Анджелина Джоли

Я изменилась навсегда

Angelina Jolie

NOTES FROM MY TRAVELS:

Visits with Refugees in Africa, Cambodia, Pakistan and Ecuador

© 2003 by Angelina Jolie. The edition is published by arrangement with Gallery Books, a Division of Simon & Schuster Inc.

© Крузе М.А., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящение

Соотношение сотрудников УВКБ ООН (Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев. – Прим. ред.) и людей, проблемами которых они занимаются: 1 сотрудник на 3582 беженца. Эта книга посвящается им – их тяжелому труду и, прежде всего, их самоотверженности и глубокому уважению к ближним.

Я также посвящаю эту книгу мужчинам, женщинам и детям, которые являются или когда-то были беженцами: тем, кто выжил вопреки всему, и тем, кто погиб, сражаясь за свою свободу.

Эти люди дали мне самый большой жизненный урок, и за это я буду всегда благодарна им.

Вступительное слово

Верховного комиссара ООН по делам беженцев

Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ ООН. – Прим. ред.) было создано в 1951 году для помощи тем, кто был вынужден покинуть свои дома из-за преследований или войны. За последние пять десятилетий УВКБ помогло примерно пятидесяти миллионам мужчин, женщин и детей оказаться в безопасности и начать жизнь сначала.

Наши задачи масштабны, и мы не смогли бы их выполнить без самоотверженной поддержки со стороны неравнодушных людей со всего мира. Один из Послов доброй воли по делам беженцев – Анджелина Джоли.

27 августа 2001 года я назначил Анджелину Джоли Послом доброй воли УВКБ. Некоторое время до этого она выказывала глубокий интерес к проблемам беженцев и посещала лагеря для беженцев в таких местах, как Сьерра-Леоне, Камбоджа и Пакистан.

В 2002 и 2003 годах Анджелина посетила беженцев в Намибии, Таиланде, Эквадоре, Танзании, Шри-Ланке, Косове и Ингушетии и тесно взаимодействовала с полевыми сотрудниками УВКБ. Ее впечатления отражены в этих ярких и трогательных личных дневниках. В последующие годы она продолжит посещать беженцев на местах.

С тех пор как Анджелина стала Послом доброй воли, она более чем оправдала мои ожидания. Она проявила себя как отличный коллега и близкий партнер в наших усилиях найти решения для беженцев во всем мире. Помимо этого, она помогла почувствовать трагедию беженцев каждому, кто о ней услышит. Заинтересованность Анджелины в помощи беженцам, ее личная щедрость и искренняя сострадательность вдохновляют всех нас.

Рууд Любберс,

Верховный комиссар ООН по делам беженцев

Предисловие

Меня попросили написать предисловие к моим дневникам и объяснить, как они появились, почему моя жизнь приняла это направление и почему я решила этим заняться.

Я пытаюсь найти ответы, но одно знаю точно: я изменилась навсегда. Я очень благодарна тому, что моя жизнь пошла этим путем, тому, что я встретилась с удивительными людьми и приобрела этот невероятный опыт.

Я искренне верю, что если бы мы все проявляли осознанность, то каждый из нас начал бы действовать.

Так что вопрос не в том, зачем или почему я этим занимаюсь. Вопрос таков: как бы я могла этим не заниматься?

Я не спала много ночей, сидела и читала истории и данные о национальных и международных трагедиях.

Я читала о УВКБ:

• Сегодня более двадцати миллионов человек являются беженцами.

• Одна шестая часть населения мира живет на сумму меньше одного доллара в день.

• 1,1 миллиарда людей испытывают нужду в безопасной питьевой воде.

• Одна треть мира не имеет электричества.

• Более 100 миллионов детей не ходят в школу.

• Один из шести детей в Африке умирает, не дожив до пяти лет.

Я читала о разных гуманитарных организациях. Я читала о Сьерра-Леоне, когда была в Англии. Когда я вернулась в США, мне было трудно следить за развитием событий, так что я позвонила в американское отделение УВКБ и спросила, не могли бы они помочь мне понять ту ситуацию и подобные ситуации во всем мире. Три недели спустя я была в Сьерра-Леоне.

Я не знаю, какой получится эта книга и какое мнение сложится у читателей. Я не писатель. Это просто мои дневники. Это просто взгляд на мир, который я только начинаю понимать, мир, который я никогда не смогу объяснить словами.

Миссия в Африке

С 22 февраля до 9 марта 2001 года моей задачей было познакомиться с беженцами в Сьерра-Леоне и Танзании, находившимися под присмотром Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ), и помочь им.

Вторник, 20 февраля

Ялечу на самолете в Африку. Рейс задерживается в парижском аэропорту на два часа, а затем продолжает путь до Абиджана в Кот-д’Ивуар (Берег Слоновой Кости).

Это начало моего путешествия и этого дневника. Я не знаю, для кого я пишу: думаю, для себя или для каждого. Я пишу не для того человека, который сможет прочитать эти страницы, но для тех людей, о которых я буду писать.

Я искренне хочу помочь. Я не верю, что отличаюсь от других людей. Я думаю, что мы все хотим справедливости и равенства. Мы все хотим получить возможность прожить жизнь со смыслом. Каждый из нас хотел бы верить, что если мы окажемся в тяжелой ситуации, кто-нибудь поможет.

Я не знаю, чего мне удастся достичь во время этой поездки. Все, что я знаю, – это то, что, изучая каждый день все больше и больше о мире и о других странах, а также своей, я осознаю, что очень многого не знала.

Я многое изучала и разговаривала с разными людьми в Вашингтоне, округ Колумбия, в Управлении Верховного комиссара ООН по делам беженцев. Я как можно больше читала. Я узнавала данные, которые шокировали меня, и истории, которые разбивали мое сердце. Я прочла многое, что заставило меня почувствовать себя плохо физически. У меня были ночные кошмары – нечасто, но они меня пугали.

Я не понимаю, почему об одних вещах говорят, а о других – нет.

Не знаю, смогу ли я как-нибудь на это повлиять. Знаю только, что хочу это сделать.

Я не была уверена, надо ли мне ехать. Я и сейчас не уверена, но (знаю, для кого-то это может прозвучать фальшиво) я думала о людях, у которых нет выбора.

Я не знаю, для кого я пишу: думаю, для себя или для каждого. Я пишу не для того человека, который сможет прочитать эти страницы, но для тех людей, о которых я буду писать.

Некоторым из моих друзей казалось сумасшествием то, что я хочу покинуть свой теплый и безопасный дом. Они спрашивали: «Почему ты не можешь помогать им отсюда? Почему тебе надо увидеть это своими глазами?» Я не знала, как им ответить. И я не уверена, что я не сумасшедшая или не глупая.

Папа пытался отговорить меня от поездки. Он позвонил в американское отделение УВКБ, но так как я – взрослый человек, он не смог остановить меня. Я рассердилась на него, но сказала, что знаю, что он меня любит и как отец пытался уберечь от беды. Мы обнялись и улыбнулись друг другу.

Мама посмотрела на меня так, словно я ребенок. Она улыбнулась мне, хотя ее глаза были полны слез. Она волновалась. Обняв меня на прощание, она передала напутствие от моего брата Джейми. «Скажи Энджи, что я ее люблю. И пусть она помнит, что если она испугается, расстроится или разозлится, – надо посмотреть на ночное небо, найти вторую звезду справа и следовать за ней до утра». Это из «Питера Пэна», одной из наших любимых книг.

Я думаю о тех людях, о которых так много читала, о том, как они оказались оторванными от любимых семей. У них нет дома. Они видят, как умирают те, кого они любят. Они сами умирают. И у них нет выбора.

Я не знаю, что увижу там, куда еду, но я с нетерпением жду встречи с этими людьми. Моя первая остановка на несколько часов – Париж, а потом я полечу в Африку.

Среда, 21 февраля

В самолете из Парижа один африканец в красивом синем костюме тепло улыбнулся мне и спросил, не журналист ли я. «Нет, всего лишь американка, которая хочет узнать об Африке». – «Отлично!» – сказал он.

Он казался очень важным человеком и был окружен другими мужчинами в костюмах, которые уважительно вели себя с ним. Когда он сошел с самолета вместе со своими спутниками, его провожала пара военных (один спереди и один сзади), и его снимали на камеру, когда он приветствовал человека, который, должно быть, представлял другую важную группу.

Я пишу это потому, что когда он спросил меня в самолете, собираюсь ли я поехать в другие части Африки, я ответила: «Сьерра-Леоне». А он сказал: «Я боюсь этого места».

После приземления в Кот-д’Ивуар у самолета меня встретил очень приятный человек из УВКБ. Его звали Херве. Он говорил по-французски и совсем немного по-английски. Я совсем немного говорила по-французски. Но я быстро поняла, что иногда улыбки и жесты – это все, что на самом деле требуется. Мы молча стояли рядом, потому что мои сумки сняли с самолета последними.

Сумки каждого были открыты и проверены.

Я увидела больше военных, чем гражданских людей.

Потом я встретилась с еще одним человеком из УВКБ.

В автомобиле мы говорили о том, что в Сьерра-Леоне идет гражданская война.

Люди ничем не отличаются от американцев, какими они были до того, как стали теми, кем являются сегодня. Когда ты думаешь об этом, ты понимаешь, как важно помогать и поддерживать их, так как они определяют будущее сорока двух стран на этом большом, важном континенте.

Если мы будем рассматривать народ Африки как своих союзников и помогать им строить, это поможет и нам.

Я узнала, что США много помогали и что это не осталось незамеченным. Но по сравнению со многими другими странами мы помогаем меньше (в расчете на душу населения). Если сравнивать нашу возможность давать с возможностью других, мы даем меньше.

Если оставить в стороне политику, на уровне людей нам всем стоит помнить о том, что важно и насколько мы на самом деле одинаковые.

Мы должны помогать вначале, когда люди стараются и закладывают основы, а не тогда, когда уже слишком поздно.

Во время холодной войны Африка была расколота. В 60-х годах страны получили независимость, но когда холодная война закончилась, Африка стала нуждаться в помощи для укрепления демократии.

Она нуждалась в помощи, чтобы поддержать людей, отстаивающих те свободы, в которые мы все верим.

Я посмотрела видеофильм о Сьерра-Леоне.

Несколько лет назад они начали двигаться к демократии. Я не помню точно, в каком году, но это было до того, как окончательно разгорелась война.

Если бы мы еще тогда предложили им помощь, возможно, не произошло бы того, что происходит сейчас.

Мы не можем забыть, что наши отцы-основатели были беженцами.

А потом стали беженцами коренные американцы.

Человек, встретивший меня, рассказал о своем пребывании в Америке. Мы оба понимали, насколько мало рассказывают американцам и насколько несведущими они могут быть. Но, к их чести, когда они все же видят, что происходит в мире (от специальных выпусков CNN до историй, время от времени попадающихся в газетах), большинство американцев хотят помочь, и они очень щедры.

Он рассказал мне, что был в Канзас-Сити, Миссури, на Рождество. Он также рассказывал другие истории о своих впечатлениях в Америке. Я думала о том, как он нашел время для путешествия в США из-за того, что «хотел немного лучше понять Америку».

Мало кто из нас был в Мали (африканской стране, в которой он родился).

Может быть, поэтому он был таким гостеприимным. Он хотел поделиться со мной своей страной.

Я зарегистрировалась в отеле в Абиджане на Берегу Слоновой Кости. Должно быть, этот отель когда-то был прекрасным, и он лучше того, что я ожидала. Но я чувствую, что это неправильно – жить в этом месте, пусть всего несколько суток. Я нахожусь в Абиджане, чтобы встречаться с сотрудниками УВКБ. А в субботу я уеду в Фритаун в Сьерра-Леоне, чтобы быть с беженцами.

Надо признать, что я по достоинству оцениваю настоящий душ и сон. Знаю, что буду наслаждаться ими этим вечером, и я за это благодарна.

Четверг, 22 февраля

Я сижу в кресле в офисе УВКБ здесь, в Абиджане. Меня ждет длинное утро.

Мне еще многое надо понять, я все еще не знаю очень многого. Лучше всего я понимаю то, что слишком мало знаю об этих людях.

Я сижу под надписью-постером УВКБ. Она гласит:

НИЧЕГО НЕ СТОИТ

СТАТЬ БЕЖЕНЦЕМ.

ВАШЕЙ РАСЫ ИЛИ ВЕРЫ

БУДЕТ ДОСТАТОЧНО.

Мне разрешили присутствовать на интервью с «претендентами на статус беженца».

Эти «претенденты на статус беженца» находятся здесь, чтобы попросить о возможности жить на территории страны, отличной от своей родины.

УВКБ выслушает их истории, в некоторых случаях проверит информацию. Если сотрудники смогут, они им помогут. Им надо попытаться определить, удовлетворяют ли эти люди требуемым критериям для получения статуса беженца и соответственно предоставления убежища.

Они должны доказать свою нужду в защите и поддержке, а именно в той защите и поддержке, которые доступны, но во многих странах их практически нет.

Молодая пара, с которой беседовали сегодня, потеряла связь со своими двумя детьми. Мужу было тридцать. Жене двадцать пять (моя ровесница).

Они казались намного старше. У них были очень изможденные тела, очень грустные, выражавшие отчаяние глаза. Оба говорили по-французски и немного по-английски и были очень умны.

Благодаря им я почувствовала себя немного более комфортно.

Когда их представляли мне, то объяснили, что я – американка, приехала в Африку, чтобы попытаться понять и научиться помогать людям в сложных ситуациях, таких как у них, в своей стране.

Мне нравилось, что они понимали, что другой человек пытается помочь, но выслушав их историю, я почувствовала себя беспомощной и в то же время полной решимости.

Это сильные, умные люди. Если бы у них была возможность, учитывая все силы, которые сейчас раздирают страну на части, они могли бы быть очень сильной, богатой страной.

Может показаться, что такие организации, как УВКБ и другие, временами терпят неудачи из-за того, что все это продолжается. Но изучая историю ситуации с беженцами и понимая, какая работа была проделана для помощи им, я осознала, что все эти самоотверженные сотрудники делали все, что могли.

Мы все должны быть очень благодарны.

Я уверена, что без их вмешательства у беженцев вообще не было бы надежды. БÓльшая часть этих групп людей были бы мертвы и забыты.

Все было бы в руках повстанцев и под контролем диктаторов.

Мы должны продолжать оказывать поддержку и помогать африканским странам, принимающим беженцев и дающим им дом.

Наша страна и другие страны будут помогать беженцам пересекать границы наших стран, если только мы не поможем их родным странам стать сильными.

Пятница, 23 февраля

На следующий день меня привели в другой кабинет, где я познакомилась с Иоли. У этой женщины была потрясающая энергия и замечательный смех.

От нее я узнала о новых компьютерных технологиях, которые помогают считать и идентифицировать беженцев и выдавать им удостоверения личности.

Это было вдохновляюще – слышать о различном оборудовании, которое было пожертвовано, и новых идеях, которые должны помочь.

Microsoft пожертвовал сто принтеров для печати удостоверений личности во время кризиса в Косово. Но всегда нужны дополнительные сотрудники, которые работали бы на них. Удивительно, как много мелочей должно быть продумано. Сейчас они в процессе сбора средств на обучающую программу.

Когда ты там, ты осознаешь, насколько важны эти удостоверения личности. Они служат не только для защиты беженцев и гарантии безопасного убежища для них. Самое важное – когда беженцы приходят регистрироваться, удостоверения дают им личную идентификацию.

Вы можете представить, каково это – не иметь возможности подтвердить, кто ты такой? Никаких доказательств твоего имени, или страны, или семейного положения, или возраста.

Детей без удостоверения личности могут заставить пойти в армию или выполнять опасную работу. Их могут забрать или выгнать из школы. У каждого ребенка есть право на безопасность и образование.

В обед я отправилась на маленький рынок, чтобы купить местные ремесленные изделия.

Когда я слишком долго стояла на одном месте, мои лодыжки начинали зудеть. Их кусали букашки, такие маленькие, что я не могла их даже увидеть.

В некоторых местах пахло тухлятиной. Меня мутило.

Меня удивляет здешняя выживаемость. Они не жалуются. Они даже не выпрашивают подаяния.

Вопреки тому, как мы представляем себе эту страну, ее люди цивилизованные, сильные, гордые, привлекательные. Любое проявление агрессии – просто стремление выжить. Здесь нет времени на необдуманное поведение и безделье.

Когда я написала это, то осознала, что пишу так, словно изучаю людей в зоопарке.

Я чувствую, что это глупо и высокомерно – думать, что я знаю все об этих людях и их проблемах.

Но я просто наблюдаю за людьми здесь, в Кот-д’Ивуаре. Это первое и единственное место, которое я посетила в Африке. Я даже еще никогда не видела лагерей для беженцев.

Очень много школьников. Мальчики одеты в бежевую форму – рубашки с короткими рукавами и брюки. Девочки в белых блузках и синих юбках.

На рынках продается много золота и слоновой кости и даже бриллианты. Все сложено на столиках маленькими кучками. А полы везде земляные.

Женщина из УВКБ по имени Дему предложила показать мне город.

Я познакомилась с ее дочерью и ее друзьями. Всем им по четырнадцать лет, и они ходят в международную школу. Они говорят на нескольких языках. Они жили по всему миру. Они забавные, и каждый из них – уникальная личность.

Они мечтают о своем будущем. Все они кажутся намного старше, чем подростки в США.

Они все разбираются в политике. Одна девочка спросила меня, что я думаю о новом американском президенте, Джордже Буше.

Кажется, они много знают и о кино. Надеюсь, они смотрят хорошие фильмы, а также классные и глупые. Здесь очень важно уметь смеяться.

Суббота, 24 февраля

Мы ждем, когда заправится наш самолет, летящий в Сьерра-Леоне, и проверят все наши паспорта. Со мной Иоли. Хотя мы высадимся в разных местах, я рада начать путешествие с кем-то знакомым.

Только что взвесили мой багаж и меня. Восемь килограммов, четыре килограмма… и я вешу пятьдесят пять килограммов (понятия не имею, что это значит). Мужчина в порванных сандалиях выдвигает пластиковые весы, такие, на которые вы встаете дома. На них нарисованы два розовых кролика, очень выцветших. На эти весы кладут наш багаж, мы взвешиваем каждый предмет. Не представляю, как это можно сделать точно.

Меня окружают люди многих национальностей. Я вижу красивых африканок в полунациональной одежде.

Самолет готов, но прямо перед отправлением нам советуют посетить туалет. Может пройти несколько часов, прежде чем у нас снова будет такая возможность. Мы с Иоли идем. Все остальные ждут под горячим солнцем. Никто не садится в самолет. Потом я понимаю, почему: сначала дамы.

Они все говорят: «Счастливого пути!» и «Удачи!»

Теперь я сижу в самолете. Я выбрала место, где нет отверстия кондиционера.

Мы еще не оторвались от земли, но я уже потею. Я слизываю каплю пота с верхней губы.

Все улыбаются друг другу, обмениваются теплыми словами и интересуются, кто чем занимается.

Они заметили татуировку на моей руке.

Мне рассказали, что недавно власти занялись тем, что высылают из страны повстанцев, которые притворяются беженцами. Эти повстанцы пытаются отхватить часть и без того небольшой помощи.

Одна женщина говорит, что видела, как многих мужчин задерживают (арестовывают) на несколько дней до подтверждения их личности.

Она спросила, почему их сочли подозрительными.

«Из-за татуировок на руках!» Татуировки – распространенный племенной обычай в Гвинее и Сьерра-Леоне.

Мы посмеялись над возможностью того, что власти могут решить, что я – повстанец.

Но это заставляет меня думать, что символы, которые мы носим, помогают нам выразить себя. Символы могут вызвать страх или пренебрежение.

Я думаю о том, что выбрала (символике на мне), об украшениях, которые ношу:

• инициалы моего брата,

• цитата о свободе моего любимого американского писателя.

Мы только что приземлились, чтобы забрать еще одного человека. Теперь нас семеро.

Воздух становится прохладней. Прекрасный день. Большинство пассажиров выходят, чтобы несколько минут поразмяться.

Когда я села в автобус, который должен был отвезти меня к самолету, в нем находились два человека, с которыми я еще не была знакома: мужчина впереди и женщина, сидящая рядом со мной. Казалось, я не понравилась обоим, или я так решила из-за их отстраненности. Мы не представились друг другу. Я побаивалась мужчину. Мне было любопытно, буду ли я с ним работать. Позже, в самолете, мне стало стыдно, когда я поняла, что составила о них неправильное мнение. Мне повезло оказаться в их компании.

Через некоторое время мужчина повернулся ко мне и объяснил, что шесть дней был в плену у повстанцев в Монровии (Либерия). Он до последнего не знал, отпустят ли его. Он рассказал о часах, проведенных в этом аэропорту.

Когда мы, наконец, разговорились с ним и его женой, они оказались теплыми и добрыми людьми. Их молчание и отстраненность были вызваны чувством страха. Мы приземлились на землю, где его удерживали в плену.

Большинство людей этой страны прошли через то, что я никогда не могла себе представить.

Когда я вышла, мне сказали, что у этого района нет надежды. Почти все здесь было сожжено или разбомблено.

Когда повстанцы уходят пешком, они иногда берут заложников просто для того, чтобы те помогали им нести украденное.

С высоты полета все казалось таким красивым: земля, озера, леса. Все, что я могла разглядеть.

Единственными воздушными судами в этом аэропорту были военные вертолеты.

Наконец, мы приземлились в Фритауне, Сьерра-Леоне. Пока мы ехали по улицам, говорили о том, что здесь происходило. Объединенный революционный фронт (ОРФ. – Прим. ред.) назвал это проектом «Ничего живого».

Я вижу сотни людей, идущих по улицам и держащихся за руки. Выжившие!

На автомобилях написано «БОГ ВЕЛИК» и «ЛЮБОВЬ ДЛЯ КАЖДОГО – НЕНАВИСТИ БОЛЬШЕ НЕТ».

Можно было бы подумать, что это – последние люди на земле, которые в это верят, но все же ты осознаешь, что в результате всего, через что они прошли, их понимание жизни глубже твоего.

Странный обычай: в последнее воскресенье каждого месяца все должны оставаться дома и заниматься уборкой до 10 утра. Если ты уходишь из дома раньше, у тебя должен быть пропуск, объясняющий, почему ты получил на это разрешение.

Ночь субботы

Гостевой дом УВКБ

Верх бетонных стен, окружающих дом, покрыт битым стеклом.

Наш грузовик подъезжает, и охрана открывает деревянные ворота.

За воротами находятся маленькое белое здание с облупившейся краской и несколько старых автомобилей.

Большинство приветствует меня улыбкой, некоторые пристально смотрят на меня.

Я в комнате номер 1. Так написано на листе бумаги, прикрепленном к двери. Думаю, мне дали лучший номер.

Вода еле-еле течет из душа. Люди из того мира, в котором живу я, сочли бы этот номер бедным и обшарпанным, но у здешних людей, несомненно, совсем другое мнение. Они сочли бы его дворцом.

Я очень благодарна.

Ужин был в восемь. Два полевых сотрудника УВКБ и я сидели и разговаривали о войне, жизни, выживании. Они многое рассказали мне. Если бы я только могла записать все!

Телевизор внизу ловил только один канал. Если тебе повезет, это будет CNN. Но не этим вечером.

Время здесь воспринимается по-другому. Слишком много внимания приходится уделять выживанию. Ты просто живешь и наслаждаешься днем и окружающими людьми, насколько это возможно.

Люди делятся.

Я упоминаю о том, что в этом месте чего-то не хватает, не потому, что я по этому скучаю, а потому, что вижу, как живут люди, работающие здесь.

Большинство из них не делает исключений для себя, хотя некоторые могли бы. Я понимаю, что в каждой группе очень мало людей, которых нельзя назвать хорошими. Кажется, что между сотрудниками нескольких неправительственных организаций и ООН идет какое-то странное соревнование.

Они помогают друг другу, но иногда критикуют друг друга, стараясь обидеть.

Но я уверена, что даже критикующие должны быть в своем роде хорошими людьми. Ты не можешь быть плохим человеком, если в своей жизни ты выбрал это.

Воскресенье, 25 февраля

Мне снился странный сон – не совсем ужасный, но достаточно плохой, чтобы назвать его кошмаром.

Меня задержали на пропускном пункте, я стояла на дорожке со множеством других женщин. Я пыталась понять, что происходит. У меня были мысли о том, что я потерялась, ведь я помнила все те истории о неожиданных нападениях, вынуждавших людей бежать – некоторых с узлами, а некоторых с пустыми руками и даже без семьи.

И теперь вот уже около часа я снова пытаюсь заснуть.

Кричат петухи.

Кажется, в этом месте отражаются звуки. Я могу слышать шаги и скрип пола. Я могу слышать, как шумит какое-то животное, но я не могу понять, какое, может быть, обезьяна.

Я пробую подольше полежать с закрытыми глазами.

Сегодня воскресенье, и до окончания молитв почти ничего не происходит.

Я только что вернулась с прогулки. После завтрака я решила потратить немного времени на то, чтобы посмотреть, где нахожусь. Мне сказали, что этот район безопасен.

Я сняла солнечные очки, как только вышла. Хотя солнце было слепящим, я чувствовала, что будет безопасней, если люди будут видеть мои глаза. Они смогут понять, что я не являюсь угрозой.

Когда повстанцы уходят пешком, они иногда берут заложников просто для того, чтобы те помогали им нести украденное.

Кроме того, я не хотела демонстрировать что-либо ценное не потому, что боялась кражи, а потому, что чувствовала, что это будет неправильно. Я шла среди людей, которые жили на гроши.

Очень скоро мои ступни и брюки покрылись красной пылью.

Один из охранников УВКБ, уроженец Сьерра-Леоне по имени Уильям, спросил, может ли он показать мне район (армейские казармы и больницу). Я сразу же согласилась.

Мы пошли вверх по дороге и наткнулись на Джорджа.

Больше года Джордж работал в УВКБ, занимаясь готовкой завтраков и обедов. Это хорошая работа, но она не обеспечивала достаточно денег для того, чтобы содержать себя, не говоря уже о его семье.

Но он не жаловался. Единственное, о чем говорили эти мужчины, – о том, каким красивым было когда-то это место. Некогда все люди хорошо относились ко всем. Теперь все страдают. Они надеются, что однажды жизнь здесь снова будет хорошей, но трудно сохранять надежду или веру, что она на самом деле когда-нибудь улучшится.

Я спросила Джорджа о его семье. Он сказал, что его мать только что вернулась из лагеря для беженцев в Гвинее. Я спросила, все ли у нее хорошо. Он ответил, что сейчас лучше, но она до сих пор простужена, потому что там, где она сейчас живет, ей приходится спать на полу.

Джордж был захвачен повстанцами. Он сказал: «Они пришли ночью. Мы все попытались бежать. Мама так волновалась обо мне».

У Джорджа трое детей. «Одного я еще не видел», – сказал он.

Мы подошли к больнице. Это было очень старое, небольшое здание с почти полностью ободранной краской.

Здесь две палатки Красного Креста. Предполагаю, что в каждой могло бы поместиться около пяти коек. Возможно, причина того, что коек нет вовсе, – на полу может устроиться больше людей.

Сегодня многие вышли прогуляться, большинство надело, должно быть, лучшую праздничную одежду – яркую и чистую. Я не знаю, как они умудряются иметь хорошую одежду, но эта воскресная традиция важна для них. Так прекрасно это видеть.

Мы продолжали идти по грунтовой дороге мимо скал, воды и потоков того, что, как я решила (из-за ужасного запаха), было сточными водами.

Я услышала напевы и барабанную дробь. Уильям и Джордж ткнули пальцами и сказали: «Церковь!»

Церковь была маленьким бетонным зданием, окруженным валунами. Я заглянула внутрь и увидела множество ярких силуэтов, двигавшихся в ритме барабанного боя. Какие прекрасные люди молятся!

Я заплакала, впервые с тех самых пор, как приехала сюда. Постаралась сдержать слезы и пошла дальше.

Рядом со мной шли маленькие дети. Я улыбнулась им, а они ответили самыми приятными, самыми широкими улыбками, какие я когда-либо видела.

Один маленький мальчик с вызовом спросил очень серьезным тоном:

– Ты кто?

– Энджи.

Он хихикнул, улыбнулся и ушел.

Приют Сент-Майкл ЮНИСЕФ и общественное движение «Семейный дом»

Мне в руки дали младенца. Невозможно выразить словами, что я почувствовала.

Позже маленький ребенок вложил мою руку в руку другой женщины (американки, сотрудницы неправительственной организации).

УВКБ работает с движением «Семейный дом», чтобы помочь тем возвращающимся домой детям из Сьерра-Леоне, которые были разлучены со своими семьями.

Молодой африканец помогает управлять этим заведением. Он окружает других большой заботой, он – отличный руководитель и воспитатель. У него очень добрые глаза.

Я задавала ему вопросы, как любой, кто хочет получше кого-нибудь узнать. Что он любит? Кто члены его семьи? Я хотела узнать, кто он.

У него есть семья. Многие его братья и сестры учатся в университете в Италии. Он любит путешествовать, но чувствует, что должен делать добро и нужен здесь.

Они надеются, что однажды жизнь здесь снова будет хорошей, но трудно сохранять надежду или веру, что она на самом деле когда-нибудь улучшится.

Он сказал, что скоро у него будет отпуск продолжительностью несколько месяцев, и он хотел бы пойти на курсы по консультированию пострадавших от психологической травмы. Он хочет помогать сиротам, детям-беженцам и детям-солдатам, страдающим от стресса. На эту необходимость часто не обращают внимания.

«Может быть, ожидается, что они просто оправятся».

Он объяснил мне, каким образом консультации доступны в других частях мира, когда кому-нибудь требуется помощь.

В Африке все по-другому. К счастью, тебе помогают и тебя поддерживают, интегрируя тебя в общину.

Я познакомилась с мальчиком, которому совсем недавно протезировали ногу. Он стоял и слушал новости по маленькому радиоприемнику. Мне сказали, что он – один из лучших учеников. И он уже хорошо ходит.

Мальчик лет одиннадцати поздоровался с монахиней, которая показывала нам приют: «Сестра!»

УВКБ вместе с приютом Сент-Майкл пытается помочь зарегистрировать детей, найти их семьи и воссоединить их.

Здесь вряд ли можно узнать международные новости. Ты слышишь только об ужасах, которые творятся рядом.

Если бы только здесь сообщали о войнах и худшем, с чем сталкиваются люди, то люди не решались бы инвестировать в развитие Африки. Это огромная проблема. И что же получается? Здешние люди становятся зависимыми и не хотят покидать лагеря беженцев. Я могу понять, почему. Их родина до сих пор опасна и опустошена. Дома нет еды. Дома нет работы.

Так как было воскресенье и у нас был выходной, в конце дня мы поехали к воде. Здесь такие белые пляжи! Какой прекрасный вид: белый песок, голубая вода, вокруг горы, покрытые роскошной зеленью!

Эта земля была названа Сьерра-Леоне – говорят, когда первые поселенцы прибыли на эти берега, раздавались раскаты грома, похожие на рычание львов.

Понедельник, 26 февраля

Разговор за завтраком в 7 утра

Кажется, с каждым днем я узнаю все больше и больше. В странах, где нет алмазов, люди не получают хорошее оружие.

Некоторые правительства или люди становятся богаче благодаря торговым операциям с Объединенным революционным фронтом.

США и европейские страны должны помогать армии Сьерра-Леоне, беря пример с британской армии и Особой военной службы Великобритании, которые в настоящее время помогают, обучая жителей Сьерра-Леоне защищать себя от повстанцев.

Форум педагогов, обучающих африканских женщин (FAWE)

Девушек учат и обучают мастерству. Им помогают быть независимыми.

Большинство этих молодых женщин было похищено и изнасиловано.

Я вхожу в маленькую комнату.

Две женщины присматривают за примерно десятью малышами.

Многие женщины забеременели после изнасилования.

У детей не было игрушек или мягких, ярких вещей.

Они были на полу. Прекрасные лица.

Когда я подошла, один малыш начал плакать, почти кричать.

Женщины извинились и сказали: «Он испугался из-за цвета вашей кожи».

Когда я была в учебной комнате, меня представили как Посла доброй воли УВКБ. Майю, женщину, которая была со мной, представили как сотрудника УВКБ по правовым вопросам.

Все молодые женщины были очень доброжелательными.

Потом им объяснили, что я также являюсь актрисой из Калифорнии. Женщина, которая управляет школой, сказала им, что я пришла узнать о них, чтобы иметь возможность поддержать их программы.

Вряд ли они знают какие-нибудь фильмы. Мне не хотелось бы это подчеркивать, но, кажется, то, что я актриса, сделало мое посещение более забавным для них. То, чем я занимаюсь, – с их точки зрения странная работа.

Иногда то, что я актриса, кажется странным и мне, но сейчас я счастлива этим заниматься.

Проведя некоторое время вместе, мы даже начали общаться без переводчика. Креольский немного похож на очень быстрый, сжатый английский.

Они попросили меня дать им мой адрес. Я секунду подумала о соблюдении неприкосновенности своей частной жизни, что мне сказали делать в США, но они делились со мной, так что я поделюсь с ними.

Я очень хочу, чтобы эти молодые женщины преуспели. Я также хочу быть для них другом. Я подошла к доске и написала свое имя и свой личный адрес.

Одна девушка взяла меня за руку и медленно сказала: «Я хочу быть твоим другом».

Она написала свое имя, чтобы я могла узнать письмо от нее.

Транзитный центр Джуи

Транзитный центр Джуи расположен недалеко от столицы Сьерра-Леоне, всего примерно в десяти километрах от центра столичного города, Фритауна. Созданный в 2000 году транзитный центр Джуи был одним из временных поселений, первоначально учрежденных УВКБ в Фритауне в ответ на масштабное возвращение сьерра-леонских беженцев из Гвинеи. После нападения на Гвинею, предположительно совершенного повстанцами сьерра-леонского Объединенного революционного фронта, гвинейцы набросились на сьерра-леонских беженцев, обвиняя их в укрывательстве повстанцев ОРФ и попытках дестабилизировать ситуацию в Гвинее. Многие сьерра-леонские беженцы пострадали физически, что вынудило их решить вернуться в Сьерра-Леоне, хотя война в их родной стране все еще продолжалась. Так как бÓльшая часть страны в то время была оккупирована повстанцами, эти люди не могли вернуться в свои деревни. Чтобы удовлетворить потребность беженцев во временном жилье, УВКБ создало два поселения (Локомассама и Барри) в северной и южной провинциях. Но так как возвращавшиеся из Гвинеи прибывали на кораблях, им надо было где-то переночевать, не только для того, чтобы восстановить силы после долгого путешествия, но и чтобы принять решение, куда они отправятся дальше, в зависимости от той информации, которую они получали о членах своих семей. В Джуи, как и в других транзитных центрах, возвратившиеся получали эти возможности. Теоретически, возвратившиеся могли оставаться в транзитном центре не более пяти дней, но в реальности около 2000 из них проживали в центре до июня 2002 года.

Транзитный центр находится рядом с городком Джуи, где проживает около 6000 сьерра-леонцев. Там есть начальная и средняя школы, а также Институт изучения Библии. Возвратившимся, пока они находились в центре, приходилось отправлять своих детей в эти школы. В самом транзитном центре были медпункт и большой резервуар с водой с несколькими водосборниками.

Полиэтиленовые палатки, земляные полы. Это кажется какой-то дырой. Вокруг ходят люди. Они не могут сами себе помочь. Не могут отправиться домой.

Мужчина с натруженными руками подбегает к сотрудникам УВКБ и знаками умоляет подойти побыстрее.

Они объясняют, что он хочет, чтобы они взглянули на мальчика.

Я вижу этого мальчика. Он выглядит примерно на двенадцать лет, но ему могло бы быть и шестнадцать. Сложно сказать, он худ и слаб из-за плохого питания. Он очень болен.

Я не хотела наклоняться и смотреть. Я стояла на расстоянии. Я была незнакомой для него женщиной. Его осматривал врач.

Он был очень юным, но, казалось, прекрасно понимал, что с ним происходит. Его ноги парализовало. Его живот и ребра казались слишком широкими. Позже мне сказали, что, похоже, его оперировали. Его позвоночник был серьезно поврежден. Болезнь ослабила его тело. Было похоже на то, что все началось с огнестрельной раны и неудачной операции.

Здесь его выписали из больницы. Нет средств и места для его лечения после того, что считалось неотложной помощью (по их стандартам).

Для меня это было неотложной ситуацией. Теперь сотрудники гуманитарной организации пытаются организовать для него помощь, но этот мальчик – один из миллионов ему подобных.

Я никогда не смогу забыть его лицо. Я никогда не смогу забыть, как он передвигал ноги своими руками.

УВКБ находится в Африке, чтобы помочь этим притесняемым людям, чтобы продолжить оказывать поддержку, необходимую этим беженцам. Всегда есть проблема недостатка финансирования и исполнения всех необходимых программ.

Я сидела с лидерами и вождями и молодыми женщинами, жившими в лагерях.

Я спросила: «Как вы считаете, что надо знать людям?»

Молодая женщина ответила: «Мы продолжаем жить в страхе. Мы боимся, что девушек все еще будут похищать и насиловать. Мы боимся, что юношей будут заставлять воевать. Нам надо, чтобы эта война закончилась».

Сотрудник УВКБ спросил: «Как вы думаете, Америка может помочь?»

Молодая женщина быстро ответила: «Да, они очень влиятельные! Мы хотим вернуться домой. Нашим детям надо ходить в школу. Нам нужна нормальная еда».

Если бы только Америка была тем, чем они ее считают. Тогда это было бы возможно.

Кто-то спросил пожилого вождя: «Каково это – жить в лагере?»

«Мы в очень стесненных условиях».

Мне рассказали, что финансирование сокращается, а УВКБ пытается его увеличить. У стран, которые предоставляют убежище, в настоящее время проблемы – у таких стран, как Гвинея.

Теперь УВКБ занимается не только беженцами, но и внутренне перемещенными лицами (ВПЛ).

Очень много других организаций настроено на долгосрочное финансирование. УВКБ рассчитывает только на временное. Они не могут рассчитывать на долгосрочное финансирование, поэтому сложно разрабатывать сильные и долгосрочные решения.

Они на самом деле не знают, будет ли продолжено финансирование их программ в ближайшие месяцы, а при этом кажется, что сейчас нуждающихся больше, чем прежде. Проблема не исчезает.

Я познакомилась с сотрудником УВКБ из Иордании. Он говорил о строительстве центра типа FAWA для женщин в лагерях беженцев или поселениях в его районе.

Ватерлоо (транзитный центр)

Здесь дети хватают тебя за руки и идут с тобой, улыбаясь и напевая. У них нет ничего. Они в рваной грязной одежде. И они улыбаются.

Сбежались дети. Они так счастливы иметь то малое, что у них есть сейчас. Они больше не одиноки и не боятся за свою безопасность. Большинству из них пришлось пройти много, много километров за долгие дни без еды и воды.

Они схватили меня за руки своими крошечными ручонками. За каждый мой палец уцепилась детская рука. Другие дети ухватили меня за запястья, за руки. Я почти не могла идти. Я хотела забрать с собой домой всех и каждого.

Они увидели мои татуировки. Они показались детям забавными. Дети спросили: «Кто поставил тебе клеймо?»

Одна женщина рассказала мне свою историю. Пока она говорила, она отвязала своего внука от спины и начала кормить его грудью. Ее дочь (мать ребенка) в Гвинее заподозрили в том, что она является повстанцем, из-за ее племенных татуировок. Ее убили.

Вдруг один из тех мужчин, с которыми я пришла, подошел ко мне и протянул руку. «Пора идти. Вставайте, пожалуйста».

Я услышала спор.

Это был спор о переезде в другой лагерь. Беженец не хотел уезжать.

Мне сказали, что некоторые беженцы требуют, чтобы их отправили в определенный лагерь, потому что они думают, что смогут найти там членов своей семьи.

Мы прошли мимо спорящих к автомобилю.

Я увидела мужчину, который стучал по стене.

Мой сопровождающий закричал: «Заблокируйте дверцу!»

Я не чувствовала себя испуганной. Мне было жаль людей в лагерях, а также сотрудников УВКБ, которые не могли удовлетворить все нужды всех беженцев. Когда беженцы возмущены, в этом иногда винят сотрудников УВКБ. Но эти сотрудники сострадают жертвам войны.

Трудно быть готовым, когда количество беженцев и ситуации все время меняются. Слишком многим людям требуется помощь для выживания. Многим детям, которые собираются в школу, нужно медицинское внимание – вакцинация.

Беженцев – 22 миллиона. Два месяца назад я не имела об этом ни малейшего представления.

Нам надо помочь тем, кому приходится бежать, чтобы выжить.

Проблемы и числа будут только расти до тех пор, пока мы не остановим эти войны.

У многих детей в лагере Ватерлоо чесотка. Но я лучше заражусь, чем просто подумаю о том, чтобы вырвать свои руки из рук этих маленьких детей.

И надо понимать, что это – всего лишь одна из множества проблем, с которыми живут здешние дети. Видимые условия жизни не назовешь хорошими. Откровенно говоря, они ужасны. Я уверена, что бÓльшая часть самого плохого просто не видна.

Здесь дети хватают тебя за руки и идут с тобой, улыбаясь и напевая. У них нет ничего. Они в рваной грязной одежде. И они улыбаются.

Я только что вернулась в свой номер, где ночую. Вымыла лицо и руки. Долго смотрела на руки.

Позже в этот же день я отправилась в лагерь для потерявших конечности, где было много перемещенных лиц, поддерживаемых другими неправительственными организациями.

Последние несколько минут я, находясь там, просто держу в руках ручку.

Я не знаю, что писать. Хотя нет, знаю. Я зла. Я ненавижу людей, сделавших это. Я ненавижу, что страдают все. Инвалиды, беженцы, перемещенные лица, люди, живущие в разрушенных войной деревнях, – все. Так много пытающихся выжить, в то время как те, кого они любили, были искалечены или убиты. Никто не живет так, как жил до ОРФ (повстанческая армия, которая позже развилась в политическую партию. – Прим. ред.). Я не понимаю, как это может продолжаться. Как моя страна может заявлять, что идет на помощь всем нуждающимся странам, когда все здешние люди проживают каждый день, зная, что нет справедливости, нет возмездия, нет настоящего мира.

И как вы можете говорить этим беженцам начать снова строить свою жизнь, когда они уверены, что повстанцы просто-напросто снова ее разрушат?

Мужчина рассказал мне историю о том, как он потерял руку (от локтя). «Потерявшие конечности – счастливчики. Мы остались живы, но не все – многие умерли от потери крови или инфекции».

Самым молодым инвалидом, с которым я познакомилась, была годовалая девочка. Ей было три месяца, когда ей отрезали руку и изнасиловали ее мать.

Так много людей.

Молодой мужчина, с которым я немного посидела, рассказал мне свою историю. Он был бизнесменом. «Я сплю на полу. У меня недостаточно еды. Я благодарен за то, что остался жив, но я никогда не смогу вернуться домой. Как я снова смогу начать торговать?»

У него был взгляд, который я никогда не смогу забыть: потрясенный, отчаявшийся, травмированный.

Мужчина без кистей рук понимал, что я здесь для того, чтобы попытаться помочь. Меня представили как женщину из Америки, которая находится здесь, чтобы собрать информацию и рассказать в США.

Еще никогда в жизни я так не желала добиться успеха.

Мужчина без кистей протянул руку и улыбнулся мне. Я пожала его запястье.

Мне неловко было находиться среди таких смелых людей.

Ужин в доме УВКБ

Этим вечером на ужин были рыба и салат.

Это было большой роскошью. Я была благодарна, но с трудом могла есть. Я чувствовала себя такой опустошенной.

К нам присоединились личные охранники. Два с половиной часа мы обсуждали проблемы. Каждый рассказывал о тех проектах, которыми занимается, или о важных событиях, свидетелем которых стал.

Обсуждалось очень многое (слишком многое для того, чтобы я смогла это записать), и все было задокументировано сотрудниками УВКБ.

Мужчина из Иордании сказал: «С любовью и толерантностью возможно все».

Это такое прекрасное чувство – сидеть с разными сотрудниками со всего мира: разного возраста, пола, национальности. И все по разным причинам начали работать с УВКБ.

Некоторые сотрудники УВКБ сами когда-то были беженцами.

Они говорили о мальчике, которого я видела в транзитном центре Джуи. Кто-то прокомментировал:

– Мальчик с умиротворенным лицом.

– Может быть, это была не огнестрельная рана.

– Может быть, он очень сильно упал.

Одна женщина сказала: «Он не выкарабкается».

Это не должно было бы удивить меня, но я удивилась.

Некоторые обитатели лагерей умрут без должного лечения в больнице. Нам нужны согласования из Женевы (УВКБ). Все это занимает время.

Мне объяснили, что в лагерях есть другие жертвы, случаи которых часто не обсуждаются. Я никогда не читала и не слышала о том, что они открыли мне. Многих беженцев заставляли калечить людей. С ружьем, приставленным к их голове, или с ножом, приставленным к их боку. Им давали ржавые клинки или острое стекло. Их заставляли отрезать кисти, ступни или целиком руки и ноги людям, которых они знали, очень часто – членам семьи.

Эти люди сходят с ума. Они больше не способны действовать. Во многих случаях они просто не могут жить с чувством вины. Психологическое консультирование для них почти совершенно недоступно. Едва-едва хватает средств для физического выживания, что уж говорить о помощи в их психическом и эмоциональном восстановлении.

Я могу видеть, как беженцы изо всех сил стараются заботиться друг о друге.

Я хочу написать что-нибудь до того, как отправлюсь спать. Но я не могу. Я шокирована.

Вторник, 27 февраля

Громкий стук в дверь разбудил меня. Семь утра. Сегодня я уставшая. Я волновалась, что мне будут сниться беспокойные сны. Так что я рада, что так крепко спала. Мне вообще ничего не снилось.

Около двух с половиной часов я сидела в кабинете, получая информацию и знакомясь с людьми, чтобы узнать о разных организациях.

Сегодня мы встречаем корабль, на котором беженцы возвращаются в Сьерра-Леоне. Потом мы повезем их в лагерь рядом с Кенемой, который станет их новым домом.

Корабль опаздывал. Наконец, послышался призыв: «Время отправляться!» Я схватила свой рюкзак. Прошло еще полчаса. Нам дали небольшую сумку с основным снаряжением для кемпинга. «На случай, если автомобиль сломается…»

Все утро наш автомобиль ремонтировали в автомастерской. Это трудно назвать автомастерской. Автомобиль до сих пор не готов.

Все здесь занимает слишком много времени. Регистрация сошедших с корабля беженцев тоже заняла некоторое время.

На причале были многие правительственные и неправительственные организации, по три или четыре человека от каждой группы.

• Международный медицинский корпус

• Красный Крест

• «Спасем детей»

• УВКБ

• «Мировое видение»

• Международная организация по миграции

С того самого времени, как я проснулась этим утром, беженцы ждали у причала на горячем солнце, получив ту еду, которую можно было предоставить (маленькую буханку хлеба и сардины).

Я спросила, сколько они проплыли на корабле к этому утру.

«Одиннадцать часов!»

Несмотря на то что море было спокойней, чем обычно, многих детей рвало. Всего насчитали двести два человека.

Сегодня встречать корабль пришла одна женщина. Она ищет своего мужа. Его там не было. Ей сказали посмотреть регистрационные документы. В углу пристани стоит маленький стол. Это единственное место не на солнце.

Мы едем по улицам в начале нашей пятичасовой поездки. Почти на каждой остановке к окнам подходят попрошайки.

Там были слепые и раненые дети – дети, с которыми жизнь обошлась очень жестоко. Я спросила, будет ли правильно дать им денег. «Нет, не в этой общественной зоне. Соберутся все. Это создаст плохой прецедент».

В этой поездке участвует более двухсот человек. За нами едут два небольших грузовика, которые везут все их пожитки. В двух маленьких грузовиках-фургонах поместилось все, что нажили за свою жизнь более двухсот человек. В них все, что у них есть в этом мире.

Я не знаю, как люди в этих грузовиках найдут в себе силы после всего, через что они прошли хотя бы во время своего путешествия из Гвинеи. Я не могу представить, с чем они столкнулись, когда им пришлось бежать. И, прежде всего, как они вообще добрались до Гвинеи?

В Ватерлоо мы забрали еще беженцев. Теперь их 387 человек.

Мы едем обратно в город, чтобы купить то, что сможем.

Эти люди едут домой. В Гвинее они были беженцами, но теперь они не находятся там в безопасности.

Они возвращаются в Сьерра-Леоне, чтобы жить в лагерях. Их дома разрушены. Те районы, в которых они жили, теперь удерживаются повстанцами.

У них нет никакого реального выбора, кроме как жить в лагерях, обходясь самым малым, и нет никакой гарантии, что те же люди, что разрушили их дома и убивали, насиловали и калечили их семьи и друзей, не нападут снова. Но если им придется умереть, они хотят умереть в своей родной стране.

Я не могу представить, что они, должно быть, чувствуют.

Они сидят в грузовиках, и их везут по улицам, где они когда-то жили свободно и счастливо.

Шесть грузовиков, полных людей.

Два грузовика поменьше со всеми их пожитками.

Мы едем в нашем грузовике, чтобы защитить и поддержать.

Мы только что двинулись вперед, указывая путь. Мы – единственное охранное транспортное средство, так что каждые полчаса мы проверяем всех, двигаясь назад.

Нам только что сказали, что в поездку не взяли воду. Женщина (сотрудник УВКБ) пытается связаться по рации. Связь плохая. Она спрашивает, как найти припасы по дороге. Нам надо понять, где запастись водой.

Нам также сказали, что мы прибудем в темноте, так как отъезд занял больше времени, чем ожидалось.

Меня спросили, уверена ли я, что хочу ехать.

Мне сказали, что нет причины для беспокойства, но им хотелось бы, чтобы я сошла за одну остановку до последней. Они сказали, что так будут чувствовать себя спокойней.

Я не хочу подвергать себя риску без необходимости, потому что понимаю, что УВКБ чувствует себя ответственным за меня. Мы договорились принять решение, когда туда доберемся. Нам также надо было выяснить, где мы можем остановиться.

К конвою присоединилось еще одно охранное транспортное средство. Наш водитель посигналил ему занять место в хвосте.

Сотрудники УВКБ также находятся здесь, чтобы гарантировать прохождение без помех через все блокпосты и пропускные пункты.

Сейчас мы едем через район, который британцы помогли очистить от повстанцев.

«Вестсайдские парни»

«Вестсайдские парни» – группировка бывших солдат, которая поддерживала военный переворот, свергнувший президента Ахмада Теджана Каббу в мае 1997 года. Они бежали в буш вместе с другими солдатами Армии Сьерра-Леоне (АСЛ), когда Группа мониторинга ЭКОВАС (Экономическое сообщество стран Западной Африки. – Прим. ред., иначе – ЭКОМОГ) подавила восстание в феврале 1998 года и вновь сделала Ахмада Теджана Каббу президентом.

«Вестсайдские парни» были частью сил вторжения, захвативших половину Фритауна 6 января 1999 года, когда минимум 5000 человек были убиты, а стоимость разрушенных домов и другой собственности оценивалась не в один миллион долларов. «Вестсайдские парни» снова бежали в буш, когда силы ЭКОМОГ вышибли их из столицы. Затем они расположились в местности Окра-Хиллс, примерно в 50 км от Фритауна.

Они заманили в засаду несколько гражданских и военных транспортных средств, вызвав большие беспорядки на шоссе Фритаун – Масиака. Кульминацией деятельности «Вестсайдских парней» стал захват нескольких британских военных вместе с их проводником, военнослужащим Армии Сьерра-Леоне. Когда все переговоры о гарантированном освобождении захваченных оказались тщетными, британцы начали воздушно-наземные операции, убивая и захватывая в плен «Вестсайдских парней» в джунглях. Все взятые в плен, в том числе лидер, самопровозглашенный бригадир Фодай Каллай, находятся за решеткой в Фритауне. Именно эти операции положили конец существованию «Вестсайдских парней». «Вестсайдские парни» назвали себя в честь одной из банд в США, «Вестсайдской команды».

Теперь мы были на другой дороге, но хорошей эту дорогу не назовешь. Нам надо двигаться на восток. Мы высунули руки в окна, сигнализируя грузовикам за нами, чтобы они прибавили скорость.

Я увидела идущего по дороге мужчину. На нем были шорты, он был очень грязным. Он держал в руках автомат и что-то выкрикивал, разговаривая сам с собой.

Повсюду были остовы сожженных домов.

Здесь, должно быть, также подрывали автомобили и грузовики, от них остались только ржавые перевернутые кузова.

Красивые джунгли.

Время от времени я вижу маленькие деревни, они наполовину сожжены, а наполовину отстроены заново из дерева и глины.

Несколько бывших школ и церквей вдоль дороги пусты и изрешечены пулями.

Если мы прибудем в лагерь после 20.00, то не сможем попасть внутрь.

Многие люди были недовольны тем, что нам приходится ехать так быстро. «Извините. Держите детей. Чем быстрее мы туда доберемся, тем скорее вы сможете поесть и отдохнуть. Нам не хочется ехать слишком много в темноте».

Они понимали. Но кажется, их трудному путешествию не будет конца. Даже к концу сегодняшнего дня оно будет далеко от завершения. Может быть, есть кое-что хорошее – они до сих пор живы.

Мы в пути уже около двух с половиной часов. Один из наших грузовиков, везущих багаж, сломался. Все, что находится в нем, надо было выгрузить, чтобы потом загрузить во второй грузовик. Я не представляю, как они смогут уместить все в одном грузовике. Кажется, он уже набит битком.

Пока они перекладывают все пожитки, мы продолжаем путь. Они постараются нас догнать.

Я никогда не смогу выразить или описать, кто эти люди, через что им приходится пройти или почему им так важна наша помощь.

Я предложила, что хорошо было бы, если бы кто-нибудь мог раздобыть видеокамеру, чтобы они могли рассказать о себе. Они очень хотят это сделать.

Они не хотят, чтобы пресса решала, что важно. Они хотят сами говорить за себя.

Когда я приехала туда, то думала, что мне будет грустно и плохо от всего того, что произошло с этими людьми, и того, как они живут.

Но я вижу, как они выживают, их улыбающиеся, несмотря ни на что, лица, держащихся за руки детей, работающих (кажется, работают все) людей. Я восхищаюсь этими людьми.

Их волей.

Их надеждой.

Мы останавливаемся, чтобы высадить нескольких человек в одном районе. Кажется, еда в грузовике, который далеко позади нас, – в багажном грузовике.

Мы все сидим снаружи. Сейчас около двух часов дня, и жара невыносима. Я вижу, как многие беженцы работают: несут дрова и другие вещи, стараясь устроиться в этом новом месте. Я не знаю, как они это делают.

Кто-то объяснил мне, что утро предназначено для того, чтобы раздобыть необходимое для завтрака (вода, дрова), поесть, убрать дом и попытаться по возможности что-то продать или что-то сделать.

Днем надо раздобыть воду и дрова и приготовить обед.

С ужином то же самое.

Весь день посвящен выживанию.

В этом году УВКБ потеряло четырех сотрудников.

Каждую неделю в каком-то уголке мира убивают одного сотрудника гуманитарной организации. Есть огромная необходимость в намного большей безопасности и защите.

УВКБ отличается одним из самых высоких показателей разводов, суицидов и депрессий.

При въезде в Район 91 на дорожном щите написано:

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ОТРЕЗАЙТЕ РУКИ

ДАВАЙТЕ ВОЗЬМЕМСЯ ЗА РУКИ

Нам пришлось идти на рынок, чтобы купить еще сардин и хлеба. Наши припасы составляли только половину от необходимого.

Нам сказали, что в третьем грузовике есть очень больной мальчик. У медсестры почти не было медикаментов – на самом деле вообще не было.

УВКБ нуждается в намного большем финансировании для врачей, медсестер и медикаментов. Операции здесь редко проходят без проблем.

Я здесь вместе с Ньямбе, женщиной из УВКБ, которая сопровождает меня во время различных встреч. Это ее первый конвой и первое посещение лагеря, расположенного далеко от транзитного центра.

Мы отправились за медикаментами. Мы видели солдат ООН, размещенных в этом районе. Выясняется, что они из Бангладеш.

Один из солдат не хочет нам помогать. Он сказал: «Идите в неправительственные организации». Мы окинули взглядом пыльные дороги, бедных горожан и маленькие лачуги.

«Где?» – спросили мы.

Ньямбе сказала, что все мы – братья и сестры под флагом ООН.

Нас спросили, являемся ли мы врачами.

«Нет, просто сотрудниками», – ответили мы.

Нам дали маленькую сумку с лекарствами от боли и обезвоживания.

После того как была распределена еда, мы проверили наши сумки.

Главы семей выходят вперед за тех, кого не было в регистрационных документах. Желтая бумажная карточка дает право на булку и полбанки сардин на человека.

Солнце начинает садиться. Мы пытаемся дозвониться и получить место в лагере Бо, до которого ехать на один час меньше, чтобы там подготовили сухой паек для 400 человек.

Но он не будет нашим конечным пунктом. Утром нам придется снова отправляться в путь.

У второго (из двух) багажных грузовиков спустило колесо. Мы должны двигаться вперед, пока его меняют. Первый грузовик остался позади еще раньше – механические проблемы.

У УВКБ могут быть проблемы, но его сотрудники здесь – единственные, кто пытается провести этот конвой.

Здесь никто не делает фотографии для CNN. Это всего лишь еще один день.

Уже 19.40. Снаружи непроглядная темень. К нам идет мужчина. Он ехал в одном из грузовиков впереди нас. Мы остановились.

«Что случилось?» – спросили мы.

«У моего грузовика не работают передние фары», – сказал он.

У пропускного пункта молодые ребята машут нам, чтобы мы остановились. Они светят фонариками в наш грузовик и освещают наши лица. Нам разрешают проехать.

21.30. Мы прибыли в Бо. Здесь мы проведем ночь и тронемся в путь в семь утра.

Мы знакомимся с Мухаммадом, который там работает. Он приготовил (вместе с другими) три большие миски булгура и три большие миски бобов.

Мы начали раздавать еду с женщиной, которая, очевидно, была лидером группы. Уже ушло некоторое время на то, чтобы высадить всех беженцев из грузовиков, и все были очень голодны.

Я не могу представить, как они себя чувствуют. Меня тошнило. Возможно, меня вырвало бы после этой поездки, но я совсем не пила жидкости, последние несколько часов ела только хлеб. По пути не было туалетов, так что я не пила воды.

Я пыталась помочь, раздавая чашки и ложки и проверяя, чтобы на подносах было достаточно тарелок. Металлических тарелок было мало, так что мы пытались организовать их мытье, когда первые получившие еду закончили есть.

Сначала накормили детей, потом женщин, наконец, мужчин.

Некоторые обращались ко мне «pumwi», что означает «белый человек».

Некоторые называли меня «сестра».

Они были доброжелательны ко мне, понимали, что я здесь для того, чтобы помочь.

Некоторые люди могли толкаться, кричать и злиться из-за того, что все это занимало много времени, и из-за того, через что им пришлось пройти.

Но их мытарства длились годами, и, пожалуй, я чувствовала, что они помогают мне понять, каково это было, потому что я была новичком.

Нам с Ньямбе сказали ночевать в соседнем мотеле. Мне кажется неправильным то, что я получаю эту привилегию, но я так устала. Я очень благодарна.

Нам дают комнаты с вентиляторами, но мой не работает. Из окна доносятся голоса разговаривающих людей и очень неразборчивая американская музыка 80-х годов. Я только что увидела толстого прыгающего паука.

Основание кровати когда-то было покрыто пластиком, но сейчас он почти целиком облез. Простыней нет, только наматрасник.

Но мне нравится этот номер. Мужчина, который проводил меня в него, улыбнулся, открыв дверь, и сказал: «Симпатичный! Хороший!» Потом он показал мне туалет и с еще более широкой улыбкой сказал: «Смотрите!» А потом спустил воду.

Минуту спустя он вернулся, чтобы дать мне спички и свечу.

С часа ночи до 4.30 утра здесь нет электричества.

Ньямбе зашла в мой номер, и мы разделили то, что осталось от буханки хлеба. Было слишком жарко, чтобы есть, так что я приберегла свою часть на завтрак.

Среда, 28 февраля

6.17 утра. Мы снова выстраиваемся в колонну и почти готовы начать путь к Кенеме.

Я почти не спала. Было слишком жарко, был постоянный шум. Я все время думала о том, в насколько лучших условиях по сравнению с беженцами я нахожусь. Думала о том, как чувствуют себя этой ночью матери и младенцы. Удивлялась, почему так мало детей плачет. Предполагаю, что они привыкли к этим ужасным условиям или, возможно, просто слишком устали для того, чтобы плакать.

Этим утром я обнаружила на своей двери большой, сделанный ножом разрез. Ньямбе сказала, что заметила его, когда вчера стучалась ко мне.

Я думаю о личном пространстве, но на самом деле меня это не особо заботит. Сейчас очень рано, и я рада снова быть в пути.

Многие сотрудники УВКБ – уроженцы тех стран, в которых они работают, так что кажется (и часто именно так и бывает), что беженцам помогает их собственный народ. Общины и страны помогают друг другу.

Здесь для оказания поддержки также был Норвежский совет по делам беженцев.

Наконец, мы прибыли. Группы людей, привезенных раньше, подбежали посмотреть в надежде увидеть друга или члена семьи. Несколько людей, ехавших в грузовиках, закричали от радости, узнав друзей. Каждой семье был выделен участок земли для начала строительства. Им дали немного продовольствия.

Беженцам нужна помощь для того, чтобы начать что-то, что сделает их независимыми.

Хорошо было бы организовать занятия, на которых они учились бы садоводству, чтобы потом самостоятельно выращивать пищу.

Эта новая зона для беженцев существует всего лишь несколько недель, но здесь уже построено много маленьких глиняных и деревянных хижин.

В офисе я увидела человек семь, которые ждали с очень большими тюками. Некоторые женщины были беременны. Мне сказали, что эти женщины – одни из сотен людей, прибывших из Гвинеи. Они шли пешком, и им нужны медицинская помощь, регистрация и место в лагере.

Мы в аэропорту, ждем самолета, чтобы улететь обратно. Это маленькое белое здание, окруженное армейскими лагерями.

Африканские солдаты носят головные уборы ООН и свой флаг на военной форме.

Только что прибыли британские солдаты (в полной военной форме), они несут большие рюкзаки и винтовки. Они все бегут в старомодной манере, высаживаясь из вертолетов и направляясь к грузовикам, чтобы в них погрузиться. Нам сказали, что наш самолет здесь, но это не так. Так что мы ждем, стараясь не стоять на жарком солнце.

Когда самолет не прилетел, мы спросили, когда он примерно прибудет. Через час. Мы все хотели позавтракать, хотя бы выпить кофе, так что решили поехать в ближайшее кафе. Оно было маленьким, пыльным и замечательным. Странное сочетание Африки и Китая. Меню было старым, и я с трудом могла разобрать слова. Мы сделали заказ и начали обсуждать различные вещи, с которыми каждый имеет дело. Но только мы начали разговор, через пару минут после того, как сделали заказ, мы услышали, как приземляется самолет, и побежали. Мы смеялись.

Понятно, что местные самолеты опаздывали из-за военных действий. Мы (нас было около десяти человек) втиснулись в самолет. Было жарко. Играла какая-то музыка, которую я не могу описать. Думаю, слова были французскими. Она начала играть и играла без остановки.

Когда мы, наконец, вернулись, было почти два часа дня. Пока мы ехали на автомобиле, я наблюдала за людьми. Теперь я намного лучше понимаю их проблемы.

Смотрю в окно.

Романтика их храбрости омрачается очень маленьким мальчиком, который пытается удержать несколько галлонов воды на голове. Он босой. Очень жарко, и я уверена, что идти ему придется далеко. И я уже давно уеду (или кто-то уже будет это читать), а он все еще будет заниматься этим, а также многими другими вещами. Он всего лишь маленький мальчик. И он один из счастливчиков – сейчас. Он не в армии. У него есть доступ к воде. Никто не отрезал ему кисть или ступню. И хотя он очень худой, кажется, он сравнительно здоровый.

В офис зашел фотограф, чтобы спросить, что происходит в различных районах и не могли бы мы помочь или дать информацию о том, как попасть в районы, где сейчас наиболее напряженная ситуация.

Это трудно, потому что в большинство районов сложно попасть. Было очень сложно даже передать еду для находящихся там нуждающихся людей.

Они пытались разработать маршрут и обозначить дороги, где он мог бы поймать попутку. Он пытается помочь, распространяя информацию, чтобы люди могли видеть, что происходит, и решать для себя, как они к этому относятся.

Я уверена, что большинство фотографий, которые он снимает, – это те образы, которые многие из нас не хотят видеть. Но должны.

Он спросил, откуда я.

«Из Америки».

«А! Я работаю фотографом десять лет. Американские СМИ не покупают такие фотографии. Другие страны покупают».

Этим вечером я наметила ужин с г-ном Арнольдом Акодженю, представителем УВКБ в Сьерра-Леоне. Он собирается помочь мне понять, что происходит в этой стране: что делается, что надо делать, а также политические вопросы.

Я пыталась отчистить грязь от своих ботинок и найти чистые брюки. Но я уверена, что он понимает. Было что-то приятное в том, что моя одежда такая грязная, если знать почему.

Я не думаю, что сейчас на самом деле могу делать много полезного, но я начинаю что-то делать. И очень приятно знать, что с течением времени я смогу помогать больше.

Когда я шла на ужин, мне сказали, что г-н Акодженю опоздает. «Есть проблемы. Полиция узнала, что завтра будет демонстрация».

К его дому меня проводил мужчина с фонарем.

Вокруг участка, над забором, были полуметровые круги колючей проволоки.

Внутри все окна были защищены. Использовались металлические и пластиковые конструкции различных типов, так что это не выглядело как решетки.

Чем больше я узнаю об этом человеке и о местных жителях, тем больше осознаю те опасности, с которыми они сталкиваются.

Оказывается, сегодня подошел к концу срок полномочий правительства. Некоторые хотят видеть в правительстве изменения. Они хотят государственного переворота. Он не знает точно, кто собирается устроить демонстрацию, но сказал, что, скорее всего, это некоторые из Объединенного революционного фронта.

Когда здесь последний раз была демонстрация, погибли девятнадцать человек. В день, когда это случилось, он находился в своем офисе. Вроде бы он сказал, с 10.00 до 16.00. И когда его автомобиль был в пути, чтобы, наконец, забрать его, машину угнали.

Пока мы ехали на автомобиле, я наблюдала за людьми. Теперь я намного лучше понимаю их проблемы.

Он сказал, что после последней демонстрации им предложили перенести офис в другое место. Другие агентства ООН покинули этот район, но их землевладелец удержал бы 55 000 долларов за нарушение договора аренды. Они не могли позволить себе переезд и не считали, что это так же важно, как другие вещи, на которые можно было бы потратить эти деньги.

Он говорил о том, как он ценит своих сотрудников, которые настолько самоотверженны. Они продолжают здесь работать, хотя осознают опасность.

Кроме того, в нынешнее время сотрудники не могут жить в этой стране со своими семьями. После Рождества из-за чрезвычайной ситуации сюда пришлось приехать еще большему количеству сотрудников. И многие из них уже очень долго не виделись со своими родными.

Завтра все останутся внутри – все, кто может. Трем людям придется ехать к пристани, потому что из Гвинеи вновь прибывают беженцы. Придется арендовать автобусы. Грузовики могут стать мишенью, потому что они принадлежат ООН.

Предполагалось, что я помогу с регистрацией, но меня попросили остаться в помещении.

Американское посольство – одна из мишеней.

Нигерия, США и Англия поддержали нынешнее правительство и не хотят изменений.

Надеюсь, я правильно понимаю все эти факты.

Я испугана. Я знаю, что все будет хорошо, но я также должна признать, что так как я ничего не знаю об этой ситуации, то предполагаю, что случиться может что угодно.

Это может показаться глупым, но я думаю собрать рюкзак до того, как лечь спать, – просто на случай, если мне придется бежать, когда я проснусь. Хорошо, что я настолько устала, что смогу поспать.

Кроме того, предполагается, что завтра у меня будет встреча – ужин с Джозефом Мелроузом. Он – посол США в Сьерра-Леоне. Я также встречусь с представителями различных неправительственных организаций.

Сейчас я не уверена, что будет дальше. На самом деле я даже не знаю, что происходит.

Четверг, 1 марта

9.30 и никаких новостей.

Пришел человек, чтобы установить лучшую радиосвязь.

За завтраком мы вообще об этом не говорили.

Мы показывали друг другу фотографии и рассказывали о своих семьях.

10.20. Кажется, ничего, может быть, и не произойдет. Но никто не пойдет в офис в ближайшие несколько часов – просто на всякий случай.

Возможно, тот факт, что они были готовы защищать себя, остановил это. Несомненно, солдаты с раннего утра охраняют различные штаб-квартиры, офисы и посольства.

Мне надо было отправиться в город, чтобы получить деньги в офисе Western Union.

Ньямбе повезла меня в своем автомобиле, чтобы они не видели сотрудников УВКБ в рабочем грузовике. Полиция нас остановила и проверила.

Мы подъехали к Western Union на пятнадцать минут раньше, и нас не пустили в офис. У них были строгие распоряжения. Большинство сотрудников прислонились к стенам на другой стороне улицы.

В офисе УВКБ мы слышим от тех, кто был на пристани, что сегодня прибыло около 485 беженцев. Они останутся в транзитном центре до завтра, а потом отправятся с конвоем. На этот раз они поедут домой.

Мы также слышим, что демонстрация начнется в 15.00. Другие говорят, что полиция уже не дает им собираться. Еще один слух – они начнут демонстрацию у американского посольства. Там у меня сегодня назначена встреча.

Мы попытались дозвониться, чтобы подтвердить мою встречу с послом Мелроузом, но нам сказали, что мы набрали неверный номер. Должно быть, это объясняется соображениями безопасности, потому что мы проверили – номер правильный.

Я заметила дыры от пуль в стекле в здании посольства. Когда-то на него напали, и люди прорвались внутрь. К счастью, «внутрь» имеет много разных уровней.

В посольстве США был невероятно высокий уровень безопасности. Не знаю, почему, но я думала, что это будет примерно так же, как зайти к кому-нибудь в гости. В моей стране. Но все было совсем не так. Я осталась снаружи, пока опрашивали Ньямбе и проверяли удостоверение личности. Затем мне сказали войти. Мою сумку досмотрели и взяли пробы с моего компьютера. Мне также пришлось пройти через металлоискатель. Но как только я оказалась внутри, все были очень доброжелательны.

Мы разговаривали о примерно 400 людях, потерявших конечности, в том лагере, где я побывала, и еще большем количестве в лагерях в Бо и Кенеме. Большинство из них держится вместе, но у них нет поддержки или финансирования.

Мне сказали, что есть два новых покалеченных. За последний год не было ни одного. Это прекратилось. Но примерно в Рамадан ребенок около полутора лет и еще один, примерно восьмилетний, получили новые раны.

Им отрезали кисти рук.

Минуту мы сидели в молчании. Потом посол сказал: «Это очень печально. Всегда есть то, что необходимо делать».

Позже я сидела на встрече, посвященной тому, как решить некоторые проблемы с конвоями, чтобы все проходило более гладко. Из-за недостатка финансирования им приходится выкручиваться. Временами они зависят от помощи неправительственных организаций и других агентств ООН.

Им приходится приспосабливаться и идти на компромиссы. Каждое решение влияет на жизни многих людей, и их глубоко ранит, когда что-то идет не так.

Количество прибывающих беженцев очень велико – 400 человек в день. Можем ли мы справиться с большим количеством? Где мы можем их разместить?

Эти беженцы уже делят между собой продовольственные пайки. Они чувствуют себя в тесноте. Они не рады вновь прибывшим. Нельзя сказать, что им это по душе, но они будут драться с вновь прибывшими из-за еды. Это звучит жестоко, но это выживание.

Пока все разговаривали, я обратила внимание на их досаду и стремление найти решения.

Кондиционера нет, поэтому окна открыты. Сейчас всем приходится говорить очень громко, потому что офис расположен на улице, по которой проезжает много грузовиков.

За мной стол, на котором стоят четыре фотографии сотрудников УВКБ, убитых при исполнении служебных обязанностей в 2000 году. Они выглядят очень добрыми людьми. Приятные лица.

У меня был прекрасный ужин с Джозефом Мелроузом. Также присутствовали другие представители неправительственных организаций, большинство работало на УВКБ. Мы весь вечер говорили о разных странах и ситуациях.

Мы также смогли вести себя светски и даже немного посмеялись. Я не знаю, о чем мне стоит, а о чем не стоит писать. Было много разных мнений. Могу написать, что я чувствовала, что каждый в этой комнате стремился найти решения.

Очень сложно понять или объяснить, что такое ОРФ или каким образом или когда с ним можно будет договориться. Кажется, все пришли к единому мнению: они не верят, что ОРФ на самом деле обеспечит «безопасный проход» из Гвинеи в Сьерра-Леоне через свою территорию. Я про себя удивлялась: зачем бы повстанцам это делать?

Украсть продовольствие?

Взять заложников?

Сделать «живые щиты»?

Больше у них нет в этом никакой выгоды, так зачем бы им это делать?

Ответа нет.

У беженцев неплохое финансирование, но бÓльшая часть средств выделяется для районов, где некоторые проекты уже имеют хорошую поддержку. В некоторых лагерях есть больше, чем достаточно, в то время как в других районах практически ничего нет.

У организаций нет права перераспределять эти деньги.

У потерявших конечности большая поддержка, и о них говорят в прессе. Об этих замечательных людях заботятся и усиленно налаживают финансовую помощь.

Но, как я теперь знаю, многие получившие ранения во время войны (в том числе многие искалеченные) не были жертвами, пострадавшими непосредственно от рук повстанцев. Мне сказали, что многие врачи были вынуждены под прицелом повстанцев отрезать конечности и калечить. Если бы врачи не выполняли эти жестокие, бесчеловечные приказы, они и их семьи были бы убиты.

Разумеется, лагеря в пострадавших от войны районах нуждаются в большем финансировании.

Я сижу здесь и пишу, и трудно поверить, что завтра я покидаю Сьерра-Леоне.

Пятница, 2 марта

Я на борту самолета, лечу из Фритауна, Сьерра-Леоне, в Абиджан, Кот-д’Ивуар (там я проведу одну ночь).

Не знаю, что я чувствую.

Женщина, путешествующая со своей дочерью, поблагодарила меня за то, что я приехала. «Нам так приятно знать, что о нас думают». Она работала с УВКБ, а также была в Гвинее.

Я хотела поблагодарить ее за ее силу. Я хотела поблагодарить эту страну за то, что мне разрешили сюда приехать и так много узнать о таком удивительном месте и людях.

Но я не могла говорить. Боялась, что могу заплакать.

Когда я уезжала из Сьерра-Леоне, люди говорили: «Пожалуйста, будь на связи. Надеемся, что ты о нас не забудешь». Это говорилось с улыбками, дружелюбно. Конечно, я никогда не забуду, но многие люди забудут.

По всему миру есть места, где нужна помощь. Я даже удивилась, услышав о проблемах Эфиопии. Я думала, что ситуация в этой стране лучше. Я считала, что все худшее позади, потому что прошли годы с тех пор, как в наших новостях было так много историй об общемировой помощи. Для Эфиопии собиралось много денег, было много информации, а потом все затихло. Я напоминаю себе, что эти проблемы не исчезают просто потому, что мы о них не слышим. И если задуматься: в мире происходит намного больше, чем нам сообщают, чем мы слышим в главных новостях.

Мы все должны заглянуть поглубже и обнаружить что-то для себя…

Что за проблема?

Где она?

Как мы можем помочь в ее решении?

Когда мы сходили с самолета, пилот сказал нам, что в Конакри, столице Гвинеи, был сильный взрыв.

Несчастный случай или теракт?

Мы не знаем.

Многие пассажиры самолета только что покинули Конакри. Именно оттуда этим утром отправился этот самолет. Их предупредили, что возможно нападение.

И вот вдруг мы все, все, которые только что разговаривали и радовались прибытию, сидим в тишине. Мы очень медленно выходим из самолета.

Теперь я жду на паспортном контроле. Многие разговаривают по мобильным телефонам. Не знаю, что они говорят, потому что разговоры идут на французском, но очевидно, есть причина для глубокой обеспокоенности.

Наконец, мне сказали, что взорвалась часть склада армейских боеприпасов.

Люди вроде бы не пострадали.

Прошло несколько часов, и я одна. Меня мутит. Не знаю, от плохой еды или от переживаний.

И хотя этим вечером я нахожусь в отеле, я все еще не могу оказаться дома. Я отправила сообщение и расплакалась.

Эти беженцы уже делят между собой продовольственные пайки. Они чувствуют себя в тесноте. Они не рады вновь прибывшим. Нельзя сказать, что им это по душе, но они будут драться с вновь прибывшими из-за еды. Это звучит жестоко, но это выживание.

Меня очень беспокоило все, что я увидела. И я понимаю: если я испугана, то как все эти смелые женщины справляются, когда вынуждены бежать из дома из-за войны? Некоторые из этих женщин годами не видели своих мужей или детей. Я не могу не помнить все эти разные лица.

Я также помню того мальчика с приятным лицом, у которого сильно повреждена спина. Он никогда не сможет ходить. Я отдыхаю в отеле, а он лежит в углу на пыльном земляном полу.

Я ни разу не заплакала, пока была в Сьерра-Леоне. Несмотря на все, что я видела, я не плакала. Этим вечером я, кажется, не смогу перестать плакать.

Завтра я увижу новые лица. Завтра мне придется делать больше.

Я больше не хочу писать. Я чувствую тошноту.

Суббота, 3 марта

Я на пути в Цюрих, Швейцария. Моя следующая остановка – Танзания, но я не могу вылететь туда с Берега Слоновой Кости, так что на два дня останусь в Цюрихе. Было пять контрольно-пропускных пунктов. Сумки каждого осматривали с фонариками на столах рядом со взлетно-посадочной полосой. Наши тела проверили металлоискателями. Интересно, о чем беспокоится служба безопасности.

Воскресенье, 4 марта

Здесь, в Цюрихе, я остановилась в отеле Dolder Grand на озере.

Все пахнет апельсинами и ванилью.

На земле лежит снег.

В лобби я увидела маленького мальчика и подумала о грязном маленьком африканском мальчике, который нес воду на голове, потея и изо всех сил стараясь удержать равновесие.

Оба невинные, милые маленькие мальчики, просто в разных частях мира. И они вырастут такими разными.

Кто решает, где мы родимся, какой будет наша жизнь и почему?

Ничего не могу поделать, засыпаю. Я не осознавала, насколько устала.

Понедельник, 5 марта. 20.40

Рейс 292 Swissair

Я вылетела из Цюриха и направляюсь в Дар-эс-Салам, Танзания.

Вторник, 6 марта

Мы собирались сесть во второй самолет до рассвета, но система громкой связи не работала, так что мы не были уверены, в какое время взлетит самолет.

Ожидая посадки, я между делом знакомилась с новыми людьми, когда ко мне подбежал сотрудник УВКБ. «Нам надо бежать!» Человек, который взял наши билеты, ругал нас за то, что мы опаздываем. Я извинялась. Я подумала, что он не собирается доносить на нас.

Это был очень старый винтовой самолет. Полет, который в норме занял бы тридцать минут, занял три часа. Мы приземлились на грунтовую дорогу посреди прекраснейшей зеленой земли. Солнце встало.

Затем была поездка продолжительностью два с половиной часа в штаб-квартиру рядом с лагерем беженцев. Мне сказали пристегнуть ремень, «чтобы не очень сильно болтало».

Сегодня праздник. Я не знаю, по какому поводу или чему он посвящен, но как бы там ни было, здесь празднования кажутся хорошей идеей.

Некоторые говорят, что не понимают, почему, едва-едва имея достаточно еды и всего необходимого для выживания, люди что-то продают, чтобы купить непрактичные вещи на свадьбу или день рождения. Но ты осознаешь, что ради этого они выживают. Они не приберегают и не ждут прихода какого-то волшебного дня, когда все наладится. Им приходится каждый день жить сегодняшним днем, что стоило бы делать и нам всем.

Мы приехали, не зная, где мы остановимся и есть ли для нас какая-нибудь еда.

Мы пошли на рынок. Я чувствовала себя неуютно, потому что могла купить еду. Рынок был таким грязным и бедным. Я беспокоилась о гигиене. Безопасно ли есть эту еду? Я купила бананы и буханку самодельного хлеба.

Сложно все время видеть людей, привыкших жить в такой нищете.

Мужчина делает сандалии из старых покрышек.

Вдруг я подняла глаза и увидела мужчину, чьи руки были привязаны к козе. За ним шла толпа людей, человек сорок, включая детей. Они окружали его с обеих сторон. Он был окровавлен и изможден. Я поняла, что у некоторых людей в руках палки. Кто-то ударил мужчину по спине. Толпа рассмеялась. Дети улыбались. Его ударили снова. Меня замутило.

Я нашла человека, с которым была. «Они бьют этого мужчину. Что они делают? Что происходит?»

Он посмотрел на них, когда они шли мимо, и попросил стоявшего рядом местного объяснить.

«Он украл козу, и его ведут в полицию».

Мы решили идти обратно.

Мы разговаривали о законе. Мы разговаривали о том, что иногда лучше уладить проблемы в общине согласно «закону племени», но иногда подобное становится настоящей проблемой.

Даже мужчина, с которым я была, никогда не видел этого раньше – чтобы вора наказывали подобным образом.

Сейчас я в квартире (или компаунде, как они это называют) полевого сотрудника. Полевого сотрудника зовут Александра, она живет в одном из домов на огороженной охраняемой территории. Квартира очень скромная, там только то, что необходимо, – кровать и радио.

Здесь распылили спрей от москитов. В комнате остался очень сильный запах.

Она сказала мне почистить зубы с водой. Вода может быть мутной и коричневой. Но принимать душ не опасно.

Она ушла с несколькими другими. Они оставили рацию. «В случае, если тебе понадобится помощь, набери 5354». Они не шутили, но я также знала, что они не оставили бы меня одну, если бы действительно были причины для беспокойства.

Но дело в том, что я сомневаюсь, что если что-то меня обеспокоит, я сохраню достаточно разума, чтобы позвонить.

Я посмотрела, где она хранит ножи.

Но я знала, что даже если и схвачу нож для защиты, то после этого просто убегу.

Среда, 7 марта

Я проснулась от звуков грохочущих грузовиков, петухов и других птиц.

Кажется, голоса звучат прямо за моим окном. Это всего лишь оконная сетка, так что все, что движется мимо, очень шумит. Не знаю, какой язык я слышу. Я слушаю, а солнце встает. Потом раздается стук, это означает, что пора вставать.

Некоторые сотрудники в лагере беженцев работают семь дней в неделю, меняясь каждые два месяца. Многие полевые сотрудники УВКБ в выходные не работают, хотя официальных рабочих дней нет, что связано с трудоемкостью и непрерывностью работы по защите беженцев и содействию им. VARI (Добровольный отпуск для преодоления отчужденности) предназначен для снятия кумулятивного стресса международного персонала, отправленного в очень отдаленные и изолированные места службы. Сочетание экстремальных факторов влечет за собой необходимость время от времени отдыхать от психологического и физического стрессов, вызванных рабочей обстановкой. Сотрудники со всего мира по очереди уходят в пятидневный отпуск VARI, отработав два месяца на одном из этих мест службы. MARS (Обязательный отпуск для снятия стресса) предназначен для тех, кто служит в самых стрессовых и опасных районах.

Мы с Александрой разговаривали за завтраком. Мы пили кофе с сухим молоком (как обычно) и ели хлеб. Она была рада предложить мне джем.

Александра рассказала мне о трехлетней девочке, которая была изнасилована.

УВКБ работает над законодательными актами, чтобы проследить, что этот человек будет наказан. На то, чтобы добиться справедливости для этих детей, уходят годы. Как они говорят, «просто руки опускаются».

Лагерь Ньяругусу (беженцы из Конго)

Мы ехали по и так ужасной грунтовой дороге, которая стала еще хуже из-за дождей. Очень многие застряли на пути в лагерь Ньяругусу.

Здесь находятся пятьдесят три тысячи беженцев, все из Конго, между ними надо распределить продовольствие, которое привозят два раза в месяц.

Каждый месяц здесь рождаются 250 детей.

Всех, кто отбился от членов своего племени, привозят сюда. Здесь воссоединяются семьи.

Число людей все время растет.

Из-за недостатка финансирования продуктовые пайки все время сокращают. Каждый получает меньше, чем обычно.

Система очень сложная.

Моя первая работа – быть четвертой в цепочке, помогая передавать огромное количество больших сумок группам людей.

Я занималась семьями из пяти человек. Дети были в возрасте от одного года до десяти лет.

Мы не могли раздать кулинарный жир, потому что грузовик, который вез его в лагерь, застрял на размытой дороге.

Я обедала с членами Христианской программы помощи и развития (CORD).

На обед были капуста, вода, рис и бобы. Я была голодна.

Местные беженцы, которые изготавливали музыкальные инструменты, захотели поиграть для нас.

И пока мы ели, мы слушали музыку.

Я увидела маленького мальчика, лет трех-четырех, который залез на дерево, чтобы видеть, что происходит в толпе.

В этом лагере есть молодежная программа для беженцев, организованная УВКБ.

Там обычно бывает примерно на 200 детей больше, чем я увидела во время своего посещения, но это был день распределения продовольствия.

Дети, с которыми я познакомилась, были очень дружелюбными и приветливыми. Они начали танцевать. Мне сказали: «Они без труда могут протанцевать весь день». В какой-то момент мне дали знак потанцевать с ними. Я танцевала. Кажется, я показалась детям очень забавной.

Потом присутствующим объяснили, что многие дети-беженцы, а также члены УВКБ, CORD и я сама сыграют спектакль о ВИЧ и СПИДе.

Во время спектакля ответственный за распространение знаний о СПИДе сотрудник раздавал детям презервативы и говорил: «Вы должны пользоваться ими, если не сдавали аназиз крови. Сдать кровь на анализ и взять презервативы можно во всех молодежных центрах».

Три молодых человека с покрашенными белой краской прядями в волосах и масками стариков на лицах вышли, хромая и используя палки как трости. Все засмеялись, услышав, как они жалуются и ведут себя как больные старики.

Это было прекрасное зрелище.

В этой истории у одного человека есть дочь, и он хочет, чтобы она была осторожной, встречаясь с одним юношей. Он хочет, чтобы она осталась дома. Но она все равно уходит с юношей. Позже она узнает, что у другой девушки, которая спала с этим юношей, СПИД.

В лагере беженцы создают рисунки, рассказывающие о СПИДе, и печатают их на футболках. Они дали мне одну. Дети засмеялись, когда я начала натягивать футболку через голову и застряла. Они натягивали ее на меня и обнимали, пока, наконец, я не справилась и не надела ее.

Нашей следующей остановкой было то место, где мужчины строили большие здания из глины и кирпича. Я попыталась немного помочь им, но поняла, что это очень тяжелая работа.

Я сказала одному из рабочих, как восхищена тем, что он способен работать здесь каждый день, весь день. Он ответил: «Да, это тяжелая работа, но это для детей, так что я получаю удовольствие».

Пока я это пишу, мы едем по проселочной дороге, которую только что перегородил трактор. Трактор тянет автобус, который застрял здесь сначала этим утром, а теперь застрял снова.

Все дети выстроились и смотрят. Они смеются. Кажется, что возня с автобусом – гиблое дело.

Люди вылезают из окон автобуса и идут в буш. Некоторые остаются, чтобы заработать немного денег, толкая автобус.

Потом мы застряли в грязи, пытаясь объехать автобус. Через некоторое время подъехал еще один трактор и вытянул нас.

На дороге стоял автостопщик. Водитель сказал ему: «Извините, мы не можем брать людей с оружием».

Вряд ли вы услышите в США, чтобы кто-нибудь сказал такое автостопщику!

Я наблюдаю за беженцами. Я уже начала разговаривать и танцевать с ними. Думаю, у меня появляются друзья.

Кто-то когда-то сказал: «Ты можешь узнать кого-то лучше за час игры, чем за год разговоров».

Я пережила что-то вроде этого, что-то той же природы. И именно это я почувствовала.

Они попросили мой адрес. Мы пообещали друг другу поддерживать связь.

Печально то, что они знают, что не скоро смогут покинуть лагерь.

Но дух этих людей, их воля к выживанию продолжают восхищать меня. Я хотела бы найти лучшее слово. Они вдохновляют меня. Я считаю, что это честь – проводить время с ними.

Я снова в комнате, в которой ночую.

Я уставшая и очень грязная.

Вода здесь нагревается солнечными батареями, солнца нет, так что душ будет холодным.

Темнеет, а света не будет до 19.30.

Электричества нет с полуночи до 7.30 или с 16.00 до 19.30.

Мы с Александрой смеялись: «Мы не ценим того, что имеем!»

Она права. И хотя сегодня был тяжелый день, он кажется хорошим. Быть с этими людьми в этой стране – это сделало сегодняшний день одним из лучших в моей жизни.

Но я помню, что я здесь ненадолго. И у меня есть выбор. Я живу очень далеко – и комфортно.

Я восхищаюсь всеми людьми, работающими здесь, – всеми, без исключения.

Под глазами большинства из них темные круги. Они без остановки говорят о том, как решить проблемы, как лучше помочь.

Иногда (как сегодня вечером) они говорят о том, что видели.

Геноцид 1994 года в Руанде

Сотни тысяч беженцев шли по мосту, соединяющему Руанду и Танзанию. Река под ними была полна мертвых тел – их было более 40 000. Они пытались вытащить, сколько могли. Теперь это большое кладбище.

Вроде бы в 1994 году Англия и США поддержали желание этих людей вернуться домой. Считалось, что в Руанде теперь мир.

И хотя они знали, что возвращаются домой, многие чувствовали, что вынуждены это сделать. Хотя они верили, что им не причинят никакого вреда, это не было похоже на добровольную репатриацию, которая сейчас происходит в Сьерра-Леоне.

Я сказала одному из рабочих, как восхищена тем, что он способен работать здесь каждый день, весь день. Он ответил: «Да, это тяжелая работа, но это для детей, так что я получаю удовольствие».

Но возвращаться в Руанду не было безопасно. Там не было мира.

Во время геноцида погибли миллионы людей.

Но они все хотели умереть дома.

Александра помогла мне подогреть немного овощей и риса.

Этой ночью она остается дома. Она устала. Она ездила из одного места в другое. Она с нетерпением ждет семидневного отпуска.

У них есть выбор – ехать в Дар-эс-Салам в Танзании или в Найроби в Кении. Я думала, когда услышала о семи днях отпуска, что они ездят домой или хотя бы в то место, где большинство людей на самом деле могли бы отдохнуть от отчужденности.

Но Александра рада быть рядом с офисом. У нее есть работа, которую надо делать.

Она будет рада ходить на рынок и покупать еду.

Я очень избалована. Я путешествую всего три недели, и во время остановок между странами я съела больше, чем хоть когда-нибудь ели беженцы. И я жду не дождусь, когда доберусь до рынка и других удобств дома.

Более того, я жду не дождусь, когда встречусь со своей семьей, чтобы знать, что она в безопасности и что у нее есть все нужное.

Я не могу представить, что мать или отец или даже муж или жена чувствуют, когда страдают люди, которых они любят больше всего на свете, а они ничего не могут сделать…

Когда мать не может накормить ребенка.

Когда отец не может обеспечить свою семью.

Когда муж не может защитить свою жену.

Сегодняшний день Александра провела, делая свидетельства о рождении для более чем 400 младенцев, родившихся в лагере, за которыми она присматривает. Она работает с Красным Крестом.

Всего восемь часов вечера, но я скоро попытаюсь заснуть. Не только потому, что устала, но и потому, что нечем заняться. Я уже прочитала все, что привезла с собой. Я заметила, что книги Александры на ее книжной полке из Голландии. Я не смогу их читать.

Прошло два с половиной часа с того времени, как я написала то, что выше. Теперь я собираюсь готовиться ко сну.

Мы с Александрой провели время, разговаривая обо всем, даже об опасных ситуациях, в которых она оказывалась из-за своей работы.

Спать в одежде и ботинках, готовой бежать.

Друг Александры был одним из убитых (зарезанных), работавших на УВКБ.

Мы также обсудили, чего сейчас в особенности не хватает и почему нет мыла для беженцев.

С этого времени пайки будут сокращены на 20 %.

Всемирная продовольственная программа (еще одно агентство ООН, ответственное за распределение продовольствия) тоже сокращает поставки.

В этом нет чьей-то вины, но это срывает планы, и трудно объяснить людям, которые и так обходятся самым необходимым: получают самые основные питательные вещества, чтобы оставаться здоровыми, и нужное число калорий, чтобы оставаться живыми. Теперь это будет около 80 % от этого количества, но им повезло иметь хотя бы это.

Мы также говорили о женщинах, у которых нет гигиенических прокладок и каково это – обходиться без них.

И Александра сказала мне, что в здешних тюрьмах еще хуже. Что запертые там люди живут как звери и даже не могут помыться.

Четверг, 8 марта

Проснулась под дождь – сырой, холодный день.

Дороги, распределение продовольствия – что происходит в лагерях, когда идет дождь?

В субботу за мной должен был прилететь студийный самолет, потому что дома я должна пообщаться с прессой и присутствовать на премьере. Я только что узнала, что самолет не прилетит, потому что премьеру отменили.

Как тут не полюбить Голливуд.

Это должно было быть моей дорогой домой.

У меня почти не остается припасов: совсем мало лекарств, наличных и чистой одежды.

У меня нет ни малейшего представления о том, как вернуться в Лос-Анджелес.

Есть только восьмиместные самолеты, которые летают отсюда каждые несколько дней, но они делают длительные остановки в пути. Даже если рейсы на небольшие расстояния, то, что запланировано как одна часовая остановка, часто растягивается на день. Для меня пытались найти место на завтрашний рейс, но самолет был полон. Я должна лететь в Цюрих или Амстердам, чтобы оттуда добраться до Лос-Анджелеса.

УВКБ продолжит пытаться помочь мне из своего офиса в Дар-эс-Салам, но они очень заняты намного более важными делами.

Отсутствие необходимости быть на премьере вдруг превратилось в «сама добирайся домой».

Лагерь Мтабила

Здесь 95 000 беженцев (в основном бурундийцы).

УВКБ привез меня в центр питания и медицины, который находится на территории лагеря и принадлежит Красному Кресту.

Мое первое задание на сегодня: отмерять лекарственный порошок на оздоровительной кухне.

Детям до пяти лет – питательная добавка.

Беременным – тоже.

Я старалась отмерять аккуратно, чтобы в ложке было не слишком мало.

Они должны наблюдать детей, чтобы убедиться, что те растут и не теряют вес. Новорожденных измеряют, взвешивают и делают прививки. Один младенец испугался и обмочил стол для обследования. Мать вытерла его своим платьем. Мыла нет. Всем очень трудно поддерживать безопасность и чистоту.

В кухне была очень маленькая комната с тремя большими глиняными горшками на дровяных печах.

Было трудно видеть. Дым в комнате разъедал глаза.

Я помогала готовить молоко для матерей. Его поставляют сухим в больших тюках. Небольшим пластиковым кувшином я брала два литра кипящей воды из горшка (стараясь отмерять как можно более точно) и наливала ее в старое побитое зеленое пластмассовое ведро. Сложно не обжечь этой горячей водой руки.

Ты оставляешь ее в ведре, пока она не остынет (чтобы она не разрушила молочный протеин), затем насыпаешь молоко и перемешиваешь.

Педиатрическая палата

Вдоль каждой стены комнаты стояло около пятнадцати маленьких деревянных кроватей. Каждая кровать была закрыта москитной сеткой – насекомые могут переносить малярию. В большинстве сеток были дыры. Малярия очень распространена в этом районе, ее практически невозможно избежать. Еще одна большая проблема – диарея. Для младенцев и маленьких детей потеря жидкости смертельна.

Я все время пользуюсь спреем с ДЭТА[1], и все равно меня кусают москиты. И не только ночью. Мне также повезло, что у меня есть таблетки от малярии. Таблетки не предотвратят заражение малярией, но помогут переболеть ею в легкой форме, если заразишься.

Восьмилетняя девочка сидит, держа брата-младенца на коленях.

Они сидели на последней кровати. Она его запеленала. Младенец потерял 200 граммов. У него диарея и, возможно, глисты.

Эта маленькая девочка видела, как жестоко убили ее родителей и старшего брата. Ей каким-то образом удалось спастись с младшим братом. Младенец ужасно худой. Не думаю, что он выживет. Он – единственный, о ком она заботится. Он – ее единственная семья.

Все, кто видит этих двух детей, тронуты. Одной из медсестер пришлось тихонько уйти. Она начала плакать, и один из мужчин проводил ее из комнаты.

Девочка ни разу не посмотрела никому в глаза. Она казалась очень милой. Она просто сидела и смотрела в окно, положив подбородок на голову брата.

Она была слишком слаба, чтобы плакать.

Правовой офис

Я познакомилась с группой из восьми 13–16-летних мальчиков.

Один из мальчиков, Мисаго, рассказал о нападении повстанцев 12 февраля 2001 года. Многие были убиты или тяжело ранены. Они напали посреди ночи. Утром он увидел одни мертвые тела.

Мисаго со своим другом шел пешком неделю. Их подобрал военный грузовик.

Солдаты спросили их: «Где ваши родители?»

«Убиты».

Он говорил очень тихо.

Он услышал о лагере по радио Би-Би-Си.

Отец Мисаго был убит в июне 2000 года. Его мать была убита через шесть месяцев, в декабре. Все они жили в военном лагере, на который напали. Мисаго перешел через границу и пришел сюда. Теперь он беженец.

Его опрашивают, чтобы зарегистрировать в этом лагере, хотя завтра он должен быть отправлен в другой лагерь.

Я так рада, что он сюда попал. Он всем нравится. В этом офисе он может быть человеком, а не просто номером. Здесь ему постараются оказать ту помощь, которая ему нужна.

Комплектовочные лагеря были созданы правительством для того, чтобы попытаться сгруппировать людей. Ты должен оставаться на территории лагеря, чтобы тебя не приняли за повстанца.

Кажется, все они попали в клетку, увязли посреди войны.

Мисаго также пытается найти своего брата.

Сотрудники УВКБ начали обсуждать его ситуацию. Он должен быть перевезен с другими мальчиками в то место (другой лагерь), где они построят собственный дом.

Эти восемь мальчиков недавно поели только потому, что Винес (одна из сотрудников УВКБ) дала им деньги из своего кармана. Они спали на полу в кабинетах. Мальчики не могли получить еду, потому что еще не были зарегистрированы.

Вошел еще один мальчик. Ему было лет четырнадцать-шестнадцать. Он путешествовал один, но познакомился с еще одним мальчиком, пересекающим границу.

Он все время смотрел на меня. Может быть, потому что я была новым лицом, может быть, потому что я изо всех сил пыталась не расплакаться. В моих глазах были слезы. Не знаю, сколько еще историй смогу выслушать.

– Отец?

– Мертв.

Он жил с бабушкой. Она была слишком старой, чтобы бежать, когда ночью напали.

Оба мальчика были одеты в лохмотья. Их грязная одежда была в дырах и такой большой, что падала с них.

Казалось, что он может расплакаться в любой момент.

Его спросили: «Что ты хочешь от УВКБ?»

Он ответил: «Помогите мне найти мою бабушку».

Я ожидала, что он попросит еду или приют (что-то необходимое для него), но ему нужна была только ее безопасность. Он хотел увидеть свою бабушку.

Когда последний из них ушел, вошел еще один мальчик. Руки по швам. Глаза в пол. Ему было около четырнадцати.

Сотрудники решили попытаться договориться с руководителем правового офиса, чтобы все мальчики остались в этом лагере.

Три мальчика считают, что знают, в каких лагерях они могут найти своих родственников. Они должны оставаться здесь, если есть шанс, что они могут с ними воссоединиться. Возможно, родственники не были перемещены.

Эти восемь мальчиков – дети, и они должны быть помещены во временный приют. Им не нужен новый лагерь, где им придется вновь проходить регистрацию.

Чиновники решили не опрашивать остальных мальчиков. Третьему мальчику (который только что вошел) сказали, что отвечать на вопросы необязательно.

В том, как он медленно, с опущенной головой, вышел из комнаты, было что-то такое, что сильно меня опечалило. Он не просто был вежлив. Он был слишком смиренным.

Мне кажется, что в последнее время с ним плохо обращались или он был травмирован. Такой опустошенный мальчик, с таким грустным лицом.

Я молюсь, чтобы с этими мальчиками все было хорошо. Страшно осознавать, что они – всего лишь восемь из более чем двадцати миллионов. Каковы их шансы?

Большинство остальных опросов в этот день были связаны с регистрацией или были повторными опросами, чтобы уточнить недавние сведения или узнать о нуждах, которые должны быть рассмотрены.

Хорошо знать, что у этих людей есть офис, куда они могут прийти и выразить свое мнение.

Как много беженцев! Можно представить, сколько может ускользнуть от внимания.

УВКБ находится здесь, чтобы защищать права беженцев – основные права человека.

Восстановление в правах

Беженцев опрашивают с той целью, чтобы они подтвердили свое желание стать гражданами новой страны. Им нужно безопасное место, чтобы начать жизнь сначала. Большинство будет жить в лагерях, надеясь на то, что когда-нибудь наступит мир и они смогут вернуться в родную страну.

Без восстановления в правах они чувствуют себя в ловушке – им даже не позволено быть гражданами той страны, в которой они сейчас живут.

Вошла девятнадцатилетняя девушка. Ее история слишком сложна, чтобы изложить ее целиком. Она говорила и все время вытирала слезы. Она хочет найти свою семью. Она жила с ними в лагере для беженцев, а потом была разделена с ними и потеряла их след. Она уверена, что ее семья переехала в Канаду.

Вошел мужчина, который хочет воссоединиться со своими женой и детьми. Он был отделен от них в одном из лагерей, а потом они были отправлены в Канаду. Он нашел их, но его возможность воссоединиться с ними – совсем другое дело.

Он достал пыльные фотографии, которые прислала ему жена. Казалось, они были счастливы в своем новом доме. Прося о помощи в воссоединении с ними, он показывал:

– Моя жена.

– Мой сын.

– Моя дочь.

– Мой младенец.

Я понимаю, что если не все документы будут заполнены правильно и не будут выполнены все нужные бюрократические процедуры, этот человек не сможет вернуться к своей семье.

Когда мы уезжали, чтобы добраться до нашей следующей остановки, я увидела мальчиков, которых видела раньше. Они вместе сидели в грязи. Они не разговаривали. Все они просто смотрели на дорогу.

Я не знаю, что делать. Я каким-то образом должна что-то сделать, чтобы помочь этим людям. Если бы вы встретились с ними, то почувствовали бы то же самое.

Обед в «Sheraton Inn»

Я обедала с Александрой и несколькими другими полевыми сотрудниками. Думаю, что это их шутка – «The Kasulu Sheraton Inn». Маленькая хижина с земляным полом. Мы снова ели рис и бобы.

Мне нравятся здешние полевые сотрудники. Они разговаривают о безумных ситуациях, но время от времени смеются. Думаю, что если бы они не смеялись, то сошли бы с ума.

Правда в том, что многие из тех ситуаций, в которые они попадают, очень опасны.

Это совсем не комфортная или легкая жизнь. Но они так неравнодушны к этим беженцам, что не хотят быть в любом другом месте.

В какой-то момент они упомянули «церковь» и «мост», но потом быстро сказали: «Мы не можем говорить об этом». Они сказали, что эти образы до сих пор у них перед глазами. «Иногда ты просто плачешь».

Сидя с этими мужчинами (и Александрой), я думала о том, как мне повезло познакомиться с ними, узнать об их существовании. Я хотела познакомиться с достойными людьми, работающими в хорошей организации, чтобы найти место, где можно начать учиться и помогать. Я не могла бы найти лучшей группы.

Позже я выяснила, что это были за воспоминания о церкви. Я не спросила их сразу же, потому что могла понять, что они не хотели вспоминать. Теперь я понимаю. Я спросила Александру, когда мы добрались до дома.

Она обхватила голову руками, потом посмотрела на меня. Ее здесь не было, когда случилось массовое убийство в церкви, но эта история мучила ее.

Во время кризиса тысячи людей (столько, сколько смогло втиснуться) спрятались от повстанцев в церкви, думая, что божий дом будет единственным безопасным местом.

Повстанцы обнаружили, что они там прячутся, и закидали церковь гранатами. Потом они прошли по мертвым телам, протыкая их ножами, чтобы убедиться, что люди мертвы.

Сотрудники УВКБ, с которыми я познакомилась сегодня, были среди первых, кто их обнаружил. Одна женщина была жива. Ее завалило мертвыми телами, которые прикрыли ее во время нападения.

Когда они пришли туда, то обнаружили, что она перебирает тела.

Она искала своего мужа и шестерых детей. Больше не выжил никто. На ее месте я хотела бы умереть. Как можно пережить что-то подобное?

Мы подъехали к группе бурундийских барабанщиков. Собрались трое мужчин и около пяти детей. Мужчины начали учить следующее поколение. Они не хотят потерять свою культуру.

Когда мы подъехали к ним поближе, то услышали прекраснейшие звуки – быстрые, сильные и страстные.

Мужчины и мальчики менялись перед нами, барабаня и танцуя.

Мне сказали, что они молятся.

Они желали мне хорошей жизни!

Эти беженцы прошли через многое, и они желают мне счастья. Они улыбаются и танцуют и желают мне хорошей жизни.

Моя жизнь намного легче, чем их. Я испытываю странное чувство, получая пожелание счастья, но я его принимаю и очень благодарна.

Сегодня я узнала, что есть место в самолете, и завтра я отправляюсь домой.

Пятница, 9 марта

Я в автомобиле. Мы вот-вот отправимся, чтобы сесть на самолет до Дар-эс-Салама. Мне повезло оказаться на этом рейсе.

Мы встали в 6.20. Электричества не было. Я складывала последние вещи с фонариком. Я очень быстро двигалась в темноте. Я думала, что сегодня уезжаю и исчезну еще до того, как об этом узнаю.

Этим утром очень холодно, я думаю о том, как должно быть холодно беженцам в маленьких глинобитных домах, домах, которые они построили.

У них нет электричества. Они никогда не знают, сколько еды получат в день распределения продовольствия. Ночи могут быть очень холодными. Им приходится каждый день заготавливать дрова.

На детях не одежда, а одни лохмотья. Некоторые просто завернуты в небольшие лоскуты красной ткани. Когда перестали выделять средства на гигиенические прокладки, раздавали красную ткань, чтобы женщины могли пользоваться хотя бы ею во время месячных, но мне объяснили, что женщины обходятся без нее. Как они это делают, я не знаю. Женщины предпочли, чтобы их детям было тепло или хотя бы немного теплее.

Холодно и туманно. Маленькому самолету, на котором мы должны лететь, понадобилось три попытки, чтобы сесть. Мы ждали (наши сумки лежали на траве), глядя, как он приземляется в грязь.

Я была очень голодна. Я схватила последний кусок хлеба, когда мы выходили. Кофе этим утром мы не пили – не было электричества.

Наконец, мы взлетели и прибыли как раз вовремя, чтобы пересесть на второй самолет.

Я очень уставшая и голодная, но я, по крайней мере, знаю, когда смогу поесть. Очень скоро у меня будут горячий душ и еда.

Надеюсь, что никогда не забуду, как много я узнала. Надеюсь, всегда буду ценить то, что имею.

У меня не было ни малейшего представления, через что проходят люди по всему миру. Это хуже, чем я могла себе представить, и я знаю, что только начинаю узнавать многие вещи, только начинаю понимать.

Я пробыла в Дар-эс-Саламе несколько часов, дожидаясь подтверждения того, что улечу рейсом в Лондон с пересадкой до Лос-Анджелеса.

Я ни о чем не думала и ничего не чувствовала, кроме как «Двигайся дальше!».

Теперь я в самолете British Airways и лечу в Лондон.

Я понимаю, что в этом самолете я – самый грязный человек.

– Вы хотите газету? У нас также есть журналы. Вы хотите Vogue или Vanity Fair?

– Нет, спасибо.

Я говорю «да» любой еде, которую мне предлагают: кешью, кренделькам, кока-коле с лимоном. Обычно я этого не ем. Я чувствую себя маленьким ребенком.

Мне только что дали носки, скрепленные резинкой, маску для сна, дорожный комплект туалетных принадлежностей и пижаму.

Вдруг идея о том, чтобы снять эту грязную кофту, расстроила меня. Она служила мне одеялом. Я не хочу счищать или смывать то место, где побывала.

Эти три недели были для меня новым миром, совершенно особенным временем, я изменилась. Мне нравится то, какой я там стала.

По этой причине, снимая кофту, я почувствую, что отрываю себя от всех людей, мест…

Мальчик на земляном полу, держащий свои ноги.

Восьмилетняя девочка с братом-младенцем на руках.

Мужчина в лагере для инвалидов, смотревший мне в глаза и рассказывавший свою историю.

Образы сменялись как слайд-шоу, появлялись их лица, их босые ноги.

Я не знаю, что я чувствую. Я никогда не была так полна чувствами.

Сейчас мне надо поспать.

Так легко и тяжело чувствовать себя виноватой, уезжая.

С этого момента, где бы я ни была, я буду помнить, где они.

Миссия в Камбодже

С 16 до 27 июля 2001 года я совершила поездку в Камбоджу по поручению УВКБ.

Понедельник, 16 июля

Итак, я опять в пути, направляюсь в Камбоджу через Женеву. Я уехала из дома примерно час назад.

Я вдруг понимаю, как безопасен мой дом. На этот раз я знаю, что увижу, и знаю, что также будет много того, о чем я не имею представления, но вот-вот открою для себя.

Я чувствую смущение, понимая (и признавая), что после Африки смогла вернуться к своей жизни. Я знаю, что смогла сделать это, потому что оставалась на связи и продолжала пытаться помогать на расстоянии. Но как легко звонить, отправлять письма и перечислять деньги из своего безопасного и комфортного дома.

Возможно, я думаю, что должна была бы чувствовать вину за то, что могу приезжать и уезжать из этих мест, когда у других нет выбора. Я знаю одно. Я знаю, что теперь все стало для меня более ценным. Я так благодарна за свою жизнь.

Я продолжаю чувствовать себя в долгу перед этими людьми по всему миру. Я хотела им помочь, но с каждым днем все больше и больше осознаю, как они помогли мне.

Я пишу при первом свете утра, которое только что началось. Шторка приподнята только на моем иллюминаторе. И только чуть-чуть. Все в самолете спят.

Я не могу спать. Я буду в Цюрихе через пять часов, потом понадобится еще несколько часов, чтобы добраться до Женевы.

Через несколько часов после прибытия я встречусь с Верховным комиссаром ООН по делам беженцев. Это будет большая честь, как была бы встреча с любым, посвятившим свою жизнь помощи другим. Будь то тот, кто помогает миллионам людей из стран всего мира, замечательный родитель своего ребенка, внимательный учитель своего класса или просто хороший друг – в этой жизни они все одинаково важны. Когда они говорят «Каждый может изменить мир к лучшему», я верю, что это правда.

У меня есть много вопросов к Верховному комиссару.

Как получилось так, что в сегодняшнем мире, со всей нашей информированностью, возможностями и ресурсами, более 800 миллионов человек каждую ночь ложатся спать голодными?

Сколько еще будет продолжаться ситуация с беженцами из Руанды? Сотни тысяч людей были вынуждены покинуть свои дома и не получают должного внимания и убежища.

Я не буду просить его ответить на эти вопросы. Я знаю, что ресурсы УВКБ ограничены. Я знаю, что все, что я скажу, вызовет недовольство и у него, но, возможно, он поможет мне понять, каким образом повстанцы в Сьерра-Леоне могут совершать такие жестокие нападения, отрезая конечности у тысяч и вынуждая десятки тысяч покидать свои дома.

Почему эти повстанцы не сталкиваются с достаточным противодействием, которое лишило бы их власти? Кажется, предприняты некоторые шаги, но похоже, этот процесс может длиться годами, оставляя многих в статусе беженца.

Многие беженцы – жертвы войны (политической, религиозной) и других форм преследования. В первоначальной неразберихе бегства и поиска безопасности в другой стране большинство жертв теряют практически все права и все, чем владеют, что является краеугольным камнем любого цивилизованного общества: свои дома, личные вещи, школьное образование и здравоохранение, близких членов семьи и друзей, а иногда и свое самосознание.

Какими бы хорошими ни были лагеря, они предоставляют только самое необходимое для простого выживания людям, которые были бы обречены. Но на самом деле лагеря – это лагеря.

Стены, которые их защищают, также отгораживают их. Арендованная земля, на которой они находятся, – часть земли, где живет местное население, часто недоброжелательное, считающее их обузой. В некоторых случаях по отношению к ним проявляют такую жестокость, что беженцы вынуждены вновь отправляться в путь. Иногда им приходится возвращаться на опасную для них родину.

Вторник, 17 июля

Женева

Небо за окном моего отеля чистое и голубое. Я только что вошла в отель и получила факс. Это было сообщение от Лун Ун. После обсуждения моей любви к Камбодже и моего ужаса от тамошней ситуации с противопехотными минами я получила письмо от Лун и ее книгу «Сначала они убили моего отца». Прочитав ее, я волновалась, разговаривая с ней. Она стала моей героиней. Я связалась с Фондом американских ветеранов войны во Вьетнаме (VVAF), где она является докладчиком Международной кампании по запрещению противопехотных мин. Факс сообщает о возможности посетить реабилитационную клинику Хьен Хлин. В нем также говорится, что завтра она полетит из Бангкока в Пномпень на том же самолете, что и я.

Она пишет: «Как чудесно впервые встретиться у ворот в Таиланд!»

Она рассказала мне о Баттамбанге. Это была родная провинция ее бабушки и матери, там родились многие ее дяди, тети и двоюродные сестры и братья. Она не была там с тех пор, как ей было три или четыре года.

Она также пишет о том, что хочет вместе со мной посетить Организацию жизнеобеспечения в опасных зонах (HALO).

HALO Trust – неполитическая, нерелигиозная НПО (неправительственная организация), которая специализируется на устранении опасных остатков войны.

За последние восемь лет сорок три сотрудника HALO были убиты или искалечены, и посредством этой жертвы были спасены многие тысячи жизней. Организация занимается исключительно обезвреживанием мин, а не политической кампанией против их создания и применения.

Сейчас всего семь вечера. Последние пару часов я провела в штаб-квартире УВКБ.

Меня все еще удивляет их самоотверженное отношение к своей работе.

Меня отвели на цокольный этаж. Именно там они собираются в случае чрезвычайных ситуаций. Именно туда они идут, когда надо решить проблемы как можно быстрее. Им очень часто надо быть на связи друг с другом, чтобы помочь множеству людей всего за несколько часов.

Там была Элба. Пять месяцев назад мы познакомились в Сьерра-Леоне. Тогда она показала мне фотографии своей семьи и сказала, что хочет проводить с ней больше времени.

Помню, как она рассказывала мне об одном Рождестве, когда она неожиданно и оперативно (в течение семидесяти двух часов) должна была собраться и отправиться жить в Африку, чтобы разрабатывать планы для организаций и программ, чтобы помочь справиться с чрезвычайной ситуацией.

Теперь она в Женеве и готовится к следующей миссии. Думаю, что пока происходят чрезвычайные ситуации и она знает, что может помочь, она не сможет повернуться спиной или слишком долго оставаться дома.

Ты понимаешь, что здесь так думает каждый.

Они добровольно отправляются в любой уголок мира, чтобы помогать другим. Они попадают в опасные ситуации, их избивают, насилуют, даже убивают (как случилось с некоторыми).

По отношению ко мне и другим они проявляют доброту – мягкость и сострадание. Все они были свидетелями страшнейших страданий в мире. Они знают, что такое потеря и смерть, но они знают и ценность дружбы и надежды. В самый тяжкий час они должны полагаться друг на друга.

Я познакомилась с Кофи Аннаном и узнала, что он начал с работы в УВКБ. Он был очень добр.

Ранее в этот день он произнес речь перед всеми сотрудниками офиса. К сожалению, я ее пропустила. Все говорили, как она их обрадовала. Они говорили об его искренности и о том, как он прямо и понятно отвечал на вопросы.

Кто-то попросил его поговорить о трудных временах, которые сейчас переживает организация. Он сказал им, что финансирование сокращено на 20 %(организация и так получает всего два процента от средств ООН). А ведь в последние несколько лет они начали помогать не только беженцам, но и внутренне перемещенным лицам (ВПЛ).

Он не обещал им, что сможет улучшить ситуацию. Он признал, что есть проблемы, и сказал: «У УВКБ и раньше бывали трудные времена, и скорей всего будут снова, но, несмотря на это, оно всегда способно продолжать делать добро».

Я ужинала с Верховным комиссаром Руудом Любберсом, его старшим помощником Шоко Шимозава, начальником канцелярии Якубом Али Эл-Хилло и директором по связям с частным сектором и общественностью Пьер-Бернардом Ле Басом.

Сначала это казалось необычным, но вскоре я поняла, что это было только потому, что я ожидала знакомства с кем-то, кто казался бы вышестоящим, по крайней мере, очень серьезным. К моему удивлению, Верховный комиссар был очень веселым и очень человечным. Он рассказывал нам о своей политике, а также личные истории о своей семье.

Еще больше меня впечатлило то, насколько мы все его интересовали, каждый, сидящий за столом. Он действительно ценил все наши различия и все наши мнения.

Я узнала многое, слишком многое, чтобы это записать. Но самым интересным было сочетание людей, которых он собрал за ужином. Он сказал мне, что сделал это специально.

Я была американкой. Тем вечером я временами гордилась этим, а временами нет. Кажется, каждый чувствовал то же самое, будучи гражданином своей страны. Ни один из сидевших за столом не хотел быть правым. Ни один не претендовал на то, что знает ответы. Некоторые из нас были более оптимистичны, чем другие, но все с уважением слушали друг друга и узнавали информацию. Если в этом суть этой организации (или суть ООН), то этим вечером я увидела, как находятся ответы.

Этим вечером мы говорили о том, что недавно нам начали уделять больше внимания. Но люди и правительства, кажется, стали более замкнутыми на себе. Нам надо думать на международном уровне. Глобально.

Я не уверена, какой сегодня день.

Этим утром я вылетела из Женевы в Цюрих. Уже больше девяти часов я лечу из Цюриха и вот-вот приземлюсь в Бангкоке, где сейчас 6.05 утра. Там я встречусь с сотрудниками УВКБ и, надеюсь, найду Лун.

Два часа в Бангкоке, потом дальше, в Пномпень, а оттуда в Сиемреап.

Сойдя с самолета, я сразу же встретилась с Джаханшахом и Мари-Ноэль, двумя полевыми сотрудниками УВКБ. Они сказали мне, что сегодня четверг, 19 июля, что, конечно, означает, что первые несколько дат, записанные в этом дневнике, могут быть перепутаны. Я записывала лос-анджелесское время. Камбоджа опережает Лос-Анджелес на четырнадцать часов.

Я также познакомилась с Равутом, бывшим камбоджийским беженцем, теперь работающим с УВКБ.

Мы разговаривали два часа, потом подошел мужчина и передал мне записку.

Лун Ун здесь.

Я вышла из комнаты в главную зону отдыха. Наши глаза встретились всего через несколько секунд. Мы, улыбаясь, подошли друг к другу и обнялись, словно давным-давно знали друг друга.

Каждый в Камбодже хочет сохранения мира. Они прошли через многое. Люди этой страны – удивительный пример того, что может быть сделано. Все говорят о невероятном мужестве беженцев. Все сотрудники УВКБ глубоко уважают этих беженцев и очень гордятся тем, что работают с ними.

Джаханшах, Мари-Ноэль и я обедали в квартире Кэти. Она тоже работает с УВКБ и говорит на кхмерском языке. Это красивый язык. Одно то, что я его слышу, пробуждает желание его выучить.

Позже в тот же день мы снова встретились с Лун, чтобы на еще одном самолете отправиться посетить HALO. Она сказала, что ей «так повезло». Я не могла поверить, что слышу эти слова от женщины, у которой была невероятно тяжелая жизнь, если только не самая сложная, самая страшная жизнь среди всех людей, с которыми я встречалась.

Мы прибыли в HALO Trust в Сиемреапе, и началась наша автомобильная поездка, которая длилась три с половиной часа. Я чувствую себя так, словно путешествую уже неделю.

Я достала сумку с записями, которые упаковал для меня друг. Кэти выбрала «Битлз» с 1967 по 1970 год. Равут сказал, что ему нравится Сантана. Мы улыбались друг другу. Весь мир мало чем отличается.

В микроавтобусе они начали говорить об удивительных музыкантах, которые когда-то были в Камбодже. Об одном они сказали: «Он был как ваш Элвис, но Пол Пот убил его».

По дороге мы проезжали мимо множества маленьких хижин, вокруг которых бегали куры. В такой прекрасный день, как сегодня, ты улыбаешься, когда видишь маленьких играющих детей.

Люди несут воду. Они держат на плечах длинные деревянные шесты. На каждом конце висят ведра с водой.

Эта страна выглядит почти как рай, каким его задумывал бог – Бог, Аллах, Будда, Великий Дух.

Потом ты понимаешь, что они живут в этих маленьких лачугах. Это все, что у них есть, а правда в том, что окружающие их прекрасные джунгли не очищены от противопехотных мин.

Дорога, по которой мы ехали, вела в Анлонг Венг. Всего два года назад в этом районе жил и умер Пол Пот. Там находится его могила. Люди стали возвращаться сюда совсем недавно, в мае 98-го года.

Штаб-квартира HALO

Она была похожа на военные казармы.

Нас приветствует руководитель офиса в Анлонг Венге, Мэттью. Он объясняет нам, где мы расположимся. Среди нас четыре женщины. У них для нас есть четыре маленькие комнаты. Равут, Мао и двенадцать остальных мужчин будут спать в главной комнате, где стоят койки. Это лучшее, что у них есть, и лучше, чем то, что я ожидала. Но мне, как всегда, понятно, что эти сотрудники гуманитарной организации живут ненамного лучше по сравнению с уровнем жизни района. В отличие от местных жителей, у нас есть туалет и душ.

Во время ужина (белый рис и мясо) гаснет свет. Нам объяснили, что они делят электричество с больницей, вероятно, там сейчас делают операцию. Несколько минут мы сидели молча и не двигаясь в темноте, пока кто-то не зажег свечу. Я заметила молнии в небе. По дороге сюда я также слышала гром. Я всегда думала, что грома без дождя не бывает.

Я первая ушла в свою комнату. Я была совершенно вымотана.

Сейчас я в кровати, пишу это под москитной сеткой в комнате номер 2.

Я обнаружила, что в этом районе не работают все мобильные телефоны. Я планировала позвонить домой или хотя бы отправить сообщение, что прибыла сюда и нахожусь в безопасности.

Сотрудник HALO сказал, что если возникнет срочность, завтра я смогу воспользоваться спутниковым телефоном. Надеюсь, я смогу найти другой способ. Я не хочу просить их об этом.

Комната под гостевыми помещениями выглядит как зал совещаний. По пути в свою комнату я не могла не заметить корпуса бомб.

Когда ты на них смотришь, ты не можешь не понимать, что сделаны они не местными солдатами (хотя и сделаны наспех). Это оружие и взрывчатка изначально производились на заводах, принадлежавших таким правительствам, как мое.

Пятница, 20 июля

Я пишу при слабом свете, проникающем через щели между досками стены. Не знаю, сколько сейчас времени. Я проснулась примерно час назад. Мои ступни ужасно чешутся. Каким-то образом мои подошвы искусали через сетку. Мысль, что скоро придется надеть ботинки, меня не привлекает.

Я слышу звуки мотоциклов, грузовиков, свист, стук посуды. Через какое-то время начинают кричать петухи.

Мой душ был не горячим и не холодным. Просто насос льет на тебя воду.

На завтрак у меня был растворимый кофе и сэндвич с рыбой.

HALO

Задачи HALO – вернуть заминированные участки земли местным общинам для строительства и сельского хозяйства. HALO – британская неправительственная организация со штаб-квартирой в Лондоне. Она проводит операции по разминированию и ликвидации неразорвавшихся снарядов по всему миру. Это неполитическая нерелигиозная организация. Она сохраняет нейтралитет. Она успешно работает с местным персоналом. В Камбодже у нее 900 местных сотрудников.

Пятьдесят процентов жертв противопехотных мин погибает – либо в момент взрыва, либо от кровопотери. Почти все из 50 процентов выживших остаются тяжелыми инвалидами.

Мы ехали в «Ленд Роверах» HALO в Тоул Прасат, где они очистили большой район. Теперь там школа и два колодца.

Мы сидим под синим тентом на двух деревянных скамейках. В центре лежит карта. Три местных камбоджийца, работающих с HALO, объясняют: необходимо разминировать 56 593 квадратных метра, 49 268 квадратных метров были разминированы.

Очищенный район на карте показан зеленым. Белый район еще не разминирован. Красные точки обозначают семьдесят две противопехотные мины и сорок с лишним бомб.

Череп и скрещенные кости обозначают несчастные случаи. Этих символов здесь три.

Они показывают на один: «Он потерял ногу». Потом на второй: «Он потерял глаз и руку».

Голубые круги – колодцы.

Мужчина разговаривает с нами о безопасности. Он говорил, а за его спиной стояли оранжевые пластиковые носилки.

Нам показали четыре шеста.

Красный используется для обозначения места, где найдена взрывчатка. Примерно в трех метрах перед нами стоят четыре красных шеста.

Красно-белые используются в качестве заграждений.

Синий обозначает «разминировано».

Белый обозначает «не разминировано». Потом он показал нам несколько основных комплектов для оказания помощи при травме.

Он также очень строго приказал: «Если вы слышите взрывы, находясь на минном поле, – не двигайтесь».

Это минное поле – одно из сорока семи, которые HALO сейчас разминирует в Камбодже.

Мы заходим в школу рядом с минным полем.

Это школа только первой и второй ступени. Здесь учатся дети от шести до четырнадцати лет. На 240 с лишним детей всего четыре учителя.

Этим учителям не платили. Если они и получали зарплату, то это было всего лишь около 15 долларов в месяц.

Когда правительство построило эту школу, район еще не был разминирован. HALO проверила дорогу, по которой дети ходили в школу, и обнаружила пять мин буквально в шаге от того места, где шли дети.

Я смотрю вокруг. Вижу так много лиц. Таких красивых. Так много детей.

До того, как HALO начала свою деятельность, все они жили здесь, на минных полях, по необходимости.

Сегодня были обнаружены две противопехотные мины. Мне разрешили взорвать одну из них при помощи взрывного заряда ТНТ. Должна сказать, это прекрасное чувство – разрушить то, что иначе могло бы ранить или убить другого человека.

После взрыва Лун рассказала, как многие беженцы, в том числе и она, испугались, когда впервые увидели в США фейерверки на День независимости.

На обед у нас были белый рис, мясо и овощи. Потом мы упаковали вещи для сегодняшнего вечера.

Лун, Мэттью и я поедем на мотоциклах в маленькую деревню, где будем спать этой ночью.

Лучший способ узнать людей и территорию – понять, какими могут стать разминированные районы, и провести время с местными жителями.

В первую очередь мы все отправимся во вновь заселенный район, разминированный HALO. УВКБ помогло в его восстановлении.

Мы остановились у обочины, где около восьми детей и две женщины брали воду из колодца, построенного УВКБ в 2000 году.

Сегодня были обнаружены две противопехотные мины. Мне разрешили взорвать одну из них при помощи взрывного заряда ТНТ. Должна сказать, это прекрасное чувство – разрушить то, что иначе могло бы ранить или убить другого человека.

Во всем этом районе удивительно то, что всего за два года благодаря тяжкому труду таких неправительственных организаций, как HALO, организаций ООН и органов государственного управления, принявших участие в помощи, а также тяжкому труду самих местных семей беженцы смогли начать жизнь сначала.

Многие из этих людей смогли вернуться домой только через двадцать пять лет.

Пока мы ходили, к нам подходили многие люди, в основном дети.

Мы поехали дальше, потом снова остановились, на этот раз у Трапинг-Прасата.

Это был храм, построенный в то же время, что и Ангкор-Ват. Теперь он был почти полностью разрушен и весь зарос травой. Но благовония и свечи горели.

Как и большинство буддистских храмов, он был покрыт противопехотными минами и только недавно разминирован.

В этом районе буддизм вновь был разрешен только в последние два года, после того как эта территория была возвращена из-под власти красных кхмеров.

Во времена Пол Пота буддизм был запрещен, а почти все монахи убиты. Мне сказали, что выжили всего около сорока монахов, которые спрятались, переодевшись.

За старым храмом стоит недавно отреставрированная пагода. На крыше на ветру развеваются ярко-желтые и оранжевые молитвенные флажки.

Мы снимаем обувь и идем по доскам. Я спрашиваю, точно ли это можно. «Да, – отвечают мне, – они рады посетителям».

Я вспомнила, что мои ступни не должны смотреть на Будду. Я села на колени на циновку.

Запах благовоний и звук читаемых нараспев молитв кружили голову.

Молодые монахи в традиционных оранжевых одеждах высовывают головы из задней комнаты. Они очень милы.

В расположенной рядом школе 1057 учеников и 27 учителей.

Только недавно были обезврежены мины рядом с тем местом, где играют дети.

Дэвид, сапер HALO, показывает на участок сразу за тем, где играют дети. Всего в 100 метрах ниже по дороге – минное поле. Просто факт.

Более часа мы с Лун ехали на мотоциклах за двумя сотрудниками HALO.

Эти дороги были рядом с границей с Таиландом. Они до сих пор очень плохие.

Автомобили не могут проехать по ним.

Здесь так красиво. Я вижу большую надежду. Дети не выглядят недокормленными.

По дороге я вижу инвалидов, но они в самодельных инвалидных креслах. Мужчина, потерявший одну ногу, ехал на мопеде. Его костыль был закреплен спереди мопеда. Он снял его, чтобы удержать равновесие, когда преодолевал сложный мост, точнее, то, что считалось мостом. На самом деле это было просто бревно, порубленное и сколоченное гвоздями.

Знаю, что потеря конечностей – здесь печальная реальность жизни, но я очень удивлена гордостью и силой этих людей.

Мы продолжаем ехать на мотоциклах, проезжая мимо множества мужчин и женщин, которые смотрят на нас из домов. Их окружают дети. Они машут или улыбаются нам. Другие просто смотрят на нас, но я заметила, что каждый раз, когда мы машем и улыбаемся, они тут же отвечают тем же.

Думаю, некоторые люди знают о HALO и той помощи, которую она оказывает.

Другие просто любопытны и хотят быть дружелюбными к приезжим.

Каждый раз, когда мы проезжаем мимо кого-нибудь на дороге, когда едем через джунгли или маленькие деревушки, мы смотрим ему в глаза и тепло приветствуем. И всегда получаем ответ.

Могли бы вы представить, что это было бы в нашей повседневной жизни? Могли бы вы представить, что обращаете внимание на каждого, кого встречаете, и улыбаетесь друг другу? Демонстрируете уважение каждому?

Мы поужинали очень рано, так как нам надо было лечь спать на закате и встать на рассвете.

Женщина приняла наш заказ, потом мы увидели, как сосед гоняется за тощей курицей и ловит ее. Она пошла в боковую комнату, держа птицу вниз головой, в одной руке сжимая ее ноги, в другой – маленький нож для разделки мяса.

Повсюду мухи.

Мы брызгаемся спреем от насекомых и просто продолжаем отгонять мух, разговаривая.

Напитки теплые, льда нет.

Пол земляной. Бездомная собака вбегает и выбегает.

На столе стоит рулон туалетной бумаги. Я привыкла пользоваться ею как салфетками.

Мы уже около часа ждем нашу еду. Ее пришлось готовить с нуля.

Очень жарко. Мы покрыты потом.

У стола объявление: «Мы должны взять гамаки и сетки до того, как на улице совсем стемнеет».

Здесь нет туалета и, как я понимаю, нет электричества.

До того как мы разошлись, мне дали фонарь с дополнительными батарейками.

До меня доходит, что я выросла в городе, никогда не жила в палатке и эта ночь, возможно, будет для меня трудной.

Я люблю неизвестное, но мы будем ночевать в деревянной пагоде на воде. Что, если посреди ночи мне захочется в туалет?

Суббота, 21 июля

Сейчас утро. Солнце еще не встало, но свет пробивается.

Развесить гамаки прошлой ночью было не так просто. Мы посветили передними фарами своих мотоциклов и поставили между досками три свечи.

Мы с Лун пошли к концу причала, в направлении берега. У меня был фонарь. У нее в обеих руках туалетная бумага.

Мы улыбались в темноте. До сих пор можно было слышать играющих детей.

Мы обе нашли места прямо у дороги, примерно в трех метрах друг от друга. Я выключила фонарик.

Когда мы шли обратно, сверкнула молния, осветив темное небо. В те неожиданные моменты это напоминало свет полной луны. Можно было видеть все, а потом снова становилось темно. Грома не было, только внезапные вспышки.

Несколько минут спустя начался сильный дождь. Ребята помогли нам с Лун перевесить гамаки на другую сторону лодки. Ветер был против нас. Звуки были такие, словно крышу вот-вот сорвет. Гроза началась так неожиданно. Это было удивительно.

Всю ночь было холодно и шел дождь. Утром дождь все еще идет. Мы говорим о дорогах и трудностях.

Я начинаю думать о всех живущих здесь людях. Их дома не кажутся слишком крепкими, чтобы устоять перед грозой. Дождь наверняка проникал через соломенные крыши, а земляные полы, должно быть, превратились в грязь. У меня была москитная сетка – роскошь, которой не было у них, – но меня все равно всю покусали.

Нам приходится надеть дождевики и быть готовыми ехать во время дождя, но мне сказали, что, если мосты смыло, нам придется попробовать раздобыть вертолет.

Дождь не прекращался. Но мы продолжали путь, каким-то образом справляясь со всеми препятствиями.

Кажется, каждые пять минут нам приходилось слезать с мотоциклов и везти их либо из-за слишком поломанных мостов, либо из-за того, что некоторые лужи были слишком глубокими. Я ехала впереди, так что преодолевала лужи первой. Одна была такой глубокой, что вода достигла верхней части бедра. В какой-то момент Лун сняла обувь и начала искать лягушек.

Снова начался дождь. Мне было трудно видеть из-за такого количества воды в глазах. Не так просто быть в контактных линзах, когда по лицу течет вода. Я думаю о том, что если бы я жила здесь, у меня не было бы такой роскоши, как контактные линзы, а в такую погоду в очках я не смогла бы видеть совсем.

По дороге мы проезжали мимо маленьких хижин. Маленькие дети играли с собаками и курами. Они улыбались. Они удивительные.

Я увидела женщину, несущую несколько вязанок, и рядом с ней мужчину на костылях. Каким-то образом они умудрялись пробираться по грязи.

Кто-то спрашивает: «Вы проверили, на вас нет пиявок?»

Лун, которая была в сандалиях, а теперь босиком, ответила, что проверила и все в порядке. Мэттью думал, что у него на шее есть одна, но оказалось все в порядке. Водитель сказал мне внимательно осмотреть ступни, когда я сниму ботинки.

Я очень уважаю этих людей из HALO. У меня нет слов, чтобы рассказать о них. Они даже помогают принять роды, когда те случаются дома. Очень мало кто из здешних матерей вовремя добирается до местной клиники.

Трудно представить, как ужасно здесь было во время войны. Как они пережили все эти годы мучений и страданий?

После примерно двух часов езды на мотоциклах нас подобрал «Ленд Ровер». Но мы все равно промокли насквозь. На дороге полно ухабов, рытвин и поворотов. Я пытаюсь писать.

Я замерзла, устала и промокла, но у меня есть такая роскошь, как знание, что еще через час у меня будет крыша над головой, полотенца, чтобы вытереться, и еда. Я так благодарна.

Кэти, Мими, Равут и Мао из УВКБ привезли меня, чтобы я увидела местную больницу, которой управляет организация Médecins Sans Frontières («Врачи без границ»).

Организация впервые прибыла в эту провинцию в 1998 году (сразу после победы над красными кхмерами), чтобы обеспечить возможность пользоваться медицинской помощью. Она оборудовала старую заброшенную больницу.

Они начали работать здесь еще до репатриации, лечили в определенных районах провинции.

В 1999 году они вылечили от малярии 3000 пациентов. Теперь малярия более или менее под контролем.

Эти люди так же, как HALO и другие организации, пытаются обучать местных.

Очень важно научить местных, как помочь самим себе. Если где-нибудь в мире произойдут другие чрезвычайные ситуации и этим организациям придется передислоцироваться, они не оставят страну неспособной продолжать программы. На самом деле, происходит обратное. Они всегда оставляют людей более самодостаточными.

Но иногда происходят несчастные случаи, когда люди пытаются самостоятельно обезвредить противопехотные мины, надеясь использовать взрывчатку для рыболовства.

У этих врачей нет настоящего хирургического оборудования, а лекарств очень мало. Им приходится отправлять людей с тяжелыми травмами в другие больницы, но с такими дорогами, какими они были сегодня (а сезон дождей длится много месяцев), невозможно перевозить людей по дороге.

Из-за недостатка ресурсов и финансирования перевозка по воздуху доступна очень редко. Иногда они упоминают одну из больниц Таиланда, которая бывает единственным альтернативным вариантом, но добраться туда может быть очень трудно.

Они говорят о ВИЧ и о том, что информация о нем появилась здесь недавно. Многие организации раздают презервативы и пытаются распространять знания.

Несмотря на новое повышенное внимание к СПИДу, врачи подчеркнули во время своего рассказа, что у очень многих людей другие заболевания и их тоже надо лечить.

Но основное внимание продолжает уделяться СПИДу, хотя все еще много людей в этом районе больны туберкулезом и нуждаются в лечении.

Внутри больницы (которую они называют центром здоровья) я увидела маленькую комнату, где делают экстренные операции.

Я увидела деревянный стол с голубым пластиковым покрытием.

Мне сказали, что они не делают переливания крови.

Последней крупной хирургической операцией, выполненной здесь, была ампутация руки. Пациенту дали только самое простое обезболивающее.

Мы прошли по больнице. Я встретила маленькую девочку, выглядевшую года на четыре. На ее глазах был пластырь.

Я увидела мальчика, очень исхудавшего. Его принесли, потому что его брат (я думаю), играя, скинул его с гамака. Так как он был ужасно худым, он повредил бедро. Они открыли и подсушивали бедро.

Врачи всегда стараются приберечь те немногие анастетики, что у них есть, для детей. «Если они у нас есть – дети всегда получают их первыми».

Все дети здесь кажутся намного младше, чем на самом деле, потому что они очень маленькие. Врач сказал мне, что целое поколение меньше ростом из-за недостаточного питания. Кроме того, рост людей зависит не только от роста родителей, но и от здоровья родителей и того, как они питались, когда были детьми.

Это еще один пример того, как война продолжает влиять на этих людей в будущих поколениях.

Несколько часов спустя мы остановились, чтобы познакомиться с семьей беженцев. Мы просто выбрали дом и попросили разрешения войти. Они были очень гостеприимны.

Они разложили для нас циновку.

В этой маленькой хижине жили мать, отец, пятеро детей и бабушка.

Один ребенок был глухонемым.

Их крошечный дом был построен на сваях, чтобы выдержать очень дождливые дни.

Дети ходят в школу, которую УВКБ построило во время репатриации.

У них есть небольшой участок земли, где они выращивают орехи кешью и рис.

Отец взял взаймы у соседа рыболовную сеть, но он не может рыбачить из-за разлившейся воды.

Когда я сидела с ними, больше всего меня поразило то, что это было похоже на посещение любой другой семьи. Отличие было в том, что они демонстрировали намного большую заботу и привязанность друг к другу.

К счастью, теперь, когда установился мир, их проблемы выживания заключаются в еде и здоровье. Они больше не боятся врагов и войны, постоянно заставлявших их срываться с места и бежать.

За то время, что мы провели с ними, приходили тети, дяди, двоюродные братья и сестры и соседи, они жались по углам или прислонялись к стенам.

Все были вежливыми. Когда ты встречаешься глазами с любым из них, они улыбаются тебе, пусть даже только глазами.

Иногда до того, как задать вопрос, человек выходил вперед и садился в центре, а потом спрашивал.

Мы встретились со Скоттом из Carere (Проект восстановления и возрождения Камбоджи), чтобы увидеть школу, которую они построили, познакомиться с жителями и понять процесс.

Дети сегодня не учились. В классе собрались около двадцати членов общины. Они говорили о развитии и нуждах школы.

Община принимала большое участие во всех этапах строительства школы. Теперь они хотят увеличить количество классных комнат, чтобы больше детей могло посещать школу.

Во время встречи перед каждым из нас поставили кокосовый орех с соломинкой.

Все они поблагодарили нас за то, что мы пришли, и пожелали нам здоровья.

Я чувствую себя очень везучей, потому что благодаря тому, где я живу, и своей работе я могу помогать со школами.

Неравенство финансирования в мире кажется мне бессмысленным.

Последней крупной хирургической операцией, выполненной здесь, была ампутация руки. Пациенту дали только самое простое обезболивающее.

Директор школы говорит мне, что эта школа обслуживает две деревни, где всего живут 1290 человек. Детей в возрасте от шести до десяти лет – 590, а места есть только для 370 учеников. Двести двадцать детей не могут ходить в школу просто потому, что не хватает места. В каждом классе пятьдесят учеников, и есть всего три классные комнаты. Посещение приходится разбивать на разное время дня.

Из 370 учеников только 101 девочка. Нам говорят, что так как школа настолько переполнена, большинство семей оставляет девочек заниматься домашней работой. Их главный приоритет – дать образование мальчикам.

У школы много других нужд. В ней нет туалетов, и есть только один колодец.

Колодец очень старый, и они беспокоятся о том, что он может не быть безопасным для детей.

Воскресенье, 22 июля

Я только что проснулась под крик петухов. Кажется, дождь, наконец, прекратился. Я надеюсь на это, потому что этим утром нас ждет трехчасовая поездка на лодке в Баттамбанг. Но если дождь идет, что ж поделать.

Это потрясающе – быть среди этих людей из HALO и УВКБ. Им приходится терпеть очень многое, чтобы стараться выполнить свою работу, и при этом они всегда говорят о силе здешних людей и обо всем, что они должны выдержать, чтобы выжить. Эти сотрудники здесь для того, чтобы помочь беженцам преодолеть такие ужасные обстоятельства, и когда это получается, то становится для них лучшей наградой.

Скотт, с которым я познакомилась вчера, находится здесь двадцать лет. Он работает в Carere. Он женат на камбоджийке, которая работает с правительством, занимаясь проблемами женщин. У них трое детей.

Скотт работает над обеспечением образования. Он собирается помочь мне найти способы для финансирования строительства нескольких так нужных школьных зданий. Он сказал, что у него лучшая работа в мире.

Эти гуманитарные работники не только никогда не жалуются на трудности, они также говорят, что чувствуют себя очень счастливыми, потому что имеют возможность помогать.

На подошвах моих ступней около десятка укусов пауков. По крайней мере, я думаю, что произошло именно это, потому что припухлости на ступнях стали больше. Это не укусы москитов, но я все еще постоянно чешусь. И у меня на ноге есть еще какое-то высыпание, но я не могу понять, что это.

Еда была странной. У меня никогда не было ощущения, что я наелась.

Иногда та или иная часть дня тянулась очень долго, а когда, наконец, мы получали еду, ее было не так много.

Я также не очень хорошо спала. Возможно, потому что всегда была промокшей из-за дождя.

И все же, несмотря на все эти неудобства, еще никогда в жизни я не чувствовала себя так хорошо. Мне оказали невероятную честь – быть с этими людьми. И каждый день я все больше понимаю, как мне повезло в жизни.

Надеюсь, что никогда об этом не забуду и больше не буду ни на что жаловаться. Но боже, как чешутся мои ноги!

Лодочная поездка в Баттамбанг

Мы едем по грунтовой дороге через рыбацкие деревни.

Эти люди живут в такой бедноте, и при этом у них такая прекрасная душа. Все работают, а их дети кажутся такими счастливыми.

Некоторые семьи живут на маленьких жилых лодках, другие – в маленьких хижинах на сваях (на случай подъема уровня воды).

Во время нашей лодочной поездки мы проплываем через деревни и видим много рыбаков.

В какой-то момент лодка начала разгоняться. Я сидела наверху. Мужчины передо мной сказали мне держаться крепче.

Я продолжаю все больше и больше любить каждого, кто находится здесь. Они кое-что знают – кое-что, что мы забыли. Это чувство общности. Это умение высоко ценить мир и свободу.

Сойдя с лодки через три часа, обожженные солнцем и обветренные, мы, наконец, прибыли. Мао встретил нас у лодки с «Ленд Ровером». Он выехал днем раньше, чтобы добраться вовремя. Мы сделали перерыв на обед.

После того как мы сделали заказ, повар сказал нам, что ему надо быстро сбегать на рынок, потому что у него нет овощей. Он оставил нас и уехал на велосипеде на рынок неподалеку. Не знаю, почему это показалось мне замечательным – просто показалось.

Во время обеда я спросила Кэти, сколько времени у нее ушло на то, чтобы научиться говорить на кхмерском (языке Камбоджи). Она сказала, что прожила здесь всего несколько лет, но слушала и быстро нашла учителя. Главное, она приложила большие усилия. Кэти рассказала, как важно иметь возможность общаться с людьми. Когда ты говоришь на их языке, у тебя будет больше шансов понять, что именно им нужно от нас, а не просто догадаться.

Как мы вообще можем предполагать, что знаем, что будет лучшим для людей, если даже не можем понять их.

Баттамбанг

Мы посещаем Emergency, итальянскую неправительственную организацию.

Эта больница используется для лечения раненых во время гражданской войны и лечения и реабилитации жертв противопехотных мин.

Здесь также есть школа для детей.

У организации были две школы в Афганистане, но одна уже закрыта Талибаном.

В классе на стенах детские рисунки. На рисунках цветы, бабочки и два автопортрета детей в инвалидных колясках.

Врач Emergency по имени Марко показал мне больницу.

У них есть (и он всегда нужен) запас крови. В комнате холодно. Кровь хранится в холодильнике.

«Вы слабонервны?» – спросил он меня. Нет.

Он провел меня в интенсивную терапию.

Все, что я хочу сказать, – поблагодарить бога за то, что здесь есть эта больница и эти врачи.

Я познакомилась с несколькими жертвами противопехотных мин.

Один мужчина работал в саду мотыгой, и мина взорвалась ему в лицо. Он потерял глаз, и у него легкая травма мозга. Последние два месяца ему фиксировали челюсть. Он так счастлив, что опять может нормально есть и разговаривать.

Еще один мужчина выглядит так, словно он спит, но мне объяснили, что он в коме. У него в голове пуля.

В одну из местных сотрудниц, беременную женщину, выстрелили, и она умерла. Ее муж тоже работал в больнице. Он был первым, кто увидел ее, когда ее принесли. Позже она умерла от потери крови.

Здесь очень много потерявших конечности.

Здесь находится мужчина из консультативной группы по противопехотным минам, он наблюдает за осмотром после ампутаций. Потерявших конечности молодых надо осматривать регулярно. Так как дети растут, случаются осложнения.

Позже меня провели в палату для женщин и детей.

Один маленький мальчик ехал в телеге с отцом, когда они наткнулись на противотанковую мину. Отец был убит. Мальчик поступил сюда со множественными тяжелыми травмами и большой потерей крови. Emergency разыскала его мать и наняла ее медсестрой.

Я познакомилась с мужчиной по имени Буу Чорм. Мы показали друг другу свои татуировки и объяснили их значение. Его были для удачи и защиты.

Так как он потерял одну ногу, то пошутил, смеясь: «Может быть, мне надо было сделать больше татуировок».

Я спросила нескольких врачей, в чем они больше всего нуждаются. Я все время слышу один и тот же ответ. Им нужны новые дороги к больнице. Многие организации стараются помочь, но прокладка одного километра двухполосной асфальтовой дороги стоит больше миллиона долларов.

Ранее этим утром я жаловалась на зуд в ступнях. Днем я познакомилась с мужчиной, потерявшим ногу. Он приветствовал меня улыбкой и шутил со своим врачом. Он нашел в себе силы быть приятным хозяином для нас, посетителей.

Самлот

Мы едем в офис УВКБ, где проведем следующие несколько недель. УВКБ оказывало большую помощь во время репатриации, но так как эти люди больше не беженцы, здесь нет главного офиса. Мы пользуемся комнатой в офисе организации Action Nor Sud (ANS).

Нам нашли комнату с тремя раскладушками. Москитные сетки были закреплены на стенах гвоздями.

В маленькой ванной комнате было большое корыто, а в нем маленькая жестяная миска – для «слоновьей ванны».

Понедельник, 23 июля

Около семи часов утра. Мы проснулись под крик петухов и очень жаркое солнце. Пока я пишу это, Мими и Равут собирают с дерева фрукты. Им приходится подпрыгивать, чтобы их достать.

Первым делом мы этим утром отправляемся посетить центр здоровья Emergency в Самлоте.

Этот центр был построен в 1999 году. Война в этом районе только что закончилась.

В 1999 году в этом районе были сотни мин. Из-за них погибло много людей.

В 2001 году было построено еще 10 центров здоровья.

Но у них все еще недостаточно всего необходимого для оказания помощи в крупной чрезвычайной ситуации. Они вынуждены пытаться отправить жертв в Баттамбанг, но по дорогам почти невозможно проехать. Иногда дороги совсем непроезжие.

Каждый месяц около 1500 человек в Самлоте обращаются в центр здоровья с малярией.

Руководитель персонала Emergency сказал мне: «Мы даем им только то, что можем – иногда помогают только наши сердца».

Я посетила малярийную палату и туберкулезную палату.

Во время конфликта людям не делали прививки от полиомиелита.

Наконец, вакцины стали доступны, и детей приводили в центр, чтобы сделать прививки.

Мы едем на следующую встречу. Я впервые замечаю знаки вдоль дороги. Они говорят: «Опасно – мины», на них нарисованы череп и скрещенные кости.

Так много земли все еще не разминировано.

Нас предупредили: «Всегда оставайтесь на дорогах или следуйте по протоптанным тропинкам. Не стоит бродить вокруг, даже если нет знаков».

Каждые двадцать две минуты где-нибудь в мире противопехотная мина убивает или калечит человека.

Мы посетили игровой центр.

Здесь уделяют внимание детям, прошедшим через войну и конфликт.

Здесь подчеркивается важность времени для игры и развлечений. Здесь занимаются не только обучением малышей образовательным навыкам, но и уделяют внимание спорту и танцу.

Мы провели время с детьми. Мао и Равут играли в футбол. Мы с Кэти строили дом из кусочков дерева. Мы соревновались с мальчиком, строившим собственный дом. Мы проиграли.

У некоторых детей были светлые волосы – признак плохого питания.

Один маленький мальчик с деформированной стопой играл со старым футбольным мячом.

Единственными игрушками, которые я увидела, были кусочки дерева и два старых футбольных мяча, но все дети, кажется, были очень благодарны, что могут с ними играть.

Некоторые дети были с рюкзаками УВКБ, которые раздавали больше года назад. Я думаю, что они играли с рюкзаками на спине, потому что хотели, чтобы их вещи всегда были с ними. Вероятно, они боялись опять потерять все, что у них есть.

Каждые двадцать две минуты где-нибудь в мире противопехотная мина убивает или калечит человека.

Пока я пишу это, меня окружают около пятнадцати детей. Они с любопытством смотрят, как я пишу. Они улыбаются и хихикают. Они смотрят на мою светлую кожу, мои татуировки, мою чистую белую футболку, мои светлые глаза. Может быть, они смотрят на меня и смеются, потому что я левша? Напоследок я думаю, что они игриво ведут себя со мной, потому что я новый посетитель, а они – обычные любопытные дети.

Мы приехали в другую деревню и познакомились с местными из правительственного центра здоровья Самлота. Сотрудники Emergency научили их делать прививки.

На обед у нас был рис, мясо и фрукты странного вида с красно-зелеными черешками.

Мими плохо себя чувствовала. Я заснула на несколько минут и тоже чувствовала себя не очень хорошо. Каждый раз, когда здесь кто-то заболевает, приходится отвечать на список вопросов о симптомах, думаю, с целью выявить малярию или другое серьезное заболевание.

Что касается меня, думаю, что я просто устала. Я не привыкла к таким длинным рабочим дням, что, конечно, заставляет меня еще больше уважать всех этих людей.

Мы встретились с Саратом, руководителем Cambodian Vision in Development (CVD). Они обеспечивают поддержку самых незащищенных вернувшихся беженцев и внутренне перемещенных лиц. Они работают, чтобы помочь этим людям научиться помогать самим себе.

Когда я была с CVD, то видела слепого однорукого мужчину. Он работал в саду. Он попросил проводить его до дома. Подошел другой мужчина и проводил его. У этого человека не было обеих рук, но он мог видеть. Два мужчины шли вместе. Люди с ограниченными возможностями и другие «незащищенные» компенсируют свои нужды, помогая друг другу.

У мужчины без рук было шестеро детей, которых он должен был содержать. Он говорит о том, как мало риса он может посадить. У него такое приятное лицо. Он вернулся в эти края после того, как был беженцем (более восьми лет в Таиланде), и пытался начать жизнь сначала, построить дом для своей семьи. Когда он расчищал участок земли, взорвалась противопехотная мина.

Его сын, очень маленький мальчик с большими карими глазами, держится за плечи отца. Его отец наклоняется и смеется. Сейчас только трое из его детей могут ходить в школу. Он не может позволить себе отправить всех. Это стоит 1500 риелей в месяц за ребенка, что эквивалентно тридцати центам в американской валюте.

Пока он продолжает говорить, я продолжаю писать. Я начинаю все пристальнее смотреть на свой дневник, потому что чуть не плачу. Я не хочу, чтобы он чувствовал, что я его жалею, или смущался своей ситуацией или условиями.

Он улыбается мне и прощается. Что-то говорит. Мне это переводят. «Я не могу сейчас говорить понятно. Из-за беспокойства твой мозг слабеет».

Во время нашей второй остановки мужчина без ног работает в поле. Он снимает шляпу и приветствует нас с улыбкой. До работы он добирается на повозке. Я спрашиваю, есть ли у него дети. Он показывает на отсутствующую нижнюю часть тела. Он был разрезан пополам, в буквальном смысле слова. Он улыбается, словно говоря: «Все в порядке. Ничего страшного, что вы спрашиваете».

Мы пошли дальше в поле. Мы познакомились со слепым мужчиной, руки которого были отрезаны выше локтей. Он старается ногами расчистить землю. У его жены психическое расстройство, и когда она от него ушла, она забрала младенца. Она оставила его с пятью другими детьми. Волонтерам приходится помогать ему готовить для семьи. При возможности он пытается рыбачить, держа удочку во рту. Меня восхищает воля этих людей к выживанию.

У этого мужчины с собой маленький ребенок. Мальчик выглядит лет на пять, но нам говорят, что ему девять. Он не может ходить в школу. Он – глаза своего отца. Только в этом районе 800 подобных случаев, большинство – жертвы противопехотных мин. Я чувствую такую ненависть к каждому (человеку или правительству), кто пытается помешать запрещению противопехотных мин.

Мы возвращаемся на автомобиле, чтобы поехать в следующий район. Равут спрашивает, разминирован ли уже район, задние дворы которого они расчищают. Ему отвечают, что нет, но они считают его безопасным, потому что здесь еще никто не подорвался.

Большинство прочитает это и скажет: «Почему они не могут его разминировать? А если не могут, почему они там живут?» У них нет выбора.

Война была повсюду, и каждый отдельный район не мог быть своевременно разминирован. Не было достаточно финансирования и достаточно времени.

Что более важно – это не должно случиться снова. Использование и производство противопехотных мин должны быть запрещены. Надеюсь, что когда люди прочтут это, они захотят помочь.

Мне рассказали о еще одном незащищенном человеке – мужчине без ног, у которого две дочери. Мы не смогли посетить его, потому что дороги были слишком плохими из-за дождя. А сезон дождей только начался. Эти люди должны молиться, чтобы не случилось ничего чрезвычайного. Может не быть способа помочь им.

Кто-то спрашивает одного из мужчин в нашем автомобиле: «Вы были беженцем?» Он улыбается: «Да». Он знает, что в этой компании он может гордиться и рассчитывать на уважение. Он рассказывает нам, что был в лагере Thailand-Site 2 с 1989 по 1992 год.

Равут говорит, что тоже был в Site 2. И Мао. Там было около 220 000 человек.

Site 2 было названием, которое дала этому лагерю для беженцев организация по обеспечению пересечения границы ООН. В этом лагере было больше всего камбоджийцев за пределами Пномпеня. Люди получали убежище в этих лагерях во время правления Пол Пота и красных кхмеров. Лагерь занимал территорию меньше четырех квадратных миль, и там проживали около 220 000 камбоджийцев. Site 2 был самым перенаселенным лагерем во всем Таиланде.

18.00

Мы посещаем вечернюю школу этого района.

Action Nord Sud организует ранним вечером курсы по ликвидации безграмотности для взрослых. Мы посещаем одни из них. Нас сопровождает Анна, француженка. Она руководит этой НПО. ANS финансирует 26 учителей в более чем 10 школах.

Организация Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО) провела исследование и разработала учебный план.

Детский фонд ООН (ЮНИСЕФ) помог с обучением, а также изготовлением и распространением учебных пособий.

Анна сказала, что учителя – в основном женщины. Занятия проходят вечером. Матери приводят в класс детей. Дети вьются вокруг них.

Сегодня их учат читать, и то, что они читают, также является информацией, которая будет им полезна. Они повторяют за учителем на своем языке. Даже пройдя через многое, они все еще сохраняют культуру.

Мне объясняют, что они узнают о лекарственных средствах природного происхождения и о том, насколько они лучше, чем химические лекарства.

Ужин

Мы ели рис, мясо и бананы.

Мужчины немного поговорили о «временах Пол Пота» с 1975 по 1979 год.

Живя в лагерях, они учили английский язык и грамматику. Они даже смогли объяснить мне разницу между «Сколько?» и «Сколько штук?» – я никогда не была сильна в грамматике. Они были бы для меня идеальными учителями.

Равут рассказал историю о том, как познакомился с женой. Теперь она работает в американском посольстве. У них двое детей, десяти и пяти лет.

Вдруг я обратила внимание на небо. Звезды были необычайно чистыми и яркими. Луна – полумесяц, но не совсем вертикальный. Она почти лежит на спине.

Вторник, 24 июля

Сейчас семь утра. Мы все уже некоторое время бодрствуем. Есть что-то замечательное в том, чтобы встать утром первой и наблюдать, как начинается новый день.

Мы только что позавтракали. Я была очень голодна. На завтрак были «Нескафе», рис и сушеные мясо и рыба. По вкусу они напоминали жирную говядину и воблу.

Я пишу это не потому, что я не благодарна, но потому, что думаю, это что-то говорит о замечательных полевых сотрудниках. Они живут в этих районах месяцами без перерыва. Они живут без домашних удобств, одним из которых является душ с хорошим напором воды.

Этим утром я приняла еще одну «слоновью ванну». У меня до сих пор не получается правильно лить на себя воду, а я не хочу тратить воду зря. Вчера я собиралась кинуть лед в свой стакан, а Равут остановил меня. «Лед здесь очень дорогой. Лучше отнести его обратно на кухню».

Первое, что мы сделали сегодня, – посетили школу.

Когда беженцы репатриировались, здесь не было учителей или школ. Многие годы эти люди почти или совсем не получали образования.

Учителей начали обучать немедленно, чтобы можно было как можно быстрей организовать образование.

ACTION NORD SUD и УВКБ были вынуждены давить на правительство, чтобы оно признало этих лиц, готовящихся стать учителями, сертифицированными преподавателями. Эти мужчины и женщины были намного меньше образованны, чем учителя в других районах, но они были признаны, и им начали платить. Зарплата очень низкая, но это хотя бы что-то.

В этой школе учатся дети шести или семи лет. Дети во всем мире одинаковы. Прекрасны.

Чудесно видеть, как они здесь учатся, особенно на своем языке и в своей культуре.

Одного из учителей, которого мы увидели сегодня в классе, полном детей, мы также видели прошлым вечером, когда он учил взрослых.

Учитель прокричал что-то на кхмерском, и все дети во всех трех классах выбежали, улыбаясь и хихикая.

Они строятся. Они собираются начать утреннюю гимнастику.

Равут, Мими, Мао, Анна из ANS и Сарат из CVD, а также я построились рядом с детьми.

Как только начинается зарядка, дети становятся очень организованными и дисциплинированными.

Мы все делаем вкривь и вкось: поворачиваемся не туда и сталкиваемся руками.

Большинство детей смеются над нами. Некоторые дети стесняются и смотрят на нас любопытными глазами. Их головы опущены – может быть, они прячут улыбки. Не могу сказать.

Их глаза кажутся счастливыми.

Прекрасно видеть их такими счастливыми. Большинство фотографий этих детей в последние годы были печальными и ужасными. Мы всегда видим их плачущими и голодными, почти без надежды в глазах.

Этим утром я играла с детьми в окружении деревьев с пышной листвой, под красивым голубым небом, в школе, построенной и управляемой людьми, которые так о них заботятся. Это кажется раем.

Волосы маленького мальчика развеваются на ветру. Он искоса смотрит. В его глазах солнце. Он ловит мой взгляд и прячется за друга. Выглядывает. Я не могу сдержать улыбку.

Теперь мы должны делать круги. Дети начинают петь. Я не могу понять, что они говорят, но это прекрасно звучит.

Позже мне объяснили, что они пели: «Земля прекрасна. Заботься о ней. Нам на ней хорошо. Но она небезопасна. Остерегайся опасных противопехотных мин. Если ты увидишь мину, не трогай ее».

Мы отправились на другой участок, где играла музыка. Это был урок танцев под открытым небом.

Все дети были в резиновых шлепанцах. Некоторые пары обуви были в длину всего сантиметров десять.

Этим утром я играла с детьми в окружении деревьев с пышной листвой, под красивым голубым небом, в школе, построенной и управляемой людьми, которые так о них заботятся. Это кажется раем.

После того как мы немного поиграли с ними, дети начали подходить ближе. Они казались менее застенчивыми. Казалось, что они чувствуют себя в безопасности.

Во второй школе дети сидят в классах. Подъезжая, мы могли слышать, как они повторяют за учителем. Мы видим учителя, он инвалид. У него только одна нога, он ходит с костылем и пишет что-то на доске.

Мне говорят, что двадцать девять из шестидесяти девяти учителей – люди с ограниченными возможностями. Но каждый счастлив работать в школе после всего, через что они прошли.

Кто-то говорит мне, что в Самлоте осталось около 100 противопехотных мин.

Другой учитель медленно подходит к нам. Она улыбается. Она протягивает Анне документ. Я замечаю, что одна ее ступня в сандалии. Вторая ступня деревянная. Здесь так много людей, потерявших конечности, и так много жертв противопехотных мин, что это начинает казаться нормальным. Здесь это просто реальность жизни.

Документ был просьбой о небольшой библиотеке. Здесь очень мало учебных материалов и нет библиотек.

В одном классе для того, чтобы научиться считать, используют пучки нарезанных палочек.

Я смотрю, как один из учителей возвращается в класс. Кажется, что протезированная нога доставляет ему дискомфорт. Вы можете представить, каково стоять и учить весь день, а иногда и вечер, при этом передвигаясь на протезированной ноге?

Мне жарко и дискомфортно, а ведь я пробыла здесь всего несколько часов.

Эти учителя проходят километры, чтобы добраться до школы. Дороги очень плохие.

Медицинская помощь здесь тоже очень ограниченна. Получить новый протез – очень трудно и дорого. А их требуется менять каждые несколько лет. Даже если они плохо подогнаны и грубо вырезаны из дерева, они все равно являются роскошью.

В других районах, таких как Пномпень, медицинское обслуживание лучше, но жить такой жизнью нелегко и несправедливо. Эти люди и так слишком долго страдали.

Мы едем около восьми часов обратно в Баттамбанг.

Баттамбанг, вечер вторника

Мы с Мими познакомились с епископом Энрике Фигерадо, Общество Иисуса (иезуитским священником). Все называют его отец Кике. Он – епископ Баттамбанга.

Он был в лагерях в 1984 году, помогая камбоджийским беженцам в Таиланде. Он приехал в Камбоджу в 1988 году.

Он работает в основном с жертвами противопехотных мин, но также помогает жертвам полиомиелита.

Он очень добрый и обаятельный.

Отец Кике одет в голубую клетчатую рубашку с коротким рукавом и голубем мира, вышитым на кармане. Он гордо показал на маленького голубя.

– Его вышила для меня девочка.

Его должностной обязанностью в лагерях была помощь в организации программ для людей с ограниченными возможностями. Он учил их навыкам, которые пригодились бы им, когда они вернутся, но, как он шутит, на это уходили годы. Наконец, десять лет спустя, у них было четыре или пять навыков.

Мы встретились в маленьком ресторанчике. Там подавали мороженое. Это было замечательно. Мы с отцом Кике заказали мороженое с кусочками шоколада.

Вскоре он отправляется в Никарагуа, чтобы участвовать в собрании тех, кто подписал договор о запрете противопехотных мин.

Он говорит о том, что я могла бы отправиться в Emergency и увидеть, что происходит. Каждый день они занимаются жертвами противопехотных мин. Он сказал: «Хорошее происходит в ужасных местах».

Он рассказал мне о маленькой девочке, потерявшей ногу, когда она помогала отцу обрабатывать землю.

Когда отец Кике говорил об этой девочке (со своим испанским акцентом), он сказал: «Это так ужасно, так плачевно».

Отец Кике, Мими и я говорили о том, как он узнал, что стал епископом. Он сказал: «Мне позвонили из Рима, и я подумал, что у меня, возможно, какие-то неприятности или что-то подобное».

Он сказал: «Я уверен, что жизнь – не только внутри Церкви. Бог – во всем, повсюду».

Он признается: «Я люблю танцевать, очень. Я привнес в Церковь традиционные камбоджийские танцы».

Отец Кике – замечательный священник. Он очень скромный, когда спрашиваешь о его жизни.

Он упоминает о человеке, с которым нам стоит встретиться. «Он не говорит по-английски, но вы можете увидеть, что он делает. Вы увидите его семью, его жизнь. Он чувствует сердцем, а это лучшее. Делайте все с сердцем».

Он не навязывает свою религию. Он уверен, что у народа Камбоджи прекрасная вера.

В 1984 году был убит другой архиепископ. Отец Кике боялся, когда его назначили на эту должность. Он думал, что его обязательно убьют.

Отец Кике рассказывает об учителе, который борется с неграмотностью. У него нет рук ниже локтей. Он скрещивает и соединяет верхние части рук и пишет мелом.

Отец Кике улыбается, гордясь этим человеком, и говорит: «Удивительно. Здешние люди очень благодушны. Очень легко любить их».

Я также могу понять, как все здешние люди любят отца Кике. Они также знают, что не обязаны быть католиками, чтобы прийти в его церковь за помощью.

Мы с Мими сегодня ночуем в отеле. Мы возвращаемся в свои номера.

Объявления в отеле:

ОРУЖИЕ ЗАПРЕЩЕНО

ДУРИАН[2] ЗАПРЕЩЕН

Сегодня утром мы ходили на рынок, чтобы купить дуриан.

Мао, Равут, Мари-Ноэль и я сидели на маленьких пластмассовых табуретах и ели его. Мао попробовал, и, как большинству камбоджийцев, ему понравилось. Он сказал, что плод мягкий. Интересно, как он мог определить, что фрукт спелый.

Сегодня вечером, вернувшись в отель, мы почувствовали запах дуриана в коридоре, когда поднимались по лестнице в свои номера. Кто-то умудрился протащить его в отель. Мы рассмеялись.

Среда, 25 июля. 7.00

В отеле нет телефона, но мобильные телефоны работают. Наконец-то есть сигнал.

Мы выпили растворимый кофе. Здесь только сгущенное молоко, похожее на сладкий сироп.

Кажется, оно начинает мне нравиться.

Мы отправились в аэропорт – в 8.30 вылетает самолет в Пномпень.

Наша первая встреча там – со Скоттом и Джоанной из Carere.

Они составили программу строительства новых школ.

Потом я встретилась с министром образования и вице-премьером. Он благодарен ООН и всем НПО, но подчеркивает важность совместной работы. Он уверен, что главное внимание должно быть уделено равным правам на образование для богатых и бедных, девочек и мальчиков.

Необходимо сделать очень многое. Им нужна вся помощь, которую они могут получить от международной общественности.

Мы посетили Международный реабилитационный центр для ветеранов, открытый в 1991 году.

Лун является докладчиком Международной компании по запрещению противопехотных мин в Фонде американских ветеранов войны во Вьетнаме. Она встретила нас у дверей и познакомила с Ларри. Он американец, но живет здесь и управляет этим центром. У него двое прекрасных приемных камбоджийских детей, девочка и мальчик помладше. Они присутствовали на нашей встрече.

Факты

По оценкам Государственного департамента США, по всему миру в земле находятся от 60 до 70 миллионов противопехотных мин, а треть стран мира заминированы.

Для причинения вреда гражданскому населению боевики часто располагают противопехотные мины на обочинах дорог, рядом со школами и на обрабатываемых полях.

Цель реабилитационного центра:

«ДАТЬ ТЕМ, КТО ПЕРЕЖИЛ ВОЙНУ,

ВОЗМОЖНОСТЬ ПЕРЕЖИТЬ МИР»

Кент Видеманн, посол США в Камбодже, этим днем посетил с нами реабилитационный центр. Он сказал мне, что военных США теперь учат помогать жертвам травмы.

Здесь находятся команды из шести или семи врачей и медсестер, которые пришли сюда учиться. Они говорят аббревиатурами.

НК означает ниже колена.

ВК означает выше колена.

Легче делать протез НК.

Ларри говорит: «Мой сын – НК». И тогда я понимаю, что у мальчика, обутого в кроссовки, одна ступня деревянная.

В центре клиники находится маленькая фабрика, которая производит и делает подгонку протезов. Протезы НК стоят 150 долларов, а протезы ВК стоят около 200.

Протезы-крюки и деревянные кисти служат для замены рук потерявшим конечности.

Я увидела мужчину с недавно установленными протезами ног, который упражнялся, пиная футбольный мяч.

Трехлетняя девочка потеряла ногу из-за инфекции. Так как ее кости продолжают расти, ее необходимо регулярно осматривать и заменять протез ноги в соответствии с новым ростом.

Я знакомлюсь с двумя слепыми жертвами противопехотных мин, они работают в центре, помогая делать протезы, а также вставляя спицы в колеса для инвалидных кресел.

Инвалидные кресла выдают бесплатно.

Есть также ходунки для детей, потерявших конечности.

Всемирная продовольственная программа (ВПП) помогает, предоставляя еду. У нее есть рассчитанная на каждый день программа по оказанию помощи нуждающимся.

Им всегда нужны отремонтированные дороги и построенные пандусы.

США тратят три миллиона долларов в год для финансирования таких групп разминирования, как HALO, MAG (Консультативная группа по разминированию) и CMAC (Камбоджийский центр по разминированию). Они тратят один миллион долларов в год на реабилитационные проекты.

Камбоджа – одна из десяти беднейших стран мира. Среди всех стран Азии у нее самый высокий показатель детской смертности от СПИДа.

Я уверена, что посла США глубоко волнуют все здешние люди. Он кровно заинтересован в том, чтобы продолжать помогать в искоренении нищеты.

Позже в этот же день Равут, Мао, Мими и я посетили Туольсленг, Музей геноцида. В прошлом здесь была школа. Пол Пот превратил ее в тюрьму под названием 5-21. Это бывшая тюрьма 5-21 красных кхмеров.

Здесь было несколько тысяч жертв.

Я вижу фотографию Пол Пота (рядом с фотографией монахов перед стеной из черепов).

Фотография Пол Пота черно-белая. Я могу увидеть, что он отдает распоряжения. Я знаю, какого рода были эти распоряжения, поэтому меня мутит от фотографии.

Рядом с нами идет монах.

Мне показали могилы четырнадцати человек, убитых прямо перед тем, как красные кхмеры ушли. Каких-нибудь несколько часов – и они могли бы выжить.

Камеры открыты, и в них можно войти. Они не были изменены. В каждой из камер – фотография человека, который был замучен. Фотографии сделаны прямо в камерах, где их нашли солдаты. Так, как это выглядело в тот день, когда было обнаружено. Во всей тюрьме множество фотографий, которые можно посмотреть, и документов, которые можно почитать. То, что здесь происходило, ужасно.

Я продолжаю писать это и думаю: «Что я делаю? Как я могу здесь находиться?» Я не могу дышать. Я хочу прекратить писать. Я не верю в призраков, но я не могу описать фотографии и камеры. Я не знаю, что сказать.

Вдруг, посреди всего этого ужаса, я ощутила аромат благовоний. Мне сказали, что монахи молятся.

Мы продолжаем идти по камерам. Я вижу, как людей приковывали к кроватям. Зажимы до сих пор остались на старых металлических рамах. Я спросила: «Как они ходили в туалет?» Мне ответили: «Прямо под себя».

Теперь я знаю, какое чувство сейчас испытываю, – я понимаю, что это страх. Мне здесь страшно.

Я вхожу в другую комнату, полную фотографий на документы, которые отбирали у людей перед тем, как их мучили и убивали. Равут сказал: «Я не хочу больше ничего видеть. Я боюсь увидеть фотографию своего отца. Я не знаю точно, куда его увезли, чтобы убить, но чувствую, что это было где-то неподалеку».

Все лица на этих фотографиях испуганные и очень уставшие. Я увидела, что некоторые фотографии сделаны в профиль. Я спросила: «Что прикреплено к их головам?» Равут говорит: «Это дрель. Они медленно сверлили твою голову, пока не убивали тебя».

Так много лиц, молодых и старых, мужчин и женщин, и так много детей, даже младенцев.

Здесь есть фотографии орудий пыток и того, как пытали людей, и целые стены фотографий мертвых, убитых этими приспособлениями. На каждой фотографии понятно, как именно они умерли.

Мне сказали, что в пятнадцати минутах отсюда находятся «Поля смерти».

Здесь стоит поясная статуя Пол Пота с черной буквой «Х». Черная «Х» выведена поверх камбоджийского слова. Равут сказал мне, что это означает «головорез». Вероятно, это статуя, которую Пол Пот возвел в свою честь.

Балконы тюрьмы покрыты колючей проволокой, она служила для того, чтобы отчаявшиеся люди не кончали жизнь самоубийством.

Стены камер из кирпича и цемента. Они были построены, чтобы разбить когда-то большую комнату на камеры площадью один на два метра. Они грязные и отвратительные. Все стены до сих пор покрыты следами крови.

Я не могу не думать о том, как хочу выбраться отсюда.

Меня провели в еще одну комнату, где много фотографий Пол Пота, его семьи и его солдат. Я не хочу смотреть на него. Я ухожу.

Равут показывает мне на картах, где Пол Пот начал геноцид и куда он продвигался из года в год.

Мне показали фотографию мужчины, который был известным камбоджийским певцом, это про него Равут сказал, что он был как наш Элвис. Но Пол Пот его убил.

Здесь есть выставочный стенд с табличками, поясняющими фотографии инструментов пыток. Мы молча стояли перед ним, кажется, очень долго.

Я видела фотографии младенцев, которых отбирали у матерей. Я видела фотографии матерей, которых убивали, в то время как они держали своих младенцев на коленях. На одной фотографии у матери в голове дрель, а на коленях у нее лежит младенец.

На одной стене – карта Камбоджи, сделанная из человеческих черепов. Я читаю страницы и страницы о смертях.

На стене была фотография, на которой младенцев подбрасывали в воздух, а потом убивали, ловя их на штыки.

Я видела фотографии мужчин, державших младенцев за ноги вниз головой и разбивавших их головы о стволы деревьев.

Мне надо отсюда уйти. Мне надо выйти на воздух. Я не могу дышать.

Вечер среды

Мы с Мари-Ноэль мимоходом сказали Равуту и Мао, что хотели бы познакомиться с их семьями. Мы так много о них слышали. Этим вечером нас пригласили на ужин в дом Равута. У него прекрасная семья – красивая жена и две девочки шести и одиннадцати лет. Мао тоже с нами. Он пришел со своей милой женой и тремя детьми, трех и полутора лет и симпатичным семимесячным мальчиком.

Для меня честь быть знакомой с этими людьми. Надеюсь, что однажды, после многих посещений, мы станем более близкими друзьями. Я думаю, можно сказать, что мы уже друзья, мы разговариваем и смеемся.

У Равута в доме много книг: юридические, исторические, французские и английские словари и так далее. Многие из них он изучал, когда был беженцем в лагерях. Женщины также работают. Кажется, каждый, находящийся за столом, работает в НПО или правительственном учреждении. Они очень интересные женщины, и они знают о многих вещах намного больше, чем я. Интересно, что они могли бы сделать с тем образованием и теми возможностями, которые были у меня. Они не теряли ни минуты.

Они объяснили, как дорого пользоваться кондиционерами, так что мы включили вентиляторы. Ненадолго отключилось электричество, и мы зажгли свечи.

Это был прекрасный вечер.

Сначала мы все были очень спокойными, но это продолжалось недолго. Вскоре мы падали со стульев от смеха.

Дети были очень рады, они играли вместе. Я была так благодарна за то, что могла быть там.

Четверг, 26 июля

Прошлой ночью снилось слишком много кошмаров. Я почти не спала.

Сегодня мы посетили Иезуитскую службу помощи беженцам (JRS).

Когда мы вышли из автомобиля, нас встретила молодая одноногая девушка по имени Сонг Косал. Она протянула мне конверт с цепочкой для ключей с деревянным голубем мира.

Она потеряла ногу, когда ей было пять лет. Она искала с матерью дрова.

Тун Чаннарет тоже приветствовал нас широкой улыбкой. Он колясочник. У его друга, который почти всегда с ним, костыль. Он одноногий. Они шутят: «Мы вдвоем передвигаемся на одной ноге».

Большинство людей с ограниченными возможностями работают с другими людьми с ограниченными возможностями. Это вдохновляет. Священник и монахини делают все, что могут, от доставки детей в больницу до изготовления москитных сеток. Они также анализируют данные для оценки важности скорейшего принятия Договора о запрете противопехотных мин.

Здесь на стенах много красивых картин – картин, изображающих гуманность, сострадание и молитвенную медитацию.

Большинство здешних волонтеров не религиозны. Все, работающие здесь, в Иезуитской службе помощи беженцам, доброжелательны, теплы и очень скромны.

Мы приехали в реабилитационный центр Бантей Приб, одно из главных направлений работы JRS.

Мы посетили Центр голубя, обучающий центр для мужчин и женщин, ставших инвалидами из-за противопехотных мин, войны и полиомиелита. Раньше он был армейским центром связи.

Здесь много мастерских. Они делают восемьдесят инвалидных кресел в месяц. Мужчина без ног сидит на столе и изготавливает детали. Потребность в инвалидных креслах очень высока. Кажется, они никогда не смогут сделать достаточно.

Следующая мастерская – школа шитья. Я знакомлюсь с двумя женщинами, которые усердно изготавливают шали на больших деревянных ткацких станках. Две другие женщины заняты тем, что шьют на швейных машинках спинки для инвалидных кресел.

К нам подошел священник-испанец, он шутил и рассказал историю об одном из здешних обучающихся, которому не давалась математика. Он думал, что окно среднего размера имеет ширину 125 метров. Теперь он один из лучших здешних социальных работников. Именно он чаще всего мчится в больницу, отвозя новых жертв противопехотных мин.

Семнадцать учеников учатся вырезать скульптуры из дерева. У них получается много красивых изделий. Они учатся ремеслу, чтобы в будущем зарабатывать себе на жизнь.

Одна ученица делает деревянную чашу для причастия для епископа, чтобы держать в ней облатки.

Рядом с ней несколько других симпатичных мужчин и женщин делают деревянные статуэтки Будды. Их инструменты очень просты, но мастерство потрясающее. Рядом со входами во все здешние здания установлены пандусы.

К другим занятиям относятся обучение электронике, обучение сельскому хозяйству и обучение сварке, где люди учатся изготавливать рамы для больничных кроватей. Также есть классы, где можно получить обычное образование – обучиться таким основам, как чтение, письмо и математика.

Центр голубя – действительно потрясающее место. Я не знаю, что бы все эти люди делали без него. Все программы нацелены на то, чтобы дать людям с ограниченными возможностями реальное будущее. Я только что узнала, что эта земля принадлежит правительству, и Центр голубя может находиться здесь только установленное время. В следующем году правительство может потребовать большую сумму денег, и тогда эти программы пострадают.

Ужин с сотрудниками УВКБ

Во время этой поездки меня попросили стать Послом доброй воли УВКБ. Не могу выразить, как я была счастлива и горда. Потом полевые офицеры УВКБ сказали мне: «Мы так рады быть первыми, кто поздравит тебя с назначением Послом доброй воли УВКБ. Помни, что мы в 120 странах. Куда бы ты ни отправилась, у тебя есть семья». Какая прекрасная мысль. Разве это не было бы чудесно, если мир был бы таким?

Для меня непросто покидать Камбоджу и прощаться с ними. Это такие хорошие, теплые, трудолюбивые люди. Я буду скучать по каждому, с кем познакомилась здесь.

Сейчас я на пути в Бангкок, где переночую в отеле аэропорта. Следующим утром я вернусь в Лос-Анджелес.

Пятница, 27 июля

Я проснулась, дрожа и потея, после повторявшегося ночного кошмара, того же, что был у меня в Пномпене. Теперь я знаю, что это: я вспоминаю то, что увидела в Музее геноцида. Я проснулась настолько испуганной и в такой тревоге, что не могла дышать, в точности так же, как не могла дышать в тех камерах. Мари-Ноэль сказала мне, что у нее было то же чувство, когда мы там были. Один день в той тюрьме продолжал преследовать нас.

Так много камбоджийцев определенного возраста, которые будут помнить все. Я не знаю, как они продолжают жить. Но они продолжают с такой силой воли, жизненными силами и духом. Они – пример для всех нас.

Последняя фотография на вставке сделана через два года после того, как был написан мой камбоджийский дневник. Моя жизнь изменилась; эта страна, Камбоджа, оказала на меня огромное влияние. На этой фотографии мы с моим сыном Мэддоксом снова возвращаемся домой в Камбоджу. Теперь мы живем в Самлоте. Мы с Саратом из CVD организовали приют для животных. Жертвы противопехотных мин, с которыми он меня познакомил, стали близкими друзьями, и теперь мы соседи. Наши дети играют вместе. Мы также вместе работаем над строительными и сельскохозяйственными проектами.

Самой большой честью для меня было, когда год назад Мун и его жена, которые сочетались браком в тайском лагере для беженцев, захотели снова пожениться. Они потеряли родителей во время войны, так что Мун попросил меня представлять на церемонии его мать. Это было невероятной честью, я была очень горда быть там. Это был прекрасный день. Камбоджийские свадьбы традиционно шумные и длинные. Даже в самых бедных деревнях они очень роскошные.

Одна из частей церемонии – обвязать веревкой руки невесты и жениха. Мун, который потерял руки по локоть и зрение из-за противопехотной мины, во время свадьбы был в черных пластиковых очках. Когда пытались обвязать веревкой ее запястья и верхние части его рук, все улыбались, а дети смеялись.

После тоски и жалости к себе эти люди принимают реальность своей жизни и благодарны за все, что имеют. Я горжусь тем, что называю этих людей друзьями, и рада, что ращу сына, который гордится своим народом, гордится тем, что он – камбоджиец.

Миссия в Пакистане

С 17 по 26 августа 2001 года я совершила поездку по поручению УВКБ, чтобы посетить афганских беженцев в Пакистане.

Пятница, 17 августа

Завтра я улетаю в Пакистан. Я умышленно ждала до сих пор, чтобы начать читать подробности о том, что происходит там и в соседнем Афганистане, откуда люди бегут, чтобы спасти свою жизнь.

Мне стыдно, что я могу на время с легкостью отрешиться от мировых проблем, когда нахожусь в безопасности у себя дома.

Я отмечаю некоторые статьи в газетах, которые читаю, но они обычно посвящены текущим чрезвычайным ситуациям. Они не представляют историю, которая длится так много лет. Возможно, для них это кажется безнадежным делом или, что хуже, не насущным. Это не заслуживает внимания. Старые истории становятся жизненными реалиями. Они становятся общепринятыми ситуациями. Люди в этих странах просто будут жить в ужасных условиях и в них же умирать. Я читаю, что почти два миллиона человек живут в Пакистане как беженцы. Они живут вдоль границ. Они живут, не имея ничего.

Я читаю о немецкой организации, оказывающей помощь, двадцать четыре сотрудника которой были арестованы Талибаном. Ее офис был закрыт. Она была там для того, чтобы помогать беженцам, но ее обвинили в пропаганде христианства.

Судьба двадцати четырех человек, восемь из которых были иностранцами, до сих пор неизвестна. Надеюсь, к тому времени, как это будут читать, итогом будет не их смерть.

Эта поездка будет первой, в которую мне разрешили взять с собой видеокамеру. Зная, как мне будет тяжело, зная, что я видела раньше во время миссий, я понимаю, что не смогу писать. Я не смогу рассказать людям, каково это – сидеть с ранеными мужчинами и покинутыми женщинами и детьми, голодными, отчаянно пытающимися выжить, цепляющимися за то, что осталось от их чувства собственного достоинства, их самомнения, их надежды. Это люди, о которых ты плачешь, и люди, которые дают тебе силы.

Они поняли что-то об этой жизни, что многие из нас (слава богу) никогда не поймут, они уделяют внимание многим вещам, о которых мы забыли. Они знают, что такое быть благодарными. Они высоко ценят важность семьи и общины. Они понимают силу веры и любви.

Я только начала читать больше фактов. Я не знаю, что писать или что я чувствую. Я знаю, что не могу поверить в то, что читаю. Я не могу понять, как такое возможно сегодня.

Суббота, 18 августа

В 20.40 я вылетаю в Лондон (десять часов).

Затем у меня двухчасовая стыковка.

Затем еще восемь с половиной часов до Исламабада.

Понедельник, 20 августа

Когда мы начали снижаться над Исламабадом, то услышали по громкой связи:

– Примите таблетки от малярии. Аэрофотосъемка Пакистана запрещена. Ввоз алкоголя запрещен.

В 4.32 я прибыла в Исламабад, Пакистан.

На выходе меня встретил Юсуф Хассан, сотрудник УВКБ. Он из Кении.

Мне сказали: «Мужчины не пожимают женщине руку. Лучше не смотреть в глаза мужчинам. Покройте голову шалью. Мы купим вам соответствующую одежду. С нами всегда будет одетый в гражданскую одежду вооруженный сотрудник».

Слушая все это, я не могу не спросить себя: зачем я здесь?

Но я знаю ответ:

• чтобы лучше понять,

• чтобы потом поделиться информацией.

Мне сказали, что УВКБ в Афганистане не разрешается нанимать на работу женщин, а мужчинам разрешается только минимальный контакт с женщинами, так что помогать очень трудно. Теперь я под охраной и закрыта шалью, меня окружают сотрудники и ко мне относятся вежливо.

Я уже чувствую себя немного некомфортно, словно принцесса под охраной. Я очень привыкла к независимости и свободе.

Офис УВКБ. Исламабад

Все в офисе УВКБ доброжелательны и гостеприимны.

Этот офис когда-то был складом. Здесь множество картотечных шкафов с документацией о беженцах.

Сейчас в Пакистане находится более двух миллионов афганских беженцев. Мне сказали, что надо обязательно помнить о том, что «миром и не пахнет».

Многие из этих беженцев находятся здесь двадцать два года, с тех самых пор, как в 1979 году Россия вторглась в Афганистан. Позади офиса-склада – изгороди из колючей проволоки. Внутрь разрешается заходить очень немногим. Я вижу ряды тихих ждущих женщин. Мужчины кричат. Я ловлю взгляд мужчины. Он выглядит разозленным. Мне сказали, что иногда разгневанные, раздраженные беженцы прорывались внутрь.

Сотрудники УВКБ могут проводить только около двадцати опросов в день. Кажется, что это очень мало, если подумать о 2,3 миллиона беженцев, находящихся в стране, но помощь в спасении двадцати семей каждый день – большое достижение.

Быть зарегистрированным – первый шаг к тому, что кто-то выслушает твою историю и ты получишь шанс на лучшую жизнь.

10.00

Меня везут на рынок, чтобы купить оставшееся из одежды, которую я должна носить, пока нахожусь здесь. Одна из работ, которая есть у детей-беженцев здесь (и во всем мире), – собирать мусор и пытаться найти полезные вещи.

Мы останавливаемся на красный свет. Мальчик лет шести стучит в мое окно. Он показывает мне ампутированную руку. Мне сказали, чтобы я не давала деньги тем, кто попрошайничает. По возможности вместо этого давала еду. Многих детей отправляют попрошайничать родители.

Каждый вечер примерно половина пакистанцев ложатся спать голодными.

Этот ребенок смотрит мне в глаза. Он всего лишь маленький мальчик. Я даю ему что-то через окно. На следующем светофоре к нашему автомобилю подходит пожилой мужчина на костылях.

Очень жарко и многолюдно. Я не знаю, как люди работают на улице целый день, а кажется, все они работают очень усердно.

В этой невыносимой жаре мне трудно представить, как можно быть без воды, но из-за засухи, которая последние четыре года продолжается здесь и в соседних районах, доступ многих людей к воде ограничен или отсутствует совсем.

В Пакистане очень декоративная культура. Автобусы удивляют искусными яркими деталями. К ним прикреплены картины и металлические скульптуры. Одежда более яркая, чем я могла себе представить, хотя они очень скромны и прикрывают большую часть тела.

Первое место, куда мы зашли, – обувной магазин.

Обувь сделана вручную, и я не уверена, какая на левую, а какая на правую ногу. Некоторая обувь выглядит так, словно взята прямо из Аладдина, с золотыми и серебряными носками, смотрящими вверх.

Мы возвращаемся, я принимаю душ и пытаюсь вздремнуть. Но я не могу спать. Я пытаюсь позвонить домой. Никто не отвечает.

Я узнала, что ни одна страна в мире не хочет помогать Афганистану из-за Талибана и очень сложно передать что-либо невинным, которые находятся в такой отчаянной нужде, минуя Талибан. Не считая потребности в еде и воде, есть противопехотные мины, которые надо обезвредить. Страдает так много невинных людей.

Я познакомилась с Аббасом Сарфразом Ханом, министром, занимающимся делами беженцев.

Я не знала, где сесть. Должна я покрыть голову или нет? Я слышала, что он европеизированный человек. Он учился в колледже в Бостоне. Он также жил в Лондоне. Он предлагает мне напиток. Я говорю: «Нет, спасибо». Монсеррат (сотрудник УВКБ) шепчет мне: «Попроси что-нибудь, например, зеленый чай».

Министр говорит о:

• поколении без образования,

• недостатке информации на Западе,

• нехватке финансирования.

Уходя, я испытала облегчение, когда он протянул руку, чтобы пожать мою. Не уверена, правильно ли это было.

Как американка, я думаю, что когда росла, меня не учили серьезно думать о том, что находится за пределами моей родной страны, ценить и узнавать другие культуры. Америка не одинока в этом – многие страны не обращают внимание своих студентов или своего народа на другие культуры.

12.30

Мы едем посетить приют для пакистанских и афганских женщин. Это также место, куда они могут прийти, чтобы получить консультацию о домашнем насилии.

Палатки – всего лишь шесты с натянутой на них тканью (некоторые участки используются для всех бедных, не только беженцев). В приюте меня привели в комнату, полную женщин. Все с покрытыми головами и босиком.

Мы посещаем Sach, женскую группу, цель которой – бороться за измененения. Sach в переводе с урду одначает «правда». Уже 100 женщин прошли обучение в Sach. Каждая из них начала маленький бизнес на воскресных рынках.

Я спрашиваю афганских женщин: «Вы бы хотели вернуться в Афганистан?»

Ответ одной женщины: «Мы хотим находиться там, где мы можем быть в безопасности и свободными. Вы говорите нам об этом».

Другая женщина протягивает мне фотографию. «Это мой сын, которого убили талибы».

Вперед выходит женщина с дрожащим голосом и полными слез глазами. Ее имя, как и обещалось, хранится в тайне. Она боится за свою безопасность. Ее брат инвалид и больше не может работать и содержать семью из-за того, что его сильно избили талибы.

Другая женщина показала мне документ, и мне объяснили, что это был счет за четыре ружья. Это был налог, который она должна была заплатить для поддержки военных расходов. Ей пришлось продать все, что у нее было, чтобы заплатить Талибану, но этого все равно не было достаточно для покупки четырех ружий.

Женщина, которая была врачом, сказала, что однажды ночью талибы пришли в ее дом. Она убежала к соседям, но ее отца арестовали и посадили в тюрьму. Она одна. Она не знает, жив ли еще ее отец. Она также приняла христианство, и это еще одна причина того, чтобы бояться Талибана. Если это выяснится, она будет приговорена к смерти. За ней до сих пор охотятся. Ей приходится часто переезжать, чтобы ее не нашли. Хотя она в Пакистане, ей до сих пор грозит опасность быть убитой. Сотрудник УВКБ хочет знать, почему она не пришла в офис УВКБ. Они очень хотят поддерживать с ней связь.

Я узнала, что ни одна страна в мире не хочет помогать Афганистану из-за Талибана и очень сложно передать что-либо невинным, которые находятся в такой отчаянной нужде, минуя Талибан.

В комнату приглашают мужчину. Он хочет поделиться своей историей. Он привел в этот центр свою жену и детей, потому что они голодают. Мужчина тоже сильно дрожит, когда говорит. У него приятные глаза. К сожалению, белки ярко-желтые. Талибы сильно избили его. Его ноги частично потеряли чувствительность, а почки сильно повреждены.

Городские беженцы

Мы едем в трущобы рядом с автостанцией и фруктовым рынком. Здесь живут бедные люди, они могут жить за счет выброшенной (часто испорченной) еды.

Это очень печальный район, где широко распространена коммерческая сексуальная эксплуатация детей. Мне сказали, что дети продают свои тела за сумму, эквивалентную пяти центам.

Sach работает здесь, чтобы помочь детям. Многим из них всего по шесть лет. Они вовлечены в проституцию и подвергаются другому насилию.

Здесь есть и другие программы, пытающиеся информировать о правах ребенка.

Женщина говорит мне, что у многих матерей от шести до двенадцати детей, зарабатывающих проституцией. Эти родители отчаялись. У этих детей нет школьного обучения, нет детства, нет защиты.

Я вышла прогуляться. Между маленькими глинобитными домами грязные тропинки.

Я увидела девочку лет четырех, которая несла на голове большую груду дров. Очень многие другие маленькие девочки носят своих младших братьев и сестер на бедрах. Я замечаю, что у некоторых девочек явные кожные заболевания. Я прохожу мимо классной комнаты, в которой не горит свет. Во всей этой глинобитной деревне нет электричества.

Здесь никому не разрешается даже говорить о СПИДе. СПИД – запретная тема. Различные организации пытаются распространить информацию о СПИДе и ввести сексуальное образование.

Реабилитационный и учебный центр Sach

Сюда приходят женщины, которые будут переселены. Кто-то говорит, что они счастливицы. Их выбрали из-за сильной сексуальной эксплуатации и потому, что у них нет мужей.

Они получают круглосуточное медицинское обслуживание. Центр охраняет Brinks Security.

Женщины, занимающиеся этой программой, очень сильные. В них бросали камни, когда они предложили построить школу. Комнаты очень маленькие. Там в одной маленькой кровати могут спать два или три ребенка с матерью.

Одна из женщин, с которыми я познакомилась, получает психиатрическую помощь. Она была изнасилована и жестоко избита талибами. Она многого не помнит. У нее трое детей.

Я замечаю плакат на стене, рассказывающий о секс-торговле пропавшими женщинами и детьми.

74 МИЛЛИОНА ЖЕНЩИН

ПРОПАДАЮТ В ЮЖНОЙ АЗИИ

ИНДИЯ – ПАКИСТАН – ФИЛИППИНЫ

Еще один постер родственной камбоджийской организации говорит:

ЖЕНЩИНАМ НЕ МЕСТО В КЛЕТКАХ

Восемьдесят процентов находящихся в заключении женщин были посажены за преступления, связанные с бедностью.

Девяносто процентов коренных и восемьдесят два процента всех женщин, находящихся в заключении, пережили инцест, изнасилование или физическое насилие.

Это написано на доске:

ЕСЛИ КАЖДЫЙ ИЗ НАС СДЕЛАЕТ НЕМНОГО,

МЫ СДЕЛАЕМ МНОГОЕ

Некоторые из этих семей будут переселены в США, но мы должны снизить их ожидания до того, как они попытаются начать новую жизнь. Я смотрю на лица маленьких детей. Гостеприимно ли их примут? Или будут осыпать бранью? Если вы или я увидим их через месяц на улице в США, попробуем ли мы хотя бы представить или понять, через что им, возможно, пришлось пройти?

19.00

Мы ужинали в доме Монсеррата. Было около пятнадцати человек из УВКБ, американского посольства, министерства Пакистана и женщина из Би-Би-Си. Я все еще удивляюсь, ужиная вот так. Это всегда вдохновляет. Все весь вечер говорят о глобальных проблемах, гуманитарных нуждах и подобном. Они делятся информацией, обсуждают решения и планируют способы совместной работы. Эти люди из разных частей мира собрались вместе с единым желанием – помочь нуждающимся, помочь прекратить страдания. Были тяжелые моменты и моменты смеха. Иногда я начинаю бояться, когда все говорят о политике, но не в этот раз. В этот вечер я узнала, что наблюдения и чувства человека, который пытается понять, тоже очень важны. Я также осознала, пока говорила, что узнала больше, чем думала. Но разобраться во всем никто бы не смог.

• Что иногда к людям не относятся как к равным.

• Что люди ложатся спать голодными.

• Что миллионы людей сталкиваются с преследованием, нарушением прав человека и войной.

Никто не может понять смысл этого, потому что в этом нет смысла.

Вторник, 21 августа. 6.00

По дороге в лагерь Ялозай

Мне говорят, что я могу присоединиться к американской делегации. Я спросила, почему они туда едут. Мне ответили, что им необходимо увидеть это своими глазами, чтобы принять решение, что нужно сделать или что можно продолжить.

Мне также сказали, что, скорей всего, придется решать, переселять или нет большее количество людей в США. Сегодня разрешают переселяться 1000 человек в год. Возможно, это число удвоят – по крайней мере, есть надежда. Я знаю, что многие люди в моей стране могут думать, что 1000 человек – это слишком много, хотя это на самом деле ничто, учитывая, что в опасности находятся миллионы людей.

Каково решение?

Куда должны отправиться эти люди?

Решение всегда одно: в их доме, в стране, где они родились, должен быть мир. Иногда это кажется невозможным. Пакистан и Иран – очень бедные страны, где миллионы беженцев живут уже двадцать лет.

Мне объяснили, что для того, чтобы помочь большему числу людей, необходимы две вещи.

1. Количество людей, разрешенное в принимающих странах, должно быть увеличено.

2. Сотрудникам нужны финансирование, помощь и рабочие руки для того, чтобы действовать и справляться с двойной нагрузкой.

За окном я вижу мечети (мусульманские храмы). Они стоят среди руин, самодельных палаток и глинобитных зданий.

Буйволы и коровы на обочине дороги толстые по сравнению с теми, которых я видела в других странах.

По улицам ездят раскрашенные автобусы. Одежда на мужчинах и женщинах отличается от той, что я себе представляла. В ней есть что-то элегантное. Некоторая одежда очень ярких цветов, с маленькими зеркалами и вышивкой. Но некоторая кажется униформой.

Женщина говорит мне, что у многих матерей от шести до двенадцати детей, зарабатывающих проституцией.

Дороги ровные. Мне сказали, что инфраструктура хорошая. Мы едем рядом с запряженными лошадьми телегами. Лошади кажутся маленькими и худыми. Интересно, возмутились бы борцы за права животных или, может быть, просто расстроились. Странно, но иногда кажется, что некоторые люди больше беспокоятся о животных, чем о живущих по соседству бедных семьях.

Я пишу это, сидя в одиночестве в автомобиле. Другие едут позади во втором грузовике УВКБ. Полиция остановила нас и сказала, что мы превысили скорость, но знаков ограничения скорости нет, а все проезжающие мимо нас автомобили едут намного быстрее.

Здесь полиция не едет за тобой, чтобы остановить. Они стоят на обочине дороги и делают знак, чтобы ты остановился. Я не хотела писать, пока они разговаривали с водителями у автомобиля. Другие полицейские смотрели на нас. Не знаю, что они хотели. Напугать нас? Или попробовать получить с нас деньги? Разговор был долгим, агрессивным и, кажется, бесплодным. Через двадцать минут мы снова ехали по дороге.

Когда мы подъехали ближе к лагерю беженцев Шамшату, то многие афганские женщины были полностью закрыты, оставались только небольшие разрезы вокруг глаз, чтобы они могли видеть.

Мы останавливаемся у маленького рынка в «маленьком Кабуле» (кусочке Афганистана). Предприимчивые люди торгуют здесь уже двадцать лет.

В этих людях есть что-то волшебное. Мне также кажется, что я перенеслась в прошлое. Это напоминает библейские времена, только с пыльными штабелями стеклянных бутылок и грузовиками с современными колесами и гудками.

Лагерь Ялозай. Брифинг

УВКБ организовало и финансирует этот лагерь.

Здесь находится организация Médecins Sans Frontières – «Врачи без границ», – чтобы обеспечить медицинское обслуживание.

Католическая служба помощи (CRS), неправительственная организация (НПО), также находится здесь, чтобы помогать в обеспечении медицинского обслуживания и санитарного оснащения (более 1000 вычищенных выгребных ям). Они также раздают шерстяные и стеганые одеяла и матрасы беженцам.

Существует две основные причины того, что афганцы становятся беженцами:

1. В Северном Афганистане идет война между Талибаном и Северным альянсом.

2. Трехлетняя засуха.

Мы едем через лагерь к тому месту на его территории, где выйдем из автомобиля и, надеюсь, поговорим с людьми.

Мы проезжаем мимо нескольких мальчиков. Они улыбаются и машут нашим грузовикам. Здесь все знают ООН (организация присутствует здесь более двадцати лет).

Многие женщины полностью закутаны. Они могут видеть тебя, но ты не можешь видеть их. Закрыты даже маленькие девочки. Все, кроме глаз. Это заставляет меня тут же обратить внимание на их взгляды. Многие из них кажутся любопытными, но некоторые просто испуганными. Меня пугают эти люди, даже дети. Они – решительно выживающие люди с сильной верой.

Мы проезжаем мимо маленьких глинобитных домов, которым на вид лет десять-пятнадцать.

Вдруг появляется море палаток (от тканевых до брезентовых и пластиковых).

Я думаю о цыганах.

Весь этот район невероятно жаркий и очень пыльный. Почти негде укрыться от солнца. Сюда приходится пригонять автоцистерны с водой. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) находится здесь, чтобы помогать. 18 июля было много смертей из-за жары (52 градуса по Цельсию) и обезвоживания.

У стоящего в очереди маленького мальчика багровые точки и струпья на лице. Сегодня день вакцинации от полиомиелита. Многие дети ждут в палатках. Вдоль боковой стены большой палатки стоят старые армейские койки, облепленные мухами. В этом районе местные клиники могут сделать немного. У них нет возможности оказывать серьезную медицинскую помощь. Но центр здоровья открыт круглосуточно.

«Водоснабжение улучшилось. Стало меньше случаев диареи и дизентерии. Также есть контроль туберкулеза. Но даже если кажется, что что-то под контролем, постоянно есть вновь прибывшие».

Проблемой было паразитарное заболевание под названием лейшманиоз. Они получили лекарство из Женевы.

Медицинская клиника существует на территории лагеря девять месяцев, но только в прошлом месяце они получили электрогенератор.

Были введены формы контроля рождаемости (планирования семьи). В городских районах контроль рождаемости практически невозможен. Так что замечательно, что они смогли предложить это людям в лагере.

Я познакомилась с ребенком, чья мать сказала мне, что ему четыре года, но по росту он был как младенец. Глядя в его лицо, я могла понять, что это мальчик. Черты лица не были младенческими. Он был таким из-за длительного недоедания. Клиника включила его в программу. Я огляделась и увидела очень много детей, нуждающихся в контроле.

Час спустя я снова была в автомобиле. Те же люди, которые собрались вокруг нас, пока мы ходили по лагерю, теперь смотрят, как мы уезжаем. Очень много больных детей. Мы отъезжаем, и я вижу мальчика лет пяти с гнойниками на лице – четыре из них размером с мяч для гольфа. Врач, который собирался ехать с нами в следующий район, остался здесь, чтобы немедленно оперировать мальчика.

Пакистанское правительство не разрешает строить здесь какие-либо капитальные сооружения. Они сказали, что пресытились совместным выполнением обязательств. Я посещаю школу. Дети выкрикивают алфавит. Все они – мальчики. Девочки сидят на циновках отдельно от мальчиков. Девочки выкрикивают числа.

Многие дети кашляют. Я вижу, что у многих тепловая сыпь. Я знакомлюсь с девочкой в старом розовом выцветшем порванном платье. Мне переводят ее слова. Она говорит с мудростью сорокалетней женщины.

«Они разбомбили мой дом. Они напали на мой дом с ружьями и бомбами. Они отрезали ноги моему дяде и убили двух двоюродных братьев».

Я догадываюсь, что это о талибах, но не спрашиваю. Вместо этого я спрашиваю, что она хочет. Что ей нужно?

«Я хочу мира. Я хочу вернуться в Афганистан. Я хочу домой».

Я спрашиваю, сколько она находится здесь.

«Девять месяцев, живу в пластиковой палатке».

Меня отвели в пункт проверки для получения регистрации. Я увидела множество детей, лежавших на земле и пытавшихся найти тень. Мужчины в беретах с большими винтовками охраняли этот район. Мы находимся в приграничной провинции, прямо на границе Афганистана и Пакистана. Я знакомлюсь с очень приятной ирландкой, юристом, которая занимается беженцами и сотрудничает с УВКБ.

Во время нашего брифинга входит женщина. Она потеряла свою идентификационную карточку. Единственный документ, удостоверяющий ее личность, – продуктовая карточка. У нее нет фамилии. Мне сказали, что УВКБ постарается собрать другую информацию, чтобы помочь ей получить новую идентификационную карточку. К настоящему моменту регистрация идет третью неделю. Это очень хорошо организованная программа. Они смогли проверить более 7000 семей, всего около 42 000 человек. Всех беженцев спрашивают, предпочли бы они вариант репатриации. Если да, то им помогут вернуться в Афганистан, а также предоставят 150 килограммов пшеницы и деньги, эквивалентные примерно 90 американским долларам.

Но я не понимаю варианта репатриации, когда все еще есть страх перед Талибаном, война на севере и земля, покрытая противопехотными минами. Афганистан – одна из двух наиболее заминированных стран в мире.

Сейчас я в комнате, где опрашивают женщину. Она отчаянно хочет вернуться обратно в Афганистан, куда решили вернуться ее родственники. Она знает, что это зона военных действий, но все же говорит: «Что я буду делать здесь одна?»

Она поднимает чадру. Я понимаю, что это нормально, потому что она в обществе женщин.

Из 7000 семей, проверенных за последние три недели, всего шесть семей выбрали возвращение в Афганистан.

Вновь прибывших проверяют ежедневно. Если их признают беженцами, то они будут отправлены в следующий лагерь. Этот лагерь, лагерь беженцев Шамшату, был организован в 1998 году. Данный лагерь начался с 300 семей, а теперь здесь живут 3000 семей.

На обратном пути к сотрудникам подошел ребенок без сопровождающих. Ему было около десяти лет, и он сказал, что у него есть младшие сестра и брат. В Новом Ялозае очень велико количество вдов и сирот.

Здесь очень жарко. Я хочу снять свою одежду. Мне предложили маленькую картонную чашку воды. Я не прошу больше. Мы проезжаем мимо небольшой группы из примерно восьмидесяти человек, которые собрались нас проводить. Их лица красные от жары.

Shelter Now International (SNI)

Это та самая НПО, двадцать четыре сотрудника которой были схвачены по обвинению в проповедовании христианства: шестнадцать местных афганцев и восемь международных гуманитарных работников.

SNI организовала здесь кухню.

Я увидела медицинский центр, центр занятости и центр распределения продовольствия. Здесь также есть детские группы, где дети учат детей.

Я познакомилась с Питером, сотрудником этого лагеря для беженцев. Он знакомит меня с мальчиками и девочками.

Я также знакомлюсь с Шайфуллахом, десятилетним мальчиком с красивым лицом. Оно чистое и доброе. Я задаю ему несколько вопросов.

– Ты учишь своих братьев и сестер?

– Да, семья – в первую очередь.

– Ты хочешь сказать что-нибудь миру?

Перед тем как ответить, он хихикает и прячет свою улыбку, он стесняется ответить. Потом он поднял глаза и сказал: «Мир в Афганистане».

Сегодня в лагере находятся сотрудники Всемирной продовольственной программы (WFP), они раздают муку, чечевицу и растительное масло. Беженцы получают это раз в месяц. Я в медицинской комнате – простом медпункте лагеря.

Дни вакцинации от полиомиелита – с 21-го по 23-е число для всех детей до пяти лет. Сегодня работают три команды. Здесь пять простых медпунктов, все финансируются УВКБ. Вакцины предоставляет ЮНИСЕФ.

Центр профессионального обучения

Предлагается профессиональное обучение, в основном для инвалидов. Над каждой палаткой вывески: работа с камнем, изготовление ковров, сапожное дело и жестяные работы.

Два ребенка учатся сапожному делу. Их отец потерял руку, наткнувшись на противопехотную мину, так что детям надо научиться ремеслу, чтобы содержать семью.

Я хочу купить пару туфель, но они настаивают на том, чтобы я взяла их бесплатно. Потом я спрашиваю: «Сколько будет стоить пара для моего мужа?» Я хочу купить у них что-нибудь. Мне отвечают: «Здесь между нами нет денежного обмена. Мы пропагандируем добрую волю и гуманитарные деяния. Это и есть оплата».

Эти программы финансируются УВКБ через «Джамаллудин Афган» (известную афганскую неправительственную организацию). Продолжительность учебных курсов – шесть месяцев для каждого человека.

Затем мы встречаемся с женщинами и детьми в общественном центре. Мужчинам, которые приехали с нами, не разрешается войти в комнату.

Молодежный клуб и комитет социальной защиты женщин

Внутри.

«Asalaamu alaykum». Я очень счастлива, что вижу их. Улыбки. Женщины называют меня «Анджелина Биби» (Биби – вежливое обращение к женщине).

Они обсуждают семейное насилие и говорят о том, как с ним бороться. Они узнают о своих правах человека.

Год назад они жили в пластиковых палатках и у них было больше проблем, чем сегодня. Сейчас дела идут намного лучше. Они построили маленькие глинобитные дома. Они шутят. Они беспокоятся, потому что распределение продовольствия иногда задерживается. «Мы начинаем отчаиваться, потому что у нас большие семьи».

Я познакомилась с двумя молодыми матерями с младенцами. Один ребенок был умственно отсталый. Другой был болен. Как и большинство матерей во всем мире, они очень любят своих детей. Здесь, когда все это происходит, они волнуются за свои семьи. Они боятся.

У больной малышки зудящая сыпь. У нее большие карие глаза. Она, не отрываясь, смотрит на меня. Ее мама ставит ее на ножки и показывает мне нарывы от жары на спине.

Мне рассказали о шестилетней девочке, которая была изнасилована, задушена, а потом выброшена в выгребную яму. Ее мать не хотела рассказывать об этом полиции из-за страха проблем в будущем. Я спросила у этой женщины, не хочет ли она сказать мне что-нибудь, чтобы я озвучила это в Америке.

«Мы хотим мира в Афганистане».

Еще одна женщина, с которой я познакомилась, сказала мне, что ее муж умер от теплового удара. Она говорит очень напористо, глядя на меня. Мне переводят ее слова. «Что бы вы делали, если бы это случилось с вами? Что бы вы делали? Наша жизнь закончена. Она ушла. У наших детей нет будущего, но наши дети должны иметь будущее».

Слыша это, я не могу сдержать слезы. Потом она попросила меня «помнить, пожалуйста, о нас и наших семьях».

Я перехожу к группе девушек. Четыре девушки дарят мне украшенную бусиной булавку, ленту для волос и вышивку. Это традиционный способ приветствовать гостя. Это афганская культура.

В этом лагере, как и в других, очень жарко. Электричества нет. Охрана не очень хорошая.

Эти девушки не посещают курсы профессионального обучения, они получают только основные навыки, которым женщины учат друг друга.

Они хотят знать больше. Они жаждут знать больше, но в основном просто сидят и вышивают, и шьют, и делают украшения (бесплатно). Они хотят получить работу, тогда они смогут купить больше еды для своих семей. Они хотят чувствовать, что работают и делают жизнь лучше.

Но есть то, что важнее распределения продовольствия, жилищных программ, профессионального обучения и заботы о детях, – защита. УВКБ обеспечивает им ту защиту, в которой они нуждаются. Финансирование должно быть увеличено, а информированность должна быть выше.

15.00

Мы регистрируемся в местном отеле. Г-н Ахмад, мой сотрудник охраны (вооруженный), настоял на том, чтобы он вошел в мой номер первым и проверил его. Он внимательно все осматривает, а также выглядывает в окно. «Все в порядке».

Г-н Ахмад со мной со времени моего прибытия. Он держится на вежливом расстоянии большую часть времени, если только нет необходимости в защите. Я не знаю или не понимаю, что он видит, когда оглядывает место, в котором мы находимся. Вчера посреди рынка он неожиданно поторопил меня обратно к автомобилю. Я так и не спросила, почему. Я не задаю ему вопросов. Я знаю, что многого не понимаю здесь. Как чужак, я слепа.

«Если кто-то постучит в вашу дверь, не отвечайте. Позовите меня. Я в номере прямо напротив вашего».

Мы поужинали с местными сотрудниками УВКБ. Мужчина в форме с оружием открыл дверь. Все сняли обувь, прежде чем войти в комнату. Мы сидели на подушках.

Несмотря на маленький кондиционер и дополнительный вентилятор, было очень жарко. Мне говорят, что этот день – не самый жаркий. Но часто мне кажется, что я потеряю сознание. Легко понять те смерти, что вызваны жарой.

Зимой (в пластиковых палатках) многие, особенно дети, замерзают ночью до смерти. А в жаркие дни палатки становятся раскаленными печами. Это слишком ужасно, чтобы об этом думать.

Среда, 22 августа

Этим утром подъем в 6.30.

Первая остановка – офис УВКБ в Пешаваре, где был брифинг, на котором я узнала, что две трети беженцев находятся здесь двадцать лет.

В одном из больших лагерей этого района 30 июня было назначено днем выселения для многих беженцев.

Теперь, после переговоров с УВКБ, пакистанское правительство разрешило им остаться до 30 сентября. После двадцати лет и миллионов беженцев, находящихся в их границах, они хотят избавиться от них, даже если выселение (как мы знаем) означает талибанские противопехотные мины.

Отвести время для проверки. Постараться спасти от департации как можно больше беженцев и найти для них место.

Я замечаю большие стопки бумаг, каждая с черно-белой фотографией размером как на паспорт.

Эти девушки не посещают курсы профессионального обучения, они получают только основные навыки, которым женщины учат друг друга.

Рой Херрманн показывает мне офис. Меня приводят в разные комнаты. Раннее утро, но все очень заняты работой, и я не хочу отнимать у них ни минуты времени. Предполагается, что в 16.00 мы должны вылететь в Кветту, но нам сказали, что это будет зависеть от погоды. Если пойдет дождь, мы, скорее всего, не улетим.

Офис скромный. Комнаты полны документов и книг. Есть вентиляторы, но в помещении все равно жарко. Ежедневно подают сто обращений, но рассмотреть можно только четыре или пять в день. Здесь нужна помощь. Они страдают от сокращения штата и уменьшения финансирования УВКБ.

Центр для беспризорных детей и нищенок

В этом центре больше беженцев из городских районов.

УВКБ может заниматься только беженцами, живущими в лагерях. Так что в городских районах нет правительственной поддержки. В городских районах помощь оказывается НПО и местными жителями. УВКБ поддерживает несколько НПО.

Я вижу двадцать детей на полу, мальчиков и девочек, перемешанных в разных рядах. Это неофициальная школа.

Есть еще одна комната, где проходит урок языка и дети учат дари. Переводчик мне сказал: «Они хотят спеть для вас приветственную песню».

Эти дети так бедны, но они улыбаются и поют. Их лица очень серьезны, они сосредоточены на песнях.

У некоторых детей большие, заметные шрамы. Все они скучают по Афганистану и хотят вернуться.

Когда дети пришли сюда, они страдали от недоедания, от большого недостатка витаминов. Там были четырнадцатилетние мальчики, которые выглядели намного младше. Они учатся ткать ковры и паять. Они также хотят быть граверами и врачами.

Учитель говорит: «У них большие надежды».

Лагерь Насир Баг

Эти люди вскоре будут вынуждены отсюда уехать. УВКБ договорилось о времени для проверки, чтобы определить самых незащищенных до того, как они будут выселены.

Эта община будет полностью дестабилизирована.

Беженцы в центре проверки (их более ста) ждут снаружи. Они понимают ситуацию и начинают беспокоиться.

Я вхожу с опущенным взглядом не потому, что чувствую страх или неудобство как женщина, а потому, что чувствую беспомощность и стыд. Многие женщины хотят, чтобы в комнате для опроса присутствовали только женщины. Кажется, они отчаянно хотят быть зарегистрированными со своими группами и оказаться с ними в одном конвое. Они хотят быть вместе, если им придется переезжать в новый район.

Никто не хочет остаться предоставленным самому себе.

Школа в лагере

Здесь сегодня нет детей. Я познакомилась с четырьмя учителями, одним мужчиной и тремя женщинами. Одна из женщин держала младенца. Она восемь лет работает здесь учителем. В этом лагере была проведена очень большая работа в течение многих лет, чтобы он стал общиной, хотя и скромной.

На стенах карты для детей. В этой школе всего двадцать учителей. 3000 учеников (1000 мальчиков и 2000 девочек). Это одна из самых больших школ для афганских девочек-беженок.

Я спрашиваю, что они думают о сентябре (в этом месяце большая часть их лагеря должна быть снесена). Они говорят, что лучше всего, если школа будет работать до последнего дня. Они останутся так долго, сколько смогут. Они надеются со временем организовать «передвижные школы», которые сможет посещать бÓльшая часть беженцев после переселения. Комната, в которой мы сейчас сидим, находится в районе, который будет снесен.

Затем я посетила небольшой дом дневного пребывания в лагере.

Эти женщины не хотят возвращаться в Афганистан. Там им не разрешат учиться. Работа для женщин тоже запрещена. Больше всего они боятся Талибана, боятся за свои семьи.

Я стою в стороне и смотрю. Как я могу говорить что-то этим людям? Я ничего не знаю о голоде и войне. В углу я вижу двух маленьких детей, ткущих ковер. Мать объясняет, что дома они бы ходили в детский сад. Вы можете себе представить, что такое быть родителем, который вынужден заставлять своих маленьких детей работать? Они видят, как их дети заболевают в этих лагерях от большого количества грязи. У них аллергия и сильный кашель.

Они хотят, чтобы мы знали, что они очень благодарны пакистанскому правительству за его гостеприимство. Я познакомилась с еще одной женщиной, у нее четверо маленьких детей. Она работает в медицинском центре за 40 долларов в месяц. Она не хочет возвращаться в Афганистан. Там ей больше не разрешат работать.

Женщины пригласили нас остаться на обед. Если мы примем предложение, мы отнимем у них часть и так ограниченного рациона. Мы сказали: «Спасибо, но у нас график, к сожалению, у нас нет времени на обед». Когда мы медленно уезжали, несколько детей собралось вокруг автомобиля.

Они машут и говорят: «Пока-пока!»

Одна малышка стирает пыль со стекла, чтобы заглянуть внутрь. Она улыбается мне. Я кладу свою ладонь на стекло. Она кладет свою напротив моей, палец к пальцу.

Я чувствую, что должна бы им что-нибудь дать, но у меня нет ничего в достаточном количестве, чтобы дать им всем. У меня три браслета и шаль, но когда я думаю об этом, то понимаю, что они не ждут и не хотят, чтобы я им что-то дала. Они просто счастливы увидеть нового посетителя – кого-то, кто улыбается им, кто хочет немного поиграть.

Когда мы уезжаем, дети бегут рядом с автомобилем, бегут босиком по грязи и камням. Одна девочка падает. Я оглядываюсь. С ней все хорошо. Мальчик помогает ей. Она улыбается.

Мы проезжаем район, который уже в процессе сноса. Все окна, двери и доски сняты. На настоящий момент 1042 семьи были репатриированы из этого лагеря.

Было оказано большое давление. Некоторые были вынуждены вернуться на родину. В этом районе бедные пакистанцы получат выгоду, когда эта земля, которой они поделились, будет им возвращена. Более двадцати лет они разделяли этот район, свой дом с беженцами. Международное сообщество не должно ждать от них, что они и дальше будут нести такую ношу. Это очень сложная ситуация, но, проще говоря, и беженцы, и принимающие страны затронуты войной. Беженцы очень благодарны принимающим странам. Я думаю, мы должны не только помогать без проблем воплощать программы для беженцев, но и быть благодарными принимающим странам, учитывать интересы всех людей, живущих там, и демонстрировать искреннюю признательность им и их правительству.

Но если говорить о Пакистане, ситуация сложная. Многие пакистанцы чувствуют свою ответственность, так как Талибан появился здесь. Мужчина говорит мне: «Это как растить аллигатора, который вырастет и съест тебя».

Мы останавливаемся у кладбища лагеря для беженцев. Кажется, что оно тянется на километры. Есть новые могилы. Мне говорят, что они в основном детские.

Многие семьи бежали в Пакистан, неся с собой мертвые тела, чтобы похоронить их здесь. Разговаривая с семьями, я спрашиваю, насколько трудно было услышать новость о принудительной репатриации. Эти люди построили новую жизнь, а теперь они должны сломать ее, переехать и начать все сначала. У них нет слов. Одна женщина начинает плакать.

Мне говорят, что это так же тяжело и для сотрудников УВКБ. Они часто вынуждены сменяться и не оставаться в одном месте слишком долго. Часто эмоционально тяжело оставаться объективным.

Sayyed Jamalludin

Это Центр афганской благотворительной организации, финансируемый УВКБ, для профессионального обучения. Они помогают обучать примерно 400 беженцев в год. Как только мы вошли на территорию, мимо прошел мужчина, передвигавшийся на всех четырех конечностях. На руках у него была обувь. У него были тяжелые осложнения после полиомиелита. Самыми незащищенными являются люди с ограниченными возможностями.

Я не знаю, как они работают на невероятной жаре. Большинство людей либо с ампутированными конечностями, либо парализованы (и мужчины, и женщины).

Здесь люди усердно трудятся, и то, что они делают, просто потрясает. Помимо передвижных книжных шкафов, они делают обувь, оконные рамы и даже кухонные плиты.

Мы немного побыли там, и нам предложили место в тени и газированную воду – пепси в стеклянных бутылках из пыльного ящика. Было очень щедро с их стороны предложить нам пепси. Мы пьем, стараясь не потерять ни капли. Мы посещаем класс с двенадцатилетними мальчиками, которые неграмотны, но теперь учатся читать. Затем мы видим целый класс девочек, практикующихся в чтении. Замечательно видеть, что эти дети получили доступ к образованию.

Одна женщина сказала нам: «Господь благословит вас за вашу помощь. Без нее у нас были бы связаны руки». Эти женщины такие сильные. Их глаза улыбаются через чадру.

Хаджи, мужчина, который показывает нам центр, сказал: «Спасибо, и благослови вас господь за то, что вы оставили свою комфортную жизнь, чтобы посетить нас и провести с нами время».

Когда мы уезжаем, я замечаю другие группы женщин, полностью закрытых. Закрывающая все тело и всю голову одежда, с несколькими крошечными отверстиями перед глазами. Она называется бурка.

В Иране она черная. В Пакистане обычно белая. В Афганистане обычно синяя. Никто не может смотреть друг другу в глаза. Дети не могут видеть выражения лиц своих матерей.

Никакой индивидуальности. Никакого «я». И очень жарко. Я купила бурку и попробовала надеть. Мне показалось, что я в клетке. Они ужасны.

Четверг, 23 августа

Этим утром подъем в 6.30.

За кофе я поговорила с Юсуфом о разочарованиях, недостатке финансирования и сокращении программ.

Мы также обсуждаем то, как печально, что у многих неправильное представление о беженцах и как мало они хотят их видеть в своих обществах.

Нам надо изменить восприятие беженцев. Они заслуживают уважения.

Мы должны открыть свои глаза удивительному разнообразию этого мира.

Брифинг в Кветте

Здесь пятнадцать сотрудников, четверо из них зарубежные. Вероника из Нигерии.

Мы ходили по комнате, знакомились и объясняли, что мы делаем.

Шесть месяцев назад я начала ездить с УВКБ и узнавать о беженцах, людях, живущих в «горе от рук человеческих».

Я рассказываю им, какие страны посетила: Афганистан, Сьерра-Леоне, Камбоджу.

Я оглядываю эту комнату, полную уставших лиц. Женщина говорит: «Мы все делаем все, что можем». Она из Африки и помогает здесь уже почти год.

Одна из женщин среди нас, Серена, работает в этом офисе с 1983 года. Для меня большая честь быть знакомой с людьми из УВКБ и работать с ними. Они хорошие люди. Они так отчаянно хотят помочь всем беженцам, но им так не хватает финансирования. С каждым сокращением страдает так много людей. Реальность такова, что жизни зависят от каждого доллара, выделенного УВКБ.

Мы едем один час в лагерь беженцев под названием Нью-Саранан.

Во время поездки я вижу верблюдов, причудливо украшенные автобусы, изгороди из колючей проволоки и пыльных людей, свернувшихся в тех немногих местах в тени, которые они смогли найти. Я узнала, что как народ афганцы – земледельцы. Это предприимчивые, привыкшие к тяжелому труду люди. Они живут в глухомани практически без ничего и все же находят способы быть творческими и артистичными. На их маленьком художественном рынке на запряженных осликами тележках стоят их работы, а иногда также фрукты.

Когда я в автомобиле, они тянутся ко мне, чтобы убедиться, что моя дверь закрыта.

Я осознаю, что почти нигде не вижу женщин.

Мы проезжаем рынок. Я могу видеть новые районы, где живут беженцы, в поле зрения нет никаких жилищ. Также нет тени и нет воды. Я замечаю маленького мальчика с палкой и двумя небольшими козами.

Как выживают эти люди? Я вижу, как мало у них есть для жизни, но они используют все, что у них есть. Все высоко ценится. Я не могу не думать о том, как много я выбрасываю дома и что у меня есть намного больше, чем мне нужно (воды, еды, одежды и так далее).

Лагерь для беженцев Нью-Саранан

Все лагеря в Пакистане выглядят совершенно одинаково. Во всех есть:

• мир, построенный из пыли,

• грунтовые дороги,

• глинобитные дома и палатки.

Лагерь длиной от семи до восьми километров. Единственный источник воды находится в семнадцати километрах. Когда я выхожу из автомобиля, повсюду пыль. Я чувствую ее в глазах и в горле.

Мы останавливаемся у медицинского центра. Он состоит из очень маленьких комнат со старыми столами и пыльными коврами. Здесь занимаются физиотерапией. Основные заболевания – полиомиелит, костный туберкулез, ожоги, травмы от противопехотных мин, пулевые ранения и травмы. Более половины пациентов – дети до пяти лет.

Есть палата для женщин. Три женщины лежат лицом в пол на старых циновках. У них отказали ноги. Они пытаются поднять и потянуть свои спины, делая упражнения.

Снаружи я знакомлюсь с мужчиной-афганцем с белой бородой. Его жена была ослеплена, а два сына убиты. Здесь, в лагере Саранан, нет финансирования для обучения лиц с ограниченными возможностями.

Другой мужчина рассказывает мне свою историю. Он потерял руку и глаз.

Некоторые люди жалуются и говорят, что УВКБ должно больше помогать беженцам. Сотрудникам тяжело это слышать. Эти люди просто не понимают ограниченности ресурсов.

Как сказал один из сотрудников: «Люди по всему миру могут жаловаться на нас, а правительства могут критиковать наши программы, но каждый день мы продолжаем сталкиваться лицом к лицу с голодом, больными людьми, которые ждут от нас помощи».

Как я могу объяснить это? Может быть, это как группа людей в автомобиле и группа голодающих, раненных на войне людей, стоящих у автомобиля. Несколько человек (УВКБ, сотрудники гуманитарных организаций и т. п.) выходят из автомобиля и отдают все, что у них есть, но этого недостаточно для того, чтобы помочь всем. А потом с оставшимися голодающими людьми становится трудно взаимодействовать. Некоторые люди вообще не выходят из автомобиля. Они не пытаются решить проблемы, не могут решить проблемы и не хотят, чтобы к ним обращались. Когда что-то кажется слишком невыносимым, многие люди просто не делают ничего.

Мы идем через лагерь.

Две женщины делают прививки от полиомиелита. Один младенец плачет. Большинство маленьких детей понимают, и они охотно выступают вперед. Это очень простая прививка: несколько капель в рот. Но от этого зависит, смогут или нет эти дети пользоваться своими конечностями в будущем. Без этих агентств люди еще больше страдали бы от заболеваний, которые можно предотвратить.

Ежегодно умирают десять миллионов детей-беженцев в возрасте до пяти лет, большинство – от заболеваний, предупреждаемых вакцинацией, и недоедания.

Мы посетили комнату, где учились молодые женщины. Мужчины, с которыми мы приехали, остались снаружи, а мы вошли.

Девушки встают. Они хотят прочесть для нас «Оду образованию». Хочется плакать. Видеть этих молодых женщин, которые так хотят лучшей жизни и возможности учиться.

На доске написаны несколько математических задач, которые я не могу решить.

Нам приносят газированную воду (каждому разную) – это все, что доступно. Я замечаю один из маленьких жестяных шкафчиков для книг на колесах в углу.

Я спрашиваю их, кем они хотят быть, когда вырастут. У многих девушек один и тот же ответ – врачом. Одна девушка говорит: «Если мы будем усердно работать, то сможем».

Я спрашиваю, что самое трудное в жизни в этом лагере.

«Здесь не хватает рабочих мест» (так странно слышать это от такой молодой девушки).

«Нам нужна вода. Даже с автоцистернами. До сих пор недостаточно воды».

Я спрашиваю через переводчика: «Вы хотите вернуться в Афганистан?» Они хором отвечают: «Да».

Я спрашиваю: «Почему вы не можете вернуться сейчас?»

«В нашей стране война». «Там нам не разрешают получать образование».

Входит пожилая женщина. Она говорит: «До Талибана женщины в крупных городах могли получать образование». Она так счастлива видеть классы, как этот, пусть даже они находятся в лагерях беженцев.

Некоторые из этих девушек учат детей помладше. Девушки встают и приятно улыбаются, когда мы прощаемся с ними. Мы снова выходим в пыль. Жара невыносима. Мы переходим в набитую битком маленькую комнату, где учатся несколько женщин постарше.

Комната размером примерно пять на два с половиной метра. Стены глинобитные, потолок из веток. Вместо окон – небольшие квадратные отверстия. Эти женщины учатся писать. Женщина показывает мне, что она может написать свое имя. Она очень счастлива. «Теперь я могу написать письмо семье».

В окна заглядывает маленький мальчик. У него любопытное лицо. Он смотрит на нас. Я думаю, что, может быть, в этой комнате находится его мать. Женщины говорят, что самая большая польза образования в том, что они могут поделиться знаниями с другими. Когда упоминается планирование семьи и безопасный секс, они смущаются, улыбаются и смеются. Для них это неловко. Одна из женщин, которая недавно вышла замуж, игриво закрывает свое лицо, когда ее спросили, знает ли она об этих вопросах.

Они хотят, чтобы мы их сфотографировали. «Вы можете прислать нам копию? Мы хотим, чтобы наши семьи увидели нас в школе». Было чудесно поговорить с ними.

Выйдя наружу, мы несколько минут постояли у теневой стороны стены. Рядом стояли мальчики и несколько сотрудников с винтовками.

Я не могла писать примерно час. Я чувствую тошноту. Мне нужна вода. Может быть, попив, я буду чувствовать себя лучше.

Мы едем в следующий район. Мы проезжаем мимо старых брезентовых палаток, но так пыльно, что разглядеть их можно с трудом. Это выглядит как край света, затерянное место. Как люди здесь живут?

Проходит еще один час. Мы едем в горах по извилистым дорогам, вокруг ничего, кроме пыли и скал. Мы обгоняем набитый людьми автобус.

Кажется, что кондиционер в нашем грузовике выдувает горячий воздух. Я мечтаю о своем холодильнике и прохладном ветерке, который я чувствую, когда раздвижные двери моей кухни открыты. Знаю, что это может звучать глупо, но это правда. Твой мозг сходит с ума от жары. Мне надо сфокусироваться на чем-то другом. Это поможет мне не чувствовать тошноту.

Я думаю о том, что происходит здесь со всеми этими людьми – так много невыносимой печали. Я чувствую беспомощность. Эта ситуация – ад на земле, но люди… Люди волшебные и вдохновляющие. Они так усердно трудятся, чтобы выжить.

Я спрашиваю их, кем они хотят быть, когда вырастут. У многих девушек один и тот же ответ – врачом.

Мы проезжаем район с несколькими глинобитными домами и фруктовыми деревьями, которые, возможно, являются единственным источником дохода. Есть явные признаки того, что каждый район этой земли пострадал от засухи.

Мы обгоняем грузовик, полный спиленных деревьев. Им приходится продавать дрова. Один сотрудник говорит мне: «Понадобится семь лет, чтобы эти деревья выросли снова, и они будут расти только тогда, когда закончится засуха». Если только эти люди не получат финансовую помощь, появится еще один район людей без будущего. Мы проезжаем мимо лагеря для беженцев, который был закрыт из-за недостатка ресурсов. Они переехали в другой лагерь. Мы останавливаемся у снесенного лагеря. Я вижу несколько семей, которые остались и живут среди руин. Я вижу только женщин и детей.

Босые мальчики выбежали, чтобы нас увидеть. Они такие маленькие, но у них такая тяжелая печаль на лицах. Все они ужасно худые, их животы немного раздуты. Они играют на земле, где нет ничего, кроме острых камней и участков потрескавшейся сухой земли.

Мы даем им бутылки воды из холодильной камеры, которую взяли с собой в эту поездку. Я думала, что это глупо, когда они грузили ее на наш маленький самолет. Теперь я понимаю. В таких местах, как это, надо учитывать так много потребностей.

Мы видим идущую к нам группу женщин. Этот пустой лагерь выглядит как руины старой цивилизации.

Я спрашиваю одну из женщин: «Ничего, что мы сюда приехали?»

Она отвечает: «Почему нет? Бог должен присылать больше гостей».

Одна из женщин беременна. У нее на лице синие племенные татуировки, она носит яркие украшения.

Эти женщины говорят, что прибыли из Афганистана в 1979 году. Я спрашиваю, почему.

«Из-за войны с Россией. Мы покинули наши дома и орошаемую землю. Теперь, когда там Талибан, мы не можем вернуться». Они приглашают нас в маленькую комнату, где раскладывают старое пыльное стеганое одеяло.

Я спрашиваю, есть ли поблизости больница. Они смотрят на меня с выражением «Разве это возможно?».

Я замечаю маленького мальчика, который выглядит очень грустным. У него рваная одежда и большие глаза в слезах. Он изо всех сил пытается улыбнуться.

Я спрашиваю, знают ли они об Америке.

«Да, наши мужчины говорят, что Америка нам помогает».

Я спрашиваю, хотят ли они сказать что-нибудь Америке.

«Почему мы должны страдать?» «Почему мы в таком отчаянном положении?» «Мы благодарны Америке за помощь, но, пожалуйста, нам надо больше еды и воды, и мы хотим, чтобы больше не было смертей».

Эта ситуация – ад на земле, но люди… Люди волшебные и вдохновляющие. Они так усердно трудятся, чтобы выжить.

Мы спрашиваем, можно ли их сфотографировать.

«Нет, нашим мужчинам это не понравится». Мы понимаем. Но они просят нас сфотографировать детей.

Маленький мальчик кажется испуганным. «Он никогда не видел фотоаппарата».

Мы разговариваем о нехватке еды. «Моя семья может позволить себе только одну продовольственную сумку в месяц. Мы пытаемся научить наших детей меньше есть».

Женщина рассказывает, как ее одиннадцатилетний сын отправляется работать на месяц без выходных – тяжелый труд. Тяжелый труд за 8 долларов в месяц. Другой мальчик ушел собирать дрова для готовки.

«Мы не знаем, живы или мертвы наши сыновья».

«Мы чувствуем себя как в тюрьме».

«Мы благодарны вам за посещение».

«Нам кажется, что нас навестили наши сестры или матери».

«Мы благодарны, что вы приехали к нам, и мы будем молиться за вас».

У меня с собой было около 3000 рупий. Один доллар – 60 рупий. Я спросила сотрудников УВКБ, можно ли дать этим женщинам рупии.

«Да, если только мы объясним, что это не от УВКБ, иначе они будут думать, что деньги всегда будут доступны в будущем. Хорошо?»

«Да».

Они были так благодарны. Эти люди живут сегодняшним днем.

Они дают мне несколько бусин. Они хотят, чтобы я вернулась.

Но я не могу не думать: если я вернусь, может быть, через год, будут ли они еще живы?

16.30. Полевой офис УВКБ

Мы пообедали. Мы все были очень голодны. Не знаю, что я ела, но была рада этому.

Лагерь беженцев Сурхаб

Три вооруженных сотрудника в форме едут с нами. Два идут с нами, а третий остается стоять в кузове нашего грузовика.

Я не хочу спрашивать, почему необходимо их присутствие, но я предполагаю, что этот район может быть опасен и для беженцев. Лагеря расположены рядом с границей с Афганистаном и находятся под большей угрозой.

В лагере я встретилась с группой женщин, живущих здесь двадцать лет.

«Мы приехали во время первой войны».

«Мы состарились здесь».

Они раскладывают для нас коврики, чтобы мы сели и попили чай. Выходят маленькие дочери и садятся рядом с ними.

Кажется, женщинам нравится вышивать. Все изделия разные и прекрасны. Работа над каждым занимает три месяца. В Америке каждое изделие можно было бы продать за сотни долларов. Здесь (если им повезет и они смогут добраться до рынка, чтобы заняться продажей) они получат очень мало, эквивалент нескольких долларов.

В этом лагере женщин не учат никаким другим профессиональным навыкам, но они просят и надеются на будущее своих детей. Одна женщина сказала мне: «Я – третья жена своего мужа». По своему неведению, я не представляла, что в этой части мира у мужчин может быть много жен.

Они показывают мне маленький ручей в лагере. Они рады, что могут пить из него, когда кончаются запасы. Мне сказали, что этот ручей не является источником чистой воды, но засуха заставляет их пить из него из-за дефицита питьевой воды.

Уроки закончились. К нам бегут мальчики.

Они видят, что мы делаем фотографии, и хотят быть на них.

Мальчики гордились, что немного знают английский. Они постоянно говорили «Спасибо» и «Добро пожаловать» и много улыбались.

Они смеялись, когда один из нас случайно наступил в ручей.

Мы уезжаем, когда солнце садится. Небо чистое, а солнце ярко-оранжевое. Кажется, солнце здесь больше, чем во время других закатов, которые я видела в жизни. Я замечаю вывеску на маленькой глинобитной школе. На очень большой крашеной доске написано (в переводе):

ЕДИНСТВО

ДИСЦИПЛИНА

ВЕРА

Пятница, 24 августа

Здесь все молятся пять раз в день.

Я также увидела много могил. Ветви с привязанными к ним кусочками ткани, легко развевающимися на ветру. Несколько высоких белых камней. Вижу женщин, собравшихся у могилы в углу. Думаю о потере. Думаю о своей семье.

Я замечаю нескольких козьих пастухов. Они несут прутья. Одному мальчику лет десять. С ним около двенадцати коз. У них лохматая черная шерсть. Замечаю нескольких человек, спящих под одеялами. Между 12 и двумя часами дня многие спят, чтобы избежать самой жары.

Поселение беженцев Лоралай

Этим утром мы посещаем Лоралай. На территории лагеря мы заходим в школу, созданную организацией «Спасем детей».

На стенах написано:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ

ЗНАНИЕ – СИЛА

МЫ ХОТИМ МИРА ВО ВСЕМ МИРЕ

На стене также нарисована яркая карта Афганистана. Сначала мы заходим к девочкам. Они сидят, скрестив ноги, на полу. Комната пыльная. Им все равно. Они счастливы быть в школе.

Учитель спрашивает их: «Сколько из вас родились в этом лагере?»

Все поднимают руки.

«Мы хотим быть на нашей родине. Это не наша родина».

Они учат пушту (свой родной язык).

В шестом классе только примерно одна четвертая часть учеников – девочки. Деревня давит на них, чтобы они обручились. Работают только сыновья. Одна девочка улыбается мне, и это согревает мне душу. Еще одна девочка читает. Другие поют песню. Мне переводят песню. Она о восстановлении Афганистана, об объединении различных племен. Вот перевод части песни: «В этот трудный момент как наш друг может быть нашим врагом? Ты пришел к нам. Ты наш друг. Мы хотим, чтобы наша страна стала зеленой и счастливой».

Этим молодым людям нужна сила, чтобы восстановить страну. Им нужно быть силой. Управляющие школой сказали: «Мы рады, что вы приехали к нам. Мы усердно работаем, и дети усердно работают. Мы хотели бы продолжать нашу программу».

Они беспокоятся, что программа будет закрыта из-за нехватки финансирования. Симпатичная босая девочка выходит вперед. У нее пыльная шаль на голове, белая с мелкими коричневыми цветочками. Она держит старую тонкую тетрадь.

Она начинает читать стихотворение.

Мы обещаем усердно учиться.

Учеба очень интересна.

Мы не хотим сражаться.

Мы хотим мира.

Одна из сотрудниц УВКБ, которая с нами, начинает плакать. Пожилой мужчина тоже плачет. Ему пришлось отвернуться к стене. Потом начинаю плакать я. Женщина сказала: «Мы хотим, чтобы Афганистан не был разделен на куски. Пожалуйста, пожалуйста – мира».

Снаружи выстроились мальчики. Они в пыльных пластиковых сандалиях. Малыш входит и идет к доске, чтобы показать нам, что он умеет писать. Он пишет слова справа налево.

Я спрашиваю его, кем он хочет быть, когда вырастет.

– Mula. («Это что-то вроде священника», – говорит кто-то.)

Другие дети улыбаются и говорят, что они хотят быть:

– Учителем.

– Врачом.

– Адвокатом для правосудия (восьмилетний мальчик).

– В правительстве.

Все они тоже сидят, скрестив ноги, на ковриках на пыльной земле. Они по очереди встают, когда отвечают. Они все улыбаются – рады, что их спрашивают, кем они хотят быть, когда вырастут.

Я спрашиваю: «Где вы хотите быть, чтобы всем этим заниматься?»

«В Афганистане».

Учитель подходит ко мне и протягивает вышивку. Она говорит: «Одна из девочек из пятого класса хочет подарить вам это, чтобы поблагодарить нашего гостя». Я говорю «Спасибо» в ответ. Они тренируются в чтении и очень горды показать мне это.

Эти девочки хотят знать, как меня зовут. Они ничего не знают о моей жизни. Для них я кто-то, кто приехал сюда, чтобы наблюдать и помогать. Они очень приветливы со мной.

Мужчина, управляющий школой, сказал: «Пожалуйста, не забывайте нас. Я чувствую, что мы близки, между нами нет расстояния». Мы все близки. Я никогда не смогу забыть их.

Мы останавливаемся, чтобы посетить «незащищенных». Они вновь прибывшие, но УВКБ должно говорить «незащищенные». Три сотни семей были перемещены сюда из Кветты. Теперь они будут жить в еще более бедном районе. Они недостаточно обустроятся, чтобы отправить своих детей в школу. Здесь, в этом лагере, осталось слишком мало того, что можно им дать. Все запасы вещей иссякли. Сотрудникам очень тяжело, когда у них нет достаточного количества, чтобы дать всем беженцам. Всемирная продовольственная программа уже дает, сколько может.

УВКБ обеспечивает воду из автоводоцистерны и раздает все припасы, что есть.

Пожилая женщина идет с нами. Она пожимает мою руку очень легко, очень мягко. Люди здесь не привыкли пожимать руки. Для них это новый обычай, но они стараются.

Несколько мужчин заняты тем, что пытаются построить маленькие глинобитные дома. Женщины должны помогать, добывая дрова для топки, а в поле зрения на километры нет ни одного дерева.

«Как нам готовить для наших семей? У нас так мало пшеничной муки, но мы не сможем приготовить и то немногое, что имеем, если не будет дров для огня. Сначала мы обращаемся к богу, а потом к людям. Мы просим о помощи».

Эти беженцы первоначально прибыли из Меймене. Это один из самых северных городов Афганистана. Они проделали очень долгий путь, чтобы добраться сюда.

Я спрашиваю: «Как вы передвигались?»

«Через пустыни и горы. Большую часть пути шли пешком. Короткую часть пути ехали на ослах». Путь занял у них более шести недель.

Я спрашиваю ребенка: «Когда ты жил в городе (Кветте), что дети делали в течение дня?»

«Каждый день мы пытались работать на рынке, но очень часто мы не могли найти работу».

Женщина объяснила: «В Кветте мы столкнулись с большими притеснениями. Здесь, в лагере, полиция не притесняет нас, так что мы в большем покое. Мы просим всего лишь немного еды и помощи».

Когда мы выезжаем из лагеря, видим, как приезжает автоводоцистерна.

Все так рады видеть автоводоцистерну, особенно дети. Они радуются, как на Рождество.

Этот момент, несомненно, дает возможность получить четкие представления о жизни. Мы останавливаем грузовик и выходим посмотреть, как раздают воду.

Большинство не может платить 100 рупий за семью в месяц за воду, так что они пьют из ручья. Они заболевают дизентерией.

Страдающие от недоедания дети с диареей часто умирают.

Они боятся, что без большей финансовой помощи они не смогут дальше поддерживать работу водяного насоса.

Нам показывают, как работает насос. Мальчики стоят в стороне и смотрят с серьезными лицами. Они слушают, как мы разговариваем.

Вдруг начинает идти вода. Мальчики пробегают под насосом. Мы все улыбаемся и смеемся.

Когда я возвращаюсь в автомобиль, я понимаю, как буду скучать по этим людям.

Я предчувствовала, что буду сочувствовать их ситуации и беспокоиться за них, как только увижу эти лица. Да и как по-другому? Но я не знала, что буду чувствовать, что если бы мы провели вместе больше времени, то стали бы очень близкими друзьями.

Когда мы смотрели друг на друга, между нами возникало взаимопонимание.

Мы делимся мнениями, смеемся, занимаемся творчеством, любим своих мужей и хотим хорошего будущего для наших детей. Хотим чувствовать, что у нас в этой жизни есть цель.

Наша последняя остановка – медицинские пункты. В этом лагере их два. Каждый помогает 10 000 беженцев. На оба медпункта всего два врача. Всего два врача на 20 000 беженцев – врач-мужчина и врач-женщина.

Медицинские пункты очень хорошо организованы. Они ежемесячно отчитываются перед УВКБ. Здесь врачи очень гордятся тем, что все дети были вакцинированы.

Самые большие проблемы – дизентерия у детей и респираторные заболевания зимой.

Женщина-врач говорит с женщиной. Когда женщина видит нас, она быстро полностью закрывает свое лицо головным платком. Видны только глаза. Мы ловим взгляды друг друга, пока другие здороваются с врачом. Женщина поднимает бурку с пола и надевает ее через голову. И вот она полностью закрыта (тело, фигура и лицо) большим синим, похожим на палатку покровом. Это словно синяя простыня с маленькими отверстиями: множеством крошечных отверстий вокруг ее глаз.

Я хочу посмотреть на нее через эти отверстия, но не делаю этого. Я хочу улыбнуться ей, но я не знаю, как она это воспримет. Я все равно улыбаюсь. Я совсем не могу видеть ее лицо, не могу увидеть ее реакцию.

Мне говорят, что сегодня день туберкулеза.

Женщина и ее брат сидят снаружи и ждут результатов.

В маленьком белом холодильнике хранятся вакцины.

«Электричества нет – он работает, потому что подключен шлангом к газовому баллону».

Маленькая девочка с церебральным параличом лежит на белой простыне, а ее мама и помощник пытаются делать физиотерапию. Она тихая и спокойная, когда они двигают ее руки и ноги.

Мы едем обратно в Кветту. Это занимает три часа.

Сьюзи остановилась, чтобы сделать фотографии.

Я выхожу наружу. Глухомань – ни тени, ни укрытия.

Я думаю о тех женщинах и детях, которые шли по этой невыносимой жаре почти два месяца. Я не могу понять, как они выжили, неся все свои пожитки, почти без еды. И как они находили воду?

Все так рады видеть автоводоцистерну, особенно дети. Они радуются, как на Рождество.

Я не могу представить, каково должно было быть некоторым беженцам, когда они добрались куда-то и им сказали: «Вам не рады на нашей территории или в наших лагерях».

В Пакистане уже около двух миллионов беженцев. Многие считают, что их еще больше.

Как хорошо, должно быть, найти группу таких людей, как полевые сотрудники УВКБ, которые рады тебе и хотят тебе помочь, которые, не торопясь, выслушают твою историю и зарегистрируют тебя и твою семью, чтобы ты мог обращаться за помощью.

Представьте: тебе дают еду после того, как ты чуть не умер от голода.

Неудивительно, что эти беженцы благодарны даже за малое.

Во время нашей трехчасовой обратной поездки мы сидели в тишине, проезжая по сухой земле. Радио не было. У меня было много времени для раздумий.

Городские беженцы в городе Кветта

В Пакистане три различных типа афганских беженцев.

Первые прибыли сюда двадцать лет назад, во время войны с Россией.

Вторые прибыли в 1995 и 1996 годах, когда к власти пришел Талибан.

Третьи прибыли из-за нынешней войны, а также засухи в течение последних трех лет.

Здесь, в городе Кветта, даже дети-беженцы работают.

Это не очень отличается от жизни в лагере для беженцев в сельской местности. Есть одно отличие: они имеют доступ к торговле, но вынуждены платить за жилье и платить за образование (в отличие от лагерей).

Здесь дети часто не ходят в школу, они занимаются тяжелой работой. Есть Центр медико-социальной помощи, куда беспризорные дети могут приходить на один час и получать образование. Один час – все то время, которое они могут оторвать от работы. И это для них важно. Центр старается поощрять их, например, хлебом и чаем, чтобы они продолжали приходить.

Этот центр спонсируется организациями «Оксфам» и «Спасем детей». Детей учат счету и грамоте. Они также узнают о гигиене – как мыться и заботиться о своем теле.

Врачи говорят нам: «Детям надо учиться, потому что многие из них бродят и собирают мусор».

«Когда они получают основное образование, мы даем им хлеб и чай и аптечку первой помощи».

Я познакомилась с мальчиком, у него большие глаза и множество порезов на грязных руках. Он сказал мне, что работает, собирая мусор, и получает две рупии за один килограмм мусора. Две рупии эквивалентны двум американским центам.

Он улыбается и кажется таким наивным. У него нет даже представления о том, насколько несправедлива эта ситуация.

Я спрашиваю еще нескольких детей, собирают ли они мусор. Большинство детей поднимают руки. Другие дети работают с родителями на рынке.

Я спрашиваю одного ребенка: «Ты хочешь вернуться в Афганистан?»

– Да, но там никогда не будет свободы.

– Кто хочет рассказать наизусть алфавит?

Все поднимают руки, и каждый пытается быть первым.

Выбрали маленького мальчика. Он стоит, вежливо сложив руки за спиной. Он начинает рассказывать высоким слабеньким голоском:

– Эй, би, си, ди…

Я плачу. Я не могу сдержаться. Посещаем еще одну комнату.

Я стою у входа. Мне еще не разрешили войти. Я вижу груду обуви маленького размера. Вхожу. Все улыбаются. Все они так доброжелательны к незнакомке.

«Asalaamu alaykum».

У них та же история. Думаю, это сложнее всего – видеть их, слушать их, с их синяками, грязной порванной одеждой, порезанными пальцами и улыбающихся тебе. Они дети. Они еще мечтают. Они кажутся полными надежд, и это разбивает твое сердце.

Когда мы уезжаем из лагеря, все дети выбегают, выстраиваются у стены и машут нам на прощание. Находясь в автомобиле, мы с Захидой пытаемся обсуждать программы и Конвенцию о правах ребенка. Но мы плачем. Мы видим на улицах других маленьких детей, собирающих мусор.

У меня нет слов.

Суббота, 25 августа

Мы прилетели обратно в Исламабад. Мне кажется, прошел уже месяц с тех пор, как мы были здесь. Я очень устала.

Здесь, в офисе УВКБ, я познакомилась с Бернадетт. Она ведет нас в первое место. Бернадетт работала в Пномпене в Камбодже, и у нее есть сообщение для меня от Мари-Ноэль (с которой я была в Камбодже). Мы поговорили о наших друзьях и Камбодже.

(Через несколько недель после того, как мы распрощались в Бангкоке, Мари-Ноэль была неожиданно уведомлена о переводе в другое место. Через несколько недель она уже работала в офисе УВКБ в Шри-Ланке. Я думаю: как же она адаптируется? Неожиданные переводы обычны для УВКБ. Это одна из трудностей работы.)

Приятно чувствовать, что ты связана с другими по всему миру.

Уважать и ценить другие места и культуры – это в духе УВКБ и его персонала. Это самая сущность значения ООН.

Aga Khan Health Services

Д-р Джавид Ахтар Хан – координатор программы.

Половина сотрудников – профессионалы, половина – волонтеры. Волонтеры работают за «благословение».

У всех здесь общая цель. Они оказывают помощь и лечат многих афганских беженцев, живущих в городских районах.

УВКБ едва хватает средств, чтобы помогать более чем одному миллиону в лагерях. Оно не может помогать и беженцам в городских районах – это где-то от 700 000 до 2 миллионов человек, подсчитать точно невозможно.

Также есть небольшая группа беженцев не из Афганистана. Беженцев-неафганцев в Пакистане около 1700 человек, они из Сомали, Ирака и Ирана. Они живут в больших городах и получают ограниченную помощь от УВКБ. УВКБ обеспечивает их самым необходимым, чтобы удовлетворить минимальные потребности в еде, жилье, здравоохранении и образовании, а также оказывает юридическую помощь и консультирует относительно их статуса и других проблем. УВКБ также пытается найти для них долгосрочные решения. Мы входим в комнату, где находится около двадцати пяти женщин.

«Наши дети не могут ходить в школу». «Многие из наших мужей и братьев не могут получить работу». «Очень сложно платить за жилье и за школу».

Как они могут все это пережить?

Некоторые отцы продают фрукты, многие матери работают в пакистанских домах.

«Мы не уверены в своем будущем». «У наших детей нет будущего». «Десять человек живут в одной комнате».

Я спрашиваю: «Вас притесняет полиция?»

«Конечно. Обычно они просто пробуют получить с нас немного денег».

Мне говорят, что их всегда просят показать удостоверение личности или паспорт.

Даже тем, у кого есть эти документы, возможно, придется заплатить. Один мужчина рассказывает нам историю своего друга, который показал свой паспорт полицейскому, а полицейский порвал его прямо у него на глазах. Это был единственный документ, удостоверяющий его личность.

«Это наша вина – мы живем здесь нелегально. Это их страна. Так что мы можем сделать? Мы не можем жить в нашей стране. Мы умрем. Так что нам делать?»

Я спрашиваю: «Что вы можете сказать о ситуации в Афганистане?»

«Ужасающая».

«Что вы хотите сказать миру: международному сообществу, ООН?»

Вдруг они все начинают говорить.

Женщина переводит.

«Мы хотим мира. Мы хотим продолжать наше образование. Если мы однажды сможем вернуться в Афганистан, то мы сможем помочь нашему народу».

Они вынуждены брать плату с женщин и детей за уроки. Им очень сложно просить деньги, но это единственный способ содержать школы.

«Даже если они могут платить совсем мало, ничего страшного. Мы все равно будем их учить».

Эта женщина улыбается мне, она говорит со мной доброжелательно и любезно, пытается помочь мне понять.

«Соседи в этом районе не хотят, чтобы мы были здесь. Мы всегда в опасности».

Еще одна женщина вступает в разговор. «Мы здесь восемь лет. Мои дети не получают образование восемь лет. У них нет будущего».

«ООН должна помочь нам. Пожалуйста, нам нужна помощь. Или мы не сможем жить здесь».

Как объяснить этим женщинам, что недостаточно средств? Внешний мир хочет помогать только в этих пределах.

Женщина хочет, чтобы я знала, что много людей приходят сюда, чтобы поговорить с ними, но они не могут получить достаточную помощь.

«Но здесь, в Пакистане, мы хотя бы живы. Хотя у нас много трудностей, мы благодарны за то, что живы».

Мы посещаем детей. Я знакомлюсь с восьмилетним мальчиком. Когда он улыбается, видно, что у него нет двух передних зубов.

Я спрашиваю его: «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?»

– Врачом.

– Ты работаешь?

– Да, делаю ковры.

Он показывает мне большой порез на пальце.

Дети одновременно встают. Тонкими голосами говорят: «Добрый день, мисс!» и, когда я ухожу: «До свидания, мисс!»

Беженцы вынуждены учиться в разные смены, с 7.00 до 22.00. Взрослые учатся вечером.

Меня пригласили в самодеятельный театр, где дети и подростки сыграли спектакль о мальчике, который не хотел ходить в школу.

Он ходил по сцене с плеером и очень плохо себя вел. Через некоторое время другие дети убедили его, что школа – это классно. Пьеса была одновременно забавной и серьезной и очень хорошо сыгранной.

Позже был музыкальный концерт, где играли традиционную и современную афганскую музыку.

Эти культурные программы были организованы специально для беженцев.

Вся молодежь, которая играла, танцевала и пела, была в возрасте от трех до семнадцати лет.

Я поняла не только то, насколько важны для них эти представления, но и то, что в Афганистане такого не будет. Все спектакли, фильмы, телевидение, танцы и музыка запрещены – они запрещены Талибаном.

Я хочу получить список того, чему действительно учит Коран по сравнению с интерпретацией религиозных законов и священных учений Корана Талибаном. Думаю, что для нас всех важно понять и знать эту разницу.

Воскресенье, 26 августа

Сейчас я в самолете, который летит в Женеву.

Я на свободе – вот на что похоже мое чувство.

Были моменты, когда я чувствовала, что убежала из ада.

Теперь меня вытянули и подняли.

Я познакомилась со множеством людей, выживающих в ужасных жизненных условиях.

Кажется, я не могу ясно мыслить.

Мне понадобится некоторое время, чтобы прийти в себя после этой поездки, и, конечно, я надеюсь, что никогда ее не забуду.

Разум хочет забыть, потому что это причиняет боль и лежит слишком тяжелым грузом на сердце и душе.

Я устала плакать и чувствовать себя такой беспомощной. Я хочу снова дышать, хотя бы недолго. Потом я сделаю все, что смогу, чтобы помочь этим людям. И как может быть по-другому, когда я познакомилась с ними, когда я видела все своими глазами.

Постскриптум

Примерно через две недели после того, как был написан этот дневник, было 11 сентября 2001 года. Настолько шокирующий и трагический день, что это невозможно описать словами. Неудивительно, что весь мир пришел на помощь жертвам и членам их семей в Нью-Йорке.

Не забыв об афганских семьях, с которыми я познакомилась всего несколько недель назад, я громко высказалась о необходимости облегчить их жизнь и лично сделала пожертвование. В последующие дни я получила три угрозы расправы, в том числе телефонный звонок (до сих пор не знаю, как он нашел мой номер). Мужчина сказал мне, что он считает, что все афганцы должны страдать за то, что они сделали в Нью-Йорке, и он желает смерти всем членам моей семьи. Эмоции захлестывали, я понимаю это. Это было сложным временем для всех.

Два года спустя Нью-Йорк восстанавливает то место, где когда-то стояли Башни-близнецы. УВКБ помогло вернуться в Афганистан 1,9 миллиона человек. Но понадобится долгое время и значительная планомерная поддержка со стороны международных организаций для восстановления страны.

Миссия в Эквадоре

6 июня 2002 года я совершила поездку, чтобы узнать о беженцах, находящихся под наблюдением Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев в Эквадоре, и оказать им помощь.

В Колумбии, определенно, самая серьезная гуманитарная катастрофа в Западном полушарии и самые тяжелые проблемы с внутренним перемещением в мире. По официальной правительственной статистике, количество внутренне перемещенных лиц – 720 000 человек с 1995 года, в то время как неправительственные организации оценивают их количество почти в два миллиона. По данным Национальной ассоциации финансовых институтов, в прошлом году страну покинули 158 000 колумбийцев. Тысячи из них подали прошения о предоставлении статуса беженцев в других латиноамериканских странах, Северной Америке, Европе и других частях мира. Хотя сфера полномочий УВКБ – защита беженцев по всему миру, оно с 1999 года работает с ВПЛ в Колумбии по приглашению колумбийского правительства.

После краха процесса мирного урегулирования в феврале 2002 года столкновения между «левыми» партизанами и «правыми» вооруженными формированиями усилились, что вызвало еще большее перемещение и доставило невыразимые страдания гражданскому населению. 2 мая, во время происшествия, которое потрясло весь мир, 119 человек, в том числе 48 детей, погибли в северо-западном районе Бохайи, когда самодельная бомба ударила в церковь, заполненную мирными жителями, скрывавшимися от обстрела. 26 мая 53 процента колумбийских избирателей проголосовали за Альваро Урибе Велеса как за нового президента. Г-н Урибе, который вступит в должность в августе, пообещал принять жесткие меры против Революционных вооруженных сил Колумбии – Армии народа (ФАРК) и других нерегулярных вооруженных формирований и положить конец длящемуся сорок лет конфликту.

Четверг, 6 июня. 7.00

Сидя в аэропорту Лос-Анджелеса, осознаю, что прошло восемь месяцев с тех пор, как я выезжала в «поле». Я приезжала на отдельные дни и тогда, когда могла, но было что-то эгоистичное в том, что я пропускала. Удалиться от этого материального мира и быть полностью окруженной упорной, целенаправленной жизнью. Каждый сосредоточен на своем выживании или на выживании другого. Простое выживание и борьба за защиту семьи, страны, свободы.

Это будет моя первая ночь вдали от моего сына Мэддокса. Я впервые уезжаю с тех пор, как три месяца назад мы стали жить вместе. Удивительно, какие чувства я испытывала, целуя его на прощание, оставляя его с моими мамой и братом. Семья очень важна.

И друзья – те, которые как семья.

Бывают редкие случаи, когда незнакомцы становятся семьей, как те гуманитарные работники, с которыми я вот-вот познакомлюсь. Все, с кем я познакомлюсь. Они не семья. Они сделали своим приоритетом посторонних людей. Ты можешь понять, почему можно быстро стать друзьями.

Эквадор – одна из самых маленьких стран Южной Америки. Он немного меньше штата Невада, его территория – 276 840 квадратных километров. Он граничит всего с двумя странами – Перу на юге и юго-востоке и Колумбией на севере. Самая высокая точка – Чимборасо, 6267 метров. Эквадорская гора Котопахи в Андах – высочайший действующий вулкан в мире. Население Эквадора – 13 184 000 человек, 65 процентов из них метисы (индейские и испанские), четверть индейцы, 7 процентов испанцы и 3 процента черные. В Эквадоре 22 провинции, а независимость от Испании он получил в 1822 году.

Когда я сошла с самолета, меня тепло приветствовали сотрудники ACNUR (Alto Comisionado de las Naciones Unidas para los refugiados: УВКБ по-испански). Сотрудники УВКБ говорили мне правду: «Ты будешь чувствовать, что у тебя семья во всем мире». Привлеченные в одинаковые места, с одинаковыми целями для одних и тех же людей, по одним и тем же причинам. Уверена, что если я спрошу, почему, они все ответят: потому что беженцы или перемещенные лица являются, вероятно, самыми незащищенными людьми в мире. А если ты познакомился с ними, то понимаешь, что они также одни из самых сильных, самых красивых, самых способных людей в мире. Удивительные выжившие люди.

Сотрудники упоминают, как тяжело привлечь сюда внимание мира. Боевые действия, война в Колумбии, к настоящему моменту продолжающаяся уже сорок лет, кажется, только усиливаются. В новостях насилие, но не жертвы. Не люди. Не семьи.

Здесь нет больших лагерей. Все разбросаны по приютам и т. п.

Мне также сказали, что сложно добиться того, чтобы беженцы высказывались открыто, согласились общаться со СМИ, потому что они боятся боевиков, которые тоже перешли границу и хотят, чтобы они молчали. Мне сказали: «Это не паранойя – многие были убиты».

Так как мы прибыли ночью, меня сразу проводили в мой номер в гостевом доме. Я нахожу дополнительные одеяла и маленький обогреватель. Я рада, что здесь прохладней, чем я ожидала. Думаю, что они знали, что будет так. Здешние дамы купили мне пончо на случай, если у меня недостаточно теплой одежды.

Пятница, 7 июня. 7.15

Завтрак, на котором мы начинаем брифинг.

Первый офис УВКБ в Южной Америке был открыт в Буэнос-Айресе, Аргентина, для помощи жертвам конституционных нарушений в регионе. В 70-х годах УВКБ открыло региональный офис в Лиме, Перу. В течение 90-х новый региональный офис появился в Каракасе, Венесуэла, для охвата северной части Южной Америки и Панамы в помощи жертвам внутреннего конфликта в Колумбии. Ситуация все ухудшалась, что привело к открытию офисов УВКБ в Боготе и трех других провинциях Колумбии. В 2000 году еще один офис УВКБ был создан в Кито, Эквадор.

Мне сказали, что каждый день в Колумбии перемещают людей. Кто-то говорит: «И каждый день убивают людей». Мне говорят, что я увижу разницу с другими странами, которые посещала. Беженцы здесь в основном городские. Они проживают небольшими группами. Они в основном имеют профессии. Они не фермеры. Это люди, которые, как я понимаю, привыкли жить как вы – люди, читающие это.

ООН содействует созданию «общего дома». Специализированные агентства ООН побуждают иметь общую собственность, где это только возможно на месте. В Кито УВКБ и другие агентства ООН имеют офисы в одном здании. Может показаться очевидным, что все работают рука об руку, но дело не всегда обстоит так. Мне говорят, что Генеральный секретарь все больше и больше продвигает идею единства. Здесь все агентства ООН – Всемирная продовольственная программа, Программа развития ООН, ЮНИСЕФ и УВКБ – работают вместе.

В самых демократических странах это не так. Это может быть очень по-разному. Колумбия – демократическая страна, но такие агентства, как УВКБ, Красный Крест и т. д., должны помогать защищать людей.

Защита. Это слово часто повторяется в разговорах этим утром. Защита около 20 миллионов человек, лишившихся корней, – главная обязанность УВКБ. Агентство делает это несколькими способами. Используя Конвенцию о статусе беженцев как свой главный инструмент, УВКБ гарантирует соблюдение основных прав человека в отношении покинувших свой дом людей и то, что беженцы не будут насильственно возвращены в страну, где столкнулись с преследованием. В более долгосрочной перспективе УВКБ помогает гражданским лицам вернуться на родину, поселиться в странах-убежищах или в третьих странах. Используя всемирную сеть офисов, УВКБ также ищет пути предоставить по меньшей мере минимальный кров, еду, воду и медицинское обслуживание сразу же после любого массового наплыва беженцев.

После брифинга я ошеломлена сложностью ситуации. У меня небольшой туман в голове, но я уже могу сказать одно: я думаю, мне надо знать больше. Кто-то может подумать, что с таким огромным гуманитарным кризисом, какой очевиден в этой части мира, нарушения прав человека должны получать большее освещение в СМИ. Потому что я – мы – должны знать об этом.

74 процента территории Колумбии находятся под контролем партизан или вооруженных формирований (большая часть из 40 миллионов человек живут на 25 процентах территории, в крупных городах, все еще контролируемых демократическим государством). Это преимущественно пограничные районы, где они контролируют ресурсы – наркотики, масло, кофе, изумруды. Но кто их покупает у этих людей? Кто покупает эти товары? Кто поддерживает повстанцев?

На этих 74 процентах территории власть правительства отсутствует или очень слаба. В этих районах нет государственной защиты. Здесь один из главных партнеров УВКБ – Католическая церковь. И это так во всей Южной Америке.

На этот раз я приехала только в Эквадор. Мне напомнили, что я вижу только небольшую часть очень большой операции. В граничащих с Колумбией Венесуэле и Эквадоре и самой Колумбии есть офисы УВКБ. Деятельность УВКБ также охватывает Панаму, но граница – болотистые джунгли, одна из самых недоступных территорий мира. Деятельность УВКБ также охватывает Перу, но граница – джунгли, так же как граница между Колумбией и Бразилией.

Еще информация: убийства и похищения – 3000 человек в год. В среднем девять или десять человек в день.

Хотя в последние три года все больше и больше людей покидают Колумбию, бÓльшая часть населения, гражданские жертвы конфликта, остается в стране. Большое количество ВПЛ. Кажется, здесь сложнее получить помощь и признание. Может быть, международному сообществу сложнее понять ужас ситуации. По последним данным, от 500 до 900 людей перемещаются каждый день. Я спрашиваю, почему они остаются в стране. Сотрудник УВКБ говорит мне, что одна из причин – на территории Колумбии выше возможность получить работу.

Многолетний вооруженный конфликт в Колумбии привел к тому, что сотни тысяч людей мертвы, а более чем полтора миллиона человек перемещены. Тысячи бежали в соседние Венесуэлу, Панаму и Эквадор. В 2001 году в Эквадоре было зарегистрировано около 2000 прошений о предоставлении убежища от колумбийцев, по сравнению с всего 30 в 2000-м. В течение первой половины 2002 года было подано 2198 прошений. Кроме того, колумбийские беженцы находятся на седьмом месте по количеству прошений о предоставлении убежища, поданных в промышленно развитых странах с января по май 2002 года.

Четыре года назад президентская кампания была выиграна благодаря разговорам о мире. В прошлом феврале процесс мирного урегулирования потерпел крах. Эти выборы были выиграны благодаря разговорам о войне. Использовать силу для того, чтобы справиться с ситуацией, – я могу только представить, как этот новый путь повлияет на людей. Сегодня сотрудники гуманитарных организаций готовятся к тому, что конфликт усилится.

Многолетний вооруженный конфликт в Колумбии привел к тому, что сотни тысяч людей мертвы, а более чем полтора миллиона человек перемещены.

Я посещаю офис, расположенный в церкви, чтобы встретиться с просителями статуса беженца или теми, кто его получил, и выслушать их истории. Эрта Лемос – директор офиса Комитета помощи беженцам, одного из партнеров УВКБ в Кито. Она говорит, что очень счастлива быть миссионером для мигрантов. У нее приятная улыбка, на безымянном пальце – кольцо с распятием. На стенах – все плакаты УВКБ с детьми со всего мира. Один выглядит в точности так же, как Мэддокс.

Эрта объясняет нам, как работает этот офис. Он открывается в семь утра, чтобы принять людей, подающих просьбу об убежище. Самые тяжелые случаи – люди, преследуемые вооруженными формированиями. Большинство случаев – родители-одиночки или одинокие дети. Многие случаи – люди, которых пытали.

«Этим людям также нужна эмоциональная и духовная поддержка», – говорит она.

Сначала – короткое интервью, чтобы узнать, есть ли у них причина просить о статусе беженца. Если да, заполняются бумаги, чтобы задокументировать их случай. Затем – ряд серьезных опросов. Офис рассматривает около 25–30 случаев в день. Заявки разного размера. Например, одна мать и семеро детей, то есть заявка на восемь человек. Офис тесно сотрудничает с правительством Эквадора в интересах людей, ищущих убежища.

Когда мы знакомимся, я вижу через окно, как людей начинают опрашивать. Как и другие опросы, когда я видела человека, просящего защиты, они кажутся рваными, почти лишенными смысла. Невербальный язык такой же: голова немного опущена, бумаги или пакет крепко сжаты в руках.

Мы входим и проходим по коридору, полному людей. Один мужчина ходит взад-вперед, укачивая плачущего младенца. Вдоль стены также сидят несколько детей. Не могу сказать точно, но кажется, они одни.

Мне говорят, что сейчас я познакомлюсь с мужчиной, чьи жена и дети были убиты у него на глазах. «Очень травмирован, но ему становится лучше». Эрта только что вышла, чтобы привести его. Я нервничаю.

Это невысокий человек в серо-черной вязаной куртке и рабочей рубашке. Можно видеть, что он постарался хорошо одеться. Притом, что у него очень мало вещей. В куртке много дыр. Седые волосы уложены назад, глаза печальные. Догадываюсь, что ему под шестьдесят. Доброе лицо. Симпатичный мужчина. Очень вежливый.

Он объясняет, что он из того же района, где всего три недели назад произошла еще одна резня. Ему все время напоминают, чтобы он говорил помедленнее, чтобы его слова можно было перевести.

У него была маленькая ферма, где он выращивал кукурузу. Думаю, он говорит быстро, потому что ему слишком неприятны эти воспоминания. Кажется, он хочет пройти через это как можно быстрее. «У меня даже был джип», – говорит он. Партизаны стали вымогать у него деньги.

Кажется, он начинает нервничать. Я думаю, не потому ли, что я пишу. Я прошу сказать ему, что я обещаю не упоминать его имени. Мы просто хотим, чтобы люди поняли ситуацию в его стране.

Он продолжает. Члены вооруженного формирования пришли в деревню и начали бороться с партизанами. Партизаны обвинили его в поддержке вооруженного формирования. Была резня. Семьдесят жителей деревни были убиты. «Мы не уверены», – говорит он. Это были партизаны. Он немного дрожит, когда говорит, и все время потирает руки.

Ему задают вопрос на испанском. Вдруг его глаза наполняются слезами, и он не может говорить. Уильям говорит: «Я спросил, как убили его семью». Я смотрю на мужчину, и он смотрит на меня, словно говоря: «Пожалуйста, не заставляйте меня рассказывать об этом».

Я на несколько минут перестала писать. Он пытался не заплакать. Уильям сказал ему, что все хорошо. Он может говорить только о том, о чем хочет. Мужчина извиняется. Вы можете представить? Кто-то извиняется потому, что он не может рассказать вам, как была убита его семья.

Он встает, поднимает рубашку и показывает нам две дырки от пуль. Теперь это два круглых шрама размером с монету. «Сестры помогли организовать медицинскую помощь. Это было три года назад».

«УВКБ помогло мне начать маленький бизнес – типа кафетерия. Мне лучше. Когда я пришел, у меня была только та одежда, что на мне».

Он говорит, что нелегальные воинские формирования находятся где-то здесь, в Эквадоре. Он получал здесь угрозы расправы.

«Мы не убили тебя в Колумбии. Мы убьем тебя здесь».

Я спрашиваю его, почему они считают таких людей, как он, угрозой. Потому что в своей бывшей деревне он был своего рода местной властью, а там были убиты партизаны. Он достает старый грязный бумажник и разворачивает бумагу, которую, очевидно, хранит сложенной. Это официальный документ. Это доказательство того, что он подал жалобу и боится за свою безопасность. Есть еще одно письмо с просьбой о переселении в другую страну, потому что в Эквадоре он не чувствует себя в безопасности.

Когда он уходил, мы поблагодарили его за разговор с нами. Он поблагодарил нас за то, что выслушали. Уходя, он улыбнулся. Уильям извинился за то, что заставил его вспомнить о грустном. Он собрал пустые кофейные чашки. Думаю, по привычке. Он убирал офисный стол, словно это был столик в ресторане.

Несколько минут спустя он вернулся и протянул мне маленькую тарелку еды. Уильям сказал: «Он приготовил, чтобы поделиться этим с нашей гостьей». Он улыбался. Я не знала, что сказать.

Следующей входит женщина, она несет композиции из свечей и цветов, чтобы показать, чем зарабатывает на жизнь. Она достает фотографии своего сына. На одной ему три года. «Когда мы приехали». Вторая – школьная карта. «Сегодня восемь лет». Ее муж был юристом. Очень видная семья. Ее двоюродный брат был кандидатом в президенты. «Его убили». Ее муж работал над этим делом.

«Он получал угрозы расправы, что он не должен защищать того человека». Мы спрашиваем, почему.

«Угрозой были наркоторговцы, так что дело касалось того, чтобы их остановить. Муж не отвечал на угрозы и продолжал заниматься защитой. Тогда они убили его брата. Правительство дало нашей семье телохранителей. Стало известно, что наркоторговцы давали деньги телохранителям, чтобы они нас убили. Тогда мы, наконец, бежали. Когда мы прибыли, мой муж не смог работать. Здесь другое законодательство, а мы не отсюда. Мне приходилось кормить семью, так что я вспомнила, что знаю, как это делать».

Она показывает на композиции из свечей и цветов, которые принесла. «Здесь, в центре для беженцев, сестры помогли мне начать производство, чтобы я могла зарабатывать на жизнь».

Она продолжает: «Потом муж заболел и умер».

Она продолжает говорить и начинает плакать. Кажется, она не может остановиться. Теперь она говорит очень быстро. Я спрашиваю Уильяма, что она говорит. Она рассказывает о том, как пыталась заработать достаточно денег, чтобы купить ему лекарства.

Он умер, и теперь она одна с сыном. Она продолжает говорить, но смотрит в окно, и слезы текут по ее лицу.

«Мой муж умер 16 сентября».

Мы пытаемся поговорить с ней о другом: отвлечь ее от болезненных воспоминаний. Мы разговариваем о ее цветах. Я покупаю у нее несколько изделий, чтобы украсить гостевой дом УВКБ.

Затем мы знакомимся с юношей, который только что прибыл из Колумбии. И снова он представляется, но я снова не называю его имени в целях безопасности. 14 июня ему будет шестнадцать. Крутит в руках верх своего рюкзака. Большие карие глаза, очень широко открытые.

«У меня два брата – одному семнадцать, другому пятнадцать. Теперь мы здесь, живем с нашей тетей, она из Эквадора. Отца нет. В январе 2000 года мою мать вынудили присоединиться к партизанам. Они забрали ее, и мы стали жить с бабушкой. Партизаны разрешали нам навещать мать каждые три месяца – в марте и июне 2000 года. Они заставляли ее учить их работать на компьютере и писать. Когда мы последний раз ее навещали, командир пытался заставить меня остаться и бороться с ними. Мать отговорила их забирать меня в тот день, но сказала мне, чтобы я сообщил бабушке, что надо переехать. Бабушка продала все, что у нас было, чтобы переехать. Через три месяца мы узнали, что мать сбежала и скрывается от партизан, но также и от полиции, потому что они знали ее как партизанку».

Я замечаю, что одна из его кистей темно-красная. Родимое пятно? Может быть, ожог.

«В прошлом апреле бабушка умерла. Мы нелегально приехали в Эквадор. Нам пришлось – у нас нет паспортов. Мы были очень испуганы. Я до сих пор не могу ходить в школу».

Я спрашиваю его, кем он хочет быть, когда станет постарше. Он любит спорт?

«Да, но я хороший ученик, когда могу ходить в школу. Я хочу быть образованным. Но прежде всего я должен помогать своим братьям, а потом помогать себе».

Следующая дама, вошедшая в комнату, уже была очень эмоциональна. Она извиняется. Она только что поговорила с сестрами о том, почему она уехала из Колумбии. Она крутит кольцо на руке. Ей пришлось покинуть Колумбию, потому что члены вооруженного формирования убили ее мужа. У нее девять детей – пять мальчиков, четыре девочки.

«Они оттащили мужа на несколько кварталов от нашего дома и убили его. Нам сказали, что у нас два часа на то, чтобы уехать. Мы пошли на автобусную остановку, где мужчина заметил, что мы все плачем. Он пожалел нас и дал нам немного денег, чтобы мы смогли доехать на автобусе почти до границы. Мы с детьми перебежали границу. Мужчина в грузовике остановил нас и попросил рассказать нашу историю. Я рассказала, и он устроил нас в кузове грузовика под одеялом. Я продала украшения, которые были на мне, чтобы мы смогли заплатить за мотель и еду. Несколько дней спустя владелец отеля дал нам сладости, чтобы продать на автовокзале и заработать немного денег. Я встретила другого колумбийца, который рассказал мне об этом месте, где можно просить убежища».

Потом она пришла сюда. Это было в конце декабря.

«Теперь я живу легально, так что я могу работать уборщицей. Я плачу за маленькую квартиру, где живу с детьми».

Она достает документ – это свидетельство о том, что ее заявка на получение статуса беженца принята. «Наконец, мои дети смогут постоянно ходить в школу».

Она очень рада, что люди здесь очень добрые, очень сердечные. «Я благодарна людям Эквадора».

Двое из тех, с кем мы только что поговорили, упомянули, как сильно их опечалила смерть монахини, которая им помогала. Когда мы вернулись в автомобиль, мне рассказали эту историю. Монахиня, о которой они говорили, погибла в автоаварии. С ней были еще трое монахинь, две из них тоже погибли. Авария произошла из-за отказа тормозов. Эта организация бразильских монахинь работает здесь более двадцати лет. Сестра, с которой я познакомилась, получила письмо с угрозами, где говорилось, что тормоза были повреждены специально, чтобы убить сестер, и это должно стать для нее предупреждением. Послание – перестать помогать колумбийцам.

Мы разговариваем за обедом.

Почти все беженцы – чудесные люди, но они люди. И их миллионы. Некоторые настолько психологически травмированы, что неспособны пройти через такую ужасную ситуацию, сохранив ясный ум. Были случаи нападения беженцев на сотрудников УВКБ.

Одна история – о мужчине, который снова подал прошение после того, как ему было отказано в убежище (причиной могло быть, например, криминальное прошлое). Он неожиданно достал канистру бензина, облил себя и сотрудника УВКБ и поджег обоих. К счастью, на сотруднике был кожаный плащ, и он смог вырваться из рук мужчины, пытавшегося убить их обоих. Оба мужчины выжили, получив тяжелые ожоги. Позже сотрудник УВКБ получил письмо от человека, который пытался его убить, с извинениями и объяснениями, насколько тот отчаялся, прося о помощи. Но надо помнить, что они говорят: на каждый подобный случай есть тысяча других людей, которые остаются спокойными и добрыми. Которые мирно живут без гнева.

Разговор переходит на женщину, с которой мы познакомились, делавшую цветы и рассказавшую о смерти мужа и о том, как тяжело было зарабатывать деньги на его лекарства. Во время обеда кто-то, кто знает ее дело, говорит мне, что на самом деле ее муж понял, какой обузой является, и совершил самоубийство.

Мы заезжаем на рынок Отавало (промышленные товары и ремесленные изделия), очень известный рынок в этой части мира. Я покупаю вырезанные вручную шахматы – испанцы против индейцев – и маленький свитер из альпаки для Мэддокса. Удивительные, красивые, оживленные энергичные лица. Мягкого темно-коричневого оттенка, грубые от солнца. Все руки говорили о жизни, полной тяжелого труда. Многие мужчины в шляпах, с собранными в «хвост» длинными черными волосами. Женщины одеты в широкие хлопковые платья с вышитыми цветами. Эти люди – очень успешные торговцы, известно, что они вроде бы торгуют с Нью-Йорком.

Маленькие гитары, деки сделаны из панциря броненосца.

Они играют в то, что называют теннисом, на улице, но у них нет ракеток. Они используют руки и отбивают очень маленький мяч туда-сюда. Пока я смотрю, мужчина рядом играет на гитаре для своих троих детей. Простая, но очень богатая история и культура. Простая только из-за их искреннего, открытого образа жизни. Просто находясь среди них и гуляя по их улицам, чувствуешь себя лучше, чем дома. Здесь есть что-то замечательное и необычное – хотелось бы, чтобы мир это оценил. Когда мы уходим, кто-то говорит: «Здесь, в Имбабуре, главное блюдо – морская свинка. Мясо оставляют мариноваться на ночь, потом запекают с арахисовым соусом. Лучше, чем кролик, менее жирное».

До сих пор не знаю, что я об этом думаю.

Нам еще раз позвонили по поводу багажа Лайонелло – он в Милане и прибудет в 23.00. Ему придется ехать обратно в Кито, который расположен в двух часах езды. Через несколько минут еще звонок – все-таки багаж не прибудет.

Суббота, 8 июня

Подъем в семь утра. Холодно. Прошлым вечером Италия играла в футбол. Двое из нашей группы – итальянские сотрудники УВКБ. Попытаться узнать счет, оказывается, немного забавно в такой глухомани. Сначала им сказали, что они выиграли со счетом 2:0, потом – что проиграли со счетом 2:1. Мы до сих пор так и не знаем точно.

Некоторые из нас все еще спали к завтраку, и их пришлось разбудить. Отчасти, как мне сказали, это было вызвано большой высотой над уровнем моря. Это также является причиной зуда. Я удивлялась, почему я чешусь. Странно.

Я скучаю по Мэддоксу. Не могу представить, как справляются сотрудники УВКБ, когда их отправляют на место службы, куда нельзя брать семью. Они месяцами не видят своих детей. Ты спрашиваешь их об этом, и они рассказывают, как это трудно. У каждого есть фотографии, но потом они говорят, что многие из людей, с которыми они работают, беженцев, потеряли своих детей. Так что они хотя бы знают, что их семьи в безопасности.

Сейчас мы отправляемся посетить местное отделение УВКБ в Ибарре. Оно небольшое и находится в одном здании с местной церковью. Я знакомлюсь с сотрудниками УВКБ, а также беженцами и просителями статуса беженца.

Теперь мы рядом с колумбийской границей. Мы не можем быть на границе или ближе, это слишком опасно. Это место, куда перешедшие через границу беженцы приходят на первую встречу с сотрудниками. Офис был открыт в октябре в силу необходимости, из-за увеличивающегося количества людей, которые бегут из Колумбии. Этот офис охватывает 250-километровую часть границы и постоянно контактирует с местным офисом в Колумбии.

Почти все беженцы – чудесные люди, но они люди. И их миллионы. Некоторые настолько психологически травмированы, что неспособны пройти через такую ужасную ситуацию, сохранив ясный ум.

Через границу переходят много молодых людей, которые не хотят принимать участие в войне. Это одна из главных причин создания проектов по доходной деятельности (профессиональному обучению) – чтобы дать им альтернативу в жизни.

Я знакомлюсь с еще одной сестрой из Бразилии, тоже с распятием на безымянном пальце. В 1998 году епископ Ибарры заинтересовался вынужденной миграцией сюда. Епископ попросил сестер-миссионерок о помощи. Теперь количество еще выше, чем в 1998 году.

В этом офисе, как и в большинстве офисов УВКБ, есть социальные работники, юристы, специалисты по защите, волонтеры, сотрудники, занимающиеся регистрацией и программами, со всего мира. Они создали надежное место для проживания, которое я посещу позже.

С января по июнь 2002 года в Эквадоре было 3000 просителей статуса беженца и других требующих внимания людей (незащищенных) и 1000 беженцев.

Сотрудники УВКБ замечают растущее число подростков, бегущих от насильственной мобилизации. Они говорят мне, что сейчас я побеседую с их друзьями из Колумбии. Семейной парой, семьей с маленьким ребенком (думаю, лет четырех) и мальчиком, который, кажется, одинок. Мужчина держит гитару. Я снова обещаю не упоминать их имен в дневнике. Они кивают в знак согласия, говорят: «Да, это важно». Хотя они здесь, они все еще беспокоятся о своей безопасности. Они (пара) показывают мне на карте, из какого места в Колумбии они прибыли. Когда покидаешь Колумбию, самые трудные места – дороги. Члены вооруженного формирования устроили пропускные пункты через каждые десять километров, через следующие десять километров – пропускной пункт партизан. У вооруженного формирования есть списки (списки приговоренных к смерти), и они забирают документы. Иногда они сжигают автомобили или просто убивают людей. Бывает, что путешествие начинает семья из восьми человек, а добираются только трое. Из-за этого многие прибывающие сильно травмированы психологически.

«Мы покинули дом 10 октября прошлого года. Партизаны угрожали моему мужу».

Они говорят что-то по-испански – все улыбаются. Они протестанты. Тем вечером у них было всенощное бдение. Они ушли из дома на ночь. Вернувшись, увидели, что их дом сожжен. У УВКБ есть фотографии.

«У нас три сына и одна дочь. То, что не сгорело, мы отдали нашим детям».

Они улыбаются мне, рассказывая свою историю. Маленький мальчик, сидя на коленях у одного из сотрудников, ест банановые чипсы.

«Что будет следующим после того, как они сожгли твой дом? Так что нам пришлось уехать».

Они прибыли в Ибарру 22 октября.

«Мы любим нашу страну, – говорят они, – но еще больше мы любим нашу жизнь».

Следующие – мужчина с гитарой и его жена. Он управлял маленькой фермой. «Она не принадлежала мне, но я за нее отвечал.

Пришли незаконные вооруженные группы. Вооруженное формирование и партизаны. Никогда нельзя быть уверенным, кто есть кто, потому что у них нет формы.

Иногда они останавливают тебя и говорят: «Отдавай нам вещи, еду». Я всегда соглашаюсь, не спрашивая, кто они. 25 октября пришли три человека, на этот раз они подошли близко к дому и попросили еду. Я не знал, что кто-то из другой группы шпионил, наблюдал. Я шел в магазин, и меня остановили два человека. Было семь вечера, уже темнело, но я видел, что за ними стоят еще люди.

Они сказали: «Ты – помощник партизан». Я понял, что они – члены вооруженного формирования.

«Достань все из карманов», – сказали они.

Я достал. Я положил все на землю.

«Подними удостоверение личности». Они его забрали.

«Теперь мы можем выследить тебя во всей Колумбии. Мы можем убить тебя». (Среди членов вооруженного формирования распространено забирать удостоверения личности. У них есть компьютеры и доступ к Сети по всей стране.)

Они сказали мне, что у меня двадцать четыре часа на то, чтобы убраться, или они сожгут мой дом вместе с моей семьей, пока та будет спать. Так что я уехал с женой и сыном Фернандо».

Малыш смотрит и улыбается, когда произносят его имя. Он кашляет.

«К счастью, мы знали нескольких людей в Эквадоре, так что мы остановились здесь на восемь дней».

«Вы не хотели оставаться рядом с границей?» – спрашиваю я. Все смеются. Мальчик говорит, что он слишком боится, чтобы говорить. Незаконное вооруженное формирование пыталось мобилизовать этого мальчика, и ему пришлось непросто, когда они пытались это сделать. Мужчина хочет сыграть песню на своей гитаре. После выборов стало больше случаев насильственной мобилизации. Я не знаю или не понимаю позицию УВКБ по отношению к этой ситуации, но думаю, что всем ясно – различные группировки стараются усилить свои войска, готовясь к войне.

Когда мы уезжаем, они все провожают нас до автомобилей. Семьи пожимают мне руку и благодарят. Я чувствую себя неловко – я ничего не сделала для них.

Следующая остановка – столярная мастерская, профессиональное обучение. УВКБ дало Хосе деньги в долг на условии, что он согласится потратить время на обучение и устройство на работу других беженцев.

Отец избранного, но еще не вступившего в должность президента Колумбии был убит ФАРК во время попытки похищения. Так что у него есть основание ненавидеть. Некоторые беспокоятся, что военные действия усилятся. Насилие вызывает только одно – еще большее насилие.

Здесь многих зовут Хосе. Шутят, что Хосе в Южной Америке все равно, что Мухаммед в арабских странах. Я знакомлюсь с мужчиной по имени Хосе. Он владел мебельным магазином, когда жил в Колумбии.

Эта мастерская была построена в феврале. В марте они начали работать. Хосе очень горд – они сделали пять гарнитуров. У них есть проблемы с продажей – нет места для демонстрации изделий.

«Они могут воспользоваться тем преимуществом, что мы беженцы и более заинтересованы в продаже».

Снаружи у них есть склад. Так что они не считают это плохими бытовыми условиями. «Мы хотим поощрять нужные умения, профессии».

Они уже пытаются связаться с крупными магазинами в городах. Колумбийцы – очень предприимчивые люди.

Мы подходим к нескольким юношам, толпящимся в углу. Один парень (он новичок) слишком стесняется, чтобы разговаривать. Два близнеца – я протягиваю им фотоаппарат «Поляроид», чтобы они с ним поиграли. Они гордо фотографируют друг друга с футбольным мячом, который мы принесли. Хосе показывает нам место за домом, где они выращивают свеклу, морковь и салат. Он говорит о способах дать работу большему количеству людей.

«Я знаю, что вновь прибывшим трудно найти работу, и даже когда ты становишься беженцем, это все равно непросто. Мы не хотим, чтобы люди слонялись и попрошайничали».

Я спрашиваю, как он здесь оказался. Как стал беженцем.

«К счастью (или к несчастью), я получил контракт на изготовление мебели для армии. Потом партизаны взбесились».

Потом, как обычно, ему угрожали. Ему дали двадцать четыре часа на то, чтобы убраться.

«Я взял чемодан. Я потерял все. Я посадил семью в самолет. К счастью, у меня были на это деньги».

Ночью он уехал на мотоцикле.

«Меня остановили мужчины с фонариком. Я увидел, что на них ботинки, такие, как носят партизаны. Я подумал, что они партизаны. Я дрожал. Я дал им свои документы, когда они попросили. Я не задавал вопросов. Я солгал и сказал, что рано утром должен быть у врача, поэтому еду ночью. Они сделали проверку. Я понял, что они относятся к вооруженному формированию. Меня не было в их списке».

Армейцы предупредили его, что рядом находится пропускной пункт партизан и чтобы он был осторожен. Он был испуган, но продолжил путь и сделал это.

«Слава богу».

Я спрашиваю, хотел бы он вернуться в Колумбию.

«Думаю, каждый колумбиец хотел бы вернуться в Колумбию. Но нам нужен мир. Мои дети ходят здесь в школу, и это делает меня счастливым».

Один мальчик говорит, что он, может быть, присоединится к УВКБ, когда станет постарше.

«Это хорошо», – говорит Уильям.

Хосе отвечает: «Когда у тебя есть добрая воля и ты усердно трудишься, ты справишься».

Когда мы уезжаем, я замечаю нового мальчика (того, тихого), входящего в ворота мастерской. Машу ему на прощание. Он слегка машет и входит внутрь. Сейчас мы едем в так называемый безопасный дом.

По соображениям безопасности здесь нет знаков ООН, флагов или любых обозначений снаружи дома. В среднем люди остаются здесь на десять-пятнадцать дней, никогда не задерживаются более месяца. Когда дверь открывается, к ней подходит маленькая девочка лет, наверно, двух в коротком белом платье. Это место для незащищенных, одиноких многодетных женщин. Все живущие здесь вместе работают. У каждого есть работа по дому, так что они сами могут заботиться о себе. Они сами управляют этим местом. Комната с девятью двухъярусными кроватями (у мужчин и женщин отдельные комнаты). Я не вхожу. Один мужчина выглядит очень больным и лежит в постели. В женской комнате на кровати спит маленькая девочка. «Она из семьи, которая приехала сюда только в прошлый четверг», – говорит кто-то.

Потом я познакомилась с девочкой, которая некоторое время жила в офисе УВКБ. Она похожа на маленького ангела. Она – особый случай, потому что является жертвой изнасилования.

Вдруг у мужчины начинаются судороги. Он падает на пол. Другие мужчины подходят к нему. Один держит его голову, другой трясет его руки. У него всю жизнь была легкая эпилепсия, но после психологической травмы она стала хуже. Ему двадцать семь лет. Его относят в кровать: «С ним все будет хорошо». Видеть, как они пришли к нему на помощь, и знать, что две недели назад они совершенно не знали друг друга, а теперь кажутся семьей. Оказывают друг другу помощь в самых трудных ситуациях.

Здесь маленькая, очень простая кухня. Мальчик лет восьми помогает на кухне своей маме. Он смелый и протягивает руку: «Buenos dias».

УВКБ помогло мне приобрести школьные тетради и другие необходимые материалы для дома. Мы приносим их и кладем на стол. Замечательно видеть, как дети восхищены учебными материалами. Также есть книги для взрослых. Мать быстро берет книгу Габриэля Гарсии Маркеса и улыбается. Мы также принесли несколько игрушек, и когда мы говорим, что с ними можно играть, дети несутся по лестнице вниз. Это великолепно.

Одна из женщин находится здесь восемь дней. Она работала в Колумбии в НПО под названием Reinsercion (для «перевоспитания» партизан). Она рассказывает нам свою историю. Она работала, помогая проводить работу среди партизан, чтобы вернуть их к гражданской жизни. Чтобы научить их снова жить нормальной жизнью. Она привозила их на фермы, спонсируемые правительством, чтобы они научились работать по-новому. (Пока она говорит, рядом девочка учится прыгать через скакалку. Другие дети сидят у стены и читают новые книги.) Так как она работала с бывшими партизанами, ее преследовало вооруженное формирование. Они захватили ферму. Она осталась ни с чем.

«Не было времени даже собрать чемодан», – говорит она. Она хотела бы работать в НПО в Эквадоре.

«Я уверена, что у меня есть, что предложить. Я – специалист по сельскому хозяйству. У меня много планов, как помочь людям помогать самим себе».

Эта женщина также занималась тем, что пыталась изменить взгляды людей или убедить их заменить плантации коки на другой вид фермерской деятельности с различными зерновыми.

«Это очень сложно, потому что они зарабатывают очень много денег на коке, даже самые бедные крестьяне. Как им можно сказать, чтобы они выращивали зерновые, которые принесут меньше денег? Вы можете видеть людей из Колумбии или любой страны, где существуют бедность и коррупция, – у них должны быть возможности для выживания».

Она начинает плакать. «Когда они захватили ферму, они убили трех человек, работавших со мной. У нас был детский сад для детей тех, кто работал на ферме. Они также убили учителя».

Она вытирает глаза бумажной салфеткой, успокаивается и говорит: «Я знаю, что должна начать сначала, и бог поможет».

Я смотрю на фотографии фермы, которые она принесла. Они сделали все возможное, чтобы улучшить жизнь. На этих фотографиях так много надежды и видов на будущее. Хорошие люди пытаются помочь своей стране, помочь друг другу. Она знала женщину, которая занималась правами человека и рассказала ей о УВКБ. Так что она приехала в Эквадор, чтобы его найти.

«У Эквадора свои проблемы. Его собственному народу нужно многое, так что я беспокоюсь за детей. Это не их страна. У их семей нет ничего. Нам надо помочь Эквадору, сделать вклад в эту страну, чтобы они смогли помочь нам здесь».

Она кивает на мой дневник. «Ничего?» – спрашиваю я. «Да», – отвечает она. Она рада, что я записываю.

Она добавляет, что когда рассказывает людям о том, что она колумбийка, «они смотрят на тебя, как на чудовище. Но мы не плохие люди. Среди нас много хороших людей».

Уильям спрашивает ее, хочет ли она вернуться в Колумбию. Она посмотрела на него, как на сумасшедшего. Я начинаю понимать, что у этих людей очень интересное самовосприятие: какими бы отчаявшимися они ни были, они кажутся полными жизни и обладают страстью к жизни.

«Это прекрасная страна, и я люблю свой народ, но я не могу вернуться. Понимаю, что как минимум несколько лет. Насилие должно прекратиться. Мы не выживем, если вернемся сейчас».

Стеснительный парень из столярной мастерской только что вошел в дверь. Должно быть, он шел сюда пешком. Кажется, это очень длинный путь. Он держит футбольный мяч, который мы ему дали. Он показывает его и отдает своим братьям. Теперь он улыбается и кажется очень спокойным. Я знакомлюсь с его мамой – она милая.

Мы знакомимся с семьей – одинокая женщина, живущая с шестью детьми в гараже. Она вынуждена была уехать, потому что двоих ее детей мобилизовали партизаны. Южная Америка отличается от других стран, где множество людей перемещается вместе и живет в лагере. Переезд из своего дома в чью-то страну и общество. Отдельные семьи. Они показывают мне все, что они делают. Молодой мужчина говорит, что у него отлично получалось заниматься капоэйрой (бразильское боевое искусство), а потом группы повстанцев попросили его их учить. Он согласился учить, но потом они захотели, чтобы он воевал, и он покинул группу.

«Я отказался носить оружие или работать над производством коки. Они угрожали мне, но это противоречило моим принципам. Потом мы поняли, что если останемся там, нас убьют. Мы покинули город и отправились в сторону границы. Когда мы прибыли, тетя сказала, что мы в черном списке. Мы потеряли все, продали все, что смогли. Мы прибыли сюда и начали заниматься всем, чем могли. У нас был ресторан, но миграционная служба закрыла его, потому что у нас еще не было документов. К счастью, нас не депортировали. Мы узнали о УВКБ. Теперь наши документы в порядке».

Теперь они изготавливают ремесленные изделия. Они показывают нам подарочные коробки, кукол, композиции из цветов. Они продают это в гараже.

«Я хотел бы начать настоящий бизнес. Я мог бы делать хорошую пиццу».

Монахини пригласили нас в свои апартаменты, чтобы освежиться. Они миссионеры, поэтому одеты в обычную женскую одежду. Вдруг у меня появилось очень странное чувство. Может быть, потому что я росла, как католичка, но когда они показали мне свои спальни, я почувствовала, что мне не надо смотреть. Не знаю точно, почему меня так заинтересовало то, что у них были маленькие тренажеры для ходьбы. Предполагаю, мы не думаем о монахинях, как о тех, кто делает зарядку или является настолько человеком. В одной комнате на полу лежат подушки и стоят маленькие деревянные статуи. Она складывает свои руки жестом «здесь мы молимся». Одна из сестер рассказывает мне о своих годах в Колумбии. Она говорит, что была миссионером восемнадцать лет, восемь из них – за пределами Бразилии. Ее группа сестер была организована для помощи мигрантам. Она говорит, что теперь одевается в обычную одежду. Затем она снимает свое кольцо-распятие, чтобы показать мне. Она протягивает его мне, чтобы я посмотрела. Я чувствую, что не должна трогать его.

«Мы из Бразилии. Наш орден работает в двадцать одной стране. Мы работаем с мигрантами. Мне нравится отправляться в различные части мира, где различные мировоззрения. И я всегда очень многому учусь у детей».

Я говорю им, что моя мать католичка и она будет очень счастлива, что я провела время с монахинями. Они смеются. Это опыт, который продолжает доказывать, что в каждой организации, в каждой стране, в каждой религиозной группе есть и плохое, и хорошее.

Одна сестра говорит: «Моя мечта – работать на границе Мексики и США». Я говорю ей, что она, наверно, единственный человек на земле, который об этом мечтает. Она улыбается. Мы прощаемся.

«Может быть, мы когда-нибудь увидимся на мексиканской границе. Кто знает», – говорит она.

Да, напоследок они сказали одну вещь (это перевели): они рады, что Бразилия выиграла последний футбольный матч.

14.45

Мы посещаем общину беженцев в отдаленном месте. Здесь сорок человек, семнадцать из них дети. У нас ушло некоторое время на то, чтобы приехать туда, где они живут. Мне говорят, что у них есть всего один автомобиль на всех. На нем они добираются до автобуса. Два года назад они прибыли из Колумбии, из Сан-Агустина. Они говорят о нем как о «древнем месте Колумбии». Причина отъезда: «Они заставили многих из наших детей взять в руки оружие. Власть захватили партизаны. Мы – духовная община».

Здесь, в этом отдаленном районе, у них есть школа и церковь.

«Мы, наконец, живем спокойно».

Они живут в глуши, но все же не хотят, чтобы были сделаны фотографии.

«Мы боимся, что они достанут нас».

Нас ведут на кухню: она сделана под навесом, очень хорошо устроена. Там деревянные скамьи и столы под полимерной пленкой. Они очень гостеприимны и приготовили обед из говядины, риса и супа. Они рассказывают мне о человеке, учению которого следуют, – современном философе Самуэле Ауне Веоре, чье учение посвящено тому, как люди могут стать лучше. Культура людей, ищущих бога. Главное в книге философа, учению которого они следуют, заключается в том, что все религии, по сути, являются одинаковыми. Возможно, реинкарнацией друг друга. От Будды до Иисуса. Ему следуют несколько тысяч человек в Южной Америке, это не пагубный культ.

Я начинаю понимать, что у этих людей очень интересное самовосприятие: какими бы отчаявшимися они ни были, они кажутся полными жизни и обладают страстью к жизни.

«У нас нет политических или экономических целей. Мы учим нашей вере бесплатно, это открыто для всех. Никакого деления из-за расы, национальности или социального происхождения».

Некоторые здешние люди не беженцы. Есть одна эквадорская семья. Они получили помощь для строительства школы, но им все еще нужны окна и учебные принадлежности.

Я не говорю по-испански, так что все разговоры всегда переводятся. Я начинаю чувствовать себя глухонемой – не хочу, чтобы кто-нибудь пытался со мной говорить, потому что чувствую себя неловко из-за того, что не могу ответить. Я спрашиваю, в чем они нуждаются.

«Вода. Электричество. Дренаж для сточных вод. У нас есть один генератор, но этого недостаточно».

Мы расспрашиваем колумбийца о его жизни. До того как поселиться здесь, он жил в своей стране.

«Там я продавал инструменты и пиломатериалы – я был торговцем. Но повстанцы вымогают деньги у всех, занимающихся бизнесом, и отсутствие защиты в городах делает невозможным содержание магазина. А земля не очень хорошая для выращивания зерновых».

Он кивает мне. «Вы задаете много вопросов. Должно быть, очень интересуетесь».

Когда ему объясняют, что я веду дневник, чтобы люди его прочитали, он сказал: «Вы – связь между теми, у кого нет ничего, и теми, у кого есть слишком много. Это прекрасно».

Мы немного поиграли с детьми. Теперь я понимаю, что все, что нужно, чтобы положить начало общению с детьми (особенно с мальчиками) по всему миру, – принести футбольный мяч. Мы принесли подарки, и они сохранили упаковочную бумагу для школы. Мы (сотрудники УВКБ) начали говорить об этом, когда уехали. Мы рассказывали друг другу истории об удивительных вещах, которые видели, сделанных беженцами из полиэтиленовых пакетов, проволоки и подобного. Все соглашаются, что одни из лучших среди них – автомобили, которые делают из проволоки, чтобы толкать и ехать. А еще, когда они скручивают кусочки полиэтиленовых пакетов, чтобы сделать похожие на веревки части, а потом сплетают их, чтобы получились корзины. Они рассказывают истории о семьях, которые их тронули, или такие невероятные вещи, как история про пару, которая пронесла через границу, а потом везла на лодке поросенка в безопасное место; поросенка (который, очевидно, испугался лодки) пришлось засунуть в мешок типа наволочки. Быть окруженной теми, кто так восхищается людьми, с которыми встречался в течение нескольких лет. Они считают, что беженцы потрясающие, и говорят о них как о друзьях.

Мы рано отправились обратно, так что остановились посмотреть пирамиды. Вышли из автомобиля, встретились с мужчиной в старой красной бейсболке, рабочих ботинках, традиционной кофте, который жевал травинку. Он ведет нас вверх по поросшему травой холму.

«Вот одна из четырнадцати пирамид».

У меня уходит некоторое время на то, чтобы понять, что я нахожусь в долине холмов странной формы, каждый с площадкой наверху, и мы на самом деле стоим на одном из них. Если отчистить их от травы и грязи, можно обнаружить здания, построенные из глины. Символы на верхушках служат для определения времени.

Местный гид рассказал нам, что Кито и Кара слились и стали известны как Китокара. Две культуры, которые существовали до инков. Поселившиеся здесь около 500 г. н. э., они противостояли инкам двадцать пять лет. Под предводительством прежней культуры, матриархата. В этом месте было обнаружено несколько керамических изделий.

Вулканическая кремневая скала использовалась для отражения света и коммуникации. Другие способы коммуникации – дым, свет и звук. Можно удивиться, насколько мы эволюционировали. Или скорее так: насколько выше наше качество жизни, чем было их. Этот вопрос более важен для людей этого региона, вовлеченных в сегодняшнюю войну.

На обратном пути к автомобилю мы проходим плантацию кукурузы. Многодетная семья – старшие помогают родителям работать, младшие играют. На сегодня работа закончена, и они ждут автобус. Уже поздно. Отец просит у Уильяма телефон, чтобы позвонить и попросить помощи. Дети едят кукурузные початки словно сахарный тростник. Я откусываю от одного. Он сладкий.

За ужином мы говорим о трудностях в помощи в этом регионе. Например, УВКБ: его главная обязанность – помогать беженцам. Но с течением лет УВКБ из-за мировой необходимости также стало помогать ВПЛ (внутренне перемещенным лицам). Но 98 процентов финансирования УВКБ – добровольные пожертвования от правительств и других благотворителей. Управлению еле хватает на то, чтобы выполнять свою главную обязанность. В прошлом году из-за уменьшения бюджета были сокращены многие рабочие места.

Кто-то за столом понятно объяснил, почему ВПЛ являются проблемой для УВКБ: представьте, что вы – отец четырех детей. Вы еле-еле сводите концы с концами. У вас едва хватает средств, чтобы кормить их, а вы находите двух беспризорных детей и знаете, что должны их усыновить. Вы знаете, что если этого не сделаете вы, это не сделает никто. И что вы будете делать? Каким-то образом вам надо найти способ. Если больше никто в международном сообществе не думает о помощи более чем одному миллиону ВПЛ в Колумбии (а это живые люди), то вам придется найти способ это сделать. На карту поставлены жизни людей, семей. Мы также говорили о других местах и людях мира. Я обнаружила, что это – обычное дело для сотрудников УВКБ, когда они собираются вместе. Это замечательно. Мне хотелось бы, чтобы мир мог видеть эти ужины и слышать то, что слышу я: они говорят о ВПЛ в Анголе, ситуации в Конго, курдах и о том, как о них забыли, Абиджане и почему так важно понять ситуацию там. Мы также говорим о Панаме – еще одной части этого региона с тяжелой ситуацией. Еще одной стране, которую затронул конфликт в Колумбии. Мы начинаем планировать поездку туда в июле.

Воскресенье, 9 июня

Завтрак в семь утра. Прошлым вечером Эквадор проиграл со счетом 2:1. Спускается Лайонелло – багаж? Нет, его не привезли. За завтраком разговор переходит к Венесуэле. Я не могу точно понять ситуацию. Люди забирают свои деньги из банков.

Президент Венесуэлы Уго Чавес – противоречивая фигура, и страна глубоко разобщена из-за его стиля руководства и некоторых политических решений. Его противники требовали его отставки, устраивая демонстрации и забастовки. Его последователи тоже устраивали демонстрации в поддержку правительства. 11 апреля венесуэльская армия отстранила Чавеса от власти после того, как несколько протестующих были застрелены во время демонстрации. В Венесуэле к власти пришло неизбранное временное правительство, но большинство стран региона осудило смену власти как противоречащую Конституции. На следующий день сторонники Чавеса в армии и в бедных районах Каракаса сплотились вокруг него и потребовали его возвращения. Чавес был выпущен из-под ареста и снова получил власть. Венесуэльское общество продолжает быть глубоко разобщенным, а постоянная политическая нестабильность негативно повлияла на экономику.

Во время мирных переговоров в Колумбии также была демилитаризованная зона. Полная партизан, теперь разбомбленная армией. Более сорока человек убиты.

Аэропорт

Мы подъезжаем к ограде из сетки-рабицы. Один из сотрудников УВКБ, Грейс, пошла вперед с военным чиновником, чтобы открыть замок. Проверка сумок. Проверка личности. Потом мы оказываемся внутри, где встречаемся с другими сотрудниками УВКБ. Мы летим тридцать минут, вдруг неожиданно в иллюминаторе видны густые джунгли, тянущиеся докуда хватает глаз. Амазонка. Просто дух захватывает. Когда мы спускаемся, становятся видны маленькие дома, потом маленький город. Теперь мы в Лаго-Агрио («Кислое озеро»), который также называется Нуэва-Лоха. Мы очень близко от колумбийской границы. Эта часть границы была знаменита тем, что здесь ее переходила ФАРК. Видно, даже вооруженным силам нужен отдых, и я уверена, что есть и другие причины. Но вроде бы переходов границы стало меньше, потому что вооруженное формирование взяло под контроль большую часть территории на колумбийской стороне этой границы.

Мы знакомимся с сотрудниками УВКБ – Энн и Рене. Воздух наполнен моросью. Кто-то говорит, что дождь идет уже два месяца. Этот регион богат нефтью – природным ресурсом. Но материальные блага распределяются несправедливо. Очень бедные люди не видят денег. Здесь 70 процентов бедных, 21 процент очень бедных. До мая здесь не было электричества. Возможно, в этой части Эквадора самый высокий уровень насилия. В последнее время здесь было совершено 68 убийств. Более 80 процентов убитых были колумбийцами. Половина беженцев, добирающихся в это место, – дети.

Рене работает на территории Колумбии, в Путумайо. В этом районе высок процент нелегальных вооруженных формирований. Многие люди подвергаются преследованиям со стороны партизан или вооруженных формирований, или их застигают боевые действия. В этом районе почти нет правительственного присутствия. Только в Путумайо 10 624 ВПЛ, 60 процентов из них – в возрасте от младенцев до 17 лет. В Нариньо 16 218 ВПЛ. И это официальные данные о зарегистрированных людях на конец мая. Все уверены, что тех, кто просто не регистрируется, намного больше. В целом в Колумбии количество внутренне перемещенных лиц оценивается примерно в два миллиона человек. Количество ВПЛ возросло после краха процесса мирного урегулирования. Также возросло число одиноких женщин – глав семей, наиболее вероятно из-за насильственной мобилизации.

Дороги между Путумайо и Нариньо очень плохие, сотрудникам трудно перемещаться. Здравоохранение номинальное. Это ответственность государства (как демократической страны и т. п.), но оно не может заботиться о тех, кто оказался в ловушке на территории, контролируемой нелегальными вооруженными формированиями (еще раз – это 74 процента территории). НПО «Норвежская народная помощь» частично финансирует проекты церкви.

Рене также говорит, что сейчас, после провала процесса мирного урегулирования, дела пошли еще хуже. Несколько лет назад можно было гулять по улицам ночью – теперь, со всеми этими убийствами, это слишком опасно.

Брифинг идет уже некоторое время. Мне сложно сосредоточиться. Так много информации. Так много важного надо понять. Может быть, я чувствительна к высоте. Как большинство людей, я предпочитаю взаимодействие между людьми графикам и страницам материалов для чтения. При этом я знаю, что мне очень повезло получить эту информацию, быть на брифингах, потому что, к сожалению, если вы только смотрите новости, то не сможете полностью понять ситуацию в мире.

Марте также говорит о том, как трудно разговорить людей всего примерно в тридцати километрах от границы. Координатор ООН объясняет, что, как можно себе представить, защита персонала (для всех организаций) является приоритетом. Например, мы контактируем с ICRC (Красным Крестом). Когда кто-то отправляется в поездку, он в целях предосторожности предупреждает их: «Если вы не получите от меня сообщения через столько-то часов в такой-то день…»

В автомобиле по дороге к приюту Энн говорит о девушке-беженке двадцати лет, больной лейкемией, которая умерла. Международная организация по миграции (МОМ; она не относится к ООН, но очень тесно связана с ней – в прошлом она проделала большую работу, помогая людям, покидающим Кувейт) помогала доставать лекарства. Но для девушки было слишком поздно. Энн говорит, что это всегда очень печально – она испытывала сильную боль последние несколько дней перед смертью. Никто не мог достать морфий или любое другое сильное обезболивающее.

«Это было очень трудно видеть», – говорит она.

Мы добираемся до приюта. Строительство было закончено в 2001 году. МОМ собирается помочь с водой, системой водопровода.

«У нас до сих пор есть проблемы», – говорит Энн. Здесь сейчас живут двадцать пять человек. Есть детский сад и место, где работают женщины. Есть место для 400 человек и палатки на случай массового наплыва. Есть сады, в которых работают женщины. Мы прогуливаемся и знакомимся с примерно восемью женщинами, работающими в саду. Им помогает один мужчина. Все они из Колумбии. Они представляются с большой доброжелательностью. Они говорят, что приятно, когда приходят гости. Они очень благодарны всем организациям за помощь.

«Пожалуйста, продолжайте помогать нам. Мы будем усердно работать».

Мы просим одну женщину рассказать нам свою историю.

«У меня десять детей, девять из них со мной. Вооруженное формирование дало нам пятнадцать минут на то, чтобы уйти. После того как мы прибыли сюда, они схватили моего сына и высекли его. Они забрали его, у нас нет о нем вестей».

Она называет нам его полное имя. Его прозвище, по которому его можно признать. Она говорит, что он был великолепным футболистом.

«Пожалуйста, постарайтесь его найти».

Другая женщина не только готова, но и хочет говорить. Сначала она показывает нам, как она стирает: деревянный валек, бадья и пластиковая чашка.

«Обе группы заставляют наших детей присоединяться к ним, так что мы бежали сюда. Но теперь у нас другая проблема – мой муж болен, он очень ослаблен».

Мы посещаем комнату типа школы, где матери собрались со своими детьми. Так прекрасно. Малыши. Один выглядит больным – продолжает бороться. Одна девочка спрашивает, есть ли у нас кукла. «Мой папа не может купить куклу».

Мы принесли подарки, в том числе двух кукол, но они должны быть общими.

«Но я хочу, чтобы я могла с ней спать».

Я знакомлюсь с двадцатилетней девушкой и с тремя детьми. Мы спрашиваем ее, что им нужно.

«Оформить наши документы, чтобы мы могли работать и нам не пришлось возвращаться в Колумбию, где мы потеряем наших детей на войне».

Это прекрасные люди, достойные люди. Я знакомлюсь с отцом.

«Шестнадцать лет назад в провинции Путумайо я познакомился со своей женой. У нас была ферма. Мы построили дом, у нас был скот. Я был горд, потому что у меня было, что оставить детям после смерти. Я не беспокоился за своих детей. То, как они выгнали нас, было очень жестоко. Моих жену и детей забрали. Меня взяли под стражу. Они унижали нас. Они мучили нас. Мне не разрешили взять ничего, даже, что самое печальное, моих жену и детей. Я набрался смелости спросить, что будет с моими детьми и женой. Мне недвусмысленно дали понять, что они убиты. Они сказали мне: «Мы сделали то, что должны были сделать», – больше о них не думай. Я сходил с ума. Через семь месяцев я их нашел. Я не мог поверить в это. Они были живы. Это самое большое счастье в моей жизни. Моя жена так сильно плакала – она не могла поверить, что я жив. Они сказали ей: «Не беспокойся о своем муже – мы похороним его, как положено». Мы воссоединились здесь, в Эквадоре. Наш общий друг узнал, что мы оба здесь. Каждому из нас он сказал прийти завтра в десять в парк. И там, в парке, мы встретились. Я не мог поверить в это. Моя жизнь была спасена».

Еще одна женщина подходит поговорить с нами. Она с пожилой дамой – они друзья и помогают здесь друг другу. Она держит мальчика, про которого я думала, что он болен.

«Мне пришлось уехать, потому что партизаны забрали моего шестнадцатилетнего сына. Я больше никогда его не видела. Я увезла остальных своих детей из страны как можно быстрее. Я приплыла на каноэ по реке Сан-Мигель. Я сказала лодочнику, что у меня нет денег, но рассказала ему свою историю. Он помог мне».

Я спрашиваю еще одну женщину, которая держит маленького ребенка: «Почему вы уехали из Колумбии?»

«Потому что они убили моего мужа. Я испугалась за свою жизнь и жизнь моих детей. Однажды муж сказал: «Я пойду поищу работу». Он ушел в семь утра. В 16.00 позвонили его родителям: смогут ли те опознать его тело. Его тело было найдено валявшимся на дороге. Я спряталась в доме друга, и мне сказали, что мне надо уехать в Эквадор. Мне дали немного денег на поездку. Мы – мой младенец и два других ребенка – сели на автобус, идущий к границе. Слава богу, мы не забыли взять из дома наши удостоверения личности до того, как его сожгли. Так что мы въехали легально, как туристы».

«Когда все это произошло?» – спрашиваю я.

«Две недели назад».

В этот раз мы уезжаем поздно, так что решили пропустить обед. В автомобиле, когда мы едем познакомиться с семьей, я разговариваю с Рене из колумбийского офиса УВКБ. Теперь я знаю, как тяжело писать в едущем автомобиле.

Мы останавливаемся у маленького двухэтажного дома, где живут пять братьев и их мать, приехавшие месяц назад. Группа из примерно десяти детей свешивается с верхнего балкона, чтобы поздороваться. Мне сказали, что арендная плата – сто долларов в месяц, у них не целый дом. Сначала у них не было воды, и им пришлось отдраивать здание снаружи, чтобы в нем можно было жить. В какой-то момент владельцы выразили недовольство тем, что живет слишком много народа. Но позже владельцев все устроило, потому что «мы хорошие и заботимся о доме».

С тех пор как они здесь, было несколько происшествий: их задерживала полиция и обвиняла в сотрудничестве с вооруженными формированиями, «потому что мы колумбийцы». Полиция говорит, что беженцы создают проблемы в городе.

«Мы можем подтвердить, что они профессионалы. Полицейские понимали, что мы не преступники, и отпускали нас. Но мы все равно боимся. Мы слишком близко к границе и понимаем, что неподалеку есть вооруженные формирования».

Все истории разные, но в них есть общее: угрозы со стороны вооруженных формирований. Один человек двадцать лет работал делопроизводителем в правительственном учреждении. В последние два года он начал получать угрозы. И вооруженным формированиям, и партизанам нужны были справки и сертификаты.

«Они вынуждают тебя помогать одним, потом обвиняют в помощи другим», – говорит он.

Мне дали напиток. Меня предупреждали о плохом качестве воды, но я решила, что лучше заболею, чем буду невежливой. Рене тоже пьет.

Мы сидим с одним из отцов. Он перешел границу с тремя детьми за три дня и две ночи. Дети боялись?

«Да. Нам пришлось пройти через множество пропускных пунктов – три партизанских, три вооруженного формирования. На последнем забрали наши документы. Теперь перейти границу легально было тяжело. Мы неожиданно остались без документов, то есть мы теперь были нелегалами. У нас все еще остаются три сестры в Колумбии. Одна работала медсестрой, нам недавно сообщили, что ее забрали партизаны. Мы говорим людям, что мы – беженцы под защитой УВКБ. Это помогает. Помогает защитить наших детей».

Другой мужчина говорит: «Нам пришлось уехать из-за постоянного конфликта между партизанами и вооруженным формированием».

Он начинает плакать, наконец, говорит: «Я был вынужден оставить семью – троих детей. Им угрожают».

Партизаны угрожали взорвать дом, где находятся дети. Он ищет помощи, чтобы привезти их в Эквадор.

«Я хочу рассказать вам все, что вы не знаете о военных убийствах: автобусы останавливают, людей выводят и убивают. Дети травмированы бомбежками, становятся жертвами перекрестного огня».

Он начинает говорить, потом останавливается и плачет.

«Я был связан, и они собирались убить меня. Я не хочу это вспоминать. Я привез с собой двух детей, потому что они хотели их мобилизовать. Я врач, и я отказался работать на партизан. Они угрожали мне. Мне есть, что сказать еще, но это так унизительно. Я хочу прекратить».

Мы благодарим его. Они с Уильямом на минуту обнимаются. Оба мужчины – отцы и могут понять боль друг друга.

Мы говорим с Энн о том, как УВКБ может помочь его семье в Колумбии – детям, которые вынуждены были остаться. Что, если они смогут добраться до офиса в Колумбии, а потом мы поможем перебраться оттуда сюда? Да, может быть, но им надо найти способ туда добраться. Хотя многие люди боятся усиления войны, вновь избранный президент Урибе говорил о новых мирных инициативах. Пока еще не совсем понятно, что произойдет в Колумбии в ближайшие несколько месяцев. Борьба, которая продолжалась сорок лет, может стать хуже перед тем, как станет лучше. Последняя схватка – может быть, война? Кто их поддержит? Сколько это продлится? Что произойдет с людьми? С семьями, которые окажутся в гуще этого? Когда уже почти два миллиона перемещены?

Заключительное примечание: Лайонелло, Тоби и я планировали поездку в Панаму, чтобы посмотреть на ситуацию в Колумбии с другой границы. Но когда я готовила этот дневник к печати, я получила сообщение, что ситуация уже ухудшается, поэтому ехать слишком опасно.

Завершающее замечание: багаж Лайонелло наконец-то прибыл в последний день.

Послесловие

Устав ООН начинается со слов «Мы, народы». Это одна из прекраснейших вещей, которые я когда-либо слышала. И это именно так. Жизнь, которая проводится вместе, всеми народами мира, защита нашей истории, наших культур и обучение друг у друга.

Беженцы – семьи и отдельные люди, которые в точности такие же, как мы, но они не имеют той свободы, которая есть у нас. Их права человека нарушены.

Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев заботится о более чем 20 миллионах человек. Около 8 миллионов – дети. До восемнадцати лет.

«Те, кто отвергают свободу для других, сами ее не заслуживают».

Авраам Линкольн

* * *

Сноски

1

Пастообразная масса, репеллент, эффективно защищает от укусов кровососущих насекомых.

2

Фрукт с сильным неприятным запахом.

Content

Анджелина Джоли
Я изменилась навсегда

Посвящение

Вступительное слово Верховного комиссара ООН по делам беженцев

Предисловие

Миссия в Африке

Вторник, 20 февраля

Среда, 21 февраля

Четверг, 22 февраля

Пятница, 23 февраля

Суббота, 24 февраля

Ночь субботы

Воскресенье, 25 февраля

Понедельник, 26 февраля

Вторник, 27 февраля

Среда, 28 февраля

Четверг, 1 марта

Пятница, 2 марта

Суббота, 3 марта

Воскресенье, 4 марта

Понедельник, 5 марта. 20.40

Вторник, 6 марта

Среда, 7 марта

Четверг, 8 марта

Пятница, 9 марта

Миссия в Камбодже

Понедельник, 16 июля

Вторник, 17 июля

Пятница, 20 июля

Суббота, 21 июля

Воскресенье, 22 июля

Понедельник, 23 июля

Вторник, 24 июля

Баттамбанг, вечер вторника

Среда, 25 июля. 7.00

Четверг, 26 июля

Пятница, 27 июля

Миссия в Пакистане

Пятница, 17 августа

Суббота, 18 августа

Понедельник, 20 августа

Вторник, 21 августа. 6.00

Среда, 22 августа

Четверг, 23 августа

Пятница, 24 августа

Суббота, 25 августа

Воскресенье, 26 августа

Миссия в Эквадоре

Четверг, 6 июня. 7.00

Пятница, 7 июня. 7.15

Суббота, 8 июня

Воскресенье, 9 июня

Послесловие

Сноски