ты не хочешь? Там ведь Вера, она такая хорошая девочка, смешная, тебе с ней будет легко. Вы с ней погуляете, воздухом подышите, покупаетесь.

Юля тут же поёжилась:

– Холодно.

– Ничего не холодно, – Виктор, впервые за долгое время увидев в жене союзника, жевал кругляш полтавской колбасы на пороге женской спальни, – Иванов в пятизвёзднике себе заказал, там есть бассейн с подогревом. И Полинку возьмём.

– Меня? – Полин выгнулась как вопросительный знак в векторе минус, – У меня же школа.

– Полин? А ты можешь? – Галя округлила, глаза и тут же Ухов заметил, как в них крутятся какие-то шальные мысли. Он кивнул и пьяно качнул головой:

– А шо?

Галя со скоростью мысли пролетела к кровати, села рядом с Юлей и стала ворковать таким ласковым голосом, что у всех домочадцев округлились глаза:

– Юленька, доченька, я тебя очень прошу, соглашайся. Вы в этом году на море не были. Всем нужен витамин Д. Школа у Полин только началась. Программа несложная, догонишь, – мать оглянулась на младшую дочь с такой убеждающей улыбкой, что Полин кивнула мгновенно. Добившись, чего хотела, Галя тут же отвернулась к Юле, стала гладить ей ноги, – А на море сейчас бархатный сезон. Эх, меня бы кто пригласил! – женщина мечтательно посмотрела на потолок.

Виктор стал трезветь:

– А шо тебя приглашать, собирайся и поедем. Иванов сказал, там всяких отелей полно, – кудахтанье жены стало вызывать подозрение. Что это она так всех их спроваживает. Но тут же приведённые доводы Уховой убедили:

– Витя, да я бы с удовольствием. Но ты же видел, я начала картину. Сюзик обещает помочь выставиться, – пряча взгляд, в котором уже сквозила неприязнь, Галя сосредоточилась на массаже ног: «Не хватало ещё мне отдыхать в каком-то сраном мотеле!»

– Сюзик?

– Ну, то есть Кирилл её этот. Он ведь всё может. Поезжайте, прошу тебя. Ты же должен понимать, как для меня важно побыть хотя бы три дня одной.

– А я еду только на два.

– Ну, два, – Галя нажала так сильно, что Юля вскрикнула. Тут же извинившись, но, не отпуская тему, Галя бросила массаж, поднялась навстречу мужу, – Витя, даже два вечера, мне хватит, чтобы написать фон. А потом останутся доработки. К декабрю картину нужно завершить.– Она стояла перед мужем стройная, красивая, всё ещё желанная. В глазах Ухова заблестел огонь:

– Тю! К декабрю можно ещё пять таких намалюкать, – Витя через плечо жены посмотрел на установленное на штакетнике в застеклённой лоджии полотно, на котором пестрили непонятные ему разводы. И тут же вернулся к тёмно-зелёным, почти чёрным при свете лампы, глазам супруги, выражая надежду, что вдруг она поменяет мнение и согласится поехать. Молнией он представил, как это могло бы быть: море, тепло и они в комнате вдвоём. Но Галя нахмурилась, поджала губы:

– Много ты понимаешь?! Для тебя всё, что я делаю, никакого значения не имеет. Если бы ты ценил мои творческие способности…

Вдруг Юля повернула голову к сестре и произнесла ласковым голосом:

– А правда, поедем, Полина, на море. Мы с тобой ведь никогда не были вдвоём на море.

С самого рождения младшей сестры Юлю не брали на море по разным причинам: то из-за тенниса, то потому, что она уже была на море со школьным лагерем, то просто не было денег. То вдруг Галя устраивала бойкот Вите, и в последний момент отказывалась ехать, спроваживая по оплаченным местам мужа и старшую дочь, а младшую оставляя при себе.

Полин широко улыбнулась и отставила айпад:

– Юлька, я тебя так люблю. – Девчушка прошла к кровати, на которой полулежала Юля и прижалась к ней. Из глаз Юли, потом Гали, полились слёзы. Виктор, не понимавший тонкостей такой растроганности, пожал плечами и пошёл на кухню, где на плите грелся в сковороде плов.

Уховы приехали на курорт посреди недели. Как раз вовремя: первая эйфория от моря у Иванова уже прошла, кебабов в прибрежных ресторанчиках наелся до самого не могу, а просто гулять по набережной, как любила и предлагала Вера, казалось тошным. Приезд Виктора всколыхнул Игоря. Сразу решили, что люксовый номер оставят девчатам: кроме двух добротных кроватей в прихожей стояла кушетка, на которой вполне могла спать Полин, а отцы снимут себе комнату в дешевой гостинице поблизости.

– Хоть поболтать будет можно, не оглядываясь, – выдохнул Игорь, получив ключ на вахте незатейливого Дома туристов.

В семье Ивановых выражаться нецензурно принято не было. На работе в офисе мат тем более был недопустим: клиенты, всякие там шишкари-фирмачи, их половинки, дряни ещё те, адвокаты – говнюки продажные, сами как завернут, мало не покажется! Но то, что можно клиенту, недопустимо хозяину. Так что приходилось держать марку. Отчего Игорю было всласть пораспускать язык с Виктором наедине. Между соседями давно и надёжно устаканился самый упрощённый стиль общения, когда никто ни на что не обижался и никакие суждения другого не вызывали раздражения. Никакому другому человеку в мире Виктор никогда бы не позволил говорить то, что высказывал ему Игорь. Иванов дорожил этой дружбой, сопереживал куму, поддерживал его на протяжении вот уже многих лет. Кому, как не Игорю было больше всего понятно, что значит иметь и потерять. Вот оно, кажется, лежит на руке, греет, даёт возможность мечтать и даже фантазировать. А прошёл миг – и ничего нет, пустые карманы, и ты – никто. Разговоры о том, как переменчива судьба были у двух соседей постоянной темой. Они то и дело вспоминали хорошие времена «до», а затем плохие «после». Разница была только в одном: Игорь проигрывал и потом как-то всё же вставал на ноги, Виктор, разорившись однажды не без помощи Гали, продолжал скатываться всё ниже. Самым страшным в этой ситуации было то, что Виктор не мог не понимать, что ему уже никогда не выйти на прежний уровень. Ещё и поэтому Игорь щадил друга, стараясь подбадривать и, если не внушать надежду на успех, то хотя бы всегда завершать разговоры на оптимистичной ноте.

В их номере на шестом этаже было паскудно, кровати качались и скрипели, тумбочки разваливались, одна из прикроватных ламп не горела, но зато был вид на море. Устроившись в первый же вечер на воздухе, нажрались до блевоты, потом ночью стонали и охали, утром еле встали и пошли к детям на пляж. Сунув стольник на входе охраннику для лояльности и понимания по поводу приезда друга, Игорь и Виктор разулись и побрели по песку. Погода стояла отменная: солнце грело не жарко, но достаточно, чтобы хотелось окунуться, лёгкий ветерок продувал прокуренные за ночь лёгкие. Без труда отыскав лежаки девчонок, мужики сразу же пошли к морю. Вид у обоих был удручающий.

– Да, папики вчера ударили по печени, – хохотнула Вера.

– Нашему не привыкать, пьет каждый день. А вот дядя Игорь и вправду вяло выглядит. О, смотри, сели задницами на песок промывают себе нижнее бельё, – Юля почти улыбнулась. Полин, игравшая в айпаде, даже покосилась, услышав бодрый тон сестры.

– Юль, а может, и мы искупнёмся? – предложила Полин, заглядывая Юле под палантин низко опущенного грибка. Юля неохотно кивнула. Втроём девушки пошли к отцам. Вера и Игорь тут же сорвались наперегонки и устроили заплыв, Полин, принялась плюхаться у берега, показывая, как она умеет плавать.

– Руками дно не борозди, – беззлобно крикнула Юля, щурясь от солнца. Отсветы от воды слепили через очки.

– А ты шо, Юля, не плывёшь? – поинтересовался Витя.

– А ты?

– Я уже освежился. Хочу позагорать, – Виктор ссыпал с руки мокрый песок; они сидели у воды, вытянув в море ноги, и блаженно подставлялись солнцу. Юля брезгливо окинула взглядом круглый голый живот отца, его набухшие груди, как у самца гориллы, тонкие ноги с широкими пальцами. Пальцы были как у Полин. Вернее у сестры были как у отца. Юля вздохнула и залюбовалась своими – тонкими, прямыми, без всяких загогулин первых фаланг.

Из заплыва вернулись Ивановы. Полин, накупавшись и продрогнув, выскочила и понеслась к грибку за полотенцем. Вера отряхнула своё полотенце от песка, постелила его рядом с Виктором.

– Юль, ты бы пошла, покупалась. Вода – парное молоко, – Вера посмотрела на подругу протяжно. Юля втянула голову в плечи, затем зашевелилась, загнусавила:

– Дядя Игорь, а вы можете меня подстраховать на спине?

Игорь стряхивал рукой капли с волос, обернулся. Логичным было спросить, почему девушка не попросит о том же отца. Но, зная какие в семье Уховых непростые отношения и не желая вмешиваться в них, качнул плечом:

– Да запросто. Пошли!

– Да, идите, а мы пока мобилки посторожим, – Виктору тоже показалось обидным, что дочь обратилась с просьбой не к нему. Вот и ляпнул первое, что пришло в голову. Вера усмехнулась. Какие мобилки? Они же не на городском пляже расположились. Ухов это понял, но было поздно. Пытаясь скрыть неловкость, которую испытывал пред Верой, он набрал полную горсть песка и, глядя на дочь, стал сыпать на пузо. Вера надела очки от солнца и улеглась загорать.

Юля вошла в воду осторожно, ойкая и взвизгивая от набегавших волн. Игорь следовал за ней спокойно. Когда девушка была в воде по пояс, Иванов скомандовал, Юля легла на спину и Игорь, пристроившись сзади, подсунул ладони под её голову. Так он медленно торпедировал Юлю всё дальше от берега. Ухова качалась на волнах, крутила головой и, чувствуя под головой руки, нежилась.

– Ну, хоть что-то нашей Юле, да нравится, – пробурчал Виктор, – Вер, ты бы поговорила с ней. Ну, нельзя же так. Она от всего отказывается.

– Я с ней уже разговаривала, – тихо и медленно ответила Вера, – А вы не могли бы на меня тоже песочком полить? Так люблю, когда он сыпется на живот тоненькой струйкой.

Вера растянулась на песке во весь рост, обдавая мужчину жаром своего девичьего тела. Девушка была так прекрасна, её формы столь обольстительны, что впервые Виктор посмотрел на соседскую дочь как на женщину.

– Что ты говоришь? – воспользовавшись тем, что не расслышал, Ухов перекатился на бок и оказался совсем близко. Его живот прикоснулся к прохладной коже Веры. Как в тумане мужчина стал выполнять просьбу.

– Я с ней уже разговаривала много раз. Не понимаю, как можно не любить жизнь. Такая благодать. Я вот всё-всё в жизни люблю, – она говорила чувственно, проникновенно. В какой-то момент от тяжести струйки живот её вздрогнул совсем по-женски, выявляя созревшее желание. Виктор, как загипнотизированный, потянул руку к разрезу трусиков купальника, проник под ткань, стал аккуратно выгребать песок оттуда, ошеломлённо что-то бормоча в оправдание.

– Загар испортит.. – и тут же продолжал разговор, – Всё-всё? – голос Ухова срывался, резко стал сохнуть рот. Закончив внизу, Виктор загрёб новую пригоршню, поднёс руку с песком к груди, насыпал его сразу много и тут же принялся повторять жест и оправдание, запуская пальцы под одну из чашечек.

– Ну, надо же! Как он туда лезет? Полосы потом останутся.

Виктор прикасался к Вере едва-едва, с придыханием глядя на её тело и манимый её свежестью. В голове шумело. Далёкое в этот миг подсознание старалось пробиться через рефлексы и пристыдить, упрекая за пошлость; ведь перед ним была ровесница его дочери. Но, гены, те самые, что позволяли его отцу иметь так много подруг, к которым батя таскал его, сначала ещё маленького, потом уже повзрослее то в свой гараж, то в пансионат от института на море, то на дачи подруг, эти гены заглушали сейчас любой разум. И Ухов продолжал давать волю рукам. От его прикосновений девушка едва вздрагивала, но затем снова расслаблялась и продолжала лежать с закрытыми глазами:

– Всё-всё.

– А что именно? – Ухов стал очерчивать пальцем контуры ткани купальника, проникая под него на самую малость. Вера улыбалась и медленно отвечала:

– Люблю петь, люблю ходить в кино. Танцевать люблю. Хорошо поесть и даже попить, если компания хорошая.

– А что для тебя хорошая компания? – Ухова вело, он совсем забыл, где находится, хотелось только одного: накрыть рукой круглые груди Веры и почувствовать их упругость. Во всём теле Виктора возникло возбуждение. Словно дразня его, девушка потянула руки в стороны. Ткань на лифе купальника открыла ещё большее пространство её красивой молодой груди. Вера открыла глаза и, глядя на взрослого мужчину без отрыва, стала говорить томно, как в кино:

– А хорошая компания – это когда в ней хорошо. И мудрить тут нечего. Не так ли?

Ухов, уже совершивший задуманное наполовину, барабанил пальцами по горке желанного тела. В ответ он угукнул и выдохнул через нос, как конь в стойле. Глаза его наливались, как и всё остальное: мужчина ощущал давление в плавках. Голос твердел:

– Верка, а ты как это?

– Что? – Вера продолжала смотреть пристально.

– Что «что»?

– Что «как это»?

– А-а… Как это ты так вдруг взяла и выросла? – Виктор полностью охватил грудь и намеревался следующим этапом сжать её. Но девушка вдруг резко села и стала поправлять купальник:

– А, вы про это? Да бывает так в жизни, дядя Витя. Дети растут, отцы их стареют, – теперь в голосе слышалась явная насмешка. Ухов тоже сел, быстро осмотрелся по сторонам. Игорь всё также курсировал Юлю по волнам. Полин на лежаке под зонтиком играла в айпад. Редкие туристы на пляже не обращали на них с Верой никакого внимания.

– Ну да, ну да. – быстро отговорился Виктор и, стряхивая наваждение, встал, – Пойду и я освежусь. А то что-то мне башку перегрело. – Он уже зашёл в море по пояс, как вдруг развернулся, вернулся к берегу и проговорил жалостливо, почти ноя. – Вера, ну ты это, того. Не подумай чего. Это я просто так.

– Всё нормально, дядя Витя, – Вера козырнула и широко улыбнулась, – С кем не бывает. Разве ж я не понимаю?

Ухов, глядя на неё, так быстро перевоплощённую, не поверил и уточнил:

– Точно всё нормально?

– Всё очень даже прекрасно, дядя Витя. Хорошего вам заплыва, – Вера вытащила из песка камешек и кинула его игриво в сторону Виктора.

Ухов тупо проследил за плюхой на воде, что-то ещё промямлил себе под нос, затем развернулся, мощно занырнул и сразу же поплыл, рассекая воду сильными руками, в сторону, противоположную от Игоря и Юли. Захотелось снова напиться, до блевотины.

Глава 20. «Чтобы почувствовать себя счастливой»

Насмотревшись американских сериалов в девяностых, начитавшись страниц гламурных журналов в двухтысячных, поднабравшись опыта обмена информацией в и-нете в наши дни, женщины страны решили, что для их имиджа недостойно заниматься проблемами быта. И самое лучшее, что должны делать их партнёры – это ублажать любые, даже очень дорогие женские капризы, и что все решения в семьях отныне и вовеки должны принадлежать именно жёнам. Это уже было похоже на абсурд. Присущий менталитет был той самой маскарадной маской, какую допустимо носить только раз и только вечером. Днём же она была гротескна, неприменима и непристойна. Кому, как не женщине испокон веков было доверено варить куриные бульончики, любить и направлять мужей и детей, и уж никак не взваливать на себя ответственность за любое принятое решение. Про подарки и капризы вообще говорить не приходилось. Их дарили только звёздным дивам и молодым любовницам, но никак не обыкновенным «ленам, галям и тамарам». Посадив себя на трон, российские женщины не понимали, что однажды с него придётся свалиться. Безусловно, далеко не всякая бывше-совковая жена требовала от мужа вознаграждения за любое произведённое усилие, но теперь большинство женщин стали думать именно так. Никто отныне не хотел быть локомотивом и тащить на себе весь груз обязанностей. Мужчины, под давлением жён, либо менялись, либо уходили. Молодые ребята сразу соглашались с тем, что обязанности в семье должны быть разделены пополам, и времена «восточных женщин», на плечах которых издревле громоздились дети, быт и ублажение мужей, ушли.

Рассуждая подобным образом, Галя и Сюзанна сидели на балконе пятого этажа трёхкомнатной шикарно обставленной квартиры. Внизу шумела Атаманская, день клонился к вечеру, и постепенно гул на улице притуплялся. Сюзанна, как радушная хозяйка, угощала подругу розовым вином. Заедали горячими бутербродами с козлиным сыром и зелёным салатом.

– Господи, как мало в жизни нужно, чтобы чувствовать себя счастливой, – то и дело повторяла Ухова, – Вкусная еда, свежий воздух и, главное, чтобы никто не дёргал.

– Понимаю тебя, Галочка, – Сюзанна, окрасившаяся недавно в огненно рыжую, почесала корни волос, нахмурилась, – Если бы у меня был такой муж, как твой Виктор, я бы уже давно повесилась. Продыху тебе не даёт. Всю свою жизнь ты живёшь только ради него и детей.

Галя согласно кивала и тоже куксила лицо. От слов подруги себя было жаль. Она и вправду считала себя жертвой, принесённой на алтарь семейной жизни. То, что когда-то именно она сделала всё, чтобы порядки в её семье были такими, какими они были сейчас, Ухова уже не помнила.

Когда они только познакомились с Виктором в школе в Пашковке, Галя любой ценой стремилась стать для Ухова единственной. У неё для этого было многое: природная красота, утончённость, покладистость и жуткое терпение. Десятиклассник Витя, сын из профессорской семьи, отличник, красивый мальчик и уже тогда любитель слабого пола, легко попался на утончённость Гали, сплетённую в одну косу с умением обольстить так, чтобы это выглядело не пошло, но оказалось чувственно. Галю воспитывала только мама. Про отца она знала мало и только то, что он был алкаш. Был ещё старший брат, сводный и намного старше, жил где-то в Краснодаре, давно отдельно и со своей семьёй. С братом Галя практически не общалась. Мать с сыном тоже виделась редко и от недостатка контактов со снохой или внуками не страдала: всё отдавала младшей дочери, считая её единственной кровинушкой. Глядя на нелёгкую судьбу матери-одиночки, себе такой жизни дочь не желала. И уже к подростковому возрасту, убедившись, что обладает и шармом, и умом, поставила себе чёткую цель: выйти замуж за достойного мужчину. Рассказы старых дев, разведёнок и дам, «осчастливленных» браком, коими изобиловало окружение матери, проели такую дыру в мозгу юной девушки, что в ней легко умещалось понятие о том, чего в жизни нужно добиваться. Из всего много говоренного Галя уловила только одну нужную мысль: «Мужики, конечно, все козлы, но без них – никуда». На тот момент критерии собственного осчастливливания казались простыми: умный мужчина из порядочной семьи и с потенциалом. Виктор Ухов был для Гали идеальным кандидатом. Быстро изучив его слабые стороны, девушка стала играть на них. Любит хорошо поесть? Вот тебе прекрасно сделанный бутерброд с соусом из майонеза и горчички, с ветчинкой и сыром. И не важно, что для начинки Галя буквально изматывала мать, кассиршу в продуктовом, мучая гастрономическими заказами. Нравятся хорошие запахи? Вот удача! «Скоро ведь двадцать третье февраля и поэтому у меня для тебя есть шикарная пенка для бритья «Мефисто». И кому какое дело, что чтобы её купить, восьмикласснице Галине пришлось месяц мыть полы в общежитии напротив дома, да ещё уговаривать товароведа из районного универсама, продать дефицитный товар втридорога. Физические ласки любишь? Ох, а уж тут-то для молодой красавицы и вовсе запретов не было. Тогда, когда её подруги с хорошим воспитанием блюли честь, Галина с лёгкостью отдала Ухову свою девственность, объяснив в первую же ночь, что сексуальные предрассудки коммунистического строя никак не коснулись ума той женщины, что была заложена в ней природой. Не противясь естественному порыву давать, девушка легко ощущала себя одновременно и французской куртизанкой, и восточной гейшей, и древнегреческой гетерой. И даже простой российский сукой, если это было нужно для здоровья мужчины и его полного осознания собственной значимости, готова была быть тоже.

К слову сказать, слова у молодой красавицы никак не расходились с делом. Наслушавшись кухонных откровений подвыпивших соседок о том, как прогнуться и каким боком подставиться, Галина легко давала волю своим фантазиям, почерпнутым на станицах классической и не совсем литературы. Благо, в стране в эти годы можно было прочесть бередящие воображение тексты Оноре де Бальзака, Алексея Толстого, малоизвестные, вроде «Бани», но в «самиздате» переходившие с рук на руки. А также строки Пушкина, где то, что было про «это», заменялось на троеточия, но легко додумывалось.

– Ну, ты, Галка, даёшь! – восхищённо откидывался на кровати Виктор. Встречались молодые любовники у девушки, пользуясь отсутствием её матери. Галя занимала все мысли юноши, старалась покрыть собой всё пространство его тела, занять в его жизни максимум места, не оставляя ниш для сопливых, как она сама, конкуренток, – В тебе словно бес сидит.

– И не дай бог тебе его, Витечка, когда-то разбудить для недобрых намерений, – счастливо улыбалась ублажательница, откидывая назад длинные чёрные волосы тяжёлой волной. Ухов так любил этот жест. Он приковывал к себе внимание юноши, тормозя сознание, гипнотизируя. И вообще Галя была такой славной, такой нежной, такой заботливой.

– Галка, я всё сделаю, чтобы ты в жизни была счастлива, – твёрдо обещал Виктор, настойчиво морща высокий лоб. А девушка смеялась, понимая, что первую партию в своей игре она ведёт успешно, ибо Витя был не просто привязан к ней, он был покорён. А дальше? А дальше нужно было только продолжать вот так же любить его, доведя отношения до брака и создав счастливую семью. В том, что их семья будет обязательно счастливой, Галя нисколько тогда не сомневалась.

– Господи, куда же всё это ушло? – вспоминала про те чувства Ухова теперь, сидя на балконе подруги, – Виктор ведь действительно когда-то с меня пылинки сдувал.

– Значит, дорогая моя, ты пропустила момент превращения твоего благоверного из заботливого мужа в домашнего тирана. Позволила ему опускать своё достоинство, не считаться с твоим мнением. А это мгновенно наказуемо, – Сюзанна подлила в бокалы вина. Закат из-за соседних домов был виден с балкона частично, но и то, что просматривалось, чаровало. Галя, устремив взгляд вдаль, послушно кивнула головой. Иссиня-чёрные волосы, некогда натурального тона, теперь из-за седины подкрашиваемые, делали её лицо бледным, но очень красивым. Сюзанна встала, подошла и поцеловала подругу в щёку. Руки подруги успокаивающе легли на плечи Уховой, вызывая тяжёлый выдох:

– Галочка, ты ведь знаешь, что женщина – это роза, которую нужно…

– …ежедневно удобрять и поливать, от сквозняков укрывать, чтобы она каждое утро дарила тебе свою красу и давала пить росу.

Женщины закончили выражение вдвоём. Обе улыбнулись: Сюзанна бодро и беспечно, Галя с лёгкой грустью.

– Ну вот, опять эти глаза жвачного животного: слезливые и выразительные, – Сюзанна, вернувшаяся на своё место, пожала руку Гали через стол, – Прекрати. Я не могу видеть, когда ты страдаешь. Ты должна жить так, как этого заслуживаешь: свободно, богато, достойно. У тебя всё есть для этого. Ты – талантлива, красива и вполне можешь сама себя обеспечивать. Твоя картина нравится людям уже сейчас. Да, да, не реви. Кто-кто, а Кирилл понимает толк в живописи. Но помочь себе и своим детям ты сможешь только сама. Только ты должна захотеть поменять свою жизнь так, чтобы в ней не было места ежедневным унизительным отчётам, где была и с кем. Мужчина обязан стоять на службе женщины. Если он этого не делает – смени мужчину.

– Тебе легко сказать, – Галя вздохнула.

– Что? И это говоришь мне ты? А кто вот уже почти полгода как водит за нос достойного и благородного Валеру?

Галя усмехнулась уголком губ с одной стороны рта, качнула головой:

– Ну да. А что я ему скажу? Давай пойдём в кино? Или: «сними квартиру для наших встреч»?

– Что? В твоей голове роятся такие мысли, а я ничего про это не знаю. Коварная! – Сюзанна шутливо надула губы и швырнула в гостью бумажной салфеткой, – Да только намекни, и, возможно, этот мужчина сделает для тебя всё.

– Я боюсь.

– Чего?

– Намекнуть.

– Или того, что будет потом? – теперь огненно-рыжая красавица смотрела требовательно, говорила жёстко. Галя потупила взгляд, признавая чужую правоту, – По-моему, ты так увязла в этом своём уховском болоте: вечно пьяный, полувялый, что совершенно забыла, каким бывает настоящее чувство, и какой оно рождает настоящий секс. Скажи мне, ты когда в последний раз испытывала оргазм?

–…

– О! Ответить нечего. Тогда отвечу я. Если ты собираешься поставить на себе крест в сорок пять, то продолжай в том же духе.

– Сюзик, ты забыла, мне всего два месяца назад уже стукнуло пятьдесят. И юбилей удался исключительно благодаря тебе.

Сюзанна нахмурилась, вспоминая, что в день пятидесятилетия подруги в июне, Виктор обошёлся букетом цветов и раками на ужин. Торт, ресторан, гости, шампанское рекой, о которых мечтала его жена, остались далеко за пределами финансовых возможностей Ухова. Также как и серьги, в комплект к кольцу с бриллиантом в карат, которые муж обещал Гале с самого рождения Полин, или шикарный автомобиль, вожделенный во снах. И, если бы не Сюзанна, которая на следующий день пригласила подругу в дорогой ресторан с шашлыками, снующими халдеями с полотенцами наперевес и террасой в розовых кустах, Ухова ни за что не почувствовала бы всей торжественности даты. А подаренные холст, кисти и краски, дорогущие, такие, какие были нужны для того, чтобы разжечь тлеющее в душе творчество, вселили в юбиляршу новую надежду на будущее, вместе с которой возникло в душе чувство ненависти к ничтожности Виктора.

– Про то, что твой … хм, супруг – неудачник, знаем ты и я. Но почему от этого должны страдать девочки?

– Да Витька понятия не имеет, что такое содержать трёх женщин. Его семейный бюджет составлен исключительно из жрачки и коммуналки. Для остального чернила в карандаше закончились.

Про мужа Галя говорила теперь зло, из глаз женщины, недовольной всем, сыпались искры злобы по отношению к тому, кто сделал такой её жизнь. Рай в шалаше, о котором когда-то мечтала молоденькая красавица Галя, стоя у алтаря с красивым, уверенным Виктором Уховым, ныне больно бил по амбициям. Их жильё действительно медленно, но верно превращалось в шалаш, а ощущение счастья от близости любимого больше не возникало. Более того, понимая, что Виктору никогда уже не удастся сгладить проявления возраста, неизменно красивая и стройная Галя согласна была бы терпеть рядом толстопузого оплывшего мужчину, сумей он хоть частично удовлетворять её потребности. И обязанности жены Ухова могла выполнять, закрыв глаза и повернувшись на бок, лишь бы только знать, что потом несколько дней у неё будет возможность жить так, как хочется. Ан нет, лимитируя финансирование семьи по максимуму только по двум статьям: еда и оплата платёжек за коммунальные услуги, Виктор по привычке продолжал контролировать любой шаг жены. Когда-то Галя в этом нуждалась и млела от проявляемой заботы. Мол, глядите какой у меня муж, ему не всё равно, почему я так долго была у врача, ему не безразлично, что я делала с десяти до часу, предназначенных для закупок на рынке. Он рад и горд, когда я отказываю подругам пойти с ними в кино или театр, чтобы остаться дома с ним. Да и вообще, зачем нужны подруги, театры и самостоятельные прогулки по городу, когда есть любимый муж? Значит – скорее домой, быстрее за дела, а уют и комфорт – основное кредо. А муж за это будет любить и баловать. А то, что он посягает на мою свободу и даже свободомыслие? Не беда. Вместе весело шагать. Да и со стороны виднее, что и в каких объёмах женщине требуется. Одежда и косметика, вкусная еда и поездки на машине, которую помог приобрести отец-профессор – пожалуйста… А квартира в центре города, аж на самой Центральной! Разве она не компенсирует всё общение с подругами? Да на фиг они нужны, эти вертихвостки? У нас семья, у нас ребёнок, вот что главное.

Так думал Витя, и долгое время Галя с ним соглашалась. И всё в семье Уховых шло хорошо. Тяжелые перестроечные годы сменились шальными девяностыми, когда деньги в бюджет семьи полились рекой и от дури владения ими тратились то на прачку, то на уборщицу, то на поездки по заграницам. Было всё, много всего, была уверенность, что так будет всегда. А когда этого не стало, перестроиться на прежний лад оказалось очень трудно. Тем более, что страна росла, развивалась. Рос в ней частный капитал, и возможности использования его уже не лимитировались вышеперечисленным. Прислуга в богатом доме или поездка за рубеж на отдых стали будничным делом для многих имущих. Теперь запросы и желания богачей проявлялись в умении одеваться, ухаживать за собой, иметь дорогие усадьбы, дачи, машины, устраивать детей в престижные учебные заведения. А ещё выставляться напоказ со всеми своими приколами и бросать пыль в глаза с одной только целью, чтобы выделиться, чтобы соответствовать.

Именно это слово: «соответствовать» стало определяющим многие отношения современной страны. Можешь заплатить за репетитора, значит соответствуешь. Способен на день рождения ребёнка оплатить места в престижном детском кафе, с приличным меню, а не как в Макдональдсе, и с аниматорами, которые станут потакать любым капризам подрастающего поколения, значит ты – нашей расы. Принёс на банкет друга охренительно дорогой и оригинальный подарок, будем тебя воспринимать. А если нет… То, простите, вам в другую дверь. Вы – не той категории граждане, и нам с вами говорить не о чем. Пусть даже и носят эти разговоры характер: «а я купил», «а мне утянули, завили, нарастили, достали, пробили…» И то, от чего больше всего страдала сегодня Галя, было именно осознание несоответствия уровня жизни, какую хотелось иметь; Иванов это прочувствовал верно. Вот только понять Игорю и его жене было трудно, почему виноват в этом был только один человек – Виктор. Ответ у Гали был неизменный: «Это муж обрёк меня и девочек на жалкое существование, вместо свободной, достойной жизни».

– Да, Сюзанночка, я по уши завязла, – оценила Ухова свою ситуацию.

Сюзанна долила вино, выставила бутылку за порог балкона в зал и снова положила руки на плечи подруги.

– Галочка, пока не поздно, нужно вылезать из этого дерьма. Поэтому бери телефон, звони немедленно и приглашай Валерия ко мне прямо сейчас. Вместе нам будет легче разобраться, какого полёта эта птица.

– Ты бы лучше помогла мне решить вопрос Юли и Ромы, – Галя не торопилась брать телефон со стола в руки, – Что за сволочи его родичи! Взяли и выкинули девчонку на улицу. Где ей теперь жить? Ты же видишь, у Полин теперь не стало никакого своего пространства.

– А у тебя его и не было.

– Про себя я вообще молчу.

– Ладно, звони давай Валерию. А вставить Роме мозги на место – беру на себя.

Тот вечер закончился встречей с великолепным Валерием. Показав за спиной вошедшего мужчины сразу два выставленных больших пальца, Сюзанна через время извинилась перед подругой и унеслась куда-то по неотложным делам, шепнув в коридоре, что оставляет квартиру в распоряжении Гали до утра. Виктор с девочками были на море. Никто ничего заподозрить не мог.

Так Ухова впервые за тридцать с лишним лет совместной жизни оказалась один на один в квартире с чужим мужчиной. Так начался у Гали с Валерием роман.

Глава 21. «Если хочешь, поживи пока у меня»

Роман Киселёв брёл по Центральной с пакетом, в котором лежали свежий укроп и лук семизубка. Зелень попросила купить мать, собиралась делать окрошку. Погода в начале сентября стояла жаркая, самое время освежиться в выходные холодным супом на квасе. Настроение у Ромы было преомерзительнейшее. С тех пор, как он вернулся жить к родителям, видеться с женой практически не получалось. Два дня она была на море с отцом и сестрой. Рома узнал это случайно от тёщи, позвонил Юле и предложил подъехать к ним в субботу. Но жена сказала, что в четверг они уже вернутся. От предложения куда-то сходить в выходные Юля отказалась, она очень устала. От чего можно устать на море? Рома ломал голову и злился на жену. Вот ведь попалась ипохондрическая неженка… Да, не повезло ему. Юля никак не хотела выздоравливать. Наоборот, за последние два месяца совершенно расклеилась, никого не желала видеть, никуда не хотела выходить, по телефону разговаривала то с плачем, то с обвинениями. От этого Киселёв стал пить. Если раньше он напивался только в выходные, то теперь для бездомного и, фактически, одинокого парня стало нормальным посещать после работы бары и прочие весёлые места.

Вчера, в субботу, не зная, куда себя деть, Рома подался на известную в городе дискотеку и вдруг неожиданно встретил там Сюзанну – соседку тестей и подругу Гали. Сначала Рома женщину не узнал: она была в светлом парике, одета вызывающе и также вызывающе накрашена. К парню Сюзанна подошла сама, поздоровалась, предложила выпить. Проще сделать было нечего. Рома и Сюзанна засели за столиком, стали наливаться, закурили. Киселёв удивлялся, как мастерски справляется со спиртным дама, умеющая строго держать себя в рамках дозволенного, как он думал раньше. Вслух выразил сомнение по поводу того, что женщина курит. Сюзанна никаких объяснений своего присутствия на дискотеке, где восемьдесят процентов посетителей составляли юноши и девушки возраста младше даже Роминого, давать не стала. На прямой вопрос ответила коротко:

– Иногда хочется оторваться, – после чего продолжала отрываться: пить, эротично танцевать на кругу под светом зеркального шарика и приглашать молодых ребят на медленные танцы.

Рома танцевать не любил, отчего со стороны наблюдал за поведением знакомой, поведением, надо сказать, вполне достойным. Лишь пристальный взгляд мог отметить в жестах Сюзанны женское нетерпение. Лишь знающий женщин мужчина мог понять, что фиктивная блондинка пришла сюда не просто потанцевать. В три утра, когда Киселёв уже изрядно набрался и стал собираться уходить, Сюзанна вдруг заговорила с ним о Юле. И тут Рому прорвало. Обида, неспособность понять происходящее, нежелание более терпеть на шее тунеядку и притворщицу выливались через обрывки фраз и шмыганья носом. Рома был жертвой собственного брака и, поставив в своё время на дом и семью, остался сегодня ни с чем.

– Мне даже жить теперь негде. Вынужден ютиться у предков и перед ними отчитываться, как пацан, – про второе молодой мужчина говорил чистую правду. Мария Ивановна, не в состоянии мириться с тем, что сын спивается, устраивала ему каждое утро такой допрос и такую промывку мозгов, что домой лишний раз возвращаться не хотелось. Только брат Антон пытался поддержать, советовал, что надо брать ипотеку под жильё. Отец вообще молчал, не зная как помочь сыну.

– А на фига мне эта ипотека одному? Ну, скажи, Сюзанна? – Рома размазывал слёзы по лицу, пьяно пытаясь сфокусироваться на лице собеседницы.

Ночь закончилась тем, что Сюзанна не отпустила молодого человека одного и предложила поехать переночевать к ней:

– Комната лишняя есть. Так что никакого криминала. И вообще, я не педофил, чтобы деток развращать, – то ли предупредила, то ли успокоила Сюзанна, стягивая в такси надоевший парик.

Утро для Киселёва получилось безжалостно отрезвляющее, будто на горло наступил немецкий сапог. Он проснулся от звонка матери в одиннадцатом часу. От командного голоса встал с кровати по стойке смирно, выслушал приказ купить зелень и быть дома к обеду, только потом огляделся. Комната, в которой его вчера уложила хозяйка, была настолько светлой и красочной, что Роман на фоне чистых стен почувствовал себя куском дерьма. Голова не соображала, тошнило, шатало. Напялив джинсы, брошенные у кровати, он выглянул за дверь. Сил натянуть майку не хватило, её Роман обречённо тащил в руке.

Трёхкомнатная квартира Сюзанны звенела тишиной. Выйдя в коридор, юноша позвал, но никто ему не ответил. Роме стало жутко. Он всегда боялся одиночества. Босыми ногами и ёжась, несмотря на тёплый день, Киселёв добрёл до кухни. Шикарная мебель блестела зеркалами, отражая его самого. Зрелище было не их лучших. Красивое лицо отяжеляли провисшие мешки под глазами. Волосы сбились на бок и слиплись от пота. Выдохнув воздух как стон, Рома увидел на дверце высоченного холодильника лапку отделения для льда, нажал на неё. Из холодильника посыпались мелкие ледышки. Выругавшись, Киселёв подставил ладони, дождался остановки дестрибьютера, отдышался. Лёд вызвал ещё большую дрожь. Рома быстро скинул его в раковину, утёр лицо мокрыми ладонями, принялся соображать, глядя через жалюзи в окно. Вид из кухни был на Атаманскую. С пятого этажа хорошо просматривался детский скверик, в котором в воскресенье гуляло много детей с родителями.

– Ну, а с пола кто подбирать будет? – раздалось за спиной у юноши. Рома вздрогнул, обернулся, улыбнулся Сюзанне. Женщина была одета в брючный костюм и выглядела так, словно накануне и не пила. Извиняясь, Киселёв принялся собирать по кухне разлетевшиеся квадратики льда. Сюзанна ему не помогала. Прошла, села на высокий табурет, налила из графина с фильтром воды, стала пить.

– Какие планы на сегодня? – спросила она, когда Рома закончил со льдом.

Киселёв пожал плечами:

– Мать звонила. Звала на окрошку в обед.

– Это хорошо. А потом?

– Не знаю.

– Понятно. – Сюзанна допила воду, встала, тоже принялась смотреть в окно. Оба молчали. Рома хотел выйти по нужде, но прервать тишину не решался, просто мялся за спиной Сюзанны.

– Ладно. Расклад, как я понимаю, такой: жить тебе негде, родичи достали, с Юлькой дела пока неясные, – Сюзанна спрашивала и отвечала одновременно. Киселёв кивал головой, – Тогда так: Галя мне – близкий человек. Дороже подруги для меня нет. Поэтому всё, что происходит с ней или её детьми, мне небезразлично. Вот тебе ключи, – рассказывая, хозяйка дома перемещалась по кухне, вытащила три ключа с брелоком от БМВ, сунула Роме в руки, – Если хочешь, поживи пока у меня. Я дома бываю редко. Иногда ночую у Кирилла. Иногда он ночует у меня. Мешать ты никому не будешь. Если хочешь приходить – приходи, но лучше не пей. И не кури. Особенно внутри квартиры. За это выселю мгновенно. Запах табака не переношу на дух, – Рома округлил глаза, соображая, ту ли самую женщину он видел вчера на дискотеке. На его вопрошающий вид, Сюзанна кивнула:

– Так бывает. Иногда курю. Но вообще-то дым не переношу. И голых торсов на кухне – тоже, – молодая красавица дала Роме фору во времени, чтобы понять последнюю фразу, театрально дождалась, пока он натянет майку, потом продолжила свои монотонные перемещения по просторной кухне, не загромождённой мебелью, – Приходи вечером. Вместе подумаем, как тебе дальше быть.

Киселёв тупо улыбался и морщился одновременно. Майка сильно воняла потом, табаком и ещё чем-то кислым, и на фоне общего порядка Роме было страшно приближаться к хозяйке, дабы не вызвать у неё рвотный рефлекс.

– С Юлей?

– И с Юлей – тоже. Закид насчёт ипотеки – неплохая мысль, – Сюзанна сделал паузу, фиксируя что-то в окне, потом повторила мысль медленно и чётко, – Да, совсем неплохая мысль.

Рома за её спиной неопределённо хмыкнул: от нетерпения или от несогласия, понять было трудно. Оглянувшись издалека, Сюзанна благодушно махнула рукой в сторону коридора:

– Иди, а то смотреть на тебя тошно. Там в ванной я приготовила тебе чистое полотенце. Шампунь бери любой, кроме золотистого. Этот – по специальному рецепту моя косметолог готовит. Тебе он ни к чему. Из вещей можешь принести всё, что тебе необходимо. Шкаф в комнате, где ты спал, в твоём распоряжении. Я сейчас ухожу. Закроешь дверь на оба замка. Потом расскажу про сигнализацию.

Не дожидаясь от юноши хоть какого-то ответа на свои слова, Сюзанна вышла из кухни с высоко поднятой головой. Почти тут же Рома услышал хлопок закрывшейся наружной двери. Так, не спрашивая его мнения, Сюзанна решила за него его ближайшее будущее. Впрочем, Рому Киселёва такой расклад очень даже устраивал.

Глава 22. «По большому счёту: стоит ли разводиться?»

Всё время, пока её домочадцы были на море, Лена Иванова старалась хладнокровно оценить сложившуюся в семье ситуацию. Документы, отнесённые на развод, не огорчали и не радовали. К мысли о разводе Лена подошла постепенно и ничто в принятом решении её не удивляло. Она действительно не могла больше доверять Игорю. А жить с человеком просто из-за привычки казалось непростительной тратой времени – своего женского времени. Как ни крути, но семейная жизнь отнимала его немало. И пусть даже выросла уже Вера и не требует к себе такого внимания как прежде, пусть сам Игорь помогает ей по первому слову, дело было даже не в этом. Обидным казалось тратить свои душевные силы и внутреннюю энергию на чувства к человеку, который то и дело врёт и предаёт.

«Если бы я делала что-то, что приносит вред моей семье и знала, что от этого любимые мною люди страдают, то постаралась бы прекратить делать это зло, – признавалась себе Лена, не принимая позиции мужа. От убеждения в том, что Игорь перестал беречь их с дочерью, было тяжелее вдвойне. Женщина растерянно ходила по пустой квартире, вытирая и без того чистые полки, переставляя с места на место чашки в шкафу, одергивая шторы. Балконы с выходом на разные стороны дома были открыты, и по полу сквозил приятный сквознячок. Ступая босыми ступнями по паркету, Иванова ощущала струи воздуха и представляла, как сейчас, наверное, прекрасно на море. В душе хотелось всё бросить, сесть на ближайший автобус до побережья и… будь, что будет. Лена даже представляла себе, как появится на пляже перед лежаком Игоря, встанет, отогнёт балдахин над зонтиком и тут же услышит безобидное ворчание: «Верка, не шали». Лена помедлит, дождётся, пока супруг откроет глаза и вот тут случится то, что случалось всегда при встрече. Глаза Игоря мгновенно широко раскроются от удивления, а потом… А потом она потонет в нежности, струящейся из них. Про то, что муж любит её, Лена знала. Вот только не понимала, как это возможно одновременно: любить и ранить.

«Ведь если Игорь не прекращает свои походы в Казино, значит, он этого не хочет. Но тогда это зовётся эгоизмом. Самым настоящим эгоизмом. И к чему тогда тратить свои силы на дальнейшую жизнь с таким человеком? Вера скоро из дома уйдёт, это неизбежное событие. Так бывает рано или поздно со всеми детьми. И это нормально. И что тогда останется мне? Длинные вечера с несбывшимися надеждами? Разве с таким человеком я хотела бы встречать старость? Разве об этом думала много лет назад, связывая свою жизнь с Ивановым, бросив из-за него столицу, приехав сюда?»

О родном городе Лена жалела просто для сравнения. Никакой ностальгии по сумасшедшей столичной жизни она не испытывала, более того, знала, что никаких перспектив иметь нормальное жильё там у них с Игорем не было. Южный, изначально не воспринятый как город из-за огромного частного сектора в пределах центра, со временем стал дорогим сердцу уголком. Здесь был свой дом, а в столице только съёмная квартира. Тут оказался прекрасный рабочий коллектив, тогда как в столице из-за текучести кадров педагогические составы в школах являлись разношёрстными группами преподавателей. Наконец тут прошла теперь уже большая часть семейной жизни, прекрасной, о которой было что вспомнить. И именно потому бесперспективным казалось продолжать жить просто потому, что их когда-то свела судьба.

– Как свела, так и разведёт, – ответила Иванова Уховой. Галя, настропаленная Виктором, пригласила Лену «поговорить» пока мужчин с детьми не было, – Мало что ли людей, которые разводятся. Пожили вместе, поживём теперь врозь.

– А где? – Галя хозяйничала перед новым прозрачным чайником, в который уложила контейнер с зелёным чаем и лепестками жасмина; пить на ночь этот напиток считалось у Уховой ритуалом: можно было заглушить голод, и токсины выводились. Лена с интересом смотрела на чаинки, то поднимающиеся в контейнере после налитого кипятка, то опускающиеся. Было в этом что-то магическое, успокаивающее:

– Что значит где? Квартиру разменяем, купим себе по однокомнатной. – Равнодушие и простота, с какими Иванова рассуждала о возможном разделе, показались Гале притворными. Красавица брюнетка поправила полоску на голове, стягивающую волосы, и села, глядя в упор:

– А Вера? Ты о ней подумала?

От жёсткости тона, каким был задан вопрос, Лена оторвалась от чая, пожала плечами:

– Вера всегда сможет жить со мной или с отцом, это как пожелает. Вечно эта ситуация длиться не будет: когда-то же ей захочется выйти замуж.

– Нет, я поражаюсь твоим рассуждениям, Лена. Ты хоть понимаешь, что разменяв вашу прекрасную трёхкомнатную квартиру в центре города, в таком доме, в таком месте, лучшее, на что ты можешь рассчитывать, это конура в старом фонде где-нибудь в спальном районе, или за рекой, или, ещё хуже, вообще в новостройках в двадцати километрах отсюда? – Галя активно жестикулировала. Описывая руками круги, она указывала на обстановку вокруг, как бы символизируя обветшалось и обречённость, которые уже коснулись их, Уховых, и вполне могли стать неизменной частью жизни соседки, продолжай она рассуждать так беспечно. Иванова усмехнулась с оттенком грусти в глазах:

– Где жить, меня не пугает. Жаль только, что далеко будет до работы.

– Не пугает?! – Галя вытаращила глаза, встала, отвернулась к окну. – Да как ты можешь такое говорить, Лена? Да ты, наверное, никогда не жила в тараканниках с алкашами! Не обнаруживала утром коврик перед дверью, описаный этой публикой, не слышала по вечерам криков перебухавших мужиков, не видела их, валяющихся в подъездах… – голос женщины звучал взволнованно, её эмоции были неподдельными. Лена вспомнила столичные съёмные квартиры, мысленно согласилась с подругой, но впадать в уныние не стала, постаралась ответить бодро:

– Галь, ну, зачем такие крайности? В городе полно приличного жилья. И не все соседи алкаши. Да и вообще не знаешь, что лучше: пьяница на площадке или вор в собственном доме.

– Это – да, – аргумент был обезоруживающим. Галя вздохнула, вернулась к столу, стала разливать чай, – Когда мужик сплавляет деньги на какую-то дрянь, это как серпом по одному месту. Особенно, если представить всё, что на эту сумму можно было бы себе позволить… – пауза предполагала ответ, Ухова ведь знала, что именно из-за проделок Игоря Ивановы не поехали как обычно в этом году в Турцию. Но Лена молчала. Отпивая чай, Галя вздохнула:

– И чего твоему Иванову не хватает? Наверное, это потому, что он знает, что даже если всё продует, семья без денег не останется. Есть ты, есть дочь. А вот ты бы запретила Вере тратить её деньги на ваши нужды, пусть бы девчонка себе на приданое экономила. Да сама почаще прикидывалась бы немощной, и уроков дополнительных поменьше брала бы. Глядишь, Игорь и начал бы понимать, что жена ведь не железная, – иногда рассудительность Гали совсем не казалась Лене взбалмошной.

Иванова посмотрела на подругу с удивлением и даже с уважением. Галя, почувствовав это, закивала:

– Знаешь, у нас с Виктором тоже какое-то время так было: запряг меня по всем статьям, а сам только работал. Так я пару раз в обморок перед ним упала, потом врачей подговорила объяснить, что жена – не ломовая лошадь – сразу поменялся. – Нет, всё-таки Ухова оставалась Уховой, и мало что могло повлиять на раздвоение её личности.

«Настоящий Близнец, к гадалке не надо», – подумала Лена про себя, а вслух ответила почти категорично:

– Ну, мне такие методы, Галя, подойдут вряд ли. Никогда ничего не выдумывала и никого ни в чём не обманывала.

От подобной принципиальности Галя только сморщилась и снова отпила из чашки. Голос её стал спокойный, даже тихий:

– Вот в том-то и беда. Потому и его вранья не переносишь. А по большому счёту: стоит ли разводиться? Игорь играет не первый год. Ты это терпела до сего момента? Терпела. Так чего же теперь бучу затевать? Уезжать из центра в захолустье, такую квартиру терять. Эх! Лучше продолжать терпеть. Может со временем и одумается мужик. Человек-то он – хороший.

Советы Гали и её причитания никакой пользы Лене не принесли. Иванова всегда догадывалась, что для соседки самое главное материальные вопросы. Разговор по душам лишь только подтвердил догадки.

– А ты сама-то смогла бы жить с мужчиной, которого уже не любишь? – спросила Лена прямо.

– А я только и делаю, что живу с ним. – Теперь Ухову накрыла личина притворства. Женщина мгновенно натянула на себя покрывало мученицы и застонала из-под него. – Разве ты не видишь, во что превратился Виктор. Он же – чмо, – и Галя понеслась рассказывать про нелёгкую жизнь с мужем неудачником, от которого так далеки женские проблемы.

Часть этих рассказов Иванова уже слышала. Новым – не удивилась. Поражалась про себя только одному: если так всё у Уховых плохо, ради чего сохранять семью? Квартиры в центре города? Или престижного колледжа для Полин, в классе которой что не родитель, то состоятельный человек. Или ради того, чтобы вдвоём заставить сватов вернуть Юле и Роме квартиру? И чем тут хвастать? Чем кичиться? Вон извёстка с потолка на кухне сыплется. Унитаз эбонитовой смолой склеен. Ванная течёт так, что душ можно принять, исключительно смывая грязь малыми порциями воды. И это – жизнь? Зачем? А уже когда Галя начала возмущаться, что всё происходит именно так, потому, что Витя никогда не сможет оценить её статус – женщины и нежного существа, Лена не вытерпела:

– Галя, не в той эпохе ты родилась, чтобы умилять мужчин одним только видом в бантах и шляпках. И никто нам не подарил при рождении короны, чтобы требовать коленопреклонения. Так что всё, как говорится, в соответствии с веяниями времени.

После таких слов Ухова свернула разговор, видимо понимая, что не найдёт в соседке нужной струны, за которую смогла бы дёргать и дёргать. Нет, такой струной, и даже целой скрипкой, как Сюзанна, никто для Гали быть не мог.

Мысленно обозвав Иванову малахольной идиоткой, Ухова тут же забыла о состоявшемся разговоре, как о чём-то, что не стоило её внимания.

Глава 23. «К какому свату, придурок? Ты о чём?»

О том, что в его семье что-то идёт не так, Виктор подозревал уже давно. Но настоящая тревога о неладном появилась у Ухова, когда Юля вернулась на квартиру родителей Киселёвых. Это решение было принято Вадимом Николаевичем после того, как Мария Ивановна забила тревогу: с конца сентября Роман совершенно перестал ночевать дома. На вопросы где и с кем он проводит ночи, сын уклонялся, объясняя свои действия как вынужденную меру.

– Вы что хотите, чтобы я тоже сошёл с ума, как моя жена? – спрашивал Киселёв-младший у родителей всякий раз, когда они пытались его урезонить, – Ей ведь совершенно ничего теперь не нужно. Тёща подсадила её на какие-то транквилизаторы, и я не могу больше общаться с Юлей. Она отказывается выполнять все свои обязанности, в том числе и супружеские. А про мой день рождения и годовщину свадьбы вообще забыла.

Оправдание было слабым, но законным. Телефонный разговор двух матерей по душам в конце октября никакого утешения Марии Ивановне не дал. Галя объяснила состояние дочери, соблюдая хронологию с поразившей Киселёву точностью. На следующий день после возвращения с моря Юля стала жаловаться на сильные боли в шее и спине. Девушка плакала и кричала так, что Галя была вынуждена вызывать на дом скорую помощь. Врачи, озадаченные слезами и требованиями молодой пациентки, предложили лечь на обследование в отделение нейрохирургии. Юля отказалась. Гале ничего не оставалось, как согласиться на сильнейшие обезболивающие из ряда морфеиновых. Мера считалась временной, до наступления улучшения.

В начале октября все предположения врачей о ремиссии оказались несостоятельными: девушка страдала всё больше и больше. Она теперь практически не могла двигаться, любая смена положения вызывала «прострелы». Юля целыми днями лежала на спине, на низкой подушке. Галя ютилась на полу на надувном матрасе. Полин – на матрасе на лоджии. Уже знакомая невропатолог, снова вызванная на дом, после проведённого экзамена опять подтвердила, что никаких физических отклонений не находит, что это психосоматические проявления, и снова, но уже более настоятельно, посоветовала обратиться к психиатрам. От чего Галя категорически отказалась. Тем более, что рекомендации специалиста донеслись до Виктора. А ему только стоило услышать слово «психиатр», чтобы потом постоянно добивать им бедную девочку, а заодно и саму Галю. Давая отпор врачу, она максимально сузила глаза и зашипела:

– Моя дочь – не псих. И если вы не понимаете, как её лечить, то это не значит, что нужно делать столь поспешные выводы. Это обычное сезонное обострение остеохондроза.

– Ну, что ж, я предлагаю делать выводы вам, если вы разбираетесь, что лучше для вашего ребёнка, – разумно согласилась врач, забрала озвученный ей предварительно гонорар и уехала. Вечером этого же дня, очередная скорая помощь увезла девушку в больницу ибо, не справляясь больше с болями, Юля вдруг выразила желание покончить с собой. Перепуганная Галя оставила Полин с отцом и сама поехала в неотложку. Терапевты скорой помощи вкололи Юле сильнейшее успокоительное и отправили Ухову с дочерью домой, несмотря на ночь. Виктор, после возвращения Юли домой, отделался скупым объяснением жены по поводу того же «сезонного обострения». Галя ультимативно предупредила не травмировать дочь расспросами, пригрозив: «Прокляну!».

Впервые с момента совместной жизни Галя разговаривала с мужем жёстко и безжалостно. Совершенно не готовый к подобной агрессии, Виктор, обвинённый во всех бедах семьи, отступил и затаился. О процессе дальнейшего развития событий Ухову предстояло теперь наблюдать только издалека, а выводы о происходящем делать из разговоров супруги по телефону, которые доносились сквозь толщу стен разделяющих их комнат. Транквилизаторы, предписанные врачами скорой помощи, сделали своё дело, и Юля стала тихой и спокойной. Убедившись в наступившем «улучшении», Галя тут же потребовала от Ромы «стать человеком» и вернуться в их с Юлей квартиру как можно скорее. На этом же настаивали и родители молодого супруга. Мария Николаевна откровенно думала, что сострадание к жене как-то дисциплинирует разболтавшегося за последнее время сына, заставит его не пить, приходить домой каждый вечер и, со временем, даст бог, всё вернётся в прежнее русло.

Но когда в разговоре по телефону в конце октября Галя заявила сватье, что Рома дома практически не ночует, пьёт по-прежнему, набираясь в выходные до потери пульса, и потом в таком состоянии оскорбляет её дочь и принуждает её к разного рода сексуальным извращениям, Мария Николаевна вовсе потеряла голову. Собрали семейный совет, на котором решили обойтись без Гали и её радикальных характеристик к каждому из собравшихся. Вчетвером, Антон, на правах старшего брата был также допущен к народному вече, постановили отслеживать, куда после работы ходит Роман. Для этого Виктор предложил свои услуги: у него всегда был в «отгулах» тот шофёр, который не находился в рейсе. Переквалифицировав обычного работягу в сыщика, Ухов предложил подчинённому сдельно-премиальную работёнку, основная суть которой заключалась в слежке. Шофёр должен был записывать адреса, где наиболее часто бывал Роман, будь то частные квартиры или же увеселительные заведения. Новоявленный Пинкертон провалил задание на первой же неделе: сначала не успел поймать машину, чтобы отследить такси, в которое бухнулся отслеживаемый, затем засветился перед Ромой, ожидая его у самого выхода из банка, в котором работал Киселёв, и даже от растерянности при столкновении попросил прикурить. Последней безуспешной миссией было то, что дойдя за врученным клиентом до дома сватов, шофёр просто бросил слежку, а ночью отрапортовал Виктору, взбешённому, что Ромы опять дома нет, что зять пошёл к свату.

– К какому свату, придурок? Ты о чём? У нас Ромы тоже не было, – Ухов с трудом понимал объяснения шофёра, у которого заплетался язык.

– Не знаю, к какому. К вам, наверное, Виктор Михайлович; вошёл-то он в арку вашего двора.

– В какую арку: у нас их две? – кипел Ухов.

Но шофёр виноватым себя никак не считал и ответил почти безразлично:

– С Центральной, понятное дело, – до мужчины вообще туго доходило как можно тратить деньги на отслежку родни. «Да пусть они там все хоть передушатся, копейки не дал бы» – подумал шофёр, отпивая пиво из горла.

Доводы неудачного следопыта оказались сильнее гнева. Ухов обеспокоенно отключил телефон и повторил Гале всё, что услышал от шофёра.

– В арку нашего двора? – Галя сначала удивилась, как муж, но, подумав, промычала как-то странно и, замолчав, ушла к себе тихо-тихо.

Подкравшись к двери женской спальни, Виктор услышал, как супруга разговаривает по телефону с Сюзанной, потом звонила Юля, потом сама Галя звонила опять же Юле, потом всё стихло.

На следующий день Галя трижды переспросила у мужа, можно ли доверять словам ангажированного профана, на уме у которого только одно: нажраться. И трижды слышала один и тот же ответ:

– Колян, конечно, дебил, но не до такой степени, чтобы не понять, что если Рома зашёл в арку нашего дома с Центральной, то направляется он к нам. И глюки его не мучают, пьёт, но меру знает. Иначе стал бы я его держать? У меня, знаешь ли, солидная фирма, и свой бизнес кому попало я не доверю.

– Ну да, ты доверяешь его только ворам, которые сливают у тебя бензин, меняют новые колёса на рваные и косячат по левакам, – желчно смела Галя мужнин апломб, как пыль с лакированной поверхности. С чем и удалилась.

С тех пор жена стала вести себя ещё более странно. Мало того, что теперь каждое утро она, провожая Полин в школу, домой не возвращалась, отчего физические «общения» мужа и жены сошли на нет. К тому же, продукты с базара, на который по её словам Галя торопилась с самого утра, часто оказывались фикцией. Вернувшись с работы вечером, в холодильнике Виктор видел те же остатки ветчины и помидоров, те же пустые ячейки из-под яиц и выпростанную сетку из-под картошки.

– Так я не понял: ты была сегодня на рынке или нет? – взорвался как-то вечером Ухов, когда на его просьбу пожарить картошечки, Галя ответила отказом.

– Ты совесть имей! – лучшей защитой всегда являлось нападение, и это стало у Уховой уже тенденцией, – У тебя под задницей машина, а я должна обрывать себе руки картошкой!?

– А шо не написала эсэмэску? – Витя резонно попытался разрулить очередной назревающий конфликт. Но в ответ ему посыпалась такая брань и столько упрёков, что даже голод отступил. Замотанная с Юлей, которую необходимо было два раза в день поить лекарствами, кормить с рук и мазать какими-то кремами, замученная бытом и кухней, завязанная на Полин с её школой и уроками, Ухова чувствовала себя, по меньшей мере, жертвой мужского тупоумия и наглости. Заварив себе «Де-ширак», Ухов поужинал, как обычно, в одиночестве и перед телевизором, приняв на грудь норму выше обычного: не три рюмки водки после литра пива, а целых шесть. Раз бог любит троицу, то пусть этих троиц будет две.

В начале ноября дела для Ухова пошли ещё хуже: как-то Галя пришла домой с огромным букетом роз – красных, крупных, совсем недешёвых.

– Кирилл подарил Сюзику, а у неё сейчас аллергия на всё, вот она мне и отдала, – объяснила она Виктору, выпучившему глаза на цветы. Звонить «Сюзику» и переспрашивать было позорно и бесполезно, если жена давала ссылку на подругу, то наверняка последняя была предупреждена. Галина долго и тщательно устанавливала букет в трёхлитровую банку; когда-то существовавшая ваза разбилась, новую купить никто не додумался. Закинув в воду половину столовой ложки сахара, Ухова принялась расправлять тугие тёмно-зелёные листы цветов, напевая. Витя, зависший в упоре на косяк на пороге кухни, такого поведения супруги не помнил уже давно.

– Ты, с. ка, хоть бы лимоном кайф зажрала, – кинул он в беспомощности и закрылся у себя, снедаемый догадками и ревностью.

Вообще-то Виктор старался никогда Галю просто так не оскорблять. Маты и грубые слова, надёжно вписанные в его речь с тех пор, как мужчина окружил себя простыми работягами, относились чаще всего к характеристикам качеств или действий. Личностных оскорблений Витя себе не позволял, или почти не позволял. Конечно, довести можно было и улитку до кишечного спазма, но такие ситуации возникали у Уховых редко и в результате крайне серьёзных расхождений во мнениях. Галю Витя ревновал всегда и ко всем, но чаще для него это была профилактика, чем настоящее чувство. Как хищник защищает свою территорию, оставляя кругом метки, так и Ухов нет-нет, да и тюкал жену, напоминая о благопристойности и целомудрии.

Про то, что Галя никуда не ходит и ни с кем ничего не имеет, Ухов не просто знал, он был в этом уверен. При всей своей податливости с ним, в душе Галина была порядочной, а по натуре робкой. Перед мужскими взглядами пасовала, краснела, мямлила. К тому же она была крайне чистоплотной и даже брезгливой.

– Боже! Ты заметил Витя, как у него плохо дышит желудок? – первое впечатление, которое Ухова выразила по Вадиму Николаевичу, после знакомства со сватами в две тысячи шестом.

– Да? – К таким мелочам мужчины часто бывают равнодушны, но Витю порадовало, что жена так аттестовала « несущего себя» свата.

– Твой Иванов майки летом должен менять два раза в день. У него проблемы с гормонами, точно говорю, – критиковала Галя соседа, когда все вместе жили в Испании. И снова Виктор удивлялся: до того ли жене должно было быть после родов? Значит у неё неприязнь к соседу, а это уже не вытравишь. Что ж, ему спокойнее.

– Слушай, Витя, я сегодня чуть не взорвалась в ресторане: этот Кирилл так сёрбал суп, что даже у меня набило оскомину. Весь аппетит испортил. Уродище! А с виду вроде человек с манерами, – жаловалась Ухова. И снова Виктор ликовал в душе, что свободный художник, прирученный Сюзанной, не станет предметом внимания его супруги.

Нет, определённо, по Гале сразу можно было сказать, кого она терпит, а кого нет. Причём список вторых значительно превосходил ряд первых. И Витя это знал наверняка. Поэтому предположить, что жена могла где-то, как-то и с кем-то, не приходило Ухову на ум. Но то, что Витя видел в последнее время, заставляло задумываться и вызывало сомнения. Ухаживала Галина за собой всегда, и всегда придавала особое значение своей внешности. Женщина была из тех, что мусор не пойдут выносить без прикида. Удивляло Виктора не то, что в последнее время сеансы макаяжа, укладки волос, натирок тела какими-то одурманивающими запахами кремов, чистка одежды и обуви стали отнимать у жены ещё больше времени, чем раньше. Поражало то, что практически любой из описанных актов сопровождался теперь вот таким вот намурлыкиванием чего-то весёлого себе под нос.

Что могло так поднимать настроение женщине, у которой в доме царил хаос, старшая дочь лежала в лёжку, младшая не шла с родителями на контакт, отделываясь короткими объяснениями, и затем всё время проводя в интернете, Виктор понять не мог. Знал он точно только одно: не он является сентиментальным стимулом для жены. А если не он, то кто? Чтобы привести мысли в порядок Ухов налил себе водки в стакан из-под вина и, вопреки принципу не пить крепкое на голодный желудок, выпил. В глазах мужчины тут же рассыпался звёздный дождь, кожу обдало внутренним жаром. Утерев вспотевшее лицо, Ухов снова вышел к жене, намереваясь узнать всё и сразу. Но на его прямой вопрос: «Шо это ты так светишься?», ответ был дан настолько упрощённый, что Ухов засомневался ещё больше.

– Витечка, я же теперь снова в искусстве, – Галя дописывала начатую в августе картину для вернисажа, запланированного на февраль, – А без вдохновения работать нельзя. Так что мне хорошее настроение доктором прописано, – и Галя улыбнулась, широко и задумчиво. И именно эта самая задумчивость дала понять, что улыбка предназначена тоже не ему. Но кому? Кому тогда? Ухов снова ушёл к себе, и теперь мерил небольшую свободную площадь зала шагами, входя в ярость. Впору было снова нанимать кого-то для слежки. Но подходящих кандидатов больше не было: Колян ушёл в рейс, а его сменщик Володя был, по мнению Виктора, полным дегенератом. Жирный и лысый, он мог следить только за толщиной пены в пиве и на любой труд, предполагающий умственные усилия, казался не способен.

Измождённый подозрениями, Ухов схватился за телефон:

– Игорь, шо мне делать? – простонал Виктор Иванову и принялся умоляюще зазывать друга в гараж на переговоры.

Уже через пятнадцать минут мужики разливали пиво по стаканам. Выпитая водка улетучилась из организма Ухова, как выпарилась. Виктор говорил сосредоточенно и чётко. Хотя, какая тут чёткость, если жена пошла налево?

– Слушай, Игорь, а может продать и вторую машину, к едреней матери, и… – тягач от одной из старых фур Ухов сплавил не так давно, погасив этим долг в банке.

– Вот именно: «и»… Уж если продавать, то весь бизнес. Чем вот только заниматься? – В отличие от хозяина гаража, пившего, чтобы загасить пыл, Иванов смаковал пивко, причмокивая, но при этом, стараясь держать сочувствие на лице. По правде говоря, те доходы, что имел Виктор, как предприниматель, казались смешными. Его шофёры получали в конце месяца больше, чем он, владелец машины и прицепа. И если машину Ухов загружал сам и хоть как-то мог отслеживать доход-расход по ней, то про прицеп история с юридической точки зрения была вообще не ясна. Тот, кто прицепил его к своему тягачу, выплачивал Ухову жалкие крохи, как за прокат. Сам же эксплуатировал механизм по максимуму. Отчего Виктору постоянно приходилось ремонтировать подвески, болты, менять колёса. А так как никакого официального контракта у Виктора с пользователем тягача не было, договорились на словах, то и претензий предъявлять было не к кому. Такой субподряд был явно невыгодным, и Иванов уже несколько раз предлагал Ухову отказаться от него. Так что, предложение было не ново. Только вот продать-то просто, а что потом? Витя тяжело поставил стакан на импровизированный стол, которым служил табурет:

– Чем я могу ещё заниматься? Только тасовать.

– Тасовать? С ума сошёл! – категория граждан, опустившихся до выживания благодаря этой деятельности, была для Иванова обречённой. Но на лице друга повисло такое презрение к себе после сказанного, что Игорь спохватился, – Нет, Вить, ты пойми: я не против такого заработка, но ведь ты можешь большее. Всё ещё хотелось поддержать, протянуть хоть какую-то соломинку надежды. В конце концов, для этого его сюда и вызвал Ухов. Виктор чуть не заплакал:

– Спасибо тебе, друг. Слышать о себе комплименты – приятно. Вот только я чувствую, что опускаюсь на дно. Медленно и верно. Слушай, а если я всё продам, займёшь мне тысяч пять баксов? – Ухову всегда было свойственно мгновенно перевоплощаться, стоит только загореться новой мыслью. Игорь заметил шальной блеск в глазах напротив:

– Не вопрос. А зачем?

– Квартиру куплю в соседней автономии. Знаешь, я уже всё подсчитал, – и Виктор принялся эмоционально рассказывать про коттеджи, строящиеся на том берегу реки, что противостоит дорогущей Набережной в Южном. Кто-то в автономной республике инвестировал деньги в целый строящийся городок. Возводили здания быстро и, относительно правого берега, недорого, – Там можно всунуться в нулевой цикл и тогда получится недорого. Вложу бабло, потом сдавать буду. И никакого геморроя. Сегодня однокомнатную за чирик спокойно сдашь. А если купить две, то…

– А если весь коттедж, то – просто прелесть, – поддел Иванов, – Только ведь на коттедж не хватит.

– А на две однокомнатные – вполне. Так дашь пятёрку баксов? Месяца на три. Под процент. Пока продам дачу.

Игорь пожал плечами и повторно пообещал помочь и даже без всякого вознаграждения. Растроганный таким пониманием до слёз, Виктор бросился к другу с объятиями. Перестроившись на маячивший надеждой проект, Виктор тут же успокоился и принялся думать, как обрадуется его новой идее Галя.

– Она всегда мне говорила, что вкладывать в колёса – глупо, – стал объяснять он, – Вот теперь вложу в недвижимость, это надёжнее. А дома тогда сразу наладится, вот увидишь. Галка – она не тупая. Обрадуется, если будет постоянный доход.

На этом и условились и уже повели разговор совсем нетягостный, про общие интересы: растущие цены, скачущий курс национальной валюты, обстановку в соседней стране. Уже набравшись порядком, разошлись про политику в целом, то ругая руководство, то хваля его, вспомнили про умерших Березовского и Уго Чавеса, ушедшую совсем недавно Ольгу Аросеву и даже помянули одноглазого кота Пирата, который, в отсутствие Виктора, недавно сиганул с девятого этажа, пытаясь поймать муху через раму балкона, освобождённую от сетки для комаров.

Это заседание в гараже состоялось пятого ноября. Весь день шестого Ухов занимался оформлением объявления по продаже техники на специальных страничках интернета, ездил по конкурентам, приценивался к машинам того же «возраста», что у него, подсчитывал деньги. При удачном раскладе и сумме, взятой в долг, вполне реально было купить две однокомнатных. Виктор уже потирал руки и предвкушал, как обрадуется Галя, когда он расскажет ей о своих успехах. Но, вернувшись домой вечером в начале одиннадцатого, наткнулся на закрытую дверь в женскую спальню и объяснение по телефону, что у Гали болит голова.

Седьмого ноября Витя пришёл с работы пораньше. Было около шести вечера. В доме стояла тишина. На зов откликнулась Полин, объяснившая, что мама только что ушла к Сюзанне. Словам младшей дочери Виктор не доверял: Полин давно научилась подыгрывать матери, прикрывая её от нападок во избежание скандалов в доме. Пройдя на кухню, Виктор нашёл на столе приготовленную ему «тарелку», накрытую пластиковой крышкой. Еду предполагалось разогреть в микроволновке. Витя зачесал живот. Если уже в это время жена всё приготовила и свалила, то значит, скоро вернуться она не рассчитывала.

Что-то подстегнуло Ухова и, вопреки своим принципам не казаться смешным, он вышел из дома и спустился к соседнему подъезду. Звонок в домофоне не зазвонил. Либо аппарат не работал, либо его отключили. Помаячив около шестого подъезда, Ухов дождался пока оттуда кто-то выходит и пронырнул вовнутрь. На пятом этаже возле дверей подруги жены он остановился и стал прислушиваться. Показалось, что в квартире играет медленная музыка. Дрожа всем телом, как пионер, застуканный при краже соседских ранеток, Виктор нажал на кнопку звонка. Подождал. Нажал ещё раз, потом ещё и ещё. Никто ему не ответил. Дверь смотрела на Ухова широким глазком и словно смеялась. Стукнув от злости по двери как раз на уровне глазка, Виктор почти бегом побежал вниз по ступеням. Рука ныла, сердце сжималось, в голове шумело. Так хреново мужчина не ощущал себя даже после самой тяжёлой пьянки.

Вернувшись домой, Ухов сгоряча налетел на дочь, обвинив Полин в лживости и притворстве:

– Такая же вырастешь стерва, как твоя мамаша, – грозно пообещал отец девочке, сцепившей зубы и кулачки. Дальнейшая речь Виктора состояла исключительно из матерных слов. Воспользовавшись тем, что разъярённый отец скрылся в туалете, Полин быстро вернулась в спальню и на два оборота закрыла дверь. Замок был вставлен Галей уже давно и способствовал хоть какой-то безопасности женщин во время таких вот яростных выпадов. Галя, скорее всего предупреждённая дочерью по телефону, появилась дома очень скоро. Разразился огромный скандал, во время которого Виктор не только оскорблял жену, но даже толкнул её, сильно, опрокидывающе. Испугавшись крика от боли, вырвавшегося у Гали от удара о мебель в прихожей, а также дикого воя Полин, призывающей его «не трогать маму», Ухов очнулся, будто вынырнул из холодной воды, зажал виски руками и, покачиваясь, ушёл в зал, плотно закрыв дверь. Что с ним происходит, он больше не понимал, но ясно ощутил, что в состоянии подобной неконтролируемой ярости способен совершить ещё большую жестокость.

Всю ночь Витя не спал. Наутро он принял окончательное решение продавать свой бизнес.

Глава 24. «Би-бип… Вставай, малыш! Карлсон тебя не бросит»

Ранним утром в конце ноября Вера потянулась в кровати и, едва открыв глаза, машинально посмотрела на окно. Утренние сумерки казались светлыми, отчего можно было предположить, что ноябрь закончится теплым светлым днём. Завтра наступала зима, но в городе этого не чувствовалось. Только утрами прохожие кутались в шарфы, а особо мёрзнущие натягивали свитера с высокими воротниками. Днём же обходились лёгкими курками, плащами, а то и просто пиджаками. Температура в полдень граничила около пятнадцати тепла. Вера улыбнулась наступающему дню и снова закрыла глаза, погружаясь в рой мыслей. Думать было о чём. Вот уже почти месяц как с ней в комнате жила Полин Ухова. Девочка пришла к Ивановым восьмого ноября утром, сразу после скандала родителей, и с плачем рассказала о вчерашней драке.

– Тётя Лена, вы с дядей Игорем – мои крёстные. Можно я поживу у вас? Хотя бы на время каникул? – взмолилась девчушка, сжимая кулачки, – Папа с мамой кричат, дерутся… Мне страшно, тётя Лена. Защитите меня от них. – Голос Полин был полным обиды и отторжения. Лена осела на лавку в прихожей, принялась мять кухонное полотенце, которым протирала посуду после завтрака. Дома никого не было: дочь, и муж уже ушли на работу. Женщина беспомощно посмотрела на маленькую девочку, глаза которой глядели мимо неё с болью и детским непониманием:

– Боже мой! Да что же это творится? – она с трудом верила в услышанное. Единственную дочь Лена воспитывала в любви. Игорь, не являясь девочке биологическим отцом, тоже воспринимал Верочку как родную и искренне любил. Покой и забота о родных всегда царили в этой семье. Ивановым никогда не могло прийти в голову, что когда-то дочь может сторониться их и не хотеть видеть. Что нужно было сделать для того, чтобы в одиннадцатилетнем ребёнке вырос такой протест против обоих родителей, Лена не знала. Но верить крестнице пришлось на слово. – Полиночка, ты проходи, раскладывай вещи вот тут, в шкафу на полку, – Лена указала на небольшой рюкзачок, который Полин держала за спиной, затем на встроенный шкаф в прихожей, – А я пойду, позвоню Гале. Думаю, она будет не против, чтобы ты пожила какое-то время у нас, пока они с твоим папой разберутся между собой.

Предположение Ивановой оказалось верным: Галя не только согласилась, но даже обрадовалась. Такая готовность зародила мгновенную мысль: не мать ли это надоумила девочку просить у соседей убежища. Но времени на догадки не было; стоило разобраться в случившемся. Или хотя бы попытаться выслушать очередную из версий.

– Леночка, дай бог тебе здоровья, – запричитала Ухова, коротко пересказав события накануне, – Виктор совсем с катушек слетел: пьёт, ревнует, устраивает дебоши. Пусть посмотрит, что значит приходить домой в пустую квартиру.

– Не поняла? – Рассуждения Гали показались странными.

– Что тут непонятного? Если Полин будет у тебя, я пока переберусь к Юле. Девочка так страдает от одиночества; ты ведь знаешь, что Рома совсем спивается. Дома почти не бывает. С Юлей они живут очень плохо, он её постоянно оскорбляет, даже бьёт.

– Кого? Юлю? – Лена отказывалась верить всему, что навалилось. Собственные тяготы с затеянным разводом и разменом показались смешными.

– Да, представь себе. Три дня назад пришёл в полтретьего ночи, стал орать: «Ну что, гниёшь, зараза. Пролежни ещё не належала? А ну, раздвигай ноги!» И это человеку, который от болей не знает, куда себя деть. Мы даём ей сильнейшие антидепрессанты, обезболивающее, противовоспалительное, но ничто не помогает. Если не сказать, что от всех этих препаратов Юлечке всё хуже и хуже. У неё стали появляться навязчивые идеи. Я совершенно потеряла контроль над ситуацией. Юля уже несколько раз писала мне в эсэмэсках, что не хочет жить!

Новости, которые новостями являлись лишь частично, про Юлю рассказывали и Игорь, и Вера, поразили столь чудовищными подробностями:

– Галя, ты что?! Чего ты ждёшь? Если у Юлечки уже зарождаются такие мысли, её нужно срочно лечить у психиатра. Что говорят врачи?

Галя от беспомощности расплакалась: увы, она никак не могла уговорить дочь показаться специалистам. Единственный врач, который видел Юлю, была та самая невропатолог в сентябре, что посоветовала госпитализировать девочку, и чем скорее, тем лучше. Но разве Галя могла допустить, что это единственный выход? Как мать, как женщина любящая и страдающая вместе со своим ребёнком, разве не пыталась она отодвинуть от себя подобный приговор? Разве могла смириться с мыслью, что дочь психически нездорова? Не могла и не хотела. А потому искала альтернативу лечению, таская фотографию Юли к бабкам для отворота проклятий, якобы посланных их семье из зависти. Заказывала в церкви службы за здравие. Ежедневно по вечерам зажигала свечи, пламя которых, по словам «знающих» людей, могло очистить их дом от нападок нечистых сил. Покупала гомеопатические успокоительные, которые впихивала вместе с сильнейшими транквилизаторами. Пыталась лечить дочь травами. Ходила к ясновидящей гадать на кофейной гуще, выливать воск на воду и всякое прочее, что успокаивало её, материнское сознание. Вот только было ли от этого лучше ребёнку? Судя по ухудшению состояния Юли – нисколько. И тогда Галя запаниковала. Делиться болью, кроме как с Сюзанной, было не с кем. У Лены с Игорем полным ходом шёл размен; после возвращения мужа с моря Иванова не отказалась от мысли разъехаться. Витю, как человека совсем не тонкой организации, к тому же абсолютно непосвящённого в суть проблемы, Галя надёжно вычеркнула из списка помощников. А сама действительно ничего более не могла контролировать: Юля совершенно не подчинялась отныне ни её советам, ни даже её требованиям.

– Не могу же я поместить мою девочку, такую хрупкую и такую ранимую, в городскую психиатрическую клинику, где в палатах держат по нескольку больных с тяжёлыми психическими отклонениями? И как мне это делать? Насильно? – Галя металась в соображениях.

– Конечно! – Иванова ни секунды не сомневалась в совете. На памяти педагога с тридцатилетним стажем был не один случай попытки суицида молодёжи. И если большая часть этих леденящих душу историй была обычная пубертатная вседозволенность, желание поиграть со смертью, привлечь внимание, то оставался всё же стабильным, но пугающим, процент тех подростков, чья психика требовала серьёзного лечения. – Галя, ты должна всё рассказать Виктору. Он отец, и его долг помогать тебе в данной ситуации. Не тащи этот воз сама. – Убеждала Лена. Со стороны было очевидно, что проблемы любой семьи – это вина всех её членов. А значит, всем сообща и решать их. Но на такое предложение Галя сорвалась до визга:

– Что? Ты предлагаешь отдать жертву палачу? Ты хочешь, чтобы это чудовище, которое лишь по сути приходится отцом, стало протягивать свои руки к моей несчастной девочке? Да знаешь ли ты, что Витька первый сказал Юле убираться из дома. Он постоянно твердил ей, что если она вышла замуж, то все вопросы должна решать с мужем. Да он просто выгнал её. Избавился. Поставил перед фактом, что ей негде жить.

Женщина кричала, не соизмеряя силы голоса. Лена с ужасом отстранила трубку от уха и тупо смотрела на неё. Ей вспомнились слова Гали на свадьбе Юли и Ромы о том, как она рада, что у Полин теперь наконец-то будет своё место в их комнате. В памяти всплыли обидные слова, которыми награждала девочку она же, мать, когда Юлечка не могла выиграть соревнования по теннису. Наконец, бесспорным являлся факт, что с детьми Галя разговаривала чаще всего властно и грубо, нежели убедительно и по-доброму. Словно ласка была припасена у женщины на особые случаи, которыми жизнь девочек в семье Уховых не изобиловала. Всё это Иванова вспомнила и могла бы привести как ответный пример. Но не стала. Пожалела. Она знала, что при всех своих слабостях, глупостях и упёртости Ухова искренне любила своих детей. Вот только как дать понять что любовь и воспитание – вещи разные? Никак. И ни этому уже сформированному человеку. И уж тем более не в таком, как сейчас, состоянии. А потому Лена поторопилась завершить тягостный разговор, избегая церемоний:

– Галя, ты рискуешь потерять ребёнка. Хоть это ты понимаешь? – Лена сделала паузу. Она всё ещё пыталась достучаться до сознания матери. Но и это оказалось невозможным. Скорее всего, и сама Галя, обескураженная созданной ситуацией, была не совсем в себе. Услышав предупреждение, она матом обозвала соседку и снова попросила не лезть в их семью со своими советами.

Всё утро Лена ходила под впечатлением от разговора. Мысли разбегались, никак не желая собираться в кучу. Хотелось помочь Уховым, во что бы то ни стало. Но как? Чем? Разве тот факт, что их дом на время станет пристанищем для маленькой раненой девочки – всё, что она могла сделать для любимых друзей? Но это же само собой разумеющийся факт. И никого он ни к чему особому не обяжет. Игорь будет только рад появлению в доме детского голоса; он всегда любил детей и тайно страдал от того, что у Лены их не было. Вера? Она – добрый человечек. Она тоже всё поймёт и не станет роптать на то, что ей придётся делить комнату с девочкой. Раскладывая в комнате Веры одноместное кресло для Полин и заправляя для неё постельное бельё, Лена ни на секунду не сомневалась, что дочь примет её решение и не откажет крестнице пожить у них. Полин была ребёнком тихим, особого внимания не требовала. Разве вот только что всем им, троим взрослым, теперь необходимо было дать этому ребёнку, ставшему взрослым до времени, как можно больше душевного тепла. А как быть с Юлей? Чем помочь ей? Тут мысли и догадки Лены разбивались о последнюю фразу Гали, выстроенную как аванпост: «Не лезь в мою семью со своими рецептами!» А может соседка права? И какое она имеет право судить её или поучать? Нет, решительно Иванова не знала, как быть. Именно поэтому к теме разговора с подругой Лена осторожно вернулась за обедом: Полин, не спавшая прошлую ночь, уже поела и теперь отдыхала в дальней комнате; за столом сидели только Вера и Игорь. Оба выпучили глаза, когда Лена пересказала разговор с Галей и рассказала про Юлины записки.

Вера, любившая Юльку особой, всё ещё той, детской любовью, вечером этого же дня понеслась к подруге после работы. Юля открыла после десяти минут ожидания под дверью, хотя, перед тем как прийти, Вера предупредила о своём визите. В некогда радужной квартире, где жили молодые супруги Киселёвы, воздух был спёртым, и царил мрак. Именно сумрачность поразила Иванову. Приглушённый свет ночника, выбивающийся из спальни, еле освещал Юлю, поднявшуюся открыть дверь. Вслед за Юлей к двери выполз Флинт и ещё два совсем маленьких котёнка.

– Подкидыши, – коротко объяснила Юля, когда Вера присела чтобы взять одного из малышей, – Никому не нужны оказались. Выставили их на холод умирать. Изверги. Мне соседка принесла. Знает, что я занимаюсь животными.

Вера молча кивнула и продолжала гладить малыша, собираясь с мыслями. С тех пор, как прошедшей весной у Юли начались проблемы с психикой, она с особой силой ударилась в благотворительную деятельность и постоянно занималась бездомными кошками. Собак не любила, даже боялась. А вот котят подбирала всяких, лечила у ветеринара или сама, промывая им глаза альбуцидом, мыла шампунем от блох, потом пристраивала в питомники или отдавала по объявлениям в интернете. Не пристроенным остался только Флинт. Но теперь, после того, как погиб Пират, похоже, Юля решила снова пополнить квартиру питомцами.

– Понятно, – Вера отдала взятого котёнка в протянутые руки, посмотрела на подругу. Девушка была в ночной рубашке до пят. «Как в смирительной робе», – пронеслось у Веры, – и накинутом на плечи пуховом платке. Она щурилась и ёжилась. Просьбу подруги включить свет опротестовала выкриком. Для освещения зала взяла с пианино, на котором когда-то музицировал Рома, шайбочки свечек, зажгла четыре из них, расставила их по углам инструмента, потом легла на диван и закрыла глаза. Всем своим видом Юля была похожа на истаявшее изваяние. Кисти и стопы стали у неё такими тонкими, что казались прозрачными. Губы бескровно синели. Волосы были спутаны. Глазницы проваливались. На осторожные вопросы девушка отвечала слабым, еле слышным голосом. Котята, поднятые ею на кровать и улёгшиеся рядом, выглядели бодрее, чем их опекунша. Вера никогда не видела подругу в таком состоянии. Раньше Юлька тоже всегда хныкала и ныла, но тут было совсем иное. Интересы, что когда-то могли затрагивать, недовольства, что прежде волновали, всё ушло, оставив место такому потрясающему безразличию, от которого леденило душу.

Вот уже два месяца как Юля вернулась в эту квартиру, которую ни она, ни Рома не считали своею. Боли и недуги, свалившие Юлю, заглушались таблетками. Но разве они могли избавить от того безразличия, которое теперь испытывали к Юле и муж, и его родные, и Виктор, и даже Полин? Задавая этот вопрос, Юля не жаловалась и не сетовала. И если ранее она говорила, что никому не нужна только, чтобы обратить на себя внимание, то теперь девушка действительно никому, кроме Гали, была не нужна.

– Мать приходит, да. А что толку? – рассуждала Юля, закрыв глаза, – Она, как машина, мажет меня кремами, пичкает едой и лекарствами, а сама то и дело смотрит на мобильник: не звонили ли, не пришло ли сообщение. Так что, и ей не до меня. Поругает, поплачет, и убегает. А я остаюсь один на один со своей болью и не понимаю, как быть дальше. Вера, мне так плохо. Так, что порой хочется закрыть глаза и уже никогда больше не проснуться. Или вон, как Пират, с девятого этажа сигануть… – Юля громко проглотила слюну, открыла глаза пронизывающие безумием, – Страшно вот только… С девятого этажа, это, наверное, больно?

Вера от страха передёрнулась. Да, рассказы матери подтверждались, Юля думала о смерти, как о спасении. Вера подсела к подружке и стала нежно гладить её холодную кисть:

– Юлька. Дорогая моя, самая любимая Юлька, что ты говоришь? Зачем ты так? Из-за Ромки? Ну, да и бог с ним. Давай я помогу тебе развестись. Пошли завтра прямо с утра в ЗАГС и заполним все бумаги. – Котята, ощутив себя лишними, спрыгнули на пол и побежали в спальню к кормушке. На покрывале остался только Флинт, словно он по возрасту уже был способен присутствовать при столь серьёзных разговорах. На громкий возглас Веры Флинт вскочил и выгнул с шипом спину. Вид храбреца был умильным. – О, смотри какой у тебя, Юлька, защитник, – Вера протянула руку к коту, но он отпрыгнул. Юля усмехнулась и посмотрела на подругу со слезами.

– Вера, я тоже очень тебя люблю. Ты даже не представляешь как… И спасибо тебе… Но.. Что даст развод? Куда мне потом идти? Что делать? Мне даже жить негде, – Юля махнула в сторону спальни, – Только меня ведь никто не подберёт.

– Что? Как это? – ураган мыслей и эмоций захватил Иванову после таких слов: трепетных и пронизанных полной беспомощностью. Вера поняла, что столь явная забота о бездомных животных возникла в Юле оттого, что она и себя саму ощущала сродни им: брошенной и никому ненужной. Теперь жалобы подруги не показались капризом, и Вера почувствовала, что настала её пора браться за решение проблемы. Она резко встала, подошла к выключателю, зажгла свет. – Всё, Юля. Пипец. Достали меня твои родичи. Какие эгоисты! Во что они превратили свою жизнь? Что сделали с вашими? Ты тут загибаешься, Полин к нам сбежала. Пипец, других слов нет! – От волнения и решительности гостья стала задувать свечи одну за другой. Юля натянула платок на лицо и смотрела на поведение подруги украдкой из-под него. – А знаешь что? Мне кажется, я знаю, что нужно делать? Помнишь, тогда, на море, я предлагала тебе кое-что? Помнишь?

Юля кивнула из-под платка. Теперь в её глазах забрезжил интерес:

– Ты думаешь, получится?

– Я не думаю. Я уверена. Или я плохо знаю человеческую психологию. Всё, Юлька, у нас получится. Так, какое сегодня число? Восьмое ноября? Прекрасно. Вот увидишь, уже через месяц, максимум к Новому году, ты и вспоминать не будешь о том, что хотела… ну… вот про глупости. – Вера подошла к дивану и ласково нажала Юле на кончик носа, как иногда заигрывают с детьми. – Би-бип. Вставай, малыш, Карлсон тебя не бросит. Он прилетел, – и Вера надула живот и щёки, изображая сказочного героя. На лице Юли появилась улыбка, первая за многие недели.

В тот вечер, уходя от Юли, Вера прекрасно понимала, что и как теперь делать. Поднявшись на следующий вечер к Уховым, она закрылась с Виктором в зале и, стараясь говорить тихо, чтобы не слышала Галя, вытащила из сумки фотографии.

– Дядя Витя, если через месяц вы не купите Юле квартиру, я передам эти фото папе. Дубликаты у меня есть. – Больше добавить было нечего. Девушка оставила снимки на столике у промятого дивана и ушла. На фотографиях был заснят черноморский пляж, Вера на полотенце у воды и Витя, запускающий руку на одной из них ей в трусы купальника, на другой под лифчик.

– Е., твою мать! – руки Ухова задрожали, а ноги непременно подкосились бы, не сиди он на диване, – Откуда это? Ведь на том пляже никого не было? – Тупо глядя на снимки, Виктор понял, что ему придётся выполнить требование коварной интриганки. А иначе… Что могло быть иначе, Виктор не хотел даже представлять.

Сегодня, восьмого ноября, после вчерашней ссоры с Галей, он уже договорился о продаже машины и прицепа, а сегодня вечером, чуть раньше, занял у Иванова обещанные пять тысяч. Доллары были надёжно спрятаны в сейфе на работе, бумага о продаже техники лежала у нотариуса, подписанная обеими сторонами. В течение двух недель покупатель должен был перечислить Ухову четыре с половиной миллиона. Продать за пять, как он предполагал, учитывая спешку, не удалось. Но теперь сделка играла на руку. Обратной дороги для Виктора не было. Чем могла обернуться история, узнай о ней Игорь, было даже страшно подумать. Загнанный в угол, Ухов дождался официального оформления всех бумаг и внёс залог на покупку не двух строящихся квартир в автономной области, как планировал, а продающейся однокомнатной в Южном, совсем неподалёку от их дома.

Жильё для Юли Виктор выторговал за три миллиона восемьсот тысяч. Деньги на залог снял с перечислений за последние перевозки. Зарплату шоферам рассчитывал отдать сразу же после оформления покупки, чтобы со всеми разом расплатиться. Боже, как он устал! Кто бы только знал, как он устал! Считать, продавать, покупать, бояться, крутиться, прятаться и выкручиваться из созданной ситуации. А ещё не знать что теперь будет с женой, вообще с семьёй. Юлька ушла на квартиру сватов, домой носа не казала и к себе не звала. Не отвечала даже по телефону. Редко когда посылала в ответ эсмээску, скупую, без эмоций: «У меня всё по-прежнему». Полин жила у Ивановых и тоже контачить с отцом не хотела. При встрече во дворе или, когда приходила к матери, торопилась опустить глаза и скрыться из виду. Галя… Отчуждённость жены Виктор воспринимал хуже всего. Это было как предательство. Не с кем было теперь дома разговаривать, советоваться. Некому было, как раньше, поддержать, внушить надежду на лучшее. Единственным на всём свете, кто мог бы ещё посочувствовать, оставался Игорь Иванов. Но и с ним, учитывая щекотливость ситуации с фотографиями, Виктор временно прекратил всякие обсуждения своих дел. Сказал коротко, что продаёт бизнес, а в детали не посвящал.

Ожидая тридцатого ноября, дня, когда он должен был окончательно оформить покупку однокомнатной у нотариуса, Ухов даже бросил пить. Время словно сжалось вокруг него и часы тикали в висках: тик-так, тик-так, тик-так, вызывая головную боль и бессонницу. Он снова стал курить: ночью, на лоджии, одну за другой. Напротив, на углу по Атаманской пугали близостью очертания строящегося здания, в котором никто так и не знал, что будет. Далеко за парком, за высотками, блестела река. Из-за тепла ночи были светлыми, прозрачными. Виктор задумчиво глядел вдаль, мечтал наконец-то избавиться от нависших проблем и заняться извозом. Жить на заработанное извозом было нельзя. Прожить – пожалуй. А из забот – только следить за машиной. Это тоже капитал из семейного бюджета. Но ничего, утянут пояса, станут жить тысяч на пятнадцать, и столько же, по возможности, откладывать каждый месяц. Глядишь, за год насобирают тысяч сто пятьдесят, сто восемьдесят. За пять лет будет уже миллион в кармане. Неплохо. И долгов никаких. А если и Гале пойти работать, то и больше получится. Ухов спокойно думал о том, что теперь Гале деваться некуда, очевидно придётся идти работать. Хватит сидеть на его шее. Пусть на своей шкуре почувствует, что значит работать, как её мамаша, кассиршей в супермаркете. Может тогда пилить не будет, что денег нет. Да, пусть идёт. Она ведь всегда повторяет, что лучше работать весь день, чем вот так на обслуге всех домочадцев. А если он, Витя, купит квартиру для Юли, то и у дочери начнётся новая жизнь, матери руки развяжет, появится стимул, пойдёт на поправку. Верка, шельма, дрянь, сказать нечего, но с другой стороны – подруга, поможет. Они с Юлькой с песочницы вместе, так что есть у дочери крепкое плечо. А Рома теперь пусть гуляет. Да. Так ему и сказать: гуляй, сквознячок. Не сумел бабу сделать счастливой – иди куда подальше. И сватов тоже надо будет послать. Ох, с каким наслаждением выскажет им напоследок Витя всё, что думает об их ненужной порядочности, прямо-таки лизоблюдстве перед нынешней властью. Тоже мне, исусики. Другой бы на месте свата так свою жизнь устроил, что и одного сына, и другого не просто бы жильём снабдил, а места пригрел им покруче. Чтобы не чужие деньги Рома в банке считал, а свои. Эх, да что говорить, его бы, Ухова, на такое место в мэрию. Вот он бы развернулся. А Вадим Николаевич – слизняк. Говорит и оглядывается. И Рома таким же слюнтяем вырос. Потому и пьёт. Молодой, а уже алкаш.

Все эти мысли роились в голове Виктора Ухова каждую ночь. И каждую ночь он строил их то в одном порядке, то в другом: то сначала хотелось поквитаться со сватом, потом вдруг умилялся от мысли, каким будет лицо жены, когда ей придётся идти на биржу труда, то злился на Юльку, из-за непутёвости которой теперь остался без дела и без денег. Взятые у Иванова пять тысяч долларов придётся отдать. Куда их теперь? Ни к чему они. Отдать их, продать офис – небольшую комнатку на втором этаже, что прикупил для ведения дел, при станции техобслуживания на выезде из города. Там же арендовал паркинг для тягача. Там же ремонтировал свою технику. Туда же привёз для продажи прицеп, за который вообще всего полмиллиона монет дали, вместо восьмисот тысяч, как просил. Купил какой-то армянин, а потом хозяин техстанции проговорился, что прицеп выкупил тот, кто его арендовал. Крысы. Рвачи. Всё им мало. Нагрели… Эх, да что уж теперь. Теперь лишь бы всё сбагрить с плеч.

И такие желания были у Ухова на протяжении всего времени ожидания.

Двадцать девятого ноября Виктор принёс домой четыре с половиной миллиона, вырученные за машину и прицеп, уточнил про оформление сделки на завтра, тут же перезвонил Вере и предложил девушке явиться к нотариусу лично с Юлиным паспортом. Деньги Ухов положил в секретер в стенке, в котором раньше было много бумаг, а теперь лежали две-три платёжки. Закрыл секретер ключом, торчащим тут же, и вышел в коридор. Дома было непривычно многолюдно и весело: Галя пригласила Рому и Юлю, пришла от Ивановых Полин, на огонёк заглянули Сюзанна и Кирилл, давно не видевшие девочек. Виктор хотел пройти на кухню, но Галя остановила его на пороге и стала отчитывать за какое-то полотенце, которое он якобы разорвал в ванной. Никакого полотенца Ухов не рвал, поэтому, разозлившись, пошёл в «Магнит» внизу дома за водкой. Вернувшись с бутылкой, Ухов радостно отметил, что несносная соседка своевременно поняла его намёк о незваных гостях и уволоклась вместе со своим дружком, надушенным до дури. Виктор вздохнул: «Твари. Корчат из себя что-то. Пыль в глаза пускают. А по сути что он, что она безработные. Перебиваются пособием бывшего мужа и тем, что скупают за бесценок произведения искусства, а потом продают их втридорога. Вот и Гале уже пообещали какие-то жалкие крохи. Дура жена. Повелась. А, да и бог с ней. Сейчас не до этого». Виктор налил на кухне себе и зятю по стопарику, выпили за всё хорошее. Юля сидела соглядатаем: худая, синяя, но с улыбкой на лице, что уже радовало само по себе. Гали на кухне не было: уговаривала в спальне Полин вернуться домой. Младшая дочь сопротивлялась, но не с такой яростью, как три недели назад. Все же дом есть дом. А спать с Верой – не лучше, чем с мамой. От мамы всегда так приятно пахнет. А Вера покуривает. Да и вообще, не родная она, хотя, конечно, и хорошая. И, вернувшись к Ивановым вечером двадцать девятого, Полин Ухова так и сказала, что ночует у них последнюю ночь. Игоря дома не было, где-то задерживался по работе, а мать и дочь порадовались, что у соседей жизнь становится на прежние нормальные рельсы. Вера же про себя подумала, что после завтрашней покупки и вовсе заживут они все как раньше: без злобы и взаимных претензий друг к другу. С тем и заснула. С такими надеждами и проснулась тридцатого ноября, глядя на занимающийся день за окном и сопящую на раскладном кресле Полин.

Утро последнего осеннего дня года начиналось для Веры Ивановой не только красивым восходом солнца, но и радужными надеждами на то, что сегодня наконец-то её подруга приобретёт личное жильё, а с ним и свободу от всех, кто причинил ей так много боли. Галя в процесс посвящена не была. Виктор предполагал рассказать жене всё потом, когда угроза шантажа со стороны девчонок отпадёт.

– Всё, Юлька, я свою миссию выполнила, – заверила Вера по телефону, собираясь к десяти утра в нотариальную контору.

Глава 25. «Выговориться… Покаяться? Простить друг другу всё?»

Если в сентябре Роман Киселёв был удручён и не видел в жизни никакой перспективы, то в октябре парень ожил, а в ноябре и вовсе расцвел. Характеристика, применяемая привычно к юным девушкам, вдруг и внезапно, в силу чего-то превращённых из мерзких куколок в красивых бабочек, и ставших привлекать внимание окружающих, оправдывала тавтологию: расцвел, что называется, полным цветом. Выше среднего роста, приятной внешности, из-за поведения юноша казался раньше незаметным. Так бывает: ходит рядом какой-то человек, создавая общую массу; вроде есть, а когда нет, то тоже не беда. Но вдруг, при каких-то обстоятельствах он становится настолько значимым и важным, что его присутствие становится сразу заметным, а отсутствие омрачает существование. Так случилось и с Ромой. Будучи мужчиной и мужем до того, как он переехал жить к Сюзанне, настоящим самцом Киселёв себя ощутил лишь пару недель после переезда. Близость такой женщины, как Сюзанна, очень скоро превратила целомудренные вечера в бурные страстные ночи. Мирно беседующие сопереживатели стали пылкими любовниками. Трепетный свет глаз при великодушных разговорах о жизни и судьбе близких людей однажды превратился в жаркий огонь любовного пламени, пожирающего теперь их обоих при встрече. Случилось это однажды тёплым сентябрьским вечером. Они сидели на кухне, пили травяной чай, беседовали и вдруг, в какой-то момент поняли, что не могут оторвать друг от друга глаз. Так и остались, слитыми, тут же, на ковре на кухне. А потом в спальне, в ванной, снова на кухне и, наконец, в коридоре, перед уходом молодого мужчины на работу. В ту ночь Сюзанна буквально истощила Романа, вытягивая на поверхность всё нерастраченное. Она как колибри щебетала над ним, собирая хоботком с молодого тела нектар и вводя юношу в столбняк. А утром, пошатываясь на пути к банку, Роман вспоминал о случившемся и готов был расплакаться от радости, что с ним такое произошло. Он никогда не думал, что отношения в постели могут быть такими по накалу и отдаче.

До встречи с Сюзанной юноше не приходилось испытывать многократный оргазм, осознавая это только потом, в течение дня. Отчего прямо на работе, иногда в присутствии сотрудников или клиентов, парня охватывал мгновенный экстаз и он, не в силах совладеть с возникшей потенцией, стыдливо потел, прятал глаза, накидывал пиджак на колени, торопливо ускользая от вопрошающих взглядов. Потом бежал в служебный туалет, обмывал лицо водой, обмахивал себя руками, пытался успокоить заколотившееся сердце, руками усмирял тело. Он закрывал глаза и считал до десяти.., пятнадцати.., двадцати… в надежде открыть их и увидеть в зеркале не мелкие точки зрачков, пронзительные и беспредельные по силе взгляда, а спокойные и беспристрастные, глядящие на людей без всякого пыла и интереса. Так требовали условия работы: холодные мысли, спокойный взгляд, сухие руки, чёткая речь. А на юношу смотрело из зеркала сведённое мгновенно возникшим желанием лицо с дрожащим подбородком, руки влажнели, а сконцентрировать взгляд не получалось совсем. Да ещё трусы намокали от поллюции, как у подростка в тринадцать лет. Страх! Стыд! Он – любовник! Рома ещё больше краснел и снова окатывал лицо холодной водой, но успокоиться не мог. Тогда он, сдерживая себя хоть как-то, выходил на улицу со стороны заднего дворика здания банка, садился на ступени каменной лесенки, клал голову на скрещённые руки и так сидел, слушая удары сердца. А оно молотило так, что казалось, сотрясается всё тело. Но поза делала своё дело, и уже через некоторое время всё приходило в норму. Шум в голове утихал, руки снова становились сухими. Можно было возвращаться к рабочему столу. Рома шёл через первый этаж в своё бюро и спиной ощущал взгляды на себе: у кого заискивающие, у кого сочувственные, но чаще просто насмешливые. Бороться с приступами «банального вегето-сосудистого дисбаланса на фоне гормонального выплеска», – как это охарактеризовал врач, которому Роман доверил свою тайну, казалось невозможным. Не думать, по совету медика, о том, что вызвало приступы, означало отключить мозг совсем. Такое было возможно только под общим наркозом, ибо даже во сне, рядом с причиной всех своих разбалансировок, Киселёв просыпался в поту и сперме.

Любовь, о которой столько говорили и писали, пришла к юноше вот так внезапно, со стороны, с какой не ждал, и не отпускала. Отсюда было и безразличие к жене, и полная безотчётность перед всеми за ночи, проведённые вне супружеского дома, и совершенная, проклюнувшаяся гордость за себя. Шаг мужчины удлинился, плечи расправились, голова возвышалась гордо, взгляд поглощал всех, идущих навстречу. Словно одним своим видом хотелось сказать: « Я – человек, мужик, и себя таковым ощущаю».

Что думала по этому поводу Сюзанна? Это понять было трудно. При появлении Романа женщина отключала все телефоны, домофоны и прочие средства связи с миром и уходила в отношения с молодым человеком с руками и ногами, как в омут. Хороший секс, которого женщине не хватало многие годы, являлся самым главным стимулом для продолжения отношений. Об окружающих: их мнении, отношении, осуждении, Сюзанна не думала. Просто старалась действовать осторожно. Отказывая в вечере Кириллу. Объясняя Гале, что к ней без предупреждения приходить не стоит, даже если случилось что-то срочное. Заставляя Рому молчать об их связи и никоим образом не вспоминать о ней вслух. Последнее было самым ненадёжным фактором. Окрылённого чувством Романа так и раздирало желание поделиться о нём со всеми, хотя бы с братом. Но запрет Сюзанны, с угрозой иначе прекратить отношения, заставлял молчать. Родные, конечно же, видели перемены в Роме. Мать не узнавала больше сына, ставшего строгим, даже суровым в отчётах перед ней. Отец пытался нащупать дорожку, которая могла бы привести к объяснению поведения ребёнка. Брат хамовато и настойчиво требовал «колоться». Даже Галя, тёща, закрученная в водоворот своих проблем и неразберих разного рода, при виде Ромы осознавала, что перед ней стоит другой мужчина, именно мужчина, а не сосунок, каким она всегда его видела с дочерью: всегда чисто выбритый, со свежим подтянутым лицом, хорошо пахнущий, одетый как-то иначе. Скучные однотонные рубашки под пиджаком, требуемые дрес-кодом банка, уступили место разноцветным, но стильным, под колор которых подбирались галстук и носки. В кармане юноши появился хлопчатобумажный платок. На руке стали заметны недешёвые часы. Волосы, уложенные тщательно, блестели от геля. Брюки чётко фиксировались на талии ремнём, дорогим, тоже в тон. Кто-то явно консультировал мужчину в вопросах стиля. Кто-то учил его правилам поведения. Речь зятя стала размеренной, даже при оправданиях за поздние возвращения домой. Обращения к жене – конкретными и настойчивыми. Нервное «да» и жёваное «аллё?» ушло навсегда, уступив место самоутверждающему «добрый день!» или «слушаю вас» с обязательной оценивающей паузой. Сорные, как шелуха, «ну», «шо», «на хер надо»?» превратились в вальяжные « понял», «поясните зачем», «какой вывод следует из сказанного?». Жалобные или визгливые нотки из речи ушли, казалось, навсегда. Тембр голоса огрубел до сексуально-почтительного. Галя слушала зятя, смотрела на него и голова опытной женщины шла кругом. Теперь она понимала почему Юля влюбилась в мужа. Необъяснимым было только одно: как сама она, с её умением разбираться в человеческой психологии, раньше не рассмотрела в Романе этот золотой слиток, что заблистал только сейчас, после семи лет женитьбы. И мать стремилась хоть что-то понять, уделяя откровенным разговорам с дочерью больше времени, чем могла бы, чем того допускала грань между двумя поколениями родственников. По словам Юли, муж теперь поменялся, он стремился создать новую семью на других условиях: никакого алкоголя и прочих срывов с его стороны. Никаких капризов или отговорок – с её. Казалось – просто. А вместе с тем, он требовал невозможного для обоих, словно заранее догадываясь, что оба они не в состоянии вот так вот взять и поменяться, и забыть прошлое, и начать строить настоящее, реальное, обусловленное очерченными мужчиной рамками.

Что знала про измены мужа Юля? Наверное, всё, ибо их физическая связь давно прекратилась, и кроме фальшивых слов или пьяных комплиментов, пошлых, дешёвых, между молодыми супругами ничего не происходило. Но из-за лекарств, превращавших девушку в безвольную и безропотную, Юля молчала, только плакала и никому ничего не рассказывала. Правда, после того, как Вера изложила план шантажа, у Юли появилась в жизни какая-то надежда. Она стала подниматься с кровати, передвигаться по дому, как-то следить за собой. Однажды, в середине ноября, дочь вдруг позвонила матери и изъявила желание пойти погулять. А на прогулке шла и радовалась краскам осени, её запахам, виду прохожих, особенно детей. И тут же призналась матери, что хотела бы иметь ребёнка. Галя возликовала, стараясь поддержать дочь. Женщины в весёлом щебетанье пустились в далёкие планы, давая мыслям полную свободу. Сели в любимом кафе, заказали сначала по чаю, затем Юля внезапно захотела вареников с вишней в меду, с нетерпением ожидала, пока их налепят и сварят, а когда принесли, проглотила одним махом. Мать, глядя со слезами радости и умиления, перекрестилась, взяла дочь за руку, сказала, что любит её, пообещала всегда быть с ней. Юля снова была её девочкой, которая наслаждалась неразделённым присутствием мамы, тоже говорила ей нежные слова, просила прощение за доставленные заботы и твёрдо обещала быть такой, как сейчас, всегда. С того дня мать и дочь стали перезваниваться по нескольку раз в день, как подруги, которым хочется сообщить друг другу пусть даже самую ерунду. Заговор между женщинами Галя воспринимала как игру, как очередной этап воспитания. Юля наслаждалась близостью матери, не давая восстановленной связи никакой оценки.

Однажды, когда Галя была занята картиной, Юля вдруг пришла в гости. Без звонка. Без предупреждения. Недоразумение на лице матери, открывшей дверь, смутило девушку, но Галя, заметив это, тут же отложила кисти и принялась хлопотать на кухне. И уже через несколько минут прежнее доверие было восстановлено. Отца не было. Где-то «лазил под машинами». Юля вдруг пожалела, что не увидит его, тут же набрала номер, поздоровалась. Ухов отнёс звонок к тому, что Юля надеется на однокомнатную и теперь решила быть доброй к нему. От этого разговор вышел злым, совсем не отеческим. Виктор еле сдержался, чтобы не нахамить дочери, заявив, что она пьёт его кровь. Но всё же сработал рефлекс: Юля могла расплакаться и во всём признаться Гале. А уже та, вмешавшись в процесс, вполне была способна натворить бог весть чего. Нет уж, пусть всё получится, как задумано, а о том, чего стоят его девочки, Виктор расскажет им потом. Жалкие с. ки! Ждущие подачек и ни на что сами не способные. Одна корчит из себя художника современности! Боже! Из-за чего? Куска размытого в красках полотна, где и понять-то трудно, что это. Зато, какая завышенная самооценка. И матом при ней ни-ни, и вонючий после работы не подходи. А уж про общение, как когда-то – совсем забудь. Не пара ты мне, не чета. А сама готова уступать просьбам мужа, стоит только денег посулить. Продажная тварь. Как все женщины. Ведь, по сути, и Юля ничем не лучше. Вбила себе в голову, что может покорять своей слабостью, торговать пристойностью, да так заигралась, что себе самой не рада. Совсем перестала следить за собой: жидкие волосёнки, затянутые резинками, бледные губы, скулы, обтянутые кожей, а ещё этот лоб, этот жуткий обнажённый лоб, на котором всё чаще и чаще стали появляться прыщи. Руки холодные, кожа на щеках жирная, лоснящаяся… Его ли это дочь? Их ли девочка, которую одевали и воспитывали как маленькую принцессу? Да в Верке, здоровой кобыле, шарма и забора во сто раз больше, потому как живёт и жизни радуется. И по всему виду это заметно. А Юлька? С её почти аристократичной внешностью, стала похожа на оглоблю. Продолжая наблюдать за семьёй все так же издалека, Ухов признавался себе, что его женщины становятся для него не только далёкими, но и непонятными. Даже Полин, не сформированная пацанка, у которой только-только стали намечаться женские формы, ускользала от привычного отцу образа невинности. Она продолжала жить у Ивановых, не проявляя особого желания вернуться домой. Младшая дочь росла дикой и необщительной, родителей и сестру воспринимала без всяких особых почтений или почитаний. Переселившись к соседям, Полин чуть ли не на другой день остригла волосы по-мальчишечьи, продолжая их зачёсывать назад, демонстрируя высокий родовой лоб, но внешне в лучшую сторону не поменялась. В движениях резкая, в словах дерзкая, в одежде вызывающая: от коротких юбок с кружевными колготами, до рваных на коленях джинсов с майкой, едва прикрывающей пуп. И обувь – прочь мамины советы по женственности – плоская подошва полукед, таких теперь модных, а по сути куска текстиля на резиновой подошве. Что случилось? Что произошло? Жена возвеличилась, Юля самоустранилась, Полин упростилась до примитива. Ради этого стоило отдалять его от воспитания? Потому ли Галя требовала невмешательства, чтобы вот таким образом у неё и девочек проявлялась индивидуальность? Да в гробу он, Виктор, видал такую индивидуальность. Как мужику, ему милее и дороже были тонкие каблуки, широкие распахи юбок, стильность макияжа и аксессуаров, какими украшали себя его дочери и жена ещё не так давно, тогда, когда, по словам Гали «были под его гнётом». И духи – тонкие, сладкие, манящие, а не сегодняшние – унисекс, с ароматическими нюансами кожи или табака. Да, свобода в руках недомыслящих – это беда и провокация. А ещё отсутствие всякой перспективы снова стать самими собою. Ибо то выражение имиджа, что видел Ухов у близких ему людей, подходило только под одно определение: «как у всех».

Если к этому стремились, то получилось. Вот только в выигрыше ли остались? Навряд ли. Потому как теперь не притягивали, а отталкивали, не вызывали задержки дыхания, а порождали продолжительный выдох, не побуждали к общению, а вынуждали к одиночеству и вот таким вот ночным прокурам на балконе с разного рода мыслями. Виктор ёжился от ночной влаги, растирал руками предплечья, но заходить вовнутрь за свитером не хотел: курил, думал, снова курил, часто тупо уставившись в какую-то далёкую точку неба. Быстрее бы тридцатое! Быстрее бы! Ухов смотрел на часы на руке. Вот уже и настало. Два ночи. Пять утра. Потом шесть. Семь. Где-то в квартире стукнула дверь. Галя в туалет? А может на кухню попить? Тогда не самое ли время поговорить? Выговориться. Покаяться? Простить друг другу всё. И, пока нет Полин, может..?

Снедаемый нетерпимым желанием, мужчина поспешил на кухню. Но никого там не нашёл. В туалете шумела вода смытого унитаза, но дверь в спальню жены была плотно закрыта. Виктор подошёл к ней на цыпочках, поскрёб деревяшку пятернёй. Тишина. Снова поскрёб. И снова никакой реакции из-за «железного занавеса». Мужчина побрёл в ванную, включил свет, стал рассматривать себя в зеркало. Обвисшие щёки и красные глаза. Пробивающаяся щетина, которую тут же захотелось побрить. Ухов взялся за станок, намазал лицо помазком, принялся брить с одной стороны. Мысли теперь переключились на предстоящий день. Вот сейчас он добреется, пойдёт на кухню и заварит себе кофе в турке. Из всех привилегий прошлого в традициях семьи осталась только эта – горячий свежий кофе по утрам из дорогих зёрен. Порошок мололи в магазине при нём: натуральную «арабику», без всяких новомодных капсул или прессовых аппаратов. Тоже мне модернизация. Задурят голову рекламой, а сами в эти капсулы чего хочешь могут насовать. Нет, его не обдуришь. Если привык есть мясо, то колбасой не заменит. А уж про кофе – тем паче. Это для тонуса, для хорошего настроения. Он ему сегодня нужен как никогда. Всё сегодня разрешится, всё станет налаживаться. Деньги он достал, квартиру выбрал. И не самую худшую. Знал ведь, что сам приучил своих девочек к комфорту и красоте.

Однокомнатная квартира, подобранная для Юли, была в старинном доме со скрытым двором, капитальной деревянной лестницей и широкой дверью парадного. Это было недалеко, где раньше жили родители в квартире, которая отошла по дарственной его единственной младшей сестре. Так решили давно умершие предки: ему – гараж и дачу, сестре – квартиру. Хорошее жильё в старом фонде: кирпичная кладка, высокие потолки, толстенные стены, прохлада летом, тепло зимой и тишина. Балкончик, не бог весть что, но столик и два стула встанут спокойно. А значит, можно будет сидеть утром за кофе, или прохлаждаться вечером после работы. Три миллиона восемьсот. Дорого, конечно. Но выбора особого нет. В прибамбасных новостройках – в два раза дороже. Потому поторопился взять. Отдаст деньги, семьсот тысяч останется на мелочи. Останется. Останется ли?

Вдруг внезапно Ухова поразило желание пойти и пересчитать отложенную сумму. Нетерпение было таким, что, не добрившись, Виктор вытер лицо полотенцем и быстро пошёл к секретеру. Открыл его и замер… Денег на месте не было.

Глава 26. «Жизнь – не холст, не перепишешь…»

Безбрежную гладь моря пронизывали яркие лучи солнца, входящие слева, и переплетались с длинными тёмными волосами, в которых запуталась роза. Лепестки цветка словно свисали с холста и просились в руки: «Возьмите меня, я такая красивая!». Золотом разливался далёкий закат над морем. Гладь была спокойной, настолько незыблемой, что хотелось дотронуться до неё. Мазки краски, выражали замысел автора в стиле сюрреализма. В нём ощущалась какая-то мощь от света, и вместе с тем беспомощность человека перед природой, ведь и женщина запуталась в лучах, как роза в волосах. И тоже стремилась найти выход. Выход? В чем? В свободе? Или в подчинении?

Галя Ухова писала картину, а мысли были далеки от произведения. И это они водили кистью, выражая подсознательно суть состояния автора на данный момент. Это благодаря им создалась такая композиция. Смотришь сначала – ничего не понятно, что-то ярко-жёлтое, какие-то чёрные волнистые линии, зачем-то сбоку розовые наляпы, а сверху бирюзовая голубизна воды. И только вглядываясь, можно было принять стрелы за лучи, полосы за вьющиеся пряди, розовые закорючки за цветок. Гале в замысле всё было ясно с первой же линии. Идея для картины пришла внезапно и полностью поглотила. Начав писать в августе, уже в сентябре Ухова показала набросок Сюзане. Подруга сразу оценила сюжет. Это она посоветовала «свесить» розу, для ассоциации со стремлением к свободе. Галя расцеловала Сюзанну и в сотый раз повторила, что любит её:

– Милая Сюзька! Какая же ты чуткая и умная. А этот сказал, что просто мазня. —Притяжательное местоимение «этот» заменяло Гале существительное «муж» вот уже который месяц. Иначе как этим, Виктора теперь меж собой женщины не звали. Да и вообще, с тех пор, как у неё завязался роман с Валерием, Галя боялась произносить имя супруга вслух. Как будто опасалась, что вот скажет сейчас: «Витя», а он возьмёт да и появится. Поэтому не называла Виктора по имени даже в прямом контакте. И самих контактов старалась избегать. С некоторых пор в её жизни было два стимула: картина и Валерий.

Картина получалась на удивление хороша. Видевшие её, не сомневались, что она продастся быстро и успешно. И Галя жила теперь только этими обещаниями. Раз картина понравилась Сюзанне, то нет никакого резона, что она не понравится другим, ведь у подруги был такой замечательный тонкий вкус. И это она подвигла Галю снова взяться за кисти. «Спасибо тебе, дорогая! Теперь я стану богатой и знаменитой».

В том, что у неё талант, Галя никогда не сомневалась. Вот только развивать его не могла, вернее не давали. Этот, со своими постоянными требованиями присутствия жены при нём и детях, прицепил Галю к ноге и до сих пор не хотел отпускать поводок. «Балдеет, что владеет», – как говорила Сюзанна. Загубил такой талант; вернее хотел загубить. Но теперь всё! Хватит! Ухова почувствовала вкус свободы и запах денег. Кирилл обещал за картину не меньше пятидесяти тысяч рублей. И это только начало. А там, уйдя на свободные хлеба, Галя сможет развернуться, у неё будет время писать шедевры. В голове роилась масса задумок, и в креативности женщине отказать было трудно. Поэтому она, одухотворённая и воодушевлённая, целиком отдавалась этой работе. А любое творение – дело трудоёмкое, с муками и терзаниями. Тут были и бессонные ночи, и полное безразличие к еде, и совершенное отсутствие какого либо другого желания, кроме как писать. Писать, вдыхая запах красок, дурманящий и всепоглощающий.

Встать утром пораньше, благо Полин вот уже почти месяц не было дома, и творить, творить. За закрытой дверью и с запертой душой. Не боясь, что кто-то войдёт и помешает, отвлечёт от порыва, оборвёт логическую мысль построения композиции… Как трудно было подобрать нужный тон синего. Ведь именно фон определяет всю суть картины, обеспечивает её восприятие, даёт общий настрой. Если он слишком светлый, на нём потеряются другие краски. А если очень тёмный – он просто поглотит любую выписанную линию. И голубым нельзя, и слишком бирюзовым – тоже. Нет у них сочетания с золотистым или жёлтым. А что же тогда? Какого цвета бывает закат над морем в природе? И, не доверяя памяти, Галя кидалась к интернету, выискивала идеи в фотоальбомах, пыталась найти свой голубой, который позволил бы разлить по полотну щедрое солнце, а не утопить его. Разрешил бы прядям волос врезаться в гладь, а не дрейфовать на поверхности, как мусор. И роза: ей больше всего необходимо было сочетаться с голубым, ведь она и олицетворяла главную идею: бедная, красивая, пытающаяся быть самой собой, быть независимой. Прежде всего, от окружения. Ведь именно оно топило, как морская пучина. Бытом. Суетой. Несущественностью. Ах, как хотелось бы улететь от всего этого. От дома, от Вити, даже от детей. Они мучили Галю, тяготили собою и своими проблемами, постоянно покушались на её право быть той, кем ей предназначено было быть – не просто красивой и нежной, но и талантливой и признанной. Успех, почитание, достоинство, благополучие – вот те камни, из которых хотелось построить новый мир и жить в нём. Может одной, может с таким спутником, как Валера.

Про любовника Галя старалась думать осторожно. За тридцать шесть лет жизни с Виктором у неё ни разу не было не просто связи на стороне, даже обыкновенного флирта. А тут вдруг свалилось всё и сразу. Валерий покорял своим пониманием и умением слушать, хотя ничего не обещал и никаких совместных планов не строил. Встречались любовники иногда на квартире Сюзанны, но чаще на съёмной квартирке Валерия. Мужское жильё было неуютным. Мебель в нём особым комфортом не отличалась: её покупали не от души, выбирая при осмотре то, что приглянулось, а по заказу из каталога. Времени на магазины у Валерия никогда не было, и это он обозначил как один из принципов жизни. Галя не противилась. Какая ей по существу была разница, как организовывает любовник свой быт, если она видела его в лучшем случае три раза в неделю. Вслух Ухова только удивлялась тому, как, с его работой, Валерий успевает обновлять свой гардероб. Оказалось, и тут мужчина совершает покупки, не глядя на них, а доверяясь вкусу прикормленных в бутиках продавщиц.

«Посмотреть бы на этих бабец», – не раз говорила себе Галя, внутренне ревнуя Валерия к каждой из них. Для неё, как для жены, приобретение трусов и носков для Виктора являлось процессом нормальным, составляющим часть семейных забот. Отчего доверить такое чужим, малознакомым женщинам казалось слишком интимным. Но новый знакомый так не думал. Он вообще к бытовым проблемам относился условно: кто-то должен это делать, а значит не его голове об этом болеть. Никакого облагораживания квартиры не предусматривалось. Да и холодильник заполнялся исключительно к приходу Гали, из чего казалось, что Валерий тут не живёт, а появляется для встреч с ней. Задать прямой вопрос, так ли это, Ухова боялась, считала, что не тот у неё статус, чтобы совать нос в столь личные дела. По рассказам Валерия он был женат, но жена мучилась каким-то психическим заболеванием, отчего жить вместе супруги не могли. И разводиться, бросая больную жену, с которой прожил много лет и нажил двоих сыновей, Валерий тоже не мог. Затронутая тема была так близка и понятна Уховой по положению с Юлей, что действия Валерия Галя не просто одобряла, почти обожествляла. Какой мужчина! Какое чувство ответственности и заботы! Ведь наверняка жена ни в чём не нуждается. Не то, что этот. Вспоминая о муже рядом с Валерием, Галя ощущала во рту неприятную липкую слюну, которую хотелось запить или выплюнуть. Благо, на столе всегда было сухое красное вино дорогих марок. Ухова отпивала из фужера и улыбалась новому поклоннику, пытаясь понять его лучше. Работал мужчина на каком-то важном посту в финансово-экономической сфере. Особо о своей работе он не распространялся. Про экономику Галя понимала только одно: на себе экономить нельзя. Про финансы – того меньше: деньги либо есть, либо их нет. Судя по внешнему виду и экипировке любовника: машине, одежде, телефону и прочему, было заметно и без слов, что в средствах он не стеснён. К Галине Валерий относился очень бережно. Каждый раз при встрече дарил ей цветы, предлагал сходить в ресторан. Ухова отказывалась, боялась афишировать свою связь. Ничего не имея против, Валерий, избегая грузить любовницу бытовухой, заказывал в дорогих ресторанах ужины на дом, а для посуды и уборки нанял женщину, которая выполняла свои обязанности тогда, когда дома никого не было. По просьбе Гали мужчина закупил дорогое постельное бельё и посуду. Она же заставила его повесить в квартире шторы и купить хотя бы один ковёр на пол. «Для уюта и баловства». Впрочем, оправдывать свои пожелания Гале не было никакой необходимости: Валерий с поразительной безукоризненностью выполнял любые её просьбы. Пока что скромные и ограниченные, но, по настоятельному совету Сюзанны, с ощущаемой перспективой роста уже на этом этапе.

– Забалует меня, – опасалась Ухова, лимитируя заказы кулинарными изгалениями и вещами, которые можно было носить, не вызывая особых подозрений по поводу их приобретения: красивым нижним бельем, зонтиком, чехлом на мобильник, даже сумочкой, по вопросу о которой со стороны законного супруга всегда можно было артистично возмутиться, – Да ты с ума сошёл, третий сезон таскаю. Вместо того чтобы спрашивать откуда это, лучше бы денег дал на покупку новой. У меня и кошелёк вон весь истёрся. – И Галя без всякого зазрения совести доставала купленный на ассигнования Валерия новёхонький аксессуар в дополнение к сумке и трясла им издалека. Женщина была уверена, что после требования денег, Виктор даже не посмотрит в сторону демонстрируемого портмоне. Так и было. Услышав очередной скулёж супруги о том, как ей надоело ходить в срани-рвани, Ухов торопился скрыться в зале, поплотнее прикрыв дверь и припадая к приготовленной стопке водки, как к живой воде. Галя с облегчением выдыхала, хитро улыбалась: «Вот так-то», прятала кошелёк обратно в сумку и уже мысленно предполагала, что такой же номер вполне можно будет устроить и по поводу новых полусапожек, а может даже и сапог, счёт которым был потерян Уховым уже давно. К любым бытовым мелочам Виктор был крайне невнимателен. Галя это прекрасно знала. И, собираясь на очередное свидание с любовником, она торопилась проскочить по всем облюбованным ею магазинам в подборе того, что предстояло изъявить Валерию вечером как предел мечтаний. А зачем тогда вообще нужен любовник, если не для совершения волшебства? На роль волшебника Валерий подходил.

Они много говорили, пожалуй, даже слишком много, и обо всём. Иногда, слушая рассуждения Валерия, Галя мечтала о другом. Но в ласках мужчина был более чем сдержан. Современный и моложавый внешне, в сексе он изысканным воображением не выделялся: «делай раз, делай два, делай три». Ухова пробовала разнообразить их связь, насытить её новыми элементами. Но всякий раз натыкалась если не на испуг, то на брезгливость. Да уж, незавидна роль ведомой. И возраст для этого совсем уже не тот. Ей бы повкушать самой, поплавать на волнах удовлетворения, максимально отключиться от реальности, улетая в оргазмические дали. Но не тут-то было. И удовлетворения физического, как с мужем, не наступало. Витя, при всём его деспотизме, в постели стелился перед женой бамбуковым листом. Он знал, что и где нужно брать, а куда руки лучше вовсе не совать. А Валерий же вообще руками не пользовался. Они у него служили органом поддержки, как барьеры в медицинской кровати – чтобы не свалилась. И целоваться он не умел. Так,

лишь слюнявил рот. Тогда что ещё оставалось, если не руки и не язык? Ну да, то, что и оставалось. Тут претензий не было, орган работал исправно. Вот только и он делал своё дело без всякой задоринки: монотонно, проникновенно, но не заводя.

И, сползая с тела любовника, Галя украдкой вздыхала, шла в ванную, пряча лицо, а к Валерию выходила с неизменной улыбкой и уверениями, что ей было очень хорошо. Больших признаний любовник не требовал, кивал головой с пониманием и тут же переключался на какой-то разговор. Галя отвлекалась, уходила в беседу, но потом уже, по ночам, ворочалась в кровати и думала: «Нет, всё же бог всего и сразу не даёт: или страсть до потолка или душевное понимание».

До встречи с Валерием казалось, что хочется второго. Теперь Галя сомневалась. Мягкие руки Виктора, массирующие её плечи, шею и спину перед каждым соитием, крепкие, уверенные движения так, оказывается, возбуждали. Галя любила вспоминать о приятных минутах жизни, когда никто не мешал, никто никуда не торопился, а муж ничего не подозревал и не требовал. Увы, она была права: бог ничего не даёт сразу. За удовольствие и удовлетворение приходилось рассчитываться повиновением и покорностью, играть которые становилось всё труднее и труднее. Отсюда ползли мысли об избавлении от мужа, как о желаемой свободе. Потому разговоры о разводе всё чаще наполняли рассуждения с Сюзанной. «Вот только как существовать самой? И почему самой? От девочек ведь никуда не деться. Юля выросла, да, а Полин? Ей ещё долго до того, как скажет: „папа, мама, вы мне не нужны“. Хотя, судя по характеру младшей, она ещё Юльке нос утрёт, брында такая, не приведи господь! И в кого? Ведь воспитывала девчонок одинаково. Всё для них, всё ради них».

Одно только Галя вспоминать не хотела: рождение Полин было желанным и ожидаемым, а вот то, что последовало потом, вдруг в какой-то момент стало угнетать, давая понять, что дочь-то она вот она, тут и навсегда. Это не те прошлые беременности, которые закончились выкидышами на разных сроках, сопровождались длительными переживаниями и скорбью, но в конечном итоге забывались. Этого ребёнка, тоже выношенного с большим трудом, теперь приходилось терпеть всегда. Именно терпеть, ибо что-то случилось в голове молодой тогда ещё женщины, что напомнило: твой срок отмерян, живи для себя. Полин в этот момент был всего год. Глядя на беспомощную, но уже тогда капризную девочку, Ухова впервые призналась себе в совершённой ошибке: мочи выносить хватило, а вот выносить больше не было. Наружу и вправду рвалась нереализованная личность. Развивать бы её, да руки связаны вот этой самой маленькой девочкой по имени Полин. Юле уже пятнадцать, почти самостоятельная, ещё немного и заневестится, ручкой помашет, как это часто бывает с девушками, как это было с самой Галей. А вот Полин… Где найти теперь сил, чтобы и её одарить всем тем, что смогла в своё время дать старшей дочери? Но самое страшное – это время, которое неумолимо уходит. И все минуты, и часы, потраченные на родных, это упущенная жизнь. Значит, для себя её уже не останется. Внутренне осознавая это, Галя неистовствовала. Она стала срываться на детей. Некогда мягкая и спокойная, почти безвольная, от неудовлетворённости жизнью и статусом только мамы и жены она стала превращаться в домомучительницу, волей и желанием своим поражающую инициативу детей, их желание выделиться. Уж если ей нужно было терпеть, то пусть терпят и её. Не бьёт, не пьёт, по мужикам не гуляет. Что ещё нужно? А то, что кричит и брови хмурит, приказывая, так и что? Пусть выполняют. Не баре, потерпят. Она ведь не отказывается любить их, искренне, всей душой. Про любовь к детям Ухова не лицемерила. Испытывая с возрастом определённый дискомфорт от обязанностей матери, женщина на минуту не могла представить свою жизнь без девочек. А то, что говорила или думала – в сердцах, от усталости, от жуткой монотонности жизни, в которой так сложно что-то менять. Жизнь – не холст, не перепишешь. От злости женщина с кистью слишком сильно нажала на полотно. Штрих, символизирующий волос, получился слишком жирным. Галя очнулась. Посмотрела на сделанное, выдохнула: – Ну вот, опять сорвалась. Нет, никак нельзя писать с плохими мыслями. Никак. – И женщина принялась удалять излишки краски с полотна. Но именно в этот момент дом разорвал дикий крик:

– Галя! Галя!

Кричал Виктор. Кричал, не оставляя шанса соседям продолжать спать. Кричал неестественно, как если бы случилось страшное. На ватных ногах Галя подошла к двери спальни и открыла замок. Дверь тут же распахнулась. Ухов стоял на пороге с невероятно выпученными глазами и теперь уже не кричал, а просто шевелил губами.

– Что? Что ты говоришь? Я тебя не понимаю, – сердце женщины колотилось, как в предвестии беды.

– Галя, где деньги? – Виктор с мольбой протянул руки к жене, словно прося её вернуть не найденное. Но тут же по растерянности на лице супруги понял, что Галя про деньги ничего не знает, и начал сползать на пол. В груди давило, шум в голове заглушал те вопросы, что задавала жена, к лицу прилил жар.

Объяснить что-то Ухов был не в состоянии.

Глава 27. «У Виктора Ухова были деньги… Они у него пропали»

Украденные деньги не нашлись ни через день, ни через неделю. В полиции завели дело, но без всяких перспектив раскрыть его. Сделку по квартире пришлось отменять, оставив продавцу уже заплаченный залог в сто тысяч. Убитый вид Ухова, пришедшего к нотариусу, как было условлено, тридцатого ноября к десяти, сочувствия ни у кого не вызвал.

– Может, отдадите залог? – Виктор оглянулся и беспомощно протянул руки, уже на выходе из кабинета. Но в ответ получил такой укоризненный взгляд, что тут же отступил и сжался. Нотариус, сжав губы трубочкой, прочла на память положение закона, согласно которому при срыве сделки по вине покупателя, залог остаётся у продавца. С каждым словом женщины Виктора словно прибивало к земле, он едва заметно вздрагивал и становился всё меньше, а лицом всё мрачнее. Вере, которая пошла с Виктором, несмотря на то, что он уже предупредил девушку о краже, стало соседа неимоверно жалко. И если сначала, когда Ухов позвонил Ивановой и с надрывом стал объяснять что произошло, Вера поверила ему едва-едва, то теперь горе Ухова было таким неподдельным, что смело все сомнения. Сделав соседу знак подождать за дверью кабинета, Вера, оставшись наедине с нотариусом, представилась и применила все свои юридические знания, какие всплыли за несколько минут по купле-продаже недвижимости. Нотариус, поняв, что перед ней профессионал, с большим почтением прочла надпись на визитной карточке девушки и тут же обрадовалась:

– Ой, как хорошо, что мы с вами познакомились, Вера Игоревна. У меня накопилось столько юридических вопросов именно по работе моего предприятия! Не представляете, – Вера хмыкнула. Кому, как ни ей, ежедневно проверяющей и консультирующей по юридическим вопросам работающих предприятий, было представлять, сколько и каких вопросов может возникнуть у главы любой фирмы: от простых правил по размещению рекламы, до сложных, по увольнению сотрудников. Но нотариус ухмылки Ивановой не заметила, вышла из-за стола, залебезила, – А знаний, почему-то не хватает. Понимаете же: совсем не та специализация. – Нотариус была хорошо откормленной брюнеткой с претензией на сексуальность. Вере её щепетильность, относительно возглавляемого ею предприятия, показалась смешной, но в ответ девушка уверенно кивнула:

– Значит, Вера Игоревна, я могу к вам обратиться?

– В пределах УК, – Вера поняла, что проблему Виктора нотариус решит. – Максимум через месяц эти упыри вернут вам деньги, – пообещала девушка Ухову уже на улице.

Вместо ответа Виктор затрясся в мелком плаче. Он был настолько беспомощен и жалок, что Вера тут же вопросительно махнула рукой водителю такси, припаркованного рядом. Мужик, вышедший из машины размять ноги, утвердительно качнул головой в сторону своего «Ниссана». Вера запихала окончательно расклеившегося Ухова в салон, как ребёнка, села рядом сама, приказала водителю отвезти их в ближайший открытый ресторан или бар. Водитель, не успевший пока сесть за руль, засупонился потуже, замотал головой, стал торговаться. Требуемых заведений в центре, расположенном в двух шагах, хватало, и навару ему от таких пассажиров сулило мало. Тогда Вера снова приказала: отвезти их на другой конец Центральной в узбекский ресторан «Чор Минор», где не раз была сама и как профессионал, и как частное лицо. Несмотря на утро, девушка знала, что сумеет пробить души азиатских коммерсантов и выпросить для Виктора пару рюмок водки и хоть какой-то съедобной закуски: ну не кормить же его, такого несчастного, бутербродами с красной рыбой, что подают по традиции на закуску в национальных кабаках средней руки? Предотвращать инфаркт у человека, так с комфортом! И Вера оптимистично пожала Ухову руку, едва только машина тронулась:

– Ничё, дядь Вить, мы своих в беде не бросаем.

Но то, что случилось с Виктором не шло ни в какое сравнение с Галей. Узнав про планы мужа, которым из-за пропажи денег теперь не суждено было осуществиться, женщина в буквальном смысле принялась рвать на себе волосы. Она металась по комнате, то вцепляясь себе в гриву волос, то отпуская её и раздражённо сбрасывая с рук волосы, застрявшие меж пальцев. И ругалась, как могла, изрыгая на Виктора, сколько имела в своём запасе матов. Она даже угрожала убить мужа за его беспечность по отношению к деньгам. Но Виктор казался невменяем. Горе настолько повергло его в депрессию, что он не в силах был что-то говорить. Наконец, вникнув в проблему и поняв, что муж ей не помощник, Галя собралась по-быстрому и понеслась к Юле.

Молодые ещё спали, когда Ухова открыла дверь своим ключом. Роман, вынырнув из спальни с мобильником, который держал в руке как нож, на случай, если это нападение, удивлённо ойкнул. Парень никак не ожидал увидеть тёщу в столь ранний час. Смущение уступило место тревоге, и Киселёв, наступая на одеяло, схваченное, чтобы отвлечь предполагаемого вора, которого Рома вышел встречать, попятился за порог. Тут же была поднята с постели Юля. Галя потребовала супругов привести себя в порядок и немедленно выйти на кухню для переговоров.

– У папы из шкафа пропали деньги, – заявила Галя сухо, и не глядя ни на кого.

– И что? – Юля, плохо соображая, растирала спросонья глаза.

– Большие деньги, Юля. – Теперь мать посмотрела на дочь гвоздящим взглядом. Девушка передёрнулась и зачем-то глупо переспросила:

– И что?

– Сколько? – для Романа, как для банковского работника, лирику заменяли цифры.

– Четыре с половиной миллиона монет! – Галя гордо поставила голову и попыталась внушить респект к собственной персоне.

Рома присвистнул:

– А откуда у Виктора Михайловича такие деньги? – Вопрос был не по существу, но сама его суть выражала всю несостоятельность Ухова, за которую его привыкли не уважать.

– Не важно. Важно то, что на эти деньги папа хотел купить тебе однокомнатную квартиру, Юля. – Галя медленно, но заметно стала менять тон с делового на домашний. Юля, медленно понимая, о чём идет речь, посмотрела с удивлением:

– Да? Мне? А, ну да. Поняла.

Такая рассеянность дочери вмиг взмылила мать в степень высочайшего возмущения, и Ухова принялась говорить теперь не только строго, но и грубо:

– Дура. Ты вообще соображаешь, о чём тебе говорят или нет? Ты понимаешь, что если папа купит тебе квартиру, мы все уйдём туда жить. И ты, и я, и Полин. Ты понимаешь, что для нас это единственный способ решить, наконец, все наши проблемы? – Галя кричала, взывая к разуму. Рома, имя которого не упоминалось в связи с озвученными планами, встрепенулся, как мокрый щенок, выходящий из озера:

– Бр-р, стоп, стоп. Тёща, давай сядем. А то у меня спросонья голова кружится.

– Пить надо меньше, – буркнула Галя.

Втроём сели вокруг пустого стола. Рома мимоходом нажал на кнопку электрочайника. Пока вода грелась, все молчали. Собирались с мыслями. Первой заговорила Юля.

– Так значит, теперь папа мне не купит квартиру? – на лице девушки повисла жалкая и глупая улыбка. – Как только до неё дошла главная мысль, высказанная матерью, мгновенно где-то в голове посыпались какие-то шарики. Юля ощутила их падение как при обрушении линии домино: падает один, толкает другой, тот тоже падает и так далее. Вот такое падающее строение теперь было в голове Юли, не позволяя сосредоточиться на чём-то другом, кроме шума от опрокинутых столбиков, шариков или чего там ещё. Галя, заметив отчуждённый, совершенно плавающий взгляд дочери, привстала со стула и приблизила к ней лицо:

– Юлечка, доченька, ты не расстраивайся. Если мы найдём деньги, то квартиру папа тебе обязательно купит. Надо только вернуть деньги домой. Как можно скорее. Поняла?

– А причём тут Юля? – Роман пожал плечами, не понимая, откуда в словах тёщи такое пристрастие.

– Это наши дела, – отмахнулась Галя, но тут же пожалела; дочь широко раскрыла глаза, полные… нет, не страха, ужаса:

– Мама, ты думаешь, что это я? – и, не дожидаясь ответа, девушка тут же обмякла. На глазах двух близких людей она осела на стул и упала бы с него, не подхвати её мать вовремя.

Дальше всё развивалось по предсказанной психиатрами схеме: малейшего дестабилизирующего фактора хватило, чтобы Юля снова впала в депрессию. К сожалению, Галя поняла это слишком поздно, иначе она ни за что не стала бы вот так в лоб упрекать дочь в воровстве. А теперь… Теперь придётся всё начинать заново: и сильнейшие антидепрессанты и морфинические препараты… Это значит, снова Галя будет прикована к постели страдающей дочери без всякого права жаловаться на создавшуюся ситуацию, ибо создала её сама.

Роман Киселёв в то утро, тридцатого ноября на работу не пошёл. Вернее, из дома, заполнившегося вмиг врачами скорой помощи, парень вышел на работу, вот только ноги понесли его не в ту сторону. Киселёв ринулся на Атаманскую, а по ней к дому номер тридцать два. Поднявшись на пятый этаж шестого подъезда дома, и вставив ключ в замок, Роман лишь в последний момент сообразил, что Сюзанна могла быть не одна, а с Кириллом. Вчера вечером они были вместе. Но отступать было поздно, и Роман открыл дверь. Он осторожно заглянул в квартиру. В ней стояла тишина, и пахло давно сожжёнными ароматическими палочками. Висячие колокольчики в проёме двери, ведущей из коридора в спальню, почти не раскачивались. Значит, хозяйки не было, ибо Сюзанна, находясь дома, непременно открывала на кухне окно, и тогда колокольчики от ветра с улицы покачивались и побрякивали: динь-дилинь, брям-брям. Киселёв вздохнул и, пройдя, закрыл за собой дверь. Тишина показалась Роману гнетущей. На кухне юноша насыпал льда в квадрат бокала из массивного стекла, сел за стол, тупо уставился на гладкие кусочки. Мысли в голове скакали, и становиться в один ряд никак не хотели. Чтобы хоть как-то придать им стройность, Роман начал выкладывать квадратики замёрзшей воды на стол, приговаривая:

– У Ухова были деньги, – один квадрат лёг на гладкую поверхность пластика, – Они у него пропали, – второй квадрат лег рядом с первым, – Когда они были, и когда пропали? – ответа не было, квадратики оба оказались сдвинутыми на бок. Юноша продолжал рассуждать, – Тёща хотела переехать с Юлей в новую квартиру, – на стол был вытащен третий квадрат, – Почему? И почему тогда Юльку подозревают? Все вопросы, которые висели в воздухе, вдруг легли тяжёлым грузом на плечи Киселёва. Роман почувствовал себя безоружным в противостоянии со многими неизвестными, а потому вывалил все льдинки из стакана, присоединил к ним те, что отстранил, накрыл всё рукой и простонал, – Господи, и когда же я начну хоть что-то в этой жизни понимать?

Лена Иванова узнала про кражу у Уховых от Полин: утром девочке позвонила мама, сообщила про пропажу денег и спросила, не заметила ли дочь вчера, как кто-то входил в комнату папы. Полин, по мнению матери вообще не особо наблюдательная, вся в отца, теперь казалась Гале последней надеждой. До этого была оповещена и опрошена Сюзанна. В голосе подруги явно сквозило сомнение. Сюзанна даже отпрянула от её резкого тона:

– Галя, ты, надеюсь, не думаешь, что это я могла взять ваши деньги?

– Думаю, Сюзик. Прости, но думаю. Это могла быть ты, Кирилл, Роман, Юля и даже Полин. И вообще это мог быть кто угодно из тех, кто были у нас вчера и знали о том, что в шкафу лежат деньги.

– Паранойю не включай! – голос Сюзанны был сухим, – И вообще, как я могла про это узнать? Или, скажем, Кирилл? – быть в столь незавидной роли подозреваемой казалось очень обидным.

– Не знаю. Знаю только одно: я про деньги ничего не знала. Значит, я в число подозреваемых не вхожу.

– Ну, извини, подруга, по такому принципу и я могу сказать то же самое. А Кирилла сюда впутывать – вообще смешно. Мы вместе пришли, вместе ушли. Он с кухни никуда, кроме туалета, не выходил.

– Да? А ты?

– А я? А что я? Я только сходила к Полин в спальню поздороваться… Ты что? Совсем уже, Галочка? И это после стольких лет дружбы?! – Сюзанна не понимала, что Галя находится вне себя от отчаяния. Тот стресс, что она пережила с раннего утра: от крика мужа, потом от его вида, разбитого и откровенно потерянного, от осознания, что украли огромную сумму, и для чего предназначались деньги, а, значит, от утраты перспективы жить отдельно от Виктора, от ясного представления о том, что теперь семья не может рассчитывать даже на те жалкие крохи, что поступали от перевозок, наконец от объяснения с Юлей, и резкого ухудшения её состояния, всё это вмиг забрало не только физически силы Уховой, но и всякую способность рассуждать трезво. В том положении, в каком пребывала сейчас Галя, она могла только осуждать, и видеть всех виновными в свалившемся на их семью горе.

– Да, кроме как бедой, это не назовёшь, – согласилась Лена Иванова, когда Полин, перепуганная и от того ещё более тихая, чем обычно, пила на кухне чай. Девочке нужно было в школу, но произошедшие события пригвоздили к табурету. Решили, что Полин пойдёт в школу ко второму уроку, а Лена напишет ей объяснительную записку для директора: частный колледж боролся за посещение и успеваемость своих учеников.

– Тётя Лена, а что теперь будет? – робко поинтересовалась Полин, отпивая напиток.

– Не знаю. Вера сказала, что деньги нужно искать. Вот только где? Тут ведь и вправду не знаешь, на кого думать, – Лена смотрела за окно, не прикасаясь к налитому чаю. От волнения она складывала и раскладывала бумажную салфетку, – В доме-то были только свои. Та же Сюзанна, которой твоя мама безоговорочно верит. Тот же Кирилл, на которого она очень надеется. Про вас с Юлей я вообще уже не говорю. Подозревать детей – последнее дело.

– Если только для этого нет оснований, – голос Игоря прозвучал внезапно.

Лена вздрогнула, оглядываясь на мужа, стоящего в проходе кухни:

– Ты про что?

– Ни про что, – Игорь коротко резанул глазами по Полин, намекая, что не хотел бы вести разговор при девочке.

Полин, откусившая в это время печенье, прожевала и усмехнулась:

– Если вы думаете, дядя Игорь, что я не знаю про то, что Юля уже воровала, то это не так.

– Ты знала?

– Уже воровала?

– Было такое, – подтвердила слова Полин Вера, показавшаяся на кухне за спиной отца, – Посторонись, батя, я тороплюсь. Через полчаса нам с дядей Витей нужно быть у нотариуса на Октябрьской. Буду разруливать ситуацию. – Вера прошла к столу, налила себе чаю из заварочного чайника, присела, с удовольствием стала пить. На вид она казалась спокойной. Лена смотрела на дочь ожидающе. Вера кивнула на гостью, – Двенадцать лет назад, когда Полинке был год, у Юли был привод в милицию. Она украла в дорогом магазине какую-то ерунду.

– Не ерунду, а серебряную вещь, – сухо оспорила Полин и пояснила Лене, широко открывшей глаза, – Попросила у продавщицы посмотреть детскую ложечку и сунула её в карман. Глупая. Её тут же схватили.

Лена почувствовала, как мерцает в глазах. Отпустила мятую салфетку, прислонила пальцы к вискам, стала массировать кожу медленно, круговыми движениями:

– Погодите, девочки, погодите. Я ничего не понимаю. Какую ложечку? Почему украла?

– Ложку серебряную, какую дарят малышам «на зубок». А почему украла? Это вопрос. – Игорь тоже налил себе ароматного напитка. Как у Уховых кофе, у Ивановых чай был той живительной жидкостью, что всегда заваривалась по утрам из хорошего цейлонского сорта в большом чайнике.

– Чего тут непонятного? Печенье свежее? – Вера спросила, Полин кивнула, Лена выдохнула на очередной виток массажа, – Юльку после рождения Полин вообще за человека считать перестали. Вот в ней и возник протест в форме воровства. Думала, родичи её после случившегося пожалеют и снова станут замечать, а они вместо этого поместили её аж на три недели в психушку.

– Куда?! – Лена резко вскинула взгляд, забыв про мерцание в глазах, – В психушку?

Вера с полным ртом кивнула. Полин поддакнула. Игорь согласно качнул головой. Лена застонала:

– Так вот почему Галя теперь не хочет лечить Юлю в условиях стационара. Мгновенно Лене стал понятен весь ход мыслей подруги. Тот, кто уже однажды узнал, что такое психбольница, никогда больше не захочет добровольно повторить опыт. Лена представила себе четырнадцатилетнюю Юлю в стенах учреждения с решётками, медсёстрами в масках до глаз и шприцами в руках и совершенно непредсказуемых пациентов в смирительных рубашках. Иванова тут же догадалась, что обстановка, которой воспользовались Уховы по совету психиатра, проконсультировавшего их по поводу заведённого в милиции дела, оказалась когда-то для родителей единственной возможностью избежать ответственности. А для Юли это стало началом ломки детской психики. Страх, обида, чувство несправедливости и незащищённости оказали своё разрушающее действие ещё тогда. Это Иванова знала теперь наверняка: у всякого последствия есть своя причина. Откуда появились в Юле, пусть ранимой и безвольной, но всё-таки воспитанной в нормальной живой среде, боязнь общества и его отторжение, не нужно было сомневаться, – из тех времён. Встревоженные глаза жены обеспокоили Игоря:

– Лен, да брось ты расстраиваться. Я, например, не верю, что это Юлька. Одно дело – ложку, другое – четыре с половиной миллиона.

– Сколько?!

Игорь кивнул.

– И я не верю. Для таких денег смелость нужна, а Юлька – трусиха ещё та, – сказала Вера, допивая чай.

– Так может, это не она? – Лена смотрела с надеждой. Так хотелось, чтобы все подозрения с Юли были сняты.

– Может и не она, – проговорил Игорь задумчиво, – Но думают-то на Юлю.

– И папа. И мама, – Полин осуждающе сжала губы. Это подкосило Лену окончательно.

– Господи! Да неужели же им не жаль собственного ребёнка? – только и сумела выговорить она, вслед за чем разразилась такими слезами, что испуганный Игорь увёл её под руки и судорожно стал искать валерьянку. С момента, как Иванова подала на развод, приступы таких вот безутешных слёз случались с ней очень часто. Но, если в большинстве случаев муж не знал или только догадывался об их причине, то теперь повод был налицо. Злодейство, которое когда-то совершили Уховы с Юлей, оправдываемое ими самими, Лена не могла принять никак. Что уж говорить про нынешний прессинг? Этого вообще выходило за пределы понимания педагога со стажем и просто матери. Уж слишком хорошо Иванова ощущала ту грань, что разделяла справедливость и беззаконие. И это Игорь прекрасно знал.

Глава 28. «Это у папки такая форма кризиса среднего возраста»

Игорь Иванов был положительным человеком. Родители, прожившие свою жизнь на севере в Тюмени, дали юноше хорошее воспитание и юридическое образование. Старшая сестра Маша очень любила братика и баловала его наравне с родителями. Семья для Игоря значила многое. Так получилось, что свою жену он долго не выбирал: во время учёбы на втором курсе столичного государственного юридического института, Игорь познакомился на студенческой вечеринке с Леной. На третьем, когда ему было двадцать лет, женился на ней. Девушка соответствовала всем критериям, которые до этого возраста сложились в голове Игоря относительно будущей избранницы. Лена была скромна, непритязательна, трудолюбива, училась в Педагогическом институте, а значит, в перспективе могла бы воспитать хороших детей, с почтением относилась к старшим. Она была родом из столицы, старшим ребёнком в семье, был ещё брат Коленька. Родных своих Лена очень любила. Они тоже приняли Игоря в семью с радостью. Но квадратура двухкомнатной «сталинки», которую сумели за всю жизнь заработать родители Лены, не позволяла молодожёнам поселиться у них. Да и времена настали другие: теперь редко кто жил с родителями. Поэтому Ивановы сразу после свадьбы ушли на съёмную квартиру, а к родственникам ездили в выходные. Игорь был уверен, что женился один раз и навсегда. С Леной они жили хорошо. Разные по темпераменту, взрывной он и уравновешенная она, супруги дополняли друг друга во всём. Ещё больше их роднили общие интересы к путешествиям и кухне разных народов.

Первое время Ивановы жили в браке, не заводя детей и, по правде говоря, не особо задумываясь о потомстве. Страна переживала тяжёлые перестроечные годы. Все составляющие государства, на которых держится любая структура, рушились, отчего вокруг царил хаос и непонимание. Молодым бюджетникам непросто было найти работу. Платили мало и с задержкой, требовали на работе много, денег не хватало ни на что. К тому же, изводили часы, проведённые в транспорте, Лена до работы добиралась почти два часа в одну сторону, Игорь немногим меньше. В выходные чаще отсыпались, отъедались, гуляли в парке – бывшей Царской резиденции, неподалёку от которой жили. Какие уж тут дети? Но, спустя почти четыре года, этот вопрос за молодых супругов решила судьба: в автокатастрофе погибли единственная сестра Игоря Маша и её муж. В живых осталась малышка Верочка, которой на то время был всего годик. Горе в семье так подкосило родителей Игоря, сначала изъявивших желание воспитывать внучку, что отец после инфаркта превратился в глубокого инвалида. Мама, тоже в возрасте, страдающая от жуткого полиартрита, поняла, что малышку и лежачего мужа ей не вытянуть. И тогда решение пришло само собой.

– Игорь, наш долг – удочерить твою племянницу, – сказала Лена. Сказала как-то настолько просто и мягко, что у Иванова защемило в груди. Кроме перечисленных качеств, его жена оказалась ещё и доброй – достоинство, которое в жизни легко подменяется скидками на трудности.

Вот таким образом, молодые юрист и учитель родного языка и литературы стали родителями маленькой Веры Голдберг. Девочку тут же перерегистрировали на Иванову.

«Кто его знает, чем закончатся для народа годы гласности и демократии? На фоне беспорядков и экономических проблем в обществе всегда зреют тёмные силы, а слабая власть бесспорно уязвима для радикалов. Тем более, что никем не контролируемая свобода волеизъявления граничила с анархией и вседозволенностью.» Так думали Ивановы, рассуждая, что в любом случае поступили правильно: не может у русских папы и мамы жить ребёнок с еврейской фамилией. Но, с появлением Веры, супругам поменять пришлось не только её метрические данные. Любопытные соседи, беспардонные коллеги по работе, родственники, которые, будучи в столице проездом обязательно навещали молодых и все время норовили совать нос в их дела, довели Ивановых до решения уехать из города. Начать, так сказать, всё сначала. Момент был подобран удачно: Игорю предложили поработать юрисконсультом при администрации города Южного. Новые власти на местах тогда переформировывали структуры, меняя регламенты, персонал, здания… В такой неразберихе специалисты по трудовому праву были востребованы, как никогда. Игорь подумал, посоветовался с Леной и согласился поехать на менее оплачиваемую должность, но с гарантированной заработной платой, что уже само по себе было неплохо. И уже летом 1989 года молодые супруги покинули столицу и поселились в Южном в трёхкомнатной квартире на Атаманской. Лена почти сразу же устроилась на работу в близлежащую школу: места учителей были вакантными по всей стране – зарплат учителям и медикам часто не платили месяцами.

Годы становления на Юге позволили обзавестись связями и приобрести нужный опыт для открытия собственной фирмы. Тогда, как при коммунистической власти, труд юриста на предприятиях и в учреждениях казался утопическим рудиментом, в условиях свободного рынка нового демократического государства, позволявшего открывать частные предприятия, именно правовая поддержка для молодых предпринимателей стала вопросом номер один. Перейдя на вольные хлеба в 1993, очень скоро Иванов расширил индивидуальную юридическую консультацию до масштаба компании. Сам стал во главе. Деньги потекли, доход был стабильным. А через семь лет Иванов открыл компанию «Юридическая помощь от Иванова», и уже без всяких партнёров. Игорь перевоплотился в солидного директора и считал, что всё у него в жизни идёт как нужно. Тем более, что и жена, и Вера так хорошо прижились в Южном, что порой казалось, что в столице Ивановы никогда не жили, денежной нужды не испытывали, с узлами по чужим углам не скитались. Всё было здорово. Но в начале двухтысячных один за другим умерли сначала родители Игоря, потом мама Лены. Круг общения резко сузился, своя семья стала значить больше, чем когда-либо.

Квартиру родителей в далёкой и чужой отныне Тюмени, оформленную в наследство, Иванов продал каким-то беженцам из Средней Азии. Деньги привёз в Южный, положил в банк под хороший процент на имя Веры, разорвав, таким образом, все связи с прошлым. Лена никаких претензий на раздел родительской «двушки» не предъявляла: отец не ладил с собственным ребёнком, хотел упрятать его на принудительное лечение: тот рос отменным лентяем, пристрастился к спиртному, работать не торопился. Денег на лечение не было.

– Да брось ты расстраиваться, – иногда успокаивал Лену муж, замечая, как она сереет после разговоров с братом Коленькой. Раз или два Ивановы посылали переводы для этих целей, но потом, поняв, что отданные деньги тратятся не по назначению, брат успевал их пропивать быстрее, чем отец договаривался о его изоляции, прекратили реагировать на жалобы. Изредка Лена звонила отцу, выслушивала перечень недовольств, пыталась что-то советовать, но никакого другого участия уже не предлагала. И ездить в столицу больше не хотела. Да на это и времени-то особого не было. И лишних денег тоже.

Отец Лены умер в 2010. Брат, промотав сначала всё, что находилось в квартире, потом обменял саму квартиру на комнату в коммуналке и продолжал пить на разницу со сделки. С Леной у них контактов больше не было. Иногда по вечерам Иванова садилась на лоджии и смотрела ввысь, думая о том, как же непредсказуема жизнь. Её родители работали как проклятые, чтобы вывести детей из коммуналки, в которой жили, поженившись, а брат со своим разгильдяйством дошёл до того, что снова вернулся в коммунальное жильё. В благодарность бога за то, что ей жаловаться не на что, Лена шептала в небо молитву, придуманную самой, и внутренне радовалась. Любимые муж и дочь казались тем оплотом, что сулит долгую и радостную жизнь. Особенно радовала дочь. Верочка закончила с отличием ту школу, в которой работала Лена, и в том же, 2004 году решила пойти учиться по стопам отца на юридический факультет. Тогда, когда многие выпускники мучились с трудоустройством, Вера Иванова заранее знала, что работа на фирме отца ей обеспечена. Игорь всегда был заботливым и участливым в проблемах дочери. Баловал её и старался построить дружеские доверительные отношения. Такая форма общения взрослых с ребёнком оказалась беспроигрышной, особенно ясно это стало после того, как они с Леной открыли Вере тайну её удочерения. Своих детей у Ивановых не было. Выяснять, кто виновник бездетности, имея уже здоровую хорошенькую пампушку Верочку, абсолютную копию погибшей сестры Маши, никто не стал. Девочка радовала родителей своим весёлым лёгким характером. От неё шло столько положительных эмоций, что, казалось, иметь и любить другого ребёнка так, как любили Верочку, просто невозможно. Подрастая, Вера превратилась в высокую красивую девушку, потом в сильную волевую женщину. Игорь с обожанием отмечал в девочке наследственные качества, и иногда ему казалось, что Вера действительно его дочь. Тёмно-каштановые шикарные волосы, насыщенно-синие глаза, светлая кожа, широкая кость, бесспорно, свидетельствовали о родстве с Игорем.

– Как же ты похожа на папу, – постоянно говорили люди Вере при знакомстве с Ивановыми. Но если связь с Игорем была у Веры скорее физическая: от вкусов до увлечений, то с Леной Вера была абсолютным двойником в душевном смысле. Женщины мыслили одинаково, мечтали об одном и том же, имели одни и те же интересы в литературе, кинематографе и даже в музыке. В молодости Лена любила классику и оперу, Вера, подрастая, привила ей вкус к диско и оперетте. Концерты, спектакли, балетные постановки знаменитого балетмейстера, работавшего когда-то в Большом театре в Москве и обосновавшегося в Южном, новые фильмы, книги, музыкальные постановки по классическим произведениям, таким, как «Ромео и Джульетта», «Собор Парижской богоматери» и другими, а также музеи и различные выставки Лена и Вера посещали всегда вдвоём. Игорь всей этой «муры» не выносил, читал мало, иногда соглашался пойти в кино или на Новогодний концерт. Женщины высмеивали его неосведомленность, стыдили, когда Иванов не узнавал на экране артистов театра и кино, старались просвещать его по поводу культурных мероприятий, проходящих в стране и городе. Единственным, что являлось предметом общего семейного интереса, оставалась политика. Работая на юридическом поприще, нельзя быть политически безграмотным. Игорь всегда любил сводки новостей, читал центральные и местные периодические издания, обожал обсуждать это с Леной и Верой. Нередко по вечерам во время «Новостей» у Ивановых разгорались дебаты из-за разных точек зрения по поводу увиденного.

Несогласие женщин раздражало вспыльчивого Игоря, ибо он оставался в меньшинстве. Но это и была та самая демократическая подоплёка, которая позволяет семье существовать и выживать. В спорах рождалась истина, и это радовало. Казалось бы, жизнь Иванова была насыщенной и заполненной для того, чтобы тратить время на глупости. Но, по необъяснимому закону подлости, когда всё хорошо, начинает не хватать плохого. Иванов начал ходить в игровые автоматы. Первый раз подсел к «однорукому бандиту» в баре, заметив азарт играющего на машине знакомого. Тут же захотелось самому попытать счастья, и Иванов купил жетончики на чисто символическую сумму, в надежде, что сумеет доказать проигравшемуся приятелю, что идея создания игровых аппаратов рассчитана не на выигрыш. Но, как это часто бывает с новичками, первая же закладка в автомат оказалась прибыльной. За ней последовали другие, и тот вечер Игорь завершил крупным барышом. Вкладывая свою первую сотню монет в игру, Игорь никак не думал о пагубности начатого. До этого всегда смешным казалась неспособность других отказаться от карточных игр, банковских ставок. Как можно было рисковать всем, предполагая барыши от биржевых акций, где и профессионалам-то не всегда удаётся выигрывать, в понимании Иванова не укладывалось. Именно поэтому Игорь пошёл в тот же бар к «однорукому» на следующий вечер, взяв уже больше денег, но с уверенностью, что делает это от скуки. А дальше игра сыграла с ним злую шутку: незаметно для себя самого Иванов втянулся в шалый дурман, и очень скоро посещение казино стало для него занятием необходимым.

А потом пошли серьёзные игры в покер и рулетку, бессонные ночи и масса проигранных денег, муки раскаяния наутро, клятвы перед самим собой больше не поддаваться слабости и… новые и новые посещения игрового заведения. Возможно, если бы Игорь тогда, на начальном этапе, признался в своих слабостях Лене, всё обернулось бы иначе. Природная мудрость жены, её такт, ответственность за него наверняка помогли бы найти способ избавления от игровой зависимости. Но по натуре Игорь был трусоват, и по этой причине Лену в свои проблемы долго не посвящал. Иванову было стыдно. Он знал, что жена всегда и не без гордости заявляла, что у её мужа нет вредных привычек. Разочаровывать любимую женщину казалось непомерным наказанием, отчего Игорь продолжал молчать и… играть. Когда же проблема всплыла на поверхность, Ивановы просто растерялись.

Лена не знала, как вести себя в данной ситуации. Она верила оправданиям мужа и его обещаниям исправиться. Игорь любил их с Верой, кроме них у мужчины никого в жизни не было. Значит, по мнению волевой и сильной духом Лены, казалось очевидным, что ради любви можно избавиться от любого порока. Убедив Игоря в своей вере в него, Лена пассивно ждала результата своего педагогического приёма. Одного только не понимала учительница со стажем: зависимость, от чего бы она ни была, всегда носит психологический характер, и непременно требует для избавления от неё профессионального вмешательства. Про игровую зависимость никто и никогда в их окружении не говорил, про это мало писали в печати. Да и вообще это было явлением достаточно редким. Лене нужно было бить во все колокола и срочно советоваться с тем, кто знал о недуге не понаслышке. Вместо этого женщина надеялась на самоисправление Игоря, а сама только наблюдала, как безуспешно муж пытается выполнить «поставленную задачу». Семейный бюджет ежемесячно теперь недосчитывался десяток тысяч рублей. Но и при этом, вместо того, чтобы бить тревогу и помогать, Лена только огорчалась и констатировала бессилие Игоря. Вера, тоже переживающая, но, волевая и упёртая во всём, относилась к новым «шалостям» бати по юному оптимистично:

– Да ладно, мам, чего нервы тратить? Это у папки такая форма кризиса среднего возраста. Слышала же, после сорока мужики ударяются кто во внебрачные связи, кто в пьянку. У нас, слава богу, этого нет. Побесится, побесится да перестанет. Это он в детстве игрушками не наигрался. – Вера, легкая в суждениях, успокаивала Лену, но через какое-то время всё повторялось: Игорь пропадал на целую ночь, а когда на следующее утро появлялся дома, стоял в дверях жалкий и откровенно несчастный. И постепенно Лена перестала верить мужу. То состояние надёжности в нём, с каким женщина жила многие годы, улетучивалось с каждым новым проигрышем, независимо от суммы. Жалость сменялась злостью. Неспособность прекратить эти походы вызывала раздражение. Вот почему единственным решением на исходе четырнадцати лет зависимости Иванова от игры стало для Лены предупреждение о разводе.

На то, что их брак может распасться, Иванова никому не жалилась. Игорь удивился тому спокойствию, с каким жена объявила ему, что далее терпеть его выходки с казино не намерена. Зная Лену, можно было предположить, что второго предупреждения не будет. То самое чувство справедливости, развитое в жене по максимуму, не позволяло Иванову надеяться на то, что его продолжат жалеть, или у него будет новая возможность исправиться. Вернувшись в сентябре с Чёрного моря, Игорь сходил в церковь, причастился, покаялся и дал себе слово никогда больше не то чтобы посещать Казино, даже думать об игре.

Три осенних месяца не потребовали особого труда для выполнения данного обещания. Иванов впрягся в работу как вол, сумел за два с половиной месяца восстановить проигранную в августе сумму в пять тысяч долларов. Он шёл на работе на риск, подписывая самые невероятные контракты клиентов, профессионально играл ва-банк, требуя повышенных ставок за свои услуги, шутил с огнём, не проводя по бухгалтерии месячные заработки всей фирмы. Как следствие, в середине ноября, когда Ухов попросил в займы именно такую сумму, Иванов знал, что сможет её одолжить, потому что она у него была. А потом?… А потом случилась кража в доме Уховых, и у Вити не осталось никакой надежды купить квартиры. Про то, что друг поменял своё решение и собирался вложить деньги от выручки за проданный бизнес в однокомнатную квартиру в центре, а не в две строящиеся в соседней автономии, как планировал ранее, Игорь не знал. Виктор, на котором наручниками висел шантаж Веры, про это молчал. Вот почему Игорь очень удивился, узнав от Лены, что украденные деньги предназначались на квартиру для Юли. Иванов, понимая, в каком состоянии пребывает теперь Виктор, всё же собирался поговорить с соседом, попытаться хотя бы нащупать подводные камни размышлений Ухова. Но тут на рабочий стол Игоря лег странный коричневый конверт без адреса, но на его имя.

Было одиннадцатое декабря. На улице после недели похолодания наступила оттепель. Солнце светило в окна кабинета директора компании «Юридическая помощь от Иванова». Игорь спросил у секретарши, откуда конверт, и узнал, что его бросили в наружный почтовый ящик фирмы. Пожав плечами, и не подозревая, что может быть в конверте, Игорь прощупал его. Содержимое было плотным и ровным, как у фотоснимков. Иванов взял ножик, предназначенный для вскрытия корреспонденции, медленно надрезал конверт по верхнему борту и заглянул вовнутрь. Он не ошибся. Ему действительно прислали фотографии. Те самые. С черноморского пляжа.

Ничего не понимая, Иванов ощутил только одно: как кровь прихлынула к лицу, и дышать стало моментально трудно. Его сосед Ухов, единственный человек, которому Иванов доверял и считал его другом, оказался извращенцем, способным поднять руку на самое дорогое – ребёнка. Но всё же, Виктор Виктором. Хуже другое. Дочь, в порядочность, почти святость, которой Игорь верил беспрекословно, оказалась тоже не на высоте, ибо спокойно позволяла развратнику Ухову себя лапать.

Глава 29. «Спасибо тебе, Сюзанночка. Что бы я без тебя делала?..»

Фамилия Сюзанны была Козлова. Она приобрела её в браке и менять не собиралась, так как родилась в армянской семье, со всеми вытекающими из этого последствиями для жизни в обществе, постепенно превратившемся после распада СССР из многонационального в ультранациональное. Где принадлежность к другим конфессиям стала признаком чуждой идеологии, где другие языки, кроме основного государственного, вышли за рамки толерантности, а на внешности людей с нетипичной для местного населения физикой косили взгляды и поджимали губы. Галя, впервые услышав фамилию подруги, посмотрела на неё протяжно. При столь эффектном имени и с претензией на импозантность, обычная русская фамилия словно принижала имидж женщины.

– А почему ты не возьмёшь обратно свою девичью? – в словах Уховой была определённая логика, казалось, что может быть примитивнее «Козловой». Но когда Сюзанна на ухо объяснила подруге то, о чём та спрашивала, Галя оторопело отстранилась и покачала головой с пониманием, – Да, уж лучше оставить всё, как есть.

Определить корни семейства Мартиросян, откуда вышла родом Сюзанна, не составляло труда даже ребёнку, тогда как под русской фамилией и со столь экзотическим именем, вполне возможно было сочинить легенду о древнееврейском, итальянском, французском, даже англосаксонском происхождении, льстя женщине и называя коротко Шуша, Сюзи или даже Сью. «Белая водяная лилия», а именно так переводилось имя с еврейского, была женщиной с сильным характером и неимоверным обаянием. Не только Галя, но и все, кто попадали в компанию с Сюзанной, почти тут же ощущали магию её воздействия. Обладая сильной интуицией и логикой, Козлова при первом же общении могла распознать психотип находящегося перед ней человека, и определить круг его интересов. Такая проницательность позволяла яркой и энергичной Сюзанне без особого труда подчинять своей железной воле практически любого. Мгновенная первая симпатия, возникающая у человека при виде ухоженной брюнетки с прекрасным вкусом, перерастала в откровенное удивление её коммуникабельности и умению подобрать подходящую тему для разговора.

С мягкой и податливой Галей Сюзанна была требовательна, и заставляла строить реальные планы. С Уховым, вообще с опаской относящимся к благополучным женщинам, речи вела уступчивые, убеждала в необходимости сделать то или иное, прибегая к веским аргументам. Лену Иванову Сюзанна располагала способностью говорить комплименты по поводу внешности учительницы, неброской и неприметной для других, а также её принципиальности, как это случилось прошлым сентябрём.

Ухова то и дело мучилась, ограничивая себя в еде. Лене такие самоистязания казались мазохизмом, и она высказала соседке недоверие ко всяким диетам:

– Галя, ты не можешь знать, чего именно ты лишаешь свой организм, садясь на диету в тот или иной период жизни. А это может быть пагубным.

Три подруги встретились осенью в сквере имени Жукова на Центральной напротив здания краевой администрации, сели в тени деревьев перед фонтанами и заговорили ни о чём. Лена ела мороженое, Галя по этому поводу вздыхала, называя подругу самоубийцей. Что и вызвало ответ Лены, честный, без обиняков, так как юлить, тем более с друзьями, женщина не умела. Иванова смачно вылизывала итальянское мороженое из рожка:

– Я считаю, что есть всего и в меру – самый разумный способ не впадать в крайности. Кстати, по утверждениям диетологов, эффектом «йо-йо» страдают именно те женщины, которые злоупотребляют всякого рода диетами.

Ухова, для которой режим питания и ограничения в еде во имя красоты были непременными условиями проявления характера и стойкости, подобное заявление Ивановой показалось обидным, и она надула губы. Но выразить Гале своё неудовольствие не дала Сюзанна:

– Галочка, а ведь Леночка права. Диеты, если только они не носят характер терапевтической необходимости, вообще вредны. – Что-что, а речь у Козловой была исчерпывающе убедительна.

Галя вытаращила глаза:

– Сюзанночка, – уменьшительно-ласкательное обращение к собеседнику, заимствованное Галей именно у Козловой и, в зависимости от тона, выходило когда приветливым, когда вопросительным, сейчас выражало недовольство, – Но разве не ты мне твердила о пользе голодания?

Сюзанна широко и театрально улыбнулась:

– Голодание и диета – совсем не одно и то же, детка моя. Когда ты голодаешь, ты отказываешься от всякой пищи, и тогда организм самоочищается. В то время как диета – всего лишь упразднение определённой группы веществ, чаще всего углеводов. Так что – первое – да, второе – нет.

– А я и голодать не умею, – призналась Лена. – Столько раз думала начать во время поста или просто летом, когда жара, но силы воли не хватает. Как говорят мои ученики: «Есть сила, и есть воля, а силы воли нет».

– Замечательно! – Сюзанна засмеялась теперь откровенно и красивым разливом. За ней улыбнулась Галя.

– А у меня сплошная сила воли, а сил вот уже точно нет. Так хочется мороженного.

– Ну, так пойди и купи, – Сюзанна не предложила, почти приказала, потянув Галю за руку и указывая не торговца сладостью на углу улицы.

– А может тогда и Юльке? – Ухова согласно поднялась. Эта встреча подруг была ещё в прошлом сентябре. Юля жила у родителей после возвращения с моря, ожидая, когда родители Романа дадут согласие на возвращение супругов в их квартиру.

– Тогда уже и Полин. Для равновесия, – напомнила Лена, глядя на Галю в упор: Ухова постоянно ограничивала Полин в еде, предупреждая, что та может растолстеть и стать безобразной. О тиранстве поведала сама Полин, встретив крёстную во дворе. Она выглядела измученной. Услыхав о строгостях, Лена тут же заговорщически позвала Полин к себе на чай. Так уж повелось: на правах крёстной ей то и дело приходилось, так или иначе, исправлять несправедливость, проявляемую Галей к младшей дочке. Своим вниманием и заботой Иванова не раз уже доказывала ребёнку свою преданность и поддерживала её. Полин Лена никогда не выдавала. Понимая, что воспитание – вещь тонкая, которой каждый родитель занимается по-своему, Иванова при удобном случае делала Гале намёки. Сейчас именно такой случай и представился.

– Для какого ещё равновесия? – слова Лены отбили у Гали всякую охоту идти за мороженым. Намёк показался грубым. Сама Галя, как ей казалось, никогда не делила любовь между детьми и относилась к обеим дочерям одинаково.

– Для равновесия на весах, – Лена тут же поняла настороженность соседки и постаралась превратить сказанное в шутку, – А то вы с Юлькой после мороженого поправитесь, а Полин – нет. Будет обидно.

– Ничего не обидно, – Ухова окончательно передумала покупать мороженое и села обратно на лавку, – Полин не мешало бы пару килограммчиков сбросить. Я ей с начала учебного года уже юбку поменяла.

– Как поменяла? – встрепенулась Сюзанна, заинтересованная не спором, а фактом, – Ту самую красную шотландку, что мы с тобой выбирали?

Галя кивнула:

– Представляешь. В июле ещё была как раз, а после моря – не лезет и всё. Чем их там отцы три дня кормили?

– Как чем? Пиццами и мороженым, больше нечем, – заверила Сюзанна, и три женщины пустились в рассуждения теперь уже о несознательности мужчин, неспособных обеспечить детей сбалансированным питанием.

От частной характеристики перешли плавно к общему повествованию.

– Да, с мужиками, прямо скажем, нам не очень-то повезло, – Галя пристально посмотрела на Иванову, – Как там твой?

Лена, поняв о чём речь, ответила, как всегда не углубляясь в подробности. Не было в ней этакой вот привычки, как у Гали, жаловаться другим на свои беды, вынося сор из избы:

– Работает. Я его после моря почти не вижу.

Ухова вздохнула:

– Знает кошка, чьё мясо съела. Вот и заглаживает твой Игорёк углы. Убеждён, что простишь.

– Прощу, – согласилась Лена просто, – Но забыть не смогу. Враньё – как предательство, а его вообще трудно забыть.

– Ты по-прежнему решила разводиться? – Сюзанна о разводе Ивановых слышала от Гали.

Лена молча кивнула. Вести разговоры о наболевшем не хотелось. Обе подруги это поняли. В беседе возникла пауза, прервать которую решилась опять же Сюзанна:

– А мне вот, девочки, на мужиков жаловаться – грех.

– Ещё бы! – Галя сразу схватилась за новую тему и заблестела глазами, – Если бы мне муж купил квартиру и платил такие алименты, как тебе, я была бы самой счастливой.

– Не в деньгах счастье, – банальность вырвалась у Лены сама собой, но развивать эту тему не хотелось. Все снова поняли, о чём речь. Снова замолчали. Об алиментах, что выплачивал Сюзанне бывший муж, знали все. Никто и никогда не озвучивал точную сумму, которую важный политик начислял Козловой после развода по решению суда, но по внешнему виду и уровню жизни, которые Сюзанна могла себе позволить, было ясно, что деньги она имеет от депутата немалые.

Иван Козлов – бывший супруг Сюзанны, жил на Дальнем Востоке. Когда-то и Сюзанна жила с ним там, но после развода решила переехать. Родилась она в Южном крае в городе у моря. Этническая региональная группа южных армян особенно увеличилась в численности после распада СССР и продолжала расти в связи с экономическими трудностями в бывших союзных республиках. Возвращаться в родной город Козлова не хотела: там её многие знали, да и перспективы для жизни в небольшом приморском городке были гораздо меньшими. Почему бывший муж согласился платить Сюзанне большие деньги и в виде отступного купил ей дорогую квартиру в одном их самых престижных домов, какие были построены в Южном в конце восьмидесятых, никто не знал. Галя как-то предположила в разговоре с Леной, что, наверное, политик до сих пор любит Сюзанну и не хочет, чтобы она бедствовала. На деле всё обстояло совсем просто, без благородных мотивов. Бывший коммунист, занимавший не последний пост в Уссурийске в период перестройки, был замешан в незаконной приватизации земель Приморского края и негласно слыл долларовым миллионером. Махинации Козлова с недвижимостью тайной для жены не являлись. Сюзанна спокойно пользовалась всеми благами, какие имел её муженёк, и терпела бы супруга и по сей день, не будь он обычным импотентом. Промучившись в браке с ним почти десять лет, Сюзанна наконец, поняла, что если она хочет иметь полноценную семью с детьми, то от нынешней партии придётся отказаться. Разговор о разводе протекал спокойно, с приведением убедительных аргументов, какими всегда умела пользоваться Сюзанна. Политический деятель знал, что жена вышла за него замуж по расчёту, и иллюзий по поводу того, что однажды в супруге, младше его почти на тридцать лет, проснутся какие-то чувства, не строил.

Развелись Козловы без шума, согласившись на то, что политический деятель возьмёт на себя обеспечение супруги на всю оставшуюся жизнь. Наворованные на приватизации средства ему это позволяли. Условно была обозначена определённая сумма, менять которую время от времени, с учётом инфляции, в свою пользу Сюзанна не стеснялась. Взамен этого она обещала навсегда забыть о том, что и как делал её муж, и никому не рассказывать о его приватизационных ухищрениях.

В Южном Сюзанне было комфортно и спокойно. Знакомство с Галей внесло в жизнь одинокой переселенки тот необходимый дружеский комфорт, который нужен любой женщине. Тем более что, тут Юля была права, Галя боготворила подругу и почти слепо подчинялась её железной воле. А Сюзанне всегда были нужны рядом такие люди, которых она могла в какой-то степени опекать. До знакомства с Кириллом красавица брюнетка несколько раз пыталась найти своего мужчину. И каждый раз убеждалась, что дело это непростое. Мужчины либо хотели владеть ею безраздельно, что своенравной красавице Кавказа претило по духу, либо оказывались совершенно несостоятельными для того, чтобы поддерживать тот уровень трат, к которому она привыкла. Кирилл, с его профессией менеджера по живописи, импресарио, организатора вернисажей, большими деньгами тоже похвастать не мог. Но у него было одно важное качество, отказаться от которого Козловой, всегда умевшей строить далеко идущие планы, не могла. Кирилла знал почти весь деловой Южный, от представителей креативных профессий до административных работников высокого уровня.

Таким образом, понимая, как и Галя, что всё в одном получить невозможно, Сюзанна удовлетворилась временно тем, что использовала связи нового бой-френда в своих меркантильных целях. Выставки, концерты и презентации были лишь малой долей мероприятий, на которые женщина могла попасть, заручившись содействием Кирилла. Всё остальное: подарки, траты на рестораны, оплата счётов за новую мебель или очередной затеянный ремонт, лишь слабо дополняли ту чашу весов, которая склоняла расположение женщины к новому знакомому. Кроме того, она отмечала, что Кирилл добр, терпелив и мягок в общении. А это вполне устраивало свободные порывы Козловой и её неутомимое воображение. А когда на пути Сюзанны появился Роман, неопытный мальчик с большим сексуальным потенциалом, то решилась сама по себе и проблема так необходимого ей здорового секса.

Вспоминая теперь о Киселёве, Сюзанна потянулась на лавке, как кошка. Иванова ушла, сославшись на дела, оставив двух подруг продолжать болтать по душам.

– Кстати, а как у тебя с Валерием? – спросила Козлова тягуче, радуясь солнцу.

Галя, тоже до этого прикрывшая глаза и расслабленная, мгновенно сжалась, как пружина, быстро оглянулась по сторонам, зашептала:

– Молчи, безумная!

– И всё-таки, – Сюзанна, снова перекрасившаяся несколько дней назад в иссиня-чёрный, взяла в руку прядь волос, стала медленно накручивать её на палец.

Ухова, уже понимая, что состояние покоя не вернётся, вздохнула и занялась тем же.

– Он хороший.

– Но-о-о?

– Что «но»? – Ухова смотрела непонимающе, намотанная прядь затянула палец добела. Сюзанна открыла глаза тем прищуром, какой был у Багиры из мультфильма про Маугли, и промурлыкала:

– Когда ты так говоришь, Галюсик, то за твоими словами всегда есть какое-то «но».

Галя отпустила прядь, подумала, стоит ли открываться подруге по всем статьям или пусть продолжает завидовать и, приняв второе решение, ответила не то, что думала:

– Да какое тут «но». Ты же знаешь, в каких условиях я живу? Даже счастьем воспользоваться не могу.

– Юля?

– Да. После моря ей всё хуже и хуже. Быстрее бы уж они обратно на квартиру съехали. Может тогда с Ромой что-то наладится, и станет лучше.

Сюзанна сменила позу с расслабленной на сосредоточенную, отбросила волосы назад, свела брови:

– С Ромой? Лучше? Не верю, – На мгновение женщина ушла в себя, продолжая накручивать локон, но теперь не расслабленно и игриво на кончиках пальцев, а резкими движениями: то собирая в спираль, то отпуская, – Ты вот всё говоришь, говоришь, а тут, Галочка, не говорить нужно, а действовать.

На глазах Уховой мгновенно навернулись слёзы. «Действовать» означало определить дочь в специализированную клинику, как советовали психиатры. То, чего Галя до сего момента избегала:

– За что мне всё это, Сюзик? – Глаза подруги были такими страдающими, что Сюзанна притянула Галю за плечи и стала гладить, уговаривая как маленькую:

– Всё будет хорошо. Уверяю тебя, моя девочка, всё будет хорошо. Давай я попрошу Кирилла найти для Юлечки частную клинику, чтобы пролечить её как нужно?

От нежности и заботы Галя не сдерживала больше слёз и только шмыгала носом и да-кала, подтирая сопли.

– Конечно. Спасибо тебе, Сюзанночка. Что бы я без тебя делала.

В этот момент Козлова ощущала себя заботливой матерью и доброй феей одновременно. Она была практически убеждена, что её слова так искренни. И исходят из самого сердца.

Глава 30. «Если скажешь мне, зачем ты это сделала…»

Вера мучилась в догадках, кто оказался столь коварным и послал отцу фотографии, компрометирующие Ухова и её саму. Иванова узнала про полученный конверт почти сразу. Игорь, не в состоянии найти объяснение увиденному, вызвал дочь по селектору в свой кабинет и разложил снимки на столе так, чтобы девушка увидела их сразу, как войдёт.

– Это что? – Голос Иванова сел не столько от волнения, сколько от страдания. Переживать распутность двух самых дорогих людей было непросто.

Вера зашевелила губами, подбирая слова.

– Только не говори мне, что это фотомонтаж.

Вера отрицательно покачала головой. Сразу стало понятно, что папа разочарован ею:

– Это случайно, батя.

– Случайно? У него или у тебя?

– Просто случайно. Я тебе потом всё объясню.

– Нет уж, давай сейчас, – приказал Игорь, – До «потом» ещё дожить надо.

– Батя, – Вера пыталась смягчить ситуацию. Но Игорь на её тон не повёлся:

– Что? Витька – сволочь. А ты – вообще!

Вера округлила и без того большие глаза:

– А что я?

– Что? Ты ещё спрашиваешь? – Игорь схватил одну из фотографий, снятую крупным планом, яростно сунул дочери под нос так, что причинил боль. Но её восклицание не остановило его, наоборот, спровоцировало повышение тона, – Лежит, довольная, кайфует от того, как старый мужик ей сиськи мнёт!!! Это для тебя как: «что» или «не что»? – Иванов швырнул фотографию. Она перелетела через стол и упала на пол у окна. Вера промокнула пальцем под носом, от удара снимком кожа лопнула и появилась сукровица. Но отец не обращал на это никакого внимания. Он больше не сдерживал эмоции и почти кричал, несмотря на знаки дочери в сторону двери, за которой их могла слышать секретарша. Вера, зная, что сейчас творится в душе отца, опустила голову и молчала, глотая обидные слова.

Расстались родственники недружелюбно, и это глодало Веру более всего. За всю свою жизнь девушка ни разу не поругалась с отцом по-настоящему, так, чтобы не хотеть его видеть. С Игорем и Леной она всегда находила понимание. И даже если родители были против чего-то, что нравилось их дочери, они всегда могли сказать об этом, не принуждая, не налагая запретов, а только ненавязчиво подводя к нужному решению. Именно на убеждении, взаимном уважении и внимании строилось воспитание в семье Ивановых. А ещё на любви, которая сильнее всяких аргументов. Оттого сейчас, после ссоры с папой, Вера чувствовала себя так беспомощно и гадко, словно её бросили в грязь, из которой она не знала, как выбраться. Весь рабочий день пошёл насмарку. Листая тексты контрактов, Вера тупо смотрела на написанное, а думала только про фотографии. Про эти снимки знали Вера, Юля, Виктор и… Полин. По предварительному сговору с Верой, именно младшая Ухова снимала сцену с отцом у моря на ай-пад. Девочке понравилось тогда, что ей доверили такое взрослое дело. Кандидатуру Виктора из списка можно исключить сразу: вряд ли Ухову нужны разборки с Игорем, которого отец очень ценил и уважал, и у которого занял деньги. И даже предполагая, что он хотел бы опорочить дочь перед отцом, чтобы отомстить Вере за шантаж, всё-таки это было маловероятно. «Итак, не Виктор Михайлович, – решила Вера, – Тогда – Юля?» Зная, в каком состоянии пребывает подруга после предъявленного ей обвинения в краже, она едва ли нашла бы в себе силы и мужество послать конверт. Зачем? Чтобы поссорить двух мужчин. Чтобы подставить Веру? А смысл? Никакого. Отношения Игоря и Виктора на возврат денег никак не повлияют и квартиру девушке не обеспечат. А уж про то, что ссора Веры с отцом Юле вообще ни к чему, нечего было и говорить. Значит, оставалась Полин.

В то же утро, пока Игорь нервно носился по кабинету, Вера заручилась двумя его обязательствами. Во-первых, не посвящать в случившееся маму. Лена в последнее время постоянно хандрила и плакала. От депрессии женщину удерживала только любимая работа. Видимо, переживания, что семья распалась, оказались даже для волевой Ивановой тяготой непосильной. Куда уж тут фотографии добавлять! Во-вторых, Игорь пообещал дочери не предпринимать никаких попыток поговорить с Витей до тех пор, пока Вера не выяснит, кто послал конверт. Чтобы добиться такого обещания, пришлось коротко рассказать отцу про шантаж. Подобные признания пригвоздили Иванова к креслу ещё сильнее, но ненависть к другу несколько охладили. Как сказала Вера, она: «специально провоцировала дядю Витю, причём делала это на фоне его похмельного синдрома, зная, что голова его варит плохо». С последним не согласиться было трудно, Игорь отчётливо помнил ту ночь, что предшествовала сцене на пляже.

Вера, выиграв время до вечера, направилась опрашивать Полин. Девчушка жила по-прежнему у них. Она уже хорошо освоилась в приёмной семье и постепенно занимала в коридорном шкафу всё большее пространство, расставляя там коробки из-под обуви, развешивая одежду, раскладывая книги и учебники. В комнате Веры девочке разрешили пользоваться рабочим бюро, стационарным компьютером и навесным телевизором. По правде говоря, Полин была настолько тихой и незаметной, что Вера забывала о ней даже в её присутствии. Скрестив ноги, она часами сидела за компьютером или планшеткой. Телевизор Полин смотрела только в зале и только с Леной. Крёстная и крестница определили для себя список передач, которые никогда не пропускали, включая новости дня. Тревожить их было некому: Игорь часто приходил домой поздно, Вера, когда возвращалась после работы домой, редко выходила из своей комнаты, долго разговаривала с друзьями по телефону. Лена и Полин усаживались за чай и беседовали о жизни. Такое общение радовало Полин, у которой никогда не было подобной близости с матерью, и трогали Лену, которая чувствовала себя одинокой с тех пор, как дочь повзрослела.

Вера застала Полин после школы дома и, уединившись с девочкой в комнате, принялась за расследование. Открытое удивление на вопрос посылала ли Полин снимки Игорю, поставило Веру в тупик. Если это не Юля, не Полин, и не она сама, то кто же мог знать про фотографии, иметь к ним доступ и послать их отцу? Вникнув в задачу с тремя неизвестными, Полин нахмурила лоб:

– Ты знаешь, Вера, я не раз давала свой айпад Роме.

– Роме? – Вера могла думать на кого угодно, но только не на Киселёва, – Зачем?

– Когда Юлька жила ещё у нас, он часто заходил к нам и просил, чтобы пошариться в почте. А мне что, жалко, что ли планшет?

– А у Ромки разве нет смартфона, чтобы проверять почту?

– Нет. Он вообще в информатике дуб дубом, – последнее утверждение могло звучать как оценка эксперта, ибо Вера прекрасно знала, что Полин в компьютере – ас.

– Понятно, – Вера закусила губу, понимая, что на самом деле ответ Полин вряд ли что прояснил. Рома, даже если и мог случайно залезть в чужой фотоальбом, навряд ли стал бы сталкивать лбами Виктора и Игоря или Игоря и Веру. Зачем ему это нужно? В каждом деле необходимо было искать, кому это выгодно. У Киселёва такого интереса не было. Ни с одним из Ивановых Роман никаких общих дел не вёл, видел их редко, общался и того реже. Так что, тут, как сказали бы коллеги криминалисты, «мотив не имел места». Кроме того, в глазах Веры Киселёв оставался порядочным человеком из приличной семьи, неспособным на подлость. А это уже характеристика. К тому же, если бы Рома что-то узнал про Виктора, то, по логике, сказал бы об этом Юле. Спросил. Посомневался. Все-таки, какой компромат! Но Юле Рома ничего не говорил, это подтвердилось по телефону. Отключив трубку, Вера тяжело вздохнула: итак, дело оставалось запутанным. Девушка решила сходить к Гале. Кто знает, не проболтался ли Ухов жене про компромат уже после кражи денег. В последнее время Виктор был совершенно неузнаваем и вел себя как размазня, принимаясь оправдываться при встрече то за одно, то за другое.

На улице стояла декабрьская мгла, при которой уже в пять вечера зажигают огни, а в семь клонит ко сну. На часах было как раз начало седьмого. Выйдя из своего четвёртого подъезда, Вера направилась к пятому, где жили Уховы. Набрав несколько раз в домофоне номер нужной квартиры, и не дождавшись ответа, Вера закурила. Девушка не считала себя курящей, так как у неё не было ежедневной зависимости от табака. Но иногда возникало вот такое неудержимое желание вытащить сигарету. Потому и имела всегда при себе пачку лёгкого «Парламента. Втянув первый дым, Вера почувствовала, как её повело, и прижалась к стене. Вход в пятый подъезд осветили огни машины, вывернувшей с Атаманской из-за угла во двор и остановившейся на уровне шестого подъезда. Это Вера вычислила, так как в противном случае увидела бы автомобиль, повернувший вдоль дома. Из простого любопытства Иванова выглянула из своей засады и увидела такси, действительно остановившееся у края здания. Передняя дверь машины открылась, и оттуда раздался мужской голос, показавшийся знакомым. Всё ещё таясь, девушка стала наблюдать за приехавшими, и скоро поняла, что из машины вышел Роман Киселёв, голос был его.

«К тестям пожаловал», – посетовала Вера, наскоро притушив сигарету о стенку и бросив её на пол. О том, что она иногда курит, Роме знать было совсем необязательно. Подставив ладонь ко рту, и выдохнув, Иванова поняла, что запах от неё красноречивее всех слов, и уже приготовилась оправдываться, как заметила, что Рома подошёл к задней дверце такси, открыл её и жестом галантного ухажёра выудил из машины… какую-то женщину. И не успела Вера сообразить, кем бы могла быть спутница Рома, как молодой мужчина резким движением дёрнул даму к себе и впился в неё губами.

«Юлька?» – ошарашено отпряла Вера и задышала часто. Обалдеть было от чего: всего пятнадцать минут назад Юля стонала по телефону от боли в позвоночнике. Иванова снова выглянула из-за балки и стала приглядываться. Из-за темноты ничего не было видно в трёх метрах. Но, услышав голос, Вера сразу узнала Сюзанну. Почему Рома и Сюзанна приехали на одной машине и, тем более, вот так впились друг в друга, Вера понять не могла, но чувствовала, что стала свидетелем чего-то, что для её глаз не предназначалось. Такси отъехало. Сюзанна сказала что-то приглушённо, но весёлым тоном. Роман рассмеялся, взял из рук женщины сумку и пропустил её к двери подъезда. Через минуту во дворе никого не было.

Глядя на такси, сделавшее большой круг и направляющееся к шлагбауму на выезде, Вера достала новую сигарету и опять закурила. Мысли роились беспорядочно, путанной ломаной кривой. Иванова медленно побрела вокруг дома, продолжая курить и не заботясь о том, что её кто-то может увидеть. То, что только что увидела девушка, заставило взглянуть на последние события совсем иначе. Роман действительно мог наткнуться на компрометирующие фотографии в планшете Полин. И совсем не трудно догадаться, кому первому он сообщил о сделанном открытии. А уж в том, что дальнейшее вполне могла осуществить Сюзанна, Вера не сомневалась. Вот кто по-настоящему презирал Ухова. Вот кто мечтал поквитаться с Ивановым за то, что Игорь не так давно запретил Сюзанне манипулировать Галей.

Иванов и Козлова сцепились на следующий вечер после кражи денег. Игорь пришёл к Вите поддержать друга, а заодно и попытаться выяснить все обстоятельства происшедшего. Уж слишком много в тот вечер, когда пропали деньги, оказалось в квартире Уховых людей, присутствие которых случайным не назовёшь. Поднимаясь на девятый этаж, Игорь думал спросить, насколько вероятным могло быть то, что кто-то, кроме самого Виктора, знал о принесённой сумме. Возможно, Виктор всё же проговорился Роме о своих планах сделать дочери подарок. Или о чём-то советовался с Сюзанной, без мнения которой с некоторых пор в семье Уховых разве что только просыпались и засыпали. Виктор, называвший соседку ведьмой за глаза, в её присутствии подчинялся установленному общему правилу – делать, как скажут. Для себя Ухов не мог масла на бутерброд намазать, а по просьбе Сюзанны чистил для женщин бананы и резал яблоки. Сам ходил в рваной нательной майке, а Гале, под напором верной подруги, давал деньги на духи и причёски. Свою машину отвезти к механику проверить, почему стучит левое заднее колесо, было некогда. А машину Сюзанны он ехал мыть на ручную мойку, а потом клял себя за слабость, объясняя свою податливость приказам Козловой только нежеланием ещё больше обострять отношения с женой. Куда уж больше! За последние три месяца Ухов подошёл к Гале всего два раза. Да и то, признаться, сзади, с налёта, и ощущая, как нервно реагирует супруга на то, что он никак не может настроиться на процесс.

В тот вечер, когда Игорь пришёл поддержать друга, Виктор открыл дверь сам и приложил палец к губам:

– Тихо, у Гали мигрень.

Иванов кивнул и прошёл в зал, но уже из-за закрытой двери услышал далёкие женские голоса.

– Это кто там у вас? – по мнению Игоря, головная боль не располагала к беседе. Он знал об этом, так как мигренями мучилась Лена. А его секретарша, верная помощница и трудяга, часто из-за этого даже отпрашивалась с работы.

– Сюзанна, – выдох Виктора был как удар гирей по лицу.

Иванов сморщился и кивнул в сторону спальни:

– Очередная сходка?

– Ежедневная промывка мозгов. Галя мне приготовить ужин, видите ли, не смогла: когда я пришёл, лежала полумёртвая. А с этой … – Ухов принял в обращении к Сюзанне именно то же притяжательное местоимение, – треплются уже час. Выпить хочешь? – Виктор достал из шкафа всегда имеющуюся в запасе водку. Иванов покачал головой.

– Пошли лучше на кухню, пельмени тебе сварю, – предложил он, заметив, что друг уже прилично пьян.

– Какие пельмени?

– Магазинные. Думаю, домашних у вас в морозилке нет.

Виктор грустно и пьяно засмеялся:

– Хм, дружище, у нас в морозильнике вообще ничего нет. Когда-то сало лежало, но и оно исчезло.

– Да ладно? – Игорь отказывался верить.

Виктор для иллюстрации пошёл на кухню. Морозильник был действительно пуст и весь во льду, видно, давно не размораживали. В холодильнике кроме пары яиц и банки с горчицей ничего другого не было. Игорь пожал плечами:

– Как такое возможно?

Ухову, видимо, стало обидно за себя и стыдно за жену, он принялся оправдываться:

– Нет, но вообще-то Галя мне готовит каждый вечер тарелку. Но сегодня…

Договорить Ухову не дала Сюзанна; услышав голоса мужчин на кухне, она вышла к ним:

– Что «сегодня»? Тебе сколько, Виктор, лет, что ты без жены себе ужин приготовить не можешь? – Женщина деловито прошла к навесному кухонному шкафу и, открыв его, вытащила полупустую пачку спагетти, – Вот, возьми, отвари.

Ухов, не ожидая такого оборота, взял пачку молча, уставился на неё. Игорь, которого смутили не слова соседки, а тон, каким они были сказаны, посмотрел на Сюзанну с удивлением:

– Дама, приятная во всех отношениях, а не кажется ли вам, что вы лезете не в свои дела?

Сюзанна ответила, не удостоив Иванова взглядом. Для неё оба мужчины были ниже той категории, которую стоит воспринимать всерьёз:

– Не кажется. Сколько можно Галку эксплуатировать: завтраки, обеды, ужины… Охренеть! Почему это она, после целого дня беготни то к Юле, то к Полин, должна готовить завтрак, а он, – пренебрегая всякими правилами приличия, женщина ткнула в Виктора, – поесть себе сварить не может. Не у станка, поди, целый день стоит.

Мужская солидарность, а ещё та наглость, с которой гостья командовала в чужом доме, заставили Иванова хамить, чего обычно в разговоре с дамами за ним не водилось:

– Слышишь, ты, феминодеспот, а не кажется ли тебе, что за такие слова тебя можно и послать? Заведи себе мужа, им и командуй. А Галей манипулировать тут нечего. Без тебя жили Уховы двадцать лет, глядишь, ещё столько же проживут.

– Не проживут! Я не дам, – Сюзанна грудью защищала подругу, даже выпрямилась и прогнулась, словно Галя и вправду стояла за спиной, – Вы ведь на бабах не женитесь, вы их в рабство берёте. Что ты над своей Леной измываешься: у женщины обуви приличной нет, а ты в казино тысячами проигрываешь. А она сколько терпела, пока поняла что всё напрасно? Что ты, – снова произошёл тык в грудь Ухова, – живёшь как таракан за печкой, сам себе вермишель отварить не можешь.

Витя с потерянным видом мял пачку с макаронными изделиями.

– У-у, с. ка, – протянул гневно Ухов, наступая на Сюзанну. Женщина, поняв, что в меньшинстве, быстренько убежала в спальню. Тут же послышался поворот ключа в замочной скважине.

– Пошли в «Магнит!» – скомандовал разъярённый Игорь, тяжело сопя. Таких женщин как Сюзанна, по мнению Иванова необходимо было изолировать от общества, чтобы не разлагали подруг.

– Точно, такое только водкой можно заглушить!

– Да какой водкой? Пошли, пельмени тебе купим и сварим. А то вправду с голоду подохнешь. – Остальное Иванов комментировать отказывался. Только шёл и думал, почему эта стерва Сюзанна сказала, что у его Лены нет приличной обуви? А какую же тогда она носит? Неприличную? Это Игорю предстояло проверить. А ещё он понял, что вступил теперь на тропу затяжного конфликта с соседкой, путь неприятный и нежелательный. Но так уж вышло. О чём и рассказал дома Вере, сожалея и сокрушаясь, что не сдержался; все же с соседями принято было если не дружить, то хотя бы мирно сосуществовать. Как говориться семью, страну и соседей не выбирают.

Купив пельмени и накормив ими друга, Иванов покинул в тот вечер его дом, так и не поговорив толком о краже, так и не узнав, почему Виктор поменял планы. Обстановка в доме Уховых ни к каким разговорам не располагала, поэтому Игорь поскорее ушёл. Полин и Лена в тот вечер уже спали. Девочка, после скандала с ворованными деньгами, весь следующий день просидела молча, не отвечая даже крёстной.

После инцидента прошло десять дней, и вот теперь Сюзанна решила отомстить. Зная, насколько она гордая и злопамятная, в этом можно было не сомневаться. Отправляя фотографии Иванову, Сюзанна унизила его. Во-первых, дала понять, что его друг – сволочь, во-вторых, что его единственная дочь – шалава, которая спокойно позволяет себя лапать. И даже дядьке соседу. Хорошее воспитание! Вспоминая, как отец волновался утром, Вера почувствовала горечь во рту и всё то же ощущение гадливости. Придумывая в своё время как воздействовать на Виктора, девушка никак не могла подумать, что идея бумерангом вернётся к ней. Да уж, что-что, а батю она прилично расстроила.

Дома Вера наткнулась на взъерошенного отца. Игорь с нетерпением ждал её возвращения, чтобы узнать новости.

– Ничего нет, батя, – отчиталась Вера по-мальчишечьи грубо и сразу прошла в ванную, мыться и чистить зубы. У некурящей Лены на табак нюх был исключительно острый.

– Вы про что? – Иванова выглянула из своей спальни, где проверяла сочинения учеников.

– Да ни про что. Не волнуйся. Пойду я к Виктору схожу. Машина у меня что-то стала глохнуть. Думал, Вера у своего знакомого спросит, а тому некогда. – Иванов сочинял на ходу. Вера, раздеваясь за закрытой дверью, всё слышала и грустно усмехнулась отражению в зеркале.

– Дяди Вити нет дома, батя, – предупредила она, не выходя.

– А ты что была у Уховых? – Лена удивилась.

– Хотела у Гали спросить, как там Юля.

– И как она там?

– Не знаю. Их дома нет, – ответила Вера невнятно, она чистила зубы перед зеркалом, с открытым ртом разговаривать было неудобно. Но родители сказанное разобрали.

– Всё равно пойду. Он, наверное, в гараже.

Объяснение, как оправдание, предназначалось Лене, скрестившей руки и опиравшейся на косяк коридора, в попытке понять, что же происходит. То, что муж и дочь ведут себя неестественно, Лена не столько догадалась, сколько почувствовала. Было что-то подозрительное в том, как Вера лаконично обошлась с отцом, а ещё больше, в слишком деловом тоне, каким говорил Иванов о машине. К механикам Игорь обращался разве что тогда, когда машина полностью выходила из строя. И тут вдруг такая предупредительность. А эти уверения, что всё хорошо, и просьбы не волноваться? Есть от чего? Лена молча смотрела, как муж натягивает наспех куртку и обувь, ищет в карманах шапку, нервно заматывает шею шарфом; к вечеру на улице похолодало. Нет, определённо, что-то тут было не так. И, похоже, больше всего Игорь не хотел сейчас, чтобы жена начала его расспрашивать. Так бывало, когда Иванов собирался в казино. Лена вздохнула. Но потом, когда Игорь уже ушёл, подумала, что в простеньком свитере и джинсах в игровое заведение, наверное, не пустят. Скорее всего, муж действительно пошёл по делам. Вот только к Виктору ли? Лена снова вздохнула и кивнула Полин, вопросительно выглянувшей в коридор.

– Пошли смотреть телевизор? – все равно ведь никто не скажет что случилось. Лена знала, что близкие оберегают её от переживаний.

Игорь не мог больше оставаться дома. Внутри всё горело от нетерпения разобраться с Виктором. Злость прошла, осталось непонимание и зудящее нетерпение высказать другу, что он всё же дерьмо. Сам Игорь никогда не смог бы сделать того, что видел на фотографиях, даже после пьянки, даже в бреду, даже под наркозом. Ценности, привитые родителями, среди которых уважение к детям, как уважение вообще ко всем, претили Иванову думать о вожделениях по отношению к близким, тем более к младшим. А его Вера всегда была и останется для него маленькой девочкой, его маленькой дочечкой, которую хотелось всю жизни оберегать. Впрочем… Только сейчас Иванову пришла в голову мысль, что мужские руки на фотографиях – не первые, побывавшие на теле его дочери, и что наверняка у Веры уже была с кем-то физическая связь. «Сколько ей? Двадцать пять? – Игорь подсчитывал в уме, – Нет, уже двадцать шесть… Идиот! Конечно же, Вера уже знает, что такое секс. И не только по фильмам».

Сегодняшние девчонки развивались намного быстрее, чем девушки его времени. Интернет, видео, журналы – всё это способствовало быстрому развитию в любой области, в том числе и интимной. Игорь никогда не думал про этот опыт дочери потому, что у Веры не было друга, которого она представила бы им. Не было, или дочь просто не хотела им показывать своего избранника. Иванов шёл и думал, что оказывается, он совершенно не знает свою девочку. Разговоры на женские темы, справедливо возложенные на Лену, как на мать, никогда не касались его, Игоря. И не потому, что ему про них не рассказывали, а потому, что сам он не интересовался у дочери тем, что считал очень личным. Хотя, справедливости ради надо сказать, порой Игорь нет-нет, да и закидывал вопросы, типа: «Верка, ну, и когда же ты нас дедами сделаешь?» или « Дочь, а тебе замуж не пора ли?». Но эти вопросы, скорее, были риторическими. И Вера всегда на них отшучивалась: «Неужели так хочется состариться?» или «Пора тем, кто не знает, когда пора». Да уж, что-что, а острить и зубоскалить Вера умела. В разговорах с ней Игорь всегда оказывался в проигрыше и поэтому даже не пытался спорить всерьёз. Дочь явно превзошла его в логике и дедукции. Вера была прекрасным юристом и полностью соответствовала профессиональным требованиям, предъявляемым к человеку, который решает судьбы людей.

Шагая через сквер широкими шагами, Иванов сопел на ходу и смотрел себе под ноги, торопясь найти Ухова в его гараже. Но если Игорь вышел из дома в поисках Виктора наугад, то Вера вышла в этот вечер ещё раз, точно зная, куда направляется. И уже через минуту стояла на пороге квартиры Сюзанны. Увидев гостью, Козлова откровенно удивилась:

– Ты? Странно.

– Зачем ты это сделала? – Вера решила не терять времени и играть в открытую.

Но Сюзанна умела притворяться. Это было особенно противно. Вера Иванова никогда и никому не позволяла одурачивать себя. Пусть, такие, как Галя и мама верят в искренность Сюзанны, ей, после увиденного во дворе час назад, никто больше ничего не докажет. И Вера выложила перед притворщицей главный козырь.

– Если ты мне скажешь, зачем ты это сделала, то, возможно, я не предам огласке ваши отношения с Ромкой.

Вера говорила медленно, произнося слова чётко и достаточно громко. Она стояла в коридоре, но была уверена, что если Киселёв всё ещё тут, то он её слышит. Мгновенно Сюзанна встрепенулась. Глаза, секунду назад масленые и игривые, сузились. Сюзанна посмотрела в упор:

– Девочка, прежде всего мы не на «ты». Усвой это.

– Переживёшь, – кивнула Вера. Соседку хотелось размазать по стене. Так, что сжимались кулаки. Но провоцировать ссору не стоило. Поэтому ответ вышел просто грубым.

Сюзанна язвительно улыбнулась:

– Тогда второй совет: тебе не надо играть во взрослые игры, – голос женщины, вернее, шип, который Вера уже когда-то слышала из уст разъярённой Гали Уховой, заставил вздрогнуть. Боже! Сколько же в одной было притворства, а в другой бестолковости, чтобы этому лицедейству подражать!

– Я не боюсь тебя, – Вера смотрела смело, – И сюда я пришла даже не из-за папы. Отец меня поймёт, да и с дядей Витей разберётся. Я помогу. А вот Юльке помочь точно некому. Так что, предлагаю компромисс: ты мне говоришь, зачем ты послала фотографии отцу, а я помогаю Юле развязаться с мужем, не вводя её в подробности.

Какое-то время Козлова молчала, обдумывая. Потом согласно кивнула:

– Ладно, проходи. Не в дверях же о таком говорить.

– А-а..? – Вера указала взглядом в сторону спален.

– Он уже ушёл. К любимой, кстати сказать, женушке, – Сюзанна снова замурлыкала.

– Не кощунствуй, – предупредила Вера сухо, еле сдержавшись, чтобы не закончить фразу обидным слово.

Тот факт, что она согласилась пройти и сесть с мерзавкой за один стол, не означал, что можно в её присутствии издеваться над Юлькой.

Глава 31. «Игорь, прости. Я – гад, каких мало»

Виктор и Игорь сидели в гараже и вели сухой разговор. Впервые за всё время знакомства, находясь в гараже, они не пили. Пиво было, и, увидев Иванова в проёме двери и обрадовавшись, Виктор тут же предложил его, предполагая, что друг зашёл составить компанию на вечер. Но когда Игорь вытащил из кармана куртки фотографии, Ухов так и сел. Глаза Виктора забегали, губы задрожали, руки судорожно затряслись. Виктор поставил протянутую бутылку обратно в ящик, не сводя с друга взгляда.

– Игорь, ты пойми… – в просьбе была мольба дать выговориться.

Игорь улыбнулся с отвращением на лице:

– Чего тут непонятного? Всё ясно, как белый день. Гад ты, Витька. Гад…

Иванова тоже затрясло. Страдание исказило его лицо, и вдруг он заплакал, как маленький. Предательство друга, обида за дочь, понимание, что что-то в жизни упущено и никогда уже не вернётся, – всё это вдруг прорвалось уже не сдерживаемыми рыданиями. Иванов опустился на один из табуретов, продолжая утирать лицо и обвинять голосом ребёнка, наказанного несправедливо за что-то, чего он не делал:

– Я думал ты – друг. А ты. А Верка. Какая стерва. Шантаж. Дура, американских детективов насмотрелась. Зачем он был нужен? Сказала бы мне всё, как есть, я бы сам… сам бы тебя уговорил Юльке квартиру купить. Что ж я – не человек? Или ты не человек? За что, Витька?

Ухов, тоже присевший, молчал. Выкрики хлёстко били по нему. Он чувствовал от слов друга такую горечь, словно пил настойку из полыни. Да, именно горький привкус полыни он отчётливо ощутил сейчас во рту. Когда-то маленьким его лечила от глистов этим отваром бабка по материнской линии. Сгорбленная старуха, которую мальчик Витя запомнил как Бабу-Ягу, жила в Крыму около Алушты. Вот она-то и поила внучка, привезённого на лето, приговаривая:

– Пей, заморыш. Всю гадость вытравим, глядишь, и аппетит появится. А то, что это за будущий мужик – смотреть не на что. – Виктор в детстве был щуплым, но кости уже тогда казались слишком массивными при общей худобе. А ещё широкий лоб и такие же, как у самой бабуси, огромные глаза. Бабка, у которой до смерти не было ни одного вставного зуба, говорила про внука отчасти насмешливо, отчасти с жалостью:

– Наростите вы поколение. Червяков только, себе подобных, и сможет наплодить такой вот муж. Ни каши ни ест, ни киселя. Одну яичницу признаёт за пищу, – слово «яичница», бабуся выговаривала чётко через «ч», что было непривычно, и резало мальчику слух.

На самом деле, Ухов понял это только потом, эта самая бабка очень любила его и всегда спрашивала свою дочь только о Витюшке, хотя была у Ухова младшая сестра. И даже завещание на дом под Алуштой оставила на внука, не предполагая никакой делёжки.

Виктор сидел и грустные воспоминания о бабке, вызванные привкусом во рту, в какой-то степени отвлекли от причитаний Иванова. В груди ныло и жгло. Шее было жарко. Руки потели. Что он мог сказать другу в своё оправдание? Ничего, что могло бы действительно что-то объяснить. А потому, и вправду, он тварь и сволочь. И сейчас это скажет. Ухов посмотрел на Иванова, размазывавшего слёзы по щекам. Друг выл, как пацан, у которого улетел в небо воздушный змей:

– Игорь, прости. Я – гад, каких мало. Но ты пойми, я тогда не думал, что это Вера. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – Игорю было невдомёк, как можно так увлечься самой идеей вожделения, что не видеть кто перед тобой, – По такому принципу, я сейчас вот вернусь домой и пойду в спальню к твоей Полинке. А?

– Чего-о-о?! – Ухов, ещё минуту назад виноватый и жалкий, распрямился. В глазах загорелся злой огонь, – Ты шо, Иванов, отморозок? Или как?

Игорь грустно усмехнулся, рукой смахивая с Виктора воинственность:

– Да заткнись ты. Это я так сказал, для примера. Ну и чтобы ты понял, как мне больно.

Ухов обмяк:

– Да понял я уже. Всё понял. Ты прости меня… ну, если сможешь… конечно…

Игорь перестал плакать, шмыгнул носом и огляделся:

– У тебя салфетки тут нет?

Ухов покачал склонённой головой, и не глядя другу в глаза.

– А тряпки какой чистой? – сопли текли из носа, Иванов удерживал их пальцами.

Ухов снова покачал головой, склоняя её ещё ниже.

– Ну ладно, тогда я пошёл, – Игорь встал, давая понять, что разговор окончен.

Виктор, также молча, согласился.

Иванов побрёл к выходу из гаража, медленно, ожидая, что друг его окликнет. Ухов смотрел на его фигуру из-под бровей, не поднимая головы, и надеясь, что друг обернётся. Очевидно, тяжелая сцена этим бы и закончилась, если бы в кармане Игоря не забибикал мобильник: кто-то прислал эсэмэску. Игорь остановился, прочёл сообщение, затем повернулся:

– Это Верка. Пишет, что у вас свет горит.

– Хгаля пришла.

– А-а.

– А зачем ей у нас свет?

– Ей ни за чем. Я тебя искал.

– Нашёл?

– Нашёл.

Разговор не клеился, но тот враждебный тон, каким мужчины говорили еще насколько минут назад, из него ушёл. Теперь просто объяснялись друг с другом.

– А ты куда?

– Домой.

– Тогда и я домой. Пошли вместе?

– Пошли.

И они пошли. Закрыли гараж, оставив в нём пиво, и пошли. По пути снова говорили ни о чём, лишь бы избавиться обоим от той тяжести, что давила горло. Уже войдя в арку двора, Виктор предложил:

– Может по одной?

– А у тебя есть? – Игорю совсем не хотелось идти домой. После того, как он злился на Витю весь день и мысленно уже расстался с ним, теперь всё было иначе. Ухов казался беспомощным и ни в чём, кроме собственной тупости, не виноватым. Никакой похоти к Вере у него тогда на пляже не было. Это Иванов понял после первых же слов Ухова. Действительно, как сказала Вера, природа взяла верх над разумом. Не мудрено. Головы в то утро не варили у обоих. И, внутренне уже простив Витю и оправдав его, Игорь теперь жутко обрадовался предложению. Все-таки ближе и дороже Виктора у него никого не было. Не считая Лены и Веры, безусловно. А если простил, то надо, конечно же, завершить примирение. Виктор тоже это понял и тут же засуетился, как это бывает у прощённого: хочется сразу показать себя с лучшей стороны, чтобы не просто простили, а простили насовсем:

– Ты шо? Как нет? У меня всегда есть. Ты так и знай. И если надо – в любой момент. Понял? Нет, ты понял? – Ухов частил словами, неся всякую ерунду, но именно эти слова окончательно избавили Иванова от боли.

– Да понял, я, Витя, понял.

– Точно понял? – в глазах всё ещё было сомнение: правда ли, так скоро, так великодушно его простили?

Игорь протянул руку, чтобы поставить точку окончательно:

– Понял.

И тут заплакал Виктор. Так же, как до этого плакал Иванов: безудержно, с причитаниями. Стоял, выл, размазывал слёзы и уверял в верной дружбе и любви.

– Сылушай, ара, хыватит а-а, – Иванов прижал Виктора к себе, сдерживая истерику, и пытался шутить.

А потом они поднялись на девятый этаж. Прошли в зал, сели за стол, выпили по первой. Молча. Просто наслаждаясь спокойствием, тем, что всё выяснено, и все точки над «и» поставлены. И, моментально захмелев, уже приготовились продолжить, как вдруг в дверь ворвалась Галя:

– Что, пьёте, пидоры? У ребёнка очередной приступ, а ты, сволочь, только пить умеешь! Юлька мне весь день эсмээски шлёт, что жить не хочет, а ты всё не напьёшься? Скотина! Тварь! Ненавижу! Сам своровал свои деньги, а на Юлечку всё спёр! Оговорил ребёнка, бл. дь! Теперь её в полицию каждый день вызывают. – Галя была взбешена. Иванов, никогда не видевший женщину такой, сжался в углу:

– Галя, да всех туда таскают. Не только Юлю, даже Полин. Это такая у них процедура: допрашивать всех подозреваемых.

– Процедура, говоришь? – Галя накинулась и на Иванова, – А почему же тогда больше всех Юлю подозревают? Не знаешь? А я тебе скажу: потому что вот эта сволочь, родной отец, заявил именно на неё.

– Галя я… – Виктор попытался оправдаться, сказать, что ничего он про дочь полицейским не говорил. Но Ухова кинула в него сумку, с которой вернулась с улицы. Удар получился сильным. Виктор от боли и неожиданности крякнул. Иванов выставил преграждающе руки. Но Галю ничего не могло остановить. Как фурия, она продолжала бесноваться:

– Твари! Никакого сердца! А может ты и не продавал свои машины? Просто так, всех решил на. бать? – Ухова орала так, что Иванов с трудом понимал, что она не просто ругается, но и матерится. Мужики, пригвождённые подобной женской агрессией, не знали что сказать. Смысл обрушившихся обвинений доходил медленно, не из-за хмеля, нет, из-за той грубой формы, в какую облекались слова. Трудно было поверить, что Галя, вся такая утончённая и стремящаяся к совершенству, способна разговаривать таким языком. Но поверить пришлось. Доказательство стояло перед ними уперев «руки в боки», швыряя всё, что попадалось на глаза, и орало. Апогеем зла стала выхваченная из рук мужа рюмка, которую Галя протянула Иванову:

– Налей мне коньяка!

– У нас нет коньяка, – Игорь слышал свой голос, будто, издалека.

– А что вы пьёте? – Галя понюхала и сморщилась, – Опять водку? Козлы! Сволочи! – И прежняя брань возобновилась, но уже по уменьшающей, ибо, поняв, что поживиться ей тут нечем, Ухова вернула рюмку мужу так же грубо, как выхватила. Метнувшись к себе, и продолжая извергать по дороге проклятья и оскорбленья, она хлопнула дверью.

– Это шо щас такое было? – ошарашенный Иванов залопотал на чуждом ему местном акценте автоматически, не понимая, почему так говорит.

Витя, на лице которого застыла маска ужаса, прошептал:

– Игорь, это был трындец. Причём полный. Ты понял?

Иванов покачал головой неуверенно.

– Нет, ты не понял: она сказала, что мои деньги украл я сам… – Виктор продолжал шептать, словно боялся, что ту крамолу, что он только что услышал от Гали, сможет расслышать ещё кто-то. – Ты вообще можешь себе такое представить? Я. У себя. – На Ухова было жалко смотреть.

– Жесть! – Игорь оттянул ворот свитера от горла. Он почувствовал, что нужно скорее уйти из этого дома, в котором кроме враждебности ничего уже давно нет. Когда и почему Галя, из нежной и любящей превратилась в грубую и ненавидящую? Разве кто-то мог это понять, вот так запросто, без риска обидеть или осудить? – Пошли в гараж! – предложил Игорь, понимая, что лучшее, что они могут сейчас сделать – это уйти.

– Сначала в «Магнит», а потом в гараж, – Виктор испытывал то же желание выйти на свежий воздух и стряхнуть с себя мерзость слов жены, облепивших, как паутина.

Глава 32. «Не прошла ты, подруга, школу разведки»

Сюзанна не смогла объяснить Вере, почему она отправила Игорю конверт. Нет, конечно, попытка сделана была: хотелось развенчать идеал друга, которому Иванов верил и к которому был так привязан.

– Зачем тебе это-то нужно? – Вера отказалась что-то пить, тем более есть. Сидела на кухонном стуле как на насесте: на краю, готовая встать и уйти в любой момент.

– Витя мне не нужен, это правда. Но от этого варвара необходимо спасать Галю. Так что: формирую общественное мнение.

Вера подумала несколько секунд, затем грустно улыбнулась:

– Вряд ли отец когда-то будет твоим союзником. Даже после таких подстав.

– Его я не подставляла.

– Конечно. Ты подставила меня, – гостья переждала ехидную ухмылку, чтобы эффектнее разочаровать, – Зря старалась: сцена на пляже была запланирована, – И, в ответ на вопросительный взгляд, Вера пересказала по поводу шантажа всё, что считала нужным.

Сюзанна слушала её внимательно и не без удивления. Затем налила себе воды из графина, стоящего на столе. У Козловой Вера была в гостях впервые и, ведя разговор, не могла не оценить вкус и аккуратность, почти педантичность, хозяйки. Местонахождение каждого предмета в квартире казалось прекрасно продуманным. Ничего лишнего из утвари, на кухне не было: разноцветные кружева шторных панно, подоконник с каскадом журчащей воды, встроенная мебель, дорогая аппаратура, качественная экипировка из нарезных досок, скорее декоративных, чем для капусты или лука, картина с видами космоса: много голубого и серого, тонущего в красном. А посередине кухни – стеклянный стол с ярко-красными квадратами индивидуальных синтетических салфеток и стульями из твёрдого пластика, но с мягкими подушками серо-красных тонов. Никаких висячих полотенец, сковородок на плите, а уж тем более грязной посуды в мойке. Фрукты сложены в тележке, без банальных натюрмортов, в которых эстетика композиции часто соседствует с прихватившей плоды гнилью или сушью.

Смотреть, судить и говорить Ивановой удавалось одновременно и также мгновенно складывались мысли о том, что подобное чистоплюйство – на грани маниакального синдрома. Когда-то девушка учила это по психологии. Теперь просто попутно подумала: так ли это, или она просто придирается к хозяйке из-за неприязни?

Слушая рассказ Веры, Сюзанна медленно тёрла пальцем по пластику салфетки, оставляя потный след, но тут же стирая его. Взгляд упирался в стол. Взгляд мог выдать многое, Козлова это знала, поэтому переваривала информацию, опустив глаза.

– А Юля про твои выкрутасы была в курсе? – спросила хозяйка квартиры, когда Вера замолчала.

– А ты как думаешь?

– Не знаю. Ты у нас девушка смелая, могла и утаить.

– Запомни, Сюзанна, Юля – моя лучшая подруга. Настоящая подруга. А не как у вас с тётей Галей.

– Ты Галю не трогай, – Козлова ощетинилась, но тут же осадила голос и добавила с надсадой, – Ей и так досталось.

Вера тут же согласно покачала головой. Про жизнь семейства Уховых она была наслышана. Так что Галю и вправду можно было пожалеть. Другой вопрос, что являлось причиной жалости? Не говоря уже про то, что было причиной такой жизни. Но Иванова пришла сюда не для того, чтобы распутывать узлы чужой судьбы:

– Ладно, откинься. Не стоит про грустное.

Больше ничего интересного ждать не приходилось. Всё так же отказавшись от повторного предложения что-то выпить, Вера поднялась.

– Так, и что теперь: мы с тобой – враги? – Сюзанна говорила, улыбаясь, но за словами стояла вражда, и плечи нервно передёргивались.

Вере почему-то снова показалось, что с психикой у знакомой не всё о-кей контроль над собой, которым Козлова так умело пользовалась, в данный момент был на слабую троечку.

«Да, не прошла ты, подруга, школу разведки», – подумала Иванова, вспоминая практические курсы по криминалистике. Правда, ничего общего с разведкой они не имели, разве, только, кроме того, что требовали в экстремальных ситуациях огромного самообладания.

– Друзьями мы никогда не были. А враги? Зачем же? Я твою позицию поняла. – Вера прошла к лифту. Сюзанна дверь закрыть не торопилась, и в последний момент, когда лифт уже пришёл, почти крикнула:

– А про Рому?

– Что про Рому? – Вера оглянулась и подставила стопу под разъехавшиеся дверцы, удерживая их. – А, в смысле: скажу или нет? Кому? Больной Юле, чтобы добить? Нет уж. Не рассчитывай, Сюзанна, моими руками ещё и этот жар загрести. Я падальщиком никогда не была. Это по части других. – Даже намёком Вера оскорбляла. Козлова поняла это и снова взъерошилась. Расстались женщины, не прощаясь.

Как только лифт закрылся, Сюзанна судорожно кинулась к телефону. Аппарат звонил долго, прежде чем Рома взял трубку.

– Алло! Что делаешь?

– Да так. А что? – Киселёв посмотрел на часы, подумал, что такое могло случиться, что его обожаемая женщина, вопреки всякой конспирации, звонит вечером, зная, что он с женой.

– Срочно приезжай. Есть неприятная тема.

– Что случилось?

– Не по телефону.

– Я не могу… – Рома перешёл на шёпот и дышал в трубку глубоко, видимо куда-то шёл, прикрывая её ладонью, – Она сегодня матери весь день угрожала таблеток наглотаться. Скорую вызывали. Обкололи. Я обещал до утра никуда не уходить. А утром она меня сменит.

Сюзанна почесала за ухом:

– Ах, да, я же забыла. Мне мать про это говорила. – В их разговоре уже давно появилось что-то похожее на пароль. Избегая быть услышанными, о родных говорили местоимениями или подобранными определениями. Боясь быть увиденными, постоянно оглядывались и проверяли территорию, на которую предстояло вступить вместе. Опасаясь быть разоблачёнными, жили в постоянной панике, соблюдая осторожность во всём. Зачем нужна была такая жизнь, каждый из любовников знал. Киселёв безумно влюбился в Сюзанну. Козлова привязалась к молодому мужчине чисто физически, и терять его не собиралась. Рома был высок, красив, молод. Его тело хорошо пахло свежестью, и, не без её помощи, выглядел юноша теперь прекрасно. Он был тем идеалом мужчины, о каком женщина, перевалившая за сорок, может только мечтать. Конечно, материальная составляющая, которая, по представлениям Романа, была не так уж и плоха – всё же он зарабатывал по пятьдесят тысяч в месяц – не соответствовала запросам Сюзанны. Но, что такое деньги? Деньги можно было взять у любого старого козла, такого, например, как её бывший муженёк, или Кирилл. А вот крепкое мужское тело мог принести в дом только Роман. – И всё-таки, подъезжай на десять минут. Очень нужно.

Киселёв знал, что Сюзанна не из тех взбалмошных дамочек, что, согласно своим женским капризам, могут выдернуть из кровати в любой момент. Да и увидеть возлюбленную очень хотелось: кому, как ни ему было прекрасно известно, что с такими любовницами, как Сюзанна, десять минут – время, которого хватит для всего. Поэтому, так же шёпотом, пообещал быть через пятнадцать минут.

– Такси только вызови. На нём и уедешь, – предупредила Козлова напоследок. Положив трубку, Сюзанна ощутила нестерпимое желание выпить и закурить одновременно. В холодильнике стояло открытое белое полусладкое вино. Налив себе бокал, женщина вышла на балкон и затянулась «Собранием», обдумывая ситуацию.

Вера Иванова была, бесспорно, сильной и умелой соперницей. То, что она ничего не скажет Юле, сомнений не оставляло: Сюзанна давно уже заметила в отношении Ивановой к Уховой не просто дружескую, а прямо сестринскую любовь. Так могли относиться к подругам лесбиянки. Была ли Иванова таковой? Сюзанна задумалась. Про отношения Веры с мужчинами она никогда ничего и ни от кого не слышала. У дочери Ивановых не было официального жениха, и Лена никогда не упоминала в разговорах о том, что Вере кто-то нравится. В то же время, и подруг у Веры, кроме Юли, не было. Во всяком случае, не было таких подруг, о которых она постоянно говорила бы. Эту информацию как-то выдала Галя, обзывая девушку «святошей».

«Как она тогда сказала? – попыталась вспомнить Сюзанна теперь, – Хочет выдать недоё. ство за святость. Кому она такая нужна? Оглобля. Ни друзей, ни подруг». Да, именно так Ухова и выразилась. А Козлова удивилась, откуда в подруге столько неприязни к дочери соседей. Оказалось, что Вера недавно упрекнула Галю за то, что Юлю не выдали замуж, а спровадили. Да, что-что, а резать правду матку в глаза Вера умела. И это шло от матери. Лена тоже была такой же придурковатой, ничего не могла держать за пазухой, всё выкладывала, как понимала. Галка много раз жаловалась, что Лена «достала» со своей педагогикой: то учит, как кормить, то учит, как любить. «Лучше бы дочерью побольше занималась, чем учениками в школе. Глядишь, и не была бы Верка такой своенравной, особенно с мужиками. Кому эта чистота взглядов нужна на хрен? Женщина, а тем более девушка, должна быть мягкой, как коврик из мохера, и такой же прилипчивой». Сюзанна вспомнила Галино сравнение и улыбнулась. Тем, кто хоть раз надевал мохер, хорошо было известно, что знаменитая шерсть всегда, хотя бы волоском, но оставалась на теле.

В размышлениях Сюзанна не заметила, как пролетело время. Зазвонил мобильник. Рома был внизу. Наскоро накинув пальто, женщина вышла из квартиры в домашних шлёпанцах на каблучках и с опушкой.

Глава 33. «А уйти я могу… Пожалуйста! Навсегда»

Виктор вытащил из смотровой ямы какой-то запачканный картонный ящик и стал рыться в нём:

– Сейчас, Игорь, погоди.

– Ты чего? – Иванов был уже прилично пьяным. Мужики, ругая Галю и в её лице всех женщин, почти залпом осушили бутылку водки и теперь запивали крепкое пивом. Из еды были только сыр, копчёная колбаса и хлеб. Продукты лежали на импровизированном столе, которым служил ящик, поставленный между двумя табуретами. Несвежая газета заменяла скатерть. Тут же был широкий складной ножик.– Да что ты там ищешь? – снова спросил Игорь, заметив, как Ухов стал выкладывать из ящика один за другим инструменты: старый молоток, тупой топор, наждачную пилку, несколько машинных ключей, почти ржавых.

– Сейчас, – снова пообещал Виктор и почти тут же обрадовался, – Вот, нашёл. —Из ящика появился свёрток, обернутый несвежей тряпкой со следами мазута и бензина, – Держи! – Ухов протянул свёрток.

Игорь брезгливо сморщился, не торопясь брать:

– Это что?

– Деньги, – Ухов принялся разворачивать тряпку. Под ней оказался полиэтиленовый пакет, а в нём пачка долларов, – Держи! Твои пять тысяч. Хорошо, их тут сховал. А то бы, – Виктор отряхнул колени, – Теперь я тебе ничего не должен.

Иванов взял денежную пачку, перетянутую резинкой, которую сам же на неё и надевал, когда одалживал:

– Зачем?

Ухов отряхнул руки одна о другую, как от пыли. Было заметно, как он обрадовался, когда пакет нашёлся. После кражи в доме четырёх миллионов, Виктор перенёс деньги из-под дивана, где их хранил, в гараж и запрятал в яме в коробке с инструментом. Ключ от гаража был только у него, и если бы даже взломщики захотели угнать машину, чего никогда ещё в их гаражах с надзирателем-сторожем не случалось, то вряд ли могли подумать, что такие деньги берегут тут в грязном ящике. Иванов понял логику друга, но все-таки смотрел на деньги с сомнением. Виктор развёл руки:

– А мне теперь зачем? Видишь, как всё вышло. Думал, мне эти пять штук подспорьем в деле будут, а тут такой расклад, что…

– А может, оставишь пока? Ну… на раскрутку.

Ухов категорически покачал головой и повторно сунул деньги в руки приятеля:

– Бери, бери. Не надо мне чужого. А то, слыхал, как дело обернулось: я сам же семью и обокрал. Я же мечтаю Юльку за решётку упечь… Суки! – успокоиться мужчина никак не мог, его душила обида за несправедливое обвинение.

– Да ладно, не слушай ты Галю. Она просто устала, – Игорь и сам не понимал, как Галя могла дойти до такого обвинения. Но не время было рассуждать на больную тему, поэтому постарался успокоить.

– Устала? – Виктор вытирал руки грязной тряпкой, в которую были завёрнуты деньги, даже не замечая, что пачкает их ещё больше, – А я? А кто меня спросил, не устал ли я? Так вот, Игорь, чтобы объяснить моё состояние, есть в русском языке другое, более подходящее слово. Правда, оно не совсем литературное, – даже сквозь налёт нищеты и обречённости в Ухове пробивался далёкий кандидат наук. Увидев усмешку друга, предвосхищённого тем, что должен был услышать, Виктор закончил фразу тяжело, почти с надрывом, – Так что, Игорь, я не устал, я – зае. ался. Просто всё. Нет никаких сил. Ни-ка-ких. Были и кончились. Всё. Пусто. Ничего не хочу. Ни-че-го. Забери. Пересчитывать будешь? – спросил Ухов, заметив, как Игорь перебирает купюры пальцами. Иванов очнулся:

– С ума сошёл. Это я так, механически.

Ухов кивнул:

– Вот и ладно. Значит, с этим я тоже покончил. Итак, подытожим: бизнеса нет, денег нет. Долгов тоже нет – единственный плюс. Семьи… почти нет… пиз. ец. Зачем жить?

– Прекрати.

– Насчёт чего?

– Насчёт всего. Деньги пропали – хреново, согласен, но остальное можно попробовать вернуть. Сам же говорил, что пойдёшь таксовать. Годик поработаешь, подкопишь, там можно подумать, куда вложить. Я слышал, на маршрутках неплохо зарабатывают. Помогу тебе купить.

Витя обречённо выставил перед Игорем две ладони, словно сдаваясь:

– Нет уж. Ничего больше не хочу. Маршрутку, чтобы на рейс поставить, пять тысяч баксов требуют отката.

– И что? Система у нас такая. Зато будет крыша.

– Не будет. Просто не надо. Сяду за баранку, начну таксовать, на хлеб и колбасу всегда заработаю. – Виктор принялся складывать инструменты обратно в ящик.

– А семья?

– А что семья? Если они ко мне так, то и я – тоже. Пусть сами выпутываются. Галя эту кашу заварила. Только она. Юльке вообще всё по хрену. Полин только требовать умеет, а сама отцу лишний раз не позвонит. Про Галю молчу вообще, – сам слышал.

– Да, отношения у вас непростые, – Игорь всё ещё держал деньги на виду, не зная убирать их в куртку или нет. Вдруг Виктор передумает.

– Сложнее не бывает. За что вот только мне всё это? Знаешь, друг?

– Не знаю. Я и сам, честно говоря, на волоске от развода.

– Разве вы не развелись ещё? Галка вроде… – Ухов полез в яму, ставить коробку. Пыхтел, корячился из-за объёмного пуза, как Карлсон. Игорь заговорил, как сам с собой:

– Официально – нет, документы всё ещё в суде. Лена забирать не хочет.

– Хорошая она у тебя, Лена, – раздалось из ямы, – Ты бы поговорил с ней, – Виктор выглянул и уставился, настаивая больше, чем предлагая. Иванов безнадёжно покачал головой. В глазах стояла пустота:

– Сто раз уже говорил. Просил. Почти умолял. Ничего это не меняет. Она так устроена, что подлости не прощает. А я её постоянно предавал.

Виктор покрутил пальцем у виска:

– Херню не гони. Предают, это когда больную бросают или по бабам шляются. А проигрывать деньги в казино – это не предательство. Руку дай!

Иванов помог Ухову вылезти из смотровой ямы. Тоже стал отряхиваться одной рукой, денежная стяжка мешала:

– А что я хожу в казино, это что, по-твоему? – Игорю важно было услышать сейчас от друга ту характеристику, что Виктор мог бы дать его слабости. Ухов почесал голову.

– Это самое откровенное распиз. яйство. Вот что это такое.

– Думаешь?

– Уверен. Ты ведь каждый раз надеялся выиграть, так?

– Да.

– Значит, хотел семье помочь. – Боже, как же у него всё было просто: хотел помочь, никаких дурных намерений, заигравшийся разгильдяй и баловень. Эти характеристики, даже все вместе, весили меньше, чем «предатель». Но Игоря и это устраивало, успокаивая разбередившуюся совесть. Он сел на табурет:

– Получается.

– Ну, так и вот. Это ещё подумать, кого предателем обзывать. Я ведь тоже для Гали и Юли старался. А они меня – мордой об стол. Вот это – настоящее предательство. И Лена твоя – не лучше. Тоже предаёт, вместо того, чтобы поддержать.

Тут уж Иванов не согласился. Собственная жена всегда была самой честной и справедливой:

– Да Ленка пыталась. Я сам мудак. Не мог остановиться.

– Не мог… Теперь же вот остановился? – Виктор кивнул на деньги, – Смотри, сидишь у меня с таким баблом, и тебе ведь не свербит пойти их проиграть?

Иванов испуганно посмотрел на деньги и покачал головой. Но покачал как-то сомнительно, неуверенно. И тут же молнией пронеслась страшная мысль, которую Игорь постарался отогнать: деньги – выигрыш – новые деньги.

– Я лучше их пойду сразу домой унесу. – Предложил он, вставая и пряча кипу во внутренний карман куртки. Даже через ткань пачка неприятно давила на кожу.

– Отнеси. И жене отдай. И ещё раз поговори с ней. Может, она простит, и всё у вас наладится.

– Может быть.– Произнёс Игорь неуверенно и тут же заторопился. Виктор пошёл с ним.

Расстались мужики на пути к своим подъездам, обменявшись рукопожатиями и пожеланиями спокойной ночи.

В тот день, одиннадцатого декабря, начавшегося для Иванова ударом, Игорь был далёк от мысли, что утреннее потрясение – не последнее. Вернувшись домой, он протянул жене, вышедшей на кухню, пачку денег:

– Вот, возьми и спрячь.

– Откуда?

– Пять тысяч долларов. Заработал, – Игоря трясло, руки не хотели отпускать деньги, положенные перед Леной на стол, – Бери. Спрячь. – Ах, как ему бы хотелось, чтобы жена так и поступила, схватила деньги, как это наверняка бы сделала Галя, унесла их и запрятала так, чтобы Игорь никогда не нашёл. Но случилось по-другому. Лена развела руками:

– Куда прятать? Сейфа в доме у нас нет. А совать по углам – не буду. Ты в доме – не вор, поэтому положи сам туда, где лежат обычно. – Лена всё ещё верила в совесть и взывала к порядочности. Но про болезнь, которая выше всех этих понятий, она ничего так и не поняла. Деньги для игрока, как алкоголь для пьяницы, и один только их вид может быть пагубным. Иванов заколебался:

– Так что ты хочешь сказать, что тебе они не нужны? – Тон был обидчивым, его порыва не поняли, усилия не оценили.

Жена смотрела на деньги с полным безразличием:

– Нет, не нужны. Неужели ты ещё не понял, Игорь, что мне от тебя уже мало что нужно. Когда-то хотелось всего. А теперь… Перегорело. Ты сжёг. Понимаешь?

– Нет, – Игорь действительно не понимал. Он теперь смотрел только на пачку, фиксируя её глазами, и отвечал мимоходом, чтобы не навлечь никакого подозрения. – Не понимаю, как ты можешь из-за ерунды ломать всю нашу жизнь. И жизнь Веры, между прочим.

– Веру ты не трогай. Она сама за себя ответит. Мы ей дали всё самое лучшее и воспитали порядочной девочкой.

– Ты уверена в этом? – Игорь почти рассмеялся, так хотелось сейчас растоптать эту вот самоуверенность жены в её собственном успехе. Воспитательница хренова. Козыряет тут своими достижениями, а не знает, на что способна их дочь. И, желая сделать жене больно, Игорь, взяв деньги со стола, вышел в коридор за рабочим портфелем. Оттуда он выложил конверт и стал почти с садистским наслаждением наблюдать за выражением лица жены. А потом, тоже без всякой жалости рассказал всё, что знал про шантаж и роль Веры в нём. Лена сидела каменная. Лицо её, и без того бледное от природы, казалось мраморным. На нём ничего не шевелилось, даже глаза перестали моргать, уставившись в какую-то точку за спиной Иванова. Мужа она слышала, но не видела, была не здесь, не с ним. И когда Игорь, испугавшись, что Лене плохо, качнулся к ней, упором выставила руку вперёд, достаточно резко для человека, казалось бы, находящегося в прострации:

– Не прикасайся ко мне. Не подходи. Как же я тебя ненавижу. Это всё ты, со своей материальностью. Из-за твоих бредовых идей о возможном обогащении чудодейственным способом, наша девочка превратилась в расчётливого, безжалостного человека. Уходи!

– Что? – Иванов плохо понимал, на что досадует жена. Да, он старался всегда заработать как можно больше и не скрывал этого. А что тут плохого? И потом, жизнь такая непредсказуемая, что от неё сегодня нужно брать всё. И про богатство, которое могло свалиться на голову, он тоже не придумал. Сам видел не раз в казино, как люди выигрывали целые состояния. Потому и мечтал о том же. Если везёт другим, то почему не ему?

– Уходи! И лучше – навсегда. Переночуй где-нибудь сегодня. А завтра уйду я. Мне просто сейчас некуда. А завтра… Да. Так будет лучше. Уходи, Игорь, – Лене было больно. И обидно.

– Ты уверена в том, что сейчас говоришь, – Иванов начинал злиться.

– Да, – ответ был сух и дополнений не предполагал. Такие ответы в своей жизни Игорь уже слышал, а потому разозлился ещё больше. Да что же это такое! Сколько же можно быть всегда виноватым? Деньги проигрывал – виноват. Не зарабатывал – виноват. Заработал много – снова плох. И вот теперь ещё и дочь из-за него стала корыстной. Нет уж, с него хватит.

– Ах, так? Значит, ты хочешь со мной порвать? И чтобы я не приходил? Ну, так, пожалуйста, – мужчина встал, в ярости сверкнув глазами, предупредил – Только ведь и я могу быть принципиальным. И если уйду, то больше не вернусь. Не думай, что ты одна у нас сильная и вся из себя такая решительная. Мне тоже повернуться задницей ничего не стоит. Вот только обрадуешься ли ты этому по-настоящему? Твердолобая какая. – Он больше себя не контролировал, говорил громко и хлестал словами больно.

Лена еле дышала:

– Игорь, ты пьян. Уходи. Завтра поговорим.

– Значит, всё-таки уходи?

– Да.

– Ну ладно. Смотри только не пожалей потом о сказанном. А уйти я могу. Пожалуйста. Навсегда. – Он пошёл к себе в зал, быстро поменял джинсы на штаны, затем снова вышел в коридор. Будь в это время дома Вера, она, услышав перебранку родителей, наверняка поднялась бы, вмешалась и удержала отца, отправив его спать. Но после разговора с Сюзанной девушка домой не вернулась. Хотелось избавиться от мерзкого отвращения, возникшего после посещения Козловой, после того, что она узнала о связи Сюзанны с Ромой. Вера, у которой на самом деле было много друзей, позвонила кому-то из них и поехала в бар, где и решила «отключиться».

Усевшись на стульчик в прихожей, и натягивая туфли при помощи ложки, Иванов вдруг заметил туфли жены – тупоносые, широкие, на платформе. «И, правда, уродство», – подумал он, вспоминая слова соседки, но говорить ничего не стал. Только решил завтра же купить Лене новую обувь, на которую сегодня заработает. Деньги в портфеле были гарантией успеха.

Ночь Игорь дома не ночевал. А на утро Лену разбудил ранний звонок. Лейтенант милиции их районного отделения сообщил «гражданке Ивановой Елене Витальевне, что ей срочно надлежит явиться в районное отделение».

Глава 34. «Сто процентов – самоубийство»

В ту ночь, с одиннадцатого на двенадцатое декабря две тысячи тринадцатого года, когда Игорь ушёл из дома, Лена Иванова спала плохо. Сначала не могла уснуть из-за ссоры с мужем. Ругаться и обижаться Иванова не умела. Не в пример соседке Гале, для которой состояние конфликта с Виктором казалось привычным и даже необходимым для поддержания тонуса, Иванову любая неприязнь выхолащивала, как может опустошать сквозной ветер. С рождения, словно запрограммированная только на добро, от проявления любого зла Иванова страдала. Оно разрушало её, забирало все силы. Ничего не было страшнее, чем непонимание, постоянное противостояние близких друг другу. Ссоры с последующими часами, даже днями, не восприятия друг друга изматывали больше, чем любая работа. Крик в момент назревшего конфликта – неизбежный его компонент, ибо редко кому удаётся в жизни ругаться тихо, – давил на уши и воспринимался как настоящая агрессия. И даже одно только повышение тона травмировало. Поэтому она никогда не кричала ни на учеников, ни на домашних, полагая, что объяснить можно абсолютно всё, особенно если требование выражено нормальным тоном.

Выпив подряд три таблетки гомеопатического успокаивающего, Лена, после того как поняла, что Игорь ушёл, расстелила ему диван в зале, заправила постель и села смотреть телевизор. Что шло на экране, она не фиксировала, обидные слова мужа то и дело всплывали в памяти, мысли о распре перебивали остальное. Она уже не раз пожалела, что так резко выпроводила мужа, да ещё и с деньгами. Куда Игорь мог направиться, Лена догадывалась. Но верить в это не хотелось; она всё ещё надеялась, что муж сдержит данное в августе слово и просто пойдёт куда-то к друзьям переночевать, как она его об этом и просила.

В два часа ночи, когда стало клонить в сон, вернулась домой Вера. Девушка пришла хорошо подвыпившая, и на разговор с ней рассчитывать было нечего. Лена только упрекнула дочь за её состояние. Вера извинилась, сказав, что всё объяснит, но потом. Поцеловав мать в щёку, и пожелав спокойной ночи, девушка ушла спать. Лена, зябко кутаясь в плед, вышла на балкон со стороны внутреннего дворика. Спать совсем не хотелось. В голове, как пластинка, звучали последние слова мужа: «Я тоже могу быть принципиальным… Твердолобая какая…». Проговаривая их одними губами, Лена думала, так ли это и смотрела вниз в темноту двора, словно там могла найти ответ. Но колодезная темнота только пугала.

Когда-то дворик освещался ночными лампами у входа в каждый подъезд и стоячими во дворе лупастыми фонарями. Но лампочки у входов побили, а менять оказалось делом пустым: сколько не меняй, все равно разобьют. Фонари же, находящиеся на балансе городских властей, были отключены по причине чрезмерного расточения. Откуда и кем принималось подобное решение, жителям огромного дома понять было трудно; налоги-то все исправно платили. Но предписание оказалось одноразовым и обратного поворота не имело, несмотря на многочисленные ходатайства и даже жалобы. Вот и получалось, что в ста пятидесяти метрах, на Центральной, жгли электричество почём зря, разукрасив главную улицу нужными и не нужными подсветками и подвесками, а освещать дворы, видимо, не хватало средств. Поломанные ноги вне территории престижной Центральной никого из городского муниципалитета не волновали.

Лена думала про эту несправедливость, всматриваясь с пятого этажа в тени любого прохожего. Чаще это были люди, пересекавшие двор, реже – соседи, задержавшиеся где-то по делам. Несколько раз прошествовали пьяные компании, шумно матерясь и справляя в углу у пятого подъезда, скрытого от прочих балкой, малую нужду. К этому тоже уже привыкли; на выкрики с балконов хулиганы не реагировали, зная, что никто не спустится в такую темень, чтобы осуществить свои угрозы и оторвать то, чем гадят. Голоса пьянчужек гулко разносились по всему двору и будили жильцов. Поэтому форточки давно уже не оставляли на ночь открытыми. Замуровав прорези в стенах двойными пакетами пластиковых окон и добавив в них кондиционеры, каждый теперь реагировал только на близкий стук капель по железным коробкам своих охладительных аппаратов или по подоконникам нижних этажей. Но сейчас, в зимнее время, кондиционеры были отключены, отчего тишину ночи разрывали разве только что истошные крики дерущихся или вот такие пьяные выкрики загулявших.

Прождав до пяти утра, попеременно, то заходя в зал и тупо глядя на светящийся экран с сильно приглушённым звуком, то снова выглядывая с балкона, Иванова ушла в спальню и провалилась в сон. Телефонный звонок из полиции разбудил женщину раньше будильника, заведённого на семь часов.

Игорь застрелился из пневматического пистолета, который попросил у сторожа своего офиса. По словам пожилого армянина Игоря Арамовича, выполняющего обязанности ночного охранника и хорошо знавшего хозяина в лицо, Иванов пришёл в офис первый раз около двух ночи, быстро поднялся наверх в свой кабинет, и так же быстро ушёл. Второй раз Иванов явился на фирму под утро. На вид он был сильно уставшим, но не пьяным. На вопрос сторожа, почему не спит в такую рань, сначала сказал, что много дел. Зашёл внутрь, прошёл в своё бюро, чем-то там гремел, шуршал бумагами. Это Арамыч, как все на фирме звали сторожа, слышал отчётливо: помещение, которое Иванов снимал под юридическую фирму, было не очень большим, и в ночной тишине звуки внутри него были хорошо слышны. Примерно через десять минут после того, как он поднялся в свой кабинет, Иванов вышел к сторожу и попросил чаю. Сонный мужчина услужливо закивал: глаза плохо открывались, но по службе спать было не положено. Оставив на столе на проходной свой пневматический пугач, сторож пошёл в туалет за водой. Потом они пили чёрный чай – крепкий, ароматный. Иванов говорил мало, казался чем-то расстроенным. Потом вдруг спросил сторожа, как ему работается, не мало ли платят, приходится ли применять недавно выданные сторожам на случай нападения травматические пистолеты.

– А то, говорил тезка, какие они сторожа, так, пугала огородные, – вспоминал армянин в кабинете следователя, – Все-таки на фирме куча важных документов находится. Тут у нас договоры на миллионы. Контракты краевого значения и даже государственного! – армянин вытирал слёзы, как это обычно делают старики: платком и в углу глаз, не давая им скатиться, и словно стыдясь. Своего бывшего начальника Арамыч уважал, за глаза называя уважительно «тёзкой». Пожилой человек редко встречался с работодателем, но всегда приветливо улыбался Иванову, подробно отвечал на вопрос о жизни, считая это знаком уважения. В наше время, когда любой маломальский выскочка, едва поднявшись по служебной лестнице, начинает тыкать младшему персоналу, Игорь Дмитриевич Иванов служил примером подражания для сотрудников, учтиво называя всех по имени-отчеству, стараясь уделять внимание каждому.

Заметив грусть в глазах начальства, Игорь Арамович заговорил именно про то уважение, которое теряется в безумном вихре суток современного делового человека. Он рассуждал, медленно и чётко выговаривая слова: порядочность, доброта, почитание, казавшиеся вроде бы простыми, такими же русскими, как любые другие, но отчего-то забытыми и отставленными в категорию философских или утопических понятий. И Иванов, слушая звучный голос сторожа, столь нехарактерный для его возраста, поражался светлому уму и простоте мыслей мужчины. Так мог думать и говорить только счастливый человек. Иванов склонил голову, как провинившийся, и, молча, кивал на каждое утверждение. Как, казалось, обыденно каждое утро желать всем доброго здравия и хорошего дня, как это было принято в годы их молодости не только на Востоке. Как, наверное, правильно тревожить людей звонками не только для того, чтобы решать какие-то проблемы, но и потому, что хочется поделиться радостью или справиться о здоровье. Как, нужно ежедневно уверять родных и близких в своей любви к ним… А иначе, зачем жить.

Но чем больше говорил старик о любви и порядочности, тем сильнее округлялась спина Иванова под бременем безысходности. И вопрос этот: «зачем жить?» – стучал и стучал в голове, не отпуская, не предполагая скорого ответа. Взгляд Игоря, до этого пусто блуждающий по декорациям на входе, перескакивающий с мебели на стены, упёрся в пол.

– Может вам, Игорь Дмитриевич, все-таки пойти домой? Поспать, – пожалел начальника старик. Но тут же заметил, как при упоминании дома мужчина вздрогнул и ещё больше осел:

– Нет. Нет… – Иванов теперь блуждал глазами по своим рукам, они немного дрожали, словно озябли. Он их тёр жестом, каким намыливают мыло, упорно отказываясь идти домой. «Что дома? Как я всё объясню. Лена не простит, это точно. Она выгнала меня. Навсегда. А я пообещал уйти. Навсегда. И никому ничего уже не нужно. Была семья и не стало. Поздно всё исправлять. Ох, как поздно…»: – Только не домой. Нет. Лучше… – Игорь замолчал, посмотрел прямо в глаза сторожа. «Лучше что? А может и вправду лучше… Чтобы избавить от проблем других и освободиться от них самому?» Недавние признания Ухова о неимоверной усталости вдруг проявились у Игоря в неспособности двигаться: руки и ноги сковало такой тяжестью, а думы такой обречённостью, что крамольная мысль показалась спасительной. Поднимая голову на сторожа, Игорь взглядом уже был где-то не здесь. – Лучше пойди вон, чашки помой, Арамыч, – тяжело попросил Иванов, в голове которого, скорее всего, уже созрело какое-то решение. Он именно попросил, не приказал, назвав пожилого человека впервые, как все. И сказал это так, что сторож понял, что именно это он сейчас должен сделать. Он встал, взял посуду, оставив начальника перед гостевой стойкой, за которой лежал немудрёный стариковский скарб: одежда, сумка с продуктами, и рабочее обмундирование – кепка и пистолет, медленно пошёл в туалет. Именно там он и услышал шум. Это был грохот падающего тела. Воспользовавшись отсутствием сторожа, Иванов взял его оружие и выстрелил себе в висок. Смерть наступила мгновенно.

Показания основного свидетеля – сторожа фирмы, Лена Иванова выслушала лично. Перепуганный армянин сам был еле жив, но повторил вдове директора всё слово в слово, как объяснял до этого полиции. Полицию вызвал тоже он. На вопрос, может ли что-то из разговора до выстрела объяснить причину его поведения, он покачал головой: – Какая причина? Он чай просил. Понимаешь? Пить хотел человек. Перед смертью хотел попить чаю. Я ему налил. Хорошего. Из Баку мне привезли.

– Он всегда любил хороший чай, – согласно кивнула Лена, находясь в ступоре, как будто сейчас это подтверждение было самым важным. Веру с собой не взяла, поспешила на звонок в полицию сама, а теперь вот сидела и слушала сторожа и следователя и ничего не понимала.

– От этого не стреляются. А вот что касается денег…, – следователь, молодой лейтенант, тот самый, что звонил Лене рано утром, выложил несколько бумаг на стол. Взяв одну из них, прочёл, – «По факту пропажи суммы в сто тысяч рублей из сейфа директора фирмы Иванова И. Д. было заведено уголовное дело». Хотя, против кого его теперь вести? В кармане штанов вашего мужа был найден чек на кофе из казино на Центральной, как раз напротив вашего дома. Наши уже позвонили туда, и директор подтвердил, что ваш муж являлся завсегдатаем заведения, а в эту ночь проиграл там более семисот тысяч. Так что про кражу из сейфа всё понятно… И мотив самоубийства тоже вроде как просматривается…

Вместо того, чтобы согласиться, Лена промолчала, потом опустила голову.

– А вы уверены,… что он сам? – спросила женщина. Голос её дрожал.

– Сто процентов самоубийство. Из такого пистолета можно убить только в упор. Этот гражданин, – следователь кивнул на поникшего армянина, – и на шаг бы не смог приблизиться к вашему бывшему мужу с оружием в руках, учитывая разницу в комплекции. Пожилой мужчина действительно был вдвое меньше и худее Игоря. Но Лену поразило из довода только одно слово – «бывший». Да, теперь Игорь был уже бывшим. Это женщина поняла несколькими минутами ранее в морге, на опознании. Перед ней лежал чужой и далёкий образец человеческого тела, похожий на макет, и так не похожий на её Игоря. Он не улыбался во сне, как часто она замечала за мужем по молодости: снилось что-то хорошее, и Игорь улыбался. Он не сводил брови, когда ложился отдыхать, а кто-нибудь мешал. На цинковом казённом столе лежал холодный и незнакомый Лене человек, которого нужно было опознать. И, глядя на этого мертвеца, Лене было совсем не страшно от того, что она стоит около умершего. Нет, ей было страшно признать в нём Игоря. Череп, изуродованный выстрелом, собрали для опознания, составив кости, как смогли. Сделано это было непрофессионально, скорее всего, второпях, отчего лопнувшая височная кость справа была вдавлена, а слева торчала углом, перекосив овал лица, вытягивая его по диагонали. Но не из-за этого искажения Лена засомневалась в том, что это её муж. А потому, что у Игоря не могли быть такие глубоко провалившиеся глазницы и синюшный цвет лица. У её Игоря щёки всегда пылали жаром, даже спросонья, даже когда было холодно. А потому, кивнув на повторный вопрос о признании в этом трупе её мужа, Лена вышла из морга с каким-то странным чувством внутренней радости: она обманула всех, там, на столе, остался не её Игорь. Пусть все думают, что это он. Она-то знает, что это совсем другой человек, просто по всем приметам похожий на Иванова: родинками, шрамами, формами пальцев и ногтей. Но на деле – не Игорь. И когда она уйдёт отсюда, настоящий Игорь непременно объявится и всё объяснит – где был, куда пропал, почему вместо себя заставил жену опознавать чужого.

Мысли о чужом и о возможности снова увидеть своего так успокоили Лену, что она, подписав в полиции все бумаги, вернулась домой и рассказала Вере про случившееся с лёгкой улыбкой на лице:

– Но это не наш папа, Веруня. Понимаешь? Это совсем не наш папка, – Лена не видела вытаращенных глаз, какими смотрела дочь, не видела ужаса на её лице. Она не замечала скорчившейся в углу кухни Полин, которая по дороге в школу зачем-то зашла к ним. После кражи денег Галя боялась оставаться в квартире одна и уговорила младшую дочь вернуться. Женщина бредила вслух и казалась притворяющейся от того, что была неспособна оплакивать смерть родного человека. А когда Вера, тоже в бреду, но только не безумия, а боли и страдания, произнесла, что знает, кто убил её отца, Лена только усмехнулась, встала, прошла к шкафу, вытащила из него фотографии с пляжа и бросила дочери к ногам: – А может, тогда и про это знаешь? И мне объяснишь? – спросила Лена с издевкой, словно вешая вину за случившееся на дочь.

Девушка оцепенела, глядя на снимки. Стала что-то бормотать, потом бросилась к себе в комнату, и оттуда раздалось такое громкое завывание, что Полин пошла её успокаивать. А Лена? Она всё также отрешённо смотрела на разбросанные по полу фотографии и улыбалась уголками рта. Говорить что-то дочери не было сил.

Виктор узнал о смерти друга от Ромы. Киселёв прочёл о новости в интернете и тут же позвонил тестю. Не сразу поняв, Ухов переспросил зятя, потом, услышав подтверждение сказанному, замер в таком же точно ступоре, в каком вчера узнал от Игоря про подброшенные фотографии. Резко стало трудно дышать, голова закружилась, рот беззвучно хватал воздух. Виктор не помнил, как бросился к Гале по коридору между их комнатами, как по ковру с калёными камнями. Сбивчиво рассказал про новость. Но Галя только покрутила пальцем у виска и в очередной раз выразила сомнение в его разуме. Виктору стало мгновенно легче: ну да, Рома что-то перепутал. Иванов никак не мог умереть. Что за бред?

– Он ведь звонил мне в четыре часа утра, – радостно вспомнил Виктор, словно это как-то могло повлиять на случившееся.

– Слышала, как ты его материл. А зачем звонил-то? – Гале мысль о смерти Иванова тоже казалась дурной шуткой.

– Зачем? Да он – козёл. Он пять штук баксов проиграл, – Виктора вдруг стала накрывать волна нового страха, и ответ прозвучал неубедительно, – Я ему отдал деньги. Вчера в гараже. Пять штук баксов.

– Из ворованных? – Галя выуживала из хмельного бреда супруга только интересующие факты.

– Дура! Из каких ворованных? Там было нашими. И четыре миллиона. А тут пять тысяч долларов.

– Откуда?

– Брал у Игоря, думал, пригодятся. А тут вот такое дело… Отдал… А он… – Виктор тяжело опустился на тумбочку в конце коридора, пытаясь собрать мысли в кучу. Из-под неё тут же выскочил Флинт, скользнул под кровать жены. Виктор испуганно вздрогнул от резвости кота, посмотрел на Галю трезво и подумал: «Если правда то, что Иванова уже больше нет, то зачем же я ему деньги-то отдал; не отдавал бы, и никто про них не знал бы.., – Ухов сам поразился своей порочности и, тут же отрицая её, помотал головой, продолжая мыслить про себя, – А если это неправда, то…» То вообще фигня какая-то: Иванов – козёл. Продул такие деньжищи и звонил ему, Виктору, в четыре утра – спрашивал, что теперь делать. Ну, Витя его в сердцах и послал, – Я ему сказал, что проще себе яйца отрезать, чем такие деньги проиграть. Дурак он, Игорь.

От взгляда мужа прямо в упор, Галя передёрнулась: – Дурак – не то слово. Вот только тебе-то зачем звонил в четыре утра?

– Не знаю. От отчаяния.

– Идиот. Суд учтёт его глубокое раскаяние, когда будет принимать решение. Бедная Ленка. До последнего тянула с разводом, а теперь уж точно бросит твоего дружка. Можешь не сомневаться. – И Галя вытолкала ничего не соображающего Виктора за дверь. Полин уже ушла в школу, а Гале нужно было писать картину. Ухов побрёл к себе на диван, сел, стал набирать номер Ромы. Телефон был занят. Потом позвонил Иванову. Никто не ответил. Задумался. Почесал голову. Так, в полном беспорядке мыслей, Ухов просидел какое-то время, сожалея, что нет пива на опохмел; вчера в гараже выпили всё. Потом прошёл на кухню, долго пил из-под крана, снова вернулся в дырку в диване, почувствовал, как его мутит и кружится голова.

Очнулся Виктор только тогда, когда перед ним возникла жена. Галя зашла к нему так неслышно, что Ухову показалась видением. Он поднял на жену осоловелые глаза и тут понял, что всё, что сказал Рома, было правдой – по глазам Гали текли ручьём слёзы. В руках она держала трубку мобильника:

– Полин… только что… сказала… – дальше женщина говорить не могла и ушла к себе в комнату, не сдерживая рыданий. А Виктор? А Виктор вытянул ноги, откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. И в этот момент Ухову очень захотелось умереть, потому что он понял, что если бы он несколько часов назад вышел во двор, как это просил Иванов, а не послал друга далеко и надолго, разозлившись, что тот проиграл все деньги, Игорь был бы жив. Пьян в усмерть, но жив. А теперь его нет. И никого больше нет, кто мог бы заменить его, единственного друга, соседа, кума. Потеря оказалась для Ухова невыносимой. Наконец, Ухов осознал весь ужас произошедшего в полной мере. Нет больше единственного друга, соседа, кума. Потеря была невыносимой.

В этот же день Виктор, едва чувствуя ватные ноги, добрёл до спецполиклиники и упросил знакомого терапевта выписать ему сильное успокоительное. Другого способа отключиться от реальности и заглушить боль, не было. Сознание отказывалось признавать случившееся.

Глава 35. «Да, такого… уже никогда не будет»

Юле про смерть Иванова не говорили. Девушка была настолько слаба от приёма психотропных препаратов, что Галя, не зная, как дочь воспримет трагическую новость, решила не рисковать. Всё равно ничего бы это не поменяло, проститься с Игорем у дочери не получилось бы: с момента кражи денег Юля снова слегла, снова стала пить угнетающие психику лекарства, от которых постоянно спала. Видя её состояние, успокоилась на время и полиция с опросами, которые, до недавнего времени, действительно были чуть ли не ежедневными и изнуряли девушку. С Ромой Юля не виделась: утром мужчина уходил на работу, не разбудив, а когда возвращался, чаще всего поздно за полночь, она тоже уже спала. Такая форма существования устраивала, казалось, обоих. Изредка Юля звонила мужу на работу по городскому номеру. Если Рома был на месте и мог говорить, то он отвечал жене, справлялся о её здоровье, заранее зная, что ничего другого, кроме стонов и жалоб не услышит. Если Киселёва на месте не было, то звонить на мобильник Юля даже не пыталась. Зачем? Мешать? Просто услышать голос? Что это даст, кроме очередного понимания, что она для мужа – обуза. Как она стала обузой и для матери. Стоны и вздохи Гали, приходящей как патронажная сестра и пытающейся вести морально-нравственные беседы, не доходившие до убаюканного лекарствами сознания девушки, утомляли, как ничто другое.

– Если тебе трудно или некогда – не приходи, – каждый раз просила Юля.

– Мне трудно и некогда, но кроме меня сюда никто не придёт, – также каждый раз отвечала Галя, сжимая губы и стараясь не срываться, – Так что, молчи и лучше помогай мне.

– Как? – Юля действительно не знала, как и чем она может помочь.

– Выздоравливай скорее. Вставай на ноги. Что удумала? Разлеглась тут, расклеилась. Ведь было же всё хорошо.

Разговаривая, Галя непременно что-то делала: наливала воду в стакан, крошила в ложке таблетку, чтобы Юле было легче её глотать, растирала её тело мазями, а то и вовсе кормила с ложки, как маленькую, отслеживая, чтобы дочь проглатывала еду. За десять дней очередного криза вес девушки снова катастрофически упал, заострив колени и ключицы. Юля послушно подставляла тело, открывала рот, вытягивала шею во время причёсывания длинных волос. От лёжки волосы спутывались на затылке, и Гале стоило немало труда расчесать их, не причиняя боли. Но даже самые нежные движения заставляли Юлю вскрикивать:

– Ой, аккуратно, мама. Да, было хорошо. Я думала, что уже никогда плохо не будет. Там, на юге – солнце, море. А тут, – девушка кивала на занавешенное окно. Плотную штору Галя повесила по её же просьбе, чтобы свет не раздражал глаза. Теперь вот штора оказалась виновницей сумрака. Но заострять на этом внимания Галя не хотела, продолжала расчёсывать волосы:

– Вот видишь. Значит, надо вставать.

– Надо, – согласилась Юля, и вдруг отстранила руку матери со щёткой и стала натягивать одеяло до самого подбородка. – Вера мне говорила, что поможет выжить… – Глаза её при этом блуждали по потолку.

– Что значит, выжить? Совсем что ли? – Галя покрутила щёткой у виска. – Тебе не выживать, а жить нужно, – голос Уховой прозвучал излишне резко. Но тут же, заметив слёзы в глазах дочери, размякала и тоже готова была реветь, – Доченька, Юлечка, бусинка моя, моя девочка, – Галя бросалась к Юле, целовала её, гладила ей руки, ноги, лицо, волосы, – В жизни так много хорошего. И мужчины, и дети – всё у тебя ещё впереди. Если с Ромкой что-то не так, разведёшься. Потом встретишь другого, хорошего, который сможет оценить тебя, – Галя говорила это дочери, а сама уже мыслями была с Валерием. И её счастливое выражение было таким заметным, что Юля стала натягивать одеяло теперь уже на голову:

– Уходи. И не приходи больше. И никакого мне не надо: ни хорошего, ни плохого. И я никому уже больше нужна не буду.

– Это почему ещё? – Галя пыталась снова играть, но Юля, будто резала по живому.

– Я – вор. Так папа сказал. И ты так думаешь. Не ври, я знаю, что думаешь.

– Я не думаю, Юлечка, – Галя молила простить за когда-то выказанное подозрение, но дочь отвернулась.

– Я всем вам как кость в горле. Только Верка может помочь мне оправдаться, когда найдёт настоящего вора. Уходи!

Галя разочарованно «спускалась из своих облаков на землю» и вздыхала. Большего от дочери ждать не приходилось, поэтому женщина начинала собираться домой. Она знала, что Юля не вылезет из-под одеяла до тех пор, пока не закроется дверь. Так было в последнее время всегда: те же слова, те же уверения, тот же отказ от них, и та же игра в прятки под одеялом. Вот только сегодня, перед тем, как идти в морг, Галя услышала уже на пороге необычную просьбу:

– Веру попроси прийти. – Голос Юли звучал громко, так, что заставил мать вернуться. Галя посмотрела на дочь, вынырнувшую из-под одеяла, и такую мирную, такую добрую:

– Веру? Ты сказала Веру?

– Да, Веру. Ты ведь увидишь её сегодня?

– Да. То есть… Откуда ты знаешь?

Юля пожала плечами:

– Так попросишь?

– Попробую, – Ухова представила, как трудно будет выполнить просьбу дочери именно сегодня, в день похорон Иванова.

Хоронили Игоря четырнадцатого декабря, с почестями, хотя без батюшки: церковь отказалась отпевать грешника, наложившего на себя руки. В морг, где был установлен гроб с телом для прощания, приходило много людей. Большей частью, это были клиенты фирмы, коллеги по работе, их семьи, давние приятели. Лена и Вера, обе недвижимые и безответные, принимая соболезнования, сидели по разным сторонам гроба. Подниматься к каждому вновь пришедшему не было сил. Лена, с тех пор как она всё-таки поняла, что Игорь умер, стала безмолвной. Женщина, рассматривая на покойнике складки воротника рубашки, купленной в магазине для погребения, думала, что ни за что не позволила бы мужу пойти на работу в не поглаженной одежде. Отсутствие галстука на шее тоже придавало беспорядочный, с точки зрения Лены, вид, открывая бетонно-белую кожу шеи. То и дело, проводя рукой по тёмному костюму, Иванова убирала с ткани невидимые пушинки, шептала в сторону уха что-то предназначенное для лежащего мужа, и снова складывала руки горкой на коленях. Чёрный платок на голове оттенял и без того бледное лицо женщины, в котором не было ни единой кровинки. Вера, как мать, за два дня истощённая горем, сухо облизывала губы, чтобы хоть что-то отвечать выражающим соболезнования. Девушка тоже время от времени прикасалась то к одежде отца, то к его рукам, уложенным на груди. Смешение запахов надгробных цветов, перемежавшихся ветками мирта – дерева вечного покоя, свеч, формалина и косметики, которой накрасили лицо покойника, вызывало тошноту. Отчего хотелось встать и убежать из церемониального зала куда-нибудь далеко-далеко. Но сил не было и на это. Они все ушли на отчаяние и слёзы, два дня, помимо воли, льющиеся у Веры по щекам без остановки. А теперь, на третий, была только неимоверная сухость во рту и нестерпимое желание забыться… Но впереди была церемония кремации. Сколько Вера помнила себя, Игорь, если вдруг речь заходила о смерти, всегда изъявлял желание быть сожжённым.

– Когда умру, денег на закапывание не тратьте, просто сожгите и пепел мой рассейте на высокой горе. И тогда я буду всегда с вами, в воздухе, – говорил иногда Игорь, чем злил своих девочек.

– Дурила какой, – упрекала Лена, позволяя себе это редкое ругательство только в такие вот беспомощные моменты.

– Бать, ты совсем что ли? – поддерживала осуждение матери Вера, – Вам с мамой жить ещё да жить. Внуков дождаться и их ещё вырастить, – и девушка лукаво улыбалась.

Игорь вздыхал:

– Внуков. От тебя дождёшься…

Эти разговоры не носили навязчивый характер и всплывали спонтанно, то в одной связи, то в другой. Можно ли было теперь, зная, каким стал конец Иванова, сказать, что раннюю смерть свою Игорь чувствовал? Навряд ли. Иванов очень любил жизнь. Во всех её проявлениях. И никогда не впадал в уныние или пессимизм. Даже в гробу выражение лица покойника было не безразличным, каким оно бывает при отсутствии тонуса мышц, а немного с ухмылкой. То ли так Игоря накрасили, подведя губы чуть шире и глубже, чем следовало, то ли нижнюю часть лица сложили чуть выше, но всем, пришедшим попрощаться с Ивановым казалось, что умерший улыбается. Ухов, на которого эта улыбка произвела эффект электрического разряда, тут же перекрестился. Виктору показалось, что Игорь вот-вот откроет глаза и лукаво подмигнёт, как он любил часто это делать: «Ну что, дружище, обделался? А это я решил всех вас на вшивость проверить: кто друг, а кто враг». Светлая полоска ткани на лбу, какую кладут, когда болит голова, а в данном случае маскирующая травму, была несуразной по отношению ко всему огромному телу Игоря. Словно он, как это делают женщины, решил смыть макияж и потому поддерживает волосы повязкой.

Не устояв у гроба, Ухов, вышел на улицу перед моргом и закурил. К мужу подошла Галя. Ей, давно уже не испытывающей к Виктору ничего, кроме неприязни, стало Ухова так жаль. За два дня Витя ушёл в себя, замкнулся и не отвечал даже на простые вопросы. Услышав их, он странно мычал и кивал головой, будто до него не доходил смысл. А ещё Ухов перестал пить, совсем, даже воду. Он лежал на дырявом диване и смотрел на свет за балконом с полным безразличием. В голове мужчины всплывали разные эпизоды из жизни, связанные с Игорем Ивановым. Чаще вспоминалось, как они познакомились в первый раз: Игорь подошёл к Уховым в арке дома, и Лена представила его – широкого, по-крестьянски простого, и с такой же обыденной речью. Игорь всегда говорил так, словно ему нечего было скрывать. Он оставался самим собой в любой ситуации, хорошим ли или плохим мог он казаться в этот момент. Когда ругался, не сдерживал своей неприязни и рубил правду матку в глаза. Но всегда по делу, без приступов ярости, как случалось, например, у самого Ухова. В моменты же счастья лицо Иванова буквально светилось добротой и расположением, которые притягивали. Игорь знал много шуток, постоянно цитировал какие-то анекдоты, часто вспоминал культовые фразы из кинофильмов. А ещё Иванов поразительно просто мог объяснять сложные вещи.

Думая про это, Ухов вспомнил как давно, ещё в Испании, в то самое лето, когда родилась Полин, он впервые, пожалуй, оценил живую речь и острый ум соседа. Они тогда почти каждый вечер уединялись с Игорем на пляже: отдыхали от женщин и детей, наслаждались прохладой с моря, пили пиво, не рискуя услышать осуждение жён, и говорили, говорили, говорили. Обо всём и ни о чём. Одна мысль Игоря с тех пор засела в голове Виктора. Про то, как здорово отдыхать за границей, но при этом необходимо жить в своей стране. Было это обычным вечером. Мужчины расположились на берегу и наслаждались, впитывая телом опускающуюся ночную прохладу. Пляж в этот вечер уже опустел от купальщиков, и никто не загораживал линию горизонта. Отчего-то Игорь вспомнил дом, нет, вернее, он вспомнил, что скоро отпуск заканчивался, и Иванову уже не терпелось вернуться к себе.

– Неужели тебе не нравится здесь? – удивился Виктор. Пляж на закате был особенно красив. Иванов осмотрелся и кивнул головой:

– Природа – не всё. Люди мне тут… как бы тебе сказать? Не по нутру, что ли. Какими-то они кажутся бесхребетными, обтекаемыми.

– Это из-за незнания языка. А вообще-то испанцы – народ прямолинейный и стоящий.

– Вот именно, стоящий. И, больше тебе скажу, свою цену знающий. И цена эта – та самая цивилизация, что когда-то пришла в их дома, – соглашался Игорь, но соглашался так, словно укорял.

– А, ну да, а тебе наш первобытнообщинный строй больше по нутру: утки во дворах, коровы в стойлах, плуг, сеновалы, а между строк читай: бездорожье, усталые лица и ремонт в доме сделать не на что… – Ухов издевался, откровенно смеясь.

Игорь тут же вспыхнул, отставлял пиво, встал с песка, принялся ходить перед другом, меряя пляж шагами, объясняя громко:

– Да не о том ты, – он пытался развить мысль, чтобы донести её, – Витя, ты пойми, Солженицын прав: в ожидании социальных подачек, человек перёстаёт быть активным деятелем и превращается в жвачное животное. Ты посмотри на них, – Игорь оглядывался на аллею вдоль берега, по которой гуляли туристы. Большей частью это были иностранцы в светлых одеждах, прикрывающих обгоревшие части тела, с мороженым, воздушной кукурузой, жареными в сахаре земляными орехами. – Они покойны, они удовлетворены, они обеспечены всем. Порой мне кажется, что у них притуплены даже рефлексы.

– Почему?

– Ты видел, как они переходят улицу? А как на пляже на голосиськастых тёток смотрят?

– Как?

– Улицу переходят? – Игорь засмеялся, понимая, что Виктора интересует ответ, скорее, на второй вопрос, – Не глядя. Даже не думая, что их могут раздавить.

– Вот, что значит быть уверенным в своих правах.

– Или полностью забыть о самосохранении. А вдруг у моей машины тормоза отказали?

Виктор засмеялся тоже. В это время в их сторону полетел мяч; молодёжь гоняла в футбол на освободившемся пляже. Экспансивный афро-испанец жестами попросил русских мужиков о подаче. Ухов встал, ловко поддал мяч, так, что вызвал одобрительный свист и улюлюканье. Некоторые даже стали зазывать белокожих туристов присоединиться к их разноцветной группе. Ухов приподнял издалека бутылку с пивом, и тут же сработала международная мужская солидарность, темнокожий парнишка согласно зао'кеил.

– Понял. Весельчак. – Игорь смотрел на группу играющих без осуждения и как на неинтересную вещь, – Сейчас нагоняются, потом, как мы, по пиву, потом в бары курить травки и девкам мозги морочить. И никаких забот. Животная жизнь.

– И что в этом плохого? – не понимал Ухов. Ему-то как раз всегда нравилось за границей именно вот такое состояние покоя, – Менты не трогают, мафия не достаёт, государство не обкрадывает. Страна бедная, а пляжи все ухоженные. А я, сколько к нам на море не ездил, если не приличный отель со своим куском песка – то сплошная заброшенность. И в магазинах у них вино – настоящее, а не порошок, как у нас.

– Мнимые идеалы, Витя, уверяю тебя. Мне так хотелось побывать в Испании, столько про неё по телевидению смотрел, а вот приехал и что?

– Что?

– Неделя, и домой тянет. Не моё тут всё, понимаешь?

– Что непонятного. Никто тут идолопоклонством и не собирается заниматься. Но отдыхать – приятнее, согласись.

– Возможно. Но… Да и вообще, чего мы упёрлись в этот пляж. Море – оно и в Африке море. Я много читал о Западе, особенно о Европе. Штаты меня не привлекали, как модель, изначально. В США человек – винтик механизма больше, чем где-либо в другом месте. Поэтому, давай всё-таки про Старый свет.

Ухов, молча, согласно кивал.

– Так вот, всё это видимое благополучие – это плата за послушание, – добавлял Иванов.

– Точно: налоги платят все, потом их тратят на народ – тоже все. Законы работают. Это смущает, Игорёха?

– Да ты не кипятись. Послушание – это я сказал не в смысле законопослушание, а в смысле – политическая позиция.

– Ну, загнул!

– Представь себе, Виктор! Ведь многие эти люди, проживающие за рубежом, согласны на любые политические компромиссы, лишь бы не страдал их экономический интерес.

– Ты о чём? – до разомлевшего от пива Вити с трудом доходил смысл сказанного.

И тогда Иванов набирал в руки песок и наглядно пояснял:

– Да о том. Они выживают, и выживут, поверь мне, одинаково хорошо и при демократах, и при социалистах, и при коммунистах. Почему? Смотри, – он насыпал одну кучку песка, достаточно большую, – Вот это то, что имеют для нормальной жизни западники, назовём так всех тех, кто живёт за границей. Тут, в этом песке, и хорошее, зачастую бесплатное, медицинское обслуживание, и пособия, и достойные пенсии, и учёба детей, тоже чаще всего бесплатная. А вот это, – Игорь брал камешек и клал его на горку с песком, – житель какой-то европейской страны. И чтобы удержать всю эту массу песка, ему нужно широко раскрыть руки.

– Так, так, так, – переход на конкретику менял настроение, и Ухов, улёгшись пузом поближе к горке, сосредоточил взгляд.

– А теперь представь, что в какой-то момент, что-то вдруг начинает разрушать эту горку, – Игорь тихонько, совсем едва, стал подрывать созданную кучку, – На это нужно определённое время. – Он продолжал тихо выгребать песок, – И требует это определённых усилий, – движения продолжались, не принося насыпанной куче ни малейшего вреда, может, лишь едва ссыпая песок с одной стороны у основания. – Иванов перестал грести и выдохнул с улыбкой. – И простым порывам ветра такую кучку не разнесёшь, тут нужен тайфун, типа революции или развала страны. Но тайфуны в этих местах – вещь редкая. Почему? Да потому, что правительство, не важно, правое оно, левое, зелёное или красное, точно знает, что пока ползает наш собственник по своей кучке, стараясь всё это сохранять любым путём – он социально неактивен. Ему нужно только изредка электоральные привилегии подкидывать и все. А так как в любой потере, страдание прямо пропорционально объёму потерянного, то и согласен наш собственник будет на любую идеологию, лишь бы материальное своё осталось под боком. И тут уже нужен выбор: либо душу спасать, либо то, что тебе принадлежит. Как подсказывает опыт – спасают второе. От того и слабые духом инострашки. Продажные за любой посул.

Виктор увлекался беседой и тоже впрягался в рассуждения. Поднятая тема была близка и болезненна, и никакой пивной дурман не мог запутать такие сложные, но принципиальные мысли. Ведь речь-то вели о том, что наблюдается и в их стране, с тенденциями нового мышления, европейского, «свободного» от предрассудков любого рода.

– Как ты правильно, Игорь всё сказал, – Ухов чесал голову рукой, нащупав пальцами песок и стряхивая его резкими движениями. – А помнишь, нам всегда говорили: «лишь бы не было войны». Я маленьким был, когда эту фразу впервые услышал и всё не мог понять её смысл: войны лишь бы не было, а что лишь бы было? А потом страна развалилась, и я мигом стал согласен с каждой буквой этого лозунга.

– Лишь бы не было войны, – Иванов повторил как пионерскую клятву, выпрямившись всем телом и при этом, не кощунствуя, а действительно переживая сказанное. Ухов усмехнулся:

– Да нет, Игорь, тут твой тум-тум – ни бум-бум, – Ухов легонько постучал по голове друга. Игорь засмеялся сравнению, но тут же Виктор добавил серьёзно – Я не про саму войну, конечно. Если про войну, то кто же против мира? Никто. Русские – первые «за». Недаром нас с медведями сравнивают. А мишка зверь, знаешь какой?

– Какой? – Превратившись в слушателя, Иванов спокойно попивал пивко, не упуская из вида всё вокруг. У него была такая особенность – видеть сразу всё, что происходит рядом, всё примечать и мгновенно реагировать на изменение ситуации. Наверное, поэтому водителем Иванов был прекрасным. Виктор же, наоборот: и в машине мог почти бросить руль, если разрешал в этот момент по телефону конфликт, и на указатель бензина забыть посмотреть, собираясь в дальний путь. Вот и тут, увлекшись мыслью, он перестал следить за игрой темнокожих спортсменов, смотрел только на море.

– О-о! Медведь – зверь мудрый. И большой трудяга. Это ты сам, как сибиряк, знаешь. Иванов согласно кивал. Ухов продолжал, воодушевившись нашедшим просветлением. Теперь необходимо было выразить мысль до конца, донести её до друга, – И, без нужды, никогда не нападает. Но не об этом сейчас, не про животных. Ты – за мир и я – за мир. Но только, если жить по-людски. А если вот так, как местные, боясь и прячась, соглашаясь со всем, что тебе под нос сунут: однополые браки или сексуальное просвещение детей с детсадовского возраста, а при этом – «лишь бы не было войны» – это уже кощунство. И где тут гражданская позиция? Так что, быть за мир, и быть за него любой ценой – совсем не одно и то же. Как думаешь?

– Сто раз прав, дай отстучу. – Игорь протягивал ладонь, Виктор задорно хлопал по ней. Шлепок раздавался звонким, сильным, с последующей вознёй, с демонстрацией вырывающейся наружу мужицкой силы, мощи и дури одновременно, опрокидывающей обоих на песок, сопровождающейся резким всплеском смеха, привлекавшим внимание даже футболистов, насторожившихся, прекративших игру: дерутся эти иностранцы или балуются? Но уже пару минут спустя, остыв и отряхнувшись от песка, разговор возвращался в серьёзное русло и Иванов морщил лоб.– А знаешь, Виктор, ты бесспорно прав, – с тех пор как они пересекли границу Испании, Игорь стал звать друга на иностранный манер. Вите это нравилось, даже льстило. Он щурился, как кот на солнце, Игорь это замечал и продолжал подслащивать лесть, – Их европейский менталитет, по большому счёту скажу, это и есть конформизм, ибо под это можно какую угодно политику протаскивать. Своим рот заткнуть, чтобы молчали, и миром править. То, что и делает Америка по всему миру: то Афганистан якобы защищает, то Косово, а на деле – преследует свои интересы. А народ повсюду молчит, лишь бы в парках клумбы цвели, и вода лилась из крана. Кстати, первые идеи Гитлера тоже были построены на постулатах именно экономического благополучия для немцев. И в конце тридцатых, когда фашизм уже вовсю разорял Европу, в Германии действительно был мир. Вот только как долго это продлилось? История на это уже ответила.

– Да знаю я. Как-никак – кандидат технических наук. – Ухов медленно осматривал кучку песка и камешек на ней, приподнимая, словно мог увидеть под камнем дома с бассейнами, которые, по его мнению, и представляли неотъемлемую составляющую западного благополучия. Но разочарованно клал камень на место, ибо кроме песка ничего под ним не находил.

– Да, кандидат тех времён – это был уровень, – Игорь переставал ходить, садился обратно, пригубливал пиво. Виктор махал рукой, стараясь делать вид, что похвала его не тронула, а на деле весь гордо вытягивался, словно мобилизуя тело:

– Валяй дальше.

И Игорь «валял»:

– Другое дело – наш народ, – рядом с большой кучкой песка Иванов насыпал маленькую, поверх которой клал другой камешек, – В наличии своего меньше, кучка более подвержена разрушению извне: ветром там, водой. Но при этом, и боль от потери гораздо меньше. А значит, меньше риск привязанности к тому материальному, что, в какой-то момент, хочешь ты или нет, начинает определять сознание.

– Но всё равно риск есть. Даже больше скажу: материализм – это что мы имеем сейчас, наевшись семьюдесятью годами идеологии, пережив хаос девяностых и придя к тому, что через десять почти лет демократии и свободных рыночных отношений в стране мерзавец на мерзавце, и мерзавцем погоняет, – Ухов метко сбивал камешек с маленькой кучки щелбаном.

Но Игорь тут же находил другой:

– Ты бизнесменов не бери. Я тебе про народ говорю. Он – масса.

– А что народ? Был в стойле, теперь на свободном выпасе. Кому с пастбищем повезло, тот держится, кому – нет, дохнет понемногу. И, по твоей же теории, готов молчать и радоваться малому, из боязни потерять последнее. А, следуя твоей логике, так и вовсе стремиться не к чему, чтобы не было больно терять? К тому же и тайфуны у нас не редки, – Виктор смотрел с ухмылкой. Казалось, он загнал Игоря в свои же собственные ловушки. Но Иванов, подумав, отрицательно качал головой:

– Да. Так и есть сейчас. Но так всегда не будет. Вот увидишь, ситуация станет меняться, потому как никогда наш народ не жил в достатке и всегда был вынужден бороться за лучшую жизнь. А любая борьба – это эволюция. Тут уж Дарвин неплохо поработал. И из червяка без борьбы бабочка никогда бы не получилась. Так что, чем хуже, тем, чаще всего, лучше. Потому как вполне может возродиться из всей этой катавасии тот человек, что будет силён и духом, и силой. И жить будет прекрасно. Как говорится, так закалялась сталь.

– Ну, про сталь-то я в курсе, – Виктор похлопал себя по шее, – А вот про прекрасную пору – погоди, где-то я уже это слыхал, – Ухов напрягся, потом вспомнил, обрадовался, продекламировал: «Жаль только – жить в эту пору прекрасную

уж не придется – ни мне, ни тебе». Классика. Николай Алексеевич Некрасов. «Железная дорога». Про голод и мыканья русского мужика. И про светлое будущее, в которое он тоже верил. А с тех пор уже век прошёл.

– А обезьяне, чтобы в человека превратиться, миллионы лет понадобились.

– У-у. Мрачная перспектива.

– Мрачная. Но это если народ серого вещества лишён. А у нас с этим всё в порядке.

– Значит, ты всё-таки веришь в возрождение страны?

– Верю. Ещё года два-три назад не верил. А теперь – верю. Гимн вернули, заводы хотят восстанавливать, взялись за законы, регулирующие права потребителей, идёт борьба с монополизацией, а это открывает двери конкуренции на рынке. – Игорь «чесал», как юрист. Виктор учтиво поклёвывал головой: пиво штормило, мозги растекались приятным туманом, но следить за мыслью собеседника позволяли:

– Ладно, посмотрим. Мне пока при всём этом хаосе жилось неплохо.

– Не учитывая того, что тот, кто тебе дал наворовать, он же изгнал тебя из своих рядов, и теперь ты вынужден барахтаться в бизнесе самостоятельно.

– Ничего, прорвёмся, – обещал Виктор тогда. А теперь, двенадцать лет спустя, глядел на свой продавленный диван и понимал, что прорваться ему не удалось. Не хватило системности планирования, элементарных знаний по управлению даже таким маленьким производством, каким была его фирма по перевозкам. Игорь, как всегда, и тут оказался прав, советуя Ухову взять на работу специалиста, а не доверять своим управленческим способностям.

Невыносимая тоска гнала из дома, и Виктор шёл в гараж, туда, где он был с другом в последний раз, и где, казалось, ещё не выветрился запах одеколона Иванова.

– Дурень я был, Игорь, – Виктор обращался к бутылке из-под пива, единственной, уцелевшей с последних посиделок с Ивановым в гараже и непонятно как оказавшейся за ящиком, на котором сидел тогда гость. Вчера, когда Ухов пошёл в гараж и обнаружил целёхонькую бутылку «Балтики», он взял её в руки с таким трепетом и замиранием сердца, словно бутылка могла оживить друга, реинкарнироваться в него. Ухов стоял в гараже и гладил тёмное стекло, не открывая ёмкость, а слёзы текли по его щекам, и ныло, ныло в груди. И хотелось удариться головой о косяк, упасть и тут же умереть. Но сил на такое у Виктора не было. Он вообще не понимал как это Игорь, такой мягкий и покладистый, мог совершить над собой столь страшное. Размозжил голову, не испугавшись ни боли, ни возможной осечки… Травматика сработала чётко… Сволочь! Забрав бутылку, Ухов быстро вышел из гаража и так же быстро пошёл домой. Жутко было оставаться в гараже одному. В квартире, хоть и не рядом, но всё же присутствовала Галя, кашляла простывшая Полин, мяукал Флинт, выпрашивая пищу у любого, кто выходил в коридор. А в закрытом пространстве гаража дух умершего друга ощущался почти кожей, отчего становилось жутко.

Дома Ухов поставил пиво на шкаф, как символ их дружбы с Игорем, и теперь зло смотрел на неё, и понимал, что до тех пор, пока она будет стоять перед глазами, он будет страдать. То есть, страдать из-за смерти друга он будет в любом случае, но, глядя на бутылку, страдать будет сильнее. Словно в этой последней встрече была его, Виктора, вина. И он повторял себе в упрёк: не пошли бы они позавчера пить в гараж, не пришла бы ему на ум мысль в этот же вечер избавиться от пяти тысяч долларов, вернув их Игорю и тем самым спровоцировав на поход в казино, всё было бы иначе. А почему они пошли в гараж? Теперь Виктор вспомнить уже не мог. В голове шумело, и путались мысли. Да ещё эта бутылка мешала сосредоточиться. Ухов потянул руку к шкафу, но тут же уронил её, боясь прикоснуться к предмету. Отвернулся, упёр взгляд в небо за балконом. «Нет, решительно надо будет от неё избавиться», – приговорил мужчина бутылку. Но выбросить пиво или выпить самому теперь казалось кощунством.

Он сел на диване, спустил ноги на пол, стал рассматривать свои пальцы – короткие, кривые и с толстыми ногтями, изуродованными грибком. И снова всплывал в голове образ Игоря, у которого ногти были «на зависть любой педикюрше», как определял он сам. Едва только наступало тепло, Игорь укорачивал брюки на шорты, благо в его работе такая часть гардероба допускалась, менял туфли на сандалии, а пиджаки на лёгкие вязаные жакеты, которые придавали солидности в нужном случае. Особенно Виктору помнились джинсовые шорты Иванова в тёмно– и светло-синюю полоску. Хорошего качества и допустимой для города длины, они одинаково хорошо смотрелись и с теннисками, и с рубашками. Галстук и костюмы Иванов надевал только на очень важные встречи. А к этому барсетка, чехол на ремне для мобильника и неизменный кожаный портфель для документов, который совсем не истрепывался, сколько Виктор его помнил. Да и вообще к любой вещи Иванов относился бережно. Он никогда не мог понять, почему у Уховых в доме отсутствуют салфетки. Галя, особенно в последнее время при ужатом денежном режиме на хозяйские нужды, их принципиально не покупала.

– Иди вон возьми себе рулончик, – напоминал Ухов другу в магазине при закупках, перед тем, как мужики планировали заседание в гараже.

– Ах, да! – Игорь поднимал палец вверх, придавая словам соседа особую значимость, – Чуть не забыл.

– Ну да, а то потом весь вечер в дерьмо из-за твоих салфеток, – ворчал Виктор, – Интеллигент в маминой кофте.

Прозвище казалось Игорю необидным, тем более что его вязанные «полуперденчики», как их называл Ухов: жакеты, джемпера, кардиганы, жилетки, связанные Леной в достаточном количестве, и обильно варьируемые с любой одеждой, действительно напоминали о маме и тепле в доме, какое всегда было в семье Ивановых. В Сибири, откуда Иванов был родом, шерстяные вещи любили и носили, не считая их чем-то вне моды, – Бухти, бухти. Чья бы корова мычала… – подтрунивал теперь уже Игорь над Витей, всовывая рулон бумаги подмышку именно Ухову, – А вот придёшь ко мне в сухой год водички попить, а я тебе скажу: «Утрись рукой. Или об штаны». Напоминание шло о собственных словах Ухова, которые он не раз раздражённо произносил, когда Игорь возмущался тем, что на столе нет бумаги для рук.

Так, перемежая речь подтруниваниями и мнимыми недовольствами друг другом, мужики отоваривались и брели, не торопясь к гаражу Ухова. Впереди предстоял приятный вечер общения, который не могла испортить никакая поднятая в разговоре тема. И даже если тон иногда повышался, и спьяну соседи позволяли себе обоюдные обвинения или оскорбления, все распри сходили на «нет» при очередном чоканье стаканами.

– Да, Игорь, такого друга как ты, у меня уже никогда не будет, – признался Виктор себе, вспомнив гладкие ногти на ногах Иванова, его ровные пальцы, отшлифованные пятки. У Виктора от постоянной носки закрытой обуви пальцы шелушились, ногти кривились, пятки трескались. И никакая «Зорька» – крем, который Галя раздобыла в ветеринарной аптеке, предназначенный заживлять раны на сосках коров, и применяемый женщинами именно для стоп, не был способен придать ногам Ухова младенческий вид. Именно жалость к своим стопам почему-то захлестнула Виктора в этот момент. От давящего чувства в груди невозможно было избавиться. Как теперь жить, как ходить мимо подъезда Ивановых, как сегодня после похорон везти Лену и Веру в горы, где женщины после кремации хотели развеять пепел от сожжённого тела Игоря, Виктор не знал. От беспомощности он взял в руки телефон и стал перебирать список знакомых. Рука остановилась на номере Юли.

– Доченька, а можно я приду к тебе? – попросился Виктор так жалостно, что отказать ему было невозможно.

– Папа, у тебя что-то случилось? – Юля в телефоне словно встрепенулась, спросила чётко, без привычных, мяукающих приговоров.

– Юлечка, у меня случилось страшное. У меня… умер дядя Игорь. – Виктор плохо соображал, кому он несёт тяжёлую весть. В этот момент ничего хуже того, что произошло с Игорем, не казалось Виктору возможным. Юля болеет, да, но ведь это поправимо. Галя забросила дом и шляется где-то целыми днями, а на вопросы – где была – отвечает грубо или не отвечает совсем. Это тоже возможно изменить. Полин отбилась от рук, больше месяца живёт у соседей, только неделю как вернулась домой. Но это тоже можно исправить. А вот уход Игоря – это изменить уже нельзя.

– Так вот почему Вера до сих пор не пришла ко мне, – странно и непонятно пробормотала Юля, – А я думала, она меня избегает, – девушка помедлила, потом протянула, – Да, змейка свернулась на груди дяди Игоря страшной злодейкой. – Мысли Юли скакали, не позволяя отцу дать понять, что она ведёт речь о знаке зодиака, под которым проходил текущий год. Что мог ответить дочери Виктор? Ничего. Поэтому просто отключил телефон и впервые с момента гибели Игоря не просто заплакал, а зарыдал. Как он теперь был одинок, не знал никто.

Вечером этого же дня, когда Ухов вернулся с гор, где они с Леной и Верой рассеяли прах Игоря, Юля была дома. Девушка сказала, что пришла насовсем. Возразить ей не смог никто: вдруг резко в семье обострилось чувство близости и единства с родными душами. Они собрались на кухне вместе поужинать. Разговоры за столом почти не вели, блюдя скорбное молчание в память об ушедшем Иванове, и каждый вспоминал его по-своему.

В ту ночь, с четырнадцатого на пятнадцатое декабря две тысячи тринадцатого года, все засыпали по-разному. Сюзанна, которой Вера, заметив её, преградила вход в морг, чтобы заснуть, вынуждена была сжечь не одну успокоительную свечу и долго медитировать, чем вызвала откровенное недовольство пришедшего к ней на ночь Кирилла. Он так и засопел за книжкой в ожидании любимой. Роман, при поддержке родителей все же нашедший в себе силы попрощаться с Ивановым, стонал и метался во сне в пустой двухкомнатной квартире. Лена и Вера, уставшие от погребальных хлопот и раздавленные горем, провалились в сон с одним только желанием – избавиться от посторонних вздохов и сочувствий. Галя, плохо перенесшая поход в морг и отказавшаяся идти в крематорий под предлогом, что не с кем оставить Полин, долго ворочалась и думала, правильно ли она поступила. Младшая дочь Уховых, свернувшись калачиком рядом с матерью, посапывала во сне спокойно. Старшая, для которой на полу расстелили матрас, после принятого лекарства сразу отключилась, и даже неслышно было, как она дышит. И, наконец, Виктор, «уговоривший» за упокой Игоря две бутылки водки, но совсем не пьяный от алкоголя, свалился в сон под тяжестью всего своего одиночества и безысходности.

Глава 36. «Мы так нормально обо всём поговорили…»

Вера Иванова искренне думала, что её отца убили фотографии, полученные накануне, а не проигранные деньги. Казино и вывороченная офисная касса – это явление временное: игровое заведение Игорь был способен забросить и не посещать месяцами, такое уже случалось. Сто тысяч фирме вообще легко можно было вернуть и забыть про них. А вот предательство друга… Такое переживёт не всякий. Поверженный снимками, отец не смог справиться с душевным расстройством и застрелился. Предстояло выяснить у Ухова, о чём говорили они с Игорем в тот вечер и не усугубил ли этот разговор общее отвращение Иванова к жизни, подтолкнув к самоубийству. Про то, что Виктор отдал отцу деньги, и что Игорь проиграл их, Вера не знала. Как не знала про ссору отца и матери, побудившую Игоря в тот вечер уйти из дома. Такое неведение оставляло фотографии, как основную версию случившегося. Кто их послал, Вера теперь знала наверняка, поэтому с ненавистью обрушилась на Сюзанну у входа в морг, сочтя, что лицемерной соседке нечего делать в таком месте.

– Сюзя, а чего это она так на тебя накинулась? – тихо спросил Рома у Сюзанны, когда она отошла после неприятного разговора с Верой. В руках женщины был букет из белых калл, который хотелось выбросить тут же на асфальт, – Неужели он, – Роман кивнул в сторону морга, – рассказал ей, что видел нас в тот вечер у подъезда? – Киселёв продолжал говорить тихо, но Козловой показалось, что он кричит.

– Ты дурак или как? Чего ты тут на эту тему разорался? – Сюзанна принялась оглядываться по сторонам. Но люди, шедшие мимо них, кто в морг, кто просто мимо, были заняты своими делами и мыслями и не обращали на парочку любовников никакого внимания, – Откуда я знаю, что и кому он рассказал.

– А если он, – Рома снова кивнул на морг, – всё-таки расслышал, как ты сказала, что теперь и с этим свидетелем придётся разбираться?

Сюзанна сунула букет молодому человеку почти с остервенением:

– Тогда дела наши ху. вые, Ромочка.

– Почему? – Рома поморщился от мата и от цветов, один вид которых вызывал дурноту.

– Потому, что если он услышал мои слова и успел их пересказать дочери, то эта кобыла ни за что не упустит случая, чтобы заняться собственным расследованием настоящей причины смерти своего отца. И тогда мы можем попасть в список подозреваемых. Понимаешь, чем это нам грозит?

Роман ошалело выпучил глаза и замотал головой:

– Не-а.

– Дебил. – Козлова раскрыла сумку и, вытащив оттуда пачку сигарет, закурила на всеобщем обозрении, стресс был выше церемоний.

– Так чем нам это грозит? – Рома устал ждать. Да и цветы будто мешали дышать. Юноша спрятал их за спину.

– По меньшей мере, разоблачением.

– А не по меньшей?

– По кабинетам затаскают.

– Зачем? Мы же его не убивали?

– Это же элементарно: теперь всех допрашивать начнут. Боже! Какой же ты ещё сопливый, – впервые с момента начала их романа Сюзанна намекнула Роме на возраст, причём так невыгодно. Но, заметив обиду на лице любовника, спохватилась и принялась извиняться, – Я не то хотела сказать. Я просто боюсь, как бы мы тоже не попали под эту гребёнку. Верке сейчас что? Нужен виновник, которого можно наказать за смерть папаши. Так что, свалить все грехи на нас, если она что-то знает, – самый удобный момент. И, можешь не сомневаться, она это сделает.

– Думаешь? – Роман все же засомневался, – А мне Вера всегда казалась доброй и порядочной. Зачем ей нас просто так оговаривать?

– Из мести.

– Из какой мести? Кому?

Сюзанна поняла, что сказала лишнее. Объяснять историю с отсылкой фотографий совсем не хотелось, поэтому, стряхивая пепел, отговорилась дежурной фразой:

– Да всему миру. Она меня явно недолюбливает. А после того, как увидела нас тогда у подъезда, тебя недолюбливает тоже. Не забывай, дорогой, что твоя супруга – её лучшая подруга. И не исключено, что Верка влюблена в Юльку.

– Чего? – цветы всё-таки оказались на газоне, Рома отвесил челюсть, – Это, в каком смысле «влюблена»?

– В лесбиянском. Слыхал про такие наклонности? – на женщине была надета тёмная шляпа, из-под которой на Романа глядел совсем не доброжелательный взгляд, заметить который было не трудно даже из-под солнечных очков.

– Кого?

Бестолковость парня начинала раздражать. Сюзанна выдохнула дым ему прямо в лицо: грубо, почти с ненавистью:

– Ну не Юли же!

Занятые разговором, молодые любовники не заметили, как к ним подошла Галя. Уховой стало плохо при виде покойника, и она, едва появившись, поспешила положить к гробу принесённые цветы и выйти наружу. Подругу и зятя Ухова увидела не сразу, а когда увидела, удивилась:

– Сюзанночка, ты куришь?

Голос Уховой, мягкий, как поступь кошки, ударил по слуху любовников. Рома вздрогнул и ойкнул. Сюзанна, резко обернувшись, чуть не подавилась дымом. Глаза её забегали под тёмными очками, руки стали судорожно пристраивать остаток сигареты:

– От таких событий закуришь. Страсти, да и только. – Женщина одернула баску узко приталенного тёмного пальто, в котором походила на молоденькую девушку. Тёмные волосы были спрятаны под шляпой. Чёрный муслиновый шарф подчёркивал траурность наряда. Рассмотрев подругу на солнце и подумав, что она даже в гробу способна выглядеть эффектной, Галя согласно кивнула:

– И не говори. Может и мне закурить? А то мне теперь накрашенные губы Иванова сниться будут не одну ночь.

– На! – протянула Козлова пачку, – Только потом маяться с головной болью будешь.

– Буду, – согласилась Галя, – А какая вкуснее: розовая или бирюзовая? – Галя рассматривала разноцветные палочки с интересом.

Сюзана хмыкнула:

– Не тупи. Они только по цвету разные. А на вкус что одна – дерьмо, что другая.

– Ну и ладно. Тогда пусть у меня какашка во рту будет розовой, – пошутила Ухова глупо по-детски, вытягивая сигаретку и все-таки попросив у зятя прикурить, – А что вы про Юлю говорили? Или мне показалось?

Роман снова вздрогнул, но Сюзанна, незаметно для делающей первую затяжку Гали, дёрнула его за рукав куртки:

– Не показалось. Стоим вот и рассуждаем, как Юлечке про него сказать, – даже к мертвому Иванову у Козловой уважения было не много, и Игоря она тут же поместила в класс местоимений.

– Она уже знает, – голос Гали прозвучал отстранённо.

– Откуда? – Рома сморщил лоб, пытаясь тут же провести линию между сказанным до этого Сюзанной и тем, что выдала тёща.

Вместо ответа Галя как-то странно пожала плечами.

– И всё-таки, откуда? – для Сюзанны, как и для Ромы, ответ был принципиален.

– Откуда я знаю, откуда? Оттуда, – Галя ткнула пальцем в небо и глупо улыбнулась. Любовников такой ответ не устроил, Сюзанна подошла к Гале и вытянула из её пальцев сигарету, как пинцетом:

– О, да ты плывёшь, мать? А ну-ка давай-ка эту дрянь, – брюнетка бросила сигарету на асфальт. Рома тут же поспешно наступил, затушив её. Галя подчинилась безропотно, провела рукой по губам:

– Точно, дрянь. Фу, как воняет, – глаза женщины плыли, в них будто отражалось небо и серые тяжёлые облака.

– Так, Рома, а ну-ка, давай отведи Галину домой. А потом отзвонишься, – приказала Сюзанна, – И не возражай, подруга, выглядишь между «плохо» и «очень плохо». Пойди, поспи.

– Есть! – Галя козырнула и просунула руку в подставленный углом локоть Киселёва.

Уже когда парочка отошла от морга, Сюзанна позвонила Роме на мобильный и тихо попросила:

– Ты там потом у своей разузнай всё подробнее.

– Понял. Приму досье и позвоню вам. – Рома говорил тихим голосом, соблюдая конспирацию.

Но узнать Роме ничего не удалось: вечером, явившись пораньше после работы, Киселёв дома жену не застал – она переехала жить к родителям, оставив на столе записку, что покидает мужа навсегда.

– Неужели насовсем от него ушла? – Вера спрашивала Юлю о Роме, но сама мыслями была где-то далеко.

За несколько минут до того, как зайти в гости к подруге, Вера встретила во дворе Виктора. Ухов выходил из дома и направлялся к скверу. В руке у мужчины была пол-литровая бутылка «Балтики», но сам Ухов казался трезвым.

– Дядя Витя, я вас ещё вчера хотела спросить, но не могла найти подходящий момент, – задержала соседа девушка.

– Да, Вера. Что ты хотела? – Ухов спрятал бутылку в широкий карман курки, потёртой, засаленной, и прикрыл сверху рукой. – Вид у Виктора был совсем непрезентабельный: к красным от бессонницы глазам добавилась одутловатость век и носа, подтверждающая близкие слёзы. От стоящей напротив девушки, Ухов укрывал взгляд и кутался в куртку, неловко, стыдясь своего вида. Вместо привычных брюк на нём были спортивные штаны, растянутые на коленках, а из-под куртки выглядывал воротник олимпийки, красно-черный, который Вера помнила с тех пор, как знала соседа. Полусапоги, растоптанные, никак не соответствующие спортивному одеянию, были застёгнуты на молнию наполовину и выпучивали штанины. Девушка отвела взгляд от мужчины, который вызывал у неё и жалость, и напоминал об отце:

– А вы с папой в тот вечер, когда он… ну, перед той ночью когда он… – Вера никак не могла произнести слово «застрелился», оно застревало в горле. Виктор терпеливо и покорно ждал. Наконец, Вере удалось сформулировать вопрос, – Короче: вам с папой удалось объясниться накануне?

– По фотографиям?

Вера кивнула.

– Да. Ты знаешь, Вера, мы так нормально обо всём поговорили, – И Виктор рассказал о событиях того вечера, одиннадцатого декабря, стараясь не пропустить ни малейшую деталь. Он говорил ровным, спокойным голосом, как сначала они с Игорем повздорили, потом помирились, потом пошли к нему в гараж и напились и, наконец, про деньги.

– Деньги? – Вера насторожилась, – Какие деньги?

– Да-х.. пять тысяч долларов. Игорь мне занимал их на покупку квартиры для Юли. Я сначала взял, а потом, когда Галя сказала, что я сам у себя украл четыре миллиона, решил отдать, от греха подальше. – Виктор проговорил фразу, и уже по мере её завершения, стал меняться в лице. Краска прилила ему к шее, потом к щекам и Ухов задышал часто и коротко, – Бля. ь, так вот, почему мы пошли тогда напиться. Из-за Гали, – мужчина ругался, и никакое присутствие девушки ему не мешало делать это, эмоции захлёстывали. – Это она, сука, обвинила меня в том, что я украл у семьи деньги, а в полиции на Юльку всё спёр. А Игорь это слышал. И пожалел меня, – бурная речь сопровождалась жестикуляцией во все направления, – И мы пошли в гараж. И напились. Я отдал ему деньги. А он пошёл домой и с Леной поругался. Не знаю из-за чего. Но потом он ушёл в казино. А когда позвонил мне утром, то денег у него уже не было. Понимаешь? – Виктор смотрел на девушку выпученными глазами и дышал как после спринта. Вера ничего не понимала кроме одного: как много, оказывается, в тот вечер случилось того, о чём она даже не догадывалась.

– Папа поругался с мамой? – это было для Веры самое удивительное, родители практически никогда не ругались. На девушку было страшно смотреть. Всё, что она узнала за последние полминуты, просто придавило её к земле. Как жить с тем, что теперь узнала, кого винить, с кем разбираться в степени его вины перед погибшим отцом, Вера не знала. Виктор, заметив, как она побледнела, пожалел, что разоткровенничался:

– Верочка, ты это, того… ты… не надо так близко к сердцу, – Ухов попытался взять Веру за локоть, но она резко отдёрнула руку:

– Не прикасайтесь ко мне!

– Не буду, не буду, – замахал Виктор торопливо, в его глазах проступил испуг, – Но только ты не надо так… Пойди вон к Юле. Поговори с ней. – Виктор махнул на подъезд.

– Она у вас?!

– Вчера от своего дурня ушла. Поссорились или шо там – не знаю. У нас она. Пойди, поговори.

Предложение являлось вариантом для спасения. Вера поняла, что если сейчас же не поднимется к Юльке и не заглушит боль каким-то тупым разговором ни о чём, просто погибнет от сердечного приступа. Но лёгким разговор не получился. Юля поведала подруге, что их с Ромой ничего больше не связывает, и что она знает про любовницу мужа, хотя не знает кто она. Ухова говорила, стараясь сдерживать слёзы и понимая, что горе Веры в этот момент было несоизмеримо по сравнению с её, Юлиными, проблемами.

В ответ Вера неопределённо кивнула:

– Понятно.

Девушки уставились в пространство неба за окном балкона.

– Вер, как ты думаешь, а отцу твоему было больно, когда он … ну… того?

Иванова посмотрела на подругу измученным взглядом и не ответила, ком подступил к горлу.

– А я думаю, нет. Вот и Пирату моему больно не было, когда он сиганул с девятого этажа.

– Почему? – вопрос относился сразу к обоим утверждениям.

– Потому, что когда человек в состоянии аффекта, он боли не чувствует.

– А Пират тут причём?

– При том, что при падении мозг от избытка адреналина отключается и когда человек падает, он уже фактически мёртв.

– И кошак?

– А что кошак – не человек, что ли? Тот же человек, только в образе кошки.

Вера устало уронила голову:

– Понятно. – Думать про то, какими были, и были ли последние муки, теперь уже погибших, казалось ношей ещё более тяжёлой, чем осознавать их уход. – К чему ты это сказала, Юля? – хотелось, чтобы подруга стала говорить о чём-то другом. Но вместо этого она как-то странно улыбнулась:

– А знаешь, я им завидую.

– Что? – Вера не поняла сказанное.

И тогда Юля повторила то, что мучило её последнее время: о своём желании умереть. Отвечать что-то на это было глупо. Убеждать человека, в голове которого засела мысль о самоубийстве, мог только специалист. Только теперь Вера поняла, что жалобы Гали её матери, лишившие Лену покоя, о ежедневных записках, в которых Юля мечтает о смерти – не выдумка больного воображения Уховой и не попытка вызвать жалость.

– Тётя Галя, Юлю срочно нужно лечить в клинике! Немедленно! И если вы этого не сделаете, мы рискуем её потерять! – Крик Веры прозвучал для Гали как набат. Те же слова, что месяцем раньше произнесла Лена, и которые Галя не восприняла, теперь пробежали мурашками по спине. Галя сжалась и заплакала. Она сдалась и согласно закивала головой. Полин, ужинавшая на кухне вместе с матерью, перестала жевать.

Уже на следующий день, шестнадцатого декабря, Галя Ухова поместила старшую дочь на стационарное лечение в частную психиатрическую клинику.

Глава 37. «Умоляю вас: не спускайте с девочки глаз»

Галя разрывалась между концом учебного полугодия Полины, Юлей, лежащей в клинике, дописыванием картины и всеми теми обязанностями по хозяйству, которые никто для неё не отменял. Виктор, и без того никчёмный в плане ведения домашних дел, а теперь, после смерти Игоря, вовсе размякший и безразличный ко всему, целыми днями валялся на диване и посылал жене беспрестанно эсэмэски, в которых требовал поскорее быть дома. Зачем ему это было нужно, наверное, не понимал даже он сам, так как общение с Галей в последние месяцы ограничивалось переговорами о еде и изредка, о состоянии Юли. В то же время, это легко объяснялось: Виктор, зная, что жена и младшая дочь вернулись и «сопят, за стеной», как он любил повторять, спал спокойнее. Потеря друга вызывала у Ухова непреодолимый страх перед любыми другими возможными, пусть даже моментными. Одиночество прорывалось паникой остаться в квартире одному. За тот месяц, что Виктор не работал, а после смерти Иванова ещё и не пил, он, несмотря на скорбь, отдохнул и даже выглядеть стал лучше: расправились складки у губ, с лица ушла отёчность, в теле появилась тяга к движению. От безделья и одиночества Ухов заглянул как-то на «Юг» и обнаружил, что теннисная секция продолжает своё существование. Саня теперь работал только с клиентами, гонял по кортам желающих похудеть за час, таких как Ухов, чтобы потом это было оправданием для обжираловки на весь остаток недели. Договорившись с тренером об оплате, Виктор пристроился к собранным парам и стал ежедневно ходить на стадион. Играть вчетвером было веселее, дешевле и физически легче.

Не раз, выходя на корт, Виктор вспоминал, как хотел одно время привлечь к теннису Иванова. Но после нескольких попыток, Игорь отказался от такого времяпрепровождения: неуклюжий и сильный, он к мячу чаще всего не успевал, а если отбивал его, то с такой скоростью, что его удар никто не мог отбить. Поняв, наконец, что теннис – не его стихия, Иванов вернулся к любимому велосипеду и плаванью в бассейне «Динамо». Туда иногда с отцом ходила и Вера, девочка очень любила воду. Но даже ежедневные занятия в «Юге», не избавляли Ухова от остатка времени суток, девать который было некуда. Поэтому телефонные послания Гале продолжались.

– Сволочь, как же он меня достал, – жаловалась Ухова то Сюзанне, то Лене. – Встречи подруг стали более редкими. Козлова постоянно находила теперь повод не видеться с любимой подружкой, а общаться по телефону. А вот с Ивановой, наоборот, связи стали регулярнее и крепче, так как Лена ежедневно навещала Юлю в клинике, где соседки и пересекались. Лене, оставшейся без мужа, после работы совершенно не хотелось возвращаться в пустой дом. Вера всё чаще отсутствовала, а когда приходила, то всегда была выпившей и прокуренной так, что мать будил не стук двери, а шлейф никотина, тянущийся за дочерью по квартире. Доверительные разговоры с Верой не получались. Дочь не могла простить Лене их последнюю ссору с отцом и тем самым словно укоряла Лену в косвенной причастности к его смерти.

Лена и сама не знала, как смыть с себя этот грех: ежедневно после уроков ездила на кладбище, потом в церковь, потом к Юле, словно пытаясь покаянием и добродетелью загладить свою вину в происшедшем. Занятости это прибавляло, а вот покоя в душе – нет. И часто по ночам Иванова просыпалась от кошмаров.

– Тётя Лена, вы тут ни при чём, – как-то вдруг сказала женщине Юля. Это было настолько удивительно, что Иванова не поверила своим ушам. Юля вообще не разговаривала с ней во время визитов. Даже на вопросы не отвечала, поворачиваясь спиной. Девушку мучили сильные боли, она часто плакала, ей кололи сильнодействующие лекарства, от которых наступал чаще всего упадок сил или слёзные истерики. Врачи объясняли состояние больной резким кризом, снять который обещали через пару недель. И всё это время Лена и Галя ждали улучшения. Но оно не наступало. И вдруг, сразу после католического Рождества, утром двадцать шестого декабря, Юля проснулась в хорошем настроении. Более того, она пробыла в таком состоянии целый день и встретила маму и тётю Лену подобием улыбки, после которой для Ивановой и была сказана та самая фраза о невиновности.

– Юлечка, ты про что? – Лена, понимая, о чём идёт речь, все же хотела услышать объяснение.

– Если человек решил умереть, то никого нельзя в этом винить. Дядя Игорь хотел уйти. И ушёл. И даже если бы вы в тот вечер не поссорились с ним, он все равно бы сделал то, что сделал. Это – судьба. А для него это стало ещё и освобождением. – Размышления девушки казались бредом больного, а вместе с тем были настолько понятными и простыми, что Галя перестала доставать из сумки принесённые продукты, а Лена складывать их в тумбочку у кровати. В палате, кроме трёх женщин, никого не было. Но Лена на всякий случай оглянулась по сторонам, отчего-то показалось, что устами Юли говорит кто-то другой.

– Юлечка, доченька, как хорошо, что ты такая сегодня… – Галя ухватилась за состояние дочери, желая сменить тему, замаскировать разговор.

– Какая, мама?

– Веселая, разговорчивая. Значит, дела идут на поправку.

– И ты скоро заберёшь меня отсюда?

Ухова, снова принявшаяся за продукты, опять остолбенела:

– Юлечка, я не знаю. Это как скажет врач.

– Ну, хотя бы на Новый год?

– На Новый год?

– Не оставите же вы меня тут одну на праздники? – Юля смотрела спокойно на обеих женщин. Со стороны она казалась абсолютно адекватной, а просьба её – естественной. Лена не знала что говорить: то ли поддерживать Галю, настаивая на решении в связи с позицией врача, то ли приняться объяснять, что разовое улучшение – это ещё не показатель психической стабильности.

– Юлечка, деточка, ну кто же тебя тут отставит? – Галя бросилась целовать дочь, как в доказательство любви к ней, – Я ведь так хочу, чтобы всё у нас с тобой было как раньше, хорошо, по-доброму. Я так устала от наших постоянных проблем.

– Я понимаю, мама. Я тоже хочу помочь тебе и сделать так, чтобы ты не страдала.

– Вот умница, – решилась вставить Лена.

– Девочка моя, любимая, дорогая, – Ухова не могла сдержать слёз. – Я обещаю тебе, что заберу тебя отсюда как можно быстрее. Мы вместе проведём праздники. Мы накроем хороший стол. Мы позовём в гости друзей, у нас так давно никого не было. Да?

Юля кивала на каждое предложение и в глазах девушки стояли слёзы.

«От умиления», – подумала Лена.

На следующее утро Юлю Ухову перевели из индивидуальной палаты в общую и заменили уколы таблетками. Врач, которому категорически не понравилась просьба Гали отпустить девочку домой на праздники, предупредил женщину, что примет своё решение только через несколько дней, когда улучшение состояния больной подтвердится при контакте с медперсоналом и другими больными. Пять дней, вплоть до тридцать первого декабря, Юля была в хорошем расположении духа, отвечала на все просьбы и вопросы медсестёр и санитарок, сама вставала с кровати, и даже пыталась ходить по коридору под присмотром инструктора по лечебной гимнастике. Платные ежедневные массажи повысили тонус кожи. Улучшился сон, нормализовался аппетит, появилось желание выйти на улицу.

– Забирайте Юлечку на два дня, но учтите, она все-таки очень, очень слаба, – лечащий Юлю психиатр, говорила и смотрела строго, внушая Гале страх, – И проблема не в том, что её пошатывает стоя, а в том, что психика её пока ещё неконтролируема. Я умоляю вас, не спускайте с девочки глаз за эти два дня.

– К чему такие крайности, доктор? – удивлённо посмотрела Ухова на врача, а про себя подумала, что все эти лекаришки – одинаковы, лишь бы свою значимость показать да денег взять побольше.

Про деньги Ухова не преувеличивала. За две недели лечения ей пришлось выложить более пятнадцати тысяч за клинику и по полторы тысячи в сутки за сиделку, которая обихаживала дочь, пока та не вставала.

– Так что, Сюзанночка, я свою картину уже истратила, – пожаловалась Галя соседке.

– А что этот? Вообще денег не даёт?

– Откуда? Он ведь теперь почётный безработный. Кое-как рассчитался с водителями, да и то потому, что продавцы квартиры вернули задаток. Верка помогла. А так бы ещё и долг на семье был.

– А почему не идёт куда-то работать?

– Ты что! Он никуда и не пойдёт. Он же совершенно асоциален. Кроме своих дружков по теннису никого не признаёт. А там кто? Сват да его старший сын.

– Сват? Не знала, что Вадим Николаевич, а тем более Антон, в теннис играют. Так это же прекрасно. Глядишь, поможет вам родственничек с трудоустройством.

– Да прям, держи карман шире. Они поиграют и разошлись. Думаешь, Киселёвым нужны наши проблемы?

На этом разговоры с Сюзанной заканчивались, так как темы семьи и безденежья казались малопривлекательными для обеих женщин. А сплетничать про отношения с Валерой тоже не получалось: в связи с болезнью Юли Галя совершено не находила времени на встречи с любовником. К тому же в семье у неё всё было так плохо, что хоть из дома беги. А было бы куда бежать, убежала бы, ни минуты не задумываясь. В этом Галя себе не врала. Но кто мог бы помочь? Валера намёки снять любовнице и её дочерям квартиру в центре пропускал мимо ушей. Тем более что подтвердилась догадка Уховой о том, что их квартира для свиданий съёмная. Так что тянуть на себе ещё одну Валерий не собирался. Хотя мог бы.

Глава 38. «Найду самое приемлемое для всех решение»

Первое января две тысячи четырнадцатого года оказалось совсем не праздничным, как этого хотелось бы Гале Уховой. Накануне под вечер они приехали с Юлей из больницы, и Галя впопыхах принялась за «Оливье». Салат давно казался женщине тяжёлым и устаревшим. На свой вкус она обошлась бы чем-то полегче, но традиционные привязанности Виктора не менялись. За три дня до праздника Ухов оставил на столе в кухне пять тысяч рублей и написал жене по телефону три слова: «Айлавю, холодец, пельмени». Первое слово признанием в любви никак не являлось. Так Ухов уже давно называл салат знаменитого француза, служившего в девятнадцатом веке поваром при дворе русского царя и увековечившего своё имя придуманной закуской. Найдя деньги и пояснение к ним, Галя заранее накрутила и наморозила пельменей, сварила холодец и овощи на салат. Нарезая его вечером тридцать первого, женщина то про себя, а то и вслух материла мужа, неспособного наточить ножи, а также себя за слабоволие. Надо было отказаться от таких «заявок», категорически сославшись на занятость и усталость. Последняя накопилась за истекший месяц так заметно, что Галя еле шевелила руками. Вознаграждением за труды стала радостная улыбка Юли, когда мать принесла ей ужин в спальню. Вставать с кровати и видеть отца девочка отказывалась категорически. Это объяснялось тем, что, пока она лежала в больнице, мать каждый день рассказывала ей про крики дома по поводу растрат на клинику и сиделку.

– Козёл, он даже не понимает, что ты двигаться не можешь, – жаловалась Галя, облегчая свою душу, но совсем не думая о дочери.

– Мама, как же вы все от меня уже устали, – сказала как-то Юля и заплакала.

Галя перепугалась, стала заверять в обратном и поняла, что с негативом пора заканчивать. Но было поздно, девочка напрочь отказывалась теперь контачить с отцом. – А почему вы Виктора не привлекаете к Юлиным проблемам? – не понимала Лена, – Пусть бы поездил на рынок, взял на себя доставку продуктов, да и вообще, с врачами бы пообщался. Он же – отец. Может, в общих заботах, и в семье у вас, Галя, все стало бы налаживаться. – Лена снова рассуждала с точки зрения женщины, которая всю жизнь делила любую тяготу с мужем. Поэтому ей казалось странным, что Ухова так тщательно ограждают и от его чисто отцовских обязанностей, и от законного права видеть дочь. Лена знала, что Виктор страдает от того, что девочки не общаются с ним. Он не раз жаловался на это и Игорю, да и самой Лене. Вера, способная анализировать вещи с позиции стороннего наблюдателя, объясняла поведение Гали просто: завоёвывает перед детьми авторитет – дешёвый и неоправданный, учитывая, что Ухов всегда старался для семьи, не был таким любящим напоказ, но, во всяком случае, заботливым.

Отгораживая девочек от отца, Галя перетаскивала их на свою сторону, нарочно формируя негативное мнение о Викторе, обзывая его пьяницей и неудачником и допуская, что именно такая политика позволит ей быть понятой однажды, когда она не просто заявит о разводе, но и скажет, к кому собирается уходить. Подсознательно Ухова все же верила в то, что рано или поздно Валерий поможет ей снять квартиру. Пока не хочет, но вода камень точит. И ночная кукушка способна многое накуковать. А уж в своих женских способностях Ухова не сомневалась, видела, как доволен их связью Валерий, как после каждого акта любви горят у него глаза, раскрывается душа, и появляются в голове планы на совместную жизнь.

«Ничего, ещё немного и я дожму его, – уверенно думала Галя, – И тогда у нас с девочками будет свой дом, где не станет места грубым выкрикам и вообще тирании». От мата и оскорблений Ухова страдала особо, считая свою душу исполосованной грубостями, как шомполами. Вот почему Галя направленно и осознанно вела решительную борьбу с положительным мнением детей об отце, вытесняя день за днём из их головы всё то хорошее, что было заложено годами.

Тридцать первого декабря Лена зашла к Уховым поздравить с наступающим новым годом и пригласить соседей в гости.

– Приходите, Галя, все к нам уже после двенадцати. Я испекла пироги, посидим, поговорим.

Ухова, сначала одобрительно закивавшая, тут же сузила глаза до максимума, когда Лена попросила передать приглашение и Виктору. Ухов был в это время на теннисе. Услышав имя мужа, Галя перешла на шип, пресекая попытку Ивановой примирить супругов:

– Не надо, Лена, лезть в чужой храм со своим уставом. – Фраза из уст Уховой звучала, как заученная. Иванова покачала головой и усмехнулась: слова Гали шли не от сердца, это была уже обычная привычка обвинять мужа. Дернув кастрюлю с нарезкой, стоявшую перед Леной, Галя переставила её с шумом подальше и выкрикнула, – Я тебе уже объясняла, что Ухов – палач. И дать ему возможность общаться с детьми, все равно, что отдать жертву палачу, а потом спрашивать, было ли ему её жаль? Неужели так тяжело понять столь простые вещи?

Полин, сидящая тут же и наблюдавшая за работой матери, посмотрела на Лену, ожидая реакции. Слова матери, видно, не шокировали девочку, отчего Лена поняла, что слышит она их не впервые.

– Боже, Галя, откуда у тебя такие сравнения? – Иванова возразила без ужаса в голосе, отвечая привычкой говорить спокойно и обыденно. Так она часто разговаривала с учениками, яро опровергавшими чью-то точку зрения и пытавшимися убедить других в своей правоте: тихо, без лишних эмоций, – Как ты можешь называть палачом отца и мужа?

Видимо, спокойствие Лены не входило в планы Уховой, ибо она тут же почти вскрикнула:

– Как? Очень просто. Палач!

– Остынь! – призвала Лена, указывая глазами на Полин.

Но Галя, уже давно привыкшая навязывать свою точку зрения всем, особенно домашним, не собиралась завершать разговор спокойно. Она жестом приказала дочери покинуть комнату. Полин встала и с ухмылкой на лице, молча вышла. Проигрыш в методах воспитания был налицо. Это поняли обе женщины. Вот почему, как только закрылась дверь в спальне, Галя продолжила тем же ненавидящим тоном:

– Отец и муж, Лена, – это тот, кто думает о своих детях и жене ежеминутно, как это умел делать твой Иванов, – про Игоря Галя говорила жёстким голосом, не позволяя Лене даже просто грустно вздохнуть. – А этот… он вспоминает обо мне или детях только, когда ему что-нибудь нужно, или когда скучно и некого дёргать. Да он достал нас всех за этот последний месяц, что не работает. Раньше у нас было свободных хотя бы несколько часов в день. Он уходил на станцию, пропадал там и пытался регулировать наше существование только эсмээсками. А теперь это чудовище торчит дома с утра и до вечера и в любой момент может накинуться только потому, что у него плохое настроение.

И снова в Лене верх взял педагог, призывавший спокойствием победить несправедливость:

– Виктор – несчастный человек. Ты же знаешь, что ему не повезло: бизнес, потом эти деньги… Да и полиция, небось, по мозгам бьёт, сама рассказывала, что Витю постоянно вызывают на допрос то по поводу смерти Игоря, то из-за пропавших денег, – Лена взяла со стола тряпичное полотенце и стала складывать его, как самолётик. Она избегала смотреть подруге в глаза.

– Лучше бы его посадили. За Игоря. И за Юлечку. Всех, сволочь, подставил, – жалости в Гале не было. Зная, как Лена не выносит ругательные слова, она продолжала сыпать ими, словно хотела и Лену наказать за несогласие. Но правды в них не было. Лена понимала, что, несмотря на то, что Виктор в несчастьях друга и дочери играл роль никак не большую, чем все остальные, обвинить и выставить виновным Гале хотелось именно его, чтобы сделать мужа ещё ущербнее и ничтожнее в глазах других. На пороге тенью появилась Юля.

Девушку было так жаль, что Лена почти выкрикнула:

– Боже мой! Ну что ты говоришь, Галя? – Лена кивнула в сторону Юли – «Её-то хоть пожалей, её больную психику!», – взмолилась она взглядом.

Но Уховой за яростью трудно было понять мысли другого человека:

– Говорю то, что есть, Лена.

Акцент на имени соседки был сделан специально, для установления дистанции. Лена снова беспомощно опустила глаза. И почти тут же Галя выдернула из её рук полотенце, заставляя посмотреть на неё, безумную, обезображенную жестокостью и желанием унизить:

– Ухов – лузер. Он – ничтожество и пьянь. И не надо тут больше про него говорить. Прошу тебя. Ни я, ни мои дети не достойны такого мужа и отца.

«И какой же ты из всего этого видишь выход?» – хотелось спросить Лене, но глаза Юли, наполненные страданием и болью, остановили. Кивнув, в знак завершения разговора, Иванова покинула дом соседей и поспешила по Центральной к ближайшему храму.

– Господи, выведи эту забредшую душу на прежнюю дорогу добра и понимания, – молилась Иванова в церкви за здравие и благополучие Уховых, и, прося бога избавить их от слишком позднего раскаяния. Сама Лена ежедневно бичевала себя за недостаточное внимание к Игорю в последние дни его жизни. Мысль о совершённом разводе точила сознание женщины больше всего. Именно из-за того, что, на момент смерти Иванова, брак их уже был расторгнут, Лене отказали на кладбище в дополнительном участке земли для её собственной могилы. Урну, пустую, без праха, погребли на крошечном квадрате кладбищенского парка, обнеся оградой и поставив небольшую мемориальную доску сразу, не дожидаясь, пока осядет земля, как это делали после обычного захоронения. И, приходя к могилке каждый день, то с цветами, то без них, Лена стояла, удручённая горем и думала, думала, думала. Жизнь без Игоря стала пустой и ничего не значащей. Даже работа, способная всегда отвлечь Иванову от любых проблем, казалась теперь неважной и ненужной. В чём был смысл продолжать учить жизни других, если сама она не поняла радости и счастья от этой самой жизни? Повторять ежедневно маленьким детям, что впереди у них целое будущее, зная, что учиться в ВУЗах становится всё дороже и проблематичнее, что после получения диплома безумно трудно найти работу по специальности, что зарплаты производственников и бюджетников никак не соответствуют уровню жизни? Зачем этот обман. И даже семейное счастье, которое могло бы для кого-то из её учеников стать смыслом жизни, существует ли оно? Способно ли оно быть долговечным? Или же вот так же, как в их с Игорем случае, в какой-то момент всё рухнет?

Вопросы, ответы на которые Лена либо не находила, либо были неутешительными, отравляли жизнь, сводя её смысл к нулю. «Не впасть бы в депрессию, – думала женщина, внешне стараясь держаться и заполнять свои дни делами по максимуму. Оставаться одной было очень тяжёлым испытанием. И помощи тут ждать было неоткуда. Вера, все так и не желающая говорить по душам, отдалялась от Лены, не признавая, что матери нужна её помощь. Считала любую жалость или участие в материнском горе – делом, не достойным своих принципов.

– Как вы с Верой, не обижаетесь друг на друга? – ещё до ссоры тридцать первого декабря как-то поинтересовалась у Лены Галя, зная, что общение матери и дочери сведено почти на нет.

– Нет, Галя, не обижаемся. Тут жить времени не остаётся, не то, чтобы обижаться.

Рассказывать про свои волнения за дочь Лена не хотела. Она случайно узнала от одного из сотрудников фирмы мужа, что Вера пытается закрыть дело отца о краже денег из служебной кассы. И это у девочки не получается, ибо, даже несмотря на то, что деньги, взятые Игорем, в кассу Вера вернула, невзирая на то, что сам похититель погиб, факт кражи продолжал фигурировать в деле «о самоубийстве Иванова И. Д.», как одна из версий о причине содеянного. И заявление главного бухгалтера фирмы, написанное сразу после смерти для того, чтобы в бюджете фирмы не было недостачи, являлось также поводом для продолжения расследования. А значит, полиция не оставляла этого дела без внимания и регулярно допрашивала и передопрашивала всех, кого считала нужным. Чаще всего повестки на допрос приходили Вере. Вынимая их из почтового ящика, Лена так хотела разорвать их, уничтожить, чтобы не было никакого следа от этих позорных и позорящих вызовов в полицию. Но в последний момент понимала, что сделав задуманное, только усугубит положение дочери, на которую и так взвалили обвинение в возможном соучастии в краже денег.

– Понятно, – кивала Галя, задумываясь над сказанным, но делая из него совсем не те выводы, какие хотелось бы Лене.

Итак, первое января тянулось бесконечным бездельем. Полин зависла на компьютере и с Юлей не общалась даже после замечания матери. Галя, отбросив все заботы, уединилась на лоджии придать законченной картине финальный штрих: вернисаж был назначен на январь, отчего Гале ежедневно приходило в голову дописывать то здесь, то там. Юля изнывала от скуки и не знала, чем себя занять. Телевизор отвлекал мать и сестру, читать книги не хотелось, разговаривать по телефону было не с кем. Можно было бы сесть за компьютер и пройтись по соцсетям, но и этого не хотелось. Апатия и безразличие близких к ней ввергли Юлю в очередную истерику. Девушка заплакала и принялась жаловаться на судьбу. Мать, бросив кисти, принялась её успокаивать. Полин, огрызнувшись, убежала к подружке. Отец, в зале которого шумел телевизор, помочь не мог, так как ничего не знал. Со вчерашнего вечера, сразу после того, как Галя и Юля появились на пороге, Виктору было запрещено общаться со старшей дочерью по причине того, что девушка не хочет его видеть. Так решила Галя. Так думала сама Юля. Но пять минут назад, перед тем как разрыдаться от отчаяния, вдруг захотела встать и пойти в зал, сесть рядом с отцом, посмотреть с ним телевизор. И только осуждающие взгляды матери останавливали. От этого стало обидно и больно, от этого девушка расплакалась. Они никому не была нужна. Как палочку-выручалочку позвали в гости Веру.

Девушки общались на кухне. Виктору жена приказала там не появляться, дать детям возможность поговорить. Перед налитыми чашками чая подруги молчали, не пытаясь откровенничать. Слова произносились наугад, как ничего не значащие мысли вслух. Про сам Новый год не говорили. Вера знала, что Юле не понять, как можно справлять домашний праздник с друзьями в каком-то ресторане всю ночь, напиться и обкуриться, приползти домой под утро, а потом откисать в ванной, проснувшись к обеду, с опустошённой головой. Юле тоже хвастать было нечем: праздничный ужин в присутствии матери и Полин закончился быстро и, после чего последовало тупое созерцание телевизора. В-общем, разговор не клеился. Глядя между делом обязательно-новогоднюю «Иронию судьбы…», которую вот уже пятый раз за последние дни крутили по телевизору, девушки пожалели ушедшего Юрия Яковлева. Очень жаль было любимого актёра, не говоря уже про Игоря, которого помянули вкупе и наскоро, дабы не разреветься. Глотая ком в горле, Вера посмотрела на подругу с болью, но ласково:

– Юлька, я хотела бы, чтобы этот год стал для тебя не годом Лошади, а годом маленькой пони, помнишь той, на карусели в парке, на которой мы когда-то катались: доброй и милой. – Пожелание Веры растрогало Юлю до слёз. Кинувшись подруге на грудь, Юля от души наплакалась, прежде чем девушки снова вернулись к разговорам на общие темы. Поверхностно просмотрели телепрограмму, откровенно осуждая кинематографов за новые «Елки-3», а телепрокатчиков за редкий показ добрых старых фильмов. Продолжение «Иронии судьбы» и «Джентльменов удачи» обе сочли надругательством над классикой.

– Слава богу, что ни у кого из режиссёров рука не поднялась на ремейк «Кавказской пленницы» и «Операции „Ы“ и других приключений Шурика». Это было бы полной катастрофой, – высказалась Юля. Современный телеэкран бездарностью и пошлостью набил оскомину. Вера согласно закивала.

– На экране всё чаще фильмишки под пиво и семечки, – охарактеризовала произведения «великих» режиссёров Вера, – А когда мне говорят, что «Сталинград» Фёдора Бондарчука – это шедевр, становится грустно и за державу обидно.

– А потом ещё удивляются, что нравственность у молодёжи ниже плинтуса. Лучше бы ничего не создавали, чем всякую мутоту. Ромка ходил на «Сталинград», сказал, что это подобие «Аватара» на военно-патриотическую тему. Извращенцы, – Юля вроде бы расшевелилась, у неё даже немного порозовели щёки. Галя, украдкой подслушивающая в коридоре, сделала Виктору, высунувшему голову из двери зала, знак молчать. С пониманием Ухов удалился в свои «апартаменты», Галя тоже скрылась в опочивальне. Останься она на минуту дольше, и спокойствия, с каким женщина убедила мужа в нормальном течении вещей, не возникло бы. Ибо именно следующая фраза явилась ошеломляющей. Даже для Веры.

– Верунь, а ты знала, что у Ромки есть любовница?

Иванова, пригубившая чашку, не разгибаясь, посмотрела на Юлю исподлобья и отрицательно промычала. В висках застучал дятел, захотелось закрыть глаза.

– Не знала? А я догадывалась. А сегодня вот узнала наверняка.

– Откуда? – своим вопросом Вера выдала собственную ложь.

– Да вот нашла этот платок. У Ромы из кармана выпал вчера, когда он заходил поздравить, – Юля расправила тёмно-коричневый квадрат недешёвого батиста.

– Причём тут платок? Он же мужской.

– А ты понюхай, – Юля протянула платок по столу, глядя на него с омерзением.

Вера взяла ткань, стала нюхать, потом неопределённо пожала плечами:

– Пахнет парфюмом.

– Женским парфюмом.

– Ну и что?

– А то, что таких духов как «Перчёный Самарканд» во всём Южном кроме как у одной женщины не найти.

– Ничего не понимаю, – Вера вернула платок.

– Что тут понимать? Стойкий выраженный запах «от Гермеса». – Юля с неприязнью сунула платок под сиденье дивана, на котором сидела.

– От кого?

– «От Гермеса»… и от Сюзанны, – Юля смотрела мимо Веры, куда-то в угол кухни.

Вера ощутила мурашки на коже, передёрнула плечами, помедлив:

– Ты уверена?

– Даже гадать нечего. Это она.

– Да-а-х. – Вера не знала что говорить. Ей-то самой эта правда открылась уже несколько недель назад. Вот только, стоило ли посвящать в это Юлю? Тем более, что сразу после этого открытия отношений Киселёва и Козловой, закрутилась вся эта карусель со смертью отца, похоронами, ссорой с матерью. Вернее, нет, не ссорой, ибо вслух Лене Вера так ничего и не сказала. Услышав от матери о ссоре перед уходом Игоря, и что он взял большую сумму денег, Вера как-то цинично хмыкнула и сразу же ушла. С тех пор с Леной они не общались. Даже по простым вопросам. И любые попытки матери объясниться, Вера избегала, считая, что ничего не может быть страшнее, чем безразличие человека к своему ближнему, которое проявила в тот вечер мама. Которое она проявляла теперь сама, злорадствуя, что, таким образом, усугубляет ответственность матери в случившемся.

Кто-то же должен ответить за смерть отца. А то получается, в полицию вызывали всех по очереди, даже Галю, ни при чём не присутствовавшую и ничего не совершавшую, а потом всех отпустили. Что было предъявлять Ухову? То, что он напоил Иванова? Из соски не поил, насильно в казино не гнал. Деньги отдал, когда посчитал нужным. А то, что рано утром, когда Игорь, совсем потерянный, позвонил другу в надежде на доброе слово, а тот обругал его за проигрыш – разве это мотив для задержания? Нет. Или Сюзанна? Её следователь допрашивал в связи с тем, что Вера заявила о посланных фотографиях. Снимки и их обнародование – подлость, но не преступление. А за этот аморальный проступок Козловой ничего предъявить нельзя. А Рома? Киселёв вообще сидел в полиции перепуганный и с трудом вспоминал, как и что делал вечером накануне. Он путался во времени, в показаниях, но у него было алиби, подтверждённое и Галей, и Юлей – ночью двенадцатого декабря он спал дома. После того, как Иванов поссорившись с женой и направившись в казино, заметил у подъезда шепчущихся Сюзанну и Романа, Киселёв тут же поехал на такси домой и уже оттуда звонил с домашнего телефона сначала Гале, отчитавшись, что Юля спит, потом матери, рассказывая, как устал от нескладывающейся семейной жизни. Все распечатки звонков были сделаны, факты проверены, все картинки таблоида выложены по местам. Никого ни в чём упрекнуть было нельзя. Лена была дома, это Вера знала наверняка. Сама Вера торчала в баре до трёх часов, потом тоже явилась домой и спала. Так что – ничего криминального. А совесть? Пусть каждый разбирается с нею сам. На то все мы и люди, чтобы пользоваться такой высшей атрибутикой сознания.

Мать страдает? Пусть. Отец был добрым и порядочным человеком. Он любил свою семью, всегда любил и знал, что может рассчитывать на понимание. Даже когда проигрывал деньги в игровых автоматах. Мать сердилась, пыталась отговаривать. Отец хотел избавиться от свой слабости, пытался, но справиться с пагубной привычкой не мог. Курящий, каждый день, зажигая сигарету, мечтает бросить курить. Пьющий, тратя последние деньги семьи на выпивку, тоже убеждает себя в необходимости бросить. Но без помощи близких ни один, ни другой чаще всего не обходятся. Даже наркоманы могут рассчитывать на снисхождение и понимание. Мать отца не поняла. Прекратила давать частные уроки, сказав, что не видит смысла убивать своё свободное время ради денег, которые Игорь потом проигрывает. Она боролась, убеждала, ждала, когда муж сам осознает, какой приносит вред семье. А потом опустила руки и развелась. Хотела разъезжаться, надеясь, что жить станет проще. Не стало. И теперь ещё этот разлад с Верой из-за Игоря, которого дочь любила больше всех на свете, всё ему прощала, абсолютно всё. И как жить без него, не знала.

Не знала этого, похоже, и Лена. Вечером, садясь перед экраном телевизора на диване, на котором спал в зале Игорь, Лена заваривала себе чай, такой, какой они обычно пили с мужем, но пить его не могла. Он застревал в горле, душил слезами, напоминая о ритуале чаепития вдвоём. В одиночку никакого ритуала не получалось. Лена плакала и по ночам вскрикивала во сне. Вера вспоминала папу ежедневно, если не ежеминутно: у подъезда, пользуясь теперь его связкой ключей, на улице, заметив машину, похожую на отцовскую, в офисе, где каждая открываемая папка говорила о нём. А ещё – когда просыпалась и шла в ванную. На полке шкафа стояли его одеколоны, девушка брала любой из флаконов и просто нюхала. Их не выбрасывали из религиозных убеждениям, что дух отца витает здесь якобы первые сорок дней. Уловив запах, Вера закрывала глаза. Слёзы непроизвольно текли по щекам. В памяти всплывала давняя картинка.

Как-то на новый год Игорь подарил дочери туалетную воду «от Ланкома» – зелёную филигранную бутылочку с терпким запахом, от которого девушка тут же начала чихать.

– Фу, что за «пачули»? – Вера тёрла нос и морщилась.

Лена и Игорь хохотали над ней.

– Верусик, ну что ты как папуас с алюминиевой ложкой – иметь имеешь, а куда сунуть не знаешь. Туалетная вода – от слова «туалет». Для тела. Для того чтобы нейтрализовать или улучшить собственный запах. А ты в лицо себе брызжешь. С таким же успехом можно напшикать с нос и думать, что от тебя хорошо пахнет. Вот дурында-то.

Вера засмущалась. Потом тоже принялась смеяться. Сравнение с папуасом понравилось и долго не сходило с уст. Теперь же оно вызывало грусть и тяжесть на душе. Не стало любимого папки, который всегда был ласков с ней, всегда мог прийти на помощь и защитить. Потеря обездолила Веру. Она стала безжалостной. Прежде всего, по отношению к матери. Своей вины в происшедшем с отцом она не видела. Хотя где-то понимала, что если бы в ту ночь она пришла домой не пьяной, увидела, что отца дома нет, узнала бы, что он ушёл с деньгами, то пошла бы в казино и привела его домой. И пусть потом в семье снова воцарилась бы пустота между двумя любимыми людьми, но отец бы не погиб. А со временем, возможно, всё бы и наладилось, и они с мамой сумели бы переубедить его в совершённых ошибках. Он упал бы перед женой и дочерью на колени в мольбе о прощении. А они бы великодушно простили и тогда…

Думать о том, что и как могло бы быть тогда, Вера не могла, душили слёзы, боль в груди раздирала и отравляла существование.

– И что ты думаешь теперь делать? – Вера вернулась к проблемам Юли с мужем, чтобы переключиться с мыслей об отце, возникших в связи с упоминанием имени Сюзанны.

– Ничего, – Ухова всё так же избегала прямого взгляда. Она казалась уставшей и отрешённой. Цвет некогда ореховых глаз поблек, и блеск из них ушёл, сменившись какой-то мутной пеленой, – Найду самое приемлемое для всех решение, – ответила девушка и слабо улыбнулась кому-то, не Вере.

Иванова кивнула в ответ и стала собираться. Она думала про себя, что, наверное, нужно заверить подругу в помощи, что стоит сказать про планы на лето, предложить вместе подумать об отдыхе на море. Или в деревне. А может быть в горах. Когда она одевалась у двери, Веру не покидало ощущение незавершённости разговора с Юлей. Но с другой стороны что-то обещать сейчас, когда подруга не пошла провожать её хотя бы до прихожей, являлось высшей степенью разбазаривания сил. А их у Веры тоже не было. Потому и ушла, ничего не сказав, не пообещав, не предложив. Всё ещё думая, что вернутся они к этому разговору позже, потом, когда каждая обретёт душевное равновесие, когда ранящая боль притупится и позволит, если не радоваться жизни, то хотя бы пользоваться её благами. И ударом для Веры, не меньше чем для других, но особо хлестанувшим по совести, стало то страшное, что случилось уже на следующий день.

Беда, не позволявшая отныне ни что-то менять, ни предполагать: второго февраля Юля Ухова сбросилась с девятого этажа дома тридцать два по улице Атаманской.

Глава 39. «Юлечка! Доченька! Да помогите же кто-нибудь!»

Виктор Ухов сидел на асфальте рядом с распростёртым телом дочери и гладил её холодную руку, ту, что была откинута в сторону. Юля лежала лицом вниз полубоком, как иногда она ложилась в детстве, когда капризничала: утыкаясь носом в подушку, но способная краем глаза наблюдать, реагируют ли родители на её детские требования или нет. Время от времени она всхлипывала, чтобы пробудить к себе ещё большую жалость, до тех пор, пока мама или папа не укладывались рядом в такой же точно позе, начиная свою воспитательную игру.

– О-о, и кто это тут у нас такая плакса? – Витя краешком пальца начинал тихонько щекотать дочь, – Галя, ты не знаешь, откуда к нам пришла эта рёва-корова? А? У нас такой девочки не было. У нас была дочечка Юлечка, хорошая и послушная девочка. А это прямо какая-то капризуля. – Всё это время, пока Ухов заигрывал с дочерью, шмыгающей носом, Галя ходила вокруг них, управляясь по хозяйству: вытирала пыль, складывала высохшее бельё, раскладывала глаженые вещи по полкам, и отвечала на каждое предложение:

– Не знаю, Витя. Наверное, нам её принёс почтальон Печкин. Или Доктор Айболит. Или Дядя Степа милиционер.

– Винни Пух, – не выдерживала, наконец, взрослых сомнений Юлечка и, уже улыбаясь, разворачивалась и садилась, уклоняясь от щекотки.

– Винни Пух? А тебе мама читала сегодня про Вини Пуха?

Юля кивала.

– И про Винни Пуха и про Кролика и про Айболита читала, уже сто раз, – перечисляла Галя, понимая, что капризу конец.

– А ещё, про Пятачка. Почитай про Пятачка! – и Юлечка срывалась с кровати и неслась к полке с любимыми книжками и хватала сразу несколько из них, поднося отцу. Но Виктор, закончив на этом воспитание, решительно отказывался.

– Ну, нет, малая, это не ко мне. Это вот мама у нас мастер по чтению. Галя, что у нас там на ужин?

Яркие книжки, только ставшие появляться в печати в конце девяностых и покупаемые Галей у книжных спекулянтов, ложились на кровать. Папа уходил мыться. После работы Виктор всегда принимал душ, широко растирался махровым полотенцем, брился с вечера, а потом обильно обливался хорошими одеколонами: «Шоу одного мужчины» от Жака Богарта, «Голубым Чарли» от Ревлона, «О Соваж» от Диора, «Арамис Арамисом» от Эсте Лаудера или Ги ла Рошевским «Драккаром», которые жена покупала тоже у спекулянтов, но только галантерейщиков. Юлечка по-взрослому вздыхала, снова ложилась на бочок, но на этот раз с красочными книжками, и принималась перелистывать их, рассматривая картинки. Галя, заверив дочь, что обязательно вернётся и займётся чтением, неслась мухой на кухню разогревать ужин для мужа.

Красочная картина из прошлой счастливой жизни всплывала перед глазами Виктора, сидящего на асфальте, снова и снова. Небритый, неухоженный мужчина казался сейчас намного старше своих лет. Он обмяк и опустился вперёд так, что большой живот почти касался коленей расставленных ног. Голова, тронутая сединой и давно не видавшая рук парикмахера, тоже свешивалась, довершая позу обречённости. То и дело Виктор поправлял волосы Юли, закрывавшие лицо. Они теперь казались не каштаново-золотистыми, а пепельными, словно девушка поседела в один миг. Кто-то подошёл сзади и предложил воды. Ухов отказался. Тогда человек в белом, это приехали врачи, попросил Виктора подняться с асфальта, чтобы осмотреть Юлю. Ухов встал на колени, пропуская медика к дочери, но не выпуская руки. Впрочем, врач рядом не задержался, не прощупав пульс, он решил, что его миссия окончена.

– Странно, ни одного видимого повреждения, – сообщил он кому-то и тут же услыхал от этого кого-то ответ.

– Чего удивляться? Летела с такой высоты, от страха, может, разрыв сердца, а это уж верная смерть.

«Значит Юлечка умерла ещё до того, как упала», – подумал Виктор и обрадовался; тогда, скорее всего, дочь не почувствовала удара о землю. И тут же в подтверждение его мыслей третий голос, женский простонал:

– Господи-господи, земля её пухом приняла. Ни кровинки, ни царапинки. Так только святые умирают.

«Святые… Да, Юля святая, – подумал Виктор и снова придвинулся к дочери, одна рука которой оказалась под телом, другая вывернута наружу. Именно эту свободную руку Виктор держал в своих ладонях и гладил. От кого-то, возможно от прибывших полицейских, последовало указание ничего не трогать, к трупу не прикасаться. Но Ухов плохо понимал, что ему говорят. Лежащее на земле тело было его дочерью, его любимой девочкой, и поэтому Виктор сидел рядом и даже принялся разговаривать с ней. Вернее так ему казалось, потому что на самом деле мужчина молчал. Он не вникал в наружный гомон: разговор полицейских, прибывших на вызов уже после врачей, объяснения конных казаков, вызванных для охраны периметра, шелест толпы зевак и очевидцев, стоящей рядом, совсем близко, сливались для мужчины, потрясённого горем, но пока его не осознававшем, в один шум, различить в котором какие-то слова он не мог. Сидя на коленях перед дочерью, Ухов смотрел на неё, действительно совсем не обезображенную падением с такой большой высоты, без единой капли крови, просто немного неуклюже лежащую на асфальте. Такое положение на боку, при котором одна рука была придавлена, вдруг стало волновать мужчину больше, чем остальное, хотелось перевернуть дочь на спину, высвободить руку. Он даже сказал об этом вслух, попросил о помощи, но увидел в глазах спешившегося казака такую растерянность, а потом жалость, что отступил с просьбой и ушёл в себя, продолжая разговаривать с дочерью.

Вся жизнь, от рождения ребёнка до последних часов пребывания Юли у них, проплывала перед глазами Виктора. Вот он увидел красное тельце, принесённое из роддома, и лицо малышки, поразительно гладкое и белое по сравнению с остальной кожей, на котором ярко и крупно были вычерчены овалы глаз, миндалевидно растянутые к вискам.

– Наша девочка, – признала внучку мать Виктора, до этого не баловавшая ни сына, ни невестку вниманием, – Ну всё, теперь от меня не отвертитесь, каждый день буду приходить, и проверять, как вы мою внученьку воспитываете.

Галя, шатающаяся после родов, с мольбой взглянула на мужа: тогда жили все в Пашковке в одном доме, где молодым выделили комнату с кухонькой. Уверения свекрови Галя восприняла как угрозу.

– Лишь бы сама она Юлечку не баловала, – Галя сжала губы и упрямо посмотрела на мужа: если до этого у женщины ничего не было, то уж теперь дочь, её родная кровинушка, перевешивала все материальные блага, данные Виктору в приданое. Дочь являлась не только прямым доказательством её преданности мужу, но и закреплением родовых уз. Допускать то, что Галя – безродная, теперь уже никто не мог: родившийся ребёнок должен был унаследовать только хорошие, благородные качества родителей, а значит, никаких упоминаний о безотцовщине или не родовитом происхождении её матери отныне в доме быть не должно.

– Юля – наша, а значит и Галя – наша. И баста, чтобы я не слышал больше эти разговорчики «не нашего уровня», «голь перекатная» и прочее, – окончательно решил отец Виктора, поставив, таким образом, мать на место и дозволив ей только одно – баловать ребёнка, как умеют это делать деды. А уж в этом матери Виктора отказать было нельзя; баловала, как могла, и как разрешала невестка. Вставшая на защиту дочери с первого мгновения его появления, Галя строго лимитировала сначала тисканья и улюлюканье, потом покупку башмачков, шапочек, штанишек, позже – сладостей и игрушек. Заваливая и задаривая единственную на тот момент внучку, родители Ухова словно предчувствовали, что этот ребёнок будет их единственным наследником при жизни. Так и случилось: Полин и племянники Виктора родились уже после их смерти.

Ухов оглянулся вокруг, плохо соображая, кто эти люди, что стоят кольцом вокруг них. Тело девочки до сих пор было не прикрыто, ждали криминалистов, которые, услыхав про смертельный случай, не торопились.

– Который час? – зачем-то спросил Виктор у полицейского, глядящего на него с откровенной жалостью.

– Без пяти три.

– Без пяти три, – повторил Ухов, как эхо, и снова погрузился в свои мысли.

Всего час назад, без пяти два Галя заглянула к нему в комнату и сказала, что пошла на полчаса на рынок. Почти сразу после её ухода пальчиком по стеклу двери стукнула Полин, объясняя, что выйдет на минутку.

– А где Юля? – спросил Виктор у младшей дочери также через дверь – похмелье от новогодней ночи до сих пор гуляло в голове и придавало телу тяжесть.

– По телефону разговаривает. С Ромой. Ты туда не ходи, – приказала Полин тоном матери. Виктор сразу же уловил те самые категоричные нотки, оспаривать которые ему было так трудно в последнее время. А ведь когда-то Галя была покладистой и терпеливой. Она так нежно любила его, так внимательно заботилась о Юлечке.

Сидя на диване перед включённым телевизором, Виктор вспоминал времена, когда они уже переехали в эту квартиру. Прекрасную, казавшуюся огромной после той крохотной комнатки, что была в их распоряжении в родительском доме, светлую, в таком красивом доме. И не беда, что квартира «на девятом подветренном», как проворчала мать Виктора, посетив её сразу же после получения ордера. Главное – это их гнёздышко, которое теперь они с Галиной начнут обживать на свой вкус. Виктор осматривался и отмечал, что следы последнего ремонта уже сходят окончательно. Обои выцвели, местами оборвались, местами отклеились, краска на подоконниках потускнела, паркетный пол обшаркался. Но теперь было не до ремонтов, на них не было денег, как не было их на новую мебель, сантехнику, бытовые приборы… Нескончаемый перечень, способный отравить любую психику, сделать больным всякого здорового. Поэтому Ухов, по принципу обходиться малым, довольствовался тем, что есть. Чего нельзя было сказать о жене. Ей-то, как раз, не удавалось абстрагироваться от быта, и рай в шалаше никак не подходил, хоть с милым, хоть без него. Приученная им же, мужем, к комфорту, благополучию и достатку, Галя откровенно мучилась от стыда перед знакомыми и родными, и постоянно старалась отвлекать себя от реальности мечтами всякого рода. Глупая психология страуса, думающего, что закопав голову, он убережётся от беды. Нет, не видеть опасность – хуже, чем убегать от неё. Признание – путь к свободе. Отрицание – утопия и обречённость. А стыд перед другими? Вот ещё глупость! Прекратить общаться с теми самыми другими, что не способны понять происходящее. Что тут сложного?

Полусонное состояние мужчины прервали звуки далёкого разговора за стеной. Слова разобрать было невозможно. Прислушиваясь некоторое время к монотонному говору дочери, Ухов упёрся глазами в телевизор и, сам того не замечая, почти заснул. Разбудил его страшный стук в дверь и крики на площадке. Кто-то ломился к ним, выкрикивая их с Галей имена. Всунув ноги в растоптанные тапки, Виктор, в чём был – растянутых спортивных штанах и линялой майке, пошёл открывать.

– Ваша Юлечка упала! Там! Она внизу! Идите скорее! – Первое, что прокричала Ухову в раскрытую дверь соседка с шестого этажа. Эту женщину Виктор хорошо знал, чего не скажешь о других соседях подъезда, их гаражи были рядом.

– Чего? – Виктора покачивало, и в голове вдруг моментально застучало.

– Ваша девочка там! Упала! Идите скорее! – повторила соседка, хватая Виктора за руку и буквально вытаскивая на площадку. Как Ухов оказался в лифте, а потом рядом с Юлей, он не помнил. Очнулся только тогда, когда кто-то из толпы, пока ещё маленькой, всхлипнул:

– Она упала в двух метрах от меня. Ещё немного, и задавила бы.

Виктор оглянулся на звук, встал, никого не видя, сделал несколько шагов, качнулся:

– Дура. – Потом осел, не дойдя до лежащего тела каких-то полметра, и уже на четвереньках пополз к дочери, протягивая руки, и прося о помощи, – Юлечка! Доченька! Да помогите же кто-нибудь!

Но никто не помогал, никто даже просто не двигался с места, окаменев от ужаса. А Виктор продолжал ползать вокруг Юли на коленях и звать на помощь. Трогать дочь сам он боялся. Что-то в положении тела и цвете лица, мраморном, непроницаемом, говорило мужчине о том, что прикоснуться к ней – значит навредить. Поэтому Ухов только ползал вокруг, протягивая к ней руки, и кричал о помощи. Но люди его не слушали, не в состоянии чем-либо помочь в такой ситуации. А потом приехали казаки на конях, они совершали, как обычно, ежедневный объезд по Центральной и, услышав от людей про упавшую девушку, тут же прискакали. Главный из казаков спешился, подошёл к Виктору, помог ему сесть, попросил служащих банка принести воды, а заведующую Магнитом увести продавцов. Стал сурово разгонять толпу, выросшую за несколько минут.

– Не спектакль тут вам. Уходите. Въезд пока с Атаманской закроем. И арку – тоже, – распорядился старший из казаков, тут же подавая жесты сотоварищам. И они встали строем, создав коридор, который закрыл доступ любопытным. Зевак оттеснили на противоположную сторону Атаманской, регулируя движение машин в один ряд и запрещая остановку. По прибытии полиции, которую ждали долго, к трупу допустили только тех, кто мог хоть что-то объяснить: соседку, очевидцев прохожих, Лену Иванову, непонятно как оказавшуюся тут и успевшую выдохнуть Виктору с ужасом на лице, что Полин она пока заберёт к себе. Потом всё поплыло у Ухова перед глазами, и все разговоры слились в общий шум. «Без пяти три. Сейчас уже и Галя вернётся», – подумал Виктор и почти сразу же увидел жену, приближающуюся к толпе со стороны базара. И странным было то, как из всей человеческой массы Виктор сумел выделить взгляд Гали: широко раскрытые, замершие глаза. Позади жены шёл Рома. Оба приближались, как в замедленном кино: Галя бросила кульки с базара, из которых выкатилось несколько ярко-оранжевых плодов хурмы, и, протягивая к Юле руки, с искажённым болью лицом, повторяла имя дочери. Рома бледный, шатающийся, с выпученными от ужаса глазами, не способный приблизиться, так и замер в нескольких метрах. Всего полчаса назад он разговаривал с Юлей по телефону, и она сказала ему, что знает про их с Сюзанной роман. А потом положила трубку и, как получается, сразу же выбросилась. И теперь, кто бы что ни говорил, Рома есть и будет последним, кого Юля хотела слышать в этот день. Отправив мать на базар за хурмой, а Полин в магазин за мороженным, Юля чётко и беспристрастно выполнила принятое решение.

Она удалила из квартиры всех, отец не в счёт, а потом, сказав Роме то, что хотела, ушла из этой жизни, как задумала.

Глава 40. «Подтверждением кошмара стала вот эта смерть»

Похороны Юли прошли уже на следующий день, третьего января. Похоронили девушку быстро, оповестив о случившемся очень узкий круг людей, и отказав в возможности проститься с ней соседям, которые уже начали собирать деньги. Когда вечером следующего дня Виктор заходил в подъезд, ему навстречу вышла все та же соседка с шестого этажа. В руках женщины был конверт:

– Витя, ты извини, что тревожу, вот, три наших подъезда собрали. На похороны. Возьми.

Ухов посмотрел на неё отрешённо. Выпив на кладбище две рюмки водки, он плохо соображал; горе наконец-то навалилось на него, совокупив потерю дочери с обвинениями жены. После того, как Галя пришла в себя от сделанного ей у тела дочери укола, она беспрестанно проклинала мужа:

– Это всё из-за тебя. Будь ты проклят! – и далее шла череда грубых, матерных слов, – Если бы ты любил нас, ты бы не допустил, чтобы мы жили в таких условиях. Ты бы всё сделал так, чтобы у Юли был свой угол. Она убила себя из-за тебя. Она не знала больше, как жить. Куда идти. Что делать. Это ты… ты… ты… – Шип жены, переходил на крик до срыва голоса, и снова на шип, не прекращаясь весь вечер, всю ночь и утро следующего дня. Юлю увезли в морг, запретив доступ к ней, объяснив, что отдадут тело только утром после вскрытия. Не в силах бороться с горем, когда она даже не может видеть погибшую дочь, Галя, казалось, вот-вот тронется умом. Причём это было настолько очевидным, что даже Ухову, самому пребывающему в трансе, становилось страшно.

Ночью, когда крики Гали стали невыносимыми, Ухов снова позвонил в неотложку. Бригада приехала немедленно, на посту, скорее всего, оставалась информация о происшедшем накануне для дежурного врача.

– Если мы ей сделаем сейчас ещё одну инъекцию успокоительного, ваша жена не сможет завтра здраво соображать. А вам ведь предстоит столько хлопот по погребению. Вы понимаете? – Пожилая врач скорой помощи смотрела на Виктора нерешительно.

– А вы считаете, что вот это – здравые соображения? – Ухов указал на спальню, из которой доносились плач и проклятия Гали, которую пытался успокоить второй врач, – Сделайте хоть что-нибудь. – Руки Виктора опустились, хотелось только одного: чтобы Галя замолчала.

– Хорошо, – пообещала врач. Она ушла, сделала, что считала нужным и, дождавшись пока полусумасшедшая женщина заснёт, вернулась в зал, – А вам помощь не нужна?

– Мне уже ничего теперь не нужно, – произнёс Виктор обречённо, – Спасибо. Он мог оставаться адекватным, вежливо отвечать, спокойно объяснять и объясняться, но при этом видел себя со стороны. Так, как будто это не он, а какой-то другой, похожий на него, делает все, что нужно, а при этом сам он, Виктор, остался сидеть на холодном асфальте рядом с телом Юлечки. И такое раздвоение, при котором один жил, а второй только скорбел, являлось настолько некомфортным, что хотелось закрыть глаза, заснуть, а потом проснуться нормальным, в единственном числе и безо всяких проблем, без попыток искать в себе вину за случившееся, не находить её, слышать от жены обвинения и не понимать, в чём, собственно, его обвиняют. Сколько Виктор себя помнил, он всегда и всё делал для семьи. Он любил своих женщин, хотя редко говорил про это. Он заботился о них, пусть часто на это не хватало времени. Он баловал их, вопреки тому, что дела в бизнесе за последние десять лет стремительно ухудшались, и денег ни на что не хватало. И все-таки, каждый раз, покупая в магазине что-то для себя, Ухов не забывал купить маленькую шоколадку «Алёнка» для Полин и ванильное мороженое в вафельном стаканчике для Юли – сладости, которые его девочки любили. А что в ответ? В ответ он не слышал даже элементарное «спасибо», только упрёки и крики жены, что сегодня младшей нужны деньги на кафе, очередной день рождения подружки из класса, а старшей вообще нужно всё – от квартиры до полной смены гардероба. Про себя Галя тоже не забывала напомнить, обвиняя мужа в полном безразличии к её запросам, возраставшим из года в год. Как нужно было поступать в такой ситуации, Виктор не знал. Все его попытки улучшить положение в бизнесе закончились неудачами.

– Юлю мы уже похоронили, – ответил Ухов соседке с шестого этажа, отстраняя конверт с деньгами и намереваясь пройти.

– Как? – женщина опешила, не зная, что сказать, – А почему же так быстро?

Виктор оглянулся:

– Так решила жена. – И это было правдой.

– Не по-людски как-то, – пробормотала женщина, все ещё протягивая конверт.

– Наверное, – согласился Виктор. – Но так получилось. А за деньги – спасибо. Вы их Гале отдайте. Так будет лучше, – Ухов побрёл к лифту один, оставляя женщину у ящиков, и даже не подождав, хотя им было по пути.

Но и Галя собранные деньги не взяла, отреагировав на сочувствие и помощь странно:

– Что пришли? Сплетни собирать? Всё ходите тут и вынюхиваете: что произошло, что случилось… Полиция вчера полдня шастала, весь дом перерыла, теперь вот вы припёрлись. Уходите отсюда, и чтобы больше я вас не видела. – Галя с яростью захлопнула дверь перед носом соседки.

– Зачем ты так? Люди ведь собирали деньги из хороших побуждений, – попытался объяснить Виктор, но тут же пожалел, что вмешался.

– Что? Из хороших побуждений? Не надо! Никаких хороших побуждений нет, все нам только зла желали, а теперь прикрывают своё лицемерие конвертиком. Раньше надо было нас любить, раньше. А теперь – всё ни к чему, – Галя кричала и рыдала, хваталась то за сердце, то за поясницу. Спину заклинило со вчерашнего дня, с того самого момента, как она наклонилась, чтобы приподнять Юлю с асфальта, объясняя всем, что девочке нельзя так долго лежать на холодном.

– Зачем ты так? – снова проговорил Виктор и пошёл к жене, чтобы обнять. Казалось, что вдвоём переживать горе будет легче. Но Галя кинулась от него, как от страшной проказы, снова выкрикивая обвинения, проклятия, страшные посулы.

– Из-за тебя, из-за тебя Юлечки больше нет. Если бы ты понимал, что она психически нездорова, мне не надо было бы прятать Юлю в комнате, запрещать тебе к ней заходить. А ты… Ты думал только о себе. Гад! Сволочь! Чтоб ты сдох! Тебе Игоря было больше жаль, чем собственную дочь.

Ухов задохнулся от несправедливости и впервые после смерти Юли вспомнил про Иванова, который уже теперь никогда не сможет утешить его так, как умел делать это только он.

– Галя, ты сошла с ума. – прошептал Виктор беспомощно.

– Да. Наверное. Но мне теперь все равно. Уходи. И пока Юлю не отпоют, не пытайся даже приближаться ко мне.

– Отпоют? Нам же отказали, сказали, что грешников…

– Замолчи! Это ты грешник, а Юлечка была умалишённая и не понимала, что делает. Вот пройдут Рождественские праздники, и батюшка попросит на собрании Духовенства отпеть нашу Юлечку. Мне Вадим обещал посодействовать.

Виктор, молча, кивнул головой, понимая, что теперь жена точно не сможет ни о чём думать, кроме как об отпевании:

– А когда ты… Полине…? – осторожно спросил он. Со вчерашнего дня, с тех пор, как девочка пошла за мороженым, о котором её попросила сестра, родители её не видели. Лена случайно, действительно случайно проходившая мимо в тот момент, когда Юля только выбросилась, сразу же забрала девочку к себе. Про смерть Юли никто Полин не сказал. Гале было не до живых, Виктор боялся взять такую ответственность на себя. Лена – тем более. И даже Вера, категорически несогласная с тем, что Полин отказывают в её законном праве быть на похоронах и попрощаться с сестрой, не решилась рассказать девочке о случившемся. Подумала только, что ошибка с отстранением ребёнка от важного события семьи повторяется: когда-то Юлю не позвали на крестины Полин, теперь Полин не будет на похоронах Юли… Таково было решение Гали. Забирая девочку к себе, Лена сказала ей, что у Юли произошло резкое ухудшение здоровья, и поэтому её пришлось срочно везти в клинику. В-принципе, мать уже говорила Полин о том, что именно сегодня, второго января отвезёт Юлю обратно на лечение, она шепталась об этом с Сюзанной, она просила Рому, пришедшего тридцать первого, а потом и первого, помочь ей сделать это. Так что объяснения Лены чем-то неправдоподобным не казались. Выслушав Иванову, девочка спокойно кивнула головой:

– Хорошо. Пойдёмте к вам, тётя Лена. А то мороженое растает.

– Мороженое? Какое мороженое? – Лена перехватила Полин во дворе, увидев её с того места под аркой дома, где стоял кордон казаков. Она быстро сообразила, что девочке зрелище с погибшей сестрой, отцом, совершенно потерянным и, судя по виду, ни на что не способным в тот момент, ни к чему. Поэтому она предупредила Виктора и поспешила привлечь внимание Полин к себе.

– Юлино. Она попросила, я купила. Надо положить в морозильник. – Девочка, похоже, слава богу, ни о чём не догадалась. И даже скопление людей, с той стороны дома, на которую выходил балкон квартиры Уховых, не вызвало в ней никаких дополнительных расспросов – на Атаманской всегда что-то происходило – то авария, то драка. – Тётя Лена, а можно я только схожу домой и заберу мой рюкзачок и коробку с сапожками? – Полин указала на раскрытую дверь их подъезда, из которой выходили и выходили соседи, направляясь именно туда, к толпе, пополняя её.

– Рюкзачок? Коробку? – Лена была в полной растерянности: Виктор сидел рядом с лежащей Юлей, Гали дома не было. В квартиру поднялся отряд полиции, осматривая место происшествия. Наверняка, если девочка поднимется домой сейчас и увидит, что Юли там нет, а вместо папы по квартире ходят чужие люди, она станет сомневаться в том, что сказала ей Лена. – Давай попозже? – попросила Иванова, обняв Полин и настойчиво направляя её к себе. – Попозже, когда Галя… когда все будут дома… Я сама схожу за твоими вещами. Хорошо? – Лена разговаривала с подростком, а мыслями была с другой стороны дома, думая как же Галя сможет пережить случившееся. Ещё до появления Полин, когда она стояла рядом с телом выбросившейся Юли, и то подходила, то удалялась от обезумевшего Виктора, собственное горе, переживаемое после смерти Игоря, показалось Лене не таким чудовищным, как смерть вот этой девушки, по существу, девочки. Той маленькой Юлечки, с которой дружила её Вера. Той Юлечки, для которой Лена вязала когда-то панамку и жилетку, которую знала ровно столько, сколько помнила себя в этом доме, наконец, которую любила, как родную. И оттого не могла принять её смерть. Тем более, такую ужасную смерть.

Запрокинув голову, Лена посмотрела на раскрытую раму балконного окна Уховых. Незакреплённая, она качалась от ветра, болталась наружу-вовнутрь, медленно и поскрипывая. И этот скрип, почти скрежет, как печальный звук волынки, навевал ещё больше ужаса на толпу собравшихся, на саму Лену.

«Надо подняться и закрыть окно, – подумала Иванова в первую очередь. Но её остановила группа из трёх полицейских, отправленная начальством наверх, для осмотра квартиры. – Сейчас главное, – быть тут, дождаться Галю», – Лена подошла к Виктору снова, села на корточки, протянула руку к лежащей Юле, хотела дотронуться. А вдруг, врачи ошиблись, вдруг она жива, едва-едва, но жива.

И снова намерения женщины прервал посторонний казённый голос:

– Отойдите! Ничего руками не трогать.

– Как вы можете так? – Лена встала во весь рост и гневно посмотрела на полицейского, оставленного на месте происшествия в ожидании криминалистов, – Это не «ничего», это наша Юлечка. – В глазах женщины было столько боли, столько отчаяния, что полицейский оробел:

– Извините, гражданочка. Я хотел сказать, что нельзя трогать девушку руками.

«Девушку». Спасительно слово. Так может Юлечка и вправду жива?» – Лена снова подалась вперёд, к телу, к Вите, но лейтенант, разгадав её мысли, сжал губы и покачал головой:

– Нельзя. И уже поздно. Если вы что-то знаете, можете дать показания.

Лена, остановленная на полушаге, опустила голову и не выдержала, заплакала. Что она знала? Ничего она не знала. А вместе с тем так много. Но разве можно что-то объяснить кому-то про жизнь Юли, всей этой семьи: прекрасную и беззаботную когда-то, меняющуюся потом в худшую сторону, как во всей стране: безнадёжно разрушающуюся по всем статьям: от финансов до морали, и, наконец, ставшую такой, что не вынести, не пережить. А подтверждением семейного кошмара стала вот эта смерть. Нет. Что-то рассказывать тому, кто не был все эти годы рядом, не мог видеть постепенного развала семьи Уховых, не в состоянии был понять, что двигало каждым из её членов, казалось обычным трёпом. Пусть языками метут другие, Лена помолчит. Ещё потому, что говорить о том, кто виноват, брать на себя смелость в суждениях такого рода – не могла. Сама недавно пережила смерть близкого человека, сама не справилась с проблемами семейного характера. И как тут кого-то винить? Семья – это все, и никогда не один. А значит, не может быть виноватым кто-то. Каждый, планомерно, сам не желая того, довёл ситуацию до неразрешимой. Так было с Игорем, так случилось теперь с Юлей.

– Юлечка, доченька, – звал и звал Виктор в пустоту, что обволокла его, как туман, и гладил руку дочери, холодную, онемевшую руку. Слышать его было так невыносимо, что Иванова отступила к арке. Электрическим шоком вдруг пронзила мысль, как сказать о случившемся Вере. Ведь дочь должна обо всём знать. Намереваясь позвонить ей и предупредить, Лена вышла за оцепление, опустив руку в карман сумки, где был мобильный. Именно в этот момент она издали и увидела Полин. Девочка зашла во двор через арку со стороны Центральной. И тут Иванова заметалась. Что делать? Времени на звонок уже не оставалось, Лена не могла за несколько секунд сообщить дочери о случившемся и тут же бросить трубку. Остаться тут, на улице, дождаться пока появится Галя? Ведь не могла она уйти далеко, ведь сама только вчера говорила по телефону с Леной. Галя все же превозмогла себя после недавней ссоры и позвонила, чтобы поздравить с Новым годом и сказать, что по настоянию врача не отходит от Юли. Как же так случилось, что при такой заботе и внимании, Юлечка выпала с балкона? Про то, что случившееся – самоубийство, Лена в тот миг не знала. Виктор, которого она попыталась спросить о жене, в ступоре, не отвечал. Соседка, плачущая рядом с сидящим на асфальте отцом рядом с бездыханным телом дочери, на вопрос о том, где же мать Юли, только пожала плечами. «Сюзанна», – мелькнуло в голове Ивановой и она, не выпуская Полин из виду, быстро добежала до шестого подъезда, нажала кнопку домофона с номером квартиры Козловой. И как только ей ответили, речитативом прокричала:

– Сюзанна, это Лена Иванова. Выйди на улицу! Срочно! Гале нужна помощь! – И не дождавшись каких-то вопросов, требований что-то объяснить, кинулась к Полин, беззаботно размахивающей пакетом на ходу, и успела перехватить её. Необходимо увести девочку до того, как Сюзанна выйдет. Козловой ничего объяснять не нужно, услышит рокот толпы и пойдёт за всеми. А уж там, на месте, догадается, зачем её вытащила днём Лена, пусть даже самой Ивановой и не увидит. И тогда будет, кому дождаться Галю. Есть на кого переложить эту тяжесть первого разрыва материнской души, как только Ухова увидит дочь на асфальте. Картина того, что будет дальше, тоже проплыла перед глазами Лены, и она ещё увереннее потянула Полин к своему подъезду:

– Пойдём же. Я потом схожу за твоими вещами.

– Нет. Мы сходим за ними вместе. Попозже. Когда все будут дома, – повторила девочка, плотнее кутаясь в пальто.

Вторая половина январского дня принесла резкий ветер, продувающий насквозь. Не спасало даже ярко светящее солнце.

Глава 41. «Никто не хочет мараться в чужом дерьме»

Рома Киселёв не мог больше возвращаться домой. После смерти Юли, после похорон и поминок, он наконец-то понял, что остался один, жены у него больше нет. Он видел её тогда, второго января, сразу после случившегося, и потом, в морге и на кладбище. Он клал ей в гроб цветы, хотел на прощание поцеловать в лоб, но сымитировал поцелуй, не осмелившись прикоснуться, а распрямившись, попросил прощения за всё. В том числе, и за эту, последнюю трусость. Он видел, как заколачивали крышку, гроб опускали в яму, засыпали землёй, и все равно не мог осознать, что Юли больше нет. К выброшенному на асфальт телу Рома не подошёл. Услышав дикий рёв Гали, упавшей к дочери, Киселёв ступором встал за несколько шагов до жены, как раз на уровне линии, охраняемой казаками перед аркой.

– Ты кто? Брат? – спросил Рому полицейский, стоявший тут же.

– Муж, – голос молодого мужчины дрожал, телефон в кармане, по которому он всего полчаса назад разговаривал с женой, жёг бедро. «Как? Почему? Зачем Юля это сделала?», – Вопросы били по вискам, не давая понять происшедшее. Ясным казалось только одно: его голос был для Юли последним. Его она хотела слышать перед смертью. Его оправдания, возможно, уговоры ничему не верить. А он? Он подумал, что вот и настала пора для правды, и смолчал, подтверждая обвинения. Сюзанна каждый день говорила Роме, что пора раскрыть карты, признаться всем открыто об их связи, вернее нет, не связи, об их любви. Любви?

Да, ещё полчаса назад Киселёву казалось, что его отношения с Сюзанной – любовь. Теперь же, с ужасом глядя на лежащую на асфальте Юлю, Рома вдруг понял, что любовь у него была только к жене, и только с нею. А Сюзанна? Что это? Всё, что угодно, только не то глубокое, красивое чувство, которое Роман испытывал семь лет назад, когда шёл под венец, держа под руку будущую жену. Юльку он хотел удивлять, опекать, восхищать. Сюзанну ни удивлять, ни, тем более, опекать, не получалось. Иногда в глазах возлюбленной Рома видел восхищение: его красотой, его мужской силой, его умением подстроиться под ту игру, что вела с ним Козлова. Но этот блеск быстро уходил, уступая место сосредоточенной деловитости. Под пронзительным взглядом Сюзанны Киселёв был весь на виду, как голый человек под рентгеном. И это пугало, настораживало, вызывало неприязнь.

Их отношения, начавшиеся совсем недавно, всего три месяца назад, развивались так стремительно, что Киселёву они казались сном. Он сознавал, что мудрая, опытная женщина приручила его к себе, продолжает привязывать ежедневно, используя для этого всевозможные методы, о которых Роман только слышал, но и думать не мог применить их к себе. Вот только осознание это пришло постфактум, то есть, слишком поздно, уже после всего происшедшего. И вспоминать, и стыдиться юноше было чего, и было от чего краснеть наедине с собой и заливаться потом позора и одновременно желания, оставшись без любовницы. Особенно срамными казались мысли о «дружке» – силиконовом фаллосе, который Козлова держала в ящике с нижним бельём, розово-телесном, полной и удачной имитацией настоящего мужского органа. Познакомив Романа с предметом удовольствия сначала издалека, показывая на нём всё, что женщина предполагала сделать с самим юношей, и что возбуждало неимоверно, постепенно Сюзанна стала привлекать «дружка» как активного участника их тандема. Вспоминая, где и при каких обстоятельствах он побывал в его теле, Киселёв стыдился перед самим собой. А вместе с тем, понимал, что именно вот такое разнообразие и влечёт его больше всего к Сюзанне. «Кто ещё, кроме неё, предложит такие откровенные извращения, результатом которых станет столь разнообразная гамма чувств – самые наилучшие, самые сладкие ощущения? Ну не законная же жена? Тем более ни девки в барах, виснущие пачками: где гарантия, что такого рода тайна не выйдет за пределы гостиничного номера, куда Роман притащит эту самую дискотечную красу? Нет уж. Только Сюзик, такая желанная, такая умная и доступная – верх всякого желания для мужчины».

Так думал Роман. Одного лишь только он не понимал, что любая подобная уступка со временем может выйти ему боком. Так и случилось. Потеряв от секса голову, Роман нёсся к взрослой женщине, забыв про все предупреждения её самой же, быть бдительным и осторожным. И, оказавшись в плену очередного любовного урагана, не способен был думать головой, рассуждать как мужчина, а только как самец, одновременно удовлетворённый результатом самых примитивных инстинктов. А в результате? В результате, их увидела сначала Вера, потом Игорь. Потом, похоже, о чём-то стал догадываться Кирилл, отчего Сюзанна, щепетильная насчёт отношений с друзьями своего круга, свела на «нет» все возможные столкновения Киселёва с Кириллом. Но, информация в руках трёх названных людей, вряд ли могла что-либо значить для покоя Романа. А вот то, что про Сюзанну знала Юля, аргументом являлось убийственным. И, оставшись один у гроба, Рома стоял и думал, откуда жене было известно про его любовницу? Если от Веры, то полбеды, Иванова никогда не станет заниматься сплетнями, ещё меньше интригами. Вера – прямая, и слов для выражения не подбирает. Хотела бы как-то Рому наказать, уже наказала бы. Да и Юльке она, вряд ли, стала бы что-то рассказывать, очень уж она её любила. Про лесбийскую любовь Ивановой к Уховой юноша не верил ни капли, знал, достоверно знал, что у Веры были отношения с мужиками, так что… какой уж тут женский гомосексуализм? Но то, что привязанность Веры к Юле была очень сильной – сначала детская, потом взрослая, даже родственная, это – гадать не нужно. А эта самая привязанность, она похлеще всякой любви, ибо, когда любишь, то голову потерять – дважды два, и дров наломать, разрушив чужую судьбу, – тоже просто. А вот когда без человека жить не можешь, – дело другое, ибо оберегаешь его, желаешь только благополучия, потому как знаешь – это и есть самое главное в жизни. Это как любовь к родителям. Так что Веру, как зачинщицу душевного смятения Юли, надо исключить. Но тогда кто? И когда? Сама Юлька ни за что бы до этого не догадалась, она вообще в последнее время была полуживой. Неспособна была ни анализировать что-то, ни оценить. Тем паче, критиковать или осуждать. Просыпалась, засыпала. Тянула время от утра до ночи. Ничем не интересовалась и не хотела, чтобы интересовались ею. Наверное, она действительно была психически больна, как ни трудно принять это, и ему, мужу, и Гале, матери. Галя тоже до последнего не верила в Юлину болезнь, а теперь активно скрывала ото всех, даже от его, Романа, родителей тот факт, что девушку лечили в психиатрической клинике. И тут же сама просила помощи отца ускорить принятие священниками решения об отпевании Юли. Какой бред! Какое отпевание? Кому оно теперь нужно? Просто, тёща сошла с ума, как до этого сошла с ума её дочь, его, Ромина, жена. Из-за этого и к Уховым путь закрыт. Хотя, осуждающие глаза тёщи… Бр-р! Её Роман видеть никак не хотел. А к кому идти? К друзьям? К сослуживцам? К родственникам? Нет уж. Они неминуемо начнут расспрашивать о несчастье, бередить душу. Но и им тоже всего не объяснить. Не рассказать, например, почему это жена сошла с ума в одночасье. А если признаться, что её болезнь началась давно, в последнее время прогрессировала, и самоубийство было только её осложнением? Почему же, в таком случае, девушку оставили в квартире на девятом этаже совсем одну? И как было ответить на такой вопрос? Нет. Лучше ничего не говорить вообще, сваливая всё на несчастный случай, версию, придуманную тёщей. Мол, вышла дочь на балкон, встала к окну, посмотрела вниз, голова у неё закружилась и она, потеряв равновесие, упала.

Так Киселёв бродил по городу, рассуждая то про одно, то про другое и не торопился показаться на глаза родным. Сразу после смерти Юли он вернулся к родителям и жил там вот уже почти месяц. Да, оказывается после смерти Юли прошёл уже почти месяц. Рома посмотрел на часы на руке, они показывали дату – тридцатое января. Киселёв вздохнул. Как быстро летит время. А вместе с тем, для него оно теперь казалось несносно тягучим. Оставаться одному там, где всё напоминало о жене, Роман не мог. Да и вообще, оставаться одному в четырёх стенах было невыносимо. По ночам мучили кошмары. Но это было полбеды. Эти же самые кошмары возвращались днём в виде тревожных мыслей, и молодой человек то винил себя, то оправдывал. За прошедший январь он исхудал, стал нервным, настороженно оборачивался, когда произносили его имя. У Козловой за весь месяц Роман был только несколько раз: поплакать, спросить, как быть дальше и, вот сегодня должен был пойти, по просьбе Сюзанны, чтобы подписать бумаги на ипотеку.

Ещё в декабре, думая, что ему предстоит развод, Киселёв решился взять деньги на новую квартиру. Чтобы не влезать в огромный кредит, Сюзанна предложила оформить покупку на двоих вкладчиков. У неё были деньги для первого взноса. А разобраться в формальностях, чего уж проще?

– Я теперь, Ромочка, тебя никуда от себя не отпущу. Ты – мой, – ласково шептала женщина в самые откровенные моменты, усыпляя всякие сомнения Романа. И он пошёл на предложение Козловой. Изучил вопрос, без ведома Сюзанны посоветовался с профессионалами, выяснил, что для того, чтобы в последующем не оспаривать с женой его долю участия в покупке, лучше оформить её на Сюзанну, оставаясь вкладчиком половины стоимости. Такие варианты контракт предусматривал. Как предусматривал он и отчуждение половины стоимости второму вкладчику, в случае каких-то судебных тяжб между сторонами, то есть им и Сюзанной. Так что, риска в задуманном было мало. А вот перспектива пожить в своей квартире, новой, в красивом квартале на берегу Южной, и при этом не быть обязанным ни папе, ни маме, дай им бог здоровья, – привлекала больше, чем нитевидные зародыши страха и сомнений в правильности выбранного решения. Сколько же уже можно зависеть от них… Сомнения в правильности решения были, но они казались ничтожными. Поэтому, как раз под Новый год они и оформили сделку, для которой Сюзанна заплатила банку застройщика миллион рублей. Остальные три предполагалось выплачивать по ипотеке. Её Киселёву дали без особых проблем: работает, имеет стабильный, высокий заработок, деньги взяты на основное жильё… Со своей стороны, Сюзанна письменно обещала пополнять счёт Романа месячными взносами, распределёнными на пять лет на сумму, которую, за вычетом начального вклада, должна была выплатить за жильё она. Сразу после развода с Юлей предполагалось, что Рома из дольщика станет совладельцем. Впрочем, по сути, это мало что меняло. Но именно для оформления этой бумаги и позвала его Сюзанна. Было это тридцатого января. Рома пришёл в гости не пьяный, но в растрёпанных чувствах. По дороге к Сюзанне он встретил во дворе Лену Иванову. Соврал ей, что идёт к тестю. А потом долго ждал за балкой пятого подъезда, пока Иванова уйдёт, прежде чем позвонить Козловой по домофону.

– Сюзанна, я так устал от всего! – Юноша плакал, растягивая сопли по лицу кулаком, как мальчишка. – У родителей – тоска, на работе – мука, дома – ужас. Я боюсь голых стен, они меня угнетают, будят по ночам, грозя раздавить. Я всё время просыпаюсь от нехватки воздуха. Мне постоянно кажется, что Юля где-то рядом. Она преследует меня.

Сюзанна, которая за последние два месяца стала совсем не такой яркой и броской, как раньше, посмотрела на плачущего юношу и нахмурилась:

– Может тебе стоит отдохнуть от всего? – женщина отвернулась к окну и говорила со своим отражением, – А что? После такого шока, тебя все поймут. Ляг на недельку-другую в клинику, подлечи нервишки. Это помогает.

– И ты про это? – обидчиво шмыгнул Роман.

– А кто ещё?

– Антон. Он не перестаёт мне твердить, что пора лечить нервы. И мать уже задолбала этой темой. Она только и ищет случая, чтобы завести со мной такие разговоры.

– Ну вот, видишь? – выдохнула Сюзанна, поворачиваясь к Роману, и глядя на него ласково, – Пошли, полежим?

– Не хочу.

– Просто полежим. Без всякого. Я так соскучилась по тебе.

– Пошли.

И они пошли. А когда вышли из спальни, в руках Сюзанна держала пластиковый бутылёк с интимным гелем-смазкой – длинный, обтекаемый, похожий на огурец, и всё того же верного «дружка».

– Пойду, обдам кипяточком, – улыбнулась женщина распластанному на кровати Роману, тело которого всего несколько минут назад посетили оба предмета: сверху и снизу.

– Мерзость, – охарактеризовал Роман вслух то, что произошло. Прыгающая на нём женщина, одновременно успевающая обслужить и его, заставляя, для большего возбуждения, согласиться и на оральный, и анальный акт, отвращала. Куда уж тут до радости плоти? Обычная попытка её пресытить! – Фу, ну и дрянь! – Юноша почувствовал на себе запах духов Сюзанны, какие всегда нравились, но теперь отвращали, и попытался убрать его, принявшись яростно обтираться простынёю. Юноша чувствовал на себе запах духов Сюзанны, какие всегда нравились, но теперь отвращали, и попытался стереть его, яростно обтираясь простынёю. Как ему теперь было понятно то, что раньше казалось дурманом: благовония духов, свечек, кремов, гелей, шампуней, масок для волос… Всё это у женщины, которой перевалило за сорок, предназначалось для того, чтобы маскировать свой пот, ароматы увядающего тела. Но абсолютно ничем невозможно перебить зловоние стареющего влагалища, терпкое, как закисшее молоко. И теперь цветочным нектаром казались Киселёву запахи, исходящие всегда от Юльки: свежие, невинные. Завернув голову накидкой с кровати, чтобы не слышать мурлыканий Сюзанны под душем, Рома застонал.

Вспомнилось, как однажды они с Юлей пошли в бар и, скромная на людях жена, подвыпив, вдруг решила потанцевать. Она двигалась, и в танце то приближалась к мужу, то отдалялась от него. А он, заворожённый этими движениями, зовущими и дурманящими, не мог оторвать глаз. Воздействие алкоголя было ничем в сравнении с этим эликсиром возбуждения, который вводил в экстаз. И, понимая, что заведён, Рома выдернул Юлю из бара за руку, кинул в такси и едва дождался возвращения домой. А уж там!!! Да, ту ночь ему не забыть никогда. Они были так близки и откровенны, но при этом откровенны естественно, без всяких отвращений. Им не нужны были какие-либо приложения к сексу. Сами их тела, естественные запахи, позволяли достичь высшей радости. И никакие «дружки» уже не вернут той полноты и взаимной откровенности общения. А вот эти, которые Сюзанна, помыв, бросила ему на кровать перед тем, как пойти мыться! Рома швырнул к стене силиконовый пенис, за ним последовал флакон с гелем, – предметы для удовлетворения, а не для радости. Теперь эту разницу Киселёв понимал. Жаль, что поздно. И жаль, что теперь он не знает, как быть. Юноша сел на кровати, укутался накидкой, стесняясь вдруг своей наготы, осмотрелся. Безупречно ухоженная спальня со свечами, хрустальными шариками у потолка, каменными статуэтками черепашек, которые, как объясняла Сюзанна, создавали комфорт, сейчас никак не вызывали у мужчины воодушевления. Ещё меньше в его душе было покоя.

Роман понял, что катится в пропасть. Ещё несколько месяцев таких оргий, и отказаться от такого общения он не сможет. Он уже не может, хотя понимает, что то, что делает, вернее, делают с ним – гадко. И новая квартира нужна была Сюзанне не из добрых побуждений, нет. Скорее всего, именно благодаря ей, Козлова планировала привязать его навсегда, чтобы не ушёл, чтобы увяз в долгах. Как поздно он это понял. Как тупо вляпался в этот коварный план, как муха в варенье. Нет, он не хочет опускаться до такого! Его сознание, совсем не пуританское, но все-таки воспитанное на нормах принятой в обществе морали, не позволяло стать предметом удовольствия, или хуже того, предметом сделки. Куда бежать? У кого искать спасения? У друзей? Их нет. Есть просто приятели, способные осмеять. У сослуживцев? Ещё менее вероятно: среди них много людей, считающих себя достойными, и не известно, как они отнесутся к этому. Скорее всего, станут избегать. А может быть, даже изживут его из своего «порядочного» общества. «Никто не хочет мараться в чужом дерьме. Никто», – думал Роман. Про родителей, перед которыми можно было покаяться, и которые поняли бы его, Роман думать не мог. Стыд ребёнка, воспитанного в любви и доверии, видевшего в отношениях родителей настоящую любовь, отдававших им с Антоном всё, что могли, сменился осознанием себя, как предателя. Да, он, Роман, предал своих родных, разочаровал их, и осознавать подобное было самым невыносимым. Юноша стал задыхаться под наброшенным на голову одеялом. Резкие вздохи, как у астматика, душили. Голова шла кругом от удушья. А может от безвыходности. Спастись от того, что тяготило и уже сейчас казалось невыносимым, можно было только одним способом: покончив с собой. Теперь Рома прекрасно понимал Юлю, решившуюся на смерть.

Вечером этого же дня Роман Киселёв, напившись до чёртиков, умышленно врезался на полном ходу в чужую дорогую «Ауди», стоявшую на Центральной без водителя. Обе машины были разбиты так, что ремонт казался бессмысленным. При этом сам Киселёв практически не пострадал. Полиция завела дело на нарушителя, и Роме грозило заключение, но его родители, узнав о случившемся, приехали в Центральное отделение полиции с психиатром. Тут же Роме оформили справку о психической нестабильности на фоне недавней смерти жены, и обязали семью скорее «упрятать сына в психбольницу».

По простой причине, а не по стечению обстоятельств, лечиться Роме пришлось в той самой клинике, в которой лежала Юля: другого частного заведения подобного профиля в городе не было. А ровно через десять дней после поступления на лечение, Романа Киселёва нашли в палате утром одиннадцатого февраля мертвым. Причиной смерти стала передозировка транквилизаторов, тех самых, что принимала Юля, тех самых, что пачками лежали по всей квартире и никогда не привлекали внимания юноши, но тут, странным образом вдруг оказавшихся в руках Киселёва в том количестве, которого хватило для того, чтобы не проснуться.

Похоронили Романа не рядом с женой. И даже не на том же кладбище. Родители Киселёва категорически отказались «отдавать тело сына в руки дьяволу». Юлю они считали не просто помешанной, но и проклятой. Отпевать мужчину церковь отказалась.

Смерть, нависшая над семьями Ивановых, Уховых и Киселёвых, продолжала свою разрушительную силу, приобретая характер чёрной дыры.

Глава 42. «Была бы умная, давно бы от тебя ушла»

Виктор Ухов перестал вообще выходить из дома. Разве только, что за водкой, пить он начал в день гибели Юли и пил запоем, дома или на кладбище. По скорому, безо всяких эмоций, следуя простому церемониалу, он с одинаково скорбным лицом разговаривал у могилы, а затем у кассы, рассчитываясь за водку. Нормальное существование превратилось в попытку залить сразу все возникающие в голове мысли и с самого утра. Тогда, приняв стакан, можно было погрузиться в расплывчатое состояние грусти, при которой боль, давящая грудь на трезвяк, отступала. Есть, пить что-то другое, кроме водки, мыться, следить за собой Виктор перестал совсем. Он не помнил, когда в последний раз менял постельное бельё, носки и майки, когда разговаривал с женой или младшей дочерью. Насильно забранная Галей у Ивановых на второй день после гибели Юли, Полин теперь томилась дома взаперти. Никаких выходов на улицу без сопровождения матери девочке не разрешалось. Все попытки отвоевать хоть минимум свободы, заканчивались ссорой с Галей и её непременной угрозой «тоже умереть, как Юлечка».

Про смерть сестры Полине сказали уже после похорон. Словно очнувшись от кошмара, в котором жила последние тридцать шесть часов, утром четвёртого января, Галя вскочила с кровати и понеслась, в чём была, пижаме и халате, к Лене Ивановой.

– Собирайся, Полин! Немедленно собирайся! – приказала Галя ещё сонной девочке.

– Куда? – Полин тёрла кулачками глаза.

– На кладбище. У нас случилось несчастье: умерла Юлечка. И сейчас мы с тобой поедем на кладбище попрощаться с ней. – Вот так, без всяких предупреждений или подготовки, Галя объявила младшей дочери о гибели старшей. Причину смерти она Полин не назвала, сказала только, что Юля умерла в больнице. Перепуганная, беспомощная от материнской агрессии, Полин забрала свой рюкзачок, его удалось забрать Лене вечером в день гибели Юли, и поспешила за матерью. С тех прошло уже больше месяца, во время которых Лена девочку не видела. Не было её ни на кладбище на девять, ни на сорок дней. Впрочем, как таковых и поминок-то не было. Отдавшаяся полностью во власть Сюзанны, Галя прекратила все контакты не только с мужем, которого женщины однозначно определили самым главным виновником случившегося, но и с другими родными и знакомыми. О смерти Юли не сказали даже матери Гали, проживавшей всё там же, в Пашковке, в старой квартирке.

– Не хочу ничего никому объяснять, – заявила Галя на вопрос брата, пришедшего на похороны племянницы и не увидевшего там мать. Женщина, решившая избавить себя от всяких толков, искала для себя наиболее простой путь существования, не думая, что объясняться всё же когда-то, но придётся. На сорок дней заказали в ресторане блюда на вынос, маленькие пакетики с едой, которую и раздали на кладбище всем, кто пришёл помянуть Юлю. Непонимание и неприязнь знакомых и родных Галя перенесла спокойно, уверяемая всё той же Сюзанной, что она никому ничего не обязана. Выполнила долг, попросила помянуть, а уж дело каждого, как он будет это делать. Сама Галя, плюхнувшись в машину Козловой, сухо заметила, что «этим скотам всё равно, где и что жрать». Никакого участия в сопереживании той боли, что чувствовал на кладбище каждый пришедший, Галя принимать не собиралась. За прошедшие сорок дней она сильно исхудала, жилы на шее вытянулись. Шея стала похожа на черепашью. Тугие связки, держащие голову, и спрятать которые не удавалось ни под какой воротник или шарф, придавали ещё совсем недавно цветущей женщине старческий вид. Но похудение было единственным признаком горя, проглядывавшем в общем лике женщины. В остальном, глядя на неё со стороны, никто не смог бы подумать, что идущая по улице Ухова – мать, потерявшая недавно взрослого ребёнка. Она позволяла себе, как прежде, все краски в одежде, аксессуарах и косметике. И только одна деталь – чёрная прозрачная косынка, свёрнутая жгутом, которой она перехватывала тугие волосы, свидетельствовала о скорби. Впрочем, как таковой скорбной, повязка не казалась, ибо сливалась с цветом волос и вполне даже гармонировала с набрасываемым поверх неё широким капюшоном пальто либо пёстрой шалью, либо завязываемой в чалму другой косынкой. Шапок Галя давно уже не носила. Отставила она и береты, всегда так шедшие ей, но напоминавшие о молодости и вносившие в имидж женщины нотку ретро. Никаких ностальгических мотивов теперь быть не должно. Так решила Галя. Вернее, так научила её Сюзанна:

– Юлечку не вернёшь. Но тебе нужно думать о себе. И о Полин.

Галя безоговорочно приняла и эту доктрину, привязав Полин к ноге, чуть ли не в буквальном смысле. А для себя чётко решила, во что бы то ни стало, закончить поскорее картину. Художественную выставку, изначально запланированную на конец января, перенесли на вторую половину февраля, и Кирилл, в случае, если Ухова закончит своё творение, согласился выставить его. Так что, Галя ушла с головой в работу. Теперь она часами простаивала на утеплённой лоджии за мольбертом и требовала только одного – тишины.

– И если ты, мерзавка такая, будешь меня отвлекать, то я отправлю тебя жить в зал к твоему папе, – строжилась Ухова над Полин. Угроза оказаться один на один с теперь вечно не просыхающим отцом заставляла девочку повиноваться и молчать. Вне школы, куда Галя отводила Полин за руку и откуда забирала сразу же после уроков, отменив все внеклассные занятия, Полин разрешалось только работать на компьютере. Да и то, в беззвучном режиме. Любой шум, будь то телевизор, звонок дочери по телефону или музыка в наушниках плейера, был способен вызвать у матери бурную истерику, которая всегда заканчивалась слезами, успокоительными каплями и одними и теми же словами угрозы. – Не будешь послушной девочкой – тоже умру, как Юлечка.

Образ сестры, боготворимый матерью и ранее, после смерти Юли, оказался возведённым в статус святой. Святая мученица Юлия – так прозвала дочь Уховых Сюзанна, вернувшись с обряда отпевания. Батюшка, размахивающий кадилом на кладбище при обходе могилы усопшей, несколько раз называл погибшую девушку «мученицей». Это было схвачено и перефразировано. Так, из просто мученицы Юля в устах Сюзнны и Гали стала святой мученицей. Женщин это успокаивало. Впрочем, возражать им было некому. Виктора Галя практически не видела. Иногда он выплывал из зала и, разговаривая то ли по телефону, то ли сам с собой, мотался по коридору, заходил на кухню, в места общего пользования. Иногда Ухов стучал в дверь спальни, но услышав грозный оклик жены с обещанием выйти и размозжить голову, тут же согласно кивал и уходил к себе. Как дальше жить, Виктор не понимал. С уходом старшей дочери, он потерял всё. Галя, и раньше относившаяся к мужу без особого внимания, теперь, на фоне утраты и горя, стала проявлять при встрече открытую враждебность. «Сволочь» и «гад» – были самыми мягкими из слов, какими жена награждала мужа, сталкиваясь с ним в коридоре или на кухне. Отчего видеть её не хотелось. Успокаиваясь только тогда, когда слышал поворот ключа в двери, что означало уход жены и дочери, Виктор большую часть дня пил, а при этом плакал или молился. Эта привычка что-то бормотать под нос, связывая слова с упоминанием бога, с просьбами к нему, превратила мужчину в полупомешанного. Благо, видеть Виктора было некому: он старался не выходить из дома, томясь одиночеством и болью. Первое время после похорон Юли к тестю приходил Роман. Мужчины молча садились друг напротив друга, и пили водку до самого утра, не чокаясь, и почти не разговаривая. Киселёв то и дело повторял одну и ту же фразу: «Мы ведь все-таки прожили семь лет, значит, что-то между нами было?» Этот полу-вопрос, полу-ответ звучал и как покаяние, и как успокоение. Виктор каждый раз на это кивал, принимался рассказывать про свои годы жизни с Галей, те, что ушли в прошлое. Про сегодняшние отношения говорить что-то было бессмысленно. Галя публично отреклась от него ещё на кладбище, дав умершей Юле перед гробом клятву, что уходит от Ухова. Куда она собиралась уходить и когда, Виктор не знал, просто жил ожиданием очередной плохой новости и старался держаться. Это было трудно. Есть теперь ему никто не готовил, дежурные «тарелки», пусть даже с остывшей пищей, но все же приготовленной женой, перестали появляться на кухонном столе каждый вечер, вынуждая мужчину перейти на сухомятку или полуфабрикаты.

– Ты будешь бухать каждый вечер, а я должна себе руки стирать? – Галя намекала на любимый салат Виктора из тёртой морковки, который она умело приправляла вкусным соусом на бальзамическом уксусе, – Жри свою водку и ко мне не приставай больше. – Ухова, прекрасно зная, что муж не имеет понятия даже о том, в чём варят манную кашу, а в чём макароны, обрекала его на полуголодное существование. Учиться готовить Виктор не собирался. Проще было голодать. Не хотел он ходить и к Ивановым, хотя Лена, догадываясь, что происходит между супругами Уховыми, не раз приглашала его на горячий обед. Виктор был убеждён, что Лена до сих пор не простила его за то, что он, напившись с Ивановым в последний раз, отдал ему деньги, проигрыш которых и послужил причиной смерти. Разве такое простишь? Сам Ухов ни за что бы ни простил. Поэтому и избегал встреч с соседкой, а когда видел Лену, прятал глаза в землю, мямлил что-то невнятное про то, что жизнь не удалась, и торопился уйти. Проще было сидеть на сухомятке, чем видеть добрые, страдающие глаза Лены: женщина откровенно оплакивала мужа и так и не научилась пока жить без него.

Пока оставалось что-то от проданной машины, Ухов ходил в их любимые с Ивановым «Титан» или «О-кей», брал там готовые блюда: шашлык, сырники, кебаб, салаты. Дома разогревал, запивая еду чаем, пивом, водкой – всё вперемежку. Но деньги скоро закончились, и с начала февраля Виктору пришлось идти подрабатывать частным извозом. Просыпаясь утром с бодуна, он часов до одиннадцати отходил от пьянки, приводя себя в более-менее приемлемый вид. Потом шёл в гараж за машиной и до самого вечера таксовал. Заработка хватало только на ужин со спиртным. Поев и напившись, Ухов засыпал перед включённым экраном, мечтая, что завтра что-то, да изменится. Но утро начиналось безнадёжной пустотой в квартире и душе. И так повторялось ежедневно. Муж и жена стали друг для друга чужими и непонятными. Отказавшись иметь всякие отношения, Галя знала, что Виктор тут же прекратит ей давать деньги. Так и случилось. И дело было не в том, что Ухову нужно было выживать самому. И уж конечно, не в том, что думать о жене и дочери не получалось. И уж точно, не потому, что слишком много он от них натерпелся. Всё объяснялось гораздо проще и с точки зрения обычного мужского самолюбия: Виктор целыми днями ждал, что, может, жена всё-таки вспомнит про него, позвонит, напомнит про деньги. Он был согласен, как и прежде, давать Гале определённую сумму, пусть только попросит, пусть только сделает хотя бы вид, что он им с Полин для чего-то нужен. Но Галя, как отрезала, и даже сообщений по мобильному телефону теперь не посылала, совершая покупку продуктов. Чем питалась она, чем кормила Полин, Виктор не знал. Но хуже голода было одиночество.

Приходы Романа закончились после скандала, учинённого Галей в середине января. Она ворвалась к выпивающим мужчинам под утро и стала кричать, требуя покоя:

– Твари! Чтоб вы сдохли! Юлечка умерла, а вы… Алкаши!

Витя поднял на жену удивлённые хмельные глаза: лохматая с постели, она казалась ведьмой. Не хватало метлы:

– Галя, а что, мы? Мы ведь только про Юлечку и говорим. Вот Рома тоже…

– Что Рома тоже? Что Рома тоже? Скотина твой Рома, – присутствие зятя не мешало Уховой говорить о нём в третьем лице, – Трус! Тварь! Скотина! Думаешь, я не видела, как ты брезгливо сморщился тогда, у гроба? – Галя метнула взгляд на Киселёва, пригвоздив к стулу.

– Когда?

– Тогда. В морге, когда наклонился поцеловать и не поцеловал. Трус! Ты всегда был трус и подонок. Ты бил мою девочку, слабую и беззащитную. Ты издевался над ней, такой больной и беспомощной. Ты принуждал мою доченьку, невинную и слабую, к сексуальным извращениям. Думаешь, я ничего не знаю?

– Что? Что? – Роман отшатнулся от такой злобы, заливающей его волною, и даже выставил вперёд руки, – Зачем вы так? Зачем? Мы прожили с Юлей семь лет, мы любили друг друга.

– Не ври, тварь! – Галя была безжалостна и хлестала словами, как ветками, – Ты никогда не любил мою Юлечку. Никогда. И нечего тут ломать комедию, строить из себя страдающего мужа.

– Вы не верите мне? – от беспомощности Роман посмотрел на Виктора. Ухов только сморщился:

– Иди, Рома. Потом поговорим. Видишь же… как тут … у нас…

Роман ушёл. И с тех пор больше не появлялся. Хотя всякий раз, когда он приближался к дому Уховых, его тянуло пойти и побыть с тестем, вместе, по-мужски разделить горе, помолчать и быть понятым. Но страх перед тёщей останавливал. Ей Роман не мог ничего объяснить, не находил никаких других слов в свою защиту кроме тех, что не переставал повторять про семь лет совместной жизни с Юлей.

Когда Киселёв умер, Галя даже не позвонила сватам, чтобы выразить соболезнование.

– Это лучшее, что он мог сделать, чтобы искупить свою вину, – заключила Ухова, узнав о самоубийстве Романа, – Трус был, трусом и остался. Таблеточек он наглотался. А с девятого этажа прыгнуть слабо было? Чтобы все косточки от удара о землю поломало. – Цинизм и жестокость слов женщины, матери, заставили Виктора оцепенеть. Именно он принёс Гале дурную весть. Но, вместо ужаса или хотя бы обычной жалости, увидел в жене злорадство, почти торжество. Словно смерть Романа могла хоть как-то облегчить Гале страдания. После таких слов Ухов почувствовал тянущую боль в подреберье справа, вышел в коридор, взял в кармане куртки пачку с лекарством, вернулся на кухню запить.

– Что это тут у тебя? – грубо поинтересовалась Галя, выхватывая из рук мужа пачку с лекарством, – «Резолют».

– «Помогает печени, утром, днём и вечером», как сказал бы Иванов, – грустно улыбнулся Ухов.

Галя фыркнула:

– Не Иванов, а реклама. Не делай из него бога, – женщина сунула пачку обратно мужу в руки и стала доставать из холодильника йогурты: их она ела сама и кормила Полин уже давно, заменяя ребёнку полноценный ужин.

– Дура ты, Галя, – обиделся Ухов. Словно жена надругалась над памятью друга. Могла бы и не замечать, что фраза, которую Иванов любил повторять, была придумана не им.

– Дура. Была бы умная, давно бы от тебя ушла. А таблетки можешь не пить, твоей циррозной печени уже ничего не поможет.

Виктор демонстративно проглотил таблетку, и сделал довольное лицо:

– И не надейся.

– Буду.

– Вот и пообщались.

– Быдло. – Галя схватила из выдвижного шкафа чайные ложки и быстро ушла.

И тогда Виктор понял, что возврата назад не будет. Ничего уже не станет как прежде, даже так, как оно было ещё прошедшей осенью, когда жить не жили, но хотя бы общались. Понял он и то, что никогда больше они с женой не смогут иметь каких-то интимных отношений. Теперь и сам мужчина не хотел этого. Извинившись перед сватами за то, что пришёл на похороны Романа один, Виктор совсем замкнулся. Ухов окончательно решил, что необходимо научиться жить без Гали, без семьи. Вот только смириться с такой мыслью оказалось непростым – его женщины, которых он всегда любил и о которых заботился, находились тут, в квартире, совсем рядом. А вместе с тем, их теперь разделяли не просто стены. Одинокий и никому не нужный, Ухов целыми днями заливал горе водкой, вспоминая те весёлые минуты семейной жизни, когда рядом были все родные и друзья. А таких моментов было немало. И цвели тогда для Виктора на улицах сирень и липы, и пьянили голову нежные слова жены, и радовали душу приятные моменты с друзьями. Музыка, заполнявшая когда-то Ухова изнутри, звучала теперь тревожным колоколом, словно отсчитывала отведенные ему минуты.

В квартире всё ещё больше рушилось и ветшало. Когда-то весёлые дюралевые колокольчики, подвешенные на кухне к балке у окна по совету Сюзанны, и звеневшие при дуновении ветра, потускли, у нескольких из них отвалились язычки, отчего устья зияли дырами. На искусственных лианах, протянутых по верху навесных шкафов, лежали ленты пыли, которые время от времени хлопьями падали на плиту, рабочий стол, в раковину. Двери самих шкафов покосились, их бежевая окраска почернела от сажи. В духовке стоял противень с останками новогодней жареной курицы и застывшим жиром. Недавно перегоревшая стиральная машинка была вытащена в коридор, напоминая про то, что чинить её – его, Виктора, мужская обязанность. Но заставить себя чинить, не было сил, а покупать новую было не на что. Потому и ходили все Уховы по неширокому и без того коридору мимо перегородившей машинки, стукаясь об неё, и матерясь, кто вслух, кто про себя. Сгоревшая машинка стала символом сожжённой жизни. Она быстро обросла дешёвыми деревянными рамками от картин, на холстах которых Галя тренировала руку, ненужными пластиковыми бутылками и бумажными пакетами, колёсами от старого велосипеда Полин, ещё более подчёркивая общую запущенность квартиры.

Радость и счастье навсегда покинули дом Уховых, уступив место агрессии и ненависти. Откуда в Гале бралась эта самая неприязнь, догадаться было нетрудно. Сюзанна, опекавшая подругу так много лет, вкладывала в их отношения не столько добро, сколько программировала развал семьи. Словно мало было Козловой собственной неопределённости, словно грызло её сознание того, что кто-то где-то может жить счастливо.

– Он – враг. У вас уже давно нет ничего общего. – Внушала подруга Уховой, – От таких, как он, нужно избавляться любым способом. – На больное сознание Гали такие слова ложились ровным слоем цемента, застывая и превращаясь в нерушимую толщу зла.

– Каким? – вскидывалась Галя, которой от слов подруги жить не хотелось, – Не убивать же его?

– Не убивать? Да он худшего заслуживает. Его нужно живым подвесить за одно место и кожу сдирать.

– Боже! Что ты говоришь? – даже злобно настроенная Галя ужасалась и крестилась, поражаясь, как всегда высоконравственная, с её точки зрения, Сюзанна может произносить такое. Сюзанна, понимая, что перегнула палку, тут же спохватывалась:

– За то, что он сделал с тобой и Юлечкой, я его готова подвергнуть самым страшным пыткам. Предурок! Что ему мешало увезти вас в Европу? Переехали бы тогда, в две тысячи третьем, как планировалось, и всё было бы нормально. Ты бы жила там, я приезжала бы к тебе в гости.

О планах переезда в Европу Галя вздыхала. Десять лет назад, когда Ухова впервые «кинули» партнёры по бизнесу, не расплатившись за перевозку товара, Виктор сам высказал эту мысль. Проблема с оплатой возникла из-за задержки в пути не по вине водителя: по всей трассе намело, машины стояли, и в контейнерах сгнили мандарины, предназначенные для поставки на Крайний Север. Галя вспоминала, как пришёл муж тогда домой, сам не свой от ярости, и стал тут же приказным тоном командовать паковать чемоданы:

– Баста! Не могу больше. Не могу. Скоты и твари вокруг. И спасение от этого дерьма только в Европе. Там кучку себе нагребём, сядем сверху, как камешки, и станем охранять, – ассоциации, вдруг всплывшие в памяти, казались Ухову сейчас самыми подходящими. И хотя, по виду жены, он понял, что они ни о чём Гале не говорят, продолжал командовать с энтузиазмом, – Собирайтесь, бабы! Новый две тысячи четвёртый будем встречать в Европе.

– Да куда хоть? – перепуганная Галя держала на руках Полин, двух лет от роду, и заслоняла собою пятнадцатилетнюю Юлю. Начинался декабрь, предпраздничная суета уже была ощутима. По городу висели объявления о новогодних концертах и ёлках. Галя планировала впервые повести Полин в театр кукол, что был рядом на Центральной. У Юли в школе предполагалась дискотека. Себе Галя собиралась для праздников прикупить наряды и уже даже выбрала, что будет брать. Какие тут переезды? – Куда?

– Не знаю. В Испанию. В Германию. В Чехию, на худой конец. Теперь все, кому не лень, едут в Чехию. Всё продадим, там устроимся и будем жить, как люди. – Виктор метался от злобы, хватая с уже накрытого стола то хлеб, то куски сыра. Слова его, не обдуманные, сказанные сгоряча, представлялись Гале чередой мыканий и скитаний.

– Ну, нет уж, – когда хотела, жена могла вставить своё слово, – Если у тебя что-то не получается – езжай. Но езжай один. А мы пока останемся тут. А если устроишься, то там посмотрим.

– Ты дура, Галя, или как? Где я там устроюсь? На что? Туда можно ехать, только если всё продать здесь.

– Всё? – Галя широко раскрыла глаза, тут же взвесила то, что они имеют, и покачала головой, – Нет, нет и нет. Не надо мне никакой Чехии. Тем более Германии.

– А Испания? – Виктор уже остывал, сам понимая, что такие кардинально важные дела нельзя решать на одном порыве, поддавшись эмоциям.

– Витя, у меня тут – всё: дом, мама, брат, подруги. И у детей тут всё. Это тебе терять некого, ты – одинокий волк, и нечего – с твоей работой ты можешь приспособиться где угодно. А как я объясню Юле, у которой в дневнике одни пятёрки и четвёрки, а значит, перспектива получить тут хорошее образование, что нужно ехать в чужую страну, всё начинать заново? Ты хоть подумал о том, как девочка там будет учиться, на каком языке?

– На таком же, на каком учатся другие. Не мы единственные уезжаем, – Виктор уже сидел и жевал колбасу, возражая для порядка, просто, чтобы поддержать начатый разговор. Прожевав кусок, он потянулся за следующим, но жена стукнула легонько по руке, указывая на кастрюлю с вкусно пахнущим борщом.

– Знаешь, что? Ты можешь делать, что хочешь, но нас оставь в покое. Ломать психику дочери я не дам. Нам твоего тенниса хватило. – За спиной мать услышала выдох облегчения. Это придало женщине ещё больше сил, – И вообще, иди, мойся! Что за манеры бухаться за стол ни спавши, ни сравши. Давай, шуруй. – Шестнадцать лет семейной жизни и трудности судьбы превратили некогда нежную скромницу Галю в бой-бабу, для которой скверное слово в речи только подхлёстывало. За спиной хохотнула Юля. На руках крутнулась Полин и тоже рассмеялась, увидев сестрёнку весёлой. Настроение детей в доме Уховых всегда зависело от атмосферы, созданной взрослыми. Никаких волеизъявлений и самостоятельности для младших не предполагалось. Благо, в то время жили супруги хотя и трудно, но ладно, каждый внося свою лепту в содержание семьи или воспитание детей. Разделив обязанности с первых дней совместной жизни, Витя и Галя тянули, не возражая, каждый свою лямку. По большому счёту, обоих всё устраивало до тех пор, пока в доме жила любовь. Обтерев жирные пальцы о свежее кухонное полотенце, Ухов побрёл в ванную, как медведь через лесную просеку: напролом, раскачиваясь и отрыгивая на ходу.

Решение Гали оказалось окончательным. Виктор, подумав, отступил. Один он был не способен ехать куда-либо и где-либо выживать. Без поддержки семьи – моральной, физической, пережить ту мясорубку, в какую он хотел засунуть свою голову, казалось невозможным. Испытание чужбиной казалось самым страшным, изо всех существующих.

– Не грусти, Виктор, – поддержал тогда Игорь Иванов, – И здесь люди живут, не обязательно всем уезжать в Европу. Лучше подгони мне твой контракт с торгашами, посмотрю, как на них надавить, чтобы они тебе все-таки оплатили перевозку.

Вот и вся история, которая, казалось бы, закончилась, не начинаясь, если бы не одно но… Вспомнив про Европу, Сюзанна тем же январским вечером, придя к подруге и убедившись, что Виктор дома, официально и громко, так, чтобы слышали все Уховы, заявила, что ребёнок, рождённый в Европе, всегда может попросить европейское гражданство. Полин на новость не отреагировала никак, кроме как удивлением, впрочем, тут же исчезнувшим с лица девочки, занятой какой-то игрой в компьютере. Галю сообщение повергло в глубокую задумчивость. У Виктора вызвала откровенный страх: если правда, то, что говорит Козлова, то жене и дочери будет куда уехать.

Глава 43. «В чём был интерес этой стервы?»

Шестнадцатого февраля в картинной галерее, находящейся в доме по Атаманской, началась экспозиция картин современных художников Юга. Галя Ухова успела закончить к этому числу свою картину. В день открытия, с гордостью услышала она от Кирилла, друга Сюзанны, что её творение нравится посетителям. Особого ажиотажа на выставке не было, поэтому, обрадовавшись комплименту, Галя приняла его как дружескую поддержку. Ухова даже не надеялась на то, что её картина продастся. Каково же было удивление женщины, когда уже на следующее утро Кирилл сообщил ей, что на полотно, названное «Спасительный свет», нашёлся покупатель. Обозначенная сумма в пятьдесят тысяч рублей была тут же уплачена и положена менеджером Кириллом в сейф в маленьком офисе, который он снимал в одной из подсобок галереи. Так требовал регламент: официально проданной картина могла считаться только по завершении экспозиции. А значит, отдать деньги автору менеджер мог только после вступления контракта в силу. Безусловно, Галя вполне могла потерпеть, хотя предполагаемая сумма уже сейчас щекотала руки. Главным для художницы являлось признание, которое уже с первой продажи сулило процветание. Далее можно было столько мечтать, что голова Уховой кружилась. Впрочем, слегка сойти с ума было от чего: этим же вечером на дружеский фуршет в галерею кроме художников, журналистов, коллекционеров и критиков были приглашены гости. Ухова, прибежав в галерею сразу после того, как забрала из школы Полин, позвала со своей стороны Лену и Веру Ивановых, Сюзанну и даже Виктора. По поводу присутствия мужа, Галя сначала протестовала, но Кирилл, по мнению которого художнику-женщине лучше иметь статус замужней дамы, настоятельно рекомендовал Сюзанне Виктора позвать. Ухов приглашению удивился и сначала отказался. Но, подумав, решил его принять, из соображений, сделать приятное жене. Когда он собирался на вечеринку, в душе Виктора тлела маленькая надежда на перемирие. Но, придя в галерею, Ухов понял, что наделся зря. За весь вечер Галя, вошедшая в образ героини дня, даже не подошла к нему. Скривив улыбку перед журналистами, которым его представили как супруга, Ухов выматерился про себя и решил, что пора уходить. Разгадав его намерения, Кирилл, который успевал везде, предугадывал любую ситуацию и видел всё, как и положено хорошему менеджеру, пригласил Виктора выпить по коньячку в его офис, так сказать, подальше от глаз. Особого выбора у Ухова не было, предложение он принял, с удовольствием махнул три рюмки отличного армянского коньяка, после чего оба мужчины вернулись к гостям: положение обязывало. Кирилл попросил сразу не уходить, поторчать на людях ещё немного. Виктор пообещал сделать это, скорее в благодарность за угощение, нежели из уважения к мужчине. Возвращение в зал он воспринял с облегчением: никакого особого желания общаться с напомаженным другом Сюзанны не было, и распитие коньяка продолжения не сулило. За те два года, что мужчины были знакомы, они едва лишь обмолвились парой слов. Так что, иллюзий на этот счёт Виктор не строил. Ухов был явно не из круга Кирилла, к тому же он тяготился тем, что нужно «держать лицо» и следить за речью.

Вечер проходил спокойно, гости и авторы работ прохаживались по Галерее небольшими группками, останавливаясь у картин и переговариваясь между собой. У всех в руках были фужеры с шампанским. Ивановы, также как и Ухов, ощущавшие себя на вернисаже чуждыми элементами, рассматривали картины молча, без обсуждений. Детям – Полин на выставке была не одна – предложили яблочный сок и лимонад. Мать привела её на выставку сразу после школы, и Полин, присев у окна с рюкзачком, смотрела на дождь за окном и скучала. Был бы тут её компьютер… Но Галя сразу отказала дочери сходить за ним, хотя, сколько бы это заняло? Пять минут, не больше, для того, чтобы обойти здание и подняться на девятый этаж.

– Нет, нет и нет. Сегодня мой праздник. Не будь эгоисткой, – прошипела мать дочери, сузив глаза, но при этом улыбаясь. Прекрасно понимая, что значит любой материнской жест, Полин вздохнула, перекусила, насколько это позволяло приличие, несколькими бутербродами, запила их соком и уселась у окна. Взрослые ходили мимо неё, не обращая внимания. Дети бегали вокруг, поглядывая с любопытством, но не вызывали интереса у Полин. Издалека девочка наблюдала, как раскраснелась от спиртного и похвал мама. Она не переставала улыбаться и наклонять голову от каждого комплимента. Глаза Гали светились счастьем признанного гения. Волосы, завитые накануне на бигуди, падали на плечи красивыми тёмными локонами. Тонкая талия, затянутая ремнём, делала Галю похожей на девушку. Все восхищались моложавостью и ухоженностью «молодой художницы». Пресса то и дело, что-то уточняла у Уховой для газеты. Особо старался полный писака-коротышка в очках с толстыми стёклами. Он так и норовил пристроиться поближе к красивой женщине, то с одной стороны, то с другой, пристально глядя в глаза и пытаясь флиртовать. Галя учтиво отстранялась от мужчины, понимая, что в интересах дела резко отфутболить его не может.

– Огрызок, – охарактеризовала мужчину Полин, и ехидно улыбнулась, – Ну вот, мамочка, именно о таком успехе ты и мечтала. – Девочка вытащила из-за спины свой рюкзачок, порылась в нём, нашла жвачку, сунула в рот и опять принялась рассматривать зал. В этот момент радио-репортёр подошёл к Гале, чтобы записать небольшое интервью. Мать говорила быстро, наверняка отрепетировав накануне все варианты ответов, и стараясь придать им заранее характер экспромта, особенно в отношении шуток. По всему было видно, что Галя – в своей стихии. Она парила. Она жила!! Невзирая ни на что, Уховой хотелось быть богатой, счастливой, реализованной. И, похоже, это начинало сбываться. О печали недавней потери в такой момент Галя постаралась забыть. Мысленно она оправдывала себя за это маленькое удовольствие быть в центре событий, восхищать собою, изумлять своим творчеством.

– Кайфуешь, с. ка? – прошептал в какой-то момент жене Виктор, который весь вечер только и делал, что злился: на себя – «Пришёл, идиот, мотаешься тут, как кое-что кое-где…», на жену – «Радуется… и про траур забыла, разоделась, расфуфырилась, разукрасилась… потаскуха», – на гостей галереи – «Корчат из себя ценителей искусства, а сами…», на Сюзанну – «Расхаживает тут, выставляется, как хозяйка… коза драная… это же Кирилл всё организовал».

От неожиданной грубости Ухова даже просела в шаге: она шла мимо мужа к одному из критиков. Резко остановившись, Галя осмотрелась по сторонам и заметила, что Лена и Вера, стоящие неподалёку, смотрят на них с мужем.

«Слышали или просто зырятся? – Галя стала суетливо поправлять причёску, за ней – наряд: специально приобретённый по случаю юбочный костюм „от Nika“ – ярко-красный с блестяще-чёрными штрихами по всей ткани, – Блин, зачем я их вообще позвала. Толку – никакого. Денег у них нет, посоветовать ничего не могут. Так, жалкие похвалы. Нужны они мне», – Галя резко улыбнулась соседкам. Вера ехидно помахала рукой, вызвав у Уховой новую резкую улыбку в ответ. Отвернувшись от женщин, словно протестуя, Галя обрушилась на Виктора с такой откровенной ненавистью, что мужчина пожалел о сказанном:

– Тварь. Если ты только посмеешь испортить мне вечер, я, клянусь, убью тебя, – сильно приглушённым голосом Галя отвечала мужу, при этом успев замаскировать злость. Вокруг было много незнакомых людей, от которых зависела её будущая карьера, и поэтому женщина не могла себе позволить облажаться, – Пошёл вон отсюда!

– Да подавись ты своими картинами, «Галина Любимая». Добавь себе в псевдоним «всеми», точнее будет. Шлюха, – Виктор направился к выходу. Он понял, что надежды на примирение тщетны, и его позвали сюда в роли бесплатного приложения. На деле же, никому он нужен не был: ни жене, ни Ивановым, поздоровавшимся в начале и тут же удалившимся, ни другим гостям, ни прессе, упорно расспрашивающей Галю про то, почему она так долго «хоронила свой талант». – Сука продажная, – проговорил Виктор у самого выхода и тут же осёкся: на него с мольбой смотрела из своего угла Полин. Девочка, тоже всеми забытая на этом празднике, словно просила забрать её с собой. Виктор кивнул вопросительно головой, желая, чтобы дочь подтвердила своё согласие на уход, но именно в этот момент к девочке ястребом бросилась Галя и стала что-то нашептывать, – Да пошли вы… – махнул рукой Ухов, уходя окончательно.

Дома Виктор напился и заснул. Проснулся он от страшного рёва. Плакала Галя, навзрыд, не сдерживая себя, проклиная всё на свете. Выйдя из зала на кухню, где жена завалилась на стол в стенаниях, Виктор попытался спросить, что случилось. Но ответа не получил. И тогда заметил в коридоре Полин. Девочка сидела на тумбе у вешалки для одежды, одетая и обутая, с рюкзачком за плечами, как была до этого в галерее, и сливалась с темнотой. Виктору она показалась жалкой, совсем одинокой. Впервые за долгое время захотелось подойти и обнять своего ребёнка. Но вместо этого отец тихо спросил:

– Доченька, что случилось?

– Деньги пропали, – также тихо ответила Полин и начала разуваться.

– Какие деньги? – Виктор был пьян и соображал туго.

– Деньги за мамину картину.

– Да?

– Да.

– А как они пропали?

– Никто не знает. Кирилл положил их в сейф в своём офисе. Потом, после банкета, пошёл показать маме, она попросила, а их там не оказалось, – сняв обувь, девочка прошла в одежде в спальню и остановилась на пороге, не позволяя отцу следовать за ней далее.

– А сейф?

– Что сейф?

– Сейф на месте?

Полин пожала плечами удивлённо:

– Куда ему деться. Он – на месте. А денег в нём – нет, – девочка скрылась в комнате, закрыв дверь перед носом. Вход на эту территорию Ухову был давно запрещён.

– Зашибись! – Виктор почесал затылок, не зная, что ещё сказать. На кухне по-прежнему рыдала Галя. Она казалась безутешной.

– Прекрати истерику! – приказал он, вернувшись. От громкого плача у него начало давить в висках, – Убиваешься больше, чем по Юле.

Ох, зря он это сказал. Ох, зря. Уже через секунду Галя прекратила плакать и стала кричать так, что задрожали стены. Мат и прочие оскорбления сводились к одному – у Ухова нет ничего святого.

– Это из-за тебя погибла Юлечка, – наконец совсем озверела Галя, бросаясь на мужа с побоями, – Это ты обвинил её в краже твоих проклятых денег. Тогда, в ноябре. А потом её таскали по допросам. – Галя повторяла сказанное, как заученное наизусть. На её слова Виктор реагировал уже не так остро, всё это он уже слышал много раз, просто пытался уклониться от шлепков: увесистых, обжигающих кожу. Безмолвие со стороны мужа подхлестнуло Галю ещё больше, и она принялась колотить его сильнее и чаще, норовя достать до головы уже кулаками:

– После этого у девочки началось ухудшение. Она так переживала из-за того, что в той краже обвинили её. Это ты её обвинил. Значит, это ты её убил. Палач! – поняв, что от её ударов мужу удаётся уворачиваться, Галя кинулась к кухонному шкафу, схватила огромный нож, – Убью тебя, сволочь! – и женщина направилась к мужу с такой решимостью в глазах, что Виктор понял – сейчас она исполнит это обещание. Мгновенно протрезвев, Ухов сумел выскочить из кухни и закрыться в туалете. Уже там, внутри он услышал, как нож воткнулся в толщу дерева, потом ещё раз, потом ещё несколько раз. Галя продолжала бить лезвием до тех пор, пока не обессилела. И тогда она просто выкинула нож к двери зала, прокричав очередную угрозу:

– Если ты мне ещё хоть раз попадёшься на глаза – убью!

Дождавшись пока всё стихнет, Виктор вышел из уборной. Галя снова плакала, теперь уже в спальне, и не так рыдая. Она что-то говорила Полин, а может по телефону. Слова были трудноразличимы, тон грубым. Пробравшись в зал на цыпочках, Ухов принялся рассуждать, как быть дальше. Кража денег за картину была очень странной, если не сказать надуманной. Кто из всех присутствующих на банкете мог знать про деньги? Только близкие. Виктору про них сказал сам Кирилл, когда пили коньяк, похвалив перед гостем жену, и сообщив, что семейный бюджет пополнился определённой суммой. Остальные? Ивановы вряд ли про деньги знали, да и если бы знали, что из того? Визуально Ухов восстановил в памяти как мать и дочь сиротливо передвигались по залу, чураясь взглядов, и если и выходили, то только «припудрить носы». Виктор вдруг отчётливо вспомнил, как в какой-то момент Вера что-то шепнула матери, и женщины пошли в направлении туалетных комнат. Те, в свою очередь, находились неподалёку от офиса Кирилла. Ну и что? Нужно обладать неимоверной сноровкой, чтобы, находясь на публике, незаметно вытащить ключи из барсетки Кирилла, которую менеджер оставил там, где разливали шампанское и подавали бутерброды, пройти в его офис, взять деньги, вынести их, опять же в чём? Лена и Вера были без сумок, а потом вернуть ключи в барсетку. Бред! Нет, Ивановы тут вообще не причём. Дальше кто? Гале и Сюзанне не сказать про деньги Кирилл не мог. Но ни одна, ни другая в краже не заинтересованы. Сюзанна ещё меньше, чем Галя, ибо из кожи лезла вон, создавая подруге репутацию и поддерживая её в «борьбе за самостоятельность». Против него, Ухова. И во имя святой женской независимости. Суки! Как не понимают, что лучше зависеть, хотя бы для того, чтобы не отбиваться от всяких вислых импотентов; сильная рука – гарантия покоя. Ухов выматерился, вспоминая писаку-журналиста с толстым задом. Кто был в курсе ещё? По словам Гали – никто. Так на кого думать? Всю ночь Ухов просидел, сжимая виски руками. Голова кружилась, и перед глазами плыли круги, не от водки, нет, скорее от поднявшегося давления. Измерить его было нечем, лечить – тоже. Водка являлась панацеей от всего. То, вставая с продавленного дивана, то усаживаясь в него снова, Ухов терялся в догадках по поводу кражи. Он выходил на тёмный балкон и свешивался, пытаясь увидеть, горит ли у Козловой свет. Но не видел. Да и вообще что бы это дало? Не факт, что Кирилл остался на ночь у Сюзанны. После кражи он, скорее всего, предпочёл бы быть один, подозревая и ненавидя всех, как это было с самим Уховым.

Виктор вспомнил, как после пропажи его денег, он хотел уничтожить любого за то, что посягнули на его личное, почти святое. Ведь украденные деньги были выручены от продажи бизнеса, что фактически оставило мужчину без средств к существованию. Тут ситуация была иной. Пятьдесят тысяч, конечно, тоже деньги, но не судьбоносные в отношении такого воротилы, каким был друг Сюзанны. А может, это сам Кирилл спровоцировал кражу? Но зачем? Мелочно для него. И вообще, противно думать о человеке, как о преступнике. На такое была способна только его слабоумная жена. Ухов снова мерил шагами небольшое пространство зала от дивана до балкона, пил, не пьянея, чем-то зажёвывал, рассуждал вслух. Кого же подозревать ещё? Мысли Виктора снова и снова вращались по кругу. Ивановы? Нет! Они не такие. Галя? Глупо. Ухова способна на воровство только мелких купюр из его кармана и для безделушек. Для настоящего ограбления она совершенно неорганизованная личность. Да и в принципе, это исключено: весь вечер Ухова была на виду у прессы и приглашённых. Под таким прицелом пукнуть не удастся незамеченным, не то, что вытащить деньги из сейфа. Сюзанна? Нет, ради такой ничтожной суммы вряд ли она станет пачкаться. Вот квартиру у Ромы оттяпать – это её масштаб. И Виктор мгновенно переключился с дедукции на констатацию фактов. Сват, буквально, три дня назад рассказал Ухову про проект с ипотекой и про то, что теперь Сюзанна осталась единственной владелицей нового жилья. Да, вот уж дельце!

После смерти Романа, родители нашли в вещах сына бумаги на покупку жилья, ничего не поняли из составленного контракта на двух владельцев и позвонили Ухову. Виктор тоже ничего не знал, но тут же заподозрил в махинации Сюзанну, имя которой фигурировало в контракте. А уж, когда Вадим Николаевич, три дня назад, увидел бумагу своими глазами, то попросил Виктора увидеться.

Встреча Ухова и Киселёва-старшего была назначена в кафе на Центральной. Взяв контракт, Виктор внимательно принялся читать. Договор был составлен в декабре прошлого года, когда Юля ещё была жива. Юридически она являлась женой Романа. Почему его дочь не была указана в составленном контракте на покупку, Ухов не знал. Тут же подняв, благодаря Вере Ивановой, все связи Игоря с юристами, занимающимися вопросами наследственного права, Ухов выяснил, что по условиям контракта ту сумму ипотеки, что должен был выплачивать Роман, теперь обязаны погашать его наследники. При отсутствии детей и жены, право на наследство было у родителей Киселёва. А это значило, что тяжелым бременем на их плечи ложилась выплата трёх миллионов и процентов по данной сделке, то есть долг за новую квартиру, которую Сюзанна, как только Роман умер, неплохо сдала. Бумага с обязательством самой Козловой ежемесячно выплачивать на протяжении пяти лет сумму из расчёта половины стоимости квартиры за вычетом начального взноса, той самой, что Сюзанна дала Роме 30 января, когда он пришёл к ней в последний раз, пропала самым странным образом. Предположительный вопрос о её составлении был задан одним из знакомых юристов Веры, но ответить на него могла только Сюзанна. Каким мог стать ответ, все прекрасно понимали. К тому же, если писулька была составлена от руки и никем не заверена, что, вероятнее всего, и произошло, ибо в противном случае о её составлении было бы известно в нотариальной конторе, никакой юридической силой она не обладала. Все вышесказанное означало, что фактически всю сумму стоимости жилья, за исключением начального взноса в миллион рублей, должны будут выплачивать Киселёвы-старшие. Отказаться же от полученного «подарка» родители Романа никак не могли: законом предусматривалось либо отказываться от всего наследства умершего, либо принимать его целиком. Первое было недопустимым, потому, что не так давно родители Романа и Антона оформили на сыновей дарственную на свои квартиры и дачу. Значит, в случае отказа от наследства, оформленного у нотариуса, Киселёвы вынуждены были отказываться также и от собственного имущества. Второе предполагало переложить долг на плечи старшего сына, Антона.

– Что мне делать, Виктор? – стонал Вадим Николаевич; от одной только перспективы оказаться некредитоспособным должником, у человека, всю жизнь боявшегося преступить закон, скакало давление, – Сын убил нас, просто зарыл живыми. Нам ещё предстоит возмещать убытки по разбитой им чужой машине. Почти миллион! – Про аварию с «Ауди», которую совершил Рома перед тем, как попасть в психиатрическую клинику, Виктор тоже услышал впервые и ужаснулся. Он-то знал, что значит ходить в должниках. Последние годы, когда его фирма по перевозкам загибалась, только и делал, что латал дыры в бюджете, возмещая банкам те кредиты, которые бесконечно брал на ремонты грузовиков. Разошлись мужчины в тот день в плохом настроении.

Вечером Виктор позвонил Вадиму:

– Надо как-то договариваться с Козловой, мать её так. Я позвоню ей и попрошу прийти послезавтра в то же кафе. Попробуй, ты её уговорить… – запустив руку в гущу волос, он тяжело выдохнул. В то, что он предлагал, Ухов сам верил слабо.

Встретившись с Сюзанной в кафе вчера, перед тем, как попасть на выставку картин, Виктор предпочёл дипломатии прямолинейность. На его грубый вопрос о том, почему Сюзанна совершила тайную сделку, не введя в курс хотя бы Галю, Козлова вежливо ответила, что желала помочь молодым, помочь Юлечке приобрести квартиру. Но услышав просьбу отца Романа о продаже новой квартиры, не захотела и слушать:

– Да вы её сегодня даже за три миллиона не продадите. В городе полно новостроек, и цены не растут, а падают. А отдавать нужно с процентами почти четыре. Да ещё мне миллион, за первый взнос.

– Сколько? – Вадим Николаевич расстёгивал пуговицы на рубахе, – Миллион?

– Там всё написано, – Сюзанна тыкала в контракт, – Я пошла Роме навстречу, думала, сделала доброе дело. А получается, как в поговорке: не делай добра, не получишь зла, – Сюзанна корчила из себя обиженную, – И вообще, я не понимаю, чего вы так расстраиваетесь? Антону вашему все равно нужно жильё. Пусть вступает в наследство, отдаёт мне сумму начального взноса, и я без всяких проблем перепишу квартиру на него одного.

– Миллион? – таких денег у порядочных Киселёвых не было.

– Значит, платите по ипотеке. И не вздумайте уклоняться, потом такая пеня набежит… Не забывайте, тут никакая страховка не поможет, учитывая, как умер Рома. И зачем он это сделал? – Сюзанна казалась расстроенной и участливой. Но чем больше она куксила лицо, тем больше переигрывала. Ухов это видел и поэтому смотрел на женщину осуждающе. Под неприязненным взглядом соседа Сюзанне было неуютно, она стала собираться, – Всё, мне некогда. Если ты не забыл, Ухов, то у моей подруги сегодня вернисаж, – Сюзанна максимально втянула щёки и вытянула губы, что на языке её мимики означало только одно: «мерзкий ты человек, и я тебя презираю».

Из кафе на Центральной Сюзанна вышла с гордо поднятой головой. Женщина была уверена в том, что делает, иначе бы не предпринимала таких шагов «помощи молодым». Она заранее предполагала, что Рома, если вдруг решит прервать все отношения между ними и стать самостоятельным владельцем квартиры, не скоро сможет рассчитаться с ней за первоначальный взнос, ибо на нём будет висеть ипотека. Теперь место бывшего любовника заняли ещё менее платёжеспособные родственнички. Ну что ж? Всё идёт по плану. Подпись на документах ипотеки – не её, а вот правом на собственность квартиры она владеет на вполне законных основаниях двух пайщиков-совладельцев. Так что, ключи от элитного жилья на Набережной Южной родители Киселёвы не увидят никогда. Или, во всяком случае, не скоро. Пока же квартиркой попользуется она сама, а дополнительные деньги никогда не бывают лишними.

Глядя через витринное окно кафе, как Сюзанна удаляется, ловко переставляя ноги в сапогах на шпильке и виляя задом, мужчины, обескураженные итогом переговоров, держались один за голову, другой за грудь.

– Я так и не поняла, в чём был интерес этой стервы, когда она вносила за Рому первый вклад? – переспросила у Ухова Вера, после того, как Виктор рассказал девушке о встрече, – Не могла же она вот так просто дать Ромке миллион и ничего не потребовать взамен? – Вера смотрела на Виктора в упор, пытаясь подвести его к мысли, что отношения между Ромой и Сюзанной были совсем не дружеские.

– Я не знаю. – Ухов, пропитый и отупевший от проблем всякого рода, действительно плохо соображал, – А ты как думаешь?

– Я думаю, что что-то было залогом этой суммы. Или кто-то.

– Или кто-то. Как это? – Виктор сморщил лоб.

– Просто, дядя Витя. Элементарно даже. У Сюзанны вполне могли быть на Ромку виды. Каждое слово приходилось цедить, и Вера проклинала себя за то, что не может вот так просто рассказать отцу бывшей подруги про любовную связь Сюзанны и Ромы. Это было бы полным крахом всех отношений с Уховыми, шатких, в последнее время почти иллюзорных, но всё-таки отношений. А выдай Вера Виктору про любовников – конец всему. Такого Галя и не поймёт и не простит. Да и сам Виктор, вряд ли, поверит её словам. А доказать что-то теперь – не докажешь. Сюзанна, понятно, всё будет отрицать. А у Ромы уже ничего не спросишь. Поэтому лучше молчать. И Вера молчала. Но, все-таки, она сказала слишком много. О разговоре с соседкой Ухов думал весь прошедший день. А теперь, несмотря на то, что был пьян и расстроен очередной схваткой с озверевшей Галей, вдруг ясно понял, о чём ему так недавно намекала дочь Иванова. Понял и ужаснулся. И вдруг стал совсем по-другому оценивать всё происходящее. Вот оно где, настоящее зло и клубок интриг – Козлова. Это она сталкивала лбами Галю и Лену Иванову, все время, твердя, о том, что последняя – простушка и недотёпа. Это она ненавидела Виктора и постоянно дискредитировала его в глазах жены. Это она старалась облить грязью Игоря, называя его безвольным эгоистом. Наконец, если правда, то, что он думает, это она уводила Рому от Юли. Наверняка, Сюзанна пела Роме песни про то, как он станет собственником и независимым ни от кого человеком. А она ему в этом поможет. Тогда и Юля побоку, и Рома станет жить, как хочет. А, если подумать, то не как хочет он, а как планировала она. О том, что между соседкой и зятем могло что-то быть, Ухов не смел даже предполагать, наделяя Сюзанну все же какой-то, но порядочностью. И, если они хотят докопаться до правды о деньгах, нужно про все подозрения рассказать Кириллу и действовать с ним заодно. Он, конечно, мужик мутный, и Виктора тошнит от фарса, который напускает на себя этот картинный менеджер. Но другого союзника, тайного и способного трезво во всём разобраться, а главное с деньгами, что тоже немаловажно в случае, если потребуется помощь адвокатов, Ухову не найти.

Семнадцатого февраля две тысячи четырнадцатого года Виктор проснулся с абсолютной уверенностью поговорить с Кириллом. Но не успел: этим ранним утром семнадцатого февраля Кирилл умер от острой сердечной недостаточности. У себя в квартире. Вышел из душа, почувствовал себя плохо, набрал номер Сюзанны, но говорить не смог: упал.

Скорая, вызванная Козловой, приехала уже к мертвому телу.

Глава 44. «Теперь у нас не будет в доме тирана»

Восемнадцатого февраля, вернувшись из морга, где она попрощалась с Кириллом, Галя обрушилась на мужа с обвинениями в том, что он изорвал её махровый халат, висящий в ванной. Когда же Виктор трижды повторил, что не делал этого, причём в последний раз уже в грубой форме, Галя вдруг начала кричать, почему он не увёз их десять лет назад насильно в Европу.

– Уехали бы тогда, глядишь, сегодня всё было бы у нас иначе. И Юлечка была бы жива, – Галя рубила, не щадя, – Но ты – ни к чему не способный человек. Ты не приказал нам, как мужик, как отец. Сволочь! – Галя убежала в спальню, где что-то приказала Полин.

Витя вытаращил глаза. С чего бы это жена вспомнила про Европу? Неужели опять эта стерва черномазая? Козлову Ухов ненавидел с такой же силой, с какой презирала его она, и не раз говорил Гале, что её подруга оказывает их семье плохую услугу, если только и делает, что настраивает их друг против друга. А вернее Галю против Виктора, акцентируя его недостатки и слабости. Пройдя по коридору, Ухов остановился перед дверью в спальню и стал оправдываться:

– Галя, так ведь я тебя слушал. Ты ведь орала, что не хочешь ломать психику Юлечки. Вспомни.

– Что-о? – Галя выскочила из спальни и стала грудью наступать на мужа, отгоняя его опять на кухню, – Ты – ничтожество. Надо было действовать так, как считал нужным. А мы бы подстроились под ситуацию. – Галя говорила с надрывом и страданием. Игорь. Юля. Рома. Кирилл. Словно, кто-то вёл прицельный отстрел, целясь в одних, а попадая в других. Как будто плохой снайпер убирал с пути окружение Уховых, допуская, что боль от утрат тоже способна сделать свою подлое дело и уничтожить. Женщине, слабой и менее волевой, Уховой приходилось совсем плохо, отчего Галя совершенно перестала действовать логически, пробуя для достижения очередной цели, известной только ей, путь не проверенный, а ломовой.

Воспалённый мозг лихорадочно искал выход: возвращая в прошлое в поисках причины происшедшего, и перебирая варианты другого развития событий. Как будто, сейчас можно было что-то изменить. Виктор понял, что женой владеет страх, и разговор о переезде в Европу – это попытка избавиться от этого самого страха. Всё прежнее рухнуло. Строить новое не было ни сил, ни денег, ни ума, ни чувств. Оставалось только обвинять в случившемся ближних, да пытаться плыть по течению, избрав для себя самый простой путь – путь в другую жизнь. Не задумываясь, какая эта жизнь, каковы её требования и ценности, насколько они приемлемы для тех, кто вырос по одним законам, а должен был подстроиться жить по другим. Уехать в Европу. Православному – к католикам. Вольному – к законопослушным. Грубому и гордому – к вежливым лицемерам. Наконец, бедному, но все же независимому, – к богатым, от влияния которых не избавиться никак и под чью музыку придётся беспрекословно плясать.

На такие заверения Ухов даже не знал что отвечать. Что мешало Гале подстраиваться, в таком случае, к той ситуации, в какой они остались жить в их стране? Почему из всех проблем, возникающих в семье, она именно теперь выделила вот эту с несостоявшимся переездом? Разве не было о чём другим задуматься? Вот, хотя бы попробовать понять то, отчего Юлечка, проживая с ними при полной поддержке и понимании, как всегда казалось Виктору, вдруг отвергла эту самую семью, дав понять ей своим поступком, её полную несостоятельность? Кто, как не мать или отец, должны были быть вечным оплотом детской жизни? Кому, как не им, должно было защищать дочь от всех несчастий? И они, Галя и Витя, искренне думали и считали, что всё так и есть – они справляются со своей ролью заботливых и понимающих родителей. Так отчего же произошло несчастье? Почему Юля наказала их таким образом, предприняв последнюю попытку в виде самопожертвования, чтобы оставить гадать – где и как родители ошиблись. Сделала то, что сделала, не во благо себе, для себя самой она уже ни на что не надеялась, возможно, для младшей сестры, а скорее даже для них самих, чтобы разобрали жизнь по косточкам и переоценили.

А они, вместо этого, впали в ещё большую взаимную ненависть, превращая жизнь в ад, отключиться от которого у Виктора получалось только при помощи водки. Но сколько это могло продолжаться? Как можно было мириться с тем, что ни жена, ни дочь не хотят видеть его, не отвечают на звонки, не читают его эсэмэсок.

Про то, что Галя стирает полученные сообщения, не открывая, Виктор знал, был заранее предупреждён. Тогда же, восемнадцатого февраля, жена с угрозой повторила:

– Не шли нам больше с Полин твоих дурацких сообщений. Ничего нам больше не надо. Буду разводиться с тобой. Буду сама прорываться в Европу. Тут оставаться нельзя. Проклятая эта страна. И люди тут проклятые, – кричала Галя, а Витя стоял и думал, от ненависти она всё это кричит или же и вправду сошла с ума.

– Галя, что ты творишь? – попробовал урезонить Виктор, но Ухова обрушилась на него новым шквалом оскорблений и обвинений.

– Ты, только ты виноват в смерти Юлечки, – выдохнула она, устав и тяжело переводя дыхание. В глаза Виктору смотрела жестокая, бессердечная женщина. Даже не верилось, что когда-то их связывало счастливое прошлое.

– Как же тебе не понять, что я тоже потерял ребёнка, Галя, – Виктор прокричал эту правду, надеясь, что жена очнётся. Но в упор на него смотрели всё те же ненавидящие глаза:

– Ты? Потерял ребёнка? Да разве Юля была для тебя ребёнком?

– Совсем поехала? Ты что говоришь? – Ухов покрутил пальцем у виска. Но Галя не дала ему говорить, ударила по руке так, что по касательной досталось и по щеке.

– То и говорю. Да для тебя все мы – дерьмо. И ты всегда относился к нам, как к дерьму. И живёшь ты в дерьме. Ты так привык. И нас к этому приучаешь, – женщина с ненавистью дёрнула за край обвисшей шторы на кухне, ещё больше оторвав её. На палец мужа, прокрученный у его виска, Ухова никак не отреагировала. Разговор был настолько серьёзным, что она не могла отвлекаться на мелочи, – А любил только себя, – жена перешла на шип, максимально сузив глаза.

Виктор, которому было больно от удара, но несоизмеримо больнее от слов жены, захрипел:

– Неправда. Это всё неправда. Мне же тоже больно, Галя. Я ведь, как и ты, любил нашу Юлечку, – Ухов заплакал.

– Не смей называть Юлечку «нашей». Она – только моя.

– Неужели тебе меня не жалко, Галя? – Виктор протянул к жене руки, прося поддержки, помощи. Но она снова ударила, жёстко, безжалостно.

– Убери руки! Палач!

– Давай попробуем всё начать сначала…

– Заткнись! Я ненавижу тебя. И жить с тобой больше не хочу.

– А Полин? Ты подумала о Полин?

– Я только о ней и думаю. Она ведь тоже ненавидит тебя. Она каждый день просит меня: «Мамочка, давай, от него уйдём. Мамочка, давай, ты с ним разведёшься».

– Что-о? – Виктор осел на край уголка, разговор происходил на кухне. За его спиной тихо звякнул колокольчик, словно кто-то где-то открыл дверь, и сквозняк болезнетворной энергии потревожил покой фэн-шуйских оберегов в доме. Именно для этого когда-то они и вешались. Но теперь больно было так, что никакие колокольчики спасения принести не могли. Ухов зарыдал, громко и откровенно. Галя, отойдя от стола подальше, уставилась на мужа с презрением, садистски улыбаясь:

– Плачешь? И что? У крокодила тоже крокодиловые слёзы, но только мне его ни капли не жалко. И в твоё раскаяние я не верю ни секунду.

– Господи, где же твоё милосердие, Галя? – от слов жены Виктор вздрагивал, как от побоев, – Ведь у каждой женщины должны быть, если не любовь, то хотя бы милосердие и сострадание. Ты ведь никогда раньше не была такой… – плачущий мужчина поднял лицо, залитое слезами, в надежде достучаться до сознания жены.

– Что?! – Галя снова ринулась навстречу мужу, сжав кулаки. Виктор встал, как для боя, ибо понял, что его слова не отрезвляли, а наоборот раздраконивали жену, лишая всякой способности думать и рассуждать. Толкая мужа в плечи, в грудь, снова в плечи, словно пытаясь сбить с ног, повалить, Галя кричала, не соизмеряя силы голоса, – Ты ещё позволяешь себе вспоминать то, что было раньше? А по чьей вине я стала такой? И не после ли того, как погибла Юлечка? И это ты во всём виноват, только ты. Не-на-ви-жу-у-у!!! Да, да, да, я изменяла тебе. Я с радостью изменяла тебе с другим мужчиной, более достойным, таким, который способен сделать женщину счастливой. Не то, что ты… Я брала у него деньги, чтобы предавать тебя. С наслаждением, и не думая ни о каком грехе! – глаза женщины бешено блестели, – Я и теперь беру у него деньги, и буду брать их, лишь бы больше не было нашей семьи и такой вот никчёмной жизни. Он – моя надежда. И он поможет мне с Европой!

– Что?! – очередное известие, не менее болезненное, чем предыдущее, вывело Виктора из себя. Он перестал плакать, сжал кулаки и хотел встать. Но тут увидел безумный взгляд жены и остановился. «Это она тоже придумала. Специально, чтобы добить меня». Виктор покачал головой осуждая:

– Галя, зачем ты так? Я готов на все условия. Я могу подписать любую бумагу, только не избавляйся от меня, только не впадай в крайности. Одной тебе будет ещё хуже. Виктор сдавался, отступал, уступал. Он действительно готов был на всё, лишь бы сохранить свой мир и покой в нём. Но Галя не поняла просьбы мужа и восприняла её как нежелание верить ей:

– Не говори после всего, что услышал, что нам ещё есть о чём сожалеть, – крикнула она, – Вся жизнь с тобой – пепел. И мне хочется, чтобы он поскорее развеялся. – Иногда Галю заносило, и она переходила на патетику. Но слова ничего не меняли, перед мужем стояла совершенно распущенная, развращённая и полусумасшедшая жена. Её ненависть всё-таки сделала своё дело, и от очередного толчка Виктор, упорно выдерживающий побои, снова сел. Галя, увидев, что победила, отступила. Но, уже уходя из кухни, снова прошипела, приказывая больше не обращаться к ней: ни словесно, ни через эсэмэски.– И про Полину забудь. У тебя больше нет ни жены, ни детей, – напомнила она. С тех пор, как не стало Юли, мать стала звать младшую дочь так, как звала её всю жизнь старшая. Виктор услышал, как в спальне шумно захлопнулась дверь. Потом там послышались голоса, сначала приглушённые, потом все громче и громче. Галя опять за что-то ругала Полин, опять пугала девочку смертью, опять требовала беспрекословного повиновения, опять грозила отцом, опять, опять, опять… Виктор стиснул виски.

– Бедная ты моя, – тихо произнёс он, не решаясь, после только что устроенной женой сцены, вмешиваться в воспитание дочери. Да и как тут вмешаться, если ему только что сказали, что даже дочь, маленькая, совсем ещё глупенькая Полин, ненавидит его. Ненавидит и мечтает жить без папы. И где в словах жены правда, где бред, знать Ухов не мог. Это возможно было выяснить только при разговоре с дочерью. Но девочка, взятая в заложницы полусумасшедшей матерью, не соглашалась ни на какие контакты.

В течение двух последующих после ссоры дней, Виктор, несмотря на угрозы и грубости Гали, продолжал слать дочери сообщения, в которых писал только то, что любит её и, ради сохранения отношений, готов отказаться от всех своих родительских обязанностей, только бы в семье был мир и покой. Ответа не было. Покупал в «Магните» шоколадку «Алёнка», приносил домой и оставлял на кухонном столе. Никакой благодарности. Хотя сладость регулярно исчезала из кухни. Ждал от дочери любого знака внимания, готовый выйти и поговорить. Но не дожидался: между матерью и дочерью действовал заговор, который был направлен против него.

И тогда, от отчаяния Виктор напивался, разговаривал сам с собой, то плача от настоящего, то смеясь, вспоминая прошлое. И даже уже не надеялся, что однажды что-то переменится, и они заживут, как прежде. Это Ухов понял наверняка, потому, что сами они стали другими, безжалостными друг к другу, включая сюда даже детей. Побои жены на своём теле Ухов ощущал все эти дни, отчего страдал неимоверно, пил, засыпал, просыпался, снова страдал и снова пил. Противно было от боли, противно было от предательства близкого человека. И опереться было не на кого. Поэтому Виктор сложил свои полномочия, как муж и как отец. Он перестал бороться за благополучие семьи. Он понял, что не сможет больше вернуть в дом счастье, что единственное, о чём мечтают его женщины – остаться без него. Да, Ухов мог бы, на правах мужчины, главы семейства, подчинить Галю и Полин своей жёсткой воле, приказать им слушаться его, устроить в доме такой террор, от которого страдали бы все, но который обеспечивал бы ему повиновение. Он мог бы восстановить свой статус главного человека, способного что-то предпринять для общего покоя, что-то поменять в надежде на лучшее. Это положение главы было дано ему законом, а значит, вполне логичным казалось воспользоваться своим правом первого человека семьи и построить всю её политику по своему усмотрению: усмирить бушующую Галю, попробовать наладить отношения с Полин, понять её, предложить ей то, чего она хотела бы, как-то выровнять материальное положение, наконец, восстановить отношения с соседями, вернув в семью прежнюю доверительность ко всем. Да, ничто уже не могло вернуть к жизни их Юлечку, потеря был огромной, но спасать других он мог бы и должен был бы. Вот, только, природная лень, а ещё боязнь быть снова обвинённым в случае, если жестокая дисциплина не принесёт желаемого результата, не позволили Ухову сделать это. Проще было, опустить руки и сдаться, позволяя таким, как Сюзанна, продолжать настраивать его Галю против него, превращая родную любимую жену в самого страшного врага, предающего, и даже, если верить признаниям, способного на его уничтожение. И потому, логическим концом для Ухова стало то, что случилось ещё через день.

Днём двадцать первого февраля Виктор, зайдя в гараж, вдруг отчего-то посмотрел на это помещение другими глазами. Гараж, заваленный хламом в виде ненужных журналов и газет, разбросанных по углам, железяк от машин, канистр для бензина, реек и прочих деревяшек, припасённых якобы для ремонта, леек, шлангов для дачи, картонных ящиков, сломанной лестницы, и даже пляжного зонтика, показался теперь не пещерой Али-Бабы, а свалкой.

– Да, Игорь, ты был прав, завалил я тут всё, по самое не могу, – произнёс Виктор вслух, разговаривая с Ивановым. – Эта привычка, вести беседы с погибшим другом, спасала от одиночества, словно позволяя чувствовать незримое присутствие Иванова всегда и везде. Проезжая мимо мест, где они бывали вместе, прохаживаясь по знакомым улицам, заходя в «их» магазины, Ухов то и дело заводил диалог и, как ему казалось, даже слышал ответы друга. Вот в отделе салатов магазина «О-кей» знакомая продавщица, взвешивая салат «Обжорка», спросила: « А где же ваш большой друг?»

Витя, не желая ничего никому объяснять, выдохнул тяжело:

– Уехал. – Но, забрав прозрачную коробочку, и отвернувшись, проговорил, – Видишь, сегодня салатик совсем свежий. И тут же услышал: «Сейчас как напоремся на ночь, потом спать не сможем».

– Сможем, ещё как сможем. А если не сможем, салат тут ни при чём, – тихо ответил он.

А то вдруг в скверике, где они сидели на скамейках перед баскетбольной площадкой, попивая пиво, проходящий мимо попрошайка стал клянчить сигаретку. Виктор, который никогда не носил с собою сигарет и курил только от случая к случаю, тихо ругнулся на грязного старикашку. И мгновенно услышал голос друга: «Зачем хамить? То же самое можно сказать вежливо».

– Да иди ты, Иванов, со своими прогибами, знаешь куда! – огрызнулся Ухов. Дед, отошедший недалеко, остановился, потянул ухо: не передумал ли мужик? – Меня от твоей европеизированной услужливости тошнит. У нас пошлёшь куда подальше, и сразу понятно как к ты к человеку относишься. А там от их «будьте любезны, оставить нас в покое» стоишь, как дурак с вымытой шеей, и не знаешь, то ли тебя послали, то ли это так заигрывают. «Ну да, русская культура, она ещё та: мат, лень и упование на господа бога, который разрешит все наши проблемы. А нет, чтобы взять самому, и в гараже, например, прибраться».

– И причём тут мой гараж? – удивлялся Ухов смене ракурса разговора, – Мне в нём и так уютно.

«Свинье в грязи тоже уютно. На то она и свинья.»

– Ты шо ругаешься? – Виктору вдруг вспомнились упрёки Гали в том, что он привык жить в дерьме. Обвинения друга наслоились на слова жены, и во рту стало горько.

«Не нравится? А как сам?»

Да, сам Ухов словечки выдавал похлеще.

Оглядывая сейчас гараж, Виктор почесал затылок.

– Блин, Игорь, сейчас вот возьму и всё тут уберу, – произнёс Ухов, засучивая рукава. И действительно, взялся за дело с непонятно откуда взявшейся энергией. Он возился полдня, вынося мусор на помойку, раздавая соседям по гаражу всё, что мешало и теперь казалось бесполезным. Из дальнего угла он вынес огромные напольные часы с маятником – наследство от родителей. Когда, после их смерти, Виктор принёс часы домой, Галя с визгом запротестовала:

– Неси их на помойку!

– Зачем? Хорошие ведь, старинные, – Ухов вспомнил, как перевезли часы из дома бабушки под Алуштой, как тяжело мотался маятник, как гулко били они каждый час. Было в этом бое что-то магическое, почти вечное…

– Да меня от этих ударов кондратий хватит. Что за хрень – в своём доме вздрагивать от этого боя.

И Ухов повиновался. Вот только, выбросить старинные часы на ходу на смог. Перенёс их в гараж и каждый раз, приходя за машиной, удивлялся: часы шли. Теперь же остановился в задумчивости перед лакированным деревянным корпусом в человеческий рост: стрелки не двигались. Пару раз качнув маятник, в надежде, что механизм заведётся, Ухов подождал, прежде чем понял, что часы встали окончательно. Мутное стекло позволяло увидеть час, на котором замерли стрелки: четыре часа. Вот только, непонятно было, четыре утра или четыре после обеда. Вытащив с причитаниями тяжёлый механизм, Виктор оставил его у помойных ящиков стоймя, в надежде, что кто-то заберёт, кто-то, возможно, ещё попользуется ими. Затем вернулся в гараж, и с тяжёлым сердцем, стал заканчивать уборку. Под конец он даже подмёл земляной утоптанный пол и, разговевшись бутылкой пива, купленной для вознаграждения за труды, вдруг вспомнил про что-то, и быстро выгнал «Вольво» наружу. Затем залез в смотровую яму, вытащил из потайного ящика альбом с семейными фотографиями и, вернув машину на место, стал рассматривать снимки.

От воспоминаний вдруг стало больно в груди. Виктор плакал, переворачивая страницы альбома, и всё говорил, говорил. Говорил вслух, поясняя несуществующему собеседнику, где и когда были сделаны фотографии, какие события они запечатлели, кто был на снимках

Так Ухов просидел до сумерек. А потом встал и, шатаясь, пошёл домой. Проходя мимо помойки, Ухов в последний раз отсалютовал часам: за прошедшее время их никто к рукам не прибрал. Видимо, чужое время казалось людям тяжким бременем. Сам же Виктор распрощался с часами как с живым человеком и, отходя от ящиков, даже смахнул слезу. Он снова ощутил: ничего не повернуть вспять, никак не вернуть прошедшее время. На то оно и прошедшее. Поддавшись жизненным соблазнам быть свободными, независимыми, богатыми, они с женой проглядели то, что являлось настоящим счастьем: сохранением своих корней, традиций, добрых связей с бывшими друзьями – оберега от тщеславных и корыстных партнёров. А в результате пришли к бедности и беде. Семья, как страна, не может жить за счёт иллюзий. Ей нужны реальные проекты, конкретный бюджет, умное распоряжение хозяйством, хорошие руки, мудрая голова, здоровая мораль. Ничего этого у них с Галей в последние двадцать лет не было, всё застлали мнимые идеалы благополучия, базирующиеся исключительно на барышах и лёгкой прибыли девяностых, попытке сохранить капитал в двухтысячных, тщетной погоне за ускользающим добром в последние годы. Казалось, богатство – общепринятая парадигма модели мира, гарантия удачи, способ соответствовать, к чему так стремились оба Уховых, не только Галя. Но богатство – не символ свободы и уж тем паче не залог счастья. Богатый человек, ещё больше чем бедный, зависит от тех людей и условностей, что сделали его таковым, ибо обязан подчиняться им. Обязан, вопреки здравому разуму, вразрез способности сохранить вокруг себя мир и покой, всеобщее достояние, общественную этику, собственную нравственность. И уж тогда богатство по сути своей становится скорее сонмом теней, бежать за которыми вынужден повседневно, а вот поймать – не удалось никому. Ещё больший мираж, чем тот, что возникает в борьбе за него. А на фоне растления общества деньгами – просто кара. Ибо нет ничего хуже, чем не знать, что делать с тем, что породил. Не уметь воспитать в себе то, что заложено. Не хотеть разделить с другими то, что по праву принадлежит всем, разумно поощряя свои труды, но не пресыщаясь доходами. Если бы Уховы, и многие им подобные, разбогатевшие враз и опаскудившиеся из-за денег, а не облагородившиеся благодаря им, были способными до такого пожертвования, самосовершенствование человечества не знало бы пределов. А так, какой прок от света Солнца, если живёшь в другой Галактике?

Странно, как просто теперь вырисовалось положение, в которое он попал. Горе непоправимости, утраты и одиночества давило как никогда, и не было сил бороться со слезами. И не было возможности избавиться от этой боли в груди. Разве, только, снова заглушить сознание алкоголем…

Вечером того же дня, выпив, как обычно бутылку водки, Виктор вдруг почувствовал, как тянет лицо. Потом онемела левая нога. Потом левая рука. Пытаясь что-то сказать, Ухов промычал. Он попытался встать с дивана, но вместо этого поехал руками по стене, случайно нажав на панель выключателя света и, в полной темноте, свалился на пол и уже оттуда стал звать на помощь. Перед глазами Ухова вдруг проплыли белые лица Игоря, Юли, Ромы, Кирилла. Стало страшно, потом ещё страшнее, ибо знакомые лики превратились в жуткие перекособоченные морды чертей. Ухов застонал, собрав для крика все силы, но никто к нему не прибежал. Тогда Виктор, находясь ещё в полном сознании и понимая, что ему плохо, что он умирает, стал звать на помощь, как мог, без передышки.

Дотянувшись до пульта телевизора на диване, он приподнялся, стянул его вместе с накидкой, подобрал, хотел нажать на громкость, чтобы привлечь внимание, но вместо этого выключил, а затем от отчаяния выронил, и опять упал. Одна половина тела не подчинялась мужчине совершенно, но в голове всё ещё носились мысли, способные спасти. Именно благодаря этому, Виктор снова принялся звать на помощь голосом. Его стон и мычание гулко раздавались по залу, притуплялись к коридорной двери и совсем глохли при приближении к спальне.

Дома были и Галя, и Полин, но ни у одной из них призывы Виктора не вызвали никакого сомнения, ни тем более желания откликнуться на них: в последнее время Ухов постоянно заговаривался, рассуждая сам с собой, ругая кого-то невидимого. Скорее всего, поэтому женщина, призванная судьбой быть рядом и в радости и в горе, не отозвалась на последнюю просьбу данного ей богом мужа. Девочка, логическое продолжение просящего о помощи отца, пренебрегла им, сочтя за труд подойти к двери зала и хотя бы просто послушать, что там происходит за нею.

И, когда у Виктора уже закончились силы, помутился рассудок и он уже, фактически агонизируя, но, благодаря инстинкту самосохранения, мычал и пускал пузыри, надеясь, что его все же услышат, Галя и Полин выключили в своей спальне свет и легли спать. Монотонный зов за стеной, привычный, исходящий от человека, который отвращал и милости не заслуживал, как считали обе, не помешал и не насторожил. Спокойно засыпая, обе женщины Ухова думали не о нём, страдающем на полу, парализованном инсультом, призывающим к себе.

Так же спокойно они проснулись на следующее утро, встали, позавтракали и пошли по своим делам, довольные тем, что в комнате Виктора всё тихо, и он не станет им досаждать с самого утра своими назиданиями или вопросами.

Вечером, вернувшись поздно, так как задержались у Сюзанны, устроившей после похорон Кирилла поминки, они тоже облегчённо вздохнули, заметив, что свет в комнате Виктора не горит. И так же умиротворённо снова легли спать. И опять проснулись, и пошли по своим делам.

И только вечером второго дня, удивлённая, больше чем обеспокоенная, тем, что от мужа за два прошедших дня нет никаких сообщений, Галя, вернувшись домой, решилась открыть дверь зала. И вот тут-то пахнуло на неё мертвечиной. И, ещё не видя синего лица мужа, всё стало ясно. Пришедшая «скорая» констатировала мозговое кровоизлияние и смерть, наступившую приблизительно в четыре часа утра двадцать второго февраля.

– Как же это так случилось, что муж ваш пролежал тут один с позавчерашнего дня, а вы его обнаружили только теперь? – спросила врач, приехавшая на вызов, та самая, что когда-то приезжала вкалывать Гале успокоительное.

– Нас два дня не было дома, – отвернулась Галя, кутая нос в шарф.

Врач посмотрела на Ухову пристально, потом укоризненно вздохнула:

– Как жаль. А ведь наверняка, если бы кто-то был рядом, вашего мужа можно было бы спасти. Совсем молодой был мужчина, чтобы от инсульта-то умирать.

– Кого спасать? Алкаша? Уносите поскорее, – жестко попросила Галя, которой от запаха начавшего разлагаться тела, было дурно, – Смердит, больно.

– Прощаться будете? – задал вопрос Уховой служитель похоронного бюро, которому Галя сунула лишнюю сотню, чтобы поскорее заколотил гроб.

– Простились уже, – Галя кивнула на яму, вырытую рядом с могилой родителей Виктора. Хоронить Виктора рядом с дочерью, Галя не позволила. Да и земли там не было: обворованный Ухов смог заплатить в начале января только за маленький участок с правом одного подхоронения. Это место Галя, скорее всего, приберегала для себя. Из провожающих Ухова в последний путь на кладбище были только его сестра и Ивановы, Лена и Вера. Церемония оказалась совсем не торжественной, как это бывает в большинстве случаев, и даже не трогательной. Галя, у которой для мужа не нашлось ни единой слезинки, распоряжалась на кладбище по-деловому и второпях. Было видно, что ей холодно и противно тут находиться. Женщина то и дело перебирала ногами, оглядываясь, куда ставит красивый изгиб дорогого сапога, или подбирая повыше полы красного пальто, обёрнутого чёрным палантином, единственным признаком траура несчастной супруги. Впрочем, несчастной Галя совсем не казалась. Лене даже подумалось о том, что подруга рада тому, что избавилась наконец-то от Виктора, так ведь об этом мечтала, все уши в последнее время прожужжала. На выраженные соболезнования Галя только кивала, не благодаря, а потом что-то про себя шептала, шевеля губами. Лене, глядящей на подругу с жалостью, очень хотелось, чтобы это были слова прощения. Но взгляд Уховой, пренебрежительно бросаемый на гроб, вряд ли подтверждал это.

В какой-то момент с гроба упали несколько цветов, принесённых сестрой Виктора – белых калл, и Галя, подняв их с мокрой земли, посмотрела на цветы с таким же отвращением, как совсем недавно смотрела на живого мужа:

– Мерзость какая, – она попыталась отряхнуть с цветов грязь, но земля вокруг могилы была разрыхлённой жижей, и сразу налипла на белые ракушки цветов. Повоевав с невинными растениями, Ухова в конечном итоге примостила их у оградки могилы, – Потом положим, на холмик, – сказала она почти весело, делая знак рабочим приступать к захоронению.

– Землицы надо бы бросить, дамочка, – посоветовал один из кладбищенских рабочих, – Возьмите в руку землицы и бросьте, пока мы не зарыли. Положено так, – пояснил он на непонимающий взгляд вдовы.

Но Галя повторила жест, прося мужчин начинать:

– И так пойдёт. Не буду я руки марать.

Сестра Виктора, услышав это, громко вздохнула и заплакала. Лена и Вера стояли, молча, как монументы. Верить в смерть Виктора никак не хотелось. Хотя обе женщины не так давно пережили похороны Игоря, ни одна, ни другая не помнили той декабрьской церемонии. Тогда было много народу, все что-то говорили, поддерживали их, советовали, направляли, помогали. Лена была тогда заторможенная, Вера, наоборот, перевозбуждённая. Теперь же, соседки стояли и смотрели на похороны Ухова, словно их пригласили поучаствовать в пьесе: настолько нереальным казалось то, что в гробу лежит Виктор, и что он уже никогда не очнётся. А ещё странным было то, что прожив почти пятьдесят два года, Виктор не нажил себе друзей, которые могли бы в этот момент горевать от утраты.

«Был бы жив Игорь, он наверняка бы плакал», – думала Лена почти отвлечённо, безуспешно пытаясь выдавить из себя слёзы. Такой же удручённой и молчаливой, но совсем не скорбящей, стояла Вера, уперев в гроб немигающий взгляд. Девушка думала про то, почему на похоронах нет младшей дочери Уховых.

Полин, отправленной в связи с новыми обстоятельствами жить к соседям «до тех пор, пока в квартире не выветрится», мать успела пообещать: «Всё, доченька, теперь у нас не будет в доме тирана, и мы заживём счастливо».

Попрощаться девочке с отцом Галя также не разрешила. Видимо, так заботилась о слабой детской психике.

Глава 45. «За каждой смертью кто-то стоит»

Трагические события начавшейся зимы отразились на Вере Ивановой, изменив до неузнаваемости. Весёлая и оптимистичная, после смерти отца, а тем более после гибели Юли, Вера превратилась в отчуждённого робота. Она ходила на работу, занимая место папы и ведя как положено все дела, что были начаты им, не способная на затворничество, встречалась с друзьями в барах и ресторанах. Наконец, она посещала бассейн и спортзал, куда была записана, уходя с головой в физическую нагрузку, и пытаясь заглушить ею ту боль, что глодала изнутри. Со стороны можно было подумать, что жизнь девушки – прежняя. Вот только взгляд Веры, её речь и весь внешний вид были погасшими, лишенными эмоций, делая чужой для близких и друзей. Лена отказывалась воспринимать дочь такой, какой она стала, ежедневно прося вслух прекратить думать о плохом.

– Зачем покупать утром свежий хлеб? Ведь никто не знает, доживёшь ли ты до вечера, – грустно шутила Вера на просьбу матери сходить в булочную.

– Прекрати! – останавливала Лена, но тут же беспомощно опускала руки – дочь продолжала утробным голосом:

– Почему прекрати? Разве ты не хочешь узнать, о чём я думаю? Напрасно. Может быть, потом будет поздно.

– Вера! – вскидывала руки Лена и бросалась к дочери, – Зачем ты так? Ну, зачем ты так?!

– А как нужно? Ты знаешь? А я вот – нет, – с тех пор, как умер отец, Вера перестала звать Лену «мамой» и обращалась к ней просто на ты. – У нас было всё: счастье, дружба, надежда, любовь. А что осталось? Какие-то три месяца унесли Какие-то три месяца унесли то, что мы имели годами. Всё и всех. И к чему теперь жить, так или не так?

– Господи! – Лена молила бога, – Помоги! Дай сил! Дай разума.

Но сил не было, и решение о том, как просыпаться с меньшей болью тоже не приходило. Иванова часами стояла у иконостаса в Белом Соборе и роняла слёзы. Иногда к ней подходила богомолка, что-то шептала рядом, крестила женщину, совала ей в руки то молитвенник, то свечу. Советовала то причаститься, то заказать молебен. Ах, если бы только это помогло, ей, живущей, и её дочери, потерянной после стольких утрат.

Смерть Виктора, совсем уж непредсказуемая и такая жестокая, добила Ивановых окончательно. Ночью с двадцать пятого на двадцать шестое февраля, после похорон Вити, и Вера, и Лена не могли спать, думая о том, как недавно и совсем рядом лежал на полу, умирая, их друг и сосед, звал на помощь, а ни одна из них не смогла ему помочь, просто не знала об этом. Особенно Вера винила себя в безразличии к Ухову. После того, как отравился Рома, а Витя даже не сообщил об этом Вере, девушка отказалась общаться с соседом. До этого они с матерью постоянно звонили Уховым, спрашивали любого, кто снимал трубку, как дела. Чаще это был Виктор, который отвечал на вопрос грубо, иногда безразлично, иногда неопределённо. Порой трубку брала Полин и коротко докладывала больше о своих делах, нежели родительских, ограничиваясь сведениями, что всё как всегда. Когда по телефону отвечала Галя, предугадать тон разговора казалось невозможным: Ухова то начинала плакать, вспоминая Юлю, то ругаться, проклиная Виктора. Но, в принципе, соседка нового ничего не сообщала. Не поделилась она и вестью о смерти Романа. Об этом Лена узнала от Сюзанны, которую встретила в траурном обряде в день похорон. Козлова как раз возвращалась с кладбища. Удручённая и возбуждённая одновременно, Лена с ужасом представила, как расскажет дочери про ещё одну смерть: отец, Юля, теперь вот Рома… Как принесшего плохие вести, её пора уже было казнить. И жизнь казнила тяжестью утрат и болью неразделённого с дочерью горя. Всю эту тяжесть Иванова несла сама. Но все же, не сообщить Вере не имела права. Правда, звонить не стала, подождала, пока дочь вернётся домой.

– Что?! – Вера отказалась понимать слова матери, но тут же зло, а скорее отчаянно, выкрикнула, швыряя сумку на пол коридора, – И эта шлюха, Галя, даже не позвонила? – Доченька, зачем ты так? – Лена плакала, Рому было очень жаль, но страшнее было то, что он тоже ушёл внезапно. Прямо какая-то напасть…

– Ты знаешь, почему я так говорю. – Вера слов не подбирала; ещё в прошлом октябре она призналась матери, что видела Ухову с каким-то мужчиной, который то и дело целовал Гале то руку, то щёку. Взгляды и мимика взрослых, думающих, что им удаётся скрывать свои отношения, выдавали их с головой. Сразу было ясно, что мужчину и женщину связывают близкие отношения. Лена не поверила дочери, предположила, что Вера что-то придумывает. Но уже через несколько дней сама увидела Ухову в Центральном книжном магазине. В затылок Гале, выбирающей товар в отделе детской литературы, страстно дышал высокий красавец.«Да, в такого Галя наверняка могла бы влюбиться», – подумала тогда Лена. Речь дочери вывела Лену из раздумий.

– А дядя Витя? Он-то почему не позвонил?

Лена беспомощно подняла плечи. Голова кружилась, ноги подкашивались, новость о том, что Рома отравился, казалась неправдой. Как можно, не спасти больного от отравления, если он находился в больнице? Видимо, последнюю фразу Иванова произнесла вслух. Разъярённая Вера на миг остановилась, посмотрела на мать продолжительно, потом сорвалась к телефону:

– Дядя Витя?

Лена слышала, как дочь ругала мужчину. Голос девушки гремел по квартире, которую она мерила широкими шагами. Лена замерла, перестав даже дышать. Так же вел себя в моменты перевозбуждения Игорь, ходил по широкому коридору с прилипшей к уху трубкой и громко говорил, оспаривая или обвиняя, как Вера сейчас: – Вы же даже не дали мне возможности попрощаться с Ромкой? Юлю зарыли, как щенка, поскорее от всех глаз, Ромку похоронили наспех… За что?

Видимо, Виктор ничего не отвечал, потому что Вера бросила трубку и вернулась к ней на кухню: глаза горели бешеным блеском, она не находила себе места. Тело всё трепетало, руки искали чего-то, что можно было бы в этот момент порвать или раздавить. «Истинно как Игорь. Как больно!», – Лена положила руку на грудь, стала массировать её. Дочь бледности матери не замечала, открыла окно, потом балконную дверь, потом закрыла их с той же очерёдностью, с улицы тянуло холодом.

– Ты понимаешь, что происходит? Мир сошёл с ума? Или все эти люди, которых мы считали друзьями, теперь ненавидят нас и себя самих? За что? Ведь ещё совсем недавно все мы были равные, одинаково имеющие права на счастливую жизнь. Что произошло? Почему мы теперь не можем даже говорить на одном языке и понимать друг друга? Кто подложил эту бомбу, что взрывается под каждым из нас? – Вера кричала, плакала, разбрасывала по дому вещи. Лена, молча, смотрела на дочь, растирала грудь, дышала с широко открытым ртом, как рыба на берегу. Не хватало ни слов, чтобы объяснить происходящее, ни эмоций, ни просто воздуха, чтобы задышать ровно и успокоить боль. А потом у Веры начался приступ судорожного поверхностного дыхания: вмиг девушка посинела и стала биться в конвульсиях, ладони и лоб покрылись испариной, голос сел, словно горло сковал металлический обруч, по ногам забегали мурашки.

– Я умираю, – Вера была в полуобморочном состоянии. Лена помогла дочери дойти до дивана, на котором всегда спал Игорь, и лечь на него. Обняв руками подушку, девушка стала шумно вдыхать, – Папой пахнет. Значит, он меня зовёт. Как странно: всё плывёт и кажется, что тело моё здесь, а душа улетела туда, к нему.

– Господи, доченька! Да что же это такое, – Лена бросилась к телефону.

Врачи скорой помощи посоветовали, в ожидании машины, положить на голову дочери горячую салфетку и дать попить воду мелкими глотками.

– Пусть дышит глубоко и как можно медленнее. У вашей дочери, скорее всего, приступ паники, – объяснили Ивановой по телефону.

– Паники? Что это такое? – Бросив трубку, Лена кинулась в дочери, – Вера, тебе страшно?

– Нет, мне хорошо. Ты знаешь, такое ощущение, что меня выкинули из моего же тела и из реальности. Так странно. – Теперь Вера дышала нормально, но водила глазами по комнате, словно видела призраков. Приступ длился около получаса. За это время прибыла дежурная врач, вколола девушке лёгкий транквилизатор, посоветовали Лене не отпускать дочь в ближайшие дни на работу.

– Учтите, панический невроз может повторяться. Тем более, на таком трагическом фоне, о котором вы нам рассказали, – врачом была всё та же пожилая женщина, что приезжала и к Юле, и к Гале, и потом к Виктору, – И с Уховыми пока лучше вашей Вере не общаться. Попробуйте объяснить девушке, что ей нужны положительные эмоции. Тогда есть шанс, что приступ не рецидивируется.

– Да уж, тут у нас вокруг сплошной позитив, – Лена растирала грудь и морщилась от боли. Вера, которая, казалось, заснула от укола, открыла глаза, посмотрела на врача со слезами на глазах:

– Я больше вообще не хочу знать их, раз они с нами так. Папу… дядя Витя. А Галя… Юлю. Теперь вот Ромка.

Пожилая врач поспешила удалиться. Страшные события, происходящие с жильцами дома, гнали всё разумное из его стен. А ведь когда-то эта самая врач завидовала хозяевам квартир и каждый раз, проезжая мимо дома с «анжеликами», восклицала: «Везёт же кому-то!». Теперь же вспомнилась вдруг страшная быль: дом строили более десяти лет заключённые. По слухам, на этих стенах умер не один человек.

– Вы тут держитесь. И звоните, если что, – попрощалась врач.

– Спасибо, – Лена заметила жалость во взгляде доктора. Хотела что-то сказать, потом передумала. В зале застонала Вера:

– Ромка… Что он им сделал плохого?

– Кому «им»? – Лена не понимала. Она села рядом с дочерью, принялась гладить её через плед.

– Им. – Вера объяснять не стала, говорила с закрытыми глазами, – За каждой смертью кто-то стоит. Я всё про Ромку узнаю. Я знаю, куда идти.

– К Сюзанне? – Лена слабо улыбнулась.

Вера встрепенулась, приподнялась:

– Ты всё знаешь?

Мать кивнула, укладывая Веру обратно:

– Лежи, – она снова принялась гладить спину своей девочки, уговаривая, как убаюкивая, – Не лезь туда, доченька. Я не видела ещё никого кровожаднее и деспотичнее Козловой. Её единственный идол – деньги. Она служит им давно и безраздельно. За личиной добропорядочности и миротворчества она прячет лицо монстра, способного в пыль растереть любого, кто противостоит её интересам.

– Каким интересам? – от удивления, что мать говорит такое, Вера воспротивилась и все-таки села. Посмотрела на Лену почти требовательно, как она это умела.

– Экономическим, стратегическим, нравственным… Какими ещё могут быть интересы?

– Ты это серьёзно?

– Более, чем. Травля Виктора, лживые утверждения о беспомощности Юли, обличение слабохарактерности папы, выставление Ромы безвольным – всё это хорошо продуманная политика Сюзанны, которая, подчинив Галю, нашла рычаги управления всеми. Клубок был туго завязан, чтобы его распутать, Сюзанне пришлось влезть туда с вилами и ножами: разрезать, разрывать, разрушать созданное.

Чем больше Вера слушала мать, тем больше ей хотелось выть. Как это так? Оказывается, их мама, такая слабая и скромная, постоянно ищущая компромисс в любой ссоре, вечно пытающаяся оправдать даже самого последнего негодяя, вот так откровенно обвиняет Сюзанну? А есть ли у неё на то право? Где доказательства? Нет, над этим надо будет подумать.

– Ладно, устала я, – Вера снова улеглась и теперь уже заснула. Для себя она решила, перестать, не только звонить Уховым, но даже интересоваться у матери их делами. Эту нить отчуждения прервал звонок Виктора с просьбой помочь разобраться отцу Романа в квартирном вопросе. Ухов звонил сразу после встречи с тестем тринадцатого февраля. Не вправе отказать нуждающемуся в ней, Вера тщательно изучила бумаги и высказала Ухову своё мнение по ситуации – Сюзанна заключила соглашение на двоих неспроста. Она снова и снова путала след, как лисица, заметая хвостом настоящие намерения. В ночь после похорон Ухова, подсознательно Вера поняла, что его смерть – тоже дело рук Козловой. Пусть не прямое вмешательство, но все же активное пособничество тому безразличию, что разрослось в Гале к мужу за последние годы, а особенно месяцы.

Мысли, тревожные, тягостные, не дающие уснуть, мучили Ивановых полночи. В три часа, не выдержав, и понимая, что в соседней комнате дочь тоже не спит, Лена выпила снотворное сама, без него она теперь редко засыпала сразу, и принесла таблетку Вере. Дочь покорно проглотила пилюлю, запила принесённой водой, сухо поблагодарила. Через несколько минут, проваливаясь в сон, Вера знала как действовать дальше: категорический отказ Гали от проведения церемонии поминок, обозлили Иванову и помогли ей настроиться на нужный, решающий бросок по изобличению настоящего врага. Для оглашения правды, Вере теперь нужно было только время. Девушка понимала, насколько опасной может оказаться Козлова в случае, если затронут её прямые интересы, тут мать была полностью права. Но другого выхода у Веры не было. Кто-то же должен был показывать правду такой, какая она есть.

Глава 46. «Пошла ты со своими советами к такой-то матери!»

После смерти Кирилла, в жизни Сюзанны началась чёрная полоса. Во-первых, женщину затаскали по допросам, выясняя, как давно они были знакомы, знала ли она про проблемы любовника с сердцем, жаловался ли мужчина на недомогание перед смертью и прочие вопросы, унижающие, и, толком, ни к чему не приводящие. Инфаркт есть инфаркт, шарахнуть может любого и при любых обстоятельствах. Тем более, тут был усугубляющий фактор: кража денег за картину Гали на вернисаже, которую, собственно говоря, Кирилл и не смог пережить. Так объясняла случившееся в полиции Сюзанна. По этому факту тоже ковырялись, допросив всех: от самой Гали, до маленькой Полин, так ничего и не прояснив, но продолжая держать всех в напряжении в ожидании очередной повестки. И когда она пришла, а это было уже для Козловой, во-вторых, Сюзанна вдруг обнаружила, что вызывают её совсем по другому вопросу и в другой отдел – по борьбе с коррупцией. Причиной являлось подозрение на ведение фирмой Кирилла двойной бухгалтерии. А так как Сюзанна официально числилась партнёром в обществе с ограниченной ответственностью, организованном любовником много лет назад, то понять правоохранителей было можно. Вот, только, как теперь выкручиваться, пытаясь объяснить, что Козлова в их партнёрстве играла роль «живца». Красивой приманки, обольстительницы, способной затуманить рассудок либо молодому художнику, либо ничего не понимающему в искусстве покупателю картин, с целью в первом случае максимально занизить стоимость произведения, во втором – поднять её до максимума. Ну да, безусловно, Кирилл рассказывал молодой женщине про все «добавочные и не декларированные» стоимости картин. И, без всяких сомнений, она знала о наличии «левых» счетов. Более того, все они были открыты на имя Козловой. По её же совету. Дабы, якобы, уберечь Кирилла от потерь, в случае нежелательных проверок. А на деле, в надежде, что когда-нибудь Сюзанне удастся избавиться от старого любовника, оставив эти капиталы себе. Как она сделала это с бывшим мужем. Да и не с ним одним. А если станет возражать, она быстренько найдёт путь к налоговой, убедив, что это Кирилл заставлял её скрывать доходы. Тогда её, как честно признавшуюся, пожурят, или в худшем случае, разорят. А вот его-то и посадить могут. Но рассказывать обо всём этом в полиции Сюзанна, естественно, не собиралась. Она строила из себя при допросе наивную и обманутую, от которой благополучный любовник утаивал свои реальные доходы. Пока выбранная тактика сработала, первый допрос окончился довольно быстро. Но не далее как вчера, двадцать восьмого февраля, в почтовом ящике Сюзанна обнаружила новую повестку по тому же делу о двойных счетах. А уже сегодня утром, первого марта, её вызвал следователь – маленький, очкастый, прыщавый, совсем не тот, что вёл дела Ромы и Юли, тоже бескомпромиссный, но хотя бы внешне удобоваримый. И даже не тот старый пердун, который сильно потел, допрашивая когда-то Козлову, как свидетеля после кражи денег у Ухова, а также после смерти Игоря Иванова. Этот очкастый прыщ сухо выдал, что имеет все основания предполагать, что «безвинная овечка», какую строила из себя Козлова, является соучастником Кирилла в денежных махинациях, отчего он заводит на неё уголовное дело, и берёт у неё подписку о невыезде. Выйдя из районного отделения полиции, Сюзанна почувствовала, как горло сдавило кольцом.

– Не хило весна начинается, – пробурчала женщина, оглядываясь. Город отряхивался от скользкой зимы, не холодной, а нудной своими туманами, дождями, ночными заморозками и сифонившими днём ветрами, – Если сейчас это дело не запить, то сердце остановится и у меня, – решила Сюзанна и набрала номер Уховой, – Галь, подходи, край, как нужно, – попросила, нежели приказала Козлова.

– Приду, – пообещала Галя, – Тебя тут Вера зачем-то спрашивала.

– Чего? Ей-то от меня что надо? – Сюзанна уже открывала ворота в арке со стороны Центральной. Услышав про Иванову, женщина быстрыми шагами пересекла двор, молнией бросила взгляд на лоджию соседей, выходящую на внутренний дворик, выдохнула облегчённо, увидев плотно закрытые ставни окон, и мышью юркнула в свой подъезд. Встречаться с Верой, каким бы ни был повод, Сюзанне совсем не хотелось.

Козлова никогда не считала Веру Иванову соперницей или, тем более, врагом. Тем не менее, отношение старшей женщины к молодой носило характер безразличной осторожности. Вера была для Сюзанны неинтересной и бесполезной по многим причинам. Мужиками не интересуется – значит, сплетни вокруг неё не разведёшь, не подгадишь и не досадишь, понравившись её кавалеру. Умная – это тоже не для Сюзанны, чаще всего умные люди дружат с логикой и ставят под вопрос всякого рода сомнительные заявления типа: «Выходить из дома нужно всегда с той ноги, с какой встала с постели», неизвестно кем придуманные, но неукоснительно соблюдаемые Козловой. Начитанная и современная – тогда явно чужие мысли при ней не выскажешь, может уличить в плагиате, а в худшем случае и в слабоумии: чего, мол, повторяешь как попугай, своё излагай, лучше будет. Но самое неприятное для Сюзанны было в Ивановой то, что она искренне любила подругу Юлю и всегда принимала сторону Уховой, что бы ни случилось. Вот почему, когда первого марта Иванова позвонила по домофону Козловой, Сюзанна не просто удивилась, испугалась.

– Кто это? – Ухова, придя более часа назад, заметила, как Сюзанна съёжилась.

– Соседка, – Сюзанне хотелось отделаться от подруги таким вот общим определением, хотя вряд ли Галя не расслышала, как Вера объявила в домофон, что ей очень нужно увидеть Козлову. Старые переговорные устройства могли звонками вывести из комы умирающего, а уж о том, что интимности переговоров не предполагали в принципе, не было и речи.

Сюзанна не видела Веру с момента выставки. На вернисаже девушка не отходила от матери, Гале по поводу картины высказалась сдержанно и лаконично:

– Ёмко. И понятно. Только, кому теперь поможет ваш «Свет надежды»?

– Всем, – Галя в полемику не вступала, поняла, что девушка говорит с надрывом, а ещё с обидой на неё, Галю, как на мать погибшей Юли. Своей вины в случившемся Галя не отрицала только в разговорах. Оставшись же наедине с Сюзанной, каждый раз вела речь о том, что настоящим виновником трагедии является Виктор.

– Он не сделал свою дочь счастливой, – Козлова жала на болевую точку с целью не притупить боль, а активировать. В результате, живущая в Гале агрессия и ненависть выливались слезами, криками и проклятиями в доме Уховых. Живого мужа Гале действительно не было жаль. Она давно уже воспринимала Виктора, как слизняка на капустном листе, которого не жалко раздавить. Да и смерть Ухова мало что изменила.

– Сволочь, не мог он раньше сдохнуть, чтобы не мучить нас всех. Тогда Юля точно не ушла бы, – нашла что сказать Галя, не стараясь говорить об ушедших хорошо. Или никак.

– Радуйся, что отделалась от него. Ты избавлена теперь и от морального гнёта, и от физического присутствия этого… – Сюзанна рассуждала об умершем Викторе так, словно он был ещё жив. Галя рассеянно кивала, смотрела вдаль с пятого этажа кухни подруги и растворялась в пейзаже. Далёкие здания домов на Набережной маячили несбыточной мечтой. Так хотелось бы жить в одном из них, желательно не на самом последнем этаже, как они, как куры на насесте, а пониже, ближе к водным просторам, чтобы любоваться рассветами и закатами на Южной, открывать окно и улавливать носом запах водорослей и тины, кожей ощущать свежесть реки, лениво гонять попискивающих комариков.

– Туда бы, – Галя указывала взглядом на белоснежные пентхаусы, – С террасой, с огромной кухней, с гаражом в цоколе, со шлагбаумом на въезде. И чтобы никакая дрянь не посягала на покой. – Какого именно спокойствия женщине не хватало теперь, было ясно: умиротворения по душам усопших и послушания оставшихся в живых. Полин, Сюзанна – на её стороне. Вот бы ещё переделать под себя планы и намерения Валерия.

– Ты давно его видела? – чутьём Сюзанна всегда угадывала мысли подруги. Но на этот раз Ухова даже вздрогнула, посмотрела с испугом; так очевидно прогуливаться в её голове казалось недопустимым даже для самой близкой подруги.

– До Нового года. Ещё до того как Юля…

– Понятно, – Сюзанна пошла варить кофе с кардамоном – пряностью, похожей на имбирь, добавлять которую в горький напиток наряду с сахаром её научила очень давно знакомая, прожившая долгие годы в Ливане.

– Мне не надо. Опять потом ночью не засну.

– Кофе тут не при чём, – Сюзанна всыпала в турку порцию на две чашки, – И вообще пора избавляться от страхов.

– О чём ты говоришь? Мне Юлечка каждую ночь снится. Всё просится назад, извиняется, плачет.

– Отпусти её. Не держи. Это ведь ты не даёшь ей уйти окончательно. Всё уже случилось. Ничего не исправить. Живи памятью, не болью.

– Легко сказать. Мне всё о Юле напоминает: её вещи.

– Выбрось.

– Её фотографии.

– Спрячь в альбом подальше.

– Квартира эта.

Сюзанна промолчала.

– Поменять бы её. Переехать вон туда, к реке, – Галя говорила всё также задумчиво, не заметив, как подруга насторожилась: «Неужели этот рассказал ей про квартиру?». Вода в турке начинала шуметь. Пора бы отставить ложку и, дождавшись первой пены, разлить по чашкам. Но рыжая красавица, она опять была рыжей, тоже задумалась, отчего продолжала помешивать напиток. Движения ложкой были динамичными, почти нервными:

– Переедешь. Я это вижу.

– Правда? – Галя обрадовалась, глаза её заблестели.

– Конечно, переедешь. У тебя ещё всё впереди. А пока вот, на, держи, – Сюзанна оставила кофе, прошла по кухне, вытащила из ящика коробку, на которой были нарисованы красивые стаканы.

– Это что? – глаза Гали заблестели.

– Поменяй свои, а то у тебя все стаканы треснутые. Нельзя пить из разбитой посуды.

Галя, материальное для которой в любой ситуации было главным, бросилась к ящику, раскрыла его, вытащила коробку с изящными стаканами:

– Боже! Чистый хрусталь.

Сюзанна вернулась к турке, произнесла со значением:

– Не Богема, но всё же. Дятьковские. Называются «Берёзка». Там был в комплекте ещё графинчик. Купишь потом сама. Когда разбогатеешь.

– Сюзечка моя, – Поставив стаканы обратно в коробку, Ухова бросилась обнимать подругу, гладить её руки. Голос приобрёл ноту подобострастия, – Спасибо тебе за поддержку. А когда я разбогатею?

– Когда? Скоро. Вот с Валерием встретишься в следующий раз, и скажи, что готова продать свою квартиру и купить что-то вместе там, – ложка, протянутая в направлении окна, капнула на плиту. Сюзанна с досадой выдохнула через нос, сунула ложку в раковину, схватилась за губку на мойке. Мягкая мочалка была, как всегда, девственно чистой. Сюзанна меняла тряпки и губки каждую неделю, объясняя, что за это время в них накопилось уйма бактерий и отрицательной энергии, – Поставь коробку вон туда, – Сюзанна указала на рабочую поверхность кухонного стола, – И полотенце подай!

Галя скоренько исполнила приказание, затем метнулась к Сюзанне и протянула белоснежное, наглаженное, ещё пахнущее жидким мылом, кухонное полотенце для рук. Такое же, но не с махрой, а из тонкого хлопка висело для посуды. Перепутать назначение любого предмета в быту, казалось хозяйке кощунством. Щепетильная до умопомрачения, Козлова всякую вещь использовала только по определённому назначению. Галя иногда подшучивала над такой скрупулёзностью подруги:

– Ты же просто с ума когда-нибудь свихнёшься от своей педантичности. Зануда.

– Аккуратистка и упорядоченно устроенная личность. Нельзя вытирать зад платками для носа.

– А если в степи, и нет туалетной бумаги? – Ухова хохотала и тут же махала рукой в ответ, – Хотя у тебя и в степи, и на военном полигоне всегда будет с собой не только что туалетная бумага, но и утюг и даже фен для волос. Ты, Сюзька, ненормальная.

– Это ты, Галюсик, ненормальная. Я – за чистоту и порядок. А у тебя на кухне…

– Стоп!!! Не надо про мою кухню, ванную или туалет. Ты знаешь, почему всё так. Если бы не этот, всё было бы в доме по-другому.

– Да? Возможно. Вот только, кто мешал жить по правилам, и налаживать дом, как хочется? Нет уж, подруга, ты можешь обижаться на меня, но вместо того, чтобы тратить стыбзенные деньги на всякую хрень, ты могла бы вкладывать их в благоустройство быта.

Галя сжимала губы за такую правду и умолкала. Действительно, кто мешал ей покупать в магазинах свежие полотенца или новые половые тряпки на те деньги, что она регулярно вытаскивала из карманов пьяного Виктора на протяжении всех двадцати лет совместной жизни? Эта тяга к мелкому воровству проявилась у Уховой так давно, что и вспомнить трудно. «Опорожнять» время от времени карманы супруга от излишков, советовала Гале мать, торговка и безграмотная одиночка: «У него они все равно на пьянку уйдут, а ты в дело пристроишь, – учила мать Галину по молодости. Зять с первых дней появления в их доме стал для тёщи дойной коровой, – К тому же, у мужиков, когда нет денег, срабатывает рефлекс: идти и зарабатывать. Иначе они тупеют и жиреют».

Да, слова матери казались когда-то правдой. Хотя, не понятно, почему, несмотря на то, что Галина так и поступала, Виктор все равно и отупел, и погрузнел. И к тому же, разучился деньги зарабатывать. Нет, вся суть мужской натуры не в стимуляции её материальными недостатками, а в их умении оправдывать себя в любых ситуациях. Разжирел? Жена перекармливает. Ему бы попостнее и подиетичнее, а она баранью ножку на ужин зажарила. А три литра пива до ужина ни при чём. Полысел? Это от нервов. Чего она ему каждый день плешь проедает, что денег не хватает? Молчала бы, глядишь кудри и вились бы, как в двадцать лет. И незачем говорить про то, что он моет голову не шампунем, а гелем для душа, а то и просто мылом. В Африке золой моются и – волосатые, не прочешешь. А уж про то, что в бизнесе не везёт – чисто её вина, и никакие проколы с партнёрами не в счёт. Была бы экономнее да смекалистее, держала бы капитал в кулаке, а не тратила бы его на разные кремы. Скажите на милость, зачем женщине три крема для лица, если лицо только одно? Омолаживаться? Чаще надо к мужу подходить. И не только за деньгами. А то так скоро простатит бабахнет от застоя.

Так рассуждал Виктор Ухов. И был в этом не одинок. Многие мужчины считают, что слабый пол всегда виноват в проблемах сильного.

– Глядя, как мы все на себе прём, вряд ли можно назвать нас слабым полом, – постоянно сомневалась Галина Ухова. Вот и теперь, после звонка в дверь, Сюзанна за секунду сумела поправить стулья за столом, одёрнуть на полсантиметра занавеску, механически смести пыль со стола и накрутить на руку кухонное полотенце, не иначе для того, чтобы протереть им перед открытием ручку входной двери, чтобы там не остались следы от кофе. Наблюдая всё это, Галя внутренне гордо подтянулась: подруга успевала всё. И никакой, пусть даже самый сильный мужчина, не был нужен такой «слабой» женщине, как Козлова. «И коня…, и в избу…, а надо – в космос полетит».

Уховой всегда недоставало организованности и собранности подруги. В коридор за ней Галя пошла чисто по наитию, совсем не от любопытства.

– Что, в подъезде держать будешь, или, может, я пройду? – Вера отчего-то сегодня с приличиями не церемонилась. На минуту возникла неловкая пауза. Галя подумала, как ответит на такую грубость подруга. Сюзанна же интуитивно почувствовала, что сейчас лучше с девушкой не связываться. Тем паче в присутствии Уховой:

– Да, конечно, проходи, Вера.

Не поблагодарив, Иванова перешагнула порог и неприязненно фыркнула на Галю:

– Вся честная компания в сборе. Тем лучше. Не придётся повторяться.

– Верочка, ты о чём? – Ухова попыталась сгладить натянутость ситуации. Про себя она подумала: «Боже! Как же было хорошо, когда эти дети, Вера и Юля, сидели в колясочках, сосали сушки, ковырялись совочками в песочнице или катались на паровозике. Беззаботное, счастливое время. Куда оно ушло, и почему теперь так больно смотреть на вот эту выросшую, повзрослевшую девушку, знакомую с детства, и с тех пор близкую, но теперь глядящую на меня, как на врага?»

– Кофе сбежал, – кивнула Вера в сторону кухни, вместо ответа.

– Блин.. – Сюзанна сорвалась с места, освобождая доступ к кухне; убежавший напиток нарушил тактику Козловой, в планы которой никак не входило приглашать Веру надолго.

– Сильно сбежал? – засуетилась Галя, семеня следом мелкими шажками китайской гейши, и готовая помочь подруге с разрешением ситуации.

– Ты, Галя, дура или как? «Немного сбежал кофе», это как «слегка беременная», смысла не имеет. Мозги включай! – Сюзанна в остервенением вылила кофе из турки в раковину.

– Зачем ты так? – Ухова поджала губы. При ребёнке, тем более чужом, Сюзя могла бы и сдержаться. Но Сюзанна, наоборот, продолжила упрекать, желая обидеть Галю так, чтобы она ушла. Это казалось сейчас единственным спасением от участия её в предстоящем разговоре. Как только Вера назвала себя в домофон, Козлова сразу догадалась о цели её визита, поэтому теперь и пыталась избавиться от Уховой:

– Чего побежала за мной в прихожку, сидела бы тут, сторожила кофе. Ничего тебе поручить нельзя.

– Сюзечка, ты же мне не говорила покараулить кофе.

– А своих мозгов нет? – Сюзанна с остервенением тёрла специальным кремом витрокерамику покрытия и, не глядя на Веру, прислонившуюся к косяку двери в кухню и наблюдавшую за сценой почти с садистским умилением: «Ну, хоть как-то удалось досадить этой гадине».

– Ладно, тётки, мне ваш скулёж слушать некогда, – наконец прервала Иванова перепалку подруг. Галя и Сюзанна замерли на месте, как в игре после слов: «Море волнуется три, на месте, фигура, замри». Грубый голос и недопустимо неуважительный тон пригвоздили засиропленных барышень. Испуг отразился на лицах обеих.

– Ты… подруга, …поаккуратнее, – Сюзанна сделала слабую попытку защититься.

– Тамбовский волк тебе товарищ. Слушай сюда и не говори, что не слышала. Про твою махинацию с Ромкиной квартирой я всё знаю. Дядя Витя меня посвятил в суть проблемы. Успел. – Вера сумела заметить, как зрачки Козловой сузились от испуга.

– Какой Ромкиной квартирой? – Галя развернулась к Сюзанне с глупой улыбкой. Сюзанна пожала плечом, отказываясь понимать. Вера усмехнулась:

– Так вы, тётя Галя, оказывается вообще не в курсе?

– Ты, Вера, о чём?

– О чём? Да о том, что вот эта самая лучшая подруга за вашей спиной обстряпывала с бывшим вашем зятем свои шкурные дела.

– Что?

– Заткнись, – Сюзанна с яростью сжала губку, которой тёрла печь. Из мочалки полилась пена.

– Что? Сюзанночка, о чём это она? – Галя чувствовала, как начинает дрожать подбородок – верный признак близких слёз. Она беспомощно переводила глаза с одной женщины на другую. Онемевшая подруга… остервеневшая соседка… Рома… «А что Рома?» Почему-то перед глазами всплыл красивый носовой платок, который Рома когда-то вытащил из кармана. Когда-то тогда, когда Галя впервые почувствовала в зяте перемену. Но что происходит? Вопрос получился вслух.

– Вы действительно хотите знать? – Вопрос Вера задала формально, ибо тут же принялась рассказывать, – Сюзанна, ещё при жизни Юли, склонила Рому к …, – она посмотрела на Галю, и вдруг её стало жалко. Поэтому Вера сузила глаза и проговорила очень жёстко, – короче, сука ты, Козлова, заставила молодого парня впрячься в ипотечную кабалу, надеясь, что он всю квартиру оплатит сам. А ты там только хозяйничать будешь.

– Заткнись, сказала, – Сюзанна от беспомощности оперлась задом на плиту. Размазанный крем для очистки, моментально нагревшись, теперь противно вонял на всю кухню, – Чего тебе надо?

– Погодите, я ничего не поняла, – Галя села на стул и стала крутить в руках кухонное полотенце, лежавшее перед ней на столе, – Какую квартиру? Причём тут Рома?

Вопросы были отнесены к Сюзанне, отвечать на них продолжила Вера:

– Квартиру однокомнатную, на Набережной Южной, в новостройках. Купили её Сюзанна и Рома на двоих. Когда Юля ещё была… – Говорить о подруге Вере было сложно: мгновенно сел голос, задрожали ноги. Но необходимо было не разреветься, не поддаться эмоциям и разоблачить перед Уховой это прекрасное ликом чудовище на двух ногах и с рыжей гривой. Галя вопросительно смотрела на Иванову со страхом и недоверием, но вся, превратившись в слух. Сглотнув слюну, Вера кивнула на хозяйку дома, – Сюзанна внесла первый вклад – миллион. Остальную сумму стоимости жилья Рома, как оказалось, тоже не без помощи вот этой вашей подруги, тётя Галя, должен был выплачивать по ипотеке. Три миллиона. С процентами – все четыре. Теперь понятно? – Вера все также опиралась на косяк, и не разжимала сложенных на груди рук. Она казалась сейчас в роли верховного обвинителя. Как Сюзанне хотелось бы размазать вот эту наглую девчонку по стене.

«Кайфуешь, сука? – мысли Козловой были далеко не так витиевато обрамлены, как её речь, – Думаешь, пришла снять с меня шкуру? И что теперь? Гале, конечно, не стоило про квартиру знать. Тем более, она только что тут ныла о переезде. Но Галя поноет, позлится и все равно ко мне прибежит, деваться ей некуда. Одиночество её совсем добьёт. И потом, у меня для неё всегда есть убойный аргумент: Валерий. Значит, Галя, по любому, будет на моей стороне», – Сюзанна молниеносно прокрутила создавшуюся ситуацию, тут же сделав выводы. Губка в её руках, если бы могла, наверное, застонала бы. Нужно было все-таки узнать, чего хочет эта недоброжелательная гостья. Ну, не поссорить же их с Галей, это не та цель, ради которой деловая соседка могла бы пожаловать на дом.

– Понятно. Что дальше? – спросила Сюзанна. Вера спокойно повела плечами:

– Продавай квартиру.

– С какой радости?

– Избавь родителей Ромы от долга.

– Я что, с дуба упала? Вбабахала в эту квартиру свои деньги, а теперь должна от них отказываться? – От возмущения Сюзанна обратилась за поддержкой взглядом к Гале. Но Ухова молчала. Отчётливо она увидела на полке в ванной подруги флакон мужского одеколона «Шанель. Спорт. Белая версия» в серебристом футляре. Когда-то Ухова думала, что это одеколон Кирилла, теперь же поняла – им пользовался Роман Киселёв, и тот платок, что всплыл в памяти несколькими минутами ранее, тоже пах этим парфюмом. Видение было столь очевидным, что Галя почувствовала этот запах. «Какая дрянь!» – Ухова скривилась.

Сюзанна, не поняв, быстро повернула голову снова к Вере:

– Продажа – это потеря.

Иванова смотрела по-деловому, без злобы:

– Не всегда. Тут я могла бы тебе подсказать пару вариантов.

Сюзанна спокойно отвергла:

– Не надо. Я привыкла жить своим умом.

– Ой, ли?

– Да уж так. Рассчитывать не на кого, – губка с бешеной силой закончила свои мучения в раковине. Брякнула лежавшая там ложка. Фэн-шуйский фонтан от волны воздуха дал сбой в струе. Вера усмехнулась, покачала головой:

– Жалко тебя, аж до слёз, – Это была любимая фраза Игоря. Вера произнесла её с той же интонацией и с тем же выражением лица: почти трагическим, но на деле полном сарказма. Галя передёрнулась, стала всматриваться в лицо девушки, словно давно не видела. Как же всё-таки передаются гены, до малейшей мелочи. Иванов всегда, когда Витя жаловался ему на тяжёлую жизнь, говорил вот так же: « Жаль тебя, мужик, ну прямо до слёз». А потом откровенно вникал в проблемы друга, пытался помочь. Ухова, засмотревшись, потеряла нить разговора, сидела растерянно за столом, крутила в руках полотенце, то растягивая его, то снова собирая. Голос Веры ворвался в голову женщины далёким морским прибоем: успокаивающим, расслабляющим:

– Ты мне, Сюзанна, не гони. И кстати, о деньгах: насколько мне известно, пресловутый миллион для первого вклада, ты взяла у бывшего мужа и сроком на три месяца, не так ли? —Информация, выкопанная Верой благодаря связям в Счётной палате, где Сюзанна обязана была указать источник денег, уплаченных как первый взнос, явилась для Козловой тем самым пороховым зарядом, после взрыва которого ситуация стала непредсказуемой. Сюзанна поняла, что попала в ловушку. По природе своей, не умея проигрывать, Козлова вмиг превратилась в орущую бабцу, которая совсем не выбирала выражения:

– Ты.., тварь, ты зачем пришла сюда, а? – хозяйка квартиры вырвала из рук Уховой полотенце, взмахнула им в сторону Веры, словно желая её выгнать, как муху, через окно.

– Сюзанночка, ты что? – Галя выпучила глаза, да так и застыла: ибо изо рта подруги, нежной, тонкой и изящной, посыпался весь набор изощренно соединённых знакомых и даже незнакомых матов.

«Боже, откуда она знает такие фразы: за. уяченная про. лядь? – поражалась Галя, – Это же уму непостижимо придумать такое. И не имеет никакого смысла?»

Отключившись от ситуации, Галя вдруг вспомнила давний разговор Игоря Иванова с её Виктором о силе русского мата.

Это было летом в две тысячи пятом году. Полин тогда только начала хорошо разговаривать и повторяла вслух всё, что слышала вокруг себя. Мужики крепили в комнатах Уховых кондиционеры и, как это часто случается, щедро сопровождали работу ненормативной лексикой. Тогда-то Игорь, в принципе матерившийся только в исключительных случаях, когда по-другому было или не сдержаться, или не хватало весомости, и стал развивать тему русского языка: могучего и такого непонятного для иностранцев.

– Ну, вот посуди, Витя, как какой-то там инострашка сможет понять нашу бабу, если она пошлёт его на …? В буквальном переводе такой посыл может рассматривать только мужик с нетрадиционной ориентацией. Да и то с большим сомнением.

Ухов загоготал, вспугнув резким голосом Галю на кухне. Иванов, тоже проржавшись, продолжил, пыхтя от тяжести кондиционера, который вытаскивал из упаковочной коробки:

– Тогда уже логичнее иди ты в … Да?

– Коротко и ясно, – Виктор, вытиравший перекладину балкона, к которой предстояло крепить ящик, увлёкся темой и импровизировал с лёгкостью, но все же с оглядкой на жену и бегающую по комнатам младшую дочь, – Давай поднимать!

– Ну, да. В «неё» – конкретнее. Хотя, как посмотреть, – Игорь пыхтел под весом железного ящика, который нужно было крепить на балконе, – С одной стороны – всё лаконично и не вразрез с физиологией. А с другой, поди знай, на что нарвёшься… Да держи ты его, а то сейчас пойдём собирать остатки под балкон.

Ухов, который на миг чуть не упустил кондиционер, матюгнулся не в тему, помянув родственников по женской линии, подтянул ящик на руках, устанавливая его ровно, чтобы крепить.

– Если туда идти, то нужно быть уверенным в себе. Это точно. А иностранцам с нашими бабами не совладать, ты прав. Мы-то знаем подход, а вот они… до международных стандартов явно не дотягивают.

Мужики, затягивая крепёжные винты, не без гордости пустились в рассуждения про своё умение общаться со слабым полом, пуская в ход словечки типа: окучивать, долбить или чистить дымоход. Галя, варившая на кухне щавелевый борщ и сначала тихо похохатывающая над рассуждениями самцов, выглянула через открытое на лоджию окно:

– Э, гиганты мысли, а не пора ли рты позакрывать? Ребёнок ведь не без ушей. А то я сейчас тоже вас пошлю к такой-то матери для ясности. Работнички.

– Чего? – не ожидая, что их застанут врасплох, мужики переглянулись.

– К такой-то матери, – повторила Полин, появившаяся прямо перед ними на пороге зала. И, заметив, как папа и дядя Игорь смутились от её слов, светловолосая девчушка добавила, вздохнув совсем по-взрослому, – Работнички…

– Да и вообще, пошла ты со своими советами к такой-то матери, – вектор направления, указанный Сюзанной, вывел Галю из воспоминаний и больно резанул по сердцу. Впервые стало пусто от того, что Виктора больше нет. И Игоря нет. Не говоря уже о дочери. Галя с грустью огляделась. На кухне всё было по-прежнему: крем на плите присыхал и вонял меньше, губка распласталась в раковине, Сюзанна махала полотенцем, воинственно отстаивая свои позиции. Вера, демонстрируя полное безразличие к выпаду соседки, невозмутимо продолжала:

– Ты бы, Сюзанна, не орала, горло надорвёшь, а лучше подумала над моим предложением. Я могу договориться в банке, аннулировать сделку по ипотеке, – Вера говорила сухо, по существу, не повышая голос. Именно такая невозмутимость больше всего выводила Сюзанну из себя. Она оттопырила губы:

– Как это?

– Умеючи.

– Зачем? – Галя ничего не понимала, кроме того, что должна отстаивать сторону Козловой.

– Затем, чтобы избавить родителей Ромы от долга в четыре миллиона, повторила Вера для Гали медленно и внятно, – Затем, чтобы эта тварь не вышла из ситуации победительницей. Затем, наконец, чтобы усопшие могли упокоиться в своих могилах с миром. – Последняя фраза перекрыла ненависть, вспыхнувшую на лице Козловой. Напоминание о Юле и Роме подействовало транквилизатором. Сюзанна опустила руки с полотенцем и тяжело выдохнула:

– Может ты и права. Может и стоит избавиться от этой проклятой квартиры. Счастья она мне всё равно не принесёт.

– Аллилуйя! – Вера впервые разжала руки и возвела их к небу, – Неужели в тебе ещё есть хоть что-то человеческое?

В ту же секунду от мнимо высказанного сожаления не осталось и следа. Красиво подведённые глаза армянки метнули молнию:

– Не тебе судить, подкидыш.

– Что? – на лице Гали отразился ужас, – Сюзечка, зачем ты так? Ты ведь… Это ведь…

– Заткнись, малахольная! – Козлова сейчас больше, чем когда-либо, хотела остаться одна. Ухова, для издёрганной нервной системы которой любое грубое слово в её адрес было катализатором, простонала несколько раз, покачала осуждающе головой и беспомощно разревелась.

– Сука ты, а не матрос, Сюзя. Её-то за что? – Вера кивнула на плачущую Галю, – Короче: я тебя предупредила. Три дня тебе даю на то, чтобы принять решение. Потом буду звонить твоему бывшему.

– Кому?

– А-а??? – даже неутешная от обиды Галя удивилась.

– А ты что думала? Юли и Ромки я тебе никогда не прощу. Воровка!

– Что? Это неправда. Я никогда не была воровкой. Никогда. Я хотела, чтобы всё было по справедливости. Правда, Галюсик, я хотела, чтобы у Ромки с Юлькой была своя квартира. Чтобы они могли жить достойно… Чтобы они… – Сюзанна покаянно вымаливала прощение. Но Вера больше не верила в раскаяния лицемерки:

– Не ври, гадина. Ты всё делала так, как нужно было тебе. Не Роме. И уж, конечно, не Юле. – Осуждая, девушка подошла так близко к Сюзанне, что та будто вжалась в мебель. Взгляд сверху давил. Взгляд снизу молил:

– Неправда.

– Правда. Горькая, суровая, непереносимая, но правда. Именно поэтому ты затащила Ромку в свою кровать. – Заметив, как Ухова вздрогнула и одними губами прошептала вопрос, Вера заговорила сухо, одними аргументами, – Да, тётя Галя, ваша лучшая подруга спала с Ромкой. И не говори, что это не так, – глаза Веры метали беспощадные молнии то на одну женщину, то на другую. – И целью твоей было захапать эту квартиру себе, держать на поводке молодого парня, вытягивая из него всё, что можно. А ещё… – Вера помедлила, думая добивать или нет, потом добавила совсем тихо, – Тебе нужна была власть и вот над нею. Над лучшей подругой. Вас, тётя Галя, обманывали. Всегда. Вами манипулировали. Всегда… – из-за стола послышался стон. Вера договорила фразу менее громко, гипнотизируя Галю. Иначе было нельзя. Пришло время правды. Наступил момент сказать, кто есть кто, – Да и теперь пытаются вами манипулировать. А если не верите мне, то проанализируйте всё, что случилось, и всё, что вам советовала ваша наисвятейшая Сюзя за пять минут до моего прихода. Может, убедит.

Галя быстро кивнула головой: от согласия ли, от желания ли убежать от той самой правды, что ей выложили так напрямик, и к которой она была совсем не готова. Вера несколько раз сочувственно помотала головой, Ухову было откровенно жаль. Пусть… Пусть всё будет, как случилось. Когда-то же нужно расставить точки над «и». С сознанием выполненного долга, Иванова сжала зубы, снова как Игорь, будто боясь проронить лишнее слово, о котором потом можно пожалеть. Быстро сморщила лоб, вспоминая, действительно ли всё сказала, потом бросила в сторону хозяйки квартиры:

– Всё. Я ухожу. Три дня, – Вера выставила перед носом Козловой три пальца, крупных, зловеще растопыренных.

Через несколько секунд хлопнула входная дверь. В кухне Сюзанны воцарилась звенящая тишина. Не нарушая её, Ухова встала из-за стола, подошла к раковине, промыла под струёй воды ложку, мочалку, вытерла ею начисто печь, промыла губку и, наконец, положила её на отведённую решётку.

– Наслаждайся чистотой, подруга, – сказала Галя словно кому-то. Затем взяла с рабочей поверхности кухни коробку с красивыми стаканами и со всей силы грохнула её об пол.

Звон разбитого хрусталя прозвенел в квартире набатом.

Глава 47. «Да там, в могиле, уже ничего нет…»

Март месяц наступил для Полин Уховой незаметно: девочка ходила в школу, возвращалась домой, в пустоту, занималась своими делами и совсем не интересовалась, где же пропадает её мать. Без матери в квартире царил покой, и можно было сидеть в соцсетях сколько угодно, это никого не раздражало. Галина приходила домой каждый вечер поздно и всегда молчаливая. Что-то наскоро готовила на кухне. Ела, не чувствуя вкуса пищи, не спрашивая дочь о проведённом дне. Сидела с дочерью рядом, чтобы просто не быть одной. А потом… А потом начиналось самое тяжёлое время суток: ночь. Полин, перебралась после смерти отца в зал, который освободили от продавленного дивана и журнального столика с облезлым лаком. Разместила в шкафу, очищенном от хлама Виктора, свои книги, вещи, школьные принадлежности. Письменный стол переместили к окну. На кухню вынесли телевизор, устаревший, тяжёлый ящик, который без отца никто не включал. Кресло перекочевало в коридор, в самый его конец, зловеще заняв всю ширину прохода и не давая доступа к полке, прибитой в этом месте. Так и не отремонтированная стиральная машина была переставлена обратно в ванную. Велосипед отнесли в гараж Виктора. Кому он теперь был нужен?

За прошедшие два месяца Полин превратилась из девочки сразу во взрослого человека, рассуждения которого шокировали прагматизмом. И разве теперь было Полин до гоняний на велике со сверстниками? Смешные. У них беззаботное детство. А потом будет такая же затяжная беззаботная юность. Родители многим обеспечат и учёбу, и поступление, и трудоустройство. Для Полин Уховой таких перспектив не наблюдалось. Ушедший отец, пусть невнимательный, но все же заботящийся о них, полусумасшедшая мать, бредившая по ночам, стонущая в воспоминаниях и мольбах к ушедшей дочери, старшая сестра, бросившая всех их, навсегда устранившаяся от своих обязанностей старшей и нужной. Грустно и безнадёжно. А главное, опереться не на кого. И пусть, со смертью папы, в квартире стало тихо, безмолвно, пусть после гибели Юли мать пыталась излить на Полин максимум внимания, девочка понимала, что раньше было лучше. Раньше была семья. Теперь от неё остались обломки. Кто сказал что счастье – это богатство и самоутверждение? Нет, настоящее счастье – это когда вместе вся семья, рядом родные по духу и крови люди и любому из них можно доверять. Это Полин теперь знала наверняка. И никто и никогда не смог бы переубедить вмиг повзрослевшую девочку в обратном. Хотя, иллюзии благополучия тоже являлись продуктом грёз и мечтаний маленькой, беззащитной, а теперь ещё и обиженной на жизнь Полин Уховой.

Французская героиня, по имени которой её назвали, и ореол загадочности вокруг этого имени, который ощущала на себе девочка всякий раз, когда его произносили, красивая и счастливая мама, отец, ухоженный и импозантный, весёлая Юля, играющая с ней – такие сны снились каждую ночь. Вот только, пробуждение было иным: горьким, бьющим по нервам. И не хватало уже этих самых нервов, хотя, казалось, она ведь только начинала жить, с чего бы. Но как можно спокойно слушать мать, которая ежедневно и по нескольку раз в день сожалела, что купила под смерть Юли туфли, меньше на размер.

– Она ведь каждую ночь приходит ко мне и жалуется, что туфельки ей жмут, – Галя смотрела на младшую дочь с полным убеждением, что так оно и есть. Не понимая, какой страх нагоняет на девочку своими откровениями и желанием раскопать могилу, вскрыть гроб и поменять туфли на усопшей.

– Мам, да там уже в могиле ничего нет. Всё сгнило, – как-то ответила Полин Гале, сказала зло, желая требовательным тоном прекратить безумные россказни. И тут же пожалела. Галя накинулась на дочь так грубо, как когда-то набрасывалась на Виктора.

– Замолчи, зараза. Замолчи. И чтобы я больше никогда этого не слышала, поняла. Уродка. Как это ничего нет? Да моя Юлечка цела и невредима. Она – богова невеста. Ты что не видела, что она даже от падения с девятого этажа осталась целёхонькой, ни одной ранки, ни капельки крови.

– Не видела. И папу не видела, – ответила Полин, вставая из-за стола. – Это было правдой. Галя мгновенно замолкла, закрыла рот ладонью и завыла: кто, как ни она, лишил дочь права попрощаться и с сестрой, и с отцом. С опозданием приходило раскаяние. Пытаясь загладить эту непоправимую ошибку, Галя тут же кидалась лебезить, старалась умаслить, чем-нибудь заинтересовать, заговорить девочку. Тщетно. Полин не интересовали ни шопинги, ни аквапарки, ни сладости. А уж про разговоры по душам вовсе нечего было и думать. Всю жизнь Галя только и делала, что, не считаясь с ними, навязывала дочерям свою мнение. Любое решение, вплоть до выбора одежды, принадлежало безраздельно и исключительно матери Юли и Полин. Так, с чего бы у детей была привычка делиться с мамой планами или мыслями? Больше того, попробуй кто из них проявить инициативу, не исключен скандал, или, как минимум, ссора. Нет уж, ни доверия, ни откровенности, лучше молчать. При любых обстоятельствах молчать. А уж если припекло – для того и придумали переписку в интернете с незнакомыми людьми. Лепи что хочешь, никто не обидит. И даже если и обидит, всегда такого можно удалить из друзей. И вся недолга. Просто, гениально, и помогает. Вывернешь душу наизнанку, прикрывшись придуманным именем, и сразу получишь с десяток комментариев и даже советов. А там уж: живи по подсказке или своим умом, как получится.

Вот только бы мама не залезла на её страничку Фейсбука или Контакта. Ей там хозяйничать вовсе незачем. Начнутся вопросы: кто этот, кто тот, зачем выставила фотографии, опасайся педофилов, удаляй подозрительных людей, проверяй контакты. Зачем? Толку, что девочка прожила одиннадцать лет с сестрой и отцом, которых толком не знала и от которых горя и забот нагрянуло больше, чем от любого отморозка с не благими намерениями. Толку, что рядом мать, неспособная любить, в понимании Полин, не причиняя боли и не вызывая отторжения. «Родные люди, самые, казалось бы, нужные и верные, предали, отказались от неё, бросили навсегда. Так их теперь и не жалко. Умерли, и умерли. Плакать не буду. Вот только почему каждое утро на глазах при пробуждении слёзы и вдыхать трудно? Соседка с шестого этажа, с которой как-то ехала в лифте, сказала, что это так сердце заходится от тоски».

Девочка всё понимала и жалела только об одном: ничего не поправишь. Привыкать жить одной, не видя, не любя, не ненавидя. И беречь уже нечего, всё, что предстояло беречь и охранять, стало пустотой, прогнившими костями в глубоких могилах. Тёмными призраками, приходящими иногда наяву или светлыми образами, продлевающими сладкие сны. А пробуждение оборачивалось чудовищным разочарованием. Горе. Беда. Иначе не назовёшь. И нужно учиться жить и с горем. А будет ли ещё в её жизни счастье? На это не ответит ни один сетевой респондент.

– Полин, ты дома? – Было первое марта. Вернулась откуда-то мать, зашла, тихо притворив дверь, прошла сразу не в ванную, как обычно, а на кухню, отворила форточку, села. Всё замолкло.

– Мам, ты что, в темноте сидишь? – девочка притопала на кухню минут через десять тишины. Толстопятая и неуклюжая, вся в отца, она в последнее время мало двигалась, поправилась, стала ещё более неловкая. Вот и теперь, подойдя в полной темноте к столу, наткнулась на него. Мать, в другой раз, обязательно бы упрекнула, но тут, словно, не заметив неловкости дочери, вздохнула:

– Полинушка, как же нам теперь жить дальше? – Было в тоне матери что-то совсем незнакомое. Это была даже не жалость, которую она пыталась вызвать к себе приговорами о тяжёлой доле раньше. Тут было что-то действительно безнадёжное, как приговор обречённого. Полин зашла за стол с дальнего от матери края, села. На фоне затянутого тучами неба и далёких фонарей внизу на Атаманской, был виден только профиль матери:

– Мам, ты про что? Денег что ли нет?

– Мочи больше нет, доченька. И веры больше нет в людей. Предают все по очереди. Теперь вот Сюзя…

– Что-то случилось с тётей Сюзанной? – настороженный вопрос был логичным, учитывая, что за три истекших месяца умерло пять человек из их окружения.

– Случилось, – прошептала мать почти обречённо.

– Что? – надсадно выкрикнула девочка.

Галя заговорила, тяжело цедя слова, делая паузы между предложениями:

– Давно уже случилось. Скурвилась наша тётя Сюзанна. И нас с тобой предала. Да и не только нас с тобой. Она вообще всех предала. И всегда предавала. И считала, что мы должны играть по её сценарию. Словно кукловод. Вот только узнать бы, кто директор театра кукол? – Последняя фраза была произнесена после длинной паузы.

– Был Васильев. Помнишь, пузатый такой, смешной дядечка, жил в подъезде тёти Лены и дяди Игоря? – Девочка давно привыкла к таким неожиданным переходам матери с одной темы на другую, и старалась подстроиться под любую её мысль. Как доктор при смертельном заболевании лечит последствия, не пытаясь воздействовать на причину болезни. Кажется, у медиков это называется паллиатив. Слово-то, какое красивое. А за ним скрывается всего лишь умение приспособить лечение к возникшему симптому: здесь и сейчас. От боли – анальгетики, от температуры – жаропонижающие, при нервном расстройстве – успокоительные. И никаких перспектив на излечение. На слова девочки мать молчала. – А теперь я не знаю, кто, – Полин захотелось вывести маму из задумчивости. Сидеть рядом было тяжкой обязанностью…

Рассеянно Ухова прошептала:

– Вот и я не знаю. А узнать надо бы.

– Значит, узнаем, – придавая словам лёгкость, девочке хотелось утешить мать. Но от её слов Галя только беззвучно расплакалась:

– Хорошо бы.

Побыв рядом ещё несколько минут, Полин встала и ушла. Матери снова было не до неё.

Глава 48. «Я люблю тебя до слёз… Все равно люблю»

Шестнадцатого марта, в воскресенье, Галя днём была дома одна. Полин отпросилась с друзьями в кинотеатр. Ещё пару недель назад Ухова ни за что бы не отпустила дочь в город без надзора. Теперь ей было всё равно. После того, как Галя поняла, что Сюзанна действительно предала её, жить женщине не хотелось совсем. Сжимая с болью в кармане халата мобильный, Галя вынимала его время от времени, смотрела на него, боролась с собой. Пальцы привычно тянулись набрать комбинацию номера телефона подруги, но, дойдя до середины набора, женщина нажимала на сброс. Не решаясь позвонить, Галя всё же каждую минуту ждала: вдруг Сюзанна вспомнит о ней, наберётся смелости признаться в грехах, захочет попросить прощения, постарается восстановить прежнюю дружбу. Но аппарат молчал. Тёмный экран ещё больше нагнетал тоску, а от необратимости создавшейся ситуации, в голову лезли всякие дурные мысли. И даже необходимость жить ради младшей дочери, ничего не меняла. Галя почти перестала выходить из дома, бродила по пустой квартире, разговаривала сама с собой, вернее то с Юлей, то с Игорем Ивановым, а нередко и с бывшим мужем. Пустота в жизни после смерти Виктора, так успешно заполняемая до недавнего времени Козловой, теперь ощущалась отчётливо и давила, давила, давила.

Медленно добредя в спальне до радиоприёмника, старенького примитивного «Маяка», Галя механически нажала на клавишу. Песня «Снег» в исполнении Филиппа Киркорова, зазвучавшая в тишине квартиры, заставила женщину съёжиться.

«Почему так жесток снег, оставляет твои следы…». Словно по зову, Ухова прошла к балкону, вышла на него босыми ногами, посмотрела за окно. На улице был солнечный день, но взбудораженное воображение женщины рисовало картину из песни: тяжёлой походкой идёт по снегу человек, ступая по уже оставленным следам, едва видным следам ушедшей любви…

Глядя на асфальт на дорожке скверика перед домом, Галя не заметила, как по лицу потекли слёзы. Она не ощущала холода, тянувшего из раскрытого окна с улицы, и не радовалась весеннему свету солнца. «Разучился смотреть вдаль, разучился считать до ста. Разучился любить февраль, он украл тебя навсегда…» – продолжал выворачивать душу наизнанку певец.

– Он украл тебя навсегда, – повторила Галя и тут же задохнулась от потока нахлынувших чувств. Слёзы теперь не лились, они катились градом по щекам, и судорожные рыдания душили, не давая возможности вдохнуть столько воздуха, сколько нужно.

– Если хочешь идти – иди, если хочешь забыть – забудь, – женщина пела с рёвом и сама не слышала свой страшный голос. А в голове возникла другая песня того же исполнителя: «Единственная моя, с ветром обручённая, светом озарённая, светлая моя…» И вдруг она почти реально ощутила руки Виктора, ласкающие спину под эту мелодию. Они танцевали в ресторане под эту песню в далёком девяносто шестом году. Кто и что праздновал, Галя теперь не помнила, кто-то из компаньонов Виктора по бизнесу, но отчётливо помнила, что муж был одет в светлый костюм, кремовую рубашку, поверх которой был повязан шёлковый шоколадного цвета галстук. Аксессуар Ухова привезла из Турции, куда моталась «челноком» закупать товар для двух открытых Витей магазинов одежды.

В девяносто шестом, когда дела с бывшим партийным начальством ещё только грезили большой перспективой и требовали от Ухова максимальных административно– инициативных усилий, выгодной перспективой замаячила коммерческая деятельность. Уховы занялись частным бизнесом. Решили поработать на себя. Сняли два помещения: одно совсем рядом с домом, другое – ближе к Сенному рынку, и с головой ушли в открывшиеся магазины. Бизнес был делом не лишним и позволял держать на плаву материальную базу семьи. Тогда, в начале девяностых, все вдруг ринулись в коммерцию. Экономический уклад страны способствовал тому, что обезглавленное демократией производство породило множество средних и мелких предприятий. Изощряясь в названиях, кто во что горазд, именно они демонстрировали недоразвитые вкусы владельцев. «Хрюкин и сыновья». «У Петра Нечитайло». «Зашибись!» «К Ваську». «Помянем». «Уховы».

Галя и Витя назвали свой магазин без всяких изголений, и не подозревая, что вандалы, повсеместно применяя остроумие, заставят хозяев задуматься над названием предприятий. Замазывая или надписывая чёрной краской вывески, они превращали мясную лавку в «Хрюкин и сыновья, мать их», парикмахерский салон дополняли справкой – «У Петра Нечитайло» – «длинный х. й». Лимитировали поход в магазин по продаже табака и курительных трубок – «Зашибись один раз». Предлагали зайти в пивной бар «К Ваську с кваском». Не гнушались и не содрогались, дописав на вывеске погребальной конторы «Помянем и вздрогнем». В результате чего, в одно прекрасное утро Галя и Витя узнали, что их бутик переименовали в «Ух. евы!»

– Суки! – ругался Виктор и несся к Игорю Иванову узнать на кого подавать за моральный ущерб.

– На себя, – отшучивался сосед, специалист по трудовому праву, на столе конторы которого жалоб и требований по разбирательству в делах подобного рода накопилась высокая кипа, – Дал повод для насмешки – будь готов к ней.

– Какой насмешке, Игорь? Я ведь, бля. ь, фамилию свою написал? – от возмущения Ухов гхыкал и матюгался.

– Думать нужно было. У нас народное творчество так процветает, что без смеха эти шедевры читать нельзя.

– Ты про что? – Витя в тему не въехал, злоба на вывескомарателей мешала посмотреть на ситуацию с юмором.

– Хочешь примеров?

– Ну!

– Иду сегодня в наш продуктовый на Мира и читаю объявление: «Магазину требуется трезвый грузчик». Ну, где, скажи ты мне, в каком ещё государстве, возможно такое? И ведь ни «непьющий», нет, требуется именно «не пьяный». То есть автоматом допускается то, что наймут какого-то алкаша, от которого хотят только одного: чтобы на смену вдрабадан не приходил, – Игорь весело перебирал папки на столе, пока Витя с недоверием слушал его объяснения.

– Ну да, понял. Всё правильно и логично. Глас народа. А что ты хочешь? Напиши директор магазина «непьющий» – это ведь будет оскорблением профессии. У нас, в принципе, в стране грузчик непьющим быть не может. Понимать надо, – осознавая, что по-быстрому от Иванова не уйти, Ухов задержался на приступке в кабинет, – Я закурю?

– Кури! Всё равно пока народу нет.

Начав работать на себя в тысяча девятьсот девяносто третьем, Игорь с коллегой снимали на улице Мира две комнаты в стареньком домике частного сектора. Главным условием для успеха тогда было найти такое место, где вывеска твоего предприятия бросалась бы в глаза. Угол Мира и Атаманской оказался идеальным, пусть и само строение не соответствовало названию фирмы: «Юридическая консультация по делопроизводству». Дела у защитников прав трудящихся шли неплохо, а, учитывая тенденцию роста в стране малых и средних предприятий, таких, как магазины Виктора, перспектива развернуться по максимуму была вполне реальна.

Задымив в два рта, мужики разомлели.

– Ты, Виктор, не кипятись. Тебе понимать надо, с какой популяцией дело имеешь. На, вон, почитай, порадуй глаз! – Иванов протянул Вите несколько заявлений от потерпевших коммерсантов.

Дойдя до бедного «Нечитайло» Витя не сдержался и заржал:

– Сдаюсь, Игорь, я понял. Мне и вправду повезло. Пойду заказывать новую табличку.

– А заодно, не забудь перерегистрировать новое название магазина в коммерческой палате. На вот, юридическое заключение по факту происшедшего, – Игорь что-то быстро написал в готовом уже бланке и шлёпнул на нём печать, секретаря в ту пору в их фирме не было, как не было и сторожей, – Прилепи к нему заявление в милицию, их протокол и шуруй.

– Да на кой мне все эти бумаги, – Ухов затушил окурок в массивной бронзовой пепельнице в виде римской ладьи, стоявшей на рабочем столе, представляя, что потеряет в Регистрационной палате как минимум дня два, если не дать кому-то на лапу.

– Ну, если тебе хочется заново платить за «бренд», то иди порожняком.

– Чего? За какой бренд? Ты бредишь, что ли?

– Сам ты бредишь, – закончив курить, Игорь аккуратно высыпал окурки в целлофановый пакет, который тут же, чтобы не вонял внутри комнаты, вывесил через окно, придавив рамой, – Любое зарегистрированное официально название имеет статус бренда. Пусть даже ты его и не патентовал. Захочешь переименовать просто так, без всякой причины, заставят платить, как за вновь открываемое предприятие. Тебе оно надо?

– Чего? – соображая, Ухов изрыгал из себя все знакомые матерные слова, что знал. А ещё бесился от чистоплюйства соседа, ну не проще ли было бы взять и выкинуть их два окурка в форточку, а не мотыляться тут с пакетиками? Но вслух Ухов не сказал ничего. Внутреннее чутьё подсказало ему, что такие соседи, как Иванов, очень скоро могут понадобиться в статусе друзей. Поэтому тут же успокоился, взял нужные листы и переоформил название магазина, присвоив ему имя жены.

Магазин верхней одежды «Галина», в котором Уховы, в ногу с требованиями времени, торговали и промтоварами, и канцелярскими принадлежностями, и даже с заднего крыльца канистрами с дешёвым бензином, привозимым им на реализацию знакомым татарином из автономии, державшем бензозаправку, просуществовал без малого три года. До тех пор, пока Виктор полностью не ушёл в прибыльный бизнес с бывшим крайкомовским крышевателем, оставив «тряпки» на продажу для Гали. Надо сказать, что дела Ухова вела прилежно и заботилась о репутации своего магазина. Товар возила из Турции сама. Сама вела сложные счета, проверяя и перепроверяя на сто рядов нанятого бухгалтера. Сама выбирала продавцов и муштровала их, заставляя соблюдать в магазине чистоту, требуя от них улыбаться любому покупателю, даже пришедшему за изолентой или спичками. А если обнаруживала неряшливое обращение с товаром, просто выходила из себя.

В ту пору всё у женщины получалось: несмотря на усталость, на грязь, въедавшуюся в кожу за неделю шопингового тура, несмотря на плохо переносимую качку – в пограничную страну плыли Чёрным морем. Из Турции Ухова приезжала счастливой, удовлетворённой, так как всегда привозила лучший, чем у всех челночников товар. У Гали был, несомненно, прекрасный вкус на вещи. К тому же, следуя золотому правилу: «лучше заплатить дороже, но взять вещь, чем покупать много дешёвой дряни», женщина выискивала в подвалах восточных складов чуть ли не раритетные шмотки. Продавались они влёт и втридорога. Так что, удовлетворение от бизнеса было полное. Жаль вот только, что именно в тот период Виктор, то ли почувствовав в жене удачливого конкурента, то ли просто по причине тупой ревности, а может оттого, что у самого все пошло в гору, запретил ей ездить за товаром:

– Дома Юлей занимайся. Нечего с хамоватыми мужиками каюты корабля тереть.

Да, тогда Виктору казалось недопустимым, чтобы кто-то в присутствии его жены мог выругаться матом. Как же потом так случилось, что он стал ругаться при ней сам, хуже того, обзывать и её, находя самые изощрённые обидные слова, осыпая ими голову некогда любимой и оберегаемой жены, как некогда лепестками белых роз?

– Я люблю тебя до слёз. Все равно люблю, – прошептала Галя, в паузе между композициями, вспоминая песню другого певца – Александра Серова, и слова её, как клятву, – «Каждый вздох, как в первый раз… Вместо лжи красивых фраз, это облако из роз». И опять не хватало воздуха и давило в груди… Белые розы. Виктор подарил жене их за всю жизнь всего раз – на свадьбу. Но потом всегда вспоминал про букет – огромный, такой, что самой невесте нести было трудно, она отдавала его дружке – соседскому парню из класса Ухова, и снова брала только чтобы сфотографироваться. Да, с этим огромным букетом белых роз так они и стояли, и у Огня славы, и в берёзовой роще. Где же эти снимки?

Зайдя с балкона, Галя принялась рыться в шкафах в зале. Когда-то она вынесла фотографии из своей спальни, посчитав, что незачем хранить их рядом с собой, как издёвку, как напоминание о том, что всё когда-то было иначе. И они с Витей дышали друг другом, не могли прожить полдня, чтобы не соскучиться от разлуки. Почему? Почему все поменялось так, что родной и любимый мужчина стал не просто чужим, а врагом? Никто теперь не смог бы объяснить Гале всю простоту вещей: на парафрению Сюзанны, мнившей себя с мужчинами супервумен, обладающей особым даром овладения любым из них, наложилась Галина шизофрения. Психические отклонения при которых Ухова параноидально видела врага в собственном муже и огораживала от него детей именно потому, что была уверена, что Витя – причина всех их несчастий, появились у Гали давно. Их первые признаки, явно провоцируемые и утверждаемые Козловой, стали проявляться ещё до рождения Полин. С годами, тяжести семейной жизни, непростой в те времена для любой постсоветской семьи, перетрансформировались в женщине в неприязнь к выбранному источнику проблем – мужу. Осуждать другого было проще. Не думая, что камень, брошенный в кого-то, тем более в близкого, способен вернуться бумерангом. Витя был определён врагом, любые его действия расценивались как заговор против семьи, любая позиция казалась ошибочной и негативной.

Так говорила Сюзанна, убеждая, что мужчина дан женщине только для того, чтобы обеспечить всем необходимым. Гипертрофированное офеминизирование, как способ пересмотра ценностей у большинства бывших советских домохозяек, при полном развале страны и под влиянием обманчивых сериалов про Санта-Барбару и ярких обложек глянцевых журналов, в которых благополучие выставлялось на передний план, сыграла не меньшую роль в формировании сознания. Женщина поняла, что она совсем не обязана годами тянуть лямку всех семейных забот. Кроме кухни и пылесоса, есть заграничные поездки с красотами и прелестями той жизни, о которой вещали реалити-шоу. Муж должен, просто обязан, видеть в жене богиню и почитать её как таковую. Воспитание детей вполне может лечь на плечи нянь, а с уборкой и готовкой неплохо могут справиться нанятые домработницы. И, наконец, любая милость, оказанная супругу ею самой, красивой, желанной и любимой, должна поощряться отдельно. Чем? Дорогими вещами, украшениями, машинами, квартирами.

Жаль вот только, что поведение единиц за норму приняли массы. И эти самые массы понесли по стране миф об исключительности женщины, как существа требующего и ждущего. Всем мужчинам, кто в сознании таких женщин не соответствовал нововведённым критериям, был дан отказ.

За период в десять лет с момента развала СССР и последовательного мучительного возрождения экономики новой страны, количество разводов и развалов семей перевалило за все допустимые когда-то гражданские устои. И если раньше за сохранение семьи, как ячейки общества, стояли парткомы и профкомы, то, с упразднением последних, супружеское дело перестало интересовать общественные организации как таковое. Более того, развод и разгул стали чуть ли не нормой существования социума. А тем, которые, как Галя, по той или иной причине развестись не могли, мысль об избавлении от мужа внушалась такими, как Сюзанна, как мечта, как панацея от всех бед, как основной критерий поведения. Чему же тогда удивляться, что разрушительная психология одной, напрочь сломала утомлённую психику другой. Устав от прогрессирующих во времени домохозяйства, нереализованности и нищеты, Галя Ухова озлобилась и постепенно превратилась в больную. Найдись на её пути внимательный человек, как, например, Лена Иванова, который мог бы иметь на Галю такое же влияние как Сюзанна, глядишь и взялась бы Ухова вовремя за решение своих проблем. Ведь психика, даром, что субстанция неорганическая, поддаётся всё же и диагностированию, и лечению. Но такого человека на пути Гали не оказалось, да и не могло оказаться: Сюзанна, чётко проводящая линию подчинения Гали себе, в этом Вера Иванова никак не ошибалась, отсекала от подруги любого, кто мог бы открыть ей глаза на происходящее. Вот и получилось, что влиятельная и авторитарная Сюзанна способствовала и разрушению психики Гали, а, через неё, и разрушению психики Юли. Ибо дочери своей Ухова внедряла в сознание именно те идеи семейного существования, в которых была с некоторых пор убеждена сама. Попрекая домашнее рабство. Противопоставляя мужчину себе и постоянно критикуя его за всё и вся. А значит, вялый и невнимательный Рома тоже попадал в когорту ненужных мужиков, от которых необходимо было избавляться.

Вот только одного Галя не учла: раненая с подросткового возраста грубостью и абсолютным господством в её судьбе родителей, Юля была надломлена гораздо сильнее, чем мать. И не было у девочки такой закалки, которую прошла в жизни сама Галя, росшая с матерью-одиночкой и соответственным не атласным окружением. Юлю, взращённую до рождения Полин, как орхидею в оранжерее, не битую сложностями, не приученную к трудностям, перемены жизни и отношения к ней близких окончательно сломили. Выбили опору из-под ног. Исход этого разрушения был теперь известен. Но, опять же, известен сторонним наблюдателям, тем, кто никогда и ни при каких обстоятельствах не могли бы стать для Гали признаваемыми авторитетами. Сама же Ухова, озлобившись и психически надломившись, всю вину в случившемся перекладывала на мужа, не просто обвиняя Витю, а действительно опасаясь его, и ограждая девочек от его террора. Нездоровая подозрительность во всём, особенно в измене, склонность видеть в любых действиях мужа, даже случайных, непродуманных или недодуманных происки недружелюбности по отношению к семье, выстраивание накрученных теорий заговора против благополучия её и детей, придавая всему этому упорядоченность и логичность варвара, или, как любила говорить Галя, палача, создали в семье Уховых патологическую ситуацию с включением элементов реальности.

Ведь заставлял Виктор Юлю заниматься теннисом вопреки её воле; ведь выбрал он для неё ВУЗ, в котором безвольной и не проявляющей никакого другого желания делать что-то девочке пришлось учиться; ведь не разрешал он дочери уходить от мужа; ведь не хотел он, чтобы Юля возвращалась в родительский дом? Всё это правда, Гале не кажется, и это подтвердит любой, кто знал эту семьи, кто слышал выкрики в доме.

Увы, не в пользу Виктора, факты, вырисовываемые Галей, казались неумолимыми и правдоподобно связывали обвинения женщины, выставленные мужчине. Детям, любящим обоих родителей, разобраться в подобной ситуации было совершенно невозможно, и они подсознательно принимали позицию «доброй» мамы, не допуская никакого снисхождения к «злому» отцу. Хронические проявления паранойи с периодами обострения, во время которых возгорались немыслимые по накалу семейные ссоры, и каждый раз ставился вопрос о разводе, и затихания психиатрических симптомов, когда Галя опускала руки и мирилась с судьбой, ограничивая общение с мужем, своё и детей, должны были, по простой логике клинического течения болезни, привести к катастрофе. И то, что случилось с Юлей, было предсказуемо любому человеку с нормальной психикой. Лена и Вера Ивановы не зря предупреждали подругу об угрозе потери дочери. Но тщетно. Не было в Гале здравого смысла. По причине патологии и не могло уже быть. Как не могла в ней удерживаться хоть какая-то малейшая жалость по отношению к тому, кто, по мнению женщины, привёл семью к беде. И милосердие, к которому взывал Виктор в последнем разговоре с женой, было тут не при чём. Всему виной являлась болезнь, признавать которую в Юле Галя не хотела, в себе – не могла. Про то, что Ухов тоже страдал от развала в семье, а тем более от потери Юли, думать Галя не могла физически: паранойя, как проявление шизофрении, неустановленная и не леченная, препятствовала в голове больной женщины приданию происходящему другой характеристики. Отсюда и вырастали страхи, придумывались несуществующие события в их жизни, придавая образу мужа ещё более зловещий окрас, чем он был на самом деле.

Не было у Гали ни малейшей жалости по отношению к тому, кто, по её мнению, привёл семью к беде. И милосердие, к которому взывал Виктор в последнем разговоре с женой, было тут ни при чём. Да, грубый и невнимательный, Ухов немало способствовал тому, чтобы оправдывать психологические заключения Козловой на свой счёт. Но всё же, в глубине души Виктор оставался неравнодушным к своей семье, и до последнего вздоха любил своих девочек, по-своему, но любил.

Вытаскивая вещи из шкафа, вышвыривая из него книги, тетради, одежду Полин, её коробки с обувью, шнуры от компьютерной техники, Галя искала семейные фотографии. Но не находила. Ведь это именно она приказала младшей дочери освободить шкаф в зале от всех вещей отца. А затем, именно она сложила все нехитрые пожитки Виктора в несколько больших пакетов и вместе с Сюзанной вывезла на городскую свалку, подальше от дома, дабы ни одна из этих вещей вдруг случайно каким-то образом не вернулась обратно в её квартиру.

Начать жить по-другому. Гале хотелось только этого. А значит, никакое напоминание о погибшем муже не должно мешать ей и дочери перестраиваться, переделываться, привыкать к свободе и независимости. Вот только, почему же теперь так держат за душу воспоминания, и слёзы обиды льются от того, что в шкафу нет ни одной семейной фотографии? Словно и не было той жизни. До и после. Белое и чёрное. И не понятно, когда же станут уходить из её жизни тёмные тона, уступая место светлым.

Сидя в полном хаосе вещей, Галя плакала и стонала. Боль потери пришла к ней в этот миг в полном объёме. Ничего теперь нельзя было изменить. Ничего не вернуть. И как теперь жить, Галя не знала. Пронзительный звонок в дверь, именно в дверь, не по домофону, заставил женщину вздрогнуть и сжаться. На мгновение показалось, что всё, что происходило секунду назад, было страшным сном. А действительность, она совсем другая – вот она: Виктор пришёл с работы и звонит в дверь. И она пойдёт сейчас и откроет ему, обрадуется, скажет, что живут они как-то неправильно, что пора подумать, как быть дальше. И даже простит ему зубную щётку, обломки которой обнаружила на полке после их последней ссоры.

Распахнув дверь со счастливой улыбкой, Галя Ухова остолбенела.

Глава 49. «Значит, буду приходить и трахать тебя, если не против»

В тот день шестнадцатого марта Сюзанна Козлова с самого утра ждала гостя. Разговор с ним предстоял сложный, ибо мужчина, который должен был прийти, не входил в категорию обычных людей. Сильный телом и духом, богатый и влиятельный, благодаря важным связями, он не поддавался привычному обаянию Козловой, её женскому шарму. С Сюзанной гостя официально познакомил год назад Кирилл, которого с мужчиной связывали какие-то совместные деловые интересы. Увидев мужчину, Козлова сразу поняла, что с этим представителем сильного пола ей хотелось бы не просто подружиться.

Мужчина был чуть старше пятидесяти лет, прекрасно физически сложен, благородно седовлас, с глубоким пронизывающим взглядом. Такой бывает у охотников или оценщиков драгоценностей, моментально определяющий цену объекта рассмотрения: хорошая шкурка или нет, кроется ли за дорогой огранкой настоящий камень или же перед тобой дешёвый синтетический проросток. Но больше всего Сюзанну покорил голос мужчины – низкий баритон, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, какая бывает у курильщиков, но в данном случае – особенность обертона. Никакими вредными привычками новый знакомый не страдал. Заворожено глядя, как ходит кадык, когда мужчина говорил, Сюзанне неудержимо хотелось прикоснуться к бугорку под кожей на шее. Заворожено глядя, как ходит под кожей кадык, когда мужчина говорил, Сюзанне неудержимо хотелось прикоснуться к бугорку под кожей на шее. А потом… провести ладонью по рельефу торса и по привлекательно вырисовывающимся через ткань брюк формам мужского органа.

И, с того момента, Козлова задалась целью. Очень хотелось стать женщиной этого мужчины, пусть даже на один раз. Мечтая о сексе с новым знакомым, Сюзанна методично разрабатывала все нюансы их предстоящих встреч, словно писала покадровый сценарий. Она продумывала ремарки, допуская сноски «для экспромтов», проговаривая нужные фразы, репетируя жесты, добиваясь нужной экспрессии при каждом новом «неожиданном» повороте.

Вот он, вместо того, чтобы дежурно поздороваться, приложил её руку к губам и так глубоко проник в неё взглядом… Чего же тогда стоять истуканом? И просто улыбки здесь не достаточно. Просто улыбка в такой ситуации – удел простушек, таких, как Лена Иванова, не имеющих ни малейшего понятия о женственности. Нет, в современной жизни, когда война за хороших мужчин начинается со школьной скамьи, никак нельзя пускать на самотёк малейшую возможность завлечь достойного.

Женщине нужно, просто необходимо уметь не только кокетничать, но и флиртовать, не переходя при этом грани дозволенного. И в глаза мужчине смотреть тоже нужно знать как: и стоя, не двигаясь, а тем более при ходьбе. Иначе, как ты можешь оценить, нравишься ли ты ему или нет, если идёшь, пиная камешки, и разглядывая трещины в асфальте.

Нет уж, время бездумного поведения с мужиками для Сюзанны давно окончилось, она научилась многому в постижении мужской психики. Итак, чем ответить на его проникновенный взгляд? Тут вариантов несколько. Можно повести плечиком и склонить голову на бок, вот, мол, какой я нежный цветок. Хотя, нет, это для соплячек. Тогда, можно на мгновение задержать дыхание, замерев на вдохе. Неплохо, но это избитый приёмчик актрис, поэтому не прокатит. Что ещё? Ищи, Сюзанна, ищи, не зря ведь ты штудировала книги по физиогномике, психологии отношений полов, сексотерапии и прочее, прочее, прочее, позволяющее достойно отражать натиск противоположного пола, или принимая ухаживания, как большое одолжение.

Сюзанна кусала длинный крашеный ноготок, накручивала локон волос на палец и размышляла. О! Нашла. Как только он поднесёт руку к губам, необходимо тут же медленно, полу опустив веки, едва раздуть крылья носа. Так прядёт кобыла, учуяв жеребца. Да-да, литература по зоопсихологии пригодилась тоже.

Опытный мужчина, а Сюзанна не сомневалась, что имеет дело именно с таковым, обязательно оценит это проявление чувственности от малейшего прикосновения. А потом стоит глубоко выдохнуть и низким голосом произнести что-то типа: «Я так рада нашей встрече», максимально медля между словами для большей интриги. Самец, что тоже казалось в мужчине очевидным, возбудится от одного только нетерпения дождаться конца фразы, чтобы услышать чему же рада женщина, а понять за этим совсем иное. Особо частых поводов для встреч с новым знакомым у Сюзанны не было. Кирилл и Валерий, а речь шла о нём, решали между собой какие-то финансовые дела, ведь последний был специалистом по вкладам, денежным маклером высокой категории. Женщинам при таких встречах уделяется в лучшем случае место в соседней комнате за чашкой кофе. Тем не менее, Сюзанне удалось как-то уговорить Валерия зайти к ней на обед. Встреча мужчин состоялась в галерее рядом с домом. Затянув мужчину к себе, Козлова очень рассчитывала покорить его своим вкусом и умением устраивать домашний быт. И действительно, Валерий оценил порядок и даже похвалил хозяйку, но как, каким тоном? Так, словно слишком занятый на работе отец, мимоходом взглянул на выполненное домашнее задание своего отпрыска, не забыв при этом что-то буркнуть в одобрение. Раздосадованная Сюзанна, суетясь на кухне и прислуживая мужчинам, уже успела обидеться на гостя и даже обозвала его про себя «мужланом», как вдруг, неожиданно получила не просто комплимент – подарок в виде оценочного балла:

– Сюзанночка, я много раз в своей жизни ел пармскую ветчину с дыней под аперитив, но то, что это может сопровождаться «Магвайном» – для меня просто кулинарное открытие. Спасибо вам.

И тут Сюзанна присела, как была, в белоснежном переднике и с серебрянным подносом с нарезанной дыней в руках: гость не просто знал про вкуснейшее мясо и креплёное французское вино, редкие и дорогие, но, похоже, вообще неплохо разбирался во многих вещах.

«Если он такой же гурман в сексе, то это не мужчина, а мечта», – подумала хозяйка, одаривая Валерия самой своей располагающей улыбкой, и превращая отныне любой свой жест перед мужчиной в приманку. Кирилл, занятый в этот момент разжёвыванием копчёности вставными зубами, ничего не заметил. Сюзанна получила карт-бланш, и игра в обольщение началась. Мягкие нотки голоса, томные взгляды, красивая одежда, сексуальное бельё, манящие запахи – всё было использовано Сюзанной, чтобы приманить мужчину к себе. Нет ни одного среди них, молодого, старого, способного, неспособного, разбитного или зажатого, который не имел бы каких-то невероятных сексуальных фантазий. Имея в арсенале не только знания, но и опыт, Сюзанна знала, чем можно удивить такого мужчину, как новый знакомый. В своих сексуальных способностях Козлова не сомневалась никогда, и думала, что как только Валерий поддастся на её «уговоры», можно будет считать, что он у неё на крючке. Но пока все встречи с мужчиной, ставшим по обстоятельствам любовником Гали, носили чисто партнёрский характер. В чем заключалась их суть? Удерживать Галю и направлять её действия. Сюзанне это было необходимо для самоутверждения. Валерий имел к Уховой другой интерес: духовный, ибо он действительно чувствовал необходимость общаться с застенчивой Галиной. Это выглядело просто как сделка: ему было необходимо удерживать Галю и направлять её действия, Сюзанне – самоутверждаться. К Уховой Валерий имел другой интерес: душевный, ибо он действительно чувствовал необходимость общаться с застенчивой Галиной.

Хотя их первая встреча не произвела на мужчину, имевшего обычно успех у слабого пола, никакого впечатления.

– Сухая она, твоя подруга, – безразлично поведал Валерий по телефону после того, как увиделся с Галей в первый раз у кооперативного рынка. На тот момент Козлова и Валерий были уже знакомы, – Смотреть не на что. Наверное, изводит себя диетами?

– Есть немного, – Сюзанна улыбнулась себе самой: сколько раз она говорила подруге не перебарщивать с отказом от пищи – появляются морщины, да и вообще вид унылый, кожа дряблая, энергии мало…

– Ну вот, я так и знал. Ничего нет хуже недоедающей женщины. Лучше пусть пухленькая будет, но весёлая, чем худая и хмурая. – Рассуждения Валерия расстроили Сюзанну. Она очень надеялась, что подруга понравится ему. Был все же в Гале какой-то шарм, стильность. Но вот только обаяние, которое сразу заметно любому мужчине, отсутствовало у неё, в силу многих причин.

– Зря ты так. Галочке очень с мужем не повезло. Ей бы в такие руки, как ты, Валера, она бы расцвела. – Козлова знала, куда жать, ибо Валерий слыл тем мужчиной, что не скупится на похвалы и умеет найти подход к любой женщине. К тому же, ему симпатично было то, что Галя не бросилась к нему, вот так сразу, и даже не проявила желания ещё раз встретиться. Фраза Уховой о том, что она ему позвонит, прозвучала, скорее, как желание отделаться от нового знакомого. Ускользающая женщина – всегда сладкая приманка для таких властных мужчин, каким был Валерий. Может, именно потому он, прождавший звонка от Гали всё лето, так охотно согласился на встречу с ней у Сюзанны в сентябре. Именно тогда, когда Виктор и девочки были на Чёрном море с Ивановыми, Козлова и настояла на том, чтобы Галя продолжила встречи с интересным мужчиной.

– Что мне это даст? – Ухова была вялой, безынициативной. Встретиться снова с красивым мужиком – престижно. Вот только перспективно ли для неё? Ведь она притягивает только каких-то уродов, вроде мужа. Да и вообще перестала замечать со стороны мужчин знаки внимания.

– А знаешь почему? – сердилась на упрямство Сюзанна, – Потому, что ты – сплошная жертвенность и обречённость. Ну как, скажи, как ты можешь знать, нравишься ли ты мужчинам, если ты даже не смотришь им в глаза при встрече? Идёшь и глядишь себе под ноги.

– Асфальт неровный, Сюзя, – Галя отшучивалась, но внутри соглашалась с подругой. Вот ей бы научиться, как это делает Сюзанна – обволакивать себя вечно какой-то тайной, величавостью, быть непредсказуемой. А она что? Обычная заезженная баба, про которую сказано, лучше не придумаешь: «я и лошадь, я и бык…». А под ноги смотреть приходится из осторожности, а то ещё грохнешься перед всем людом с высоких каблуков. А от них никак не отказаться. Нет, нет, лучше страдать от одиночества, но ощущать себя на шпильках, в обтягивающих лосинах, майке, открывающей одно плечо сорокалеткой, чем шлындать в шлёпках и бесформенной одежде, которая сразу старит на десяток лет. Осталось только авоську или, ещё хуже, тележечку на колёсах приобрести. Вот тогда точно обречённость наступит.

– Ты ещё скажи сумки тяжелые… – Сюзанна издевалась, ведь знала же, что Галя никогда не гуляет по улицам порожняком, всегда как минимум с хлебом, а то и с двумя сумками.

– Мне не повезло с мужем.

– А знаешь, что такое повезло? Это когда она идёт впереди, вальяжно виляя бёдрами, а он сзади тащит мешок картошки в дом. – Видимо, Сюзанна была горда собственными умозаключениями, потому как отпивала вино, красиво обхватив пальцами широкий бокал по всей его высоте. Женщины сидели у неё на балконе и любовались видом на новостройки на набережной реки Южной. На улице шумел сентябрьский день, полный красок и запахов.

Затянувшись сигареткой, Сюзанна продолжала, увидев, как подруга проглотила обидное замечание:

– Или, по крайней мере, тащат мешок оба. А у вас… Ты сама его так приучила.

– Чего уж теперь, – Гале в этот миг захотелось закурить тоже, и лишь мысль о том, что тут же разболится голова, потом начнёт тошнить, потом придётся пить лекарства, удержала от просьбы о сигарете.

– Чего уж теперь?! Ты издеваешься… Ты смотрела на себя в зеркало? Да, не молода, но как прекрасна для своих лет. И вообще, обрекать себя на существование без взаимности, но при этом якобы иметь мужчину – это, прости меня, точно мазохизм. Вредно, дорогая моя, не получать то, на что имеешь право. Внимание, хороший секс, денежное благополучие – это же тот минимум, который должна иметь каждая достойная женщина.

Последнее утверждение было решающим, и Галя согласилась позвонить Валерию и пригласить его в гости. «Не к себе же», – мелькнула оправдывающая мысль. Мужчина удивился, но, услышав имя подруги, противиться не стал. Придя к Сюзанне, которую он, дабы не возбуждать в Гале подозрений, якобы не знал, Валерий почти сразу понял, что Ухова – не его женщина. Тот самый шарм, который и создаёт в женщине неподдельную привлекательность, в Гале, по мнению мужчины, отсутствовал. Загруженная семейными проблемами, она выглядела жалкой, а не желанной. Ему бы признаться Гале во всём сразу, сказать, что есть жена, и с ней он живёт много лет, что в обожательницах не нуждается и может покорить каждую. Но как было отказать женщине, в глазах которой он вдруг, как только Сюзанна оставила их вдвоём, увидел такое неподдельное желание близости? Подумает ещё, что он импотент. Нет уж, пусть всё случится. Раз. Только раз. А потом можно будет не звонить или отказывать во встречах. И Валерий, смалодушничав, исполнил свой мужской долг.

От той близости у него остались приятные воспоминания: Галя воспринимала его ласки откровенно, не подыгрывая, не симулируя. Она, похоже, правда соскучилась по нежности. Давно уже с Валерием такого не было. Обычно женщины, с которыми он что-то имел, притворялись, и это было заметно. Галя же отдалась ему как в первый раз, уходя в любовную игру целиком. Это приятно удивило. Тем более что после той их встречи звонка с новым предложением от Уховой не последовало. Словно, она забыла о нём, словно, этот любовный акт ничего в её жизни не поменял. И это тоже было неожиданно, в отличие от тех, которые обрывали телефон на следующее же утро, требуя новых свиданий.

Озадаченный таким равнодушием, Валерий ломал голову несколько дней, пока вдруг сам не решился позвонить. И тут же понял, что зря волновался, даже по телефону было понятно, что Гале приятно слышать его. А после вопроса о новой встрече, она так счастливо рассмеялась, что Валерий перестал сомневаться и в своём шарме, и в Галиных чувствах. Женщина не забыла его, она хотела его, и готова была снова и снова испытывать с ним искренние эмоции. Так у них начался роман.

Мужчина, живущий в мире цифр и денежных операций, увидел в этой морально раненой женщине что-то такое, что позволяло ему забывать о капиталах и выгодах, а именно: чуткость, талант видеть мир прекрасным, даже, несмотря на сложные отношения с мужем и детьми. И, потом, она подчёркивала в нём уверенность в себе. До Гали Валерию было трудно поверить в то, что он может быть искренне любим. Жена такого ощущения не давала уже давно. Разбалованная деньгами, она демонстрировала с возрастом такую самовлюблённость, такую завышенную самооценку, что Валерию вообще порой казалось, что он никто, но при этом женат как минимум на Мисс Вселенной. Мимолётные увлечения, тем более, не радовали душевной красотой. Всем были нужны его деньги, в большей или меньшей степени. А с Галей он понял, что чувства женщины настоящие. И это подпитывало его мужское «эго». Не без потерь, безусловно. Но что это за потери? Редкие часы встреч, ведь с Галей даже на ночь не нужно было оставаться, она всегда торопилась домой. Недорогие безделушки, дорогих подарков она никогда не требовала. А что касалось способности подчеркнуть старания женщины, сказать нежные слова? Он их умел произносить, и для него полноценность в отношениях наступала тогда, когда он видел удовлетворение партнёрши.

И на этом можно было держаться долго, ничего не обещая, не строя никаких планов, ибо Гале самой невозможно было отказаться от семьи: что-то там со старшей дочерью, муж – самодур, с младшей тоже всё не просто. Так что, она с ним отдыхает от своей помойной ямы. Вот и славно. И не надо каждый раз напрягаться, немея лицом, стоит ей только раскрыть рот, что вот сейчас, именно в этой фразе женщина спросит, когда же он, наконец-то, решится на более серьёзные отношения. И тогда у него всё замрёт внутри от ужаса, потому, что ответить нечего: планов на будущее на её счёт нет, и не будет. С Уховой всё было просто и предсказуемо, ибо ей приходилось разруливать свои проблемные ситуации, которые не позволяли связывать счастливое будущее с кем-то вне семьи. Валерия это устраивало, и неудобств не создавало… А ещё он понял, как это поняла в своё время Сюзанна, что Галю всегда будет устраивать то минимальное внимание, что предлагает ей единственный в её жизни любовник. Единственный, кроме мужа, а теперь и вместо мужа, мужчина. Её привязанность и влюблённость умиляли циничного мужчину, пробуждая в нём желание быть с ней, а в то же время оставаться свободным от каких-либо обязательств.

Галины проблемы в семье, Валерия трогали мало: помочь женщине в чём-то он не мог, обеспечивать её большим, нежели подачками на шмотки, не собирался. Таких чувственно-преданных женщин можно было годами держать на одних уверениях в любви, привязав к себе обычным человеческим отношением, которое заменяло всё. Психологический тип Уховой подходил рациональному Валерию, пробуждая в нём время от времени остатки совести. После признаний женщины в любви, после её благодарности за любую проявленную малость, у Валерия возникало ощущение, похожее на посещение храма: нагрешил, пошёл в церковь, свечку поставил, и стало на душе легче. Или было сродни благотворительности: где-то нажился, потом поделился, всё не гад. О том, чтобы привязаться к Уховой по-настоящему у Валерия мыслей не было, не того он был склада, меркантильность не позволяла терять все нажитое с женой, чтобы потом навёрстывать упущенное с Галиной.

Именно это Сюзанна поняла почти сразу, а потому не оставляла надежду прибрать Валерия к рукам. Тем более что теперь она осталась совсем одна: Ромы нет, Кирилла тоже нет, с Галей – в ссоре. Самое время действовать в своих интересах. А именно: сделать Валерия своим любовником. И речь идёт исключительно о «побаловать тело», ну может совсем немного, если удастся, с проекцией на «улучшить материальное положение». И всё. В любовь Козлова не верила уже давно. Столкнувшись в жизни с подлым предательством, она давно усвоила, что издеваются тогда, когда видят, что это можно терпеть, бьют тех, кто позволяет это делать. Поэтому она предпочитала верить не в мужское вероломство, а в женское легковерие. А ещё, когда-то прочитав, что «любовь придумали французы, чтобы не платить женщинам деньги», усвоила окончательно, что мужчины все пользуются женской сентиментальностью и простой, что, как известно, хуже воровства. Поэтому она выработала на любовь стойкий иммунитет, предпочитая охам, вздохам и соплям, чётко спланированные отношения.

– Да, но это ведь похоже на торг, если не сказать хуже – на проституцию, – как-то заметила Сюзанне Лена Иванова.

Козлова, ни минуты не задумываясь, парировала, указывая на Галю, сидящую третьей на скамейке в скверике:

– Знаешь, Леночка, использовать женщину годами как рабочую силу, чтобы она выносила из дома твой мусор, отмывала унитаз от твоего дерьма, и при этом считать, что ты её облагородил тем, что рядом пердишь и икаешь – проституция гораздо большая. Так что, моя совесть спит спокойно в холщовом мешочке на высокой полочке рядом с «Кулинарной книгой» и «Советами домохозяйке». Ибо заранее знаю координаты своих перемещений в них, как заранее чётко и разумно определяю объём требований, предъявляемых к каждому новому мужчине, которому я позволяю сидеть с собой рядом и для которого я устанавливаю длину отрезков или величину углов наших тригонометрических взаимодействий.

– Ой, как смешно, – всплёскивала руками Галя, – Полин как раз сейчас что-то там про тангенс-котангенс учит.

– Так вот, Галочка, используя знания по геометрии, я делаю так, что мои тангенсы всегда оказываются максимально положительные, ибо я решаю, какой из катетов нашей формулы прилежащий, а какой противоположный.

Галя делала откровенно большие глаза, восхищаясь подругой:

– Боже, Сюзя, неужели ты всё это помнишь со школы?

– Учителя были хорошие, – отвечала Сюзанна коротко, не посвящая подруг в детали своих математических экспериментов.

Готовясь к встрече гостя, как к приёму самого долгожданного любимого, Сюзанна приняла травяную ванну, навощила тело ароматным маслом, надела под платье прозрачную нательную рубашку, решив ничем больше не отягощать свой наряд. Волосы, упрямые и мешающие, были стянуты в тугой узел на затылке и обрызганы духами. Макияж, лёгкий, подчёркивающий тон кожи и цвет глаз, не выпирал. Ярким пятном на лице выделялись разве только губы: накрашенные красной помадой, они призывно демонстрировали смелость женщины в употреблении ярких красок, которые, при умелом пользовании ими, привлекают, а не отталкивают. Руки, мягкие и нежные от масла, были унизаны перстнями и браслетами. Прозрачная ткань платья, из декольте которого выглядывало кружево рубашки, выделяла все нужные черты тела.

Для своих сорока пяти лет Козлова выглядела в этот миг прекрасно. Когда-то перенесённая пластика лица избавила восточную женщину от конфигурации носа, выдающего армянскую национальность, убрала мешки из-под глаз, подтянула верхние веки. Щёки и шея не тронутые пластикой, сами по себе органично сочетались с переделанными ботексным лбом, коллагеновыми забивками носогубных складок, подколотыми гуалуронкой губами. Глядя в зеркало, Сюзанна видела перед собой красавицу, возраст которой едва ли перевалил за тридцать. Стройная, благодаря диетам, пластичная, в силу регулярных занятий плаваньем и гимнастикой, с эластичной кожей, ухоженной массажем, Козлова была дивно хороша. «Оценит», – уверенно думала женщина, ожидая гостя. И не ошиблась.

– Ты, никак, Сюзанночка, соблазнить меня собралась? – заметил Валерий шутливо, пройдя в квартиру. Под мышкой он держал дорогую кожаную папку.

– А если и так? – Козлова кокетничала, – Разве это плохо?

Индийские благовония наполняли квартиру. Глядя на тлеющую в подставке свечку, Валерий поморщился, бережно положил папку на мягкий диван вокруг стола, предварительно смахнув с него мнимую пыль:

– Конечно, нет. Приветствую даже. Давно хотелось тебя поиметь. – И не давая Сюзанне опомниться, он вытащил бумажный платок из коробки, неизменно присутствующей на столе кухни, уверенно подошёл к женщине, властно вытер ей губы, приводя в своего рода возбуждение. Сюзанна застонала и подалась навстречу, позволяя делать с ней всё, что ему заблагорассудится. И тогда Валерий, бросив платок на пол, схватил её, не грубо, но властно. Затянул рот поцелуем, сильным, возбуждающим, дотащил, не позволяя ни малейшего сопротивления, до зала. Там перегнул через спинку мягкого дивана, задрал платье и рубашку, и быстро, почти жестоко, поимел. Действие длилось минут пять, не более. Затем Валерий по-деловому поддёрнул штаны, ловко заправив в них рубашку.

– И это всё? – голос женщины казался обиженным, но с нотками игривости. Перепачканное платье было подогнуто вместо трусов, чтобы не дать каплям упасть на пол.

– Всё. Потом продолжим, когда дело сделаем. И вообще, мне некогда. Так что давай-ка приведи себя в порядок и сообрази кофейку, как ты это умеешь.

Не говоря ни слова более, Валерий отправился на кухню, где в раковине для мытья посуды (о, ужас!) принялся обмываться и обтираться кухонным (!!!) полотенцем. Сюзанна, увидев это в проём двери, и бессильная противостоять подобному насилию теперь уже над её бытом, стянула прилипшее платье и ушла в ванную. Когда она вернулась, Валерий сидел на кресле в кухне и курил в открытое окно.

– Ты что? – попыталась вразумить гостя хозяйка, напоминая, что не переносит запах табака.

– Да ладно, сама смолишь, когда приспичит. Не строй из себя девственницу. Лучше, пока варишь кофе, дай мне просмотреть ещё раз все бумаги по квартире. – Голос Валерия был требовательным, и тон, каким он говорил, повторений не предполагал. Речь шла о контракте на купленную Сюзанной и Ромой однокомнатную квартиру. Об этом женщина была предупреждена заранее, поэтому просьбе не удивилась. Прежде чем уйти, Сюзанна демонстративно подняла с пола платок, двумя пальцами донесла его до мусорного ведра, нажала на педальку, бросила. Валерий, усмехаясь, настырно указал на выход с кухни. Сюзанна поторопилась уйти. Отдав папку с контрактом, Козлова принялась варить кофе, обдумывая, как бы ещё раз повторить происшедшее, но с выгодными для неё последствиями. Поглядывая на сосредоточенно читавшего мужчину, она так и ловила его взгляд, так и стремилась обласкать его своим. Увы.

Прочитав текст, Валерий отложил контракт в сторону и уставился в окно:

– Понятно. Думать тут нечего. Миллион я верну. Кредит аннулирую. А ты за это напишешь отказ от собственности, доверенность на ведение от твоего имени всех денежных расчётов и заявление, что банк тебе ничего не должен.

– Конечно, Валерочка. После всего того, что произошло пять минут назад, я готова быть твоей рабыней и сразу же сделаю всё, о чём ты просишь. Но только после того, как только ты принесёшь мне деньги за первичный взнос. – Женщина молила взглядом, но мужчина повернулся к ней с бесстрастным безразличием комара, готового сосать кровь:

– Нет, Сюзанна. Ты не поняла. Ты не в той ситуации, чтобы ставить мне условия – раз. Ты подпишешь все необходимые бумаги сейчас же – это два, до того, как я займусь денежным вопросом – это три, – Валерий расставил три пальца.

Козлова передёрнула плечами: не часто ли в последнее время перед её носом возникают три пальца? Сначала Вера с её угрозами, теперь вот этот. «Жлобяра», – подумала женщина, но произнесла сухо и без всякой неприязни, она действительно была не на высоте положения:

– А что тебе это даст? Ведь имеется вторая сторона? – Козлова имела в виду родителей Романа.

Молча, Валерий достал из папки, которую принёс с собой, какую-то бумагу, протянул её Сюзанне. Забыв про кофе, Козлова быстро стала читать. Закончив, она вскрикнула почти возмущённо:

– И когда это ты успел уговорить Киселёвых отказаться от квартиры?

Валерий забрал бумагу, аккуратно пряча, кивнул на оставленную турку:

– Успел.

– А как ты их нашёл?

Вместо ответа мужчина посмотрел насмешливо.

– Ах, ну да, я забыла: для тебя ведь нет закрытых дверей.

– Правильно говоришь. Ну, так что, напишешь отказ?

– А может лучше переоформить кредит Киселёвых на тебя, и пусть квартира остаётся на нас двоих? Тогда мне и миллион отдавать не нужно.

Мужчина сдвинул брови и понизил голос:

– Я сказал – пиши. Что за торги?

– Жаль. А то зажили бы мы с тобой! Ух! Мне такие мужчины очень даже, – Сюзанна томно повела глазами, указывая на зал и намекая на происшедшее.

– Значит, буду приходить и трахать тебя, если не против. Ещё вопросы есть?

– А зачем тебе эта однокомнатная? За свою цену ты её никому не продашь, кредит гасить – дорого.

Кофе подошёл, Сюзанна полезла в дальний шкаф за красивой посудой. Она уже достала два красивых блюдца, собираясь поделить напиток, как заметила, что, Валерий, встав, занял её пространство у плиты, снял турку, взял с мойки высокую чашку для чая, вылил напиток себе одному. Похоже, он чувствовал себя хозяином всегда и везде.

– А вот это уже не твоя печаль, – заметив, как женщина оторопела, стоя на стуле и с блюдцами в руках. Приподнял чашку, с миролюбивой улыбкой актёра, – Спасибо, – и, отпивая, добавил как в рекламе, – Чудесный! – Но тут же, спустя мгновенье, снова стал серьёзным, даже злым, – Пока я пью, садись и пиши. После обеда к тебе приедет мой нотариус, и вы с ней всё оформите официально. И не забудь указать в писанине, что я возвращаю миллион.

– А ты его реально вернёшь? – водя ручкой по листу, Сюзанна посмотрела с прищуром.

– По себе не суди. Мне с тобой связываться нет смысла.

– А с Галей? – Чутьём Сюзанна почувствовала, что Валерий что-то надумал относительно подруги. Но ответа не получила. Эх, позвонить бы и спросить Ухову об этом напрямик, но с того самого дня, как их поссорила Вера, женщины не общались. А жаль. Может пересилить свою гордость? Тогда можно было бы предупредить действия этого мужлана, и уберечь подругу от опрометчивого шага. Да и себя от потери. Ведь, потяни она с кредитом ещё месяц-два, и Киселёвы точно начнут его выплачивать. Тогда можно будет сохранить хорошую квартиру и пользоваться ею до тех пор, пока родители Романа не выплатят долг. А это случится, ох, как нескоро. Медленно выводя на бумаге красивые буквы, Сюзанна размышляла о ситуации. Но ничего делать параллельно не получалось, и мысли сбивались под настойчивым прицелом глаз гостя.

Закончив бумагу, Козлова протянула её Валерию.

– Вот и молодец. А теперь сиди дома и жди моего звонка. И не вздумай юлить. Юрист дважды мотаться к тебе не будет. А я, если разозлюсь, могу быть и беспощадным. Поняла?

– Конечно. Ты – сильный соперник.

– Я тебе – не соперник. Не мечтай даже. Нашла с кем тягаться. Сопля. Это твой Кирилл, импотент, потел перед тобой. И Рома, сосунок, ничего в жизни не познавший, краснел от стыда. Меня ты такими трюками в ловушку не затащишь, – разговаривая с женщиной, гость просматривал написанную ею бумагу. Убедившись, что всё оформлено, как нужно, спрятал заявление Сюзанны в папку, положив его также аккуратно, как предыдущую. – Всё. Я пошёл. И, кстати, – Валерий обернулся от порога кухни, – Гале звонить не вздумай, – он, словно читал мысли женщины.

– А если вздумаю? – почему-то вдруг в Сюзанне проснулся бунтарь и захотелось выразить своё несогласие с диктуемыми условиями. Но вид Валерия, сжавшего челюсти, моментально «успокоил»:

– Не советую. Твой бывший, который одолжил тебе «лимон», попросил меня подыскать ему квартиру в Южном для покупки.

От новости Сюзанна вытаращила глаза и почти подскочила к Валерию:

– Зачем? То есть: как это попросил? И почему тебя?

– Так получилось, что мы с ним теперь партнёры по некоторому бизнесу, – Валерий наслаждался ужасом в глазах Козловой.

– И что, ты намерен ему что-то искать?

– Конечно. Уже нашёл.

– Что?

– Есть у меня на примете хорошая двухкомнатная квартирка в центре, – Валерий ткнул на окно, – В крепком кирпичном доме, – он постучал по стене, – На последнем этаже.

– И ты собираешься с ним иметь дела? Да он же такой крученый, что и кинуть может.

– Ты забываешься, Сюзанна. Кинуть меня ещё никому не удавалось. К тому же, твой бывший мне уже и задаток дал. В миллион, – Валерий приподнял со значением папку в руке.

Мгновенно поняв, о чём идёт речь, Сюзанна кинулась к папке, желая выхватить:

– Ты что? Ты не имеешь права! Ты обещал эти деньги мне, – голос срывался до визга. Валерий, увернувшись, прикрыл уши:

– Заткнись, истеричка. Не любишь, когда не по-твоему? Но ничего, поплачь. Будешь знать, как людей за верёвочки дёргать, словно они марионетки.

– Ты мне обещал, – Сюзанна и правда разревелась, некрасиво, утирая слёзы и сопли, размазывая по лицу макияж.

Валерий снова сморщился:

– Я обещал, что миллион верну. И верну. Но ведь он не твой. Так зачем делать лишние движения: отдавать деньги тебе, потом ты будешь отдавать их мужу. Налоговую напрягать, банку голову морочить. Я всё продумал и решил, что так всем будет лучше. Так что, скажи спасибо, избавлю тебя от лишних хлопот.

– Гад! Какая же ты мразь, Валера! – Сюзанна плакала и сжимала кулаки.

– Что? – лицо мужчины моментально напряглось, – Ты с кем так разговариваешь, тварь? Или ты думаешь, твой муженёк обрадуется, когда узнает, что ты прибрала к тому же и квартиру Кирилла? Что глаза выпучила? Этот картинный пижон дал себя развести, как пацан. Тоже попался на твои обещания любви, купил с тобой квартирку за рекой, за которую сам пять лет кредит платил, оформляя счета на твоё имя. А проще говоря, обманывая банки, налоговую, а значит государство. А теперь тебе эта почти полностью оплаченная жилплощадь в руки упала. Что скажешь? Какова новость? – Обвинение, а вернее сказать обличение, добило Сюзанну. Она опустила руки и, молча, вернулась к столу. Грустно уставилась в окно, отвернувшись от ставшего ненавистным гостя. Не жалея её, Валерий продолжал, – Про то, что ты в бизнесе Кирилла долю имела, я знаю от него самого. Жаловался на тебя, причитал, что ты из него педика сделала, приучив к своим постельным игрушкам, и он теперь боится твоего разоблачения. Так и жил с тобой, боясь, и в душе ненавидя. Слизняк. Потому и про сосунка этого ничего не говорил, хотя всё про вас знал. Надеялся, что ты оставишь его в покое и переключишься на своего молодого любовника. Зря надеялся. Не дожил. Странно, между прочим, как-то не дожил? А?

– Я тут ни при чём. Была судмедэкспертиза, – оправдания вылетали сухими листами мусоросборника, – Он от сердечного приступа умер.

– Ну да, конечно. Вот только, кто спровоцировал этот приступ? И чем? Уж не передозом ли сердечных страстей, нашпигованных виагрой? Глаза не закатывай. Небось, напрягла старичка на пару оргазмов, вот он и рухнул, как дуб? Что вытаращилась? Думаешь, откуда знаю? Знаю. А вернее, предполагаю. Но, глядя, как ты встрепенулась, теперь уверен, что не ошибся.

– Да пошёл ты, – ответила Сюзанна беспомощно и почти безразлично, – Я ничего не боюсь. Не пугай.

– Правда что ли? Ух, какая смелая! А что, если твой бывший увидит твои банковские счета, на которые падали всё это время немалые деньги? Тогда ведь, не исключено, что он потребует от тебя компенсации. Он тебе платит алименты, как безработной. Что скажешь?

Сюзанна резко обернулась. Глаза снова метали молнии:

– Он не посмеет, у него самого рыльце в пушку.

Валерий усмехнулся:

– Наивная. Этим миром всегда правят сильные. Это не твой случай. Так что, не мудри, Сюзик. Или как там тебя Галочка зовёт? Шушик? А может Мартиросянчик?

Это был предел. От гнева Козлова напряглась и стала похожа на кобру, которая вот-вот ужалит:

– Пошёл вон отсюда.

– Не груби, Шушик. То есть Сюзик, – Валерий глумился, – И жди моего звонка.

Входная дверь захлопнулась, как крышка гроба: плотно и навсегда. Сюзанна мгновенно поняла, что на этот раз она проиграла.

Глава 50. «Я просто перенесу тебя из ада в рай»

Галя пропустила Валерия, стоявшего на пороге, от страха, нежели по доброй воле, и сразу же пожалела: вот-вот должна была вернуться домой Полин. Не хватало ещё, чтобы дочь увидела маминого обожателя.

– Что тебе? – Галя еле удержалась, чтобы не добавить «нужно»; тогда бы получилось совсем неприглядно.

– Хорошее приветствие, нечего сказать. А что это у тебя тут за базар? – Валерий указал на разбросанные по залу вещи.

– Ничего. Шкаф перебираю. – Галя кинулась к коробкам и пакетам, стала всё запихивать обратно, не обращая внимания на Валерия, на то, что он зашёл в зал и бесцеремонно осматривал помещение. Стыд за своё жилище, за растрёпанный внешний вид, распухшие от слёз глаза не позволяли Уховой заговорить первой. Но она молчала ещё и потому, что совсем не хотелось ни принимать гостя, ни разговаривать с ним.

С Валерием они не виделись с января, с того самого дня, когда из жизни ушла Юля. По пути на базар за хурмой, купить которую попросила Юля, Галя позволила любовнику короткую встречу в его машине, с вручением нового мобильного телефона в виде подарка. С той поры мир разделился для Гали на «до» и «после» и то, что было «после» никак не хотело уживаться с тем, что было «до». Включая и Валерия. И она сказала ему об этом как-то при встрече в конце января; Вити тогда уже не было. Валерий позвонил и настоял на встрече. Галя согласилась, но не на квартире, в которой они встречались, а в кафе. Пришла вовремя, покорно села, стала слушать соболезнования Валерия и его сочувственные вздохи по поводу происшедшего. Не в силах раз за разом отвечать и благодарить, именно тогда Галя сказала, что больше не хочет видеть любовника:

– У меня на тебя нет никаких сил. Пойми это, всё ушло с ней… – Галя осеклась, закусила губу, потом добавила, – С ними.

Валерия перекосило. Он не привык, чтобы ему отказывали в чём-то, пусть даже форма этого отказа и предполагала его дальнейший уход с гордо поднятой головой. Как это нет на него сил? Но ведь Галя его любит, должна любить. Как должна была любить мать, которая за всю жизни ни разу не назвала его ни «сыночком», ни любимым». Только на публике жеманно протягивала к мальчику, живущему без материнской ласки, руки и тягуче требовала:

– Иди сюда, сокровище моё, – и тихо добавляла, – Сопля в подштанниках. – Эти слова были хуже издевки. Но ещё несноснее были последующие действия: мать с силой прижимала его к животу, так что он почти задыхался, и резко и больно гладила по голове, продолжая играть на публику.

Но то – мать. Её Валерий так и не простил, а с годами даже стал ненавидеть. Через это отношение к той, которая должна была привить ему любовь, определялось и отношение ко всем женщинам, которые встречались ему в жизни. Валерий не верил ни одной из них, и не то, что не любил, а, похоже, не мог их любить. Бывают вот такие люди, которые на первый взгляд как все, а на деле – как раненые птицы, и шрамы мешают потом всю жизнь не только парить, но и заставляют оглядываться назад на взлёте. Даже, когда для этого нет никакого повода.

Жена, вроде бы, любила Валерия. Она была из полноценной влиятельной семьи коммунистического начальника, и эта разница по рангам тоже мешала раствориться в чувстве к девушке, решившей связать с ним жизнь, и всё сделавшей для его профессионального становления. Но тогда женитьба казалась необходимостью, в двадцать три года все ребята его окружения уже были женаты. А он… Он, которого до ухода в армию звали заморышем, и мать не переставала обижать его сравнением с неведомым отцом, за два года службы вытянулся и расцвёл. И когда сын вернулся домой после службы, мать не узнала его: высокий, статный, с вычерченными скулами, чёткими линиями бровей, густыми ресницами, прямым носом, красивым ртом. Этот блондин в солдатской форме заставил стареющую мать присесть.

– Ох, да поди ж ты, как… – проговорила она от неожиданности, всё так и не дойдя за прошедшие годы до ласковых или добрых слов.

– Я за вещами, – уточнил сын, – Всё своё заберу, и в общагу. Восстановился в институт. Тебе мешать не хочу, – скупо посвящая мать, сын уже собирал вещи. Это не обсуждалось. В армии он понял, что отныне все свои решения будет принимать сам, и никто никогда не посмеет ему перечить в делах.

– А что ж так? Места нам обоим хватит. – Мать казалась милой и растерянной, но доверия не вызывала. Сколько раз маленькому Валере приходилось видеть это родное, красивое лицо, которое чаще всего смотрело на него равнодушно, а иногда и с сожалением: о прошедшей молодости, о ненужности его присутствия рядом, о случайности его появления на свет. О том, что мать его не любит, малыш догадался давно, но все же надеялся, что послушанием и покорным поведением сумеет растопить материнское сердце. А когда убедился, что нет, то превратился в маленького циника.

Теперь вот из маленького циника вырос большой, и он никак не хотел понимать, как это возможно, что Галя перестала его любить. Он всё делал для неё, он старался быть предупредительным, нежным, удобным, а она… Ну и что, что погибла дочь, а за ней умер муж? Разве они не развязали женщине руки? Ведь Галя только и мечтала о том, чтобы родные не тяготили её своими проблемами? И вот на, получи. Всё случилось, как хотела. Живи теперь и радуйся, строй жизнь по своему усмотрению. Разве не так? Прагматичный Валерий сказал Гале что-то в этом роде. А она… Она посмотрела на него так, словно перед ней сидело чудовище, с самым что ни на есть откровенным страхом и медленно прошептала:

– Ты что?!!! Никогда, даже в самом страшном сне, я не хотела смерти дочери.

– Ты просто этого не осознавала, Галочка. Думала, а признаться вслух не хотела. Но, как известно, все наши мысли материализуются.

Слова звучали как стук топора: «бах!» и нет руки, второй удар и отлетела нога, а после третьего уже и головы нет на плечах. Покатилась она, буйная, дурная, в полынь-траву. Всё с тем же ужасом на лице, Галя прошептала, как загипнотизированная:

– Да. Ты прав. Значит, это я их убила. – А потом встала и ушла. Не найдя для любовника больше никаких слов, ничего не обещая, ни о чём не спросив. И это оказалось невыносимее всего: ещё вчера думать, что ты – чей-то идеал, а сегодня вдруг вот так сразу узнать, что его, живого и хорошего, променяли на память о мёртвых и плохих. Валерий к отказу готов не был. Отчего, вместо понимания к нему пришла ненависть, да такая сильная, что захотелось Галю убить. И он даже начал думать, как это сделать, чтобы отомстить за своё низвержение из ангелов. Но потом успокоился и нашёл решение более вероломное, чем просто месть. Он решил наказать Галю. И знал, как это сделать.

– Галочка, может, мы все же поговорим? – Валерию надоело смотреть, как жалкое существо ползает перед ним на коленях, прибираясь в комнате. Одна из коробок с обувью, перетянутая резинкой, никак не хотела влезать на своё место, и Галя то и дело перекладывала вещи на полке, пристраивая её.

– О чём? – Галя своего дела не оставляла.

Необходимо было вывести женщину из состояния неприятия действительности:

– Ты про Крым слышала? – нашёлся что спросить Валерий.

– Что? А да. Референдум. Волеизъявление народа. Кто же про это не слышал, – бормотала Галя, продолжая ползать и вдруг села, замерла, уставившись в никуда. В голове всплыл давний разговор с Виктором.

Это был 2001 год. Ухов пришёл как-то домой и с порога начал возмущённо рассказывать про ситуацию на Балканах. Там шла война, затеянная США по отделению территории Косово. Галя, носившаяся всё утро между маленькой Полин и кухней, не слушала мужа. У девочки заканчивались памперсы. И не было больше подсолнечного масла, чтобы дожарить кабачки. Поэтому на очередную фразу мужа, Галя коротко бросила:

– Витя, отстань ты со своей политикой! Лучше свозил бы меня в коммерческий центр.

Ухов, душой переживавший за далёких славян, от такого поворота даже матюгнулся; ему казалось, что жена слушает его и даже сопереживает:

– Хгаля, ты что, одурела? Америкосы Сербию бомбят, а тебя только шмотки интересуют.

И тогда они поссорились в первый, похоже, раз и надолго. Он кричал, что нельзя быть такой политически безграмотной и до такой степени игнорировать всё, что происходит в мире. Она отвечала, что если, как муж, станет беспокоиться о проблемах всего мира, мир в её собственном доме рухнет. Он упрекал, что вот из-за таких обывателей, как Галя, мир позволяет США делать во всех станах всё, что заблагорассудится. Она объясняла женскими словами, что далёкая столица Сербии, а уж тем более Косово, о существовании которого Ухова узнала недавно, никак не волнует её детей, которые сидят в ссанных трусишках и с подведёнными животами.

– Дура! Ты со своей картошкой весь мир можешь профукать, – орал Виктор.

– Козёл! Иди тогда и питайся новостями, а с меня обеда не проси, – Галя пыталась успокоить плачущую Полин и перепуганную Юлю.

И каждый был по-своему прав. И никто не хотел уступать. Но чувство голода победило чувство солидарности с братским народом, и потому в магазин Уховы в тот день всё же поехали. А потом помирились и даже поклялись никогда больше при детях дома не ругаться. Виктор вечером засел за стол на кухне и долго писал, как оказалось, статью в газету, которую потом даже опубликовали в «Краевых новостях». Ухов был безумно горд оттого, что он – автор. Статья долго висела на кухне, вырезанная из газеты, сначала ровная, потом скукожившаяся, затем пожелтевшая, а вскоре и вовсе вылинявшая на солнце. Куда она потом девалась, Галя не знала. Но в то время она тоже искренне гордилась тем, какой у неё умный муж.

Задумчивость Гали не ускользнула от Валерия, и он напомнил о себе, помахав рукой перед остановленным взглядом женщины:

– У-у. Проснись. Я пришёл сюда с деловым предложением.

– М-да? – казалось, Галю фраза не впечатлила. Из своих мыслей она выходила медленно, с нежеланием, и то и дело оттягивала на коробке из-под обуви, тонкую коричневую резинку, перетягивающую её – такими иногда стягивают в банке деньги. «Интересно, откуда у Полин эта резинка?» – Галя сильно оттягивала каучук, рискуя порвать.

Валерий подошёл, отнял коробку, отставил на край журнального столика, поднял женщину с пола, встряхнул, развернул лицом к балкону:

– Сюзанна сказала мне, что жить вон там – твоя мечта.

Сквозь мутное стекло двери и оконной рамы застеклённой лоджии Галя рассеяно увидела даль горизонта и серые здания многоэтажек. День был теперь не очень светлым, с балкона тянуло холодом. А может это просто Гале показалось. Она поёжилась:

– Где?

– В однокомнатной на Набережной Южной, с огромной кухней, лоджией в два раза больше твоей, сделанным ремонтом, и, главное, без всяких тягостных воспоминаний. – Мужчина шептал женщине на ухо сказку, а она, проникаясь услышанным, таяла в его руках, и снова была бессильной, – Чтобы тебе помочь, от тебя нужно только одно: генеральную доверенность на меня.

– Я не понимаю, – мыслями Галя была всё ещё далеко. К тому же, раньше всеми делами занимался Виктор.

– Чтобы я мог взять на себя все заботы по переоформлению. Эту квартиру я поменяю на ту. Там будет положительная энергетика, у тебя начнётся новая жизнь, будут другие перспективы. Я просто перенесу тебя в рай из ада. Соглашайся, Галочка.

– В рай… из ада… Да. Я согласна.

– Вот и замечательно. Вот и умничка. Тогда поехали к нотариусу, – мужчина оживился, и медовые нотки сменились хрусталиками льда, который отскакивал от всего, на что падал.

– Да-да, поехали, – Галя радостно согласилась поскорее уйти из дома с этим мужчиной куда угодно, лишь бы его не видела Полин. Каким-то далёким женским чувством она понимала, что не надо её дочери встречаться с ним, это не безопасно.

Да, именно в этот момент Галя впервые ощутила недоверие к Валерию, а потому, как птица уводит от гнезда хищника, уводила из дома гостя, который был совсем не желанным. Про предложение она не думала, просто наряду с начинавшими зреть внутри чувством опасности и страха, чья-то забота была приятна. Натянув уже сапоги и плащ, Ухова вдруг резко остановилась и посмотрела на мужчину взглядом, устремлённым, будто, сквозь него.

– Что ещё?

– Мне необходимо купить дочери белые туфли.

– И всё?

Галя кивнула.

– Нет проблем. Сначала к нотариусу, потом я отвезу тебя, куда скажешь. Валерий заранее потирал руки: именно на внезапность своего плана он и рассчитывал. А тут такая удача: Галя в трансе, похоже, даже в депрессии, значит можно лепить из неё всё, что хочешь. Но при одном условии: хватать удачу за хвост именно сейчас, пока Галя не передумала. Вот почему Валерий одним махом домчал Галю до своего прикормленного работника права, той же самой пышной брюнетки, что когда-то должна была оформить не состоявшуюся покупку однокомнатной Виктору, и, махнув секретарше, затащил в кабинет, минуя очередь. Женщина мгновенно поняла по виду Уховой о срочности момента, выпроводила в коридор клиента, которому до этого что-то разъясняла, и тут же вытащила из ящика стола готовые на подпись бумаги. Тыкая ручкой в места, помеченные галочками, нотариус объясняла по долгу службы всё, что надлежало прочесть, прежде чем подписать, и, как и Валерий, с облегчением выдыхала всякий раз, когда Ухова ставила подпись, не требуя дополнительных пояснений. Да и слушала ли она? Вряд ли. В голове Гали томилась только одна мысль: поскорее поехать в обувной магазин. А потому Ухова вышла из кабинета первой, не только подписав все бумаги, но, даже не взяв их. Наскоро упрятав доверенность Уховой в папку, которую не выпускал из рук с утра, Валерий поторопился догнать Галю.

– Поскорее, пожалуйста, – попросила женщина с улыбкой, словно речь шла об утолении жажды в знойный день. А потом так же быстро вошла в нужный магазин и почти тут же вышла из него с обувной коробкой. На лице Гали было нечто похожее на улыбку. – Смотри, какие красивые. Правда? – сказала Ухова. Она достала туфли сразу, как только села в машину, и любовалась ими, не видя ничего другого.

Мужчина, читавший в ожидании газету, не сдержал удивления:

– А не будут ли большеваты? – Даже ему, не купившему себе за всю жизнь носового платка, показалось странным, что у маленькой Полин такой большой размер. Хотя… девочку он видел всего раз, на улице, издалека. Кто его знает?

– Не будут. Точно не будут. А то, что же ей, бедненькой, в малой обуви ножки держать? Больно. – Не по сути фразы, а скорее по тону Гали – благоговейному, каким часто говорят всякого рода увещеватели, и по её взгляду, снова направленному в никуда, Валерий вдруг понял, что обувь куплена не для младшей дочери Уховой. Понял и ужаснулся, но вида решил не подавать. На сегодня с него хватит общения с этой полоумной Галей. Главное дело он сделал. Впереди целый вечер по обработке Сюзанны. А на эту стерву нужна двойная пара нервов.

– Куда тебе? – хотелось поскорее отделаться от бывшей любовницы, мысли и настроения которой Валерия теперь не интересовали, как не интересует хищника поверженная жертва.

– Угол Октябрьской и Мира, – Галя точно знала, куда ей нужно.

И хотя названный адрес был не Галиным домашним, спорить Валерий не стал.

Глава 51. «А что теперь? Всё в прошлом»

После ухода Валерия, Сюзанна не находила себе места: если правда то, что её «бывший» и Валерий теперь «дружат», то дела её действительно плохи. От Кирилла Козловой остался весь бизнес с картинами. И пусть даже она не могла делать часть того, что входило в обязанности бывшего любовника, например, организовывать экспертизы, для остального в руках женщины были все механизмы по ведению достаточно прибыльного дела. Ведь Кирилл скупал картины у начинающих авторов за бесценок, раскручивал художников, а потом, во время вернисажей, взвинчивал стоимость картин, делая неплохие барыши. Именно поэтому на него было заведено дело, о существовании которого Сюзанна узнала буквально перед смертью любовника. Хорошо, он успел её предупредить. Хотя, что хорошего? Теперь и она под подозрением и под подпиской о невыезде. Значит, впредь придётся действовать осторожнее, тщательнее проверять людей, с которыми работаешь. Того же Валерия, возможно, придётся вовсе исключить из цепочки: автор – менеджер – продавец – покупатель. Лучше больше потратить времени самой, но найти такого толстосума, что будет молчать о приобретении. Художественные произведения всегда имели спрос. В крае было не так уж мало богатых людей, кичащихся своей причастностью к великому, но на деле просто вкладывающих деньги в то, что сулило дивиденды. Конечно, через Валерия доступ к таким толстосумам был более открыт, ибо они шли к финансовому воротиле за советом. Валерий и Кирилл сошлись, видимо, на почве финансовых интересов: одному нужно было сбывать товар, другому его предлагать, убеждая клиентов в беспроигрышности вклада, имея свой интерес в сделке. Теперь, поняв кто такой Валерий, и какая опасность может грозить ей в случае, если он станет вникать, если уже не вник, в её дела с клиентами, Сюзанна заранее смирилась с потерей эффективного партнёра.

«Интересно, как давно они были знакомы?» – рассуждала Сюзанна, сидя на балконе. Из-за стресса сигареты она не курила, а «поедала», не чувствуя ни вони от них, ни горечи во рту. Теперь уже точно припомнить было трудно, но, кажется, где-то ещё год назад Кирилл как-то похвастался перед любимой, что теперь за свой бизнес он спокоен, так как собственно продажей картин будет заниматься не он, а профессиональный посредник. Вот, значит, кого он имел в виду… – Валерия. Да уж, маклер-ломаклер, накрутил делов. И ведь как всё гладко складывал: на Сюзанну внимания не обращал, а сам давно уже вынашивал планы на её счёт. Кирилла притворно почитал, а на деле презирал его и пользовался его мягкотелостью. Наконец, притворялся, что ему нравится Галя, а, похоже, что… Хотя что «что»? Сказал, не звонить, но почему? Чтобы не травмировать? Вряд ли. Что-то кроется за этим другое.

Сюзанна в десятый раз набирала то домашний Уховой, то мобильный. Телефоны не отвечали. Каждый раз, раздражённо бросая трубку на диван, неслась в кухню, варила себе очередную порцию кофе, с которым выкуривала сразу несколько сигарет, опрокидывала в рот рюмку коньяка, и думала, думала, думала.

Где-то в начале второго часа по полудню Сюзанна, осматривая через открытую раму балкона сквер, вдруг увидела Галю, появившуюся в дальнем углу парка, со стороны Октябрьской. Галя отрешённо шла по серым дорожкам, ничего не замечая вокруг себя. Её хорошо было видно сквозь голые ветви деревьев: в самой глубине сквера ярким жёлтым пятном трепался на ветру её плащ. Не медля ни секунды, Сюзанна побежала одеваться. Необходимо было перехватить Ухову до того, как она подойдёт к дому. Быстро натянув пальто, на улице дул промозглый ветер, Сюзанна спустилась к арке, торопливо путаясь, нашла необходимый электронный ключ для врезанных недавно в арки здания кованых железных ворот, и, не заботясь о том, чтобы закрыть калитку, выпорхнула в скверик.

Галю она встретила на месте бывших каруселей. Ухова держала в каждой руке по белой туфле и была погружена в свои мысли.

– Это для Юли? – Это был единственный, пожалуй, вопрос, не ответить на который Галя не могла. Никого не видя вокруг, не замечая даже самой Сюзанны, тоже яркой, в оранжево-красном, она остановилась, как упёрлась во что-то, посмотрела на бывшую подругу сначала с удивлением, потом, после повтора вопроса, с блаженной улыбкой мирной сумасшедшей:

– Нравятся?

– Да. Пошли, сядем. Поговорить нужно.

Галя безропотно свернула к лавочкам, на удивление пустым, несмотря на выходной, детей и взрослых разогнал все более усиливающийся ветер.

– У тебя Валерий сегодня был?

Галя медленно и пристально посмотрела на Сюзанну, пытаясь понять, насколько подруга пьяна, от Сюзанны несло алкоголем:

– Ты это знаешь, или опять шестым чувством навеяло?

– Да если бы. А для чего он приходил? – серьёзность женщины и её сосредоточенный взгляд подсказали Уховой, что вопрос задан не из любопытства.

– Помочь.– Обида, скопленная за долгие недели с момента ссоры, не позволяла Гале вот так сразу откровенничать. Да и вообще, не до разговоров ей теперь было.

Час назад, когда Валерий высадил её там, где она попросила, Ухова пошла в гараж бывшего мужа. После смерти Виктора все ключи – от машины, от гаража, от сейфа, которые теперь были не нужны, она носила с собой. Подойдя к гаражу, Галя с трудом открыла ржавый замок. Даже здесь муж был плохим хозяином, державшим в запустении «свои владения». Скоба, перетянутая через дверь для удержания, жалобно скрипнула при откидывании. Лёгкие железные двери заскрипели протяжно, вызывая визгом неприязнь. Осторожно проникнув внутрь гаража, Галя первое время привыкала к темноте а, привыкнув, удивлялась всё больше и больше. Последний раз тут Ухова была, может, года два назад и помнила, как гараж был завален всяким хламом. По непонятной для других национальностей привычке, славяне, в большинстве своём, привязывающиеся к вещам почти как к живым существам, забивали в домах шкафы всякой дрянью, которая, если больше не помещалась, перекочёвывала из квартир сначала в гаражи, а оттуда на дачи. Отчего хлам с годами заполнял всё пространство: в нём жили, им дышали, от него избавлялись с таким же трудом, с каким расстаются с дорогими сердцу людьми. Столетней давности журналы, книги, прочитанные раз в жизни, а то и вовсе не прочитанные, ржавые металлические изделия, стекло и посуда, обречённые на ожидание своего часа: «вдруг какой большой праздник» или: «а что, как снова придёт на ум заняться консервированием», сломанные и больше не подлежащие ремонту предметы быта, мешки с одеждой: ставшей маленькой или немодной, или потрёпанной, кули с обувью: «для дачи, для леса, для рыбалки», и прочее, прочее, прочее – задавливали всё жилое пространство.

Чего только стоило, вытащить из наваленной кучи одежды рваные детские колготки и воскликнуть почти в экстазе: «А помнишь, как наша девочка в них пошла в первый класс?» Или, перекладывая из стопки в стопку истёртое до дыр полотенце, приговорить, что для тряпок оно вполне даже годно. И не важно, что предполагаемых тряпок вполне хватило бы, чтобы вымыть ими всю страну, не только одну квартиру. Главным считалось то, что всегда есть что-то про запас, на всякий случай, на худой конец. Так и жили, с боязнью наступления тяжелых времён, а то и вовсе нищеты. Так и хранили всё по углам и коробам.

Витя исключением из правил не был, отчего гараж его казался Гале утробой переевшего кашалота из сказки Ершова о Коньке Горбунке. И, по аналогии со сказочной моралью, Ухова предлагала мужу не раз вынести всё содержимое гаража на помойку. На что всякий раз Виктор огрызался:

– Дома командуй! Тут – моя территория. Как хочу, так и живу.

Вот почему сейчас, оглядываясь на пустые углы, и заметив следы от метлы на полу, Галя поёжилась: туда ли она попала? Не спутала ли помещение? Хотя, вряд ли: посредине, над рабочей ямой, стояла последняя машина Ухова – белый «Вольво».

Всего насколько месяцев назад Витя купил её, почти новую, у богатого хозяина, жена которого капризами выклянчила автомобиль, но ездить на нём так и не стала. Машина досталась с тринадцатью километрами пробега, и внутри ещё пахла краской. Виктор выторговал «Вольво» задёшево, объясняя, что если хозяин станет ломить цену, то говорить не о чем. В результате, получил автомобиль, чуть ли не за полцены, и радостный мотался на нём везде, рассказывая про удачную сделку. За прошедшие месяцы потрепал Ухов свой транспорт изрядно: занимаясь извозом, да и так, мотаясь на нём в дело и без. Никакого ухода, даже минимального, к механизму хозяин не прилагал, отчего выглядела машина намного «старше своих лет». А разбитая одна из лупастых фар переднего бампера, вообще превращала её в инвалида.

– Да, голубушка, тебя он тоже не щадил, – Галя погладила пыльную машину рукой, с удивлением подумала, что странно много собралось за неполный месяц грязи на стёклах, и поспешно вытерла руку о брюки. Коробку с обувью, которую женщина держала в руках, ставить на пыльную поверхность не хотелось, поэтому вглубь гаража, где было просторнее, Галя пробралась вместе с ней. Тут стояли три табурета, импровизированный столик из большого деревянного ящика. Чуть поодаль, на полке у стены располагались стаканы и миски – посуда для тех застолий, а вернее посиделок, что Виктор регулярно устраивал в гараже с друзьями.

«Интересно, когда же они тут пили в последний раз?» – подумала Галя, прикидывая, что, скорее всего, это было перед смертью Иванова. А может, последним был как раз тот самый вечер, когда Виктор напоил друга и отдал ему занятые пять тысяч долларов, которые Иванов тут же проиграл? «Невероятно!» – события всего двухмесячной давности казались Гале теперь такими далёкими, какой была вся её жизнь: до Нового года и ухода Иванова, до страшного происшествия с Юлей, до смерти мужа.

– А потом ещё Рома и Кирилл, – женщина разговаривала сама с собой; в последнее время это случалось регулярно, и Галя не замечала, как, оставшись в квартире одна, рассуждала вслух, беседовала с кем-то, даже с чем-то.

Медленно подойдя к полке, Ухова вдруг обнаружила на ней фотоальбом, тот самый, что она искала сегодня в зале. Странное совпадение. А может, нет. А может для того женщина и шла в гараж, что почувствовала, где именно могут храниться фотографии, и именно интуиция привела её сюда. Отставив коробку, Ухова взяла альбом. Из него выпало несколько карточек. Вот родители Виктора с ним самим и с его бабушкой летом на море. Снимок сделан профессиональным фотографом с подписью: «Алушта, 1967 год». Какие все молодые! Мать Виктора, мерзкая тварь, на которую он был так похож. Её не узнать – стройная, загорелая, в платье с юбкой клёш и в туфлях-лодочках. А волосы затянуты в «бабетту». Прямо как киноактриса Бриджит Бардо. Тогда тоже, наверное, подражали звёздам. И даже наверняка. В памяти Гали всплыла стопка журналов «Советский экран», которые её матери удавалось доставать через знакомых. Подписаться на популярное издание было практически невозможно, а в торговой сети журналы припрятывали и перепродавали фанатам известных актёров втридорога. Те потом вырезали титульные обложки и расклеивали по стенам квартир. У них самих тоже висели портреты Николая Рыбникова в туалете, а Вячеслава Тихонова – в прихожей. Но у матери Галины были надежные подруги во всех сферах торговли. Пользуясь услугами то Зиночки из Детского мира, то Александры Васильевны из Дома обуви, то тёти Маняши из киоска на углу их улицы, мать, как кассирша продуктового, оставляла взамен докторскую колбаску или сыр. Так в те времена было повсеместно: натуральный обмен, кто что мог поменять, тот то и предлагал.

Галя погладила фотографию осторожно, будто боялась, что от прикосновения снимок исчезнет:

– А Витя – совсем маленький тут и щупленький, ему лет шесть. Стоит такой милый пацан, уже в этом возрасте красивенький и ладненький, щурится на солнце, на голове белая кепка, как у морячка, и брючки такие же – широкие клёши. А батя его, статный, крепкий, в него весь род Уховых – ширококостный и просто огромный, выставил напоказ начинающий проглядывать живот, шорты до колен, а майка переброшена через плечо. И трубка во рту. Вот странно, он ведь никогда вроде не курил? Скорее всего, прикупил в сувенирной лавке и позирует.

Галя с умилением отмечала, какие все на снимке милые, какие у бывших родственников добрые лица. И не догадаешься по ним, что через двадцать лет свекруха превратится в злюку, а батя вообще перестанет общаться со снохой от обиды, что в квартиру на Атаманской переехали они, молодые, из-за маленькой Юлечки.

– Охомутала она, Виктора, охомутала, – словно услышала Галя осуждающий голос бывшего свёкра и, оглянувшись по сторонам, поскорее спрятала фотографию в альбом.

Вторым снимком была фотография, сделанная Верой Ивановой в Испании в 2001 году. Ухов и Иванов в тот памятный совместный отпуск, когда приехали в Барселону на рождение Полин, обнаружили где-то неподалёку от съёмного испанского дома заброшенную сливу. Три дня мужики инспектировали дерево, приглядываясь, дожидаясь хозяина. А потом беспощадно ободрали плоды, заявив, что если он и есть, то зря не поторопится: дерево-то вот-вот осыплется.

– Да куда вы её столько наволокли? – всплеснули руками одновременно и Лена, и Галя, с укором глядя на два огромных ведра, заимствованных у хозяйки дома.

– Есть. – Виктор был горд.

– А то ещё и варенья наварим.

– Чего? Да у нас в голодный год такая слива пятак на рынке. Отсюда переть ещё! Нужна она нам, кислятина, – сморщилась Галя, попробовав ягодку.

– Она вроде как недоспелая, – поддержала соседку Лена.

– И что? Недоспелой мало. И вообще это сорт такой, с кислинкой.

– Так и не рвали бы, – глядя на Ухову, Лена не решалась даже попробовать; она вообще кислые фрукты не любила. А тут один вид подруги вызвал оскомину.

– Так ведь, халява, бабы. Вы что? Мы сейчас с Виктором быстро сахарок организуем, и все дела.

– Будете потом зимой лопать варенье и всем рассказывать, что это из Барселонской сливы, – Ухова тоже распирало от значимости собственной заботы о семье.

– И не думайте.

– На эту дрянь сахар переводить!

– Да оно вам тут золотым выйдет.

– Ты видел, Игорь, сколько здесь килограмм песка стоит?

Женщины вразумляли мужей, как могли, но те, воодушевлённые поддержкой детей, слушать все равно не стали. У местных русских нашли где-то таз из нержавейки и наварили варенья. А потом придумали, что везти домой его лучше всего в надувном кругу. Вытащили в последний день купаний из круга носик, налили в клеёнку лакомство, а дырку от носика плотно заклеили лейкопластырем.

– Теперь нас ни один таможенник, ни в чём не заподозрит, – радостно объявил Иванов, демонстрируя наполненный круг у себя на шее, – Пусть думают, что я с пляжем расстаться не могу, – указал он на тяжёлый круг. Сквозь яркий рисунок клеёнки при тщательном рассмотрении проглядывали ягодки вареной сливы.

– Давай я тебе помогу снять, – предложил Виктор, ревниво стаскивая надувную игрушку. Вера засняла мужчин, когда они держали круг вдвоём.

– Да уж, поели мы тогда испанского вареньица, – вспомнила сейчас Галя, и во рту стало кисло-сладко. А на глазах проступили слёзы. Фотографии той, прежней жизни невыносимо напоминали о прошлой счастливой жизни. Как верно сказано, – что имеем, не храним, а потерявши, плачем. Листая страницы, Ухова сначала плакала, потом просто ушла в себя, объятая нахлынувшими воспоминаниями. Вдруг в руки попалась вырезка из газеты, та самая, про войну в Сербии, на фоне которой разгорелась их первая с Виктором ссора. Галя принялась читать вслух:

«От солдата миротворца.

В глазах – рябой рельеф. Слева – тёмное пятно. Это хребет горы в Косово. Справа – светлое пятно. Так проступает сквозь туман стена сербского домишки. А между ними задаёт дистанцию серая полоса, где жирная, похожая на пролитую второпях лужу ворованного бензина, где потоньше, что виляет ужиком. Серое – это плещутся в лужах гусаки. Всех не переловили, не перестреляли и не сожрали. Чьи они теперь? Поди, узнай. Птицы, как люди: осиротели дворами, одичали нравами. До девяносто первого всё было общее: и земля и небо, и люди и говор. А ныне на «како си?» только серб метнёт «добро»; косоварец свернёт себя в пружину и лицом почернеет. А нам защищай. Кого и от кого? Тут, помимо западных сил и сербских сепаратистов, и Аль-Каида промышляет. «Миротворцы…», «защитники прав человека…». Твою налево! Мы от Ельцина. Французы от Кушнера. Они кривят рожу нам. Мы – им. А все вместе ненавидим америкосов. «Голубые каски…» Смешно! В последней перестрелке и их потеряли. От кого отбивались – не скажу. Но досталось! Потом в селе просыхали от пота и мочи. Теперь: кто в сербских шапках, кто в албанских вязанках ушастиках. Поесть бы… Прорываемся к своим. В глазах рябой рельеф. Слева тёмное пятно. Справа – светлое. И то и другое залито запекшейся кровью, идущего впереди. И ничего между ними, никаких других цветов. Маскировочные куртки… Может, помогут. Спаси и сохрани!…»

– Спаси и сохрани, – рассеянно повторила женщина шепотом последнюю фразу. Муж теперь казался удивительно понятным и талантливым. Так написать сможет не всякий. И не всякого вот так, с улицы, издадут в краевой газете. Как же она раньше не понимала, что Витя – это самородок, это чуткая и ранимая душа? «Вот он как про уток: идёт война, а ему птицу жалко». И все едино было, что именно муж писал про гусей, Галя сейчас думала не про детали. Вдруг она отчётливо поняла, что жила не с варваром и палачом, как сама же окрестила мужа, а с сердечным человеком, споткнувшимся в жизни, озлобившимся на неё, и которому помощи ждать было неоткуда. А кто мог бы помочь? Когда у Вити начался спад в бизнесе, его отец уже умер. Мать делами заниматься не привыкла. Да и она ушла рано. Сестра – непутёвая. Из другой родни – никого. Потому Ухов и пластался в одиночку, набивая шишки и мозоли. А от боли становясь все суровее и неприступнее.

Ей бы понять мужа, пожалеть, но нет. Тогда было не до понимания. Обидным казалось, что рушится привычная достойная жизнь, что с каждым месяцем денег в семье всё меньше и меньше. Что ей никакого внимания, да что ей? Даже детям ничего: ни совета, ни ласки. Одни только нарекания и наставления. Вот и озлобил против себя. Вот и получилось, что получилось. А теперь… А что теперь? Все в прошлом. Всё. До и после. Когда-то белое, а ныне пожизненно чёрное: словно, другие краски глаз воспринимать больше не мог. И, чётко ощущая это, обречена она теперь не на свободу и радостное освобождение, про которые говорил этот болван Валерий, а на пожизненное причитание и попытку вымолить себе у господа прощение за бессовестность свою и безразличие.

«Если бы кто-то был тут, его наверняка можно было бы спасти», – слова врача скорой помощи, приехавшей констатировать смерть Виктора, давили и не отпускали.

– Ой, мамочка! – мольба вырвалась сама по себе и тут же прибила очередной безысходностью: и с этой стороны помощи ждать не приходилось. Мать, когда-то родная и любимая, за годы жизни с Виктором стала чужим человеком. Уховы не приняли мать Гали в семью. Свёкор при каждом упоминании сватьи морщился, как при виде блевотины – глубокими морщинами стягивая кожу всего лица, прикрывая глаза и полу-отворачиваясь. Свекровь, не раз упрекавшая, что невестка от плохого семени, категорически отказывалась общаться с матерью Галины. Виктор, принявший позицию родителей, к тёще не ездил и Гале запрещал бывать у неё с детьми, словно территория материнской квартиры была поражена туберкулёзом или бубонной язвой, чем так просто заразиться при контакте с бабушкой с материнской стороны.

– Оно тебе надо, алкашку эту ублажать? – заранее осуждал Ухов любые попытки жены навестить мать, побаловать её перед праздниками. Частично он был прав, после ухода дочери из дома, мать Галины попивала, зазывая от скуки знакомых тёток. Она все также работала продавщицей, то достаточно зарабатывая, то едва-едва сводя концы с концами. Двухкомнатная квартира в Пашковке, и в те далёкие времена скромная и не претендующая на особый уют, превратилась со временем в запущенное жилище, в котором зияли сорванные пустоши обоев, махрились обивки дивана и кресел, оборванные когтями давно живущих в доме кошек или собак. Обшарпанные и затёртые местами до дыр, они тоже удручённо указывали на безденежье. Некогда чистоплотная и аккуратная, с возрастом мать Гали перестала следить за порядком, отчего деревянные доски полов потрескались и обшаркались, кафель местами откололся, цемент между его квадратиками повываливался, обнажая стены. Раковины, ванна и унитаз пошли пятнами и разводами, воняли солями испражнений и застоем стоков. Розетки электроприборов, предметы кухонной утвари и бытовые аппараты покрылись грязью, налипшей на жировые испарения, приклеенной навечно, чернеющей на белых поверхностях, въевшейся и безобразной, отторгающей.

Приходя к матери, Галя осуждала её, то скрыто, то вслух. Квартира в Пашковке на первом этаже казалась теперь мрачной хижиной по сравнению с их солнечной двушкой на девятом в центре Краснодара. И Галя, выросшая в нужде, очень скоро, под стать новой родне, стала тоже брезговать ею, отрекаясь от нищеты, а вместе с нею и от родной матери.

– Да, вырастила я тебя Иудой в женском обличии, – понимая, как поменялась Галина, мать не могла удержаться от упрёков, – Быстро тебя эти жмурики переобули. Променяла ты, Галка, кровь на быт. Слова матери, обидные, ранящие, Ухова старалась относить на психопатию, какая может развиться у одинокого и пьющего человека. Мужчины в доме матери после ухода дочки так и не появилось.

– Воспитывай себя, меня не надо, – отмахивалась Галя и торопилась уйти. Двадцать с лишним лет замужества сделали двух родных женщин далёкими и не понимающими друг друга. Никакой жалости к стареющей матери Галя не испытывала. Никакой любви к ней или хотя бы элементарного уважения к бабушке дочерям не прививала. «Мамина мама» была для Юли и Полин существом нереальным, проживающим близко, но вне их жизни, помимо их семьи. Встречи с внучками мать Гали могла сосчитать по пальцам. И от того, что именно её дочь, когда-то так любимая и балованная ею, нанесла столь болезненный удар, со временем тоже перестала звонить в квартиру на Атаманской, прекратила любые попытки повернуть дочь к себе, вернуть ей сознание если не дочерней любви, то хотя бы долга. Поняв насколько она одинока, Галя почувствовала, как могла бы пригодиться ей сейчас материнская жалость, обычная теплота близкого человека, того же старшего брата, которого тоже презирала за бедность и простолюдинство. Но ждать от близких было нечего, а уповать стоило только на себя. Снова и снова Ухова упиралась мыслями в безысходность ситуации, которую создала сама.

Медленно, стараясь не оглядываться, Галя отошла от полки с положенным на неё альбомом, протянула руки к коробке на деревянном ящике вместо стола, но неуклюже взяла её и она раскрылась. Туфли, белоснежные, из тонкой итальянской кожи, выпали на земляной пол. Поскорее схватив их без коробки, Ухова выбежала из гаража. Сердце колотилось, руки дрожали. Кое-как навесив засов и закрыв замок, Галя побежала подальше от любимого места мужа. Она бежала, задыхаясь и не осознавая, что рыдает на ходу, пока вдруг не увидела жалость и удивление в глазах прохожих.

И тогда взяла себя в руки, утёрла слёзы и пошла медленно. Жизнь казалась совсем ненужной.

Глава 52. «Нам может помочь только Вера»

Галя и Сюзанна сидели на скамейке в сквере, той, что пока ещё сохранилась нетронутой возле фонтана со слоником. Вокруг памятника опять велись какие-то ремонтные работы и ходили слухи, что слоника хотят снести в пользу расширения кафе, открытого при нём. Козлова намеренно увела подругу подальше от проезжей Атаманской, боялась, как бы ни нагрянул Валерий, не увидел подруг вдвоём:

– У тебя он сегодня был?

Галя сразу поняла, о ком речь, и кивнула.

– Зачем приходил?

– А ты догадайся своим сверхчутьём, – Ухова повернула лицо и посмотрела на соседку с издевкой, – Что не можешь?

– Могу. Про квартиру говорил.

Лицо Гали вытянулось:

– Точно.

– Что именно?

– Что именно? Да какая тебе-то печаль, Сюзя? Разве тебе не всё равно, что со мной происходит? – Галя мотала туфлями в воздухе как барабанными палочками, рассекая воздух резко, с остервенением.

– Представь себе, что нет.

– Ну и ладно. Все равно я не обязана тебе докладывать про свои дела. Валерий —благородный человек. Он решил помочь мне с квартирой. Чужой совсем, казалось, мужик, а такую заботу проявляет.

– Что? Что ты сказала? Помочь? Как помочь?

– Новую квартиру мне покупает. На набережной Южной, – адрес новостроек Галя произнесла со значением, но не глядя на подругу.

От новости Сюзанна задохнулась и даже не смогла сразу заговорить. Мгновенно ей стали понятны манипуляции Валерия с квартирами, и зачем Валерий так торопил её с заявлением об отказе от собственности. Галину двушку в центре, пусть и на девятом этаже, пусть без ремонта и без паркинга, всегда можно было продать гораздо дороже, чем стоила однокомнатная, которую купили Сюзанна с Ромой. А эта дурочка радуется, что её облагодетельствовали. Да Валерий, как минимум, лимон выгадает на сделке! И наверняка Уховой разницу не отдаст; не для того всё затевал. К тому же, и покупателя искать не нужно: Ваня Козлов уже на приводе. Боже! Что творится. Как он всех подставил, этот элегантный, вальяжный, весь из себя такой внешне благородный Валерий. Вот только как всё теперь объяснить Гале? Ведь не поверит. После того, что узнала про неё с Ромкой, точно не станет слушать.

Сюзанна повернулась и посмотрела строго:

– Галя, я понимаю, что для тебя сложно будет услышать то, что я тебе сейчас скажу, но я прошу тебя – наберись терпения.

– Это важно для кого? – теперь Ухова играла голосом. Так иногда вредничают дети, уверенные в том, что их не накажут.

– Прежде всего, для тебя.

– Да ну? Серьезно, что ли? Или опять что-то крутишь? – жестокая улыбка не сходила с уст женщины. Обида, которую она переживала последние две недели, не позволяла ни простить бывшую подружку, ни даже предоставить ей право высказаться.

– Послушай! Очень прошу… – Сюзанна протянула руку, чтобы привлечь внимание Гали. Ухова резко дёрнулась.

– Ну, давай. Только начистоту… – Галя прекрасно понимала, что им обеим необходимо выяснить отношения. Невозможно превратиться во врагов вот так сразу. Пусть даже и чудовищно представить, что Сюзанна могла спать с Ромой и за спиной Юли решать какие-то дела с квартирой. Но ведь, как женщина, Галя прекрасно понимала, что представляла собой перед смертью её дочь, как она вела себя с мужем, какой была хозяйкой. Поэтому частичное оправдание Сюзанне было уже за эти две недели ссоры сделано. Понять – это не простить, – Без фантазий сможешь? – впервые Ухова повернула лицо к Козловой и посмотрела на неё совсем серьёзно. Во взгляде была боль, а ещё мольба о помощи разрубить тот гордиев узел, что сплёлся вокруг горла Уховой.

И Сюзанна, понимая, что не может не быть откровенной, что это единственный путь к спасению их обеих, стала рассказывать про то, как именно она познакомила Ухову с Валерием, как вынашивала в голове план оторвать при помощи богатого любовника Галю от Виктора и решить все её проблемы. Как очень надеялась, что Кирилл, которого с Валерием связал вплотную бизнес, станет информировать её об отношениях любовников. С другой стороны, это будет делать Галя. Но ничего из этого не вышло: Кирилл был для финансового дельца только объектом наживы, Галя же, подсознательно чувствуя себя в опасности от того, что имеет внебрачную связь, тоже говорила об их отношениях с Валерием крайне мало.

Ситуация выходила у Сюзанны из-под контроля, и окончательно она это поняла тогда, когда погибла Юля. Травма, пережить которую Галя не могла, навсегда закрыла для женщины мир удовольствий. И поэтому планировать какие-то альянсы и извлекать из них выгоды оказалось для Козловой невозможным. Все труды были потрачены зря, но Сюзанна тешила себя ещё надеждами на то, что сумеет сделать из Валерия собственного любовника. После случившегося у неё в квартире сегодня стало ясно, что и эта надежда обречена. Валерий никогда не станет её мужчиной, тем, на кого можно будет положиться, и с кем можно будет проворачивать дела. По натуре он был волк одиночка и со всеми своими проектами справлялся сам, не привлекая в них партнёров, тем более женщин.

– Он не любит никого. Даже жену, которая посвятила ему жизнь, представлял всем психически больной. А на деле, она просто разочарованная и брошенная женщина. Не веришь? Я скину тебе эсэмэской их домашний телефон, позвони, проверь, – телефон был впопыхах оставлен дома. Чтобы не забыть сделать обещанное, Козлова сорвала прошлогоднюю травинку у лавки, пережившую в числе прочих несуровую южную зиму, намотала её на указательный палец, как памятку.

Ухова кивнула на зелёную перетяжку:

– Зачем мне это?

До неё с трудом доходил смысл сказанного. На поверхности, как по воздуху, плавали фразы о том, что её отношения с мужчиной, которому она смогла поверить, на деле оказались всего лишь чьей-то спланированной акцией. Значит, Вера Иванова был права, когда две недели назад предложила ей, дуре безмозглой, оценить всё, о чём женщины говорили до её прихода и, тогда, возможно, она смогла бы во всём разобраться, спокойно и взвешенно приняв нужное решение. Теперь времени на это не было: нужно или безоговорочно принимать то, что слышит, или вставать и уходить. Желание услышать продолжение оказалось выше гордости. Инстинктивно Ухова протянула руку к травинке на пальце Сюзанны, потянула её, желая развязать, но растение впилось в палец ещё больше. Тогда Ухова сорвала такую же точно и стала наматывать-разматывать её себе то на один палец, то на другой. Ей сейчас вспомнилось, как Сюзанна настаивала на том, чтобы Галя пригласила Валерия к ней в гости тогда, в сентябре, когда Витя с девочками был на море. Как оба разыгрывали перед ней их якобы первую встречу, а на деле были уже знакомы. Как потом Сюзанна жарко шепнула в ухо: «Ну, ничего себе мужик!». И от этого Галя горделиво прогнулась и почувствовала себя женщиной, способной привлекать таких вот красивых мужчин. Как на прощание, перед тем, как предоставить квартиру двум людям, отношения которых должны были стать близкими, это было заметно по всему, Козлова заговорщически подмигнула и подняла большим пальцем подбородок Уховой:

– Вперёд! На мины!

Тогда эта поддержка казалась дружеской, теперь представлялась коварной, отчего было обидно до слёз, и поэтому не хотелось в это верить, как будто можно было отодвинуть все слова и таким образом избавиться от них.

– Значит, с первого дня он «вёл» меня? Зачем?

– А вот это предстоит узнать. Ты сегодня с ним что-то подписывала?

Ухова кивнула.

– Что?

– Не знаю. Что-то у нотариуса.

Сюзанна охнула и почти взмолилась:

– Вспоминай, Галя, это крайне важно. Это случайно, не была ли генеральная доверенность с правом отторжения собственности?

– Чего? – Галя снова медленно повернула лицо и стала всматриваться в глаза подруги.

– С правом отторжения собственности, – Сюзанна чётко произнесла юридическую формулировку, надеясь, что слуховая память Уховой окажется сильнее зрительной. Видя, в каком состоянии была подруга, нетрудно было догадаться, что подписываемые бумаги она не читала.

– С правом отторжения?.. – в голове Гали медленно стал восстанавливаться монотонный голос нотариуса и когда фраза, только что произнесённая в виде вопроса, восстановилась в голове, как утверждение работника нотариальной конторы, Ухова медленно кивнула. – Кажется так.

И тут же увидела, как Сюзанна рухнула. В переносном, конечно же, смысле. Если до этого момента Козлова таила хоть какую-то надежду успеть помочь подруге, то теперь было поздно. Валерий наверняка не станет терять времени даром и уже сегодня переоформит квартиру Гали на Козлова.

– Что же делать? – мысли роились, не принося ни одной плодотворной идеи. Опять захотелось курить. До боли. Оставив Ухову на скамейке на несколько минут, Сюзанна пошла в кафе, рядом с фонтаном, попросила у знакомого бармена пачку сигарет взаймы. Тот без проблем протянул крепкие красные «Мальборо», от первого затяга которых пошла кругом голова. Но потом, вспомнив про разговор, и этот табак показался ничем, простым воздухом. – На, держи! – Сюзанна протянула Гале пачку. Ухову трясло: от холода, от страданий, от ощущения жестокой несправедливости. Голова болела и без сигареты. К тому же в горле уже сейчас першило от ветра, от холода. Тем не менее, сигарету Галя взяла. Закурила не умеючи, тут же закашлялась и с мольбой посмотрела на Сюзанну.

– Куряка, – добродушно произнесла Козлова, постукивая по спине.

– Сама куряка. – Ответ был тоже миролюбивым. Перед разоблачённым коварством мужчины, которого до недавнего времени обе чуть ли не боготворили, женщины почувствовали себя свежевыловленной рыбой в одном судке.

– Ты скажи мне, Сюзя, зачем ты так со мной? – спросила Галя, понимая, что чтобы не сказала подруга, своего отношения к ней она не поменяет. Козлова, тоже осознавая это, ответила без обиняков:

– Мне казалось, что меня ведёт само провидение, и это право дано мне за особую исключительность, избранность, что ли. Я всегда думала, что способность понимать людей, дана мне свыше. Поэтому и строила свою жизнь только по одному принципу: направлять и вести.

– Возможно. И я даже готова признать, что в своих представлениях о собственной незаурядности ты была чистосердечна. Но всё же, ты не бог, чтобы вершить людские судьбы. Ты заигралась, Сюзанна. Но за это можно страшно поплатиться. – Осуждение, предъявленное так просто, столь поразило Сюзанну, что она сама испугалась взваленной на себя миссии. Галя была права.

«Разве от этого легче теперь?» – Сюзанна посмотрела на небо, тревожное, хмурое, и ей стало страшно. Тем более что она поняла, что на её пути встал представитель чёрных сил, как бороться с которым женщина не знала. Когда что-то пошло не так, она, Сюзанна, считавшая, что всегда сможет найти выход из любого создавшегося положения, должна была признать, что повержена. Не отвечая Гале, Сюзанна только тянула из сигареты дым, по-прежнему не чувствуя горечи табака.

Так они сидели, молча, каждая мыслями возвращаясь к своей боли и обиде. Из-за фонтана с другой стороны вышли к лавке две маленькие девочки с ведёрками и совками и уставились на красивых тёть, дымящих сигаретами. Одна из них была повыше и покрупнее, в красном пальто с баской, в такой же красной с оленями вязаной шапке, высоких сапожках, в которые были заправлены брючки. Вторая, чуть помельче и похудее, стояла в курточке цвета синий электрик, а на голове её был одет белый вязаный берет. Аккуратные ботиночки выглядывали из-под джинсового комбинезона на подстёжке.

– Совсем как Юля и Вера, – прошептала Галя, еле совладав с голосом, отчего получился шип.

Сюзанна повторила рассеянно, рассматривая девчушек не из интереса, а по факту их появления перед ними:

– Да. Похоже. Как Юля и Вера, – но уже через секунду её даже подбросило, – Вера? Ты сказала «Вера»?

Галя не отвечала, печально продолжая разглядывать наряды малышек, и вспоминая, что у её дочери был похожий берет. А у Верочки почти такое же пальто… Но Сюзанна рядом взорвалась и даже стукнула себя рукой по голове:

– Ну да, конечно! Как же я сразу не догадалась. Дай телефон!

От громкого голоса, маленькие гостьи пугливо отшатнулись. Ухова, испугавшись, что дети сейчас убегут снова за слоника, туда, где их не будет видно, качнула плечом и равнодушно отдала подруге сумку. Сюзанна стала быстро водить пальцем по экрану.

– Где же? Да где же, у тебя телефон Лены Ивановой?

– Там, – Ухова бросила на пол сигарету и прижала её сапогом. Она успела заметить, что у маленьких подружек жест вызвал одобрение в глазах; похоже было, что девочки из приличных семей. Где-то там, на лавке, за траншеей разрытой земли сидят, скорее всего, их бабушки, которые видят их, но которые невидимы Гале и Сюзанне. И они, старые воспитательницы, наверное, уже с таких пор объяснили внучкам всю пагубность курения, как это когда-то прививала своим дочерям Галя. А зачем? От курения уберегла, а вот от другого…

Сюзанна продолжала тормошить Ухову, вырывая из воспоминаний и грустных рассуждений. Галя очнулась:

– Да зачем тебе?

– Нам может помочь только Вера.

– Чем? Чем эта маленькая девочка может помочь в битве с таким монстром, как? – Говоря про Веру, Ухова не сводила глаз с девчушки постарше и покрупнее.

– Не знаю. Советом, подсказкой, может каким-то действием. Она же тоже юрист. Алло! Лена? А Вера дома? Ой, да, прости и тебе доброго дня. А Вера дома? Нет? А где? Не знаешь. А можешь передать ей, что она нам с Галей срочно нужна. Да, я – с Галей. Потому и звоню с её трубы. Ну, просто край, как нужна. Попробуешь? Что значит, попробуешь, это же твоя дочь… Трубку не берёт. Ну, ладно, спасибо и на этом. Да. Да. Как можно скорее пусть позвонит мне. Я тебе сейчас скину мой мобильный. Да. Хорошо. Давай!

Отключившись от линии, Козлова тут же бросилась писать сообщение Лене. Галя по-прежнему сидела статуей, заворожённо глядя на детей, и мысленно вороша далёкие годы, когда все вокруг были счастливы.

Глава 53. «Ты заигралась, Сюзанна»

Ближе к вечеру к Сюзанне пожаловала та самая женщина нотариус, которая оформляла доверенность Гале. Молча протянув Козловой бумаги на подпись, она сухо указала, где и как расписаться и, также, молча, сложив готовый документ в портфель с бумагами, ушла. Через некоторое время позвонил Валерий, поблагодарил за сделанное.

– Ты не зайдёшь? – Сюзанне очень хотелось поговорить насчёт Гали.

– Нет. Мне хватило твоего гостеприимства утром.

Понимая, что мужчина в любой момент может отключиться, Сюзанна прямо попросила:

– Послушай, прошу тебя, откажись от Галиной квартиры.

Какое-то время в трубке было молчание, потом Валерий усмехнулся:

– Ну да, стоило ли сомневаться, что ты, ради информации, пойдёшь на всё.

– А ради чего на всё идёшь ты?

– Не понял? Разве ты не хотела сделать подруге больно, когда знакомила меня с нею?

– Нет. Я хотела действительно ей помочь. Ухов был не тем мужчиной, который был ей нужен. Но я ошиблась… – Козлова осеклась, понимая, что не должна злить переговорщика, в руках которого была не только её судьба, но и будущее подруги. Сегодня Галя плохо понимает, на что её обрёк Валерий. Ей кажется, что с переездом в новую квартиру в красивом месте все проблемы улетучатся, рассосутся сами собой. Но пройдёт ещё какое-то время и Ухова осознает, что её и её дочь лишили того, что могло хоть как-то удерживать на поверхности: её собственности. Квартиры, наполненной не только плохими воспоминаниями, но и годами, наполненными счастьем. И для Полин, и для Гали единственный дом – это их раздолбанная двушка на девятом в доме по Атаманской, 32. Другого – не будет. И когда она это осознает, станет выть волчицей, с тоской глядеть с улицы на бывшие, когда-то её, окна и часами просиживать у подъезда, вход в который будет ей уже воспрещён.

– И оказалось, что я тоже не лучший вариант для твоей подопечной. Так? – усмехнулся Валерий.

– Да.

– А для тебя?

– Про меня речь не идёт. Я к тебе привязана никогда не была.

– А Галя?

– Разве ты не знаешь сам? Разве мужчина не понимает, как к нему относятся? Да она же буквально боготворила тебя. Верила, что ты – её спаситель. До сегодняшнего дня верила…

Сюзанна мерила шагами широкий длинный коридор квартиры, доходила до стены с дверью в ванную и туалет, на которой висела картина: какая-то сюрреалистическая мазня, отдалённо напоминающая виды города, поправляла один край, разворачивалась, потом снова возвращалась и поправляла уже другой угол. Пижама, надетая необыкновенно рано, подметала штанинами пол. Но женщина, обычно патологически не переносившая малейшей неряшливости в своём гардеробе, не замечала этого, наступала на ткань, автоматически подтягивала скользкий атлас, который тут же сползал по сильно уменьшившейся за последние месяцы талии. О Козловой можно было думать что угодно, придавая образ бесчеловечной и жестокой женщины, но все же череда смертей окружавших её людей не прошла бесследно даже для неё. Сюзанна не просто похудела, она подурнела, поблекла. И если сегодня утром благодаря удачному макияжу и свету, она казалась себе красавицей, то теперь, с наступлением темноты, восточные черты, проступающие через любую пластику и любую корректировку, легко раскрывали её истинный возраст. Осунувшееся лицо отражалось даже в стеклах шкафов библиотеки, установленной по всей высоте стен коридора.

– Только не говори, что ты ей про всё рассказала.

– Да. – Фу-х! Как же она устала сопротивляться. Ну чего, чего, еще ему от неё надо, этому кашалоту? Ведь уже всё заглотил, зачем кишки-то трепать?

– Дура. Подставила меня. Хотя… – Хотя, что это уже меняло? Для Валерия люди значили всегда меньше, чем цифры. С тех пор, как он понял, что Ухова больше не сможет любить его так, как про это сказала Сюзанна, до обожествления, Галя стала для Валерия способом наживы. Мужчина всегда старался использовать любые свои связи. Иначе, зачем их иметь? Но уж, коль скоро, теперь он уже не герой, пусть тогда хотя бы не будет дураком, и вытянет из ситуации максимально возможную для себя выгоду. Вариант с квартирой Гали Валерий проработал сразу после того, как узнал, что умер Ухов. С обезумевшей женщины легко можно было поиметь свой интерес, чем он и воспользовался. Иван Козлов появился в этой игре случайно, в этом Валерий Сюзанну не обманывал, и, как нельзя кстати, занял не только место покупателя, но и укротителя бывшей жены. Как и предполагала Сюзанна, получив от Уховой генеральную доверенность с правом отчуждения собственности, Валерий тут же переоформил двухкомнатную Уховых на Козлова, а завтра намеревался заняться выпиской Гали и Полин и их пропиской в новую однокомнатную на набережной Южной, от которой заставил отказаться Сюзанну.

Процесс погашения долга за жильё, таким образом, он возьмёт на себя. У него есть связи, чтобы выставить однокомнатную квартиру на аукционе и вернуть банку, выдавшему Роману Киселёву кредит, всю сумму, аннулировав процентную задолженность в связи со смертью основного плательщика. Всё было элементарно просто, доступно и необыкновенно выгодно: за Уховскую квартиру он получит от Ивана Козлова сверху не миллион, как посчитала Сюзанна, а полтора, так как она был оценена риэлторами минимум на пять с половиной миллионов. Куш в полтора миллиона на ровном месте, почти не упираясь, перевешивал всякую Галю с её соплячкой. И пусть, даже придётся раздать двести-двести пятьдесят тысяч взяток: в банк, аукционщикам, нотариусу и прочим, причастным к оформлению этой сделки, всё равно, чистыми выйдет миллион двести пятьдесят тысяч. Валерий регулярно подкармливал для таких вот целей весь этот функциональный гнус.

– С трудом могу поверить в твою искренность… – проговорил Валерий на последний ответ Сюзанны. И всё же, поняв по усталому тону, что она говорит откровенно, согласился, – Ну, допустим. И что это меняет? Машина запущена. Я уже не смогу это остановить.

– Ты уже её продал? – Сюзанна тупо смотрела на криво висящую картину в коридоре, и не было никакого желания снова поправить её. Валерий в трубке желчно усмехнулся:

– Я уже давно её продал, если ты говоришь о подруге. Тебе же и продал. В первый раз тогда, когда согласился подыгрывать тебе, второй, когда понял, что она такая же, как и все вы – размазня, способная сначала убедить в своих чувствах, а потом безжалостно вытереть ноги.

– Зачем ты? Ты же знаешь, какая у неё ситуация: дочь, зять, муж… – нет, сил не было смотреть на эту кривую картину. Продолжая разговор, женщина зажала трубку между ухом и плечом и сняла рисунок со стены. «На лоджию. Нет, надо сразу на помойку!», – пронеслось в голове параллельно с ответом Валерию. И даже мысль о том, что когда-то Кирилл предрекал автору картины большой успех, а картине рост в цене, не сработала: противно было присутствие в доме чего-то, что напоминало о Кирилле, о его махинациях и, через них, собственной подлости. Мимолётное раскаяние или основательная переоценка собственных позиций? Всегда уверенные в себе, такие люди, как Сюзанна, порой могут чувствовать вину, но недолго. А потом снова уверяют себя в несовершенстве мира, из-за которого приходится быть жестоким, чтобы выжить. На то она и есть парафрения – бредовый синдром, по силе проявления гораздо более тяжелый, чем даже паранойя. Дезориентация личности, при которой больной парафренией включает окружающих в виденную им самим псевдогаллюцинаторную ситуацию, переплетая её с реальностью. В случае с Сюзанной такой ситуацией была обстановка в семье Уховых, воспринятая больной женщиной как опасность, в которой нужно было убедить подругу и тут же кинуться спасать её. А способом для спасения был избран Валерий. Как поняла теперь Сюзанна – способ оказался не лучший. Подумав, что вынести картину сразу на помойку не получится, Козлова брезгливо выбросила её на влажный воздух, на балкон с видом, каким бросают жестокие хозяева ненужных щенков или котят, а потом брезгливо отряхивают руки.

– Ну, это меня вообще не касается, – голос мужчины был холодным, – Мне нужно было, чтобы меня любили. А раз нет, не обессудьте. Чем ты там гремишь?

– Ничем, – захлопнув дверь балкона, женщина резко задёрнула тяжёлые шторы. – И это твоё окончательное решение?

– Я же уже сказал, что менять что-то поздно. Квартира переоформлена на твоего бывшего муженька. И в твоих интересах больше в это дело не соваться. Иначе, вспомни про счета с левыми деньгами Кирилла… Впрочем, я уже это говорил, и повторяться, не намерен. – Валерий положил трубку.

Обессилено опустив руки, Сюзанна села на кровать в спальне. Что с ней сделали? Растоптали – не то слово. Смололи в песок. Ей казалось, что она сильная, и способна вынести любые удары, договориться по любому делу. Ан, нет. Нашёлся кто-то, кто оказался сильнее и задавил её. Деньгами. Положением. Связями. И вытребованная квартира – не конец. Немного разбираясь в психологии людей, Сюзанна понимала, что Валерий вытрясет из неё всё, что сумеет. На время может и затихнет, возможно, даже приголубит, покажет какой он всемилостивый и щедрый. Но проблема таких людей, как Валерий – ненасытность во всём. В деньгах. В положении. В связях. Привыкнув к своему положению и принимая себя за господ мира, они живут как хотят, при этом диктуя всему миру свои правила поведения. Жалкие потуги Сюзанны, и поведение таких, как Валерий, могли быть сравнимы, как укус комара с поражением тяжелой артиллерией.

И если женщина, при её расстройстве, была способна на правильную оценку ситуации и своего места в ней, то мужчина жил в мире других реальностей, где не было места ни сочувствию, ни раскаянию. Всё, абсолютно всё, что делал он, являлось каноном, правилом, законом, им же и установленным. Несоблюдение этих критериев партнёрами, казалось допустимым лишь в том случае, если общие интересы с этими людьми не перекрещивались. Или если ты не дал им понять, что можешь быть зависим от них… И ещё. Зависеть от кого-то нельзя ни-ког-да. Валерий эту аксиому усвоил давно. И именно это он продемонстрировал сейчас Сюзанне: раз протянув ей руку помощи, он навсегда сделал её рабыней. Денег. Положения. Связей. Причём, его денег, его положения и его связей. И вырваться из этих рук, изначально протянутых для рукопожатия, но постепенно приближающихся к твоему горлу, невозможно. Любое отступление от правил грозит уничтожением.

Сюзанна тяжело поднялась с кровати. В голове неприятно шумело. Ноги подкашивались и противно дрожали, как бывает после часового велотренинга. Дойдя до стены у ванной, Козлова пальцем провела по следу от снятой картины. Рамка картины оставила за собой пыль. Глядя на грязный палец, Сюзанна почувствовала, что её тошнит, и поскорее побежала в ванную вымыть руки. Она тёрла их с мылом, потом с пемзой и снова с мылом. Наконец, поняв, что содрала кожу, выключила воду. Палец сочил сукровицей. Сунув его в рот, женщина вышла и побрела в сторону кухни. Она больше не знала, как быть, как жить, зачем существовать. Она сама когда-то удалилась от семьи, стесняясь своих корней. Она не захотела иметь детей, и теперь их уже не будет. Мужчины? Их она не любила, не уважала, а только использовала. Подруги? Немногочисленные и те растерялись. Ссора с Галей стала последней каплей, которая переполнила чашу осознания Сюзанной своей несостоятельности. Она никому не была нужна в этой жизни.

Сев на стул у кухонного стола, она протянула руку к фонтану на широком подоконнике, смочила лоб. Мир уходил из-под ног. Впервые захотелось не просто плакать, выть:

– За что мне всё это? – Вода фонтана миролюбиво журчала в ответ, серебряные колокольчики, похожие на Галины, спокойно подрагивали, время от времени. Ветер за окном, усилившись к вечеру, в противовес домашнему покою, кружил прошлогодние листья, не сумевшие сопреть за зиму из-за отсутствия снега. – Куда нас прибьёт эта буря? – Сюзанна встала, пошла к шкафу за колодой карт, вернулась с нею, по пути прихватила новую бутылку коньяка и рюмку. Она налила себе, села, выпила, стала раскладывать пасьянс, но сосредоточиться не могла. Тогда, снова и снова наполняя рюмку, женщина стала пить и разговаривать вслух. То и дело хотелось жаловаться на несправедливость. Не поняли её люди: мужчины, Галя. Даже какая-то Вера и та не поняла. А про Лену и речи нет: никогда не понимала.

Вспомнив об Ивановых, Сюзанна снова набрала их домашний телефон. На этот раз, на звонок вообще никто не ответил. Раздосадованная, Козлова нашла в мобильнике номер Гали, стала писать ей огромное сообщение для Веры, общаться устно не хотелось. Текст не получался, мысли не складывались, и Сюзанна то и дело тыкала пальцем на кнопку удаления. Опьянённая коньяком, минут через пятнадцать неудачных трудов, женщина всё же сумела изложить суть проблемы. Сообщение для Веры заканчивалось словами: «помоги наказать этого гада Валерия и вернуть Гале квартиру». Затем шла приписка для Уховой: «а ты, Галочка, если мне не веришь насчёт этого урода, позвони его жене». Далее шёл номер. Проверив только правильность цифр, и не перечитывая длинную простынь всего сообщения, Сюзанна нажала на отправку. На экране появился конвертик, и замигала стрелочка. Воспользовавшись паузой, Козлова отложила мобильный и снова принялась глотать коньяк. Не услышала контрольного писка об отправке, с удивлением уставилась на потухший экран телефона.

– Вот ведь, бля. ь какая! – не удержалась выпившая женщина от ругательства. Кому оно было отнесено, не понимала даже сама отправительница. Но сил снова браться за телефон, пусть только чтобы проверить, ушло ли сообщение, у неё не было: развезло по полной, по лицу катились слёзы, из горла вырывались сдавленные рыдания. «Ты заигралась, Сюзанна», – фраза Гали не выходила из головы, пиля мозг, как алмазный надфиль режет тончайшее кружево дорогого металла.

– За что? – в очередной раз спросила у воздуха Сюзанна и упала на руки, рыдая. Такое состояние было у неё впервые. Даже в самые продолжительные периоды одиночества и неустроенности, даже в детстве и молодости, когда её, некрасивую толстобокую армянскую девочку дразнили в классе и на улице, всегда хватало, если не оптимизма, то злости. Из-за своих корней, к которым Сюзанна всегда ощущала презрение со стороны народа, среди которого жила, девушка стала ненавидеть свою фамилию и сменила её, едва выйдя замуж. До сих пор ей самой было непонятно: что было для неё важнее в бывшем муже – положение или фамилия. Но одно являлось бесспорным: русская фамилия предоставила молодой женщине массу возможностей начать свою жизнь по-новому. И остервенение на весь мир, накопленное к двадцати годам, позволило превратиться в волевую, даже жестокую леди. Переделанный нос, и тщательный уход за телом, волосами, лицом навсегда изжили насмешки. Из обычной кавказской женщины, яркой до совершеннолетия, а потом сразу же обабившейся, стоит обзавестись детьми, Козлова сделала из себя модель. Прекратив все контакты с армянскими родственниками сразу же, как только умерли мать и отец, она навсегда запретила себе думать про потомство и зареклась никогда ни в кого не влюбляться. Установка, отработанная медитациями, действовала как антидот в любых отношениях с противоположным полом, не вызывая ни малейшей привязанности ни к одному из мужчин. А ведь она вполне могла бы иметь детей, хотя бы от того же Козлова: Иван всегда мечтал о них. Но он был стар, и Сюзанна, прослышавшая где-то, что у родителей после сорока велик шанс родить детей с синдромом Дауна, решительно отказывалась беременеть.

Позже Кирилл, будучи в жизни трижды женатым, но не имеющий своих детей, также мог бы помочь ей воспитать ребёночка. Но тут формула старости удваивала риск: когда Сюзанна познакомилась с Кириллом, ей было уже за сорок, а новый любовник выглядел на все шестьдесят, хотя был старше всего на пять лет.

– Нафига мне такой стрёмный генофонд? – оправдывалась Сюзанна перед той же Уховой, не раз поднимавшей вопрос о детях, – Смотри, как у него висит кожа, совсем не эластичная, как у собаки-морщун. А вдруг у ребёнка такая же окажется? А если ещё это будет девочка? Зачем заранее обрекать её на муки?

– А вдруг мальчик?

– Чем лучше?

– Ну, прям, скажешь тоже! Разница есть. Вон Бельмондо весь морщинистый, а сколько шарма.

– Бельмондо, не Бельмондо, а мне уже поздно думать о детях. Ну, представь, рожу я его сейчас, приведу в первый класс, а детки спросят: «Это твоя бабушка?» Какой ужас! Я такое ощущала на себе. – Сюзанна тут же рассказала, как была последним ребёнком в семье и от того, что родили её поздно, стыдилась своих родителей, – Нет уж, одной проще. Ни за кого, кроме себя, душа не болит.

Галя осуждающе качала головой, а Сюзанна была убеждена в своей правоте. Настолько, что даже жалеть никого, кроме себя, не хотела. Вот и Кирилла не пожалела. Тогда, после кражи денег во время вернисажа, Кирилл почувствовал себя неважно уже вечером. Он держался за грудь, массировал левую руку, морщился. Сюзанна, не желая киснуть, предложила выпить коньячка, разогнать кровь. Затем её повело на секс. Полувялый Кирилл заводился только после приёма «Виагры». Ей бы оставить мужика в покое, видя, что он не в форме, но и тут проявился в полной мере Козловский эгоизм.

– Гулять, так гулять, – решила она и запрягла любовника в постели по полной программе, со всеми изощрениями, на которые у самой было желание. В какой-то момент они вроде бы отвлеклись от жалоб Кирилла, мужчина приободрился, возбудился, настроился и оттянулся по полной, со всеми деталями, входящими и выходящими из него. Секс с Козловой был всегда для него, как что-то необыкновенное. Там, где другие женщины морщились и отворачивались, Сюзанна шла напролом, погружаясь в тело любовника то руками в перчатках, то специальными приспособлениями, имевшимися у неё в избытке. С ней Кирилл, когда-то отказавшийся от секса с женщинами и даже дерзнувший попробовать, что же такое гомосексуализм, заново почувствовал себя мужиком, отметая страшные мысли о том, что раз ему нравится то, что делают с ним молодые ребята, то он педик. Сюзанна делала с ним то же самое, но потом, догнав градус возбуждения любовника до максимума, прыгала на него, истязая до последнего вздоха, требуя каждый раз оргазма. И когда она извивалась на нём в стонах от удовольствия, Кирилл снова понимал, что он – мужик, самый настоящий мужик, способный удовлетворить любую женщину. Мысль о том, что Сюзанна совсем не любая, и что не любит его, а залюбливает, словно играет, Кирилл прятал подальше.

Так было и в тот последний их вечер. Сначала боль, потом коньяк, потом секс под возбудитель, потом усталость и снова боль.

– Боже, как у меня ноет вот тут, – Кирилл лежал на кровати и массировал себе грудь, – Может давление померить?

Сюзанна, выйдя из ванной и промокая полотенцем волосы, сморщилась:

– Вот ещё! Не хватало мне тут устраивать госпиталь. Дуй к себе, там и болей. – Ни ухаживать за больным, ни даже просто находится рядом с ним, словно ей мог передаться сердечный недуг, Козловой не хотелось. Жаль было опять только себя, тоже уставшую и желающую спать, только спать. Поэтому, вытолкав недовольного любовника за порог далеко за полночь, Сюзанна завалилась в кровать и продрыхла там до самого звонка из полиции. Сообщение о смерти Кирилла она выслушала без всякого самобичевания. «Ну, не повезло мужику. Что поделаешь? Правильно, что выставила. Не дай бог, если бы он тут у меня кони двинул», – подумала она в тот момент. А теперь вот задумалась: может все же была слишком жестока?

Металлические колокольчики слабо звякнули. Сюзанна подняла голову, повела взглядом по всей их высоте и вдруг заметила на потолке, в углу между прикреплённой шторой жалюзи и стеной, маленького паучка. Насекомое свило себе незаметную паутинку и существовало по соседству с человеком, катастрофически не переносившим любую живность. Омерзение, вызванное насекомым, сковывало. Сюзанна решила позвонить Гале, попробовать позвать подругу на помощь. Трубку у Уховых сняла Полин. Девочка не знала, куда подевалась мать: был уже вечер, за окном сгущалась темнота, дул промозглый ветер. А когда Сюзанна рассказала, что видела Галю днём с белыми туфлями, Полин откровенно испугалась и начала нести какой-то бред по поводу матери. Сюзанна её не слушала и всё смотрела на паучка.

– Зараза. Как ты туда попал? – захотелось снять насекомое тут же, раздавить, выкинуть вон, словно он, беззащитный и по существу безвредный, представлял собою какое-то особое зло. – Пригрела на груди, – Сюзанна положила трубку, не попрощавшись в Полин, она была изрядно пьяна, качнулась от собственного взмаха полотенцем и, тут же поняв, что ничего сделать с паучком не сможет, расстроилась, – Вот так: или мы их, или они нас… – произнесла она и расплакалась.

Уходя от омерзительного соседа, незваного, нежеланного, совсем пьяная женщина встала и пошла, набирать себе ванную: казалось, только там она спрячется от всех своих бед.

Некоторое время спустя, опускаясь в тепло воды, Сюзанна Козлова ощутила такую благодать, какой, казалось, не чувствовала никогда. И, предаваясь все большей неге, она соскальзывала в воду всё ниже и ниже. Закрыв глаза от усталости, ей не то казалось, не то снилось, что она заходит в горячее море. Вода манит её, притягивает, сулит избавить от всех гнетущих мыслей, смыть с неё все грехи, отчего нужно погрузиться с головой. В провале сознания, Сюзанна увидела вдруг картину «Спасительный свет». Её золотые лучи, что обвивали сначала волосы, потом всё тело, действительно спасали, избавляли, обещая покой. Следуя своим желаниям, Сюзанна медленно, и уже ничего не соображая, съехала на самое дно ванной.

Лучи затянули в воду, как щупальца спрута, но только не злого, а доброго. Вода накрыла женщину полностью.

Глава 54. «Мы завтра же поедем с тобой на кладбище»

На кладбище было сыро. Промозглый ветер, который часто бывает на открытой местности, дул изо всех сил, унося отсюда покой. Ухова быстро нашла могилу Юли, открыла калитку железной изгороди, прошла внутрь к холмику. Надгробной плиты на могиле пока не было, все говорили, что земля сначала должна осесть, утрамбоваться, прежде чем можно будет положить плиту. Да, собственно, плиты Галя не очень-то и хотела: а вдруг от её веса лежащей внутри дочери будет тяжело.

– Нет, не надо плиты. Вот поставим мраморную вертикальную стелу с фотографией Юли, и достаточно. Потом, когда будут деньги, выложим всё вокруг могилки камнем, чтобы было тебе сухо и не грязно, – разговаривая с дочерью, Галя гладила рукой снимок, прикреплённый к деревянному кресту, – А я, смотри, что тебе принесла. Вот туфельки на размер побольше, как ты просила. Сейчас я тебе их переодену. А то эти придурки никак не хотят мне помочь. Тоже мне, нашли причину, по которой нельзя вскрыть могилу: только что прошёл дождь. И что? Разве при дожде не закапывают? Закапывают. Никто на погоду при похоронах не смотрит. А почему же тогда нельзя раскопать после дождя? – объясняя всё дочери, Ухова пыхтела, разрывая землю руками. Беспомощность её перед уже слежавшейся массой намокшей земли не останавливала намерений обезумевшей женщины. Прервать это сумасшествие смогли только двое полицейских, которых срочно вызвали работники кладбища.

Когда полчаса назад Ухова пришла в кладбищенскую сторожку с туфлями и стала объяснять, чего хочет, даже привычных ко всему рабочих передёрнуло: представить, что нужно будет раскопать могилу и вскрыть гроб, в котором лежало уже непонятно что… Да на это ещё надеть новые туфельки, ибо те, в которых девочку похоронили, ей жмут…. От такого крыша могла поехать даже у самых закалённых. Сразу поняв, что женщина не в себе, работники погребальной службы попытались отказать ей, сославшись на мокрую почву. Она принялась возмущаться, плакать, потом стала предлагать деньги: какую-то мелочь из кошелька. Потом, наконец, поняв, что помощи ей не дождаться, обречённо махнула на них рукой и побрела по аллее к могиле дочери, прижимая туфли к груди. Не зная, что ожидать от такой посетительницы, мужчины продолжали наблюдать за ней издалека. А уж когда поняли, что от своих планов она не отступится, позвонили в срочную службу полиции. Выслушав их, диспетчер выматерила мужиков, обвинив в том, что они двое не могут вытолкать с кладбища одну обезумевшую женщину.

– Так что нам её хватать и нести к выходу? Сама-то она не пойдёт. Вот сидит и роет могилу дочери.

– Прямо роет? – в голосе диспетчера впервые появилось сомнение в правильности своего поведения.

– И прямо и криво, – мужик могильщик был на приделе: какие сволочи эти менты! Не хотят задницу оторвать, чтобы приехать и разобраться. Диспетчер молчала, соображая, что делать. Затем в трубке послышались посторонние голоса, видимо женщина с кем-то советовалась. Работник кладбища нервно ждал, одновременно наблюдая за жестами сотрудника, следившего за сумасшедшей женщиной с центральной аллеи. Тот давал понять, что женщина продолжает своё дело.

– Э, алё! – наконец не выдержал звонивший, – Так чё нам делать?

– Звоните в районное отделение полиции, – отфутболила его диспетчер, сославшись на чей-то совет.

– В какое?

– А где живёт ваша чокнутая?

– Вы что, издеваетесь? Откуда я знаю.– Мужчина думал, что уже сама необычность происшествия сразу насторожит полицейских, а, оказалось, устроили ему пинг-понг. Но диспетчер срочной службы, заручившись советами коллег, говорила снова индифферентно, словно речь шла о рядовом хулиганстве:

– Как это откуда? Мозги включи. Вы оформляли документы на погребение её дочери?

– А-а, понял, – протянул мужик с кладбища и, положив трубку, стал искать адрес Уховых.

Полицейские Центрального отделения сначала тоже не хотели принимать вызов. Но накал голоса работника кладбища был такой, что дежурный на посту всё-таки сигнал записал. На вызов приехал полный полицейский, который, увидев Ухову, перекрестился:

– Опять эта семейка. – Всего несколько недель назад толстяк вел дела сначала по краже денег из шкафа у Виктора, потом из сейфа у Кирилла. Несмотря на то, что были опрошены все свидетели, которые для следствия являлись автоматически и подозреваемыми, начатые дела пришлось закрыть в связи со смертью заявителей. Галину Ухову полицейский помнил прекрасно: женщина во время допросов навязчиво старалась обвинить в краже денег своего мужа. Причем, как в первом случае, так и во втором. Припомнилось полицейскому и то, что при расследовании кражи денег в вернисаже, Галя обвиняла мужа также и в смерти их дочери. Юлю майор полиции никогда не видел, но, наведя справки у коллег по отделению, что расследовали факт самоубийства девушки, сразу вызвал службу скорой помощи. Служба правопорядка и медики, покуривая на ветру, дождались у входа на кладбище вызванного психолога, отправленного врачу «скорой» на подмогу службой спасения, и только тогда уже направились вглубь «обезвреживать нарушительницу». За это время она успела разрыть могилу до крышки гроба.

Ярко-жёлтое пальто Гали было все в грязи. Тяжело переступив через порог квартиры, она наткнулась на взгляд Полин. Девочка вышла в коридор на звук ключа и, увидев мать, буквально замерла. Грязная, с мокрыми волосами от начавшегося дождя и прижимающая к груди белые туфли, Галя смотрела на дочь возбуждённо-безумным взглядом. Полин, обескураженная, тоже молчала.

Час назад, когда Галю привезли с кладбища в ту самую психиатрическую клинику, где лечились Юля и Рома, Ухову приняла знакомая врач. К клинике подъехал целый эскорт машин: полицейский УАЗик, неотложка и машина МЧС. Выслушав в коридоре центрального входа всех специалистов по очереди, психиатр первым делом распорядилась увести Ухову на второй этаж и сделать ей успокоительный укол. От необычного скопления народа вокруг неё, Галя дрожала: «Зачем тут все эти люди? Что она сделала плохого, чтобы вызывали полицию и МЧС? Зачем её привезли сюда?» – чиркала Ухова взглядом по каждому. А ещё женщина устала и замёрзла. Поэтому с радостью согласилась на укол. Это она сама назвала полицейскому, который на кладбище предлагал врачу скорой помощи везти её в обычную психиатрическую больницу, адрес частной клиники. Врач сначала колебалась, но потом, посоветовавшись с психологом, попросила позвонить в клинику: подозрительным показалось то, что Ухова знала наизусть не только адрес клиники, но и телефон дежурного врача. На счастье Гали, в заведении дежурила та самая врач, что вела Юлю. Услышав фамилию женщины от психолога МЧС, она тут же попросила коллегу везти женщину к ним.

Медсестра с поступившей удалялись по коридору. В руках Гали были крепко сжаты белые туфли: отдать их могильщикам в обмен на обещание сделать всё, как женщина просит, Галя не захотела:

– Знаю я вас. Выбросите туфельки или пропьёте, а мне скажете, что переобули Юлечку, – отдавать обувь Ухова отказывалась категорически. И с кладбища уехала только потому, что психолог МЧС пообещал ей помочь завтра же, но только когда будет светло: пока дождались всех, сумерки над кладбищем стали сгущаться.

– Вы тут с туфельками разберитесь, – попросил эм-че-эс-ник врача центра, хмуря лоб, – Мне совсем не улыбается увидеть её здесь же завтра.

Дождавшись, пока Галя с медсестрой скроются окончательно, психиатр частного центра посмотрела на всех и ответила сухо, но чётко:

– На самом деле, коллега, всё гораздо сложнее: у этой женщины в течение двух месяцев погибла дочь, умер муж, покончил с собой зять… Понимать нужно.

Полицейский, молча, кивнул.

– Откуда мы знали? – голос психолога МЧС выразил общее настроение, —кладбищенские мужики сказали только про дочь.

– И всё равно, это не даёт ей права разрывать могилу. Её лечить надо, – посоветовала коллега скорой помощи.

– Да знаю я. Её уже давно надо было лечить. Причём ещё серьёзнее, чем её дочь… Но это уже моя епархия, – психиатр махнула на пост дежурной медсестре, – Марина, проводи товарищей к выходу.

– Как это к выходу? А протокол по случаю вандализма? – полицейский потел и пыхтел. – Нечасто в его практике приходилось иметь дело с психиатрическими больными. Отчего он волновался: вся компания с Атаманской, 32, которую ему приходилось допрашивать, всплыла перед глазами упитанного майора и странным образом не давала теперь покоя. Ожидая, пока врач клиники вынесет ему выписку с подтверждением невменяемости задержанной Галины Уховой, благодаря которой возьмёт на себя ответственность за дальнейшую судьбу больной, полицейский постоянно оглядывался. Не хотелось, чтобы психиатр передумала и сдала ему Ухову обратно. Куда её такую везти? Как допрашивать? Женщина беспрестанно молила всех поменять дочери туфли. Сначала никто ничего не понимал, и полицейский, думая, что речь идёт о покойнике, лежащем в морге, даже упрекнул могильщиков:

– Вам что, трудно уступить и поменять эти туфли?

Но когда у обоих работников кладбища вытянулись лица, и они наотрез стали отказываться выполнять просьбу, полицейский понял, что что-то в деле не так. А уж когда ему и вовсе рассказали, кому и где нужно поменять туфли, понял, что сегодняшнее дежурство в отделении может оказаться весёленьким. Тогда-то он и приказал дождаться скорой помощи. С медиками проще решить, больная эта женщина или нет. А сам на себя он ответственности не возьмёт. Кто знает, чем может кончиться? На вид она вон какая, вся упакованная; сразу видно – нехилые деньги имеет, чтобы так одеваться. Да и сумочка у неё не меньше тысячи стоит. И туфли, что прижимает к груди, купила наверняка в дорогущем бутике – кожа на них такая нежная, такая белая, жалко такие зарывать. Полицейский посмотрел на свои ботинки со сбитыми носами и вздохнул: «Чего таким людям спокойно не живётся? Картины пишут, живут в красивых домах, ездят на дорогих машинах. И крыша едет. Тут же крутишься на оклад, постоянно какие-то взятки несчастные выуживаешь, рискуя местом, а всё не хватает».

– Так что, будем оформлять протокол? – поспешно встал полицейский навстречу психиатру, показавшейся, наконец, после двадцати минут отсутствия.

– Оформляйте, что хотите, если вам это нужно. Ухова остаётся здесь, – психиатр протянула выписку полицейскому и коллегам.

– Надолго? – не выдержал психолог МЧС. Он тоже, вникнув в проблему, понял, что речь идёт о хроническом психическом заболевании. И тоже удивился, на вид Галя казалась совершенно нормальной. Говорила спокойно, пытаясь убедить помочь решить проблему. Вот только самой этой проблемы, похоже, не понимала. Придумала тоже: умершая дочь просит мать поменять ей туфли, в каких её похоронили. Бр-р. Мурашки по коже!

– Не могу сказать, – психиатр заговорила тише, отвечая только психологу, – Случай запущенный. Тут теперь не знаешь, с чего начинать. Мне бы её первой лечить начать, ещё в прошлом году, когда она дочь привезла. А теперь что: дочь погибла – суицид, муж от инсульта скончался, потом зять… Короче, сами понимаете, непросто всё.

– Да уж, – вздохнули хором; несмотря на приглушённость голоса, речь долетела до всех, стоящих вокруг психиатра. После этого делегация удалилась, оставив Галю в клинике. Но пробыла там Ухова не долго: успокоившись после укола, она попросила медсестру переговорить с врачом.

– У меня младшая дочь дома одна, голодная. Я не могу оставаться тут, – Галя не сомневалась, что её отпустят. Врач покачала головой:

– Я не могу вас выпустить в таком состоянии.

– В каком?

– Вы сильно возбуждены.

– Я живу в таком состоянии уже как минимум года два, дорогая вы моя. Вы же в курсе наших проблем. – Ухова не смотрела на врача, отвернулась, не желая показывать слёзы. Ещё бы, кому, как ни этой врачихе быть в курсе, ведь это именно она не хотела отпускать Юлю домой на праздники, предупреждая о том, что за девочкой требуется постоянный присмотр. Это именно к ней Галя приходила за справкой для полиции и потом для священников, чтобы дать всем понять, что дочь её лишила себя жизни, будучи невменяемой. Напоминать всё это психиатр не хотела, поэтому просто кивнула. Галя посмотрела на врача обречённо, так, что заставила насторожиться: такие взгляды бывают у людей, решивших покончить с собой. Неужели и она?

– Я обязана вам помочь, – врач пыталась убедить Ухову. Но почти наверняка была уверена, что всё, что говорит, до её больного сознания не дойдёт.

В ответ Ухова грустно улыбнулась:

– Ничто не способно помочь мне. И никто. Поэтому, пожалуйста, дайте мне всё, что нужно подписать, и я поеду домой. Поздно уже, младшая дочь должна вернуться из кинотеатра.

Врач посмотрела на Ухову пристально. Странным было то, что мать не называет девочку по имени. А есть ли у неё вообще младшая дочь? Или это защитная реакция, чтобы вызвать жалость и вырваться отсюда? Насколько припоминала психиатр, после смерти Юли её мать в стенаниях признавалась, что жить ей теперь незачем. Проверить факт существования другого ребёнка в семье Уховых возможности у врача не было. Во всяком случае, не было возможности проверить это быстро. За всё время пребывания Юли в клинике, психиатр видела кроме матери только Лену Иванову. И один раз Ухову сопровождала какая-то красивая брюнетка. Отца же или сестру, бабушек, дедушек врач не видела и не знала, имеются ли таковые. Про отца слышала ежедневно только осуждение. Это тоже позволяло определить диагноз самой Гали: у неё чётко проявлялась паранойя. А вот про вторую дочь… Что же делать? Врач колебалась. С одной стороны, налицо проявление обсессии – навязчивой идеи по поводу туфель, а с другой… Если женщина действительно думает об оставшейся в живых дочери, значит, не всё потеряно, и возможно, именно эта любовь вытянет её из трясины бессилия и безнадёжности. И психиатр сдалась – пошла за бумагами об отказе от госпитализации. Это была обязательная формальность, освобождающая врача от ответственности, в случае, если вслед за выпиской последует самоубийство. Обычный клочок бумаги, чтобы потом не объясняться со следователями и прочими правоохранителями. Вот только, кто и что могло защитить эту самую женщину психиатра от чувства вины в каждом конкретном случае суицида? Кто мог продлить её сон или улучшить аппетит после того, как больные, выпущенные накануне под расписку, уже через несколько часов совершали над собой насилие, уходя из жизни. Никто и ничто.

Врач представила, как дома сидит и ждёт мать маленькая девочка. И что будет с ребёнком, если она сейчас своим профессиональным решением упрячет Ухову на принудительное лечение. Да и зачем это? Разве можно вылечить человека, который не хочет лечиться?

– Хорошо, я выпущу вас, но при одном условии: вы откажетесь от затеи с туфлями, – как только Галя изъявила просьбу покинуть клинику, она снова взяла туфли в руки и крепко прижимала их к себе.

– А Юля?

– Галина Сергеевна, – врач говорила мягким, завораживающим голосом, – Юля уже привыкла к тем туфлям, в которых её похоронили, – работая с психически больными людьми, по долгу службы врачу приходилось играть в навязанные ими игры.

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Вы ей такие же туфельки покупали? – врач потянулась и погладила белую кожу с улыбкой. Галя кивнула:

– Не совсем. Но в том же магазине.

– Ну, так ведь это натуральная кожа. Она ведь по ножке садится моментально. И потом, Юлечка привыкла уже к своим туфелькам.

– А почему она постоянно приходит ко мне и просит их поменять? – Галя не верила. Врач перестала говорить ласково и нахмурила лоб:

– Грех, Галина Сергеевна, на себя берёте, не хотите отпустить душу вашей девочки. Нельзя так. Отпустите, и пусть летит она с миром.

В глазах Гали пробежал сначала испуг, потом появилась неуверенность:

– Вы думаете? Батюшка мне то же самое говорит.

– Вот видите.

– Да, вы правы: это я никак не могу расстаться с Юлечкой. Девочка моя, как ты там без меня… – Упадочническое настроение и жалость к себе были способны вызвать новый приступ отчаяния. Врач предупредила ситуацию:

– Подумайте о младшей дочери, Галина Сергеевна. Грех не отпускать Юлю. Но не меньший грех забыть, что только от вас зависит теперь жизнь второго ребёнка.

Напоминание о Полин вернуло больную к реальности. Сосредоточив взгляд, она тут же пообещала отставить все намерения относительно туфель, и заторопилась домой.

Прощаясь, психиатр пожелала Гале всего самого наилучшего и предложила обратиться к ним за помощью, как только появится такая возможность.

– Вряд ли. Мы остались с младшей дочерью вдвоём. Мне не на кого её оставить. Да и денег у меня на лечение нет. Понимаете?

Врач всё понимала. Впервые она видела перед собой больную, которой, возможно, больше всего на свете хотелось бы сейчас довериться медикам и забыть обо всех тех несчастьях, что разрушили жизнь. Но на это не было ни времени, ни денег. С эпохи перестройки в стране упразднили психиатрические диспансеры, способные выявлять таких больных, как Галя Ухова, на ранней стадии. Хуже того, почти не стало психиатрические больниц. Лечить таких больных было нерентабельно. И не важно, что от них могло пострадать общество и ни в чём не повинные люди. Никому дела не было до умалишённых. Они были либо лишены всякой помощи, либо эта помощь перекладывалась на родных. Лечение в их клинике стоило не дёшево. Родственников, способных заплатить за Ухову, врач не знала. Лечить бесплатно – не могла, она работала в частном учреждении, которое существовало за счёт пациентов. Расстались женщины в холле перед выходом. Врач вызвала Уховой такси и сама оплатила его: женщину было безумно жаль.

Перешагнув порог, Ухова странно улыбнулась Полин и наконец-то заговорила:

– Ты уже дома? – Приветствие получилось хриплым, болело горло.

– Что у тебя с голосом? И где ты так испачкалась? – удивлённо спросила дочь; ей ужасно нравилось мамино жёлтое пальто, и жаль, что оно стало таким грязным и мокрым, – А это что? – Девочка умела задавать сразу несколько вопросов, не дожидаясь ответа. Приподняв туфли, Галя стала говорить с широко раскрытыми глазами о том, что завтра же переобует Юлю, чтобы дочь не страдала. Про обещание, данное врачу клиники, она забыла, едва только вышла из лечебного заведения.

– Что они там понимают эти врачи и священники?! Если бы Юля действительно привыкла к старым туфлям, то она бы не просила меня, – Галя смотрела на Полин с хитрым прищуром заговорщицы, которая не хочет, чтобы о её намерениях узнали те, кто может навредить, – Мы завтра же поедем с тобой, Полинушка, на кладбище и всё сделаем, как надо. Да?

Мать говорила, а дочь всё дальше и дальше отходила от неё, ставшей совершенно безумной и неуправляемой. Жалко её не было, вдруг в девочке прорезалось чувство стыда за мать, за то, как она позорит их перед чужими людьми, теми же работниками кладбища. А ещё стало страшно жить с такой мамой. Были бы тут другие взрослые… «Папа. Юля… Где вы?», – девочка, удаляясь от входной двери вглубь коридора, кивала, не возражая, и холодела от ужаса. В сумке Гали в это момент пискнул её мобильный. Ухова слабо улыбнулась, не находя в себе сил достать телефон, и одновременно показывая грязные руки с туфлями. Полин остановилась. Слава богу, хоть что-то может сменить тему разговора.

– Дай посмотрю, – приказала она, вернулась к матери, забрала сумку почти с силой, вытащила затёртую пластину старого телефона. – Эсэмэска от Сюзанны. Читать будешь?

Галя отрицательно покачала головой:

– Устала я от всех. Выключи.

Полин кивнула на экран мобильного:

– Мама, чего ты ходишь с таким дерьмом? Это же отстой, а не программы. Даже интернета нет. Взяла бы тот, что тебе тётя Сюзанна на Новый год подарила.

На лице Гали возникло удивление:

– Какой тётя Сюзанна подарила? Она мне ничего не дарила.

Девочка, осуждая забывчивость матери, посмотрела на неё с улыбкой и быстро прошла в её спальню. Оттуда она принесла какую-то красивую коробочку. Вытащив из неё блестящую пластину новёхонького смартфона последнего поколения, Полин показала его матери:

– Вот. Этот.

Глаза Гали наполнились испугом:

– Это что? – женщина совсем забыла про подарок Валерия. Он подарил ей телефон как раз с то утро, когда Юля… «Какой ужас! Его подарок! Она была готова снова пользоваться его подарками, его подачками, во всём потакая и слушаясь, податливо следуя всем его наставлениям. Квартира! – пронеслось в голове Гали, – Он лишил нас квартиры! Что делать?».

– Что с ним делать? – это уже спрашивала Полин, вырывая из плена страшных мыслей. Галя, всё так же в отчаянии от необратимости происшедшего, крикнула:

– Убери его! Выкинь на помойку. Ничего не хочу! Ничего от них не хочу! – как будто такие слова могли что-то изменить. Голос Гали хрипел и срывался от простуды. На глазах выступили слёзы от страха и боли. В злобе бросив туфли на порог зала, женщина расплакалась и упала на вешалку для одежды. Полин поняла, что у матери начинается новая истерика, поэтому быстро спрятала телефон, пнула туфли под свой диван и бросилась раздевать Галю, строго командуя.

– На! Надень на шею и ложись, – девочка протянула Гале тёплый полосатый шарф, висевший тут же, на вешалке, – Я тебе чаю сделаю. Иди в ванную, умойся! Только дверь не запирай! Еле на ногах стоишь, завалишься там ещё, чего доброго! – голос девочки звучал как приказ. Галя, не соображая, подчинялась ему. Прошла в ванную, стала умываться. Полин, включив чайник, вернулась, подождала при открытой двери, пока мать закончит туалет. Все это время она стояла, подперев руками бока, как надзиратель, который боится упустить малейшую мелочь в поведении опасного преступника.

Дождавшись, пока мать повесит полотенце, девочка снова приказала:

– А теперь – в кровать! – Она командовала и, как это не казалось странным, Галя повиновалась этому требовательному голосу, словно, женщине не хватало в последнее время чьей-то жёсткой воли. Хотелось куда-нибудь спрятаться со всеми своими слабостями и горестями. Улегшись под одеяло не раздеваясь, прямо в брюках и свитере, Галя послушно стала пить чай с мёдом, принесённый дочерью. Полученное от Сюзанны сообщение осталось непрочитанным.

Мёд стоял ещё со времён последнего яблочного Спаса. Тогда, в августе прошлого года, они гуляли по Центральной и купили его в одной из многочисленных палаток, торговавших сладостями и фруктами. «С прополисом, от простуды», – расхваливал продавец.

– Юльке пригодится. У неё всё время горло болит, – решила Галя, засовывая баночку в сумку.

Теперь вот мёд оказался, как нельзя, кстати.

– А Юлечка-то из этой банки ни ложечки не попробовала. Да, Полина? – голос матери был жалобным, близким к слезам, за которыми потом могла начаться сначала истерика, потом агрессия, как будто мать обвиняла оставшуюся в живых Полин в том, что она здесь и рядом, а Юли уже нет, и никогда не будет.

– Затяни шарф потуже, – быстро посоветовала девочка, помогая матери сделать, что предлагала.

– Да-да, – снова подчинилась Галя и взяла концы шарфа в руки, подтягивая их.

– Я на компе. Зови, если что, – предупредила Полин, уходя из комнаты поскорее и не желая больше оставаться в роли сочувствующей сиделки. Как же они все ей надоели, эти взрослые, которые только и делали, что делали больно. Как же ей хотелось остаться на этом свете совсем одной и никогда больше не слышать ни упрёков матери, ни её злых нареканий о том, что ничего хорошего эта жизнь не несёт.

– Спи! – почти зло выкрикнула девочка в коридоре, удаляясь в зал и забирая с полки вешалки для одежды коробку с новым смартфоном. Если он не нужен матери, она очень даже согласна взять его себе. «И плевать мне, от кого он, меня это не касается». Так думала Полин, увлекаясь все больше и больше новым гаджетом.

А Галя, погружаясь в мгновенный дурман, от которого кружило голову и отшибало все мысли, тянула края шарфа и тихо шептала:

– Юлечка, доченька, маленькая моя.

На одном из таких слов дыхание женщины прекратилось, и она погрузилась в тот покой, из которого уже не выходят.

Глава 55. «Странно, как порой люди не дорожат своей жизнью»

Хоронили Сюзанну и Галю в один день и на одном кладбище, одну за другой. Все тяготы по организации похорон легли на плечи Лены и Веры Ивановых. Про смерть Гали сказала Полин. Девочка позвонила Ивановым на следующее, после смерти матери, утро и тихо прошептала:

– Тётя Лена, моя мама, кажется, умерла.

Лена, не веря тому, что слышит, выскочила из дома в пижаме, поверх которой набросила пальто. Следом понеслась Вера, которая была одета только потому, что уже собралась на работу.

Придя в квартиру, и обнаружив неподвижную Галю, Вера, как юрист, быстро опросила Полину по поводу всего, что могло сориентировать, как быть дальше. Из личных вещей Уховой Вера спрятала мобильный телефон и, наоборот, выставила напоказ белые туфли. Рассказ девочки о том, что произошло с матерью вчера, вполне мог объяснить её поступок. К тому же, особо убеждать кого-то в чём-то не пришлось: на вызов приехала знакомая врач скорой, та, что заверяла смерть Виктора, а из полиции – тот самый толстый полицейский, что допрашивал Галю вчера. Увидев в квартире тело Уховой, мужчина обречённо покачал головой:

– Этим и должно было закончиться.

– Что вы имеете в виду? – удивилась Вера. Лена и Полин ушли в зал, а Вера нашла в себе смелость остаться в спальне.

– Я вчера эту дамочку видел. В совершенном неадеквате.

Вера оглянулась на дверь, не слышат ли их в зале, снизила голос:

– Поясните, пожалуйста. Я – юрист, пойму.

– Я ещё вчера подумал, что она, – мужчина ткнул на тело, – наложит на себя руки. Извините.

Вера сглотнула слюну тяжёлым комком и указала на руки Гали:

– Посмотрите, у неё под ногтями грязь. Может, она сопротивлялась? Может, её все же убили?

– Грязь с кладбища. Я там её вчера с могилы дочери снимал. Тронулась она совсем. А, насчёт, убили – разберёмся. Хотя чего тут разбираться? Пусть вон врачи своё слово скажут, – мужчина кивнул на медиков, появившихся в дверях.

Когда скорая подтвердила факт смерти Уховой, а полиция, понимая, что кроме Полин никаких других, взрослых, нет, в квартире, где всё ещё находилась покойница, впервые прозвучало слово «детский дом». Лена, слышавшая когда-то давно, что у Гали в пригороде есть мать, но так и не понявшая, почему соседка с ней не общается, не знала, где искать бабушку девочки. К тому же пожилая женщина вполне могла уже умереть. Не прояснила ситуации и Полин, которая о бабушке только слышала от матери, да и то давно, да и совсем нелестные вещи. Прижимая к себе совершенно потерянную Полин, Иванова попросила полицейских не забирать ребёнка. Лена, прижимая к себе совершенно потерянную Полин, попросила полицейских не забирать ребёнка.

– Я – её крёстная мать, – повторила Лена несколько раз, прежде чем ей утвердительно кивнули. Вера тут же объявила всем, что поможет матери оформить на девочку все бумаги по удочерению. Других мыслей у Ивановых и быть не могло: после стольких лет дружбы они являлись для Полин единственными близкими людьми, остальных забрала смерть. Но, несмотря на жалость, без решения органов опеки, представители власти не могли позволить Ивановым забрать Полин к себе.

– Я не имею права, – оправдывался толстый полицейский, боясь даже взглянуть на маленькую сироту или прикоснуться к белым туфлям.

– Мама, он действительно не имеет права, – качнула Вера головой, но тут же продолжила договариваться, – Но можно нам взять хотя бы личные вещи девочки и перенести их к себе? Думаю, до решения комиссии по делам опеки, нам разрешат забирать её к себе.

Против этого полицейский ничего не имел. Причина смерти была понятна и подтверждена врачом: удушье. Причём – самоудушье. Учитывая, что дома кроме умершей и её дочери никого не было, никаких особых расследований никто делать не собирался. «Тут у них, где ни копни, одни проблемы», – полицейский с тоской осматривал запустение в квартире. Из задумчивости его вывел голос Лены:

– И ещё, позвольте нам вместе с вами отвезти девочку в детский дом. – Лена умоляла. Она со страхом представляла себе как ребёнок, переживший за несколько месяцев столько потрясений, сможет оказаться среди чужих людей. Где же гуманность? Ведь про детские дома рассказывают столько страшных историй…

Толстый полицейский сначала задумался, потом опять кивнул:

– Так и мне будет проще. А то, кто знает… – Он хотел добавить «на что способна эта девочка», но сдержался. Хотя, выдал себя своим видом. Перемещаясь по квартире Уховых, он оглядывался и чертыхался: сколько ещё смертей должно произойти в этом доме? Женщины принялись быстро собирать вещи девочки. Из мебели Полин попросила взять тележку на колёсиках, на которой стояло множество приспособлений для компьютерной техники. Вещи переносили в два приёма: сначала мебель, компьютер, принтер, прочую аппаратуру и книги, потом – вещи. Нагруженные чемоданом и коробками, Лена, Вера и Полин с печалью смотрели, как толстый полицейский опечатывает квартиру Уховых.

– Вот и всё, – поставив на бумажную ленту печать, мужчина отряхнул руки, словно работа была пыльной: квартиру опечатали сразу после того, как полиция увезла Галю в морг.

– А если нам ещё что-то из вещей девочки понадобится? – спросила Вера предусмотрительно.

– Отделение рядом, придёте, откроем. – Мужчина с жалостью посмотрел на Полин, одной рукой прижимающую к себе рюкзачок, другой – перетянутую резинками обувную коробку, – Ты пойми меня, малышка, так положено делать.

– Я всё прекрасно понимаю. И я уже не малышка, – ответила Полин на удивление спокойно и по-взрослому, – Квартиру должны осматривать следователи. Так?

Полицейский кивнул и с гулом выдохнул, понимая как должно быть тяжело на сердце этой маленькой худышки с затравленным взглядом, на глазах которой вот уже в который раз погибают близкие люди. За последние три месяца Полин действительно сильно похудела. Причиной были и безусловный стресс после смертей сестры и отца, и откровенное недоедание – Галя после потери Юли совершенно перестала готовить, моря голодом себя, и не замечая этого, и, также, не докармливая Полин. Растущий организм моментально отразил этот недостаток, девочка отощала и ссутулилась. Распущенные волосы росли, как попало. Никто за последние три месяца не сводил Полин к парикмахеру. Джинсы и шерстяное пальто, давно не стиранные и пропахшие потом, добавляли неряшливости, в общем-то, к миловидной внешности Полин.

Выходя из подъезда Уховых вслед за полицией, Ивановы заметили «скорую» у шестого подъезда. Какое-то внутреннее чутьё заставило Веру, до сих пор ещё не верившую в случившееся с Галей, подойти к медикам: врач выгружал чемоданчик, санитары – носилки:

– Что случилось?

Врач, оглянувшись на вопрос, быстро окинул глазами девушку с чемоданом и задержал взгляд на толстом полицейском, повременившим покидать двор, и тоже ожидавшим ответа:

– Женщина умерла.

– Как?

– В ванной утонула. Соседей стало заливать, они позвонили вам в полицию, – врач, взяв чемоданчик, объяснялся только с представителем власти, который, узнав причину вызова, подошёл совсем близко, – Квартиру вскрыли, а там…

Вера не выдержала:

– Что там?

– А там молодая женщина мертвая в ванной.

– Кто? – спросила Лена, ей было так страшно, что она отошла подальше. Руками Иванова прижимала к себе Полин, словно хотела загородить собой от нового несчастья.

– Не знаю, с пятого этажа, – врач махнул на здание.

– Сюзанна? – глаза девочки раскрылись, полные ужаса.

– Чёрная такая? – Лена, руками показывая длинные волосы, которые имела в виду, еле дышала.

– То есть: рыжая? – Вера быстро посмотрела на мать, – Она опять перекрасилась.

Врач скорой, явно недовольный задержкой, буркнул:

– Не знаю я, какая она: чёрная, рыжая. Мокрая она. А из всех примет на виду одни только тапочки с опушкой, – заметив, как женщины и подросток вскрикнули, почти одновременно проговаривая имя погибшей, он проговорил уже с просьбой, – Вы бы сами поднялись, дамочки, если это ваша знакомая. Коллегам надо помочь, они уже там. А то у нас ни одного свидетеля для опознания нет. Те, которых залили, не знали, кто над ними живёт, недавно переехали, – объяснил он полицейскому. Толстяк крякнул: двух трупов в одном доме в это утро для него было явно много, но понимающе кивнул. Вера, не совсем соображая, что делает, поставила чемодан у подъезда и прошла за врачом и полицейским. Лена с Полин остались во дворе. Они сели на лавочку в скверике перед домом и, молча, уставились в цветущие клумбы. Так и сидели до тех пор, пока не вернулась Вера. А у подъезда сиротливо стоял чемодан.

– Да, – только и ответила дочь Лене, вскинувшей навстречу взгляд. Лена вскрикнула, а Полин, впервые с момента, как появились соседи, заплакала. Слёзы текли по девичьему лицу ручьём, а скорбь была совсем не детской:

– Зачем? Зачем? За что? Папа! Мама! Юля! Рома! Дядя Игорь! Сюзанна! – выкрикивала Полин, раскачиваясь на лавке, – Я не хотела… Я не хотела… Растоптанные новостью, женщины, как могли, пытались утешить девочку. Потом повели её к себе. Пришлось пригласить на чай и толстого полицейского. После чего, втроём, взрослые отвезли ребёнка в детский дом, находящийся далеко от Атаманской. Перед расставанием, Полин сняла с себя нагрудный крестик, тот самый, что дарили ей на крестины, серебряный с рубином, протянула его Лене:

– У вас он сохранится. А там… не уверена. – Бережно взяв крестик, Лена положила его во внутренний карман куртки и перекрестила Полин.

А потом Ивановы принялись делить хлопоты. Лена стала вызванивать знакомых из краевой комиссии по делам несовершеннолетних и уточнять, что нужно для удочерения Полин. Вечерами она не могла уснуть, думая, что переживает девочка в детском доме. Вера занялась оформлением похорон. Для того чтобы похоронить Сюзанну, у которой не оказалось никаких известных Ивановым родственников, Вера рассчитывала подключить знакомых юристов, посторонним полиция и ЗАГС отказывались выдавать на руки нужные для захоронения бумаги. Как ни странно, их помог получить без промедления Валерий. Его нашли полицейские, по номеру в списке последних звонков. Валерий, вызванный в отделение, рассказал про то, что помогал знакомой разрешить вопрос с кредитом на недвижимость. Про личные отношения с Сюзанной он ничего не сказал.

Следователь, который обнаружил в телефоне не только звонки, но и последнюю эсмээску Козловой, в которой Сюзанна писала что-то гадкое про Валерия, ничего из текста не понял. Да и трудно было понять, в чём именно обвиняет погибшая вот этого респектабельного на вид мужика. Особенно, учитывая, что «нализалась» она перед этим прилично: время отправления сообщения и время смерти разделяло не больше часа, а количество алкоголя в крови погибшей соответствовало показателю «сильное» – 2 промилле. Тут уж, явно, возможна потеря способности к пониманию, что делаешь. Поэтому, оставив сообщение Козловой без особого внимания, следователь поверил Валерию. Тем более что опрашиваемый сам предложил помощь: тут же дал телефон бывшего мужа Козловой и сам же позвонил ему из участка. Страшная новость так потрясла Ивана, что он тут же отказался оформлять на себя квартиру Уховых:

– Ты, Валера, извини меня, но это не дом, а какой-то Содом и Гоморра, поливаемые серой, – мужчина перекрестился. Каким-то образом он был в курсе несчастий, которые не прекращались в доме по Атаманской, – Нет уж, ни за что не въеду в квартиру, где за два месяца умерли три человека. Проклятый он, этот ваш дом с «анжеликами». И центр нафиг не нужен, зная, что тут, как мечом господним, всех подряд разит, не понять за какие грехи, – как любой беззаконник, Иванов был суеверным.

– Ну, тогда, как ты сам понимаешь, тот лимон, что ты заплатил банку, чтобы я мог расторгнуть договор твоей бывшей по однокомнатной квартире, уплывает, – предупредил Валерий знакомого, уже встретившись с ним, чтобы отдать бумаги.

– Да и х. р с ним, только чтобы от всей этой напасти избавиться. Тьфу, тьфу, меня, – и Козлов трижды поплевал через плечо.

– А возвратный миллион Сюзанны? Кому он пойдёт теперь, после её смерти? – Валерий задавал вопрос, уже зная ответ. Ведь недаром он вытребовал от Козловой право на ведение всех денежных операций от его имени. Иван, видимо, тоже догадывался об этом, но связываться с Валерием не стал. Что-то подсказало обычному жулику Козлову, что неизвестно, чем дело кончится, потребуй он сейчас от Валерия вернуть ему тот миллион, что когда-то он дал бывшей жене для уплаты первого взноса за квартиру, и что банк был обязан вернуть Сюзанне, а она – ему. Вернее, не она, а Валерий, ибо он-то подмаслил везде и всем. Валерий, унюхав, что на одних только отказах и смертях ему просто так падают в руки дополнительных два миллиона, ни за что не согласился бы отступиться от таких денег. «Да уж, этот, если вцепился, не отпустит, хуже бультерьера. Почуял кровь на губах…», – Козлов прекрасно разбирался в людях, умеющих загребать чужое добро; никаких подачек ожидать от них не стоило. Поэтому Иван махнул рукой:

– Потрать из этих бабок, сколько нужно на похороны Сюзанки. Какая бы стерва ни была, а не должна лежать среди бомжей на общественном кладбище.

– Обещаю, – Валерий крепко пожал руку сибиряку, прекрасно понимая, что Иван не хочет с ним связываться.

Деньги на похороны Сюзанны Валерий действительно дал. В полиции он спросил, кто занимается оформлением бумаг и, когда узнал, что Ивановы, попросил телефон Веры. Про «вялую» Лену ему давно уже было навязано Галей не лестное мнение. А вот про дочь Ивановых та же Галя, да и Сюзанна вскользь упоминали как о «зубастой девице». Валерий предпочитал иметь дело с людьми, близкими ему по характеру, поэтому позвонил именно Вере. Ей же и помог забрать нужные для похорон бумаги, выбить место для Сюзанны на том же кладбище, где была погребена Юля Ухова, в могилу к которой должны были подхоронить теперь и Галю. На похоронах подруг он не присутствовал, не хватило духа. А потом мучился и страдал. Смерть Сюзанны и Галины Валерий перенёс гораздо хуже, чем мог предположить. Правда сначала, узнав о смерти сразу обеих женщин, Валерий страшно разозлился, теперь затянется, а может и вообще сорвётся сделка с квартирами. Но потом, несколько раз приехав на Атаманскую, и не увидев света в знакомых квартирах, не заметил, как злость сменилась сначала тревогой, метанием от неприкаянности и одиночества, а затем, и вовсе тоской.

Для человека, привыкшего всё ставить на весы, как материальное, так и духовное, одномоментное исчезновение подруг спровоцировало угнетённое состояние, выйти из которого мужчина не мог. Дни и недели после смерти женщин Валерий ежедневно приходил под окна квартир Уховой и Козловой, выходящих на одну сторону, пристально смотрел на шторы за каждым из них, пытаясь уловить хоть малейшее шевеление ткани. А вдруг ошибка? Ведь Сюзанна и Галя поняли, что он предал их, такого нельзя было не понять. Отчего же тогда не предположить, что женщины сговорились и просто куда-то уехали, а сообщения об их смертях – чудовищно смонтированный розыгрыш. Сегодня за деньги в стране любую информацию можно распространять и пропагандировать, как кому хочется. Что за проблема, убедить соседей и близких в том, что людей не стало? Тем более что в кутерьме последних лет и Галя, и Сюзанна, насколько Валерию было известно, потеряли практически всех друзей. Ну да, дали ложную информацию, а сами куда-то сбежали в надежде, что «утка» поуспокоит предприимчивого Валерия, которому от женщин было нужно только одно: их деньги. Ни о каких духовных ценностях, дружеских связях, привязанностях речь в случае с обеими подругами не шла. Как не шла она о сочувствии или сострадании, которого мужчина был лишён напрочь. Жестокость этого мира требовала быть беспощадным к себе, а уж тем более к другим. Так что, плевать Валерию было на социальную неустроенность Гали или её моральные муки, а про Сюзанну вообще говорить было нечего, она, сама, вероломная и прагматичная в отношениях, не заслуживала в глазах ещё более безжалостного мужчины даже малейшей гуманности. И женщины поняли это. Поняли поздно а, поняв, приняли единственно правильное решение – исчезнуть. Сбежать, дабы не лишиться последнего, не остаться на улице, не потерять то, что нажито годами. Ведь они знали, что Валерий не отступится от своих планов. Куда бежать? Вопрос был не сложный. В пределах страны спрятаться можно было запросто. А уж в пределах мира – тем более. В разных точках планеты шла война. Поэтому, многие страны принимали беженцев. Отчего простым казалось сесть и улететь за рубеж, а там сдаться, запросив политического убежища и представившись людьми, потерявшими все документы. «Пока там, в Германии или в Италии, или в Австрии, разберутся, что к чему, пройдёт не один год. К тому времени он, Валерий, возможно, потеряет след или утратит интерес к их собственности». Так думал Валерий, выдавая свои домыслы, за мысли погибших женщин.

Размышления предпринимателя доходили до маразматических. Объяснить их можно было тем, что, не присутствуя при похоронах, не видя Галю и Сюзанну мертвыми, Валерию трудно было оценить утрату. Подобное принятие горя при внезапном исчезновении близкого, необходимо, как этап смирения с утратой. Не прошедшие через него, обречены на долгие муки. Так, жены военных, получив похоронку, и не сумевшие проститься с дорогими людьми, ждут и надеются на ошибку. Так страдают матери, дети которых умерли в родах, но тела которых роженицам не показали. Так мучаются всю жизнь родные и близкие тех, кто при невыясненных обстоятельствах пропал без вести.

Анализируя со стороны рассуждения Валерия, любой разумный человек мог бы дать им опровержение в два счёта. Что значит, сесть и улететь, если люди числятся погибшими? Улететь до того, как появится информация об их смерти? Слишком мало на это было у обеих подруг времени, ибо в этом случае Сюзанна должна была провернуть данное дело всего за ночь. То, что таким вопросом могла заниматься Галя, Валерий сразу отмёл. Слава богу, хватало ума, чтобы понять, что Ухова за человек: практичности и зубастости – ноль, одни амбиции и сантименты. Значит, все-таки Сюзанна. Да, Козлова могла быть генератором идей, и даже могла их реализовать – денег, связей, опыта в мошенничестве у неё доставало. И все же, тот же самый разумный и аналитический наблюдатель легко бы объяснил Валерию, что при пересечении государственной границы все данные о людях фиксируются. И по запросу любой страны, в том числе и принимающей беженцев, могут быть переданы внутренним миграционным службам. Так что, так просто «прокатить» под беженцев без бумаг вряд ли у беглянок получилось бы. И потом, главное – какую такую страшную угрозу представлял для Уховой и Козловой Валерий, что женщины могли бы исчезнув, бросить на произвол судьбы маленькую Полин? Да никакой. Пустить пыль, пригрозить, пристращать он мог, а в реальности? Ну, хорошо, добился от обеих жертв нужных бумаг. Но ведь при желании той же Сюзанны, за отказом от написанного заявления вполне мог последовать арест на продажу её однокомнатной квартиры, до выяснения всех обстоятельств. Да и с меной Галиной квартиры не всё обстояло так гладко. Органы опеки вполне могли отказать мужчине в сделке – защитники прав несовершеннолетних вряд ли подпишут бумагу, в которой квартира большей площади меняется на жильё меньшей. И если сразу Сюзанна не подумала про это, то, зная её изворотливость, она вполне могла догадаться позже, успокоившись.

Доводы Валерия: сумбурные, граничащие с самообманом и самопровокацией, оснований под собой не имели и были похоже на то самое безумие, что охватывает людей потерявших рассудок. Безусловно, они помогали жить и надеяться, что однажды, пусть через много времени, он все-таки увидит женщин, ставших теперь для него не просто нужными, но и дорогими. Как мучитель, проникается жалостью к своей жертве, так и Валерий чувствовал теперь угрызения совести по поводу своего отношения к подругам.

Удручённое состояние мужчины повлияло на его внешний вид. Некогда щепетильный по поводу одежды, он вполне мог теперь надеть утром ношенную рубашку, забыть про галстук и выйти из дома в пыльной обуви. Машина, всегда тщательно вымытая, была покрыта грязными разводами. Форму потеряла причёска, ибо Валерий забывал являться на запланированные супругой сеансы у личного парикмахера. Он перестал даже бриться и ухаживать за лицом. Нет, он не отрастил длинную бороду, но уже не стало тех двухразовых ежедневных подбривок, для которых в портфеле мужчины всегда лежала электробритва. Не стало и прихорашиваний перед зеркалом с наложением дорогих сывороток и антивозрастных кремов. Теперь многодневная щетина обрамляла его лицо, придавая заброшенный, унылый вид. А слезящийся взгляд старил некогда преуспевающего бизнесмена, словно со смерти Уховой и Козловой прошло не два месяца, а несколько тяжёлых лет.

Замечания жены, не понимающей, что с ним происходит, Валерий игнорировал, оставляя без ответа. Ему действительно трудно было жить. Тяжело просыпаться и засыпать, осознавая свою причастность к смерти женщин, которую он отрицал. Издавна поверив в свою исключительность, Валерий все эти годы убеждал в ней других.

Та же позиция была у Козловой. С ещё большей убеждённостью в своей сверх значимости. С одним лишь «но»: подчинение себе других, в Сюзанне было проявлением расстройства психики, неспособностью в полной мере давать оценку своим действиям; Валерий же продумывал и выполнял всё хладнокровно, понимая, что делает. Ощущая себя чуть ли не посланницей господа, Сюзанна верила в религию, в то время как в душе Валерия не было ни бога, ни религии, как не было в ней жалости или совести. Одно только слово характеризовало жизнь таких, как Валерий – эгоизм. Именно он диктовал линию поведения, при которой всё, что мешает достигать поставленной цели, подлежит уничтожению, все, что не соответствует его требованиям, должно быть стёрто с лица земли, всё, что представляет хоть малейшую угрозу: власти, богатству, влиянию – не имеет права вообще существовать. Этакая вседозволенность без боязни быть наказанным. Этакий сверхчеловек, одним словом. А если кому это не нужно – избавимся от вас при первой же возможности. И, желательно, руками других – купленных, потому зависимых.

Казалось, с такими убеждениями Валерий проживёт всю жизнь. И вдруг, со смертью Козловой и Уховой, мужчина понял, что уязвим, так же, как и другие. Что его мечта о собственном счастье, принцип которой он же сам и сформировал, улетучилась, словно упала пелена с глаз. Словно и не существовало многолетней мантры об исключительности его, как существа сверхспособного, должного решать суперцели, выдвинутые не иначе как самим Провидением, целесообразность действий которого направлена была к наибольшему благу творения вообще, человека и человечества в особенности. Сдулся, как воздушный шар, лопнул как мыльный пузырь амбициозный Валерий, сам смысл существования которого прекратился в отсутствие борьбы за свои цели. Не с кем стало воевать, а значит, зачем было жить? Ведь бездействие опускает к обыденности, при которой не требуется витиеватых фраз для убеждения зависящих от тебя, сложноподчинённых доводов созданных для сознания противников, волевых решений для партнёров. О какой уж тут исключительности может идти речь? Стать таким, как все – это было для мужчины сродни поражению. А поражение – смерти подобно. Переделанная историческая фраза великого Петра Первого, являлась определяющей жизненную позицию Валерия. Завершить такую безрадостность существования мужчины, привыкшего побеждать и властвовать, могло только какое-то событие, требовавшее полной мобилизации всех его качеств.

Таким событием стал звонок Веры Ивановой. Как-то раз, в начале мая, сидя в скверике перед домом по Атаманской, и глядя в окна то Уховой, то Козловой, Валерий ответил на звонок девушки. Вера коротко требовала встречи по вопросу квартиры Уховых. Предполагая, о чём пойдёт речь, мужчина тут же предложил Ивановой встретиться. А уж когда девушка пришла и выложила Валерию свои требования, мужчина впервые почувствовал, как в нём снова закипает огонь вражды: Вера принесла заключение юриста по недвижимости о неправомерности оформления сделки с собственностью Гали. Дело обстояло следующим образом. Не будучи вовремя предупреждённой, знакомая нотариус Валерия оформила бумаги на продажу квартиры Уховых на Валерия, как гаранта Козлова, днём ранее, то есть 15 марта, а вот акт об оформлении собственности Сюзанны и Ромы на Галю был датирован 16-ым марта, днём смерти. Это было воскресенье, и никаких сделок, оформленных этим числом, быть не могло.

Вера была уверена, что эта махинация точно может быть оспорена. Валерию не помогала даже доверенность, подписанная на него Сюзанной, ведь любые права генеральной доверенности прекращались вместе со смертью человека, выдавшего её. Про отказ Козлова от покупки квартиры Уховых Вера тоже знала и даже имела копию этого отказа. Но самым проблемным для юристов в этом деле было то, что Галя, лишившись своей квартиры, согласно всем этим бумагам оставила Полин вообще без всякого жилья. Иск органов опеки в защиту интересов Полины Уховой, о возвращении жилья законной наследнице, с требованием аннулировать сделку купли-продажи квартиры Уховых, был принят судом Центрального района. Но процедура эта грозила затянуться на месяцы, если не сказать годы, учитывая, что истцом являлся несовершеннолетний ребёнок, помещённый в детский дом. По факту законным владельцем обеих квартир: и Уховых, так как от неё отказался Козлов, и на набережной Южной, от которой отказалась Сюзанна, являлся Валерий: получив аванс от Ивана, Валерий тут же перечислил его от своего имени. В последующие дни Валерий намеревался переоформить квартиру с себя на Галю. Смерть Уховой помешала ему сделать это. Поэтому единственным, что могло ускорить на этот день решение суда, могло стать добровольное признание Валерием исковых требований.

– Я советую вам навсегда забыть про ваш интерес относительно всей этой недвижимости, – «зубастая девушка» спокойно смотрела на Валерия. В её взгляде мужчина уловил пренебрежение. А губы, беспощадно сжимающиеся после каждой фразы, лишь дополняли уверенность мужчины в том, что действует юрист, вооружённый знанием закона.

– Не много ли на себя берёте, мадемуазель? – угроза мгновенно мобилизовала Валерия, превратив его из недавно каявшегося грешника в хищного дельца.

– На моей стороне органы опеки. Надеюсь, вы не забыли, что у Гали есть ещё одна дочь?

Валерий зло улыбнулся. Внутри всё уже кипело – впереди борьба, новый бой, а может даже война! Это разгоняло кровь по жилам, придавая лицу здоровый цвет. Жизнь снова наполнилась смыслом! Это позволяло действовать, списывая всё на вынужденную необходимость: кто спросит за жертвы во время войны? Да и нужно ли это кому-то в условиях сурового времени, где каждый сам за себя, а миром правит капитал? «Говори, говори, сопля», – снова ухмыльнулся мужчина в ответ, внутренне передёрнувшись от своего же оскорбления, ненавидимого им с детства, – Деньги – это власть. И уступать их я не намерен. Иначе, для чего была затеяна вся суета?»

Вера спокойно продолжала:

– Так вот: никто не позволит вам нарушать права ребёнка, которого вы на сегодняшний день оставили без всякого жилья. Так что предлагаю вам отказаться от ваших делишек и навсегда избавиться от бумаг по продаже Галиной квартиры. А также, поскорее отдать родителям Романа Киселёва контракт по ипотеке с выплаченным Иваном Козловым банку миллионом. – Без этой оплаты, отказ Сюзанны от уже совершённой покупки был недействителен, ибо банк, при аннулировании покупки, обязан был вернуть деньги Козловой. Зная, что все права на ведение сделок Сюзанна отдала Валерию, нетрудно было догадаться, что возвратный миллион от банка Валерий получит на свой счёт, минуя доверительницу.

Валерий молчал. Он для того и предусмотрел в переоформлении квартиры с себя на Ивана один день, ожидая пока Козлов перечислит деньги банку, и надеясь удержать возвратный миллион. А уж когда от него отказался Козлов!.. Валерий улыбнулся своим мыслям. Получилось это настолько не в тему разговора, что Вера нахмурилась:

– Вам что-то не понятно?

– Зачем ты впряглась в это дело, детка? Гале уже не поможешь. А Киселёвы… Кто они тебе? – Валерий всё же сдержал улыбку. Вера покачала головой:

– Видимо, вам действительно трудно понять, что кроме денег, есть ещё и другие ценности: дружба, ответственность за близких, обычное человеческое желание помочь тем, кто попал в тяжёлую ситуацию. Как жить, если знаешь, что мог помочь, и не помог?

– Всем не поможешь.

– Моя совесть устроена иначе. Поэтому я повторяю просьбу: откажитесь от всех сделок. Тогда я смогу аннулировать кредит Киселёвых и спасти их от кабального долга, – Вера говорила как адвокат на суде, привычно меряя асфальт перед лавкой шагами. За её спиной пацаны крутили обороты на недавно построенных горках и трамплинах для сноубордистов. «Не слишком ли ты разошлась, сопля?» – хотел спросить Валерий, приросший к лавочке. Но тут же вспомнил, что он уже задавал подобный вопрос минутой ранее, поэтому снова хищно улыбнулся:

– А если нет, то что?

– А если «нет», то, увы, я буду вынуждена привлечь вас к ответственности за смерть моих знакомых. Уж мне-то доподлинно известно, что вы приложили к этим двум смертям свои грязные руки. И свидетельством тому, не только те поспешно оформленные бумаги, которые подписали и Галя, и Сюзанна, но и эсэмэска Козловой, которую она перед смертью отослала подруге. И в которой прямо обвиняет вас. Как вам такая перспектива? – Задавая вопрос, Вера не смотрела на мужчину. Про посланное сообщение Валерий услышал впервые, отчего напрягся. Если Вера блефует, то это глупо. А если нет? Ожидая от мужчины ответа, Иванова вытащила из кармана куртки пачку сигарет, закурила. Собеседник был противен ей, так и хотелось выпустить ему в холёное лицо густую струю дыма. С той поры, как Вера узнала о подписанных Уховой и Козловой бумагах, которые находились в руках Валерия, и которые были представлены в регистрационную палату для переоформления собственности женщин, Иванова всё поняла. Настоящим злодеем во всей этой истории, а может в жизни и её семьи, являлась отнюдь не Сюзанна, ею тоже, как оказалось, можно было манипулировать. Главным виновником происшедшего был Валерий. А вернее, такие люди, как он, способные не просто навязать свою точку зрения большинству, но и купить это большинство, дабы сформировать общественное мнение в нужном русле. Будучи знакомым с Кириллом давно, Валерий имел достаточно времени, чтобы ознакомиться с ситуацией людей, которых взял на заметку, как потенциальных жертв. Через Кирилла он воздействовал на Сюзанну, через Сюзанну на Галю, через Галю на Виктора и отношение Ухова к семье и друзьям. Конечно, прямых улик против Валерия ни в смерти Юли, ни, особенно Игоря, увидеть было нельзя. Но не из-за таких ли, как этот Валерий, поменялась их страна, некогда населённая людьми порядочными и честными. Именно они, все эти «Валерии», жестокие и эгоистичные, внедряли в сознание своих «клиентов» алчность и непримиримость, убили в славянском человеке ту самую духовность, какой он славился, желая вообще извести весь славянский мир. А далее? Бездуховность – мать всех пороков. И падшими людьми управлять проще, нежели духовными. Ибо любое злодеяние им можно представить как избавление от греха.

– Странно, как порой люди не дорожат своей жизнью. – Голос мужчины вернул Веру к разговору.

– Что? – явно не ожидавшая подобных угроз, девушка опешила. В последнее время ей тяжело было жить. Потеря такого количества близких и дорогих людей сделал некогда весёлую и беспечную Веру задумчивой и ищущей одиночества. Только хлопоты по делу о квартире Уховых поддерживали в Вере интерес к жизни. Глаза Полин, которую Лене все-таки позволили в детском доме забирать к себе на выходные, и на которую теперь оформлялись бумаги по удочерению, не позволяли Вере стать полным отшельником. Каждый день, просыпаясь, и представляя себе затравленную, безмолвную жизнью Полин, Вера ощущала боль в груди. И мгновенно хотелось помочь девочке, чтобы хоть как-то изменить выражение её глаз. Работа, знакомые, развлечения – всё отошло на второй план. Мама, находящая успокоение после смерти отца в хлопотах с соседской сироткой, не могла уже понимать родную дочь. Да и не Лена была виной той пропасти, что образовалась между ней и Верой. Захотела бы Вера, и мать тут же бросилась бы ей на грудь, погладила по голове, прижала к себе, как она всегда это делала. Но Вера не хотела.

Даже после стольких потерь девушка не могла пересилить в себе убеждённость в том, что её отец погиб из-за безразличия матери. Смерть Игоря, как ящик Пандоры, по мнению Веры открывший ворота другим смертям, тоже пришедшим из-за равнодушия близких, их неоправданной жестокости и безжалостного желания жить, не думая о тех, кто рядом, всё больше разделяла дочь и мать, делая Ивановых всё более и более чужими, меняя их до неузнаваемости. И даже мысли о том, что и Лена может когда-то умереть, исчезнуть, не пугали Веру. Простить мать она не могла. Но сейчас, услышав от Валерия угрозу, и поняв, что мужчина способен выполнить её, Вера вздрогнула. Перед глазами вдруг промелькнуло видение: гроб с её телом и Лена, бескровная и погасшая, около неё.

Жалость к матери полоснула сердце, отчего голос девушки получился надломленным:

– Смерти я не боюсь. Да она вам и не даст ничего. Все дела по вашим махинациям уже давно лежат в нужном месте. Так что, я ещё раз советую вам не тянуть резину и вернуть квартиру Уховых законной наследнице.

Валерий кивнул, вряд ли соглашаясь со словами Веры, скорее обещая ей новую, беспощадную сечу. На этом и расстались.

А почти через месяц после этого разговора Вера Иванова погибла в автомобильной катастрофе, возвращаясь после выходных, проведённых на берегу Азовского моря. По заключению врачей, в крови погибшей был обнаружен алкоголь. Выпивала Вера в компании приятелей, пригласивших её на выходные дни на Азов. Но выпила она, как утверждали единогласно все опрошенные, совсем чуть-чуть, и вела машину, как обычно. Каким образом получилось так, что опытная за рулём Вера, не превышая допустимой скорости, не справилась с управлением и вылетела с пустой трассы в кювет, никто объяснить не мог.

Лена Иванова сидела у края гроба бескровная и погасшая.

Глава 56. «Они все словно посходили с ума»

Председатель городского суда был прав: пересматривать дела о гибели граждан дома с «анжеликами» стоило начинать с банальных сделок с недвижимостью. Вот только, понял это Василий Николаевич Красавцев поздно. Втянувшись к историям первых умерших, как к хорошему детективу, следователь погряз в деталях и подозрениях. Месяц он изучал все дела погибших в хронологическом порядке. Протоколы допросов тех, кто вскоре после их ведения сами становились субъектами расследования, никаких идей старшему следователю по дознанию не дали. Друзья и знакомые, родственники и близкие люди, все погибшие и немногие из оставшихся в живых, словно сговорившись, не помогали распутывать дела, а запутывали их.

Ну, как было понять, что явилось причиной гибели, например, Игоря Иванова? Официально он сам застрелился. А по показаниям, в непреднамеренном убийстве можно было подозревать и сторожа, и жену погибшего, и даже его друга Виктора Ухова. Старик-сторож оказался не профессионалом, из-за небрежного отношения которого к хранению оружия, Иванов получил доступ к пистолету. Простодушие или недопустимая в таких делах халатность? Скорее всего, и то и другое. На работу взяли его из жалости. Взяли его из жалости, как старика, которому не прожить на пенсию. На таких подработках – полстраны. Кого тут винить?

Жена, Лена Иванова, тоже ничего такого не сделала, за что её можно было бы привлечь к ответственности, но, зная, что муж одержим азартными играми, вытолкала его из дома с деньгами. Дура? Или устала? Не важно. И в том, и в другом случае, при её попустительстве муж проиграл все деньги, в результате чего решил покончить с собой.

И, наконец, Ухов – давний приятель, почти близкий друг, а отказался выйти поговорить с Игорем, когда тот позвонил ему рано утром. Злость? Лень? Безразличие? Какая теперь разница. Именно вот эта пассивность и унесла Иванова из жизни. Что ему предъявить? Неоказание помощи, оставление в опасности? Это не тот случай. Откуда Ухов мог знать, что его друг на грани? Да ещё в пять часов утра! Так, как же быть? Почему все люди, которые могли и должны были прийти на помощь Иванову, не пришли в нужный момент? Как допустили беду? Надеялись, что равнодушие их не коснётся? Зря надеялись. Коснулось.

Старый сторож Игорь Арамович, как выяснилось при доследовании, вскоре после смерти Иванова скончался от сердечного приступа. Винил себя армянин за смерть начальника, и не смог себе простить.

Виктор Ухов сам остался без помощи, ему не помогли вызвать «скорую» родные жена и дочь. А Лена Иванова после смерти мужа и гибели дочери была такой жалкой, что её Красавцев и допрашивать не смог: поговорили, как смогли, и пошла она себе восвояси.

Возмездие? Безусловно. Оно находит каждого, кто забывает, что приходит в этот мир для добра. Нельзя нагадить соседу на порог и думать, что досадил только ему: вонь проникнет через любую бронированную дверь. Нельзя выстроить красивый дом, но не найти денег для общей канализации, в нечистотах которой обмочишь свои же шикарные туфли. Как нельзя, наконец, хотеть, чтобы про тебя думали хорошо, если сам всех ненавидишь и презираешь.

– Клоака, а не компания друзей, – устало думал Красавцев, перелистывая дела жильцов с улицы Атаманской. Снова и снова он не находил никаких зацепок для того, чтобы прямо объявить кого-то виновным. – Безумие, – чесал Василий Николаевич голову.

Августовская жара донимала. В такое время самый бы момент сидеть на пляже, а у холостого следователя за всё лето ещё и недели отдыха не было – отпуск отложен до тех пор, пока Василий Николаевич не положит на стол председателя суда рапорт о завершении доследования. А до него – как до небес, все сводится к какому-то порочному замкнутому кругу, где показания одного фигуранта дела замыкаются на показаниях другого. Вот и приходится теперь пропадать на работе даже в выходные… Красавцев опять листал дела погибших и опять недоумевал. «Они все, словно, посходили с ума. Как же получилось, что за два десятилетия все эти люди перестали понимать друг друга, что дороже всего в жизни. Мамона, неконтролируемое, любой ценой, приобретение ценностей, для каждого из своих, гнёт которых раздавил их самих же – вот что стало настоящей причиной гибели каждого. Но вот только, как объяснить это председателю суда? Он ведь ждёт конкретных результатов?»

Красавцев вставал к окну, доставал сигарету, мял в руке и не прикуривал. При таком пекле курить было трудно, лёгкие «сворачивались» от влажности испарений. Оставляя сигарету на столе, Василий Николаевич опять погружался в рассматриваемые дела. А когда дошёл до гибели Веры Ивановой, впервые почувствовал, что есть за что зацепиться: незадолго до смерти девушка послала в прокуратуру края письмо с обвинениями в адрес некоего Валерия А., преуспевающего бизнесмена. К тому же, снова всплыла в деле эсэмэска Сюзанны, рассматриваемая теперь Красавцевым, как обвинение. Юрист Иванова считала мужчину причастным к гибели почти всех жителей дома по Атаманской, а также обвиняла в злоупотреблении доверием, в результате чего, Валерием была произведена попытка незаконно присвоить собственность Уховых и Козловой-Киселёва. И, если по первой части письма, у Красавцева возникла масса сомнений: Верой, например, могло двигать обычное желание досадить мужчине, то не согласиться со второй его частью было нельзя: к письму прилагались копии соответствующих документов. Порывшись в делах, Красавцев нашёл фотографию Валерия и стал всматриваться. Издавна он предпочитал составлять первоначальное мнение о человеке, прибегая к знаниям по физиогномике. Перед Василием Николаевичем был портрет мужчины, явно волевого и самоуверенного. Об этом говорили выраженный подбородок и высокий лоб, обрамлённый седыми, вьющимися волосами длины ниже уха, придающими лицу почти аристократичность. Безупречно выбритый, Валерий наверняка был по характеру требовательным, а тонкий нос с горбинкой мог свидетельствовать о его упрямстве и горделивости.

– Кого же он мне напоминает? – задумался Красавцев, рассматривая фотографию с разных ракурсов, но не догадался. Тогда встал и, уже не всматриваясь в фотографию, стал расхаживать по кабинету, вспоминая элементы его досье, имеющиеся в делах Галины Уховой и Сюзанны Козловой. В обоих случаях мужчина был допрошен как свидетель – лицо – носитель информации, не более. По зафиксированным данным, показания эти никакого содействия следствию оказать не могли: если в деле Козловой Валерий помог хотя бы с телефоном бывшего мужа умершей, то по Галине Уховой он вообще ничего конкретного не сказал, кроме того, что уже было известно из допроса: встречи с обезумевшей от горя женщиной Валерий характеризовал как «разовые и случайные». Личность сильная и незаурядная, маклер «засветил» себя, разве только, при оформлении недвижимости. Как оказалось, квартиры принадлежали либо уже умершим, либо тем, кто умер сразу после начала оформления сделок. Но и эта информация зияла в деле пробелом: на момент ведения следствия по факту смерти обеих женщин, квартирные дела были приостановлены до выяснения всех обстоятельств.

– Интересно, а что выяснилось по квартирам сейчас, спустя полгода? – подумал Красавцев и принялся разыскивать Валерия. Но его мобильный номер, записанный в протоколе допроса, был недоступен. Вспомнив об эсэмэске Сюзанны, Красавцев нашёл её и выписал оттуда телефон жены Валерия. Бывшая жена бизнесмена поведала следователю, что муж уехал в неизвестном направлении. Валерий исчез, не объясняя ничего родным. Он так и не отступился от уже совершённых сделок, ни по квартире супругов Уховых, ни по однокомнатной Сюзанны и Романа. «Мошенник и аферист», – почти сразу определил Красавцев, прекрасно понимая, что вряд ли сможет добиться по делу о недобросовестном дельце чего-то большего. Объявлять в розыск человека, на которого никто не заявлял, кроме погибшей Веры Ивановой, по делу которого никто не смог бы дать показаний, а главное, участие которого в том или ином деле подтвердить было некому – затея неоправданная. И всё же… Продолжая рассматривать портрет, стоя, и издалека, как лицо противника, Красавцев не переставал соображать.

Если и был кто-то, кто мог ему помочь, то это только единственная оставшаяся в живых Лена Иванова. Неприятно будет встретиться с этой женщиной ещё раз, холодком по позвоночнику ощутить её беспомощность и скорбь, слушать монотонный, безжизненный голос. Но для дела придётся решиться на это. Собрав все бумаги в папки, Василий Николаевич потянулся к телефону. Он был не уверен, что Иванова согласится на встречу в субботний день.

Глава 57. «Да это же… Самюэль Уилсон!»

Лена встретила работника прокуратуры все тем же бесцветным видом: коротко стриженые волосы без укладки, халат в мелкий блеклый цветочек, расшарканные тапочки. Если после смерти Игоря в женщине изредка пробивалась хоть какая-то жизненная сила, то с исчезновением Веры равнодушие к происходящему поселилось в ней, казалось, навсегда. Заботы о Полин, приходящей регулярно каждые выходные, Лена выполняла механически, как робот. Ввиду каникул и отсутствия необходимости бывать на работе, на улицу Иванова выходила только для того, чтобы закупить продукты. С Полин Лена при встречах почти не разговаривала. Оставаясь после смерти матери безмолвной, постепенно девочка отошла от потери, по-прежнему стала интересоваться интернетом, в котором пропадала большую часть времени. Вот только, разговаривать с женщиной, пожелавшей удочерить её, не могла. И про свою жизнь в детском доме ограничивалась коротким: «Нормально».

В апреле, когда Лена накрыла стол на сорок дней после кончины Уховой и Козловой, Полин вдруг неожиданно попросила её перейти на «ты»:

– Можно я буду звать тебя тётей Леной или даже просто Леной? – Иванова посмотрела на девчушку с удивлением, не зная как расценить такого рода просьбу: предполагает она обычную формальность или же означает то, что она перешла для Полин в категорию близкого человека, церемонии с которым неуместны. А может, это уже влияние детдомовской среды?

– Ты знаешь, Полин, мне трудно будет вот так сразу привыкнуть быть тебе родной. Поэтому не сердись и пойми: давай пока оставим всё, как есть.

– Идёт, – ответ показался без натяжки, но сразу после него девочка вышла из комнаты, в которой была Лена. С тех пор их общение носило характер двух хороших приятелей, живущих по соседству. Лена не пыталась расположить к себе Полин. Полин не старалась стать для Лены ближе, чем обычная соседская девочка. Такая позиция, похоже, устраивала обеих. А после гибели Веры, Полин, понимая, что она никогда не сможет заменить Лене дочь, приходя, и вовсе старалась быть в квартире незаметной. Тихая и привыкшая к малому пространству, она с наслаждением владела в течение двух выходных всей площадью огромного, как ей казалось, зала: с самого начала было решено, что девочке при посещениях нужна своя комната, поэтому ей выделили зал. Спала Полин на диване Игоря. В гардеробный семейный шкаф перенесла свои вещи. В освобождённом от бумаг Иванова секретере хранила книги и учебные принадлежности того колледжа, в котором раньше училась. Соскучившись за неделю по компьютеру, забрать который в детский дом ей не разрешили, она часами занималась с ним на откидной полке этого же секретера. А для его аксессуаров, аудио и видео техники приспособила тот самый столик на колёсах, что взяла сразу же из родительской квартиры. Ивановы в зал входили редко: Лена, в основном, чтобы что-то взять на балконе, Вера могла заскочить поискать какую-то книгу в библиотеке шкафа. Полин, зная, что она гость, появляясь в квартире, и вовсе не посещала комнаты Веры и Лены. Так что их встречи происходили на территории общего пользования и были короткими.

В тот августовский день, когда к Лене Ивановой пришёл следователь Красавцев, Полин дома не было, она попросилась сходить с подругами в кино. Иванова, понимая, что девочка должна продолжать жить тем миром, который дорог ей, отпустила её. Коротко опросив женщину, как продвигаются дела по удочерению, Василий Николаевич согласился, что дело это долгое:

– Тем более что сейчас каникулы. – Василий Николаевич поддерживал разговор, а сам внимательно осматривался. Хотелось найти хоть какую-то зацепку, которая могла бы позволить заговорить о предсмертном письме Веры в прокуратуру. Знала ли о нём мать?

– Вы пришли поговорить про убийство Веры? – спросила неожиданно Лена. Присутствие постороннего человека тяготило, а повод его появления был понятен сразу.

– И да, и нет, – Красавцев, намеренно не обращая внимания на формулировку причины смерти девушки, вытащил из внутреннего кармана пиджака, повешенного на руке, фотографию Валерия. Следователя сейчас волновали не домыслы женщины, а то, что она могла ему рассказать:

– Вы знали этого мужчину?

Даже не вглядываясь, Иванова кивнула:

– Конечно. Это Валерий. Он имел дела со многими из… – женщина сглотнула комок, – из погибших.

– Вот как? А в протоколе опроса этого свидетеля я нашёл только несколько фраз о его поверхностном знакомстве с гражданкой Козловой. – Мужчина посмотрел на Лену пристально. Что-то подсказывало ему, что вот именно сейчас он и вытянет ту самую ниточку, что позволит размотать сложный клубок доследования.

– Для ваших сотрудников таких показаний, очевидно, было достаточно: нет людей и нет проблемы, – Иванова скорбно поджала губы.

– А как обстояло дело в реальности? – Жестом мужчина спросил, можно ли присесть к столу. Лена пригласила сесть:

– А разве вы не получили доступа к письму моей дочери прокурору?

Красавцев сел, положил портфель на стол, порылся в нём, нервничая от собственной медлительности, махом вытер пот, стекавший со лба, наконец, вытащил нужную бумагу:

– Вот этого?

Лена взяла листок трясущимися руками, села за кухонный стол напротив, прочла письмо, заплакала, прижимая бумагу к груди:

– Да, всё, что пишет тут Вера – правда. Валерий знал не только Сюзанну, но и её бывшего мужа Ивана, а также Кирилла – последнего мужчину Козловой, тоже погибшего.

На её слова следователь кивал головой, подтверждая свою осведомлённость. В голове мужчины крутилась мысль, как теперь забрать у Лены письмо дочери. Ведь оно для этой женщины чуть ли не последний предмет, который Вера держала в руках.

– И какой характер носили эти отношения? – Василий Николаевич протянул руку за письмом. Лена этого не заметила, по-прежнему держала бумагу у груди и смотрела в окно, словно вспоминая.

– Деловой. А по сути – кровожадный. – Говорила она медленно и чётко. «Профессиональная привычка, – одобрил Красавцев, вспомнив, что Иванова была учителем русского языка. – Это ещё старая школа. Молодые учителя теперь так не говорят —жуют слова, подбирают их, всё чаще прибегают к модным сокращениям, иностранным словечкам. А тут – прямо классический родной язык: и темп, и слог, и сила звучания – всё, чтобы донести мысль до собеседника. Наверное, она хороший преподаватель». – Мысли не мешали слушать.

– Валерий неплохо наживался на клиентах Кирилла и явно хотел сорвать куш с продажи однокомнатной квартиры Сюзанны и Ромы. Да и с Галиной квартирой не все до сих пор решено: дело по её переоформлению приостановлено, но не завершено. А девочка – без родительского дома. Про это вы тоже в курсе? – Лена повернула лицо к следователю и буквально пронзила его взглядом.

– Да, конечно. Но ведь все сделки состоялись с согласия сторон? Или я ошибаюсь? – Вести разговор про детали было некогда, а сидеть под прицелом глаз Лены – неудобно. Впервые Василий Николаевич представил себя на месте опрашиваемых, каково им-то всегда было выносить его бурение глазами.

– Ошибаетесь. Ещё как ошибаетесь. Валерий принудил и Сюзю, и Галю, – в запале разговора, Лена не обращала внимания на фамильярности, главное было – донести до этого мужчины суть того, что случилось, пробудить в нём хоть какой-то интерес пересмотреть дела по квартирам. – Она ткнула в фотографию, – Он манипулировал ими. Возможно, чем-то угрожал или что-то обещал взамен. Не верю, чтобы Галя вот так просто отказалась от своей квартиры, она так её любила и гордилась тем, что живёт в нашем доме. Про Сюзанну – вообще молчу: чтобы заставить её отказаться от уже укушенного куска! Тут всё нечисто. Понимаете? Иначе Вера не стала бы писать письмо в прокуратуру, рискуя своей жизнью. – Женщина все же настаивала на своей версии, и Красавцев спросил, исходя из обычной логики разговора:

– Так вы думаете, что вашу дочь убили?

От вопроса Иванова заметно разволновалась, губы задрожали, и она, сдерживая их, стала кусать, то опуская взгляд на стол, то снова поднимая на следователя.

– Никто не сумеет убедить меня в обратном. Ни-кто. Поймите, после смерти отца, Юлечки Уховой – любимой и единственной подруги, Ромы, Вити, Гали… Вера была повержена и отрешена, но в ней не было обречённости, как у Гали, например. Мы с мужем воспитали её оптимисткой, и Вера очень любила жизнь, чтобы вот так запросто отказаться от неё. – Высказав то, что наболело, Лена, только теперь заметив протянутую руку, отдала листок. Размыкая пальцы, она едва заметно вздрогнула. Красавцев принял бумагу, нахмурил лоб и заговорил также медленно и с расстановкой, словно следуя хорошему уроку риторики:

– Странно. Но в деле гибели вашей дочери нет ни одного слова о том, что машина была неисправна. Ведь была техническая экспертиза?

– Вы уверены в этом? Я – нет. То ли сейчас время? Да и вообще, после того, как врачи обнаружили алкоголь в крови Веры, мне кажется, никто уже не пытался искать других причин гибели.

– А вы обращались полицию? – Одновременно с вопросом следователь что-то пометил ручкой в принесённой папке.

Лена встала, отошла к окну:

– Гибель людей в нашем доме, одного за другим, приняла такой массовый характер, что в районном отделении полиции рады бы вообще нас не видеть.

– М-да, – протянул Василий Николаевич, уставившись в портрет Валерия. Что было ответить женщине? На месте любого участкового, Красавцев тоже заподозрил бы в происходящем чертовщину: кого же он мне всё-таки напоминает?

– Где-то я уже видел вот такое оценивающее выражение глаз.

– И эту холодную ухмылку тонких губ. – Лена подошла сзади и тоже изучала фотографию.

Красавцев мельком оглянулся, посмотрел с удивлением, потом прочертил пальцем по фото:

– А неровные продольные складки на лбу?

– Разве они не говорят о том, что человек способен быть жестоким?

– И даже беспощадным…

– Беспощадным не только к неприятелю, но и…

И тут следователь взорвался:

– Да это же… Самюэль Уилсон! – мужчина развернулся и увидел ужас в глазах хозяйки квартиры.

– Дядюшка Сэм? – Лена недоверчиво покачала головой.

– Конечно! Добавьте козлиную бородку.

– И цилиндр на голову.

Красавцев тут же схватил на столе ручку, каких у учительницы было много и повсюду, и пририсовал недостающие детали. Сходство с персонифицированным образом США, и вообще капитала, было поразительное, – Ну и дела, – протянул Василий Николаевич. От неожиданности открытия следователь почувствовал даже внутреннее напряжение – такое, которое мешает усидеть на месте. Мужчина встал и отвернулся к окну, глубоко дыша, словно не хватало воздуха. Он откровенно жалел, что у Ивановых не было кондиционера: струйки пота стекали по спине и под мышками. Красавцев даже поморщился от запаха собственного пота.

Какое-то время они молчали, удивлённые открытием. Затем следователь развернулся и подошёл к Лене, глядя на неё, как на равную:

– Значит, вы тоже считаете, что этот… Валерий мог быть причиной гибели Сюзанны Козловой?

– И Гали Уховой – тоже. – Последние слова Лена произнесла в момент, когда на пороге кухни появилась Полин. Девочка неслышно открыла дверь и возникла перед взрослыми столь внезапно, что было непонятно, слышала ли она их разговор, или нет.

– А разве Ухова и Валерий были знакомы? – Красавцев почувствовал, как у него краснеют щёки: отчего-то непредвиденное появление ребёнка смутило его. А может, причиной была все та же гнетущая жара.

Иванова пожала плечами:

– Конечно.

– И давно?

– Не могу сказать.

– А какого рода отношения были у Галины и Валерия?

Лена молчала, пряча взгляд. Она не могла при Полин что-то говорить про Галю. Хотя было огромное желание объяснить вот этому человеку, который впервые проявил глубокий интерес к происшедшему, всё, что случилось с её близкими. И Красавцев догадался:

– Ну, хорошо. Я понял, что утомил вас, госпожа Иванова. Простите, пожалуйста. – Василий Николаевич пошёл к выходу, протянул руку Полин, здороваясь. Лена не отпускала мужчину взглядом, моля продлить разговор и выдохнула только тогда, когда Красавцев спросил, смогут ли они ещё раз увидеться.

– Не надо вам видеться, – вдруг прервала разговор взрослых Полин. – Подождите минутку. Я сейчас вам кое-что принесу. – Девочка спешно ушла в зал, откуда послышались странные громкие звуки вываливаемых на пол вещей.

– Что это с ней? – Лена бросилась следом. – Нет-нет, вы подождите тут, – попросила она следователя, указывая на скамейку в прихожей. Василий Николаевич послушно сел. – Что ты делаешь, По..? – Лена, почти вбежав в комнату, хотела узнать о намерениях девочки, увидев, как та поспешно что-то ищет в шкафу с вещами. Но её вопрос прервала коробка из-под обуви: упав с полки на пол, она раскрылась, и из неё вывалились перевязанные пачки денег. Много денег. – Что это? – Лена отшатнулась и ударилась о диван, оказавшийся сзади. Затем с испугом оглянулась на дверь в коридор, в котором остался следователь.

– Потом, тётя Лена, – Полин произнесла это почти шёпотом. – Я всё объясню вам потом. А пока дайте ему вот это, – девочка протянула снимок. Лена глянула на него и совсем обомлела:

– Откуда он у тебя?

– Не важно. Главное, что он всё объясняет. Идите и отдайте ему его, – голос был приказным. Иванова подчинилась ему, взяла фотографию, вышла из комнаты.

– Вот. Это вам. – Пауза в несколько мгновений была хлёсткой и опустошающей: Иванова буквально упала на стену коридора.

– Этому можно верить? – Красавцев ошарашено рассматривал на снимке Ухову и Валерия, заснятых в момент интимного разговора. Характер речи выдавали мимика и жесты любовников: их губы почти соприкасались, глазами они впились друг в друга, руки крепко сжаты в объятиях. Судя по одеждам, снимок был сделан либо ранней весной, либо поздней осенью.

– Это в октябре прошлого года. В Доме книги, – Полин сухо прокомментировала снимок с порога зала. Лена избегала взгляда девочки. Красавцев заметил эту настороженность, но сейчас его интересовало другое:

– Откуда он у тебя?

– Какая вам разница? Он есть, и он всё объясняет. И не надо таскать тётю Лену по вашим полицейским участкам, – голос девчушки был сухим, тон – грубым.

– Отделениям, – поправил Красавцев. – Мы пока не на диком Западе.

– Вы уверены в этом? – в глазах девочки стояла насмешка.

– Я думаю, вам лучше будет сейчас уйти, – взмолилась Лена и тут же почувствовала, как её затрясло: сначала руки и подбородок, потом всё тело.

– Маме плохо, разве вы не видите?! – почти крикнула Полин, кидаясь на кухню к чайнику; такие приступы паники с Леной стали случаться после смерти Веры. Мать трясло так же, как когда-то дочь, и так же, как Вере, казалось, что душа расстаётся с телом, и настал последний час. Снять кризис можно было, только напоив страдающую теплым напитком, а затем уложив в кровать. Полин знала это и суетилась:

– Уходите же! Уходите!

– Да-да, – следователь стал быстро собирать свои вещи.

– Маме? Ты сказала «маме»? – Лена открывала глаза всё шире и не сводила взгляда с Полин.

– Крёстной маме. Вы ведь моя крёстная мама? – девочка смотрела призывно, прося не отталкивать.

Иванова опустила глаза, беспомощно выдохнув. Для её слабых нервов было слишком много потрясений. Как только Красавцев вышел, Лена упала без сил на освобождённую скамью и разрыдалась.

Глава 58. «Я убила всех, потому что они были не такие»

– Я очень устала от них, тётя Лена. От всех. Сначала Юля. С нею нянчились всю жизнь, внушая беспомощность, сделав инвалидом намеренно. Так нужно было маме. Потом отец. За последние насколько лет все мы ему стали безразличны. Наконец, сама мама: она ведь по-настоящему сошла с ума. Я их всех боялась. И хотела только одного: покоя. – Полин сидела у ног Лены. Поздний летний вечер принёс темноту и лёгкую прохладу. Окна в квартире были занавешены, свет не включён, отчего разговор проходил в сумерках. С ним Полин пришла сама. Весь субботний день восьмого августа она прислушивалась к тревожным всхлипываниям женщины во сне, а под вечер, убедившись, что Лена проснулась, и сама точно не выйдет, постучала в её комнату.

– Ты просто ревновала сестру к матери, отца и Галю не понимала. Так бывает. Иванова говорила тихим беспомощным голосом. Несмотря на тепло, она укуталась в шерстяной плед, но даже под ним продолжала дрожать. Как только женщина поняла, что деньги в коробке – те самые, ворованные, отвращение к девчонке захлестнуло её. И присутствие её здесь, вот так близко, было противно. Мелкая гадина. Как она могла решиться на кражу?

В семье Ивановых никто никогда не врал, не крал и не предавал другого. Хотя… теперь отношение Лены к мужу в последние дни его жизни можно было оценить именно как предательство, а проигранные деньги, как воровство у семьи.

– Нет. Ревность тут ни при чём: я просто всех их ненавидела.

– Почему? – Лена была ещё более беспомощной.

– Потому, что меня никто никогда не любил. И вы это сами знаете. Все было несправедливо: Юле детские книжки, спорт, репетиторы, лучшие платья, любовь, а мне? Что досталось мне? Приказы, крики, нытьё, что нет денег, что страна в дерьме, и мы с ней – заодно. – В темноте было трудно понять, согласна женщина с ребёнком или нет, в ответ Лена только глубоко выдохнула. – Вот видите? Вы молчите. Значит, думаете так же. А мне трудно было с этим мириться. С того момента, как я поняла, что меня не замечают: моих просьб, вопросов, желаний, даже жалоб, я тоже стала постепенно отвыкать от родных. Им всем: и папе, и маме, и Юльке моя жизнь была безразлична. Никого не интересовали мои друзья или, например, как я уживаюсь в школе, что хотела бы на подарок.

– У тебя и в школе были проблемы?

Девочка кивнула.

– Но почему тогда ты не попросила помощи у педагогического совета? Не рассказала о своих проблемах классному руководителю? – Лена не понимала. Ей по работе ежедневно приходилось решать массу проблем и социального, и воспитательного характера, и даже бывать в роли психолога. Полин посмотрела на Иванову с горькой усмешкой:

– Хм. Вы серьёзно? Да кому там вообще что-то нужно? Это раньше, в ваши времена были в школах педагоги, которые собирались на… как вы это назвали? Педсоветы? Которые, как рассказывал отец, могли пропесочить за прогул, вызвать родителей за то, что ребёнок хамит, даже исключить, если никакие воспитательные средства не помогали. А нам достались только учителя. Тем более, в частных колледжах, где их зарплату оплачивают наши родители. Так неужели же вы думаете, что кому-то из них хочется влезать в проблемы семьи учеников? К тому же, я плохо вижу маму в роли, выслушивающей недовольство в мой адрес от какой-то купленной с потрохами училки. – Тут с девочкой не согласиться было трудно. Лене припомнилось неоднократное неприятие Уховой даже её, просто дружеских советов. Что уж думать про нотации от посторонних? Скорее всего, разговор учителей с Уховой, если бы таковой мог состояться, завершился бы моментальным указанием занять своё место и заниматься прямыми обязанностями: то есть учить. Платили-то им за знания. Подумав про зарплаты коллег в частных учебных учреждениях, Иванова дрогнула голосом:

– Ну почему же, обязательно купленной? Куплены не все.

– Все. И не надо мне морали. Её нам хватает в первый школьный день – День знаний, когда нам училки изо всех сил пыжатся втирать про совесть, честность или, например, достоинство. А потом весь год доят родичей взятками, благородно обернутыми в фантик «дополнительных уроков», и при этом спят спокойно и никакая совесть их не мучает.

– Ладно, про учителей твою позицию я поняла. А подруги?

– Кто? Вы хотите сказать, одноклассницы?

– Пусть так. Неужели ни одной из девочек ты не могла довериться?

– Зачем? Чтобы от меня тут же отшатнулись, как от прокажённой, и назавтра вся школа тыкала в меня пальцем как в ребёнка из неблагополучной семьи? Нет уж! Мама на пузе вылазила моё место в этом колледже и право считаться «такой же ученицей, как другие».

И снова Лене нечего было ответить. Мгновенно стала понятна вся беспомощность сидящего перед ней маленького существа: потерянного, обманутого жизнью и её дикими принципами, уверенного в том, что помощи ждать неоткуда. Из повседневности современных детей ушёл институт спорта, некогда ковавший характеры, а теперь продажный, как всё, или попросту недоступный. Институт школы, некогда державший марку воспитателя и проводника морали, пусть коммунистической, пусть в чём-то неверной, но морали, провозглашающей сострадание и равноправие для всех, а не только для имущих, превратился в барахолку, на которой каждый старался наклеить на себя ярлык покрасочнее, чтобы продаться подороже. Нынешнему подростку остался лишь институт семьи. Но и тут Полин не повезло:

– С того момента, как я поняла, что меня не замечают: не только просьб, но даже жалоб, я тоже стала заставлять себя постепенно отвыкать от родных. Они считали, что я могу вырасти сама по себе. Что меня можно не любить, не жалеть и даже просто не замечать. За все годы мама не прочла мне не только что книжки, даже просто стишка. У меня не было рыбки Матильды, которую своим дурацким фэншуем убила эту дура Сюзанна. Мне не покупали хомячков, не приносили котят… Чтобы я им не мешала, совали с пелёнок комп, лишь бы к ним не приставала, не тревожила. И каждый раз для этого находились причины: мама устала, папе некогда, пора к Юле, просто замолчи… Им всем было не до меня, вы это понимаете? Семья состояла не из четырёх человек, а из трёх. Зачем меня родили? Мама слушала и слышала только себя и решила, что цель её жизни – постоянно крутиться вокруг Юли.

– И поэтому ты решила им отомстить?

– Да. И считаю, я имела на это право. «Что выросло – то выросло», – Так любила говорить моя мама. А знаете, я где-то слышала: сегодняшние дети – завтрашний народ. Как справедливо. Так вот я – тот народ, какой воспитала моя семья. Меня обманывали, уверяя, что любят, но не любили.

– Почему ты так в этом уверена?

– Да потому, что когда любят, то уважают личность. С первого дня. И тогда из маленькой личности вырастает большая, взрослая, достойная. Как ваша Вера. А у нас в семье о достоинстве детей никто не беспокоился. Родители меня постоянно унижали навязанными решениями. Вы знаете, что это такое? Это когда ты вроде бы и не существуешь для людей, ради которых готов на всё. Вы должны знать, ведь вы же – учитель.

Лена, которая ещё минуту назад готова была вышвырнуть эту воришку из комнаты, вдруг посмотрела на неё с жалостью. Кому, как ни ей самой было всегда странным отношение Гали и Виктора к детям. В семье Уховых действительно всё строилось на авторитарном давлении родителей. С мнением детей никогда не считались. И никакие замечания Лены на Галю не действовали. «Не лезь в чужую семью со своими рецептами», – пронеслась в голове Лены давняя фраза Уховой. И Лена не лезла. Хотя видела по глазам девочек при встрече, что они… как бы это сказать? Не несчастные, нет. Тут было что-то из другой категории, гораздо более тонкой – не понятые, что ли, не раскрытые для своих же родителей. А там, где есть недоработка, к какой бы области она не относилась, всегда со временем будет брак. Результат? Юля, чтобы быть услышанной, сделалась больной. Полин… Страшно было подумать, во что превратилась Полин. На глубокий выдох Лены девочка продолжила говорить: кратко, с силой выкрикивая фразы. Весь её тон источал обиду ребёнка, который никак не может смириться с несправедливым отношением к себе:

– Мне постоянно твердили, что я должна быть понятливой и самостоятельной, ведь им всем так трудно. А кто хоть раз спросил, как живётся мне? Кроме вас, тётя Лена, ни одной живой душе вокруг не было до меня дела. Вот я и выросла такой же эгоистичной, как все наши знакомые взрослые.

– Я не понимаю о чём ты? Причём тут эгоизм и воровство?

– Вы думаете, мне нужны были эти деньги?

– Тогда зачем же?.. Ты ведь не могла понимать, что подставляешь каждого из них под подозрение?

– А я именно этого и добивалась. Во мне сидела эта страшная злость, которая переросла с годами в ненависть и желание мстить.

– Страшные вещи ты говоришь, Полин: как можно за десятилетие возненавидеть своих родных?

– И друзей, и соседей, если уж на то пошло. Да, можно. Любому человеку за такой срок можно внушить всё что угодно, любую истину, и он будет воспринимать не то, что реально существует, он будет чувствовать то, чему научили.

– И что ты чувствовала?

– Я же сказала: ненависть и желание избавиться от всех этих лживых взрослых.

– От всех? Почему? Они не были лживыми все.

– Да? Тогда начнём в вашего мужа.

Лена снова вздрогнула, подтянула повыше плед. Полин сидела также у её ног и тона не сбавляла. Девочке необходимо было выговориться. Как душевный больной спешит к психотерапевту, так Полин торопилась излить Лене душу, очиститься от тяжёлых переживаний, поделиться которыми не могла до сих пор:

– Итак: дядя Игорь. Добрый и внимательный на первый взгляд, он обманывал и обкрадывал семью. Мне было жалко вас и противно видеть его слюнтяем. В то утро, когда он позвонил папе, я слышала их разговор.

– Как? – Лена сжалась. Далёкий дятел прорезался в голове со своим молоточком: тук-тук, тук-тук.

Полин равнодушно пожала плечами:

– Я случайно встала ночью, так получилось.

– И что ты слышала?

– Папа обматерил дядю Игоря, бросил трубку и сразу же заснул. А я прокралась в его комнату, взяла телефон и перезвонила дяде Игорю с кухни.

– Как?! – от возбуждения Лена села в кровати, – Зачем? Ты не придумываешь?

– Вот ещё, – даже в сумерках было заметно, как Полин вспыхнула и выпрямилась, – Я не вру. Я никогда не вру, – добавила она с определённой гордостью в голосе.

Лена вздохнула. Такая патологическая тяга к правде и справедливости часто встречалась на её профессиональном пути, ей подвержены дети, выросшие в среде обмана и неверия.

– Прости, Полин, я не хотела тебя обидеть, – женщина говорила примирительно, – Но все-таки, зачем ты это сделала? Зачем влезла во взрослое дело?

Полина даже вскрикнула:

– Взрослое дело? Вы действительно так думаете, тётя Лена? Дядя Игорь обижал вас, а вы всё это молча терпели. И вы считаете, что мне это было все равно? Тётя Лена! Да если бы не вы!… – Было слышно, как сломался голос Полин, словно внутри что-то перехватило горло. Так выражалась собою искренность.

– Милая ты моя, – Лена протянула руки к девочке, привлекая. Полин поддалась и, улегшись на колени женщины, позволила себя гладить. «Как же она истосковалась по вот такой обычной ласке. Ничего особенного, простое проявление материнских чувств, которого девочка была лишена. Что мы за уроды, если позволяем себе не любить собственных детей?» Мысли Лены были на стороне девчушки, которая всегда казалась ей обиженной, а теперь ещё и жалкой.– И все-таки не стоило тебе лезть в мужской разговор, – проговорила Лена, продолжая поглаживать голову Полин. Когда-то короткие волосы, казавшиеся упругими и жёсткими, теперь отрасли и приятно шелковились под руками.

Принимая ласки с закрытыми глазами, Полин тихо ответила:

– Я набрала его номер, чтобы сказать то, что думаю о нём. Знали бы вы, тётя Лена, как ваш муж обрадовался – думал, что это папа звонит. А я ему заявила: «На вашем месте, дядя Игорь, я бы застрелилась от позора». – Полин говорила все тем же убаюканным голосом, даже не подозревая, какую боль разбудила в женщине, поделившейся с ней своим теплом. Услышав последнюю фразу, Лена натянулась как струна и почти оттолкнула девочку:

– Что-о? – она снова стала задыхаться, – Как ты посмела?

Полин, отсаживаясь подальше, оправила одежду:

– А что? Я про такое фильм видела. Правда, я не думала, что у дяди Игоря хватит духа убить себя. Все-таки он был слюнтяем.

Лена схватила подушку, утопила в ней лицо и зарыдала. Она отказывалась понимать то, что слышала и видела. «Что за мир! Одно зверство вокруг. И на что надеяться, если даже такой вот ребёнок способен на столь чудовищную жестокость. – Теперь Лене была противна эта маленькая гадкая девчонка. – Когда? Когда эта сопливая молодёжь сумела поменять не только внешний вид, подражая вовсю загранице, но и свой внутренний мир, стала мыслить другими, чуждыми категориями, считая, что это приближает её к западному менталитету? И как не понимают они, что равняться на кого-то – это, прежде всего, соответствовать чужому уровню сознания и ответственности. А какая ответственность вот у этой девчонки? Толкнуть человека к смерти, и потом считать себя крутой: вот, мол, как я смогла такого лося завалить. Боже, куда мы катимся? Избавь!» Последняя мысль вырвалась у Лены вслух, так получилось.

– Мне уйти? – Полин с неприязнью смотрела на страдания женщины. «Чего ревёт? Её освободили от мужа-эгоиста, от зависимого слабака. Живи теперь и радуйся».

– Нет, – Лена нашла в себе силы снова посмотреть на маленькое чудовище.

– Хорошо, только наберитесь терпения. Мне тоже не так-то просто… – впервые голосок девчушки дрогнул и испугал женщину. А что как вдруг она сейчас замкнётся, передумает говорить, уйдёт завтра в детский дом и не захочет возвращаться. И тогда Лена уже никогда не узнает правды. Женщина выпрямилась, спустила ноги с кровати и, оказавшись к девочке совсем близко, кивнула головой решительно:

– Обещаю. Говори.

И Полин стала рассказывать в хронологическом порядке смертей, какую роль она играла в каждой из них.

После того, как не стало Игоря, Виктор морально подорвался. Кража денег, совершённая Полин, перессорила всех Уховых, заставляя подозревать каждого, и даже друзей. Юля, на которую падало больше всего подозрений, не вынесла психологического прессинга. Девушку угнетали отношения с мужем, собственная беспомощность, неумение жить в обществе.

– «Юлька, ты зачем небо коптишь?» – спросила я её в тот день, когда случилось несчастье, – вспоминала Полин. Она теперь не смотрела на Лену, словно боялась увидеть осуждение, и говорила обычным голосом, без напряга, почти монотонно, как будто вела речь о чём-то нейтральном. – Мама на кухне выжимала яблочно-морковный сок, которым она поила нас. Как же я его ненавидела. До рвоты. Мне хотелось доесть новогодний салат «Оливье», я мечтала о пельменях в морозилке, мне снились ваши пирожки, но мама мастодонтом определяла, что лучше всего для каждого из нас и поэтому на завтрак выжимала этот мерзкий сок. Юлька только проснулась и бездумно смотрела в потолок. Она раздражала меня своей бездеятельностью. Поэтому я и спросила, для чего она живёт. А она разревелась, и начала опять ныть, что понимает, как мы все от неё устали. И тогда я не выдержала. Просто не сдержалась. И почти выкрикнула: «Всё это очередное кино, Юлька. Если бы ты действительно понимала, что ты для всех нас обуза, то уже сделала бы выводы и предприняла что-то». – Робко и в пол-оборота, девочка обратила взгляд к женщине, – Тётя Лена, клянусь, в этот момент я совсем не думала о том, чтобы предложить ей укокошить себя. Я хотела, что после моих слов Юлька наконец-то повзрослела, стала хоть капельку самостоятельнее. А она… Когда это случилось, мне было очень страшно. Из-за того, что она сделала именно это. С такой высоты… А ещё потому, что она могла сделать это из-за меня.

Несмотря на то, что услышанное уже явилось для неё страшным откровением, Лена нашла в себе силы поддержать девочку:

– Не вини себя, Полин. Никто не знает, что происходит в голове психически больного человека. А ведь Юля была больна.

– Да, но это был не единственный раз, когда я её подставила. – Полин снова стала рассказывать: монотонно, без напряжения, как старинную быль из чьей-то, не своей истории.

Про то, что Юлька уже когда-то была поймана на воровстве, рассказала следователю тоже Полин. Виктор тут был ни при чём, он Гале не врал. А потом она рассказала про это же Роме. Поссорить? Нет. Ромка тогда уже вовсю путался с Сюзанной. Полин, любившая снимать фотоаппаратом, сумела зафиксировать несколько разговоров между Сюзанной и Ромой. То, чего не видно было в жизни, с лихвой выдавали снимки: блеск глаз любовников, их неоднозначная мимика. Полин было противно притворство Ромы, и она неоднократно намекала сестре на его неверность. Похоже, Юля ей не верила. Только раз у неё закралось сомнение: когда она унюхала у мужа духи Козловой. Унюхала, опять же, не без подсказки младшей сестры. Но это случилось уже перед самой смертью Юли, и о своих страданиях на этот счёт она поделиться ни с кем не успела. Или просто не захотела. Но именно из-за этого: что соседка постоянно льстила их матери, всегда заигрывала с больной Юлей при встрече, сюсюкаясь с ней, как с маленькой, и даже из-за того, что Козлова могла себе позволить иметь такие вот дорогущие и прекрасные духи, она казалась Полин ещё более отвратительной, чем Роман. Но всё же, в данном случае, большим обидчиком Юли казался именно её муж – он предавал её ежедневно, притворяясь, что ничего не происходит. Хотя сестра и не внушала Полин уважения: всю семейную политику строила под себя, но обидно было, что какой-то чужой человек, совсем ещё пацан, ставит ей рога. Поэтому Полин считала, что его обязательно нужно как-то наказать, оторвать от их семьи. Ведь Юля от Ромы отказаться не могла. Все эти разговоры о том, что если папа купит ей квартиру, то она уйдёт от мужа, были только фарс, дешёвая комедия, рассчитанная на сердоболие Веры.

– А вот дочь вашу в этой ситуации было очень жаль, – Полин стала рвать на большом пальце руки заусеницу, как это всегда делала в сложные минуты Юля, и продолжала объяснения. – Вера не умела притворяться и, будучи откровенно привязанной к Юльке, даже представить не могла, что ей тоже в комедии подруги отведена какая-то роль. – Сестрица нашла у Веры слабое место. Она знала, что Вера не выносит её слёз, и поэтому спекулировала этим святым чувством дружбы. Я презирала Юльку за это, но мои замечания она оставляла либо без ответа, либо упрекала меня, что я ещё маленькая. А сама пользовалась моими услугами тоже. Кстати, фото-сессия на пляже была спланированная. Это девчонки попросили меня поснимать планшетником.

– Зачем? – вопрос вырвался непроизвольно, ведь Игорь, а потом и Вера уже рассказывали Лене про историю с фотографиями на Черноморском пляже, поэтому Лена уточнила, – То есть, почему тебя?

Полин хмыкнула:

– Меня вряд ли кто в чём бы заподозрил. А потом, они думали, что я вообще тупая и ничего не понимаю. Юлька, так мне и заявила, что это нужно, чтобы «поприкалываться». – Девочка сымитировала не только голос сестры, но и её мимику. Лена сразу вспомнила плаксивое лицо Юли.

– Поприкалываться? Никогда не любила и не понимала это слово. Мне всегда казалось, что прикол – это что-то от укола, от боли.

– Да, нет, слово «прикол» идёт от наркоманов. Это они, уколовшись, дуркуют, – объяснила Полин по-взрослому и даже посмотрела на Лену с удивлением: как можно не понимать таких простых значений? Иванова, принимая пояснение, задумчиво кивнула:

– Ну да, скорее всего ты права. Так что там, с пляжем? – женщине хотелось поскорее услышать про дочь, про эту глупую выдумку, которую теперь, со временем и при известных обстоятельствам, мать дочери простила, но понять которую так и не могла.

– Да так: прикол получился смешным, – девочка говорила, глядя с выражением отвращения, – Особенно для дяди Игоря. Ведь они тогда с отцом чуть не подрались из-за этих фотографий. Сюзанна постаралась.

– Вот только, как фотографии попали к Козловой? Тоже ты? – уже рассказанное заколодило Иванову на мысли, что всё, абсолютно всё плохое, что случилось, произошло по вине вот этой милой и безобидной на вид девочки, которая на деле стала орудием мести тем, кто ни во что её не ставил.

Подтверждая её догадки, Полин кивнула:

– Я специально показала Ромке фото Веры и дяди Игоря на пляже. Я знала, что Рома обязательно доложит о них Сюзанне, он ведь тогда уже ходил за ней как барашек на верёвочке.

– А про то, что Сюзанна воспользуется фотографиями, чтобы рассорить мужчин, ты в тот миг догадывалась? Или ты даже не представляла, какую боль можешь доставить любящему отцу?

– Ну почему же, не догадывалась? Я всё понимала. Но речь шла о покупке однокомнатной квартиры, и мне тоже хотелось, чтобы она у нас была.

Лена опешила и почти крякнула:

– Как? Тогда зачем же ты в последний момент украла у отца деньги, помешав ему купить её? – Что-то в рассказе девочки претило обычной логике. Или же её тоже пора к психиатру вести? Женщина насторожилась. Но Полин ответила спокойно, как прежде:

– Честно?

– Если сможешь.

– Потому, что когда папа уже принёс деньги, я вдруг поняла, что как только он купит квартиру, мама сразу же подаст на развод.

– А, ну да, а репутация семьи и спровоцированная кражей болезнь, которая погубила Юлю, – это зло гораздо меньшее, – Лена не скрывала иронии. Полин не обратила на это никакого внимания, продолжила спокойно, даже слишком спокойно:

– Нет. Но это тоже был своего рода план. Если бы однокомнатная квартира была куплена, мама забрала бы туда нас, и тогда бы начался настоящий кошмар.

– В каком смысле?

– Вы не представляете, что значит жить с двумя сумасшедшими женщинами, от которых ты, к тому же, зависишь. Поэтому покупку квартиры нужно было предотвратить. А Юлю – «убирать». Жестоко звучит, но она все равно была обречена. В этом мире могут жить только сильные люди, понимаете? А она была пустым местом.

Нет, дальше слушать такое Лена не могла. Всплеснув руками, она встала с кровати и указала жестом на дверь. Иванова шла, не заботясь нимало, следует Полин за ней или нет, и громко рассуждала. В голосе, кроме горести, была явно не скрываемая злость:

– Прямо какой-то закон джунглей. Вот до чего мы довели нашу страну. Бедный народ. Куда девалось всё его добродушие и терпимость к инакомыслящим. Всё теперь принесено в жертву материальному благополучию. И ради того, чтобы не быть слабым и не казаться ненужным, люди готовы на всё. Ты – пример. Значит, тебе помешала сестра, и ты не захотела жить с Галей. Но ведь была возможность остаться с отцом?

На кухне Лена автоматически стала вытаскивать их холодильника заранее отваренные продукты для окрошки. Её Иванова планировала приготовить ещё утром, но помешал следователь Красавцев и история с найденными деньгами. Теперь же Лена отчётливо почувствовала голод, страшный голод, погасив который, хотелось заесть всю эту грязь, всю эту дрянь, что лилась на неё с самого утра. Механически сунув Полин варёные яйца для очистки, сама Лена принялась снимать ножом шкурку с картофелин. Постепенно разговор вернулся в прежнее русло и потёк тем же ровным ручьём, без эмоциональных срывов, словно речь шла о просмотре фильма, а не о судьбах дорогих людей.

– Вы говорите, тётя Лена: остаться с папой. Исключено. Ему я была нужна ещё меньше, чем маме. При всей её повёрнутости на Юльке, мама иногда снисходила до внимания ко мне. Отец же – никогда. За это и получил.

– Я не понимаю, о чём ты? – шкурка с картошки снималась резко, отлетала далеко от салфетки, которую педантичная Лена постелила для очисток.

– Я могла его спасти. В ту ночь, с двадцать первого на двадцать второе февраля, когда он умирал, я трижды заходила к нему в комнату. И каждый раз, порываясь помочь, я видела, как он молит меня глазами. Но тут же я представляла, что если он выживет, наша страшная жизнь будет длиться и длиться. Лена замерла с начатым движением ножа, в глазах женщины отразился ужас. То, что она слышала, было чудовищно. Девочка сглотнула слюну и продолжила исповедь. Она была уверена, что Виктор был ничтожество и дрянь. Из-за его лени, из-за тирании в семье они с мамой пребывали в постоянном страхе и кошмаре. Каждый раз, не опускаясь до решения проблем, их общих проблем, не государственных, и не чужого дяди, а их личных, он думал, что вот пройдёт, вот обойдётся, как-то всё устроится само собой. Но это ведь страшный грех – не замечать нужды ближнего и не реагировать на неё! Откровенно игнорировать просьбы любимых, списывая своё безразличие на занятость или усталость. Ведь это бумеранг, который ударит однажды по тебе, заставит одуматься: а не поздно ли что-то предпринимать? И тогда на пороге встанет безнадёга. Для Ухова этой безнадёгой в ту ночь была собственная дочь Полин. Она заходила к отцу трижды. Нет, не помочь, а дождаться когда же он умрёт. В последний раз, когда девочка вошла к Виктору в зал, он уже не хрипел, просто лежал на боку и стонал. Он поднял на неё обессиленный взгляд, в котором всё ещё теплилась надежда, но она ответила ему презрительной улыбкой и вышла.

– И тебе не было его жаль? – ножик, которым Лена чистила овощи, казалось, скрёб ей по сердцу, счищая сострадания и боль в стружку, похожую на ту, что лежала на столе, голова кружилась, ноги были ватными.

Полин, сидящая напротив, спокойно стукнула очередным яйцом об стол:

– А ему меня?

«Вот! – подумала Лена, – настоящая причина всего случившегося. Вот та боль, что заставила маленькое сердце превратиться в камень. Почему взрослому мужчине не было жаль собственной дочери, которую он обрёк на то, что она стала так ненавидеть всех близких? Разве её жестокость – это не результат их «труда»? Разве не этому они: Галя и Витя, а может даже и Юля в определённой степени, её учили: быть безжалостной и беспощадной к другим во благо себе, не обращать внимания на других? Тогда, кто же вырастил того монстра, что сидит сейчас перед ней? Прежде, чем должна была она, должны были ей, по праву очерёдности её появления на этот свет. Лена вновь углубилась в чистку овощей. Ещё одна догадка пришла ей в голову:

– Да. Если тебе не было жалко собственного отца, то думаю, ты совсем не расстроилась из-за смерти Романа. А ведь он тоже, получается, пострадал из-за тебя. После смерти Юли Киселёв был сам не своим. Поэтому ты причастна и к его гибели.

– И даже больше, чем вы это можете себе представить. Давайте я их порежу, – девочка протянула руку за доской, которую Иванова взяла для себя, забрала её волевым жестом и принялась резать яйца.

Лена взяла с подоконника несколько ростков лука, и пучок редиски и пошла к раковине, мыть зелень. Открыв воду, и опустив руки под чистую струю, она оглянулась на Полин. В свои одиннадцать лет девочка справлялась с нарезкой проворно. «Интересно, а это заслуга Гали или же просто Полин всегда не хватало такого вот простого общения с матерью и сестрой. Домашних дел, которые так сближают?» – Лена прослезилась, вспоминая, как это было в их семье: все праздничные столы готовили вместе. Игорь обожал крутиться на кухне. Вера с нетерпением приподнимала крышки кастрюль с варевом, пробовала на соль уже заправленные салаты, хватала с тарелки тонкие ломтики колбасы и сыра… Неужели это было и ушло? Неужели это никогда уже не повторится? Лена заплакала, указывая на лук, чтобы не делиться мыслями. Полин кивнула:

– Давайте, я его порежу. Я от лука не плачу. Я вообще ни от чего давно уже не плачу, – и снова в голосе ребёнка прозвучала озлобленность, словно в оправдание тому, что случилось.

– А что ты там начала про Рому? – Воспользовавшись паузой, Иванова решила процедить грибной квас. Взяла на подоконнике трехлитровую банку, покрытую марлей, полезла в шкаф за графином. Здесь на полке царил хаос. Лена вздохнула, вспоминая, что раньше тут всё было расставлено так, что каждая вещь имела своё место. Чашка Игоря для чая – пузатая, большая, светло-бирюзовой эмали и с тонкой позолотой по бортику, всегда была справа. Она занимала почти всю ширину полки, поэтому ни за, ни перед ней ничего не ставилось. А если кто из женщин вдруг нарушал порядок, Иванов, ещё более щепетильный в мелочах, тут же призывал к ответу и заставлял восстановить порядок. Левее от чашки Игоря стояли разномастные бокалы, чашки, чашечки, пиалы, которыми пользовались сразу все. Как таковых именных кружек, кроме как у Игоря, в семье ни у кого не было. Но все же, для гостей всегда приберегали посуду из другого шкафа – соседнего: поновее, почище. Хотя, грязной посуды у Ивановых не встречалось никогда. Лена следила за чистотой со всей ответственность, смывая малейшие налёты чая с неё содой, насыпанной в специальную баночку, что стояла на раковине рядом с жидким мылом. На полке выше стоял графин со стаканами. Летом графином пользовались то и дело, не успевая его убирать на полку. Но с тех пор, как семья поредела, эта посудина вынималась редко. По привычке протерев и без того чистый графин изнутри полотенцем, Лена оглянулась на тишину в ответ.

Все же лук делал своё дело, и глаза Полин увлажнились. Или Лене так показалось? Во всяком случае, девочка избегала сейчас смотреть на собеседницу, резала зелень тщательно, с силой нажимая на нож, и резко отодвигая им по доске в сторону уже отрезанные кругляши.

– Ты не хочешь больше говорить?

– Нет, почему же? Могу.

– Ну, тогда, что получилось с Ромой?

– Его я тоже подставила. Вам помочь? – девочка заметила, как приподнятая банка задрожала в женских руках. Но Лена поторопилась отказаться от помощи. И Полин вернулась к нарезке: лук был смешан с яйцами, а на очереди лежали картошка с редиской.– Знаете, тётя Лена, ведь это я рассказала папе про однокомнатную квартиру, которую купили Рома и Сюзанна. Правда, он мне не поверил.

– Откуда ты про неё узнала?

– Все просто: эта дрянь Киселёв был ужасным хвастунишкой. На своей страничке в фейсбуке он ещё в январе кривлялся перед такими же недоносками как он, что у него теперь есть квартира. Юлька ещё не остыла, а он… Правильно, что он умер. Слабак. Если бы не умер сейчас, то к сорока годам уже спился бы. Кстати, я была у Ромы в день его смерти в клинике. И это я отдала ему баночку с таблетками Юли.

Лена даже перестала лить квас, так и замерла с банкой над графином:

– Зачем?

– Я сказала ему, что некоторые грехи прощают только после смерти. А ещё посмотрела вот так, – девочка наклонила голову и стала сверлить Лену глазами исподлобья. Выражение у неё было настолько враждебное, неприятное, что хотелось отвести взгляд, а вместе с тем, Полин словно приковывала к месту. Лена вспомнила их первое знакомство с Уховым, тогда её тоже поразила тяжесть взгляда Виктора.

– Какой ужас! – обессиленная женщина поставила банку на стол, села и снова дала волю слезам, утыкаясь в бумажное полотенце и громко сморкаясь.

– Почему же ужас? Облегчила жизнь всем. Юльке открыла глаза, папе, маме… Даже Сюзанне. Ведь она не знала, что Ромка – размазня. А потом узнала. Но Сюзя по нему не долго горевала. Так, поплакала для других, а сама… – и снова голос Полин был ровным, почти равнодушным.

Лена отняла лицо от полотенца:

– Что сама?

– Обрадовалась, что ей досталась квартира.

– Откуда ты знаешь?

– Я иногда слышу то, что не слышат другие, потому что на меня окружающие не обращают внимание. Когда Сюзанна бывала у нас, ей часто кто-то звонил, с кем она обсуждала вопрос по квартире. Теперь-то я знаю, кто это был.

Едкая улыбка подсказала женщине то, о чём думала девочка:

– Валерий?

– Он.

– А его ты откуда знаешь? – Иванова тёрла моментально набухший нос и гнусавила. Полин безразлично махнула рукой, так, как если бы говорила о вещах само собой разумеющихся.

– Увидела с мамой.

– Тогда, в Доме книги?

– И тогда, и потом. Давайте я уже домучаю этот квас. Сколько лить?

– Полный графин. Спасибо, Полин, – Лена не могла остановить слёзы: они катились и катились. Девочка хмыкала на это и качала головой:

– Взрослые, вы страшно наивные. Особенно, когда вам на голову падает то, что вы зовёте любовью.

– Не будь циником, – Лена забрала с графина марлю, пошла к раковине, стирать её. Остаток кваса Полин поставила на подоконник на прежнее место.

– Поздно мне бояться не быть циником, тётя Лена. Я уже – циник.

– Прекрати, Полин. Не верю я тебе. Сейчас из тебя выходит злоба, а ещё желание откровенно во всём признаться. Но, поверь мне, когда-то это пройдёт, – все же педагогическое «потом» в виде совета предопределяло в Лене жизненное «прежде», выражаемое страхом.

Полин посмотрела на женщину с такой усмешкой, какой ребёнок осуждает родителя, не доходящего сознанием до элементарного:

– Зря вы меня уговариваете. И про любовь мне говорить не надо. После всего, что я видела вокруг, я никогда не смогу кому-то верить.

– Господи, спаси эту бедную заблудшую душу, – Лена вознесла руки и глаза вверх. Полин снова хмыкнула:

– Ещё одно заблуждение. Ваш бог – это самоуспокоение. Я верю только в разум и свои силы. Выучила урок – получила пятёрку. Нарезала, вон, овощи, значит, поем окрошку. Иначе быть не может.

«А ведь она права, – вдруг почему-то обрадовалась Лена и даже улыбнулась. Приготовление выходило на конечную стадию: на столе появилась варёная колбаса, которую девочка тоже охотно взялась резать, позволяя Лене углубиться в свои мысли. С тех пор, как ушёл Игорь, женщина искала спасения для себя в церкви, её канонах. А на деле, нужно было просто примириться в душе с собой. Как же так получилось, что яйца учат курицу? Ведь для этой маленькой девочки вещи оказываются понятнее, чем для меня, женщины, как мне казалось, нажившей определённый опыт. Вот она сказала: рассчитывать нужно на себя, никакой бог не обучит и не накормит. И так оно и есть. Не надо всё сваливать на бога, оправдывая свои поступки наивностью, недомыслием или неведением. Мол, что с меня взять, обычного человечка, живущего на грешной земле? Дам слабину, согрешу – покаюсь. И бог примет покаяние, простит любой грех, он ведь всемогущий. Нет. Всё не так. „На бога надейся, а сам не плошай“. Истина. Истина. И за свои поступки каждый ответит сам». Бросая колбасу в общую кастрюлю, Лена снова улыбнулась:

– Как же ты выросла, Полин, за эти несколько месяцев. Ты рассуждаешь, как взрослый человек.

– А я и есть взрослый человек. Во всяком случае, человек со сложившимся мнением.

– С тобой трудно будет спорить.

– Спорить – нет, а вот противостоять – не советую.

– Ладно. Не буду. Давай, есть? – заправив холодный суп сметаной, Лена попробовала его на соль, – Нормально. Досолишь, если что.

– Досолю. Вы наливайте, а то я очень голодная.

Лена разлила приготовленное по глубоким пиалам. Когда-то они были с Игорем в Самарканде и там оценили впервые практичность этой азиатской посуды. С тех пор большие пиалы заменяли Ивановым глубокие тарелки. Лена для усиления вкуса положила в тарелку немного тёртого хрена. На еду набросились, забыв про разговор. Во время еды они даже не смотрели друг на друга. И уже только за чаем, неизменным для Ивановой после любого блюда, даже после окрошки, Лена, задумавшись, спросила: – Ну, и как же мы теперь будем жить?

Полин, сыто прислонившись к стене, закрыла глаза и мечтательно улыбнулась, почти мяукая, как любила говорить Юля:

– Хорошо будем жить. Мы уедем из этой страшной страны. Я не хочу больше жить тут. Я не хочу быть частью этой нации. Нас ждёт Европа.

– Почему Европа? – Лена спрашивала без прежней напряжённости, после еды не хотелось подвергать себя каким-то стрессам. Поэтому слова девочки она восприняла не всерьёз.

– Я там родилась, значит, имею право попросить в Испании гражданство. И деньги у нас есть. Целых четыре миллиона папы и сто пятьдесят тысяч мамы, – Девочка не просто говорила, она излагала планы. Вопрос только в том, как давно она их вынашивала.

– Откуда сто пятьдесят?

– Представьте себе. Этот хапуга Кирилл нажился на маме. Сволочь! Вот уже кого совсем не жалко.

– Полин! – взмолилась Лена, – Я прошу тебя, не ругайся. Я тебя очень прошу.

Полин, посмотрела на женщину сначала с усмешкой, но, все же пообещала больше не произносить плохих слов.«Да, у Ивановых было не как у нас, у них дядя Игорь её, наверное, и „дурой“-то ни разу не обозвал. А у нашего папашки изо рта всякая пакость лилась, как из рога изобилия. Вот и скажи после этого, что все люди одинаковы. Да, ненавидеть нацию – это, наверное, ошибка. Нужно ненавидеть отдельно взятых людей, – девочка смотрела на Лену жалея, – Дожила до таких лет, а от плохого слова краснеет. Как такую без защиты оставить? Нет, всё-таки козёл был, этот дядя Игорь. Самый настоящий урод. Чего не хватало, чтобы жить и радоваться? Погнался он за лёгкими деньгами. А расплата-то, она и наступила на горло. И всю семью под откос пустила. Жаль Ивановых. Очень жаль».

Парадокс ситуации, при которой младший и, казалось бы, слабейший жалеет старшего и сильного, тоже являлся проявлением времени. Дети, благодаря всем трудностям последних двадцати лет усвоившие, что жизнь – это не просто борьба, но и выживание, ожесточались и каменели, подставляя свои душонки взрослым, как опору. И те опирались, ибо знать порой не знали, как выкарабкиваться из сложных ситуаций. Трансформация была однонаправленной: от добра к злу, через искоренение первого, как причины слабости. Лена была права – закон джунглей пришёл из далёких стран в её страну, перевернув и народ, и понятия до неузнаваемости. Стряхивая с себя столь странное и совсем не желательное «опекунство» девочки, если не на руках, то на совести которой была не одна смерть, Лена встала и пошла с чаем в свою комнату. Снова хотелось скрыться в полумраке. Слова, протянутые, как нити, позвали Полин следом:

– М-да, ничего нет в людях святого. Ты права, Полин. Наживаться на Гале, зная в какой нищете она живёт… – Лена еле удержалась, чтобы не произнести вслух, что тоже не сожалеет о смерти Кирилла. – Она остановилась в маленькой прихожей перед ванной и туалетом, потом, решившись, смело шагнула налево, туда, где была комната Веры.

Мать не была в комнате дочери с момента её смерти, не находила в себе сил заново погрузиться в атмосферу дочернего быта. Всё тут было как прежде: письменный стол у окна, раскладная тахта у стены, лампа на прикроватной тумбочке. Даже вещи Веры – домашнее платье и тапочки, находились на обычном месте: платье на спинке тахты, тапки около неё на полу – перед поездкой Вера переоделась. Лена подошла к платью, взяла его в руки, прижала к груди, понюхала. Ей показалось, что оно всё ещё пахнет дочерью. Боль одиночества была невыносимой. Может и правда, что нужно уехать отсюда? Бросить всё и начать жить заново? Лена оглянулась на Полин. В сумраке очертания девочки были размытыми, словно сзади стоял взрослый человек:

– Пошли на лоджию, Полин. Думаю нам нужно серьёзно обо всём поговорить.

Девочка пожала растерянно плечами, всё сказанное было уже такой тяжестью, что ожидать ещё чего-то более серьёзного, было сложно:

– Да, но только давайте я закончу про Сюзанну, и потом – всё.

– Давай!

Они уселись в удобные шезлонги, некогда купленные Верой и выставленные здесь для принятия солнечных ванн. После обеда солнце стояло с этой стороны дома долго, а отсутствие строений позволяло загорать в любом виде. Чем Вера и пользовалась, сидя частенько в креслах нагишом. Игорь дочь за такое безрассудство ругал:

– А что, если с соседнего балкона кто-то перегнётся и подсмотрит?

– Пусть только попробует, – смеялась Вера, – Я ему такое покажу – вовек не очухается!

Иванова, устроившись в кресле, и глядя на небо, на котором появились первые, пока ещё блеклые звёздочки, молчала. Полин, зная, что говорить всё же придётся, за этим и пришли, начала сразу и резко:

– Сюзанну мне было совсем не жалко, – заметив, как Лена вздрогнула, Полин заговорила тише, – Это был единственный человек, ненависть к которому была осязаемой. Знаете, как бывает осязаемым страх: ноги подкашиваются, руки потеют. А я, думая о Сюзе, хотела что-то сломать или порвать, поэтому шла в ванную и кусала полотенце, рвала мамин халат, ломала зубную щётку…

Лена почувствовала, как в животе стянуло мышцы: да, похоже, спокойно переварить ужин не удастся.

– Но уж к смерти Козловой, ты, думаю, никак не причастна? – Трудно было представить, что и Сюзанну в ванной утопила маленькая ручка Полин. Лена рассчитывала услышать отрицание, поэтому ещё больше напряглась, когда лицо девочки перекосила улыбка: хищная, жестокая, скрыть которую не могла никакая темнота:

– Как сказать? Она звонила маме весь тот день 16 марта. Я снимала трубку и говорила, что мамы нет. Потом я спросила у Сюзанны, что с мамой вообще происходит? Почему она не реагирует даже на референдум в Крыму; в тот день все про это только и говорили, а маме было все безразлично. Сюзанна пробубнила что-то невнятное, в трубке было слышно, как она что-то проглатывает, я поняла, что она пьёт. Потом она спросила, зачем маме белые туфли? Я, когда услышала про них, замерла от страха: я-то знала что в последнее время мама только и говорила о том, что Юле нужно поменять туфли. И я рассказала про это Сюзанне. Но не по телефону, а придя к ней. Да-да, я попросила её встретиться, и пошла к ней. Убедила, что это срочно. И когда я пришла, то увидела, что Сюзанна сильно пьяна, её так шатало… А после того, как я рассказала ей про намерения мамы, она убежала в ванную, ей стало плохо. Пока её не было, я открыла папку, которая лежала на столе и прочла документы в ней.

– Зачем? Это неприлично, читать чужие документы.

– Может быть. Но зато практично, и порой позволяет не быть в дураках.

– И что тебе это, позволило?

– Конечно. Это было заявление Сюзанны с отказом от однокомнатной квартиры. Своим смартфоном девочка тут же перефотографировала все страницы и переслала их себе на электронный адрес. А когда вернулась из ванной Сюзанна, стала шантажировать её. Сказала, что переслала эти документы Гале. Судя по виду, женщина испугалась ни на шутку! А ещё Полин сказала, что маме станет известно про то, что Сюзанна и Валерий очень давно знакомы. У девочки была фотография, сделанная ещё прошлым летом. Она шла по улице и случайно увидела соседку с каким-то красивым седовласым мужчиной. По привычке сфотографировала их. А позже узнала, что этот мужчина – Валерий. Была у неё и ещё одна фотография – Валерия и Кирилла. Полин нашла её на страничке интернета, когда искала информацию о картинном дельце – пресса что-то там писала об успехах двух предпринимателей, выставляла их меценатами. А на деле оба были подонки. Даже ребёнок понял это. Снимок в газете был сделан давно – в две тысячи одиннадцатом году, когда Сюзанна ещё не знала Кирилла. Так что, Валерий появился в жизни соседки Уховых не случайно. И уж совсем не случайно он стал сначала знакомым, а потом любовником мамы Полин.

– Значит ли это, что узнав, что она полностью разоблачена, Сюзанна тоже решила уйти из этой жизни?

– Не знаю. Мне все равно. Вернее, нет, мне не все равно: я безумно рада, что эта гадина утопилась. Хотя, – Полин задумалась, но ненадолго, – думаю, её смерть была просто несчастным случаем.

– А смерть твоей мамы?

– Моей? – теперь вздрогнула девочка. Погрузившись в молчание, она думала, как правильно объяснить то, что случилось с Галей.

– Если не хочешь – не говори. Я пойму.

– Да ничего вы не поймёте! И никто не поймёт! Для того чтобы понять это, нужно было много-много лет жить с моей мамой в одной комнате, на десяти квадратных метрах, – теперь девочка почти кричала. Слёзы, моментально брызнувшие из её глаз от нервного напряжения, текли так быстро, что Полин не успевала их вытирать. Она резко оттолкнула руку Лены, вставшей чтобы успокоить её, и, ощетинившись, продолжала выкрикивать, как отрывать куски с мясом от тела, – Она достала меня! Она достала всех! Я боялась её приступов гнева. Но ещё страшнее было, когда она становилась добренькая: впадала в блажь и ничего не соображала. В таком состоянии она была способна на всё – ударить меня, обозвать, даже выгнать из дома.

– Что ты говоришь? Неужели это правда? – Лена отказывалась верить.

– А разве вы не помните, как я иногда вдруг приходила к вам и сидела допоздна. Я говорила, что просто соскучилась. Но ведь это была неправда: я приходила потому, что мама выставляла меня за дверь. Она совершенно ничего не соображала в такие минуты.

– Это так на неё повлияла смерть Юли.

– Нет, она была такой уже до этого. А в тот вечер… – девочка все ещё плакала, её светлое лицо покраснело от слёз, веки набухли и отяжелели, волосы мгновенно примялись, зрительно вытягивая и без того похудевшее лицо.

– Ты сядь. Успокойся, – Лена все же смогла обнять девочку, усадить её. – Не надо так волноваться. – Женщина гладила спину Полин, свернувшуюся на кресле в клубочек и обхватившую ноги руками.

– Что теперь волноваться? Я убила маму, – голос Полин прерывался, угасал в конце фразы, потом снова поднимался и снова снижался почти до шёпота, – Это я, я подала ей этот проклятый шарф. Когда она появилась дома вся в грязи, прямо с кладбища и стала мне рассказывать, как она раскапывала могилу Юли, меня охватила такая паника, что хотелось просто подойти сзади и задушить её. Потому я и дала ей шарф. Она вся дрожала: от холода и перевозбуждения. Шип из её рта был невыносим. Глаза горели, как у ненормальной. Я протянула ей шарф и сказала, чтобы обмотала им шею. А потом напоила чаем с мёдом. А потом, когда она затихла, просто подошла и стала затягивать шарф на её шее, положив руки мамы на его концы. Может быть, я не сделал бы этого, может быть просто ушла бы, если бы вдруг не увидела грязь под её ногтями, грязь. Понимаете? Мерзость!!! Никогда я не видела грязи у мамы на руках. Она всегда так следила за собой. А тут… Я смотрела на эти чёрно-рыжие полоски под ногтями, и они вызвали у меня отвращение. Тогда я бросилась бороться с ними и развела руки мамы в стороны. Думала, спрячу их под одеялом. Поэтому все тянула и тянула. Мама сначала не поддавалась, что-то говорила, звала Юлю, просто стонала, а потом сникла, и на её лице было такое спокойствие, что я обрадовалась и ушла. Я не сразу поняла, что задушила её окончательно. И только ночью, когда встала в туалет и подошла к её кровати, поняла, что мамы больше нет: она была холодная. Вот и всё. Видите, как просто устранять противников. Я убила всех, потому, что они были не такие, какими должны быть близкие люди. Я устала от их жадности, жестокости друг к другу, от самодурства, от хаоса вокруг меня. Я убила их, чтобы теперь быть одной и распоряжаться своей жизнью, как хочу. Теперь я одна и знаю, как жить. – Полин выпрямилась и посмотрела на Лену. И это не был взгляд потерянного и убитого горем ребёнка, какой Иванова видела несколько мгновений назад: Полин смотрела уверенно и почти жестоко. – Ну что, теперь вы ненавидите меня?

Медленно, и не чуя себя, Лена прошла к краю застеклённой лоджии и, опустив локти на железо рамы окна, подпёрла лицо руками:

– Не знаю.

Снаружи бурлила жизнь, которая в это время года изобиловала радостью и весельем. Люди, прибитые за день солнцем, перенасыщенные жарой, вечером оживали, гуляли по прохладе улиц, счастливо и громко переговариваясь. Пищали малыши. Подростки, не стесняясь прохожих в выражениях, рассказывали о своих назревших за день проблемах, делились новостями соседки, вышедшие на прогулку, супружеские пары умилительно прохаживались под окнами под ручку. Из скверика неслась музыка – это на скейтбордовской площадке молодёжь вытворяла чудеса, соревнуясь в выполнении фигур.

Жизнь продолжалась там, везде. А тут… Тут, на этом маленьком пятачке пятого этажа царили кошмар и ужас, и, казалось, существование остановилась. По воле ли этой девочки или в проклятие за какие-то грехи каждого из них, но за короткое время жизнь в этом доме приняла характер условный и хрупкий, грозя теперь даже и ей, Лене, прерваться от бешеного боя сердца или нестерпимой боли в висках, от которой голова разламывалась. Трудно было оставаться безразличной к услышанному. Ещё труднее осознавать, что ничего уже не изменишь. И принять все услышанное на веру Лена, вот так просто, не могла. А уж тем более, не могла вот так сразу ответить этой девочке на её последний вопрос.

Но ещё более тупиковым оказался следующий, вырвавшийся на грани неподдельного волнения и страха:

– Тётя Лена, но ведь вы от меня не откажетесь?

Глава 59. «Каждый получил возмездие за собственное безумие»

Лена Иванова не знала, как ей быть и как теперь вести себя с Полин. Она с полным основанием могла ненавидеть эту девочку – сгусток злобы, воплощение черных сил и уносящего жизни ветра. Но как это сделать? И что бы это дало? Несколько выходных после их откровенного разговора, Иванова избегала встреч с Полин и вообще каких бы то ни было разговоров. Девочка приходила к ней, ела, спала, но на контакт тоже не шла. Она, наверное, поняла, что Лене нужно время, чтобы опомниться от услышанного: молча приходила в субботу утром, также молча уходила в детдом в воскресенье вечером. Самой Полин вполне хватало компьютера, чтобы не скучать. Девочка давно уже привыкла оставаться один на один со своими мыслями и проблемами. Поэтому просто ждала, каким будет решение Лены: продолжать добиваться её удочерения или же отказаться от неё. Второй вариант был намного худшим и, зная Лену, Полин о нём старалась не думать. Просто не лезла на глаза.

Иванова ненавидела себя за слабость, которую позволила себе в мыслях насчёт возможности переехать в Европу. Речь об этом в тот вечер, 15 августа, так больше и не нашла продолжения. Сражённая подробностями о смертях Сюзанны и особенно Гали, Лена попросила Полин остановиться. Ей было о чём поразмыслить. В том числе и про Европу. Но уже на следующее утро, в понедельник, 16 августа, Иванова ужаснулась этому предложению. Куда и зачем ехать? В их положении это похоже не на переезд, а на бегство. Но вот только от себя-то не убежишь.

Съездив на кладбище – к могилам Гали и Сюзанны, с их смерти прошло уже пять месяцев, потом на другое – к Игорю и Виктору, Лена вернулась домой и в растерянности бродила по квартире. Полин уже не было, уехала с раннего утра в детский дом. Про планы девочки Иванова не спросила: придёт, не придёт на следующие выходные. Как-то получилось так, что теперь она была ей в тягость. Поэтому, когда она увидела девочку на пороге в следующую субботу, не обрадовалась ей, но и не выгнала. Пригласила войти, покормила, а потом ушла.

Затем, всякий раз, когда Полин куда-то уходила, Лена чувствовала облегчение. Присутствие рядом ребёнка, так или иначе причастного к нескольким смертям, было наказанием. Не раз Иванова пожалела, что так быстро согласилась на удочерение Полин. Но разве же она тогда знала, что и как было? А с другой стороны, если девочка решила с ней поделиться всем этим, значит, она доверяла ей, ей и больше никому. Значит, действительно, кроме как ей, некому было приютить эту озлобившуюся девочку. «Может, она тоже послана мне как испытание, как наказание за то, что я стояла рядом, но ничего не предприняла для предотвращения каждой из этих смертей. За это Господь посылает искушение, огромными деньгами вместе с этой девочкой». Погружённая в свои мысли, Лена вдруг оглянулась, показалось, что она говорит вслух, а кто-то стоит рядом и слушает. И впервые с момента обнаружения денег, захотелось проверить, а есть ли они у Полин на самом деле, или только привиделись ей. Осторожно, как вор, словно и не была хозяйкой, Лена прошла к входной двери, вставила в замок ключ, с тем, чтобы дверь нельзя было отпереть извне, затем пошла в зал. Предостережения были напрасными, но Иванову они заверили. Дрожащими руками она достала из шкафа коробку с обувью, перетянутую резинкой и рюкзачок Полин, в прошлый раз часть денег была в нём, открыла сначала рюкзак. Деньги лежали тремя пачками по пятьдесят тысяч. Лена вдруг отчётливо увидела галерею вернисажа в момент экспозиции картины Гали в феврале, лица людей, пришедших на выставку, лица знакомых, собравшихся поздравить Ухову. Красивое красно-чёрное платье Гали, её радостный вид, злые глаза Виктора, счастливые – Сюзанны, которая не переставала поздравлять подругу и хвалить её. «Лицемерка, – подумала Лена теперь, – Какая же она была лицемерка. Ужасно подумать!».

Потом всплыло лицо Кирилла – довольное, лоснящееся, Веры, которая не скрывала своего пренебрежения к собравшемуся бомонду и торопила мать вернуться домой. И наконец, Полин – тихо сидящей у стеклянной стены выставочного зала, и пронзительно глядящей на всех. Про то, что взгляд девочки был не просто любопытным, а именно изучающим, Лена подумала только теперь, и в силу открывшихся обстоятельств. Тогда же Полин казалась ей затравленной, забытой всеми малышкой, нашедшей себе укромное место в углу и опиравшейся на рюкзачок за спиной. Так она сидела в начале экспозиции и почти не сменила позу в конце её, когда пропажа денег уже обнаружилась, и они, как оказалось, были в этом самом рюкзачке. Когда вот только маленькая девочка успела и сумела украсть деньги из сейфа Кирилла – вопрос. И зачем? Только ли потому, что хотела сделать больно всем взрослым, которых так откровенно презирала? А может, таким был её протест против творчества Гали, ушедшей в картину целиком и забывшей, что у неё есть младшая дочь. Маленькая живая душа, постоянно ждущая тепла и любви, и не получающая ни того, ни другого, день ото дня, ожесточаясь всё больше.

Именно это отсутствие любви к ребёнку – повседневной, внушающей ему доверие, что он на этом свете не один, что есть, кому его защищать, именно это превратило Полин в безжалостного человека. Именно теперь ей, Лене Ивановой, выпала роль постепенно оживить эту душу. Аккуратно, так, чтобы её не заподозрили в обыске, Лена поставила рюкзачок на место. Так же аккуратно открыла коробку, убедилась, что деньги в ней не мираж, и сунула её обратно на полку. Закрыла шкаф. Села на диван, опустила руки, осмотрелась.

Лена практически не заходила в эту комнату с тех пор, как тут поселилась Полин, поэтому сразу заметила беспорядок. Диван, который Игорь всегда складывал на день, был разложен, одеяло, скомканное и перевёрнутое, было откинуто к стене, оголяя мятую простынь. Подушка, не взбитая, примятая головой, казалась безобразной лягушкой. «Могла бы и убрать, ушла ведь на неделю», – Лена встала, принялась за уборку. Встряхнула на балконе одеяло, взялась за подушку. Нашла под ней грязные лифчик и трусы девочки, брезгливо взяла их и отнесла в ванную. Вернувшись в зал, открыла штору пошире, полностью распахнув балкон. Теперь в её груди был протест – как же так, девочка, будущая женщина и такая неряха! Да ещё в её доме.

– Европу ей подавай, – Лена кряхтя, собирала по всему залу вещи девочки, брошенные, где попало: носки, джинсы, майки. Галя не приучила дочь к порядку, взвалив на себя в доме всё, в том числе и элементарное, выполнять которое мог любой из членов семьи, – Как будто, если она переедет в Европу, кто-то будет приходить и убирать за ней – подбирать разбросанное бельё, ежедневно вытирать компьютер от жирных разводов на клавиатуре, или ходить и собирать фантики от конфет, на улице Полин кидала их прямо на асфальт. Не так давно Лена, увидев это, сделав ей замечание, и услышала в ответ: «А для чего тогда дворники? Им же платят за уборку?»

Такие рассуждения современной молодёжи для Ивановой не были новы. В школе сплошь и рядом ученики твердили то же: «Им за это деньги платят. Пусть чурбаны пашут за право жить на нашей земле» и прочее, такого рода. Откуда такое барство по отношению к людям простого труда, к представителям другой нации? И у кого? У незрелых отпрысков, ничем в этой жизни ещё себя не проявивших? Не от родителей ли всё идёт, вышедших когда-то из черни, а теперь возомнивших себя господами. «Всё из семьи, всё», – формула повторялась, как аксиома. Лена вспомнила, как на том уроке кто-то из учеников даже привёл пример Южной Кореи, где, судя по репортажам, вообще на улицах не было корзин для мусора. Потом она посмотрела по интернету репортаж, про который ей говорил ученик, и даже выдохнула. Действительно, в Сеуле и других больших городах Южной Кореи на улицах не было мусорных ящиков, и люди бросали мусор на тротуар. Это объяснялось, во-первых, огромной скученностью населения корейских городов, при которой маленькие ящики не помогут, а большие некуда ставить, а во-вторых, чётко прописанными правилами оставлять на улицах только тот мусор, который отягощает передвижение по городу: пустые коробки из-под еды из фаст-фудов, банки от питья, ненужные пакеты из бутиков. Но тем же законом строжайше запрещалось выносить на улицы бытовой мусор, разгружать, как это делалось повсеместно у нас, ящики от купленных крупногабаритных товаров, тем более бросать или выливать на улицу еду. Для этого корейцы имели специально отведённые помещения при жилищах и пользовались ими по назначению.

– И ни одному из них в голову не придёт вынести на уличную помойку ненужные старые вещи, ковры, поломанную мебель и прочее, – разъясняла Иванова ученикам уже буквально на следующем уроке, пытаясь устранить неправильные выводы. Но подростки, приспособив свои рассуждения к более удобным для их быта понятиям, менять убеждения не собирались. Раз бросают корейцы мусор, а дворники его убирают, мы тоже будем. Пусть пошевеливаются наши пьянчуги и гастарбайтеры.

Полин, после длительной беседы на эту тему, заверила Лену, что постарается относиться к проблеме с пониманием и больше не сорить. Но путь по переделке себя предстоял девочке долгий. Беспорядок в зале был подтверждением тому.

– Да, – вздохнула Лена, закончив уборку, – Придётся мне всё начинать с нуля. И терпения на это понадобится немало. Семью ничто не заменит. Ребенок, которого до пяти лет не научили чистить регулярно зубы до и после еды, вряд ли приобретёт эти жизненные навыки в дальнейшем.

Размышления прервал телефонный звонок. Это был Красавцев. Лена знала заранее, потому, как они утром договорились встретиться.

– Мне очень нужно с вами поговорить, – попросила Иванова по телефону, – И это касается всего, о чём вы спрашивали.

С Василием Николаевичем они встретились около дома со стороны Атаманской ближе к обеду. Прошлись по дорожкам, прежде чем подойти к кафе в глубине скверика. Лена так давно не была тут, что удивилась, что на месте памятника слонику теперь играл разными цветами модерновый фонтан. Возможно, это более соответствовало духу времени, но Лене вдруг стало неимоверно жаль старого доброго слоника. С ним связывалась масса воспоминаний, хотя раньше фонтан казался нелепым творением. Разговор со следователем быстро отвлёк женщину от мыслей о пейзаже. Чтобы начать разговор, Иванова попросила сесть на одну из лавочек. Время подходило к полудню, многие гуляющие уже торопились укрыться от летней жары. Лене же, наоборот, хотелось тепла, которое, возможно, смогло бы разогнать тот внутренний холод, что носила она в себе вот уже несколько дней. Усевшись, и не глядя на собеседника, Лена стала говорить. Подробно она рассказала Василию Николаевичу всё, что узнала от Полин.

Следователь слушал внимательно, изредка пополняя сведения вопросами, и когда Иванова закончила, посмотрел на неё сочувственно:

– Как же вы смогли выслушать всё это, Елена Витальевна? Мне, крепкому мужчине, и то не по себе…

– Я готова была убить её, – призналась Лена Красавцеву. Он почувствовал, что так может говорить о принятом решении только человек, действительно задумавший что-то. Красавцев передёрнул плечами:

– Убить? Разве вы смогли бы? – Робкая и стеснительная женщина в его представлении вряд ли могла вынашивать крамольные мысли. Но голос Ивановой казался решительным.

– Не верите? Эта мерзавка подставила всех.

– Да. Трудно поверить, но это, похоже, правда. И все-таки, неужели вы смогли бы убить Полин?

– Да. Из мести. – Женщина говорила также решительно, но все же по тону, Василий Николаевич понял, что позвала она его не для того, чтобы заранее оправдать себя в задуманном злодеянии. – Но потом мне стало страшно. Если я убью её, это будет означать ещё одну смерть. А может быть, и не одну: как я сама смогу потом жить с этим? И кто тогда прекратит весь этот поток и остановит брошенное на нас проклятье? – Лена повернула лицо и посмотрела на следователя так, словно это он только что говорил ей о страшных планах. И тут же, будто осознав всю тяжесть своих намерений, закрыла лицо руками и застонала, – Нет. Нет. Это не выход. Я не могу вот так просто отказаться от ребёнка, раненого жизнью. От сироты. – вназапно она перестала говорить, отняла руки от лица и снова посмотрела, теперь уже отрешённо, странно уводя взгляд в невидимый горизонт. Голос женщины тоже был рассеянным, – И потом, можно ли верить столь страшным рассказам? Ведь вся правда Полин, построенная на лоскутках полу-реальности – это её личная интерпретация истории. Понимаете? —Иванова вернула взгляд к следователю, глядя на него пристально. Ей было важно, чтобы её поняли. Василий Николаевич неопределённо пожал плечами:

– Как это?

– Да очень просто. Я долго думала над этим. Знаете, есть история, неопровержимые факты, даты, цифры. А есть рассказчики этой истории, которые пытаются выдавать происшедшее за реальность, но на деле всего лишь занимаются интерпретацией настоящей истории. И не верить им нельзя – вроде бы они были участниками событий, и верить им опасно – они всё трактуют с той точки зрения, которая удобна им. И тогда на кусочках полуправды вырастает полотно лжи. Полин, морально обезображенная обстоятельствами, действительно нелюбимая – маленькая жертва, превратившаяся при определённых обстоятельствах в меч, от которого пали буйные головы. Она, потерявшая веру в близких, стала ненавидеть их. Она, понявшая, что от любимых людей может быть не только добро, но и зло, стала их бояться. А ненависть плюс страх – это бомба замедленного действия. И когда эта бомба взорвалась, осколки полетели во всех, кто её заложил. – От возбуждения женщины не могла усидеть на месте и снова встала. Теперь они пошли быстрее, и Лена жестикулировала на ходу. Следователь согласно кивнул:

– А когда она взорвалась?

– Я думаю тогда, когда девочка впервые увидела свою мать с Валерием. Вот когда рухнул Рим. Отец, которому было все равно. Мать, занятая собой. Сестра, больная или, кажущаяся таковой. На друзей положиться нельзя, да и чем они могут помочь, – вот каким был реальный мир ребёнка с трёх лет. Поэтому Полин и мстила всем, по-своему, но мстила. Она не пожалела даже мать.

– А Галя хотела Полин? – Вопрос Красавцева показался странным. Лена даже на минуту остановилась, посмотрела на следователя вопросительно, потом поняла, чего от неё хотят, мотнула головой и, опустив взгляд, пошла снова, уже медленнее и разговаривая, словно, со своим внутренним «я».

– Она была одержима идеей иметь второго ребёнка. А потом идеей непременно родить его за рубежом. Я думаю, как таковая, Полин нужна не была, но прекрасной являлась мысль о ней.

Красавцев тронул Лену за рукав, разворачивая и глядя неотрывно:

– Так значит, всё же вы жалеете девочку? – Понять, что происходит с женщиной, казалось сейчас той необходимостью, которая позволит определить полярность его, следователя, взглядов. «Кто тут жертва? Кто преступник? Буйная сила или тихий сап явились разрушителями сердец и умов? Ведь убивать можно и словом. В криминальной практике встречалось, что на вид сильные и видные умирали от рук, казалось бы, слабых и незаметных».

– Да. Вы можете счесть меня малахольной или дурой, но после её вопроса: «вы не откажитесь от меня», мне все стало понятно. Много лет ей вкладывали в голову весь тот кошмар, который разрушал её личность. Равнодушие, ненависть и эгоизм породили желчного, циничного, ненавидящего всё и всех ребёнка, желающего избавиться даже от родины, – в голосе женщины была горечь. Теперь пришла очередь Красавцева удивиться. Указав на лавочку неподалёку, всё же она так устала за эти дни, Лена пошла к ней, пересказывая планы Полин по иммиграции в Испанию.

Следователь, который ещё минуту назад считал, что его роль – роль психоаналитика, удивлённо поднял бровь. Планы девочки, укокошившей всех вокруг себя, разрушившей все основы, оказывается, носили упорядоченный характер. И это уже пахло преднамеренностью, а не банальной нестабильностью детской психики.

– Елена Витальевна, – Красавцев вдруг подумал, что Иванова немного поехала головой, – А вы уверены, что всё правильно поняли?

Женщина сразу поняла сомнения следователя и грустно усмехнулась:

– Вы не верите мне? Конечно, разве в такое может поверить нормальный человек? Но тогда я должна показать вам деньги, которые лежат в нашем шкафу. Хотите? Следователь кивнул. Лена, молча, встала и, сохраняя полное молчание, пошла домой. Там, также молча, она провела мужчину до шкафа с деньгами. Увидев их, Красавцев покачал головой:

– Признаюсь вам, впервые я не знаю, как теперь быть. – Мужчина казался расстроенным чем-то. Лена пожалела его: усталый вид, худой, лицо со следами плохого сна. «А может быть, он голоден?» – глянув на часы, Лена только сейчас догадалась, что мужчина пришёл на встречу с ней во время обеденного перерыва и предложила:

– Вы не откажетесь пообедать со мною? – Понимая, что он может отказаться от простого предложения о еде, Лена схитрила. – Пожалуйста. Одной совсем не хочется. Дождавшись ответа, Иванова полезла в холодильник за щавелевым борщом. А потом украдкой, довольная, наблюдала, как Красавцев наворачивал разогретый суп. Одну тарелку, затем другую. И чесночные гренки, намазанные мягким козлиным сыром. А потом ещё кусок пирога с чаем. Еда осталась с выходных, Полин ела мало, Лена – плохо. С момента гибели Игоря, это был первый мужчина, что ел у неё, и Ивановой стало приятно, что она смогла кому-то доставить удовольствие своей стряпнёй. Но наслаждаться бытовой сценой мешала свербящая мысль. Дождавшись, пока Василий Николаевич окончательно насытится, Лена осторожно спросила:

– Скажите, после всего, что вы узнали, вы хотите всё свалить на ребёнка?

Красавцев отрицательно покачал головой, вытащил пачку сигарет из портфеля, с которым пришёл, спросил, может ли пройти на балкон. Иванова не терпела дым, но поговорить сейчас было важнее, чем свежий воздух, отчего Лена повела следователя на балкон, выходящий во двор. С этой стороны солнца никогда не было, и даже в самый жаркий полдень тут было свежее, чем во всей квартире. Она встала в соседний проём открытых ставень, всем видом давая понять, что ждёт ответа более полного. Затянувшись сигаретой, Красавцев заговорил:

– Нет. У меня нет никаких оснований наказывать Полин. К сожалению, ваши рассказы – не доказательство её вины. И вообще, чем больше я рассуждаю обо всём происшедшем, тем больше прихожу к выводу, что роль девочки в каждой смерти – плод её детского воображения.

– Я вас не понимаю. Значит, вы не считаете Полин виновной во всех смертях?

– Тут всё гораздо глубже, Елена Витальевна. Тут налицо не просто разрушение личности, а разрушение основ, создающих её. Честно говоря, кроме сострадания я ничего к этой девочке не испытываю. Заразившись амбициями взрослых, она тоже решила, что имеет сверхчеловеческие способности. Что ей можно и простительно решать, кому и как умереть. Опасная тенденция. Опасная тем, что реши эта девочка рассказать свою историю друзьям, не исключено, что её возведут в ранг всемогущей. Идеалы современной молодёжи, сами знаете, какие.

– Но ведь она виновна, она, безусловно, виновна в случившемся хотя бы потому, что от неё исходил негативный посыл погибшим. Она сама призналась в этом.

– Частично виновной я могу её признать, безусловно. Но, вспомните, вы сами говорили про то, как легко порой переделывать историю под себя, напомнил он. Теперь Лена не сразу догадалась:

– Вы о чём?

– Я о том, что Полин не просто рассказывала вам историю, она пыталась вас убедить в своей исключительности.

– Разве?

– Безусловно.

– А зачем? – от возбуждённости Иванова не обращала внимания на дым. Красавцев, рассуждая, совсем ушёл в свои мысли и говорил, как самому себе:

– Так проще ей решать свои проблемы теперь. Ей ведь нужно, чтобы вы прониклись её горем, помогли ей получить наследство, завладеть деньгами, уехать, короче говоря, чтобы вы не отказались от неё. И это работает. Вам, прежде всего, жаль, а уж потом страшно.

Иванова покачала головой, отрицая и думая правильно ли её поняли. Речь шла не о разовой жалости:

– Да, мне жаль её. Но больше всего мне жаль всех нас, – попробовала объяснить женщина, – Потому, что когда беда постучалась в наши двери в первый раз, вместо того, чтобы задуматься, перестроиться, стать добрее, дружелюбнее, мы продолжали разрушать наш мир и наши семьи. – она посмотрела на следователя, пытаясь понять дошёл ли он до её рассуждений или все-таки считает слабохарактерной слюнтяйкой, раскисшей перед одинокой девочкой. Нет. Полин тут не при чём. Жалость женщины была меньше того страха от безразличия любого из них, который пророс на каждом, как плесень, как гниль, заражая и губя. Не исключая её самой. Красавцев посмотрел на женщину внимательно, прежде чем заверить, что понял:

– Я много думал обо всём этом и потому согласен, что это расплата. Всем вам не хватило мудрости, любви, терпения, чтобы остановить это зло.

– Ну почему же? Была ведь сила разрушения, – Лена дождалась очередного поворота головы в свою сторону. Красавцев смотрел с удивлением. Иванова кивнула на зал, в котором было столько вещей девочки.

– Да какой из Полин демон!!! – голос следователя вышел грустным, – Судите по фактам, Елена Витальевна, а не по рассказам растоптанного человека, даже человечка. В первый раз, пожелав вашему мужу покончить с жизнью, Полин была удивлена силе своих слов. И продолжила свою «чёрную магию». Хотя лично я не верю, что девочка действительно разговаривала с вашим мужем. Никаких данных в допросе Виктора Ухова о том, что с его телефона кто-то Игорю Дмитриевичу звонил перед смертью, не было. Хотя нельзя, конечно, исключать, что любой звонок, как входящий, так и выходящий, можно удалить, я сомневаюсь, что в том состоянии, в каком был ваш муж, он стал бы это делать.

– Не знаю, – теперь Лена задумалась. Вспоминая о том, какими были последние минуты жизни Игоря, она закусила губу и уставилась в одну точку далекого двора. Чтобы расшевелить её, Красавцев попросил пепельницу для сигареты. Не желая идти за ней далеко, Иванова вытащила из шкафа на балконе стеклянную банку, протянула мужчине:

– А что вы думаете про Юлю? Юлю Полин тоже не …? – произнести страшное слово не хватало мужества.

Красавцев продолжил рассуждать спокойно:

– Полин казалась откровенно убежденной, что Юлю подтолкнул к балкону её вопрос. Но на самом деле Юля покончила с собой в результате неконтролируемого психологического срыва. Это подтвердили лечащие её врачи. Потом, девочка сказала вам, что Рома напился лекарства потому, что это она его принесла, осудив, таким образом, на смерть. И опять я могу поспорить: Киселёва не должны были оставлять в палате одного, и лечащий врач признал, что персонал халатно отнёсся к своим обязанностям, не проверив тумбочку Романа, допустив к нему Полину, что в заведениях такого рода – непременные правила, оставив Романа на ночь без транквилизирующего укола. Пойдёмте в дом, – Красавцев дал понять, что их разговор могут слышать соседи. Лена согласно кивнула.

На кухне они продолжили, опять усевшись за стол.

– Про то, что Кирилл умер от сердечного приступа, вызванного пропажей денег, которые украла Полина, а значит, убит ею, тоже могу поспорить, – Красавцев осторожно посмотрел на кусок выпечки, стоящей на столе. Ничего не спрашивая, Иванова, молча, поставила перед мужчиной тарелку, гостеприимно положила на неё пирог. Василий Николаевич, поблагодарив, стал отщипывать мелкие кусочки, продолжая разговор:

– Знаете, я раскопал в деле, что после смерти в крови Кирилла нашли сильную концентрацию Виагры и алкоголя, – поймав поражённый взгляд Лены, следователь утвердительно покачал головой, – Подобный коктейль сильнее чар обычной девчонки, возомнившей себя Мефистофелем. И Виктор Ухов умер не от бездеятельности его дочери, а от массивного кровоизлияния. Он много пил последние годы и был импульсивным человеком. При вскрытии у него нашли ожирение печени и коронаросклероз. Скорее всего Ухов про это не знал, так как к врачам не ходил. Так что если бы он не умер от инсульта, мог бы умереть от инфаркта или цирроза печени. И даже если бы Полин пришла ему на помощь, Виктор наверняка остался бы на всю жизнь инвалидом, или, вероятнее всего, умер бы в больнице. Это заключение судмедэксперта. Вообще из вашего рассказа именно эта часть, про отца девочки, показалась мне сразу подозрительнее других. Как это, она вот так спокойно стояла и смотрела на умирающего отца. И так несколько раз? Прямо какой-то маленький Геббельс, а не ребёнок. Чтобы перенести подобного рода зрелище, нужно иметь такую психику! – следователь аж присвистнул. Налейте мне, пожалуйста, гриба, – попросил Красавцев. Жевать пирог всухомятку и говорить одновременно грозило поперхнуться. Лена поспешила выполнить просьбу.

Рассуждения следователя, если не убеждали полностью, то хотя бы как-то успокаивали. Совсем не хотелось остаток жизни прожить с девочкой-убийцей

– А что вы знаете про визит Полин к Сюзанне? – хотелось всё дослушать до конца. Следователь развёл руки:

– Увы, ничего. Никаких следов, никаких данных. К тому же, мы не нашли в электронной почте Галины Уховой файла с копией документов, которые Полин якобы пересняла.

– Ну, это потому, что она просто припугнула Сюзанну. Полин считает, что это именно она уверила подругу матери в подлости, которую Галя ей не простит. Поэтому Сюзанна расстроилась так, что решила умереть.

Красавцев махнул рукой, давая понять, что не согласен:

– Чушь. Такие коварные люди, как Козлова, никогда не признают себя виновными. Сюзанну этим было не испугать, Галина Ухова знала перед смертью, что Сюзанна обманула её. Это записано в показаниях Полины, которую допрашивали после смерти матери. Девочка рассказала следователю, что её мать была очень расстроена тем, что подруга предала её, и что женщины из-за этого перестали общаться.

– Тогда, почему же умерла Сюзанна?

– Из-за передозировки алкоголя. При таком опьянении потеря сознания вполне вероятна. А ещё – ослабление способностей к ощущениям. Так что, Сюзанна просто утонула в ванной из-за перебора алкоголя.

«Глупая смерть и совсем не желаемая ею», – подумал мужчина про себя. Иванова молчала, рассматривая стол: скатерть показалась недостаточно чистой. Женщина вздохнула: «Не менять же её теперь, при госте.» Красавцев подумал, что она ждёт продолжения объяснений и снова заговорил:

– Другой вопрос, почему Козлова так напилась? Но и тут праведность, к которой её призывала Полин, ни при чём. Гораздо большим разочарованием для Сюзанны было лишение собственности на квартиру. Наконец, чтобы закончить с магическим влиянием Полин на события, скажу вам, что концы шарфа на материнской шее затянула не девочка, а сама мать. Не исключаю, что она могла придушить себя. В порыве сильнейшего нервного потрясения того дня, Галя не осознавала что делает. Она убила себя во сне, вскрытие подтвердило удушье, происшедшее без внешнего воздействия. А, кроме того, у Уховой был отёк слизистой горла, похожий на отёк Квинке. Полин рассказывала полицейским, опрашивавшим её, что мать вечером жаловалась на боли в горле и пила молоко с мёдом. В мёде химики нашли цветочную пыльцу и прополис. Возможно, это был аллергический шок, а не только удушье. И тем более не удушье со стороны. Если бы Галя почувствовала, что её душат, а не почувствовать такое нельзя даже учитывая, что ей вкололи в этот день транквилизатор, она проснулась бы и сопротивлялась. А так, она спокойно задушила себя сама. Так что… Как видите, мне трудно дать делу ход… Увы, это не Полин убила всех. Тем более Веру.

– А кто?

– Нельзя винить в своих грехах соседа или крайнего прохожего. Во всём случившемся виноваты все вы, вместе взятые. На мелких уступках совести вы допустили прорастание беспредела вокруг вас.

Лена задумалась: «А ведь он прав. Сто раз прав».

Витя, не строил, а приспосабливался к разрухе. Галя не воспитывала, а навязывала свою волю. Вместо того чтобы поддерживать устои семьи, она, из-за амбициозности и избалованности, потянулась за призрачным счастьем. Юля? Трудно обвинять больную девочку, но и её болезнь не выросла на ровном месте, в какой-то момент она приняла правила матери, на слабостях которой паразитировала. Игорь? О нём думать было тяжелее всего.

– Игорь тоже был в чём-то виновен? – руки женщины дрожали. Следователю совсем не хотелось обсуждать её мужа, но Лена ждала ответа. «Откровение, так во всём», – решил Красавцев, понимая, что иначе останется между ними недоговоренное, недовысказанное:

– Насколько я понял из материалов, Игорь Дмитриевич был добрый слабохарактерный человек, и, скорее всего, он верил в безнаказанность своих действий. У него не было намерения сделать семье больно, но, заигравшись, он не мог остановиться. Про остальных повторяться не хотелось: каждый получил возмездие за собственное безумие.

– И даже моя Вера? – голос Лены совсем задрожал, доказывая близкие слёзы. Красавцев тяжело выдохнул:

– На счёт вашей дочери мне определиться труднее всего, – признался он.

– Моя девочка погибла от рук Валерия. Я в этом убеждена.

– Я – тоже. – Следователь подумал, что хотя, наверняка, и эту смерть возможно было предотвратить, ибо такое поведение Валерия казалось предсказуемым. После исчезновения Гали и Сюзанны, Вера была для него единственным препятствием по присвоению квартир, на которые он положил глаз. Даже бывший муж Сюзанны от них отказался. И тогда обыкновенная жадность поглотила Валерия, и он понял, что если не устранит Веру, то она продолжит борьбу против него. Для таких, как Валерий, выбор делается очень просто. Их пафос – превыше всего. Сюзанна, подыгрывавшая ему, только с пафосом не профессионала, а любителя, делала маленькое зло, пакости, которые можно охарактеризовать как мерзости. – Настоящим носителем зла был, безусловно, Валерий – нацеленный на выгоду и исключительно признание его авторитета всеми, он не мог отступить от своих намерений. Даже последние смерти не остановили его. Не надо заблуждаться, – мысль мужчины поразила Иванову настолько, что она на какое-то время замолчала.

Лена усиленно боролась со слезами: зажала двумя пальцами нос и глубоко дышала через рот, пытаясь успокоиться. Затем посмотрела на мужчину с мольбой в глазах:

– Его можете остановить только вы – своей силой, а вернее силой закона, что вы представляете. И я очень надеюсь на это. Иначе, я не смогу себе ничего простить, – Лена, почувствовав, что слёзы больше не удержать, встала к окну, отвернувшись. Мужчина догадался, что женщина плачет.

– Я не понял, какую вину вы вменяете себе? – хмыкнул Красавцев. Женщина была симпатична ему во всём. Он никак не хотел, чтобы она корила себя за что-то. Не поворачиваясь, Иванова ответила тихо:

– Слабохарактерность. Всё видя, и всё понимая, я наблюдала за всем происходящим издалека. Я не остановила это безумие каждого. Я не смогла достучаться до сердец и голов близких мне людей. А взамен я получило своё возмездие за безумие в виде Полин.

– И вы считаете себя способной справиться с этим?

– Я попытаюсь всё для этого сделать. Хотя не представляю с чего начинать её перевоспитание. Необходимо вернуть ей веру в людей. Переубедить в искажённости её оценок обстановки и происходящего. Её словно зомбировали на злобе ко всем. – Лена знала о чём говорит: несомненно девочка был поражена недугом завышенного самомнения. Такими были Галя и Витя, Сюзанна, Кирилл, наконец, Валерий. И, как в компьютерной игре, Полин вверглась в состязание с сильнейшими, пытаясь уничтожать их. Она решила, что ей можно убивать тех, кто по её понятиям – «другие», не такие, какими они должны быть. И в какой-то момент она действительно почувствовала себя сверхчеловеком, даже больше, чем ими мнили себя Сюзанна и Валерий. – Но мне жаль её, вы правы. Семью, страну и соседей не выбирают. А она решила выбрать. – Лена замолчала. Красавцев, оценивая ситуацию, подумал: «И чего добилась Полин? «Уничтожив» всех, она вырубила свои корни. Патогенез её болезни проник до самых хромосом и выражался теперь в нежелании принадлежать своим истокам, признавать свои основы. А в результате: где она? Одна, в чужом доме, с чужими людьми, живёт по чужим законам. И не факт, что ей с ними легче и проще. Не этого девочка хотела. – А самое главное, очевидно, что эта ситуация с лишением всего своего, не закончится так скоро. Мне, похоже, не хотят давать опекунство над нею. – глубокая мысль вырвалась у Ивановой наружу, пробуждая очередную жалость. Здравые рассуждения Ивановой снова поразили Красавцева. Пережив столько, Лена могла трезво оценивать ситуацию, не боялась осуждать себя, не пыталась оправдаться. «Как жаль, что она никогда не сможет быть мне другом», – подумал Василий Николаевич. Он знал, что они сошлись с Ивановой исключительно на почве его расследования, и поэтому женщина не сможет воспринимать его как мужчину, только как представителя правопорядка. И все же Красавцев встал и подошёл к Лене, почти прислонившись боком:

– Отказ в опекунстве? Не по причине ли тех самых невероятных событий, что потрясли всех вас?

Не ожидая увидеть следователя так близко, Иванова немного вздрогнула, но тут же слабо улыбнулась, словно извиняясь за испуг:

– Наверное. Непонятное всегда настораживает. И органам опеки, как и вам, тоже приходят в голову мысли о том, не специально ли всё было подстроено для того, чтобы избавиться от всех и остаться с квартирами и деньгами. Люди, наслышанные про страшное проклятье нашего дома, а слухи ходят уже по всему городу, уверяю вас, никак не могут понять, по чьей вине произошло всё это? И я – в числе подозреваемых. А Полин? Что с неё взять? Она – ребёнок. И что бы она ни говорила или ни придумывала, моя роль теперь не просто перевоспитать эту девочку, мне необходимо полностью разрушить посеянное в ней зло, с тем, чтобы ту историю, которую она рассказала мне, она не передала своим будущим детям.

– Значит, вы не откажетесь от неё?

– Чтобы наказать ещё больше? Нет. Полин – это теперь мои семья, народ, надежда на будущее. Я не могу отказаться от неё. Я попробую снова вернуть ей любовь к людям. Через правильные убеждения, через добро. Только доброта спасёт мир. Но от вас я хотела бы одного: заверения, что вы оставите все заведённые дела в том виде, в каком они есть сейчас.

Красавцев, догадавшись, что Иванова всё ещё видит в нём правового деятеля, а не человека, ответил без всяких колебаний:

– Будьте уверены. Я тоже человек этого общества. Конечно, столько смертей в вашем доме, это факт невероятный, хотя, как оказалось, предугадываемый. Хуже то, что каждый день по долгу службы я читаю и слышу про подобные гибели. – мужчина замолчал, думая о своём, – Регулярность подобных происшествий росла, плотность увеличивалась, а их географией была теперь вся страна. Но! Если они решили заново созидать мир добра и порядочности, то делать это можно и должно было только общими силами. Не надеясь на помощь извне. Глядя на спину женщины, теперь не вздрагивающую, спокойную, мужчина сказал, как попросил, – Надеюсь, что вместе с такими, как вы, Елена Витальевна, мы поборем любое проклятие и изживём из своих душ злобу и равнодушие. Вы правильно сказали: только доброта позволит этому затравленному зверёнышу вспомнить про то, кто его родил, и, возможно, снова научит любить этот мир. Про Полину вы все понимаете лучше, чем я.

Не оборачиваясь, Иванова кивнула. Она догадалась, что теперь Красавцев доверял ей и просил о доверии. Доказательством стали его следующие слова:

– Позвольте, дать вам один совет: Вам нужно уезжать отсюда. Но не в Европу. Мы славяне – не по паспорту, а по духу. И никакая Европа не ждёт нас, поверьте.

От удивления, Лена повернулась. Лицо её выражала растерянность и удивление одновременно:

– Так куда же нам ехать? – она обвела руками комнату, давая понять, что это её мир, менять который будет сложно. Но все же, она задала свой вопрос. Значит, она нуждалась в совете. Красавцев улыбнулся:

– Я бы посоветовал Вам Алушту. У девочки там обнаружился домик, доставшийся в наследство от прабабки. Крым всегда имел особую энергетику, свои цвета, запахи, традиции. Во всяком случае, так я его воспринимаю. Там вы сможете начать жить и думать по-новому, уверен, – акцент был сделан на первый глагол.

Оглядывая кухню, такую родную и дорогую ей, несмотря ни на что, Лена задумалась о сказанном. «Сможем ли? Можно ли вообще во что-то верить, после случившегося? Никто из нас даже не представлял, что зло – рядом зло, что оно уже давно стережёт нас.»

– И нас не будут преследовать? – осторожно поинтересовалась Иванова. Хотелось знать наверняка, к чему готовится. Красавцев отмёл ответом все сомнения женщины:

– Нет. Я ничего не буду предпринимать, – пообещал он твёрдо, – Все виновные наказаны. Валерия мы со временем тоже найдём, и он обязательно понесёт наказание за содеянное, пусть на это потребуется даже несколько лет. Всякое преступление должно быть предано огласке и осуждено. Акт по передаче квартиры Уховых аннулирован, благодаря стараниям вашей Веры, и Полина – единственная наследница родительской квартиры, также как гаража и дачи Виктора. В свои права она вступит по достижении совершеннолетия. Надеюсь, к этому времени вы уже сумеете получить все права на её удочерение. Киселёвы избавлены от долга, решением суда сделка по оформлению кредита и его выплате признана недействительной. Банку возвращена однокомнатная квартира, что удовлетворило его притязания. В этом опять же сильно помогла ваша дочь Вера.

Про гибель дочери говорить с Леной было труднее всего. Если девушка и была в чём-то виновата, так в том, что решила оторвать себя от матери. Ничто так не нужно человеку, как семья. Этого Вера, видимо, не поняла. Затаив обиду за смерть отца, она не до конца понимала, что единственная для неё возможность выжить – быть с мамой по-прежнему близкой. Именно отчуждённость унесла девочку, затуманив её рассудок на сложной дороге, отключив от реальности происходящего. Фатальная погружённость в свои мысли, отсутствие концентрации за рулём, а если к этому добавить ещё и предположение о том, что тормозной шланг действительно был подрезан, то картина неминуемой катастрофы станет понятной. К сожалению, осмотр машины, вернее отсутствие осмотра машины сразу после аварии, не позволяло сегодня выдвигать версии об убийстве. Поэтому и дело о гибели Веры Ивановой останется, наверняка, в том виде, в каком есть. Как бы ни тяжело Лене было про это слышать.

– А Валерий? – ожидая ответа, Иванова опять отвернулась. Страшно было бы услышать, как следователь расписывается в собственной беспомощности. Но мужчина, представляющий закон и действующий в соответствии с ним, ответил без сомнений, принося успокоение:

– Я пообещал вам, что найду его. Мира не будет на земле до тех пор, пока такие, как этот Валерий, хотят войны. Но и это зло, созревшее не в один день, удастся победить. Не сейчас и не сразу, но удастся, поверьте мне, если выбрать правильную тактику. В мире нет сверхлюдей, сверхдержав или сверхнаций. Поэтому действия таких, как Валерий, обречены. Мир многополярен. История развития цивилизация свидетельствует, что мы стоим на правильном пути, отказываясь отвечать агрессору агрессией, а безумцу – внушением норм и правил поведения. А ещё, я знаю: и Бог есть, и вера спасает!

– Вера… – прошептала Лена и вдруг, через окно кухни, увидела на широком наружном подоконнике балкона какую-то тряпку, которой там не было ещё утром. Жестом указав на ткань, она зажала себе рот рукой, предупреждая крик: валявшейся тканью была трикотажная ночная рубашка Полин, безжалостно разорванная на куски.

С ужасом в глазах, повернувшись к Красавцеву, Лена Иванова упала ему на руки. Мужчина, ничего не понимая, обнял плачущую женщину, поддерживая и успокаивая.

Вместо эпилога

В начале сентября 2014 года на стол председателя суда края лёг рапорт, в котором сообщалось, что никаких нарушений установлено не было – ни процессуальных, ни фактических, при проведении расследований по делам, перечисленным в докладной,. В то же время, возбуждено дело по факту мошенничества. В розыск объявлен некий гражданин Валерий А.

Позже, разбирая причины гибели жителей дома по Атаманской, 32, следователь сделал в своём дневнике следующие выводы: «Все эти люди, каждый по отдельности и вместе взятые, на протяжении многих лет допускали развал своих семей, унижали детей и друг друга, что привело к потере их авторитета и самоуважения. Демонстрировали деспотизм, поощряли ложь, способствовали воровству, попранию элементарных человеческих прав. В жизни каждого откровенно просматривалось безразличие к чужой беде, неспособность признать свою вину, отказ от норм: языка, общения, воспитания; пренебрежение теми, кто отличался от установленных ими критериев. В то же время, принятие чуждой идеологии с поклонением выдуманным идолам, несущественным ценностям – брендам, деньгам, власти, подорвали их моральные устои, уничтожили саму природу существования. Зло порождает зло. Варварство – ещё большее варварство. Разрушая, они разрушались сами. Изменяя близким, изменяли себе. Крали у других и позволяли обкрадывать себя, обманывали и обманывались.

Самонадеянность и лицемерие, зависть и жестокость, безволие и эгоизм. И при этом полное отсутствие страха потерять близких – вот что вывело ситуацию из-под контроля, вот за что все они поплатились. И это не проклятие, не простое совпадение, не стечение обстоятельств. Это закономерность, следствие того, что позволили они сами сделать с собой. Не сохранив семью, братские, дружеские отношения с соседями, нельзя сохранить себя. Забыв свои корни, нельзя считать себя личностью. Корёжа историю, легко потеряться в мировой цивилизации и стать никем. Такая патология поведения способна сломать любую жизнь и даже любую Империю. А если и была в происходящем какая-то мистичность, то стоит задуматься, чью карму отрабатывали эти люди. И как сделать так, чтобы в дальнейшем создавать своими руками другую карму, другую судьбу для оставшихся в живых, для будущих поколений – вот в чем вопрос.»

На момент написания этих строк, Лена Иванова так и не получила право на удочерение Полин Уховой и девочке предстояло оставаться в детском доме ещё долгие годы…

Отрекаясь от страны и происхождения, теряя истинные ценности, легко потерять и саму жизнь. Увы, избравший путь изгоя, неизбежно страдает, ибо нельзя себя полностью изолировать от общества, в котором живёшь.

25.10.2014.

Content

Возмездие за безумие
падение деонтологии личности – политическая аллюзия
Елена Поддубская

Предисловие

Глава 1. «Похоже, у тебя перелом…»

Глава 2. «Как же повезло… познакомиться»

Глава 3. «Детей с ним не крестить»

Глава 4. «Но тут… такой талант»

Глава 5. «Не бойся, Юлька!»

Глава 6. «Приезжайте к нам в Барселону»

Глава 7. «О! Кажись, началось!»

Глава 8. «Достали бабы…»

Глава 9. «Мужчины – с Марса, женщины – с Венеры»

Глава 10. «Вот! Довёл ребёнка…»

Глава 11. «Так что насчёт переезда?»

Глава 12. «У ворот Божьего дома стоишь, богохульник»

Глава 13. «Ты ещё жизни не видела. Поживи для себя»

Глава 14. «Девочка общается с ребятами из высокопоставленных семей»

Глава 15. «Это обычный психоз невесты»

Глава 16. «У всех какие-то проблемы в семьях»

Глава 17. «Чего добивается, того и добьётся»

Глава 18. «А какое лучшее средство от депрессии?»

Глава 19. «Да бывает так… дядя Витя!»

Глава 20. «Чтобы почувствовать себя счастливой»

Глава 21. «Если хочешь, поживи пока у меня»

Глава 22. «По большому счёту: стоит ли разводиться?»

Глава 23. «К какому свату, придурок? Ты о чём?»

Глава 24. «Би-бип… Вставай, малыш! Карлсон тебя не бросит»

Глава 25. «Выговориться… Покаяться? Простить друг другу всё?»

Глава 26. «Жизнь – не холст, не перепишешь…»

Глава 27. «У Виктора Ухова были деньги… Они у него пропали»

Глава 28. «Это у папки такая форма кризиса среднего возраста»

Глава 29. «Спасибо тебе, Сюзанночка. Что бы я без тебя делала?..»

Глава 30. «Если скажешь мне, зачем ты это сделала…»

Глава 31. «Игорь, прости. Я – гад, каких мало»

Глава 32. «Не прошла ты, подруга, школу разведки»

Глава 33. «А уйти я могу… Пожалуйста! Навсегда»

Глава 34. «Сто процентов – самоубийство»

Глава 35. «Да, такого… уже никогда не будет»

Глава 36. «Мы так нормально обо всём поговорили…»

Глава 37. «Умоляю вас: не спускайте с девочки глаз»

Глава 38. «Найду самое приемлемое для всех решение»

Глава 39. «Юлечка! Доченька! Да помогите же кто-нибудь!»

Глава 40. «Подтверждением кошмара стала вот эта смерть»

Глава 41. «Никто не хочет мараться в чужом дерьме»

Глава 42. «Была бы умная, давно бы от тебя ушла»

Глава 43. «В чём был интерес этой стервы?»

Глава 44. «Теперь у нас не будет в доме тирана»

Глава 45. «За каждой смертью кто-то стоит»

Глава 46. «Пошла ты со своими советами к такой-то матери!»

Глава 47. «Да там, в могиле, уже ничего нет…»

Глава 48. «Я люблю тебя до слёз… Все равно люблю»

Глава 49. «Значит, буду приходить и трахать тебя, если не против»

Глава 50. «Я просто перенесу тебя из ада в рай»

Глава 51. «А что теперь? Всё в прошлом»

Глава 52. «Нам может помочь только Вера»

Глава 53. «Ты заигралась, Сюзанна»

Глава 54. «Мы завтра же поедем с тобой на кладбище»

Глава 55. «Странно, как порой люди не дорожат своей жизнью»

Глава 56. «Они все словно посходили с ума»

Глава 57. «Да это же… Самюэль Уилсон!»

Глава 58. «Я убила всех, потому что они были не такие»

Глава 59. «Каждый получил возмездие за собственное безумие»

Вместо эпилога