Михаэль Браунгарт, Уильям МакДонах

От колыбели до колыбели. Меняем подход к тому, как мы создаем вещи

Данное издание осуществлено в рамках совместной издательской программы Музея современного искусства «Гараж» и ООО «Ад Маргинем Пресс»

© Michael Braungart, William McDonough, 2008

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2020

© Фонд развития и поддержки искусств «АЙРИС» / IRIS Foundation, 2020

⁂

Посвящается

нашим семьям

и детям всех родов

во все времена

Мир не сумеет преодолеть текущий кризис, сохраняя тот уровень мышления, на котором он возник.

– Альберт Эйнштейн

Взгляни на солнце.

Посмотри на луну и звезды.

Вглядись в красоту весеннего расцвета земли.

Теперь подумай.

– Хильдегарда Бингенская

То, что вы называете своими природными ресурсами, наши люди называют своими родственниками.

– Орен Лайонс, хранитель веры племени онондага

Глава первая

Проблема дизайна

Весной 1912 года один из самых больших движущихся объектов, когда-либо созданных человеком, покинул английский порт Саутгемптон и плавно двинулся к Нью-Йорку. Он казался миниатюрным отображением индустриальной эпохи: это было мощное воплощение техники, процветания, роскоши и прогресса. Его масса составляла шестьдесят шесть тысяч тонн. Длина его стального корпуса была равна четырем городским кварталам. Каждый его паровой двигатель был размером с городской дом. И он двигался навстречу чудовищному столкновению с природным миром.

Этим кораблем, разумеется, был «Титаник», корабль-зверь, якобы непроницаемый для сил природы. По мнению капитана, команды и многих пассажиров, ничто не могло потопить его.

Можно сказать, что «Титаник» не только был продуктом промышленной революции, но остается наиболее удачной созданной ею метафорой индустриальной инфраструктуры. Как и знаменитый корабль, эта инфраструктура приводится в движение грубыми искусственными источниками энергии, истощающими окружающую среду. Она загрязняет воду и задымляет небо. Она пытается действовать по собственным правилам, которые находятся в противоречии с природой. И хотя она может быть невидимой, основные изъяны в ее схеме предвещают трагедию и несчастье.

Краткая история промышленной революции

Представьте себе, что вам дали задание спроектировать индустриальную революцию – ретроспективно. С учетом ее негативных последствий задание будет выглядеть примерно так.

Схема системы производства, которая:

1. ежегодно выбрасывает миллионы фунтов токсичных веществ в воздух, воду и почву;

2. производит опасные вещества, которые будут требовать постоянной бдительности от грядущих поколений;

3. создает гигантское количество отходов;

4. помещает ценные вещества в отверстия по всей планете, откуда они никогда не будут извлечены;

5. требует разработки тысячи сложных нормативов – не для того, чтобы охранять людей и природные системы, а скорее для того, чтобы защитить их от слишком быстрого отравления;

6. измеряет производительность минимальной занятостью;

7. создает процветание, выкапывая или вырубая природные ресурсы, а затем закапывая или сжигая их;

8. сокращает разнообразие видов и культурных практик.

Разумеется, промышленники, инженеры, изобретатели и другие умы, поддерживавшие промышленную революцию, не предполагали таких последствий. На самом деле промышленная революция не была задумана согласно единой схеме. Она обретала свой вид постепенно, по мере того как промышленники, инженеры и дизайнеры пытались разрешить проблемы и добиться моментальной выгоды от того, что считали возможностями, в беспрецедентный период быстрых и больших изменений.

Промышленная революция началась с текстильного производства в Англии, где основным занятием на протяжении столетий было сельское хозяйство. Крестьяне возделывали землю; работники в поместьях и члены городских гильдий производили еду и товары; ремесленники трудились индивидуально: ремесло было их побочной деятельностью, сверх возделывания земли. В течение нескольких десятилетий такое надомное производство, которое зависело от труда отдельных работников, изготовлявших в небольших количествах шерстяную одежду, трансформировалось в систему механизированных фабрик, производящих большие значительные объемы ткани – по большей части хлопковой, а не шерстяной.

Это изменение подстегнула быстрая смена новых технологий. В середине XVIII века кустари пряли шерсть на прялках у себя дома, руками и ногами нажимая на педали, чтобы произвести одну нить. Прядильная машина «Дженни», запатентованная в 1770 году, увеличила число нитей до восьми, затем до шестнадцати и больше. Более поздние модели могли прясть одновременно до восьмидесяти нитей. Другое механическое оборудование, такое как кольцепрядильная машина и прядильная машина периодического действия, уже увеличивало производство в темпе, напоминавшем закон Мура (названный в честь Гордона Мура, основателя Intel), согласно которому вычислительная мощность и производительность компьютеров удваиваются каждые полтора года.

В доиндустриальную эпоху экспортируемые ткани перевозились кораблями по морю, что было медленно и – в плохую погоду – ненадежно, отягощено высокими пошлинами и суровыми законами, а также не защищено от пиратов. Действительно, можно только удивляться, что груз вообще доходил до пункта назначения. Железная дорога и пароходное сообщение позволили перевозить изделия быстрее и дальше. К 1840 году фабрики, которые раньше производили тысячу изделий в неделю, обладали средствами и достаточной мотивацией производить тысячу изделий в день. Ткачи стали слишком заняты, чтобы заниматься сельским хозяйством, и двинулись в города, чтобы быть ближе к фабрикам, где они и их семьи могли работать по двенадцать и более часов в день. Городские территории расширялись, товары производились в бо́льших количествах, городское население возрастало. Больше, больше, больше – работ, людей, товаров, фабрик, торговли, рынков – таков, казалось, был закон времени.

Как и всякий парадигмальный сдвиг, этот столкнулся с сопротивлением. Надомные работники боялись потерять работу, и луддиты (сторонники Нэда Лудда) – опытные суконщики, недовольные появлением новых машин, и управлявшие этими машинами неквалифицированные рабочие – крушили экономившее труд оборудование и препятствовали изобретателям, многие из которых, так и не успев получить доход от своих изобретений, умерли в забвении и нищете. Сопротивление касалось не только технической, но также духовной и творческой жизни. Поэты-романтики ясно отражали растущее различие между сельским, природным пейзажем и городским – зачастую в безнадежных тонах: «Города… не что иное, как разросшиеся тюрьмы, которые не впускают мир со всеми его красотами», – писал поэт Джон Клэр[1]. Художники и эстеты, такие как Джон Рёскин и Уильям Моррис, испытывали страх за цивилизацию, эстетическая чуткость и физические структуры которой приобрели новый вид под влиянием материалистических проектов.

Существовали и другие, более долговременные, проблемы. Викторианский Лондон был известен как «огромный грязный город», как назвал его Чарльз Диккенс, а его нездоровая среда и страдающие низшие слои общества стали символами разраставшегося промышленного города. Воздух Лондона был так загрязнен находящимися в нем частицами, главным образом выбросами сжигаемого угля, что людям приходилось менять манжеты и воротнички в конце дня (то же повторилось в Чаттануге в 1960-х и повторяется до сих пор в Пекине и Маниле). На начальном этапе на фабриках и при других промышленных операциях, таких как разработка месторождений, материалы считались дорогими, тогда как люди зачастую дешевыми. Наравне со взрослыми в плачевных условиях по многу часов работали дети.

Но в целом дух промышленников раннего периода – и многих других – был полон оптимизма и веры в прогресс человечества. Индустриальный бум порождал новые институции, сопутствовавшие промышленному подъему: коммерческие банки, фондовые биржи, коммерческую печать. Все они открывали дальнейшие возможности занятости для нового среднего класса, укрепляя социальные связи на основе экономического роста. Более дешевые продукты, общественный транспорт, водопровод и канализация, уборка мусора, прачечные, безопасное жилье и другие удобства дали людям, как богатым, так и бедным, то, что представлялось более справедливым жизненным стандартом. Теперь доступ ко всем удобствам был не только у праздных классов.

У промышленной революции не было плана, но был мотив. По сути, это была экономическая революция, движимая желанием прирастить капитал. Промышленники хотели производить продукты настолько эффективно, насколько возможно, и обеспечить наибольшим количеством товаров как можно большее количество людей. В большинстве отраслей производства это означало переход от ручной работы к эффективно механизированной.

Возьмем автомобили[2]. В начале 1890-х автомобиль (европейского производства), чтобы удовлетворить технические требования покупателя, делали мастера, которые обычно были независимыми контракторами. Например, станкостроительная компания в Париже, к тому же ведущий производитель автомобилей в то время, производила лишь несколько сот машин в год. Это были роскошные образцы, медленно и заботливо создаваемые вручную. Не было стандартных систем измерения и стандартизации частей, не было способа резать твердую сталь, поэтому части создавались различными подрядчиками, закалялись под воздействием нагрева (что зачастую изменяло размеры) и индивидуально подгонялись к сотне других деталей машины. Двух одинаковых не было, и быть не могло.

Генри Форд работал инженером, механиком, конструктором гоночных машин (на которых сам участвовал в гонках), а в 1903 году основал Ford Motor Company. Произведя некоторое количество машин, Форд осознал, что для того, чтобы выпускать машины для современного американского рабочего – не только для богатого, – ему нужно будет создавать дешевые автомобили, причем в больших количествах. В 1908 году его компания начала производить легендарную модель Т – «автомобиль для масс», о котором мечтал Форд, «созданный из лучших материалов, лучшими специалистами, каких только можно было нанять, по самым простым схемам, которые может изобрести современное инженерное искусство… такой дешевый, что любой человек с хорошим жалованием будет в состоянии иметь его в собственности»[3].

В последующие годы ряд аспектов развития промышленности способствовал достижению этой цели, революционизируя производство автомобилей и быстро растущий уровень эффективности. Прежде всего, централизация: в 1909 году Форд объявил, что его компания будет производить только модель Т, а в 1910-м перенес производство на гораздо более крупный завод, где в энергоснабжении применялось электричество, а ряд производственных процессов происходил в общем закрытом помещении. Самое известное новшество Форда – это движущийся конвейер. На ранних стадиях производства двигатель, рамы и кузова автомобилей собирались отдельно, затем группа рабочих монтировала их вместе. Новшество Форда было в том, что он приблизил материалы к человеку, а не человека к материалам. Он и его инженеры сконструировали движущийся конвейер, опираясь на аналогичные, применявшиеся в мясной промышленности в Чикаго: конвейер подавал материалы рабочим и, что самое эффективное, давал возможность каждому из них повторять одну и ту же операцию по мере того, как собираемый автомобиль двигался дальше, что значительно уменьшало общее время работы.

Это достижение наряду с другими сделало возможным массовое производство универсального автомобиля – модели Т – в одной централизованной локации, где одновременно собирается большое количество машин. Возросшая эффективность снизила стоимость модели Т (с восьмисот пятидесяти долларов в 1908 году до двухсот девяноста долларов в 1925-м), и продажи резко выросли. К 1911 году, до внедрения конвейера, продажи модели Т совокупно составляли 39 640 штук. К 1927 году совокупные продажи достигли пятнадцати миллионов.

Преимущества стандартизированного, централизованного производства были многочисленны. Несомненно, оно приносило более значительный и более быстрый доход промышленникам. С другой стороны, производство было, по словам Уинстона Черчилля, «арсеналом демократии», поскольку его возможности были так велики, что оно могло (как в двух мировых войнах) дать мощный ответ в условиях войны. Массовое производство имело еще один демократизирующий аспект: как показала модель Т, когда цены ранее недоступного товара или услуги падают, возможность пользоваться ими получает бо́льшее число людей. Новые возможности работы на заводах улучшили жизненные стандарты, поскольку заработная плата увеличилась. Сам Форд содействовал этим изменениям. В 1914 году, когда средний заработок фабричного рабочего составлял 2,34 доллара в день, Форд поднял его до пяти долларов, подчеркивая, что машины не могут покупаться машинами. (Он также уменьшил рабочий день с девяти до восьми часов.) Одним рывком он создал свой собственный рынок и поднял планку для всего мира промышленности.

С дизайнерской точки зрения модель Т выражает главную цель первых промышленников: создать продукт, который был бы желанным, доступным и пригодным к эксплуатации любым человеком, продукт, которым можно было бы долго пользоваться (пока не придет время покупать новый) и который мог бы производиться быстро и дешево. В соответствии с этими направлениями техническое развитие концентрировалось на возрастании «мощности, точности, экономии, системности, бесперебойности, скорости»[4], если использовать технологический список требований Форда к массовому производству.

По понятным причинам цели проекта у первых предпринимателей были довольно специфическими: они ограничивались практичностью, доходностью, эффективностью и последовательностью. Многие промышленники, дизайнеры и инженеры не видели свои проекты частью большей системы, выходящей за границы экономики. Но они разделяли несколько общих допущений относительно мира.

«Что не изменилось под действием человека»

Ранние типы промышленности основывались на уверенности в бесконечности запасов природного «капитала». Руда, лес, вода, зерно, скот, уголь, земля – всё это было сырьем для производственных систем, изготовлявших товары массового спроса, и остается им до сих пор. Завод Форда River Rouge представлял собой поточное производство в крупном масштабе: огромное количество железа, угля, песка и другого сырья поступало на фабрику на входе и, попав внутрь, превращалось в новые автомобили. Хозяева производств наживались, превращая ресурсы в продукты. Прерии шли под сельское хозяйство, а грандиозные леса рубили на топливо и на древесину. Заводы располагались рядом с природными ресурсами ради легкого к ним доступа (сегодня известная компания, производящая окна, расположена в месте, которое когда-то было окружено огромными соснами, использовавшимися для оконных рам) и неподалеку от водоемов, использовавшихся в производственных процессах и для ликвидации отходов.

В XIX веке, положившем начало подобной практике, хрупкость окружающей среды не привлекала широкого внимания. Ресурсы казались бесконечными. Сама природа воспринималась как мать-земля, постоянно возрождающаяся, способная всё поглотить и процветать дальше. Даже Ральф Уолдо Эмерсон, проницательный философ и поэт, пристально всматривавшийся в природу, выражал общее убеждение, когда в начале 1830-х годов описывал природу как «то, что не изменилось под действием человека, – пространство, воздух, река, листок на дереве»[5][6]. Многие верили, что изобилие, неиспорченное и невинное, будет существовать всегда. Популярные произведения Редьярда Киплинга и других авторов изображали дикие места, которые еще существовали и, казалось, будут существовать вечно.

В то же время западная точка зрения расценивала природу как грубую, опасную силу, которую следует цивилизовать и покорить. Люди воспринимали силы природы как враждебные, поэтому атаковали сами, чтобы держать их под контролем. В Соединенных Штатах покорение фронтира приобрело силу основополагающего мифа, а «завоевание» дикой местности с нетронутой природой стало считаться культурным – и даже духовным – императивом.

Сегодня наше понимание природы коренным образом изменилось. Новые исследования показывают, что океаны, воздух, горы, а также растения и животные, обитающие в них, более уязвимы, чем считали первопроходцы. Но современная промышленность всё еще продолжает действовать в соответствии с парадигмами, сложившимися в те времена, когда люди совершенно по-другому воспринимали мир. Ни благополучие природных систем, ни понимание их хрупкости, сложности и взаимосвязанности не были частью программы индустриального проекта. Глубочайшая основа сложившейся сейчас индустриальной инфраструктуры линейна: она сосредоточена на изготовлении продукта и доставке его потребителю быстро и дешево, без учета всего остального.

Нет никаких сомнений в том, что промышленная революция принесла множество позитивных социальных изменений. С повышением жизненных стандартов продолжительность жизни, как можно было ожидать, сильно увеличилась. Медицинская помощь и образование значительно усовершенствовались и стали более доступны. Электричество, телекоммуникации и другие достижения подняли уровень бытовых удобств. Технические достижения принесли так называемым развивающимся странам большую выгоду, включая возросшую продуктивность сельскохозяйственных земель, невероятно выросшие урожаи и запасы продовольствия для увеличивающегося народонаселения.

Но в проекте промышленной революции были фундаментальные изъяны. Они привели к нескольким ключевым упущениям, и мы унаследовали разорительные последствия наряду с допущениями, господствовавшими в эпоху, когда эта трансформация обрела свой вид.

От колыбели до могилы

Представьте себе, что вы попали на типичную свалку: старая мебель, обивка, ковры, телевизоры, одежда, обувь, телефоны, компьютеры, пластиковая упаковка и органические материалы, такие как памперсы, бумага, дерево и пищевые отходы. Бо́льшая часть этих продуктов была сделана из ценных материалов, создание которых потребовало усилий и денежных затрат и которые представляют собой материальные ценности стоимостью в миллиарды долларов. Биоразлагаемые материалы, такие как пищевые отходы и бумага, тоже имеют ценность: они способны разложиться и вернуть почве органические вещества. К сожалению, все эти вещи громоздятся на свалке, где их ценность бесполезна. Они – конечные продукты индустриальной системы, сконструированной по линейной, односторонней модели «от колыбели до могилы». Ресурсы добыты, продукты из них созданы, проданы и в итоге оказались в своеобразной «могиле» – обычно на свалке или в мусоросжигательной печи. Вероятно, вам знаком конец этого процесса, поскольку вы, покупатель, отвечаете за то, как обращаетесь с его отходами. Подумайте об этом; вас можно назвать потребителем, но на самом деле вы потребляете очень мало: немного пищи, немного жидкости. Всё остальное предназначено для того, чтобы вы это выкинули подальше, как только перестанете пользоваться. Но где это «подальше»? Этого «подальше», разумеется, не существует. Это «подальше» удалилось прочь.

Схема «от колыбели до могилы» преобладает в современном производстве. По некоторым оценкам, в Соединенных Штатах более девяноста процентов материалов[7], созданных для изготовления товаров длительного пользования, почти сразу же становятся отходами. Иногда сам продукт едва ли сохраняется дольше. Зачастую дешевле купить новую версию более дорогого устройства, чем разыскать человека, который починил бы первоначальное приобретение. На самом деле многие продукты спроектированы со «встроенным устареванием», чтобы просуществовать лишь определенное время, позволяя потребителю – подталкивая его – избавиться от купленной вещи и приобрести новую модель. К тому же то, что большинство людей видит в своих мусорных ведрах, только верхушка айсберга из материалов: сам продукт содержит в среднем лишь пять процентов сырья, использованного в процессе его изготовления и транспортировки.

На все случаи жизни

Поскольку модель «от колыбели до могилы», лежащая в основе допущений проекта промышленной революции, так и не была поставлена под сомнение, даже те движения, которые формировались как бы в оппозиции к этой эпохе, демонстрировали ее же изъяны. Примером этого была настойчивая попытка реализовать универсальные дизайнерские решения, появившиеся в прошлом веке в качестве передовой стратегии проектирования. В области архитектуры эта стратегия приобрела вид «интернационального стиля», который в первые десятилетия ХХ века продвигали такие фигуры, как Людвиг Мис ван дер Роэ, Вальтер Гропиус и Ле Корбюзье, выступившие против стилей викторианской эпохи. (Как и прежде, проектировались и строились готические соборы.) Их задачи были как социальными, так и эстетическими. Они хотели в мировом масштабе заменить антисанитарные, не имеющие ничего общего со справедливостью жилища – прихотливо украшенные дома богатых и безобразные, нездоровые дома бедных – чистыми, минималистскими, доступными зданиями, свободными от классовых или имущественных различий. Большие панели из стекла, стали и бетона плюс дешевая транспортировка на ископаемом топливе давали инженерам и архитекторам инструменты для воплощения этого стиля в любом месте на земле.

Сегодня интернациональный стиль превратился в нечто менее амбициозное: безликие, одинаковые строения, изолированные от локальных особенностей: местной культуры, природы, энергии и материальных потоков. Такие здания мало отражают – если вообще отражают – местные особенности или стиль. Зачастую они возникают как торчащие пальцы в окружающем пейзаже, если он остался нетронутым вокруг асфальтового и бетонного «офис-парка». Интерьеры тоже не вдохновляют. Герметичные окна, постоянно жужжащие кондиционеры, обогревательные системы, недостаток дневного света и свежего воздуха, стандартное флуоресцентное освещение – такое могло быть спроектировано для домашнего оборудования, а не для людей.

Создатели интернационального стиля хотели выразить надежду на «братство» человечества. Те, кто использует этот стиль сейчас, руководствуются тем, что это легко и дешево, а также придает архитектурное единообразие множеству населенных пунктов. Здания могут выглядеть и функционировать одинаково в любом месте, хоть в Рейкьявике, хоть в Рангуне.

В проектировании продукта классическим примером универсального дизайнерского решения может служить моющее средство массового производства. Бо́льшая часть производителей создает одно моющее средство для всех Соединенных Штатов или Европы, хотя свойства воды и характерные потребности населения различаются. Например, потребителям из мест с мягкой водой, скажем на Северо-Западе, требуется небольшое количество моющего средства. Там, где вода жесткая, как на Юго-Западе, его требуется больше. Но моющие средства создаются так, что они могут пениться, убирать грязь и убивать бактерии одинаково хорошо в любом месте земного шара – в жесткой, мягкой, водопроводной или ключевой воде, в воде, которая течет в ручьи, полные рыбы, и в воде, которую направляют в очистные установки. Производители просто добавляют более сильные химические вещества, чтобы ликвидировать особенности обстоятельств. Представьте себе мощность, которую должен иметь детергент, чтобы снять накопившийся за день слой жира с грязного противня. Теперь представьте, что происходит, когда это моющее средство вступает в контакт со скользкой кожей рыбы или восковым покрытием растения. Очищенные или неочищенные сбросы воды так же, как и стоки, спускаются в озера, реки, океаны. Сочетание химических веществ, используемых в домашнем хозяйстве моющих средств, очистителей и лекарств наряду с промышленными отходами в конце концов оказывается в канализационных стоках, где они, как было продемонстрировано, приносят вред живущим в воде живым существам, становясь в некоторых случаях причиной мутаций и бесплодия[8].

Для того чтобы прийти к универсальным решениям, производители ориентируются на наихудший сценарий, создавая продукт для самых плохих обстоятельств, чтобы он всегда мог действовать с одинаковой эффективностью. Эта цель гарантирует для продукта наиболее широкий рынок сбыта. Это также показывает своеобразное отношение созданной человеком промышленности к миру природы, поскольку проектирование для самого плохого случая отражает допущение, что природа – враг.

Грубая сила

Мы любим шутить, что если бы у первой промышленной революции существовал девиз, то звучал бы он так: «Если грубая сила не работает, значит, ее применяется недостаточно». Попытка использовать универсальные проектные решения при бесконечно разнообразных местных условиях и традициях есть проявление этого принципа и лежащего в его основе допущения, что природу следует покорить; поэтому применение химической грубой силы и энергии ископаемого топлива неизбежно делало такие решения «подходящими».

Всё, что производит природа, основано на энергии солнца, которую можно считать формой постоянно существующего, возобновляемого топлива. А люди, напротив, добывают природное топливо, такое как залегающие глубоко под поверхностью земли уголь и углеводороды, производя энергию путем сжигания природных ресурсов и в ядерных реакторах, что создает дополнительные проблемы. При этом очень мало или совсем не принимается во внимание использование и максимальное увеличение местных природных энергетических потоков. Стандартное руководство к действию, по всей видимости, выглядит так: «Если слишком жарко или слишком холодно, просто добавь побольше ископаемого топлива».

Вы, вероятно, слышали об опасности глобального потепления, вызванной накоплением парниковых газов (таких как двуокись углерода) в атмосфере вследствие деятельности человека. Нарастающее глобальное потепление приводит к изменениям мирового климата. Большинство прогнозов предсказывают установление более суровой погоды, когда температурные перепады станут резче: усиление жары, усиление холода, мощные бури. Более теплая атмосфера повышает уровень Мирового океана, штормы становятся сильнее, чаще и сопровождаются бо́льшим количеством осадков, сдвигаются границы времен года, а также происходит ряд других климатических явлений.

Проблема глобального потепления известна не только защитникам окружающей среды, но и индустриальным лидерам[9]. Но глобальное потепление – не единственная причина пересмотреть подход к энергии с позиции грубой силы. Сжигание ископаемого топлива способствует проникновению микроскопических частичек сажи в окружающую среду, где, как известно, они становятся причиной респираторных заболеваний и других проблем со здоровьем. Регламент относительно переносимых по воздуху загрязнений, которые, как известно, угрожают здоровью, становится всё строже[10]. По мере внедрения новых ограничений, основанных на растущем числе исследований угрозы здоровью со стороны переносимых по воздуху токсинов, которые возникают в результате сжигания ископаемого топлива, промышленность, вкладывающаяся в продолжение существующей системы, окажется в невыгодном положении.

Даже помимо этих важных проблем энергия «грубой силы» не имеет большого смысла в качестве долгосрочной преобладающей стратегии. Вы бы не хотели зависеть от того, сколько сэкономили на своих ежедневных тратах, так зачем же полагаться на сбережения от всех энергетических потребностей человечества? Разумеется, спустя годы добывать углеводороды станет труднее (и дороже), и бурение в новых местах для того, чтобы добыть на несколько миллионов бочек нефти больше, не сможет решить проблему. В каком-то смысле конечные источники энергии, такие как углеводороды, извлеченные из ископаемого топлива, могут рассматриваться как нечто, отложенное на черный день, на крайний случай, чтобы скупо расходоваться – например, в каких-то медицинских случаях. Для большинства наших простых энергетических нужд люди могли бы накапливать в больших количествах солнечную энергию, которой очень много: ежедневно попадая на планету в виде солнечного света, она в тысячи раз превышает количество энергии, нужное для того, чтобы снабжать топливом деятельность человека.

Культура монокультуры

В рамках существующей парадигмы производства и развития разнообразие – неотъемлемый элемент мира природы – считается, как правило, враждебной силой и угрозой для дизайнерских задач. «Грубая сила», универсальные подходы и типовой девелопмент стремятся подавлять (и игнорировать) природное и культурное разнообразие, сокращая множественность и усиливая гомогенность.

Рассмотрим процесс постройки типового универсального дома. Вначале строители расчищают место, пока не дойдут до глинистого слоя или ненарушенного грунта. Затем появляются несколько машин и выравнивают грунт. Деревья срублены, природная флора и фауна уничтожены или распуганы, универсальный мини-дом из контейнера McMansion или модульный дом возводятся без учета окружающей его природной среды – того, как солнце может нагревать дом зимой, какие деревья могут защитить его от ветра, жары или холода и как состояние почвы и воды может быть сохранено и сейчас, и в будущем. Двухдюймовый ковер из чужеродных видов трав положен на участок.

Обычный газон – интересное создание: люди высаживают его, затем поливают искусственными удобрениями и опасными пестицидами, чтобы он рос и чтобы держать его в форме, – и всё это для того, чтобы можно было срезáть и косить то, что поощряли расти. И горе маленькому желтому цветочку, поднявшему головку!

Большинство современных городских пространств просто разрастаются всё больше и больше – как часто говорят, подобно раковой опухоли, – попутно уничтожая окружающую среду, закатывая естественный пейзаж слоями асфальта и бетона, а не проектируются в соответствии с природным и культурным ландшафтом[11].

Традиционное сельское хозяйство стремится действовать похожим образом. Цель коммерческого выращивания зерновых на Среднем Западе состоит в том, чтобы произвести как можно больше зерна при как можно меньших затратах усилий, времени и денег, – это первая заданная цель промышленной революции – максимальная эффективность. Бо́льшая часть стандартных производственных процессов сегодня сосредоточена вокруг высокоспециализированных гибридных и, вероятно, генетически модифицированных видов зерна. Они формируют монокультурный ландшафт, поддерживающий одну определенную культуру, которая, скорее всего, даже не оригинальный вид, а какой-то супергибридный сорт. Фермеры удаляют другие виды растительной жизни, применяя обработку земли, которая ведет к сильной эрозии почвы под воздействием воды и ветра и требует масштабного применения гербицидов. Старинные сорта зерна утрачены, потому что их урожаи не отвечают требованиям современной торговли.

На первый взгляд эти стратегии кажутся современной индустрии и даже «потребителям» разумными, но они чреваты как скрытыми, так и явными проблемами. Элементы, удаленные из экосистемы в целях максимально быстрого получения более богатого урожая (то есть для того, чтобы сделать более результативными производственные процессы), в ином случае могли бы оказать благотворное влияние на сельское хозяйство. Растения, уничтоженные при обработке земли, к примеру, могли бы предотвратить эрозию и подтопление, стабилизировать и восстановить почву. Они могли бы стать местом обитания насекомых и птиц, часть которых – естественные враги вредителей урожая. Сегодня, когда вредители сделались стойкими к пестицидам, их количество возросло, поскольку их естественные враги были уничтожены.

Применение обычных пестицидов – это вечные издержки как для фермера, так и для окружающей среды: это как минимум непродуманное использование «грубой химической силы». Хотя химические компании предупреждают фермеров о необходимости быть внимательными с пестицидами, тем не менее они получают выгоду, продавая их в больших количествах. Другими словами, компании неумышленно инвестируют в расточительное – даже неправильное – обращение со своими продуктами, что может вызвать загрязнение почвы, воды и воздуха.

В такой искусственно поддерживаемой системе, из которой исключены природные враги вредителей и некоторые растения и организмы, присутствующие в круговороте органических веществ, должна применяться более грубая химическая сила (пестициды, удобрения) для того, чтобы обеспечить ее коммерческую устойчивость. Почва лишена питательных веществ и пропитана химикатами. Люди могут не захотеть жить так близко к месту их применения, опасаясь избыточного воздействия химикатов. Вместо того чтобы быть эстетическим и культурным удовольствием, современное сельское хозяйство превратилось в ужас и страх для местных жителей, которые хотят жить и растить свои семьи в здоровом окружении. В то время как экономическая прибыль возрастает немедленно, общее качество каждого аспекта этой системы фактически крайне низкое.

Проблема здесь не в сельском хозяйстве per se, но в узких целях самой деятельности. Целенаправленное разведение одного вида растений радикально уменьшает богатую сеть «сервисов» и побочных эффектов, в которую изначально вовлечена вся экосистема[12]. Традиционное сельское хозяйство, как говорили еще несколько десятилетий назад Пол и Анна Эрлих, а также Джон Холдрен, по-прежнему является «упрощением экосистем, заменой относительно сложных природных биологических сообществ относительно простыми искусственными на основе нескольких сортов культур»[13]. Эти простые системы не могут выжить сами по себе. По иронии судьбы упрощение влечет за собой использование даже большей «грубой силы», требующейся системе для достижения намеченных целей. Уберите химикаты – и современные модели сельскохозяйственного контроля и различные культуры ослабеют (до тех пор, пока различные виды постепенно не вернутся к исходному состоянию, возвращая экосистеме ее сложность)[14].

Активность равна процветанию

Интересный факт: разлив нефти из танкера «Эксон Вальдез» в 1991 году фактически повысил внутренний валовой продукт Аляски. Зона пролива принца Вильгельма показала рост экономического благоденствия, поскольку очень много людей участвовало в попытке ликвидации последствий разлива. Рестораны, гостиницы, магазины, бензоколонки и склады – все пережили временный всплеск экономической активности.

ВВП принимает во внимание только одно измерение: активность. Экономическую активность. Но какой здравомыслящий человек назовет последствия разлива нефти прогрессом? По некоторым оценкам, авария «Вальдеза» привела к гибели живой природы в большей степени, чем любая рукотворная экологическая катастрофа в истории США. В соответствии с государственным докладом 1999 года лишь два из двадцати трех пострадавших от разлива нефти видов животных восстановились. Влияние на рыбу и живую природу продолжается до сих пор: опухоли, генетические дефекты и другое воздействие. Разлив нефти привел к потерям в культурном разнообразии. Они наблюдаются в пяти парках, четырех критических зонах обитания и государственном охотничьем заказнике штата. Был нанесен урон важным местам нереста и выращивания рыб, что могло стать причиной массовой гибели популяции сельди в проливе принца Вильгельма в 1993 году (возможно, из-за вирусной инфекции в результате воздействия нефти). Разлив нефти нанес значительный ущерб доходам рыбаков, не говоря уже о трудноизмеримом влиянии на моральное и эмоциональное здоровье.

ВВП как мера прогресса возник в эпоху, когда природные ресурсы еще казались безграничными и «качество жизни» означало высокие экономические жизненные стандарты. Но если о процветании судить только по возросшей экономической активности, тогда автомобильные аварии, визиты к врачу, болезни (такие как рак) и утечка химических веществ – всё это признаки процветания. Потеря ресурсов, упадок культуры, негативные воздействия социального и экологического характера, ухудшение качества жизни – весь этот причиняемый вред может существовать, целые регионы могут приходить в упадок, но всё это отрицается упрощенческим экономическим подходом, утверждающим, что экономическая жизнь удовлетворительна[15]. Страны всего мира стараются поднять уровень экономической активности так, чтобы тоже заполучить свою долю в «прогрессе», предлагаемом индикаторами вроде ВВП. Но в погоне за экономическим прогрессом можно упустить из виду социальную активность, экологическое воздействие, культурную деятельность и долгосрочные эффекты.

Черновые продукты

Дизайнерский замысел, лежащий в основе современной индустриальной инфраструктуры, – создать привлекательный продукт, доступный, соответствующий регламенту, неплохо функционирующий и достаточно долго сохраняющийся, чтобы соответствовать рыночным ожиданиям. Такой продукт соответствует всем желаниям производителя, а также некоторым ожиданиям потребителя. Но, с нашей точки зрения, продукты, которые не предназначены, в частности, для человеческого и экологического здоровья, неумны и неэлегантны, – мы называем их черновыми (crude products).

Например, средний массовый предмет одежды из полиэстера и обычная бутылка для воды содержат сурьму – токсичный тяжелый полуметалл, известный тем, что при некоторых обстоятельствах он может провоцировать возникновение рака. Оставим пока вопрос о том, представляет ли это вещество особую опасность для потребителя. Вопрос, который мы поставим как дизайнеры-проектировщики, таков: почему этот компонент здесь? Он необходим? На самом деле он не необходим. Сурьма – это находящийся в обращении катализатор в полимеризационном процессе, и он не обязателен при производстве полиэстера. Что случится, если этот отслуживший свое продукт подвергнется «вторичной переработке» (то есть из него будет получена продукция более низкого качества) и смешается с другими материалами? Что будет, если его сожгут вместе с другим мусором как топливо для приготовления пищи, а это обычная практика в развивающихся странах? Сжигание делает сурьму доступной для биологического усвоения – то есть доступной для вдыхания. Если полиэстер может использоваться как топливо, нам нужен полиэстер, который можно сжечь безопасно.

Эти рубашка и бутылка из полиэстера – примеры того, что мы называем продуктами плюс: как покупатель вы получаете предмет или услугу, которые вам нужны, плюс добавления, о которых вы не просили и о которых вы не знаете, добавлены ли они и могут ли они причинить вред вам и вашим близким. (Возможно, ярлык на рубашке должен был бы выглядеть так: «Продукт содержит токсичные красители и катализаторы. Не работайте до пота, иначе они могут впитаться в вашу кожу».) Более того, эти дополнительные ингредиенты могут быть не нужны для самого продукта.

Начиная с 1987 года мы изучали различные продукты крупных производителей – обычные вещи вроде компьютерной мыши, электробритвы, популярной портативной видеоигры, фена и переносного CD-плеера[16]. Мы выяснили, что за время употребления все они выделяли газ – тератогенные и/или канцерогенные соединения, вещества, о которых известно, что они могут стать причиной врожденных дефектов и рака. Электрический миксер выделяет химические газы, их улавливают молекулы сливочного масла в тесте для кекса. Так что будьте внимательны – вы можете нечаянно съесть ваши электроприборы.

Почему это происходит? Причина в том, что высокотехнологичные продукты обычно создаются из материалов низкого качества – то есть дешевого пластика и красителей, – получаемых в глобальном масштабе от самого дешевого поставщика, который может находиться на другом конце земного шара. Это означает, что даже вещества, запрещенные в Соединенных Штатах и Европе, могут достичь этих стран посредством продуктов и их деталей, изготовленных где-то еще. Так, например, канцерогенный бензол, запрещенный к употреблению в качестве растворителя на американских предприятиях, может попасть туда в резиновых деталях, которые произведены в развивающихся странах, где он не запрещен. Они могут оказаться, скажем, в вашей беговой дорожке, которая в таком случае станет выделять «запрещенное» вещество во время ваших упражнений.

Эта проблема усугубляется, когда в одном продукте собраны детали, произведенные во множестве разных стран, что часто бывает в случае с хай-тек-устройствами, такими как электронное оборудование. Производители не обязательно прослеживают – от них это и не требуется, – что в точности содержат эти детали. Тренажер, собранный в Соединенных Штатах, может включать в себя резиновые ленты из Малайзии, химические вещества из Кореи, двигатели из Китая, клей из Тайваня и древесину из Бразилии.

Как эти черновые продукты могут на вас повлиять? Начнем с того, что они снижают качество воздуха в помещении. Собранные на рабочем месте или дома, черновые продукты – устройства, ковры, клеящиеся обои, краска, строительные материалы, изоляционные материалы или что-то другое – в среднем делают воздух в помещении более загрязненным, чем на открытых пространствах. Одно исследование бытовых загрязнителей обнаружило, что свыше половины домохозяйств показывают более высокую концентрацию семи токсичных веществ, известных как причина рака у животных и как вероятная причина рака у людей, чем та, что служит «триггером по оценке номинального риска для земель населенных пунктов на участках Суперфонда»[17]. Аллергии, астма, «синдром больного здания» становятся всё более многочисленными. Однако законодательства, устанавливающего обязательные стандарты для качества воздуха в помещениях, практически не существует[18].

Даже изделия, вроде бы предназначенные для детей, могут оказаться черновыми продуктами. Анализ детских нарукавников для плавания, сделанных из поливинилхлорида (ПВХ), показал, что при нагреве они выделяют потенциально вредные вещества – например, соляную кислоту[19]. Другие вредные вещества, такие как пластифицированные фталаты, могут впитываться при контакте с кожей. Этот сценарий особенно тревожен при использовании нарукавников в плавательных бассейнах, поскольку детская кожа, которая в десять раз тоньше кожи взрослого, сморщивается при намокании – идеальное условие для впитывания токсинов. И в этом случае, покупая нарукавники для плавания, вы неумышленно приобретаете продукт плюс: плавательное снаряжение для вашего ребенка плюс непрошенные токсины, – сделку нельзя назвать удачной, и наверняка производители не это имели в виду, создавая подобное приспособление для детской безопасности.

Вы можете сказать: «Я не знаю ни одного ребенка, который бы заболел из-за пластиковых плавательных принадлежностей или из-за бассейна!» Но быстрее явно опознаваемых болезней у людей развивается аллергия, множественная чувствительность к химическим веществам, астма или же они просто плохо себя чувствуют, не зная точно почему. Даже если мы не испытываем немедленно вредного воздействия, вступать в постоянный контакт с канцерогенами, подобными бензолу или хлористому винилу, было бы неразумно.

Подумайте об этом так. Тело каждого человека подвергается стрессу под действием внутренних и внешних раздражителей. Этим стрессом могут быть раковые клетки, которые тело производит естественным образом – по некоторым оценкам, до двенадцати клеток в день, – воздействие тяжелых металлов и других патогенных факторов. Иммунная система способна справиться со стрессом определенной величины. Говоря упрощенно, вы можете представить себе стрессоры в виде шаров, которыми ваша иммунная система жонглирует. Обычно жонглер достаточно искусен, чтобы удерживать эти шары в воздухе. То есть иммунная система ловит и разрушает эти десять-двенадцать клеток. Но чем больше шаров в воздухе – чем больше тело блокируется всеми видами токсинов из окружающей среды, например, – тем больше вероятность того, что шар упадет – что воспроизводящаяся клетка совершит ошибку. Трудно сказать, какая молекула или фактор будут тем, что подтолкнет иммунную систему человека за грань. Но почему бы не убрать негативные стрессоры, особенно если люди не хотят их или не нуждаются в них?

Некоторые промышленные химикаты производят иной эффект, более коварный, чем стресс: они ослабляют иммунную систему. Это можно сравнить с тем, как если бы у жонглера одна рука была привязана за спиной, что мешает ему поймать раковые клетки до того, как они начнут создавать проблемы. Самые смертоносные химические вещества и разрушают иммунную систему, и повреждают клетки. Теперь можете себе представить однорукого жонглера, пытающегося удержать в воздухе всё возрастающее число шаров. Сможет ли он продолжать представление изящно и точно? Но зачем рисковать и проверять? Почему бы не поискать возможности укрепить иммунную систему, а не требовать от нее дополнительных усилий?

Мы сосредоточились на раке, но эти соединения могут приводить и к другим результатам, еще не открытым наукой. Рассмотрим эндокринные дизрапторы, десять лет назад еще неизвестные, но сейчас считающиеся одними из самых пагубных химических соединений для живых организмов[20]. Сегодня промышленностью производится и используется около восьмидесяти тысяч определенных технических смесей и химических веществ (каждое из которых имеет пять или более побочных продуктов), к настоящему времени только относительно трех тысяч существуют исследования их воздействия на живые системы.

Возникает искушение повернуть время вспять. Но новая промышленная революция будет состоять не в том, чтобы вернуться к некоему идеализированному доиндустриальному состоянию, в котором, к примеру, все ткани производятся из натуральных волокон. Разумеется, когда-то ткани разлагались под действием микроорганизмов, и ненужные куски можно было бросить на землю, чтобы они гнили, или даже безопасно использовать как топливо. Но натуральных материалов, соответствующих нуждам нашей существующей сегодня популяции нет и быть не может. Если несколько миллиардов людей захотят иметь окрашенные натуральными красителями голубые джинсы из натуральных волокон, человечеству придется отвести миллионы акров земли на выращивание индиго и хлопка, чтобы удовлетворить это желание, – акров, необходимых для производства пищи. Вдобавок даже «натуральные» продукты не обязательно полезны для человека и окружающей среды. Индиго содержит мутагены и, поскольку обычно выращивается как монокультура, исчерпывает генетическое разнообразие. Вы хотите сменить джинсы, а не гены. Вещества, созданные природой, могут быть необычайно токсичными; они не были специально предназначены эволюцией для использования людьми. Даже что-то столь безопасное и необходимое, как чистая питьевая вода, может оказаться смертельным, если погрузиться в нее больше чем на несколько минут.

Стратегия трагедии или стратегия перемен?

Современная промышленная инфраструктура нацелена на погоню за экономическим ростом. Она делает это за счет других жизненных проблем, в частности здоровья человека и окружающей среды, культурного и природного богатства и даже развлечений и удовольствий. Кроме нескольких общеизвестных положительных побочных эффектов, большинство индустриальных методов и материалов непреднамеренно провоцируют упадок.

Но промышленники, инженеры, проектировщики и застройщики прошлого не намеревались произвести столь опустошительные последствия; очевидно, не имеют намерения причинить миру вред и те, кто сегодня продвигает данные парадигмы. Отходы, загрязнения, грубые продукты и другие описанные нами негативные эффекты – это не результат корпоративного действия кого-то безнравственного. Это последствия устаревшего и неумного проектирования.

Вред тем не менее несомненен и серьезен. Современная промышленность свела на нет ряд достижений, принесенных индустриализацией. Например, продовольственные запасы возросли, так что можно накормить больше детей, но многие дети всё так же ложатся спать голодными. Но даже если хорошо накормленные дети регулярно подвергаются воздействию веществ, которые могут привести к генетическим мутациям, раку, астме, аллергиям и другим осложнениям, вызываемым загрязнением и отходами, то что же в таком случае было достигнуто? Слабое проектирование такого масштаба простирается далеко за пределы нашей жизни. То, что происходит, мы называем межпоколенческой дистанционной тиранией – нашей тиранией над грядущими поколениями в результате наших сегодняшних действий.

В какой-то момент производитель или дизайнер решают: «Мы не можем продолжать делать это. Мы не можем больше поддерживать и сохранять эту систему». В какой-то момент они приходят к выводу, что предпочли бы отказаться от положительного наследия проекта. Но когда настанет этот момент?

Мы говорим, что этот момент настал сегодня, а бездействие начинается завтра. Как только вы поняли, что происходит разрушение, пока вы не станете делать что-то, чтобы изменить это, если даже вы не намеревались ничего разрушать, вы оказываетесь втянуты в стратегию трагедии. Вы можете и дальше оставаться в этой стратегии либо можете спроектировать и осуществить стратегию перемен.

Возможно, вы представляете себе, что жизнеспособная стратегия перемен уже существует. Разве не действуют уже движения зеленых, экологов и экоэффективных? В следующей главе мы подробнее рассмотрим эти движения, а также предлагаемые ими решения.

Глава вторая

Почему быть «не таким уж плохим» не значит быть хорошим

Стремление сделать промышленность менее разрушительной возникло на самых ранних этапах промышленной революции, когда фабрики были столь грязными и опасными, что их нужно было контролировать, дабы предотвратить немедленные болезни и смерти. С тех пор типичным ответом на вред, наносимый промышленным развитием, были попытки найти менее плохой подход. У этого подхода был собственный лексикон, который знаком большинству из нас: сокращать, избегать, минимизировать, поддерживать, ограничивать, останавливать. Эти понятия в течение долгого времени были центральными для всех программ по защите окружающей среды, и они становятся центральными в большинстве программ по защите окружающей среды, принимаемых в настоящее время промышленностью.

Одним из первых темных глашатаев был Томас Мальтус, который предупреждал в конце XVIII века, что люди будут размножаться в геометрической прогрессии с опустошительными последствиями для человечества. Позиция Мальтуса не была популярна в период взрывного воодушевления, характерного для ранних этапов промышленного развития, когда многое было достигнуто благодаря возможности делать хорошие вещи, когда растущие способности человечества формировать мир в соответствии с собственными целями воспринимались как весьма конструктивные и когда даже рост народонаселения считался благом. Мальтус же видел не великие и сияющие достижения, но тьму, оскудение, бедность и голод. Его «Опыт о законе народонаселения», опубликованный в 1798 году, был ответом эссеисту и утописту Уильяму Годвину, который проповедовал способность человека к совершенствованию. «Я прочитал несколько рассуждений относительно совершенствования человека и общества с большим удовольствием, – писал Мальтус. – Я был растроган и восхищен очаровательной картиной, нарисованной ими. Но, – приходил он к выводу, – рост народонаселения настолько превосходит возможность земли производить средства пропитания человека, что человечество ждет в том или ином виде преждевременная смерть»[21]. Из-за своего пессимизма (и совета людям ограничить половую жизнь) Мальтус стал карикатурным персонажем. Из-за своего отношения к миру он до сих пор считается кем-то вроде Скруджа.

В то время как Мальтус делал печальные предсказания относительно народонаселения и ресурсов, другие отмечали природные и духовные изменения, возникающие по мере распространения промышленности. Английские писатели-романтики, такие как Уильям Вордсворт и Уильям Блейк, описывали глубины духа и воображения, куда может привести вдохновение природой; они выступали против городского общества, становящегося всё более механистическим, уделяющим всё больше внимания потреблению и тратам. Американцы Джордж Перкинс Марш, Генри Дэвид Торо, Джон Мьюр, Альдо Леопольд и другие продолжали эту литературную традицию в XIX–XX веках в Новом Свете. Из лесов штата Мэн, Канады, Аляски, со Среднего Запада и Юго-Запада эти голоса вопиющих сохраняли в языке любимые пейзажи, оплакивали их уничтожение, вновь и вновь подтверждая веру, выраженную в знаменитом изречении Торо: «В дикости состоит сохранение мира»[22]. Марш одним из первых понял, что человек способен разрушать окружающую среду в течение долгого времени, а Леопольд предвосхитил ощущение вины, столь характерное для значительной части экологического сознания наших дней: «Когда я отправляю свои мысли на печатный станок, я помогаю вырубать леса. Когда я наливаю сливки в чашку кофе, я способствую осушению болот, чтобы на них паслись коровы, и истреблению птиц в Бразилии. Когда я еду на своем форде на птичью ловлю или охоту, я опустошаю нефтяные месторождения и переизбираю империалиста, который поставит мне автомобильную резину. Более того: если я произвожу на свет более двух детей, я создаю неизбывную нужду в еще большем количестве печатных станков, коров, кофе, нефти, а для этого еще больше птиц, деревьев и цветов должны быть или убиты или… выселены из мест своего обитания»[23].

Некоторые из этих людей участвовали в создании обществ сохранения природных ресурсов, таких как Sierra Club и Wilderness Society, чтобы уберечь дикую природу и сохранить ее незатронутой индустриальным ростом. Их тексты вдохновляли новые поколения экологов и любителей природы и вдохновляют до сих пор.

Но только после опубликования в 1962 году книги Рейчел Карсон «Безмолвная весна» это романтическое отношение к дикой природе соединилось с научным подходом к проблеме. До этого момента энвайронментализм означал протест против явного урона от вырубки лесов, горных работ, промышленных загрязнений и других видимых вмешательств – и стремился сохранить особенно ценные ландшафты, такие как Белые горы в Нью-Гэмпшире или Йосемитский парк в Калифорнии. Карсон показала нечто более коварное: она изобразила пейзаж, в котором не поют птицы, а дальше объяснила, что созданные человеком химические вещества – в частности, пестициды вроде ДДТ – опустошают природный мир.

Хотя на это ушло почти десять лет, «Безмолвная весна» привела к запрету ДДТ в США и в Германии и вызвала продолжительную дискуссию по вопросу опасности промышленных химических веществ. Книга оказала влияние на ученых и политиков, которые обсуждали проблему и создавали группы, такие как Environmental Defense, Natural Resources Defense Council, World Wildlife Federation и BUND (German Federation for Environmental and Nature Conservation). Экологи были теперь заинтересованы не просто в сохранении природы, но и в мониторинге и уменьшении количества токсинов. Упадок дикой природы и убывание ресурсов в сочетании с загрязнением и токсичными отходами – основные проблемные области.

Наследие Мальтуса продолжает прочно удерживать свои позиции. Вскоре после «Безмолвной весны», в 1968 году, Пол Эрлих, пионер современной экологии и известный биолог из Стэнфорда, опубликовал тревожное предупреждение мальтузианского масштаба – книгу «Демографическая бомба», в которой утверждал, что 1970–1980-е годы станут темной эпохой нехватки ресурсов и голода, эпохой, в которую «сотни миллионов людей умрут голодной смертью»[24]. Он также указывал на привычку человека «использовать атмосферу как мусорную свалку». «Мы действительно хотим поддерживать это положение, ожидая, что из этого выйдет? – спрашивает он. – Что мы выигрываем, играя в экологическую рулетку?»

В 1984 году Эрлих совместно с женой Энн выпустил другую книгу, «Демографический взрыв». В этом втором предупреждении человечеству они утверждали: «Запальный шнур догорел, демографическая бомба должна взорваться»[25]. Первыми среди «основных причин тревоги за нашу планету» названы «чрезмерный рост народонаселения и его воздействие на экосистемы и человеческие сообщества». Первая глава их книги называется «Почему каждый не боится так же, как мы?», а их прощальная рекомендация для человечества начинается с двух предложений: «Остановить демографический рост как можно скорее и как можно гуманнее» и «Повернуть экономическую систему от роста к системе устойчивого, снижающегося подушевого потребления».

Связь экономического развития с негативными последствиями стала главной темой экологов в новейшее время. В 1972 году, в период между публикациями первого и второго предупреждения Эрлихов, появилось еще одно серьезное предупреждение – книга «Пределы роста», доклад Римскому клубу (международной организации, объединяющей лидеров мировой индустриальной, государственной и научной элиты) авторства Донеллы и Денниса Медоуз. Авторы отмечают, что ресурсы резко уменьшаются из-за роста народонаселения и разрушительного воздействия производства, и приходят к выводу: «Если современные тенденции роста численности населения, индустриализации, загрязнения природной среды, производства продовольствия и истощения ресурсов будут продолжаться, то в течение следующего столетия мир подойдет к пределам роста, произойдет неожиданное и неконтролируемое сокращение численности населения и резко снизится объем производства»[26]. Через двадцать лет появилось продолжение, «За пределами роста», завершавшееся новыми предупреждениями: «…свести к минимуму использование невозобновляемых ресурсов…»; «…не допускать истощения возобновляемых ресурсов…»; «…использовать ресурсы с максимальной эффективностью…»; «…замедлить и затем остановить экспоненциальный рост населения и физического капитала…»[27].

В 1973 году книга Фрица Шумахера «Малое прекрасно: экономика, в которой люди имеют значение» затронула вопрос о росте с философской точки зрения. «Идея безграничного экономического роста, – писал он, – еще и еще, пока избыточное благосостояние не захлестнет всех, должна быть всерьез поставлена под вопрос»[28]. Вдобавок к защите маломасштабных, ненасильственных технологий, которые «обратят вспять угрожающие нам всем разрушительные тенденции», Шумахер утверждает, что люди должны серьезно пересмотреть то, что они считают богатством и прогрессом. «Машины, постоянно растущие в размерах, вызывающие всё большую концентрацию экономической власти и осуществляющие всё большее насилие над окружающей средой, воплощают не прогресс, а отказ от мудрости». Настоящую же мудрость, утверждает он, «найти… можно только внутри самого себя», это позволит «увидеть тщетность и неудовлетворительность жизни, прежде всего прочего посвященной преследованию материальных целей».

В то же самое время, когда эти ученые-экологи делали важные предупреждения, другие ученые предлагали способы, какими потребители могли бы уменьшить свое негативное воздействие на окружающую среду. Новейшую версию такого послания можно найти в книге Роберта Лилиенфельда и Уильяма Ратжи «Используйте меньше материалов: экологические решения для тех, кто мы на самом деле» (1998). Потребители должны стать лидерами в уменьшении негативного воздействия на окружающую среду, утверждают авторы: «Простая истина состоит в том, что наше беспокойство по поводу окружающей среды порождено всё возрастающим потреблением товаров и услуг и способствует ему»[29]. Этот разрушительный импульс в западной культуре сравним, по их мнению, с алкогольной или наркотической зависимостью. «Переработка – это аспирин, смягчающий последствия довольно мощного коллективного похмелья… вызванного сверхпотреблением». Или: «Лучший способ уменьшить воздействие на окружающую среду – не перерабатывать больше, а производить меньше и располагать меньшим».

Публиковать настоятельные, зачастую трогательные обращения к производителям и потребителям – давняя и богатая традиция. Но на то, чтобы промышленность прислушалась к ним, уходят десятилетия. Действительно, до девяностых годов ведущие отрасли промышленности не осознавали причин для беспокойства. «То, что мы считали бесконечным, имеет пределы, – сказал Роберт Шапиро, президент и генеральный директор компании Monsanto в интервью 1997 года, – и мы начинаем осознавать их»[30].

В 1992 году в ответ на эти проблемы по инициативе канадского бизнесмена Мориса Стронга был организован Саммит Земли в Рио-де-Жанейро. Около тридцати тысяч людей со всего мира, более ста мировых лидеров и представители ста шестидесяти семи стран собрались в Рио-де-Жанейро, чтобы сформулировать ответы на тревожные признаки ухудшения окружающей среды. К острому разочарованию многих, обязывающих соглашений принято не было (говорят, Стронг саркастически заметил: «Тут много глав государств, но нет настоящих лидеров»). Однако здесь появилась важная стратегия, предложенная участниками – представителями промышленности: экоэффективность. Промышленное оборудование должно быть снабжено более чистыми, более быстрыми, более тихими двигателями. Промышленность должна восстановить свою репутацию без значительных изменений структуры производства или угроз ее стремлению к прибыли. Экоэффективность должна изменить индустрию, превратив систему, которая забирает, производит и загрязняет, в систему, которая объединяет экономические, экологические и этические проблемы. Промышленность всей планеты теперь считает экоэффективность выбранной стратегией перемен.

Что такое экоэффективность? Прежде всего, данный термин означает «делать больше с меньшими затратами» – правило, восходящее к раннему периоду индустриализации. Генри Форд был непреклонен в своей политике минимизации издержек, что сберегло его компании миллионы долларов благодаря сокращению количества отходов и установлению новых стандартов в связи с внедрением дающего экономию времени конвейера. «Вы должны извлечь как можно больше из электроэнергии, из материала и из времени»[31], – писал он в 1926 году, и этот символ веры большинство современных директоров компаний могло бы с гордостью повесить на стене своего кабинета. Взаимосвязь эффективности и поддержки окружающей среды была, возможно, лучше всего сформулирована в докладе «Наше общее будущее» Международной комиссии по окружающей среде и развитию (МКОСР) ООН в 1987 году. «Наше общее будущее» предупреждает, что если контроль над загрязнением не будет усилен, здоровье людей, их собственность и экосистемы окажутся под серьезной угрозой, а городская жизнь станет невыносимой. «В целом необходимо поощрять те отрасли промышленности и промышленные операции, которые являются более эффективными с точки зрения использования ресурсов, дают меньше загрязнения и отходов, основаны на использовании скорее возобновляемых, чем невозобновляемых ресурсов и сводят до минимума необратимые отрицательные воздействия на здоровье человека и на окружающую среду», – записала комиссия в своей программе изменений[32].

Термин «экоэффективность» был официально принят пятью годами позже Всемирным предпринимательским советом по устойчивому развитию – группой из сорока восьми спонсоров промышленности, включая компании Dow, DuPont, Conagra и Chevron, которых попросили представить Саммиту Земли точку зрения бизнеса. Совет сформулировал свой призыв к изменениям в практическом плане, сосредоточиваясь на том, что должен получить бизнес от новой экологической осознанности, а не на том, что потеряет окружающая среда, если промышленность будет следовать существующим шаблонам. Доклад группы под названием «Перемена курса», появление которого было приурочено к саммиту, подчеркивал важность экоэффективности для всех компаний, ставящих себе цель быть жизнеспособными, конкурентоспособными и успешными в долгосрочной перспективе. «В течение десятилетия, – предсказывал Стефан Шмидхейни, один из основателей Совета, – быть конкурентным без того, чтобы быть экоэффективным, то есть добавлять бо́льшую стоимость товару или услуге, используя меньше ресурсов и производя меньше загрязнений, станет почти невозможным для бизнеса»[33].

Даже скорее, чем предсказывал Шмидхейни, экоэффективность необычайно успешно вошла в промышленность. Число корпораций, принявших ее, продолжает расти, включая такие заметные имена, как Monsanto, 3М (чья Pollution Pays Program, «Программа платы за загрязнение», под названием 3Р вступила в силу в 1986 году – до того, как экоэффективность сделалась общеизвестным термином) и Johnson and Johnson. Знаменитые три R – reduce, reuse, recycle (сократить потребление, использовать повторно, перерабатывать) – приобретают всё бо́льшую популярность как в домашнем хозяйстве, так и на производстве. Это направление частично обусловлено выгодами экоэффективной экономики, которые могут быть значительными; 3М, например, объявила, что к 1997 году сэкономила свыше семисот пятидесяти миллионов долларов[34] благодаря предотвращающим загрязнение проектам; другие компании тоже объявили, что достигли большой экономии. Естественно, снижение потребления ресурсов, энергии, уменьшение выбросов и количества отходов благотворно воздействует как на окружающую среду, так и на нравственность общества. Когда вы слышите, что такая компания, как DuPont, снизила выбросы вызывающих рак веществ почти на семьдесят процентов с 1987 года[35], то чувствуете себя лучше. Экоэффективные производства могут сделать что-то хорошее для окружающей среды, и люди будут меньше бояться будущего. Будут ли?

Четыре R: Educe, Reuse, Recycle и Regulate[36]

Идет ли речь об уменьшении количества токсичных отходов, производимых или выделяемых, или количества используемого сырья, или самих размеров производимого продукта (известном в деловых кругах как «снижение материалоемкости»), сокращение – это основной принцип экоэффективности. Но сокращение в любой из этих областей не прекращает истощение и разрушение, а лишь замедляет их, позволяя им существовать с меньшим приростом в течение более долгого периода.

Например, уменьшение количества опасных токсинов и выбросов, производимых промышленностью, является важной экоэффективной целью. Это неоспоримо, но современные исследования показывают, что со временем даже самое малое количество опасных выбросов может разрушительно воздействовать на биологические системы. Существует особая проблема с эндокринными дизрапторами – промышленными химикатами, обнаруженными во множестве современных пластиков и других потребительских товаров, которые имитируют гормоны и соединяются с рецепторами в человеческих и других организмах. В «Нашем украденном будущем»[37], новаторском докладе о некоторых синтетических веществах и окружающей среде, Тео Колборн, Дайанн Думаноски и Джон Петерсон Майерс утверждают, что «поразительно малые объемы этих гормонально активных соединений могут спровоцировать все виды биологического разрушения, в особенности внутриутробные». Более того, согласно этим авторам, многие работы об опасности промышленных химических веществ сосредотачиваются на онкологических заболеваниях, в то время как исследования других видов наносимого организму вреда только начинаются.

С другой стороны, новые исследования взвешенных твердых частиц – микроскопических элементов, которые высвобождаются во время сжигания отходов и в процессе горения при работе электростанций и автомобилей, – показывают, что они могут попадать в легкие и повреждать их[38]. Гарвардское исследование 1995 года обнаружило, что ежегодно в Соединенных Штатах около ста тысяч человек умирает в результате действия этих крошечных частиц. Хотя предписания относительно контроля их выбросов существуют, исполнение их не начиналось до 2005 года (и если законодательство лишь уменьшает их объем, малое количество этих частиц всё равно будет оставаться проблемой).

Другая стратегия уменьшения количества отходов – это сжигание, которое часто воспринимается как более здоровое, чем захоронение мусора, и рекламируется сторонниками энергоэффективности как «превращение отходов в энергию». Но в мусоросжигательных печах отходы сгорают лишь потому, что ценные материалы, такие как пластик и бумага, – воспламеняющиеся вещества. Поскольку эти материалы никогда не предназначались для безопасного сжигания, они могут выделять при сгорании диоксины и другие отравляющие вещества. В Гамбурге, в Германии, листья некоторых деревьев содержат такую высокую концентрацию тяжелых металлов, получаемых ими из мусоросжигательных печей, что сами эти листья следует сжечь; при этом создается порочный круг с двойным эффектом: ценные материалы, такие как эти металлы, биоаккумулируются в природе с возможными вредоносными последствиями и теряются для промышленности навсегда.

Воздух, вода и почва не могут безопасно усваивать наши отходы, если сами эти отходы не совершенно безопасны и биоразлагаемы. Несмотря на бытующие неверные представления, даже водные экосистемы не в состоянии очистить и дистиллировать небезопасные отходы до безопасного уровня. Мы слишком мало знаем о промышленных загрязняющих агентах и их воздействии на природные системы, чтобы «замедление» было безопасной долгосрочной стратегией.

Обнаружение рынков для повторного использования отходов может дать промышленности и потребителям ощущение, что для окружающей среды делается что-то хорошее, поскольку кучи мусора, как кажется, «исчезают». Но во многих случаях эти отходы – и все токсины и загрязняющие вещества, которые в них содержатся, – просто перемещаются в другое место. В некоторых развивающихся странах нечистоты повторно перерабатывают в еду для животных, но при существующей технологии очистки сточных вод осадок содержит химические вещества и не может служить здоровой пищей ни для какого животного. Нечистоты употребляются и как удобрение, что можно считать благонамеренной попыткой использовать питательные вещества, но при существующей обработке они могут содержать вредные субстанции (такие как диоксины, тяжелые металлы, эндокринные дизрапторы и антибиотики), не подходящие для подкормки сельскохозяйственных растений. Даже нечистоты жилых кварталов, содержащие туалетную бумагу, сделанную из вторично переработанной, могут содержать диоксины. Если материалы специально не предназначены для того, чтобы в конце концов стать пищей для природы, компостирование тоже может создавать проблемы. Когда так называемые биоразлагаемые городские отходы, включая упаковку и бумагу, компостируются, химикаты и токсины, содержащиеся в этих материалах, могут попасть в окружающую среду. Даже если эти токсины существуют в крохотных количествах, такая практика может оказаться небезопасной. В некоторых случаях действительно замуровывать эти вещества в земле, возможно, менее опасно.

А что насчет вторичной переработки (recycling)? Как мы уже отмечали, ресайклинг по большей части оказывается даунсайклингом (downcycling) – переработкой с получением продукции низшего качества, со снижением качества материала. Когда пластик, кроме того, из которого изготовлены бутылки для газировки и воды, подвергается переработке, он смешивается с другими пластиками; в результате получается гибрид более низкого качества, из которого станут отливать что-то аморфное и дешевое, вроде парковой скамейки или «лежачего полицейского». Даунсайклингу часто подвергают металлы. Например, высококачественная сталь, употребляемая при производстве автомобилей, – высокоуглеродистая сталь, высокопрочная сталь – «вторично перерабатывается» при сплавлении с другими частями автомобиля, включая медь из кабелей, краску и пластиковое покрытие. Эти материалы снижают качество перерабатываемой стали. Чтобы сделать сплав достаточно стойким для дальнейшего употребления, в него может быть добавлена более высококачественная сталь, но у получившегося гибрида не будет надлежащих качеств, подходящих для изготовления автомобилей. В то же время редкие металлы, такие как медь, марганец и хром, а также красители, пластик и другие компоненты, ценные для промышленности в несмешанном, высококачественном виде, теряются. В настоящее время нет технологии, чтобы отделить полимер и красочное покрытие от автомобильного металла перед переработкой, поэтому даже если автомобиль сконструирован для демонтажа, технически нереально «замкнуть круг» для его высококачественной стали. Производство одной тонны меди приводит к производству сотен тонн отходов, но содержание меди в некоторых видах стальных сплавов выше, чем в добываемой руде. К тому же наличие меди ослабляет сталь. Представьте себе, как практично было бы, если бы у промышленности был способ получать эту медь обратно, вместо того чтобы постоянно терять ее.

Алюминий – еще один ценный материал, постоянно подвергающийся даунсайклингу. Обычная банка для содовой воды содержит алюминий двух видов: стенки из сплава алюминия и марганца с добавлением магния плюс покрытие и краска, в то время как более твердый верх изготовлен из сплава алюминия с марганцем. При обычной вторичной переработке эти материалы сплавляются вместе, в результате появляется более слабый – и менее полезный – продукт.

Потеря стоимости и потеря материалов не единственные проблемы. Даунсайклинг может фактически повысить загрязнение биосферы. Краска и пластик, которые сплавляются с переработанной сталью, например, содержат вредные вещества. Дуговая электропечь, в которой переплавляется вторичная сталь для использования в строительных материалах, сейчас представляет собой мощный источник выбросов диоксина, – странный побочный эффект якобы экологичного процесса. Поскольку подвергнутые даунсайклингу материалы всех видов оказываются фактически менее полноценными, чем их предшественники, к ним часто добавляют больше химических веществ, чтобы сделать их пригодными для повторного употребления. Например, когда несколько видов пластика расплавляют и соединяют, полимеры в пластике – цепи, делающие его сильнее и эластичнее, – укорачиваются. Поскольку существенные свойства этого переработанного пластика изменились (его эластичность, чистота и предел прочности уменьшились), чтобы достичь желаемого рабочего качества, к нему могут быть добавлены химические или минеральные аддитивы. В результате пластик, подвергнутый даунсайклингу, имеет больше добавок, чем пластик исходный.

Так как бумага исходно не предназначена для переработки, ей требуется сильное отбеливание и другие химические процессы, делающие ее белой при вторичном использовании. В результате получается смесь химических веществ, древесной массы и в некоторых случаях ядовитых чернил, не подходящих на самом деле для обработки и употребления. Волокна становятся короче, а сама бумага – не такой гладкой, как исходная, что позволяет частицам оказаться в воздухе, где при вдыхании они могут раздражать носовые ходы и легкие. У некоторых развивается аллергия на газеты, которые часто делают из переработанной бумаги.

Творческое использование прошедших даунсайклинг материалов для новых продуктов может получить неверное направление, несмотря на благие намерения. Например, люди могут считать, что делают экологически осмысленный выбор, когда покупают или носят одежду, сделанную из волокон переработанных пластиковых бутылок. Но волокна пластиковых бутылок содержат токсины, такие как сурьма, осадок катализатора, ультрафиолетовый стабилизатор, пластификаторы и антиоксиданты, никогда не предназначавшиеся для контакта с кожей человека. Использовать прошедшую даунсайклинг бумагу как изоляционный материал – еще одно современное направление. Но дополнительные химикаты (такие как фунгициды, чтобы предупредить образование плесени), которые следует добавить, чтобы сделать прошедшую даунсайклинг бумагу подходящей для изоляции, усиливают проблемы, уже созданные токсичными чернилами и другими загрязнителями. Поэтому изоляционный материал может выделять в помещении формальдегид и другие химические вещества.

Во всех этих случаях программа вторичной переработки вытесняет прочие проектные соображения. Именно поэтому переработка материала автоматически не делает его экологически благоприятным, особенно если он специально не предназначен для переработки. Слепое принятие поверхностных экологических подходов без полного понимания их эффектов может оказаться не лучше – а возможно, хуже – ничегонеделания.

У даунсайклинга есть еще один недостаток. Он может быть дороже для бизнеса – частично еще и потому, что пробует дать материалам бо́льшую продолжительность жизни, чем та, для которой они были изначально предназначены. Это сложное и беспорядочное превращение, само по себе требующее энергии и ресурсов. Законодательство в Европе требует, чтобы упаковочные материалы из алюминия и полипропилена были переработаны. Но поскольку эти ящики не предназначены для вторичной переработки в новую упаковку (то есть чтобы использоваться промышленностью для повторного производства такого же продукта), их соответствие стандартам оборачивается дополнительными операционными расходами. Составные элементы старой упаковки часто подвергаются даунсайклингу в продукты более низкого качества, пока не будут в конце концов сожжены или закопаны в землю. В этот момент, как и во многих других случаях, экологическая повестка становится бременем для промышленности, а не полезной возможностью.

В «Системах выживания» урбанист и теоретик-экономист Джейн Джекобс описывает два фундаментальных синдрома человеческих цивилизаций: она называет их опекунством (guardian) и торговлей (commerce)[39]. Опекун – это правительство либо учреждение, основная цель которого – сохранять и защищать общество. Это медленное и важное занятие. Опекун сохраняет за собой право на убийство, то есть может начать войну. Он представляет общественный интерес, и это значит, что он держится в стороне от торговли (о чем свидетельствуют конфликты по поводу взносов в кампании по сбору средств заинтересованными кругами).

Торговля, с другой стороны, – это ежедневный непосредственный обмен стоимостью. Деньги – ее основной инструмент – обозначают ее срочный характер. Она быстра, весьма креативна, изобретательна, постоянно ищет кратковременную и долговременную выгоду и отличается честностью: нельзя вести бизнес с людьми, если не можешь им доверять. Любой гибрид двух этих синдромов настолько чреват проблемами, что, согласно характеристике Джекобс, является «монструозным». Деньги, инструмент коммерции, развращают опекунство. Регулирование, инструмент опекунства, замедляет торговлю. Пример: производитель может истратить больше денег, чтобы доставить улучшенный согласно регламенту продукт, но его коммерческие потребители, которые хотят получить продукт быстро и дешево, могут не захотеть брать на себя дополнительные расходы. В таком случае они находят то, что им нужно, в другом месте, возможно, в других странах, где ограничения менее строги. При неудачном повороте дел нерегулируемый и потенциально опасный продукт получает конкурентное преимущество.

Для регуляторов, отвечающих за безопасность промышленности в целом, самыми доступными решениями зачастую становятся те, которые могут быть применены в самом большом масштабе, наподобие так называемых природоохранных технологий в конце производственного цикла, где ограничения касаются отходов и загрязняющих потоков процесса или системы. Еще регуляторы могут попытаться разбавить или очистить выбросы до более приемлемого уровня, требуя, чтобы предприниматели усиливали вентиляцию либо закачивали больше свежего воздуха в здание по причине плохого качества атмосферы в помещении из-за газов, выделяемых материалами либо производством. Однако подобное решение – устаревший и неэффективный ответ, не принимающий во внимание замысел, изначально вызвавший загрязнение. Фундаментальный порок остается неизменным: плохое проектирование материалов и систем, непригодных для использования в помещении.

Джекобс видит и другие проблемы монструозных гибридов. Регламенты вынуждают компании исполнять их под угрозой наказания, но редко награждают коммерцию за проявление инициативы. Поскольку регламенты зачастую требуют подходящих на все случаи жизни технологий очистки для конца производственного цикла, а не более глубокой разработки проекта, они не вдохновляют на творческий подход к разрешению проблем. При этом регулирующие инстанции могут стравливать экологов и промышленников. Поскольку регламенты выглядят как наказание, промышленники находят их раздражающими и обременительными. Так как цели охраны окружающей среды обычно навязаны бизнесу опекунством и воспринимаются как нечто дополнительное, находящееся за пределами ключевых рабочих методов и целей, то производители считают экологические инициативы неэкономическими по самой своей сути.

Мы не предполагаем критиковать тех, кто действует с добрыми намерениями, чтобы создать и привести в исполнение законы, предназначенные для защиты общественного блага. В мире, где разработки неумны и разрушительны, регулирование может сократить непосредственные вредные последствия. Но в конечном счете регулирование – это сигнал, что проект провалился. На самом деле оно представляет собой то, что мы называем лицензией на причинение вреда: это разрешение, предоставленное правительством промышленности, дающее ей возможность распространять болезни, разрушение и смерть в «приемлемом» масштабе. Но, как мы увидим, хорошему проектированию вообще не требуется никакое регулирование.

Экоэффективность – на первый взгляд, замечательная, даже благородная концепция, но это не стратегия долговременного успеха, потому что она недостаточно глубока. Она действует внутри той самой системы, которая изначально стала причиной проблемы, пытаясь притормозить ее моральными запретами и карательными мерами. Она представляет собой немногим больше, чем иллюзию перемен. Опора на экоэффективность в попытке спасти окружающую среду приведет, по сути дела, к своей противоположности: она позволит промышленности разрушить всё – тихо, упорно и полностью.

Помните ретроспективное проектное задание, предложенное нами в первой главе и посвященное промышленной революции? Если мы подобным образом посмотрим на промышленность под влиянием экоэффективного движения, результаты могут выглядеть следующим образом.

Цель – создать промышленную систему, которая станет:

1. с каждым годом выбрасывать меньше токсических отходов в воздух, почву и воду;

2. измерять процветание меньшей активностью;

3. соответствовать условиям тысяч ложных регламентов, чтобы защитить людей и природные системы от слишком быстрого отравления;

4. производить меньше материалов, которые настолько опасны, что следующим поколениям придется проявлять бдительность, живя в страхе;

5. производить меньшее количество бесполезных отходов;

6. помещать меньшее количество промышленных материалов в дыры по всей планете, откуда их никогда нельзя будет извлечь.

Откровенно говоря, экоэффективность работает только для того, чтобы сделать старую разрушительную систему немного менее разрушительной. В некоторых случаях она может стать более разорительной, потому что ее воздействие более тонко и долгосрочно. Экосистема может на самом деле иметь больше шансов снова стать здоровой и цельной после быстрого краха, оставившего незатронутыми некоторые ниши, чем после медленного, тщательно спланированного и эффективного разрушения целого.

Эффективность – в чем?

Как мы уже видели, даже до того, как термин «экоэффективность» был введен в оборот, промышленностью эффективность в целом рассматривалась как достоинство. Мы хотели бы поставить под сомнение общую цель эффективности в системе, которая по большей части деструктивна.

Посмотрите на энергосберегающие здания. Двадцать лет назад в Германии стандартный уровень использования нефти для обогрева и охлаждения среднего дома был тридцать литров на квадратный метр в год. Сегодня, при высокоэффективном жилье, это число стремительно уменьшилось до полутора литров нефти на квадратный метр. Возросшая эффективность часто достигается за счет лучшей изоляции (как, например, пластиковое покрытие потенциальных зон воздухообмена, так что в здание проникает меньше воздуха снаружи) и уменьшенных герметичных окон. Эти стратегии нацелены на оптимизацию системы и снижение потерь энергии. Но при сокращении воздухообмена обитатели эффективного жилья на самом деле увеличивают концентрацию в помещении загрязненного воздуха, возникающего из-за плохо спроектированных материалов и продуктов в доме. Если качество атмосферы в помещении плохое из-за черновых продуктов и строительных материалов, то людям потребуется больше свежего воздуха, циркулирующего по зданию, а не меньше.

Излишне эффективные здания тоже могут быть опасными. Несколько десятилетий назад турецкое правительство создало недорогое жилье, проектируя и возводя квартиры и дома, которые строились «эффективно», с минимумом стали и бетона. Однако во время землетрясений 1999 года это жилье легко разрушилось, в то время как более старые «неэффективные» здания устояли лучше. На короткий срок люди экономят деньги на жилье, но долгосрочная стратегия эффективности оборачивается опасностями. Какая общественная выгода в том, чтобы строить дешевое, эффективное жилье, если оно представляет бо́льшую опасность для людей, чем традиционная постройка?

Эффективное сельское хозяйство может привести к опасному истощению местных пейзажей и дикой природы. Контраст между бывшей Восточной Германией и бывшей Западной Германией служит хорошим примером. Традиционно среднее количество зерна пшеницы на акр в Восточной Германии составляло только половину от ее количества в Западной Германии, поскольку сельскохозяйственная индустрия на Западе более современна и эффективна. Сельское хозяйство восточных регионов, «неэффективное», более старомодное, на самом деле полезнее для окружающей среды: там больше неосушенных заболоченных территорий и участков, не занятых монокультурами, там сохранилось больше редких видов – например, три тысячи гнездующихся пар аистов по сравнению с двумястами сорока парами в более развитых западных землях. Эти дикие болота и заболоченные зоны являются жизненно важными центрами для размножения и круговорота питательных веществ, для поглощения и очищения воды. Сегодня сельское хозяйство всей Германии становится более эффективным, разрушая заболоченные земли и другие места обитания животных, что в результате приводит к ускорению темпов их вымирания.

Экоэффективные предприятия приводились в качестве примера современной промышленности. Но на самом деле многие из них только рассредоточили свое загрязнение менее явными способами. Не очень эффективные предприятия, вместо того чтобы направлять выбросы через высокие дымовые трубы в другие зоны, далекие от места их расположения (или импортировать их), загрязняют прилегающее пространство. Во всяком случае, разрушение местности становится более заметным и понятным: если вы знаете, с чем имеете дело, вы можете быть достаточно напуганы, чтобы сделать что-нибудь по этому поводу. Эффективное разрушение труднее заметить и поэтому труднее остановить.

В философском смысле эффективность не представляет собой независимой ценности: она зависит от ценности большей системы, частью которой является[40]. Эффективный нацист, например, ужасен. Если цели сомнительны, эффективность может даже сделать разрушение еще более коварным.

И последнее – по очередности, но не по важности: эффективность – это не очень весело. В мире, где господствует эффективность, любое развитие служит лишь узким практическим целям. Красота, творчество, фантазия, удовольствие, вдохновение и поэзия останутся на обочине, создав на самом деле непривлекательный мир. Представьте себе полностью эффективный мир: итальянский обед будет выглядеть как красная таблетка и стакан воды с искусственным ароматом. Моцарт стучал бы по клавишам дубинкой. Ван Гог писал бы одной краской. Объемная «Песнь о себе» Уолта Уитмена уместилась бы на одной странице. А как насчет эффективного секса? Эффективный мир не таков, каким он нам представляется, он не очарователен. В противоположность природе, он откровенно скуп.

Это не значит, что следует порицать всякую эффективность. Когда она существует как инструмент внутри большей эффективной системы, которая планирует всеобъемлющие положительные результаты для широкого диапазона задач, не только чисто экономических, эффективность может оказаться действительно ценной. Она также ценна, когда задумана как переходная стратегия для того, чтобы помочь современным системам сбавить обороты и перенастроиться на лучшее. Однако до тех пор, пока современная промышленность столь разрушительна, пытаться стать всего лишь менее плохим – это фатально ограниченная цель.

Экологические подходы к промышленности, основанные на принципе «будь менее плохим», имеют решающее значение для распространения важных сообщений экологического характера – сообщений, которые продолжают привлекать внимание общественности и подстёгивать важные исследования. В то же самое время выводы, к которым они ведут, не так уж и полезны. Вместо того чтобы представить вдохновляющее, потрясающее ви́дение перемен, обычные экологические подходы фокусируются на том, чего не надо делать. Такие запреты можно считать разновидностью управления виной за наши коллективные грехи, привычным плацебо западной культуры.

В очень ранних обществах покаяние, искупление и жертвоприношение были типичной реакцией на сложные системы вроде природы, которые люди, по их мнению, не могли достаточно контролировать. Общества по всему миру создавали системы верований, в основе которых лежал миф о том, что плохая погода, голод или болезни означали, что кто-то прогневал богов, а жертвоприношения были способом их умилостивить. В некоторых культурах даже сегодня человек должен пожертвовать что-то ценное, чтобы вновь обрести благословение богов (или бога) и восстановить стабильность и гармонию.

Разрушение окружающей среды – комплексная система сама по себе – широко распространенная, с глубокими причинами, которые трудно увидеть и понять. Подобно нашим предкам, мы можем реагировать машинально, со страхом и чувством вины, и можем искать способы очиститься: движение экоэффективности предоставляет их во множестве, призывая потреблять и производить меньше, минимизируя, избегая, сокращая и принося в жертву. Люди, как один из населяющих планету видов, виновны в том, что отягощают ее больше, чем она может вынести, и потому мы должны уменьшить свое присутствие, свои системы, свою деятельность и даже свою численность до степени практически полной незаметности (те, кто верит, что численность населения и есть корень наших бед, считают, что люди в основном должны перестать заводить детей). Цель – ноль: ноль отходов, ноль выбросов, ноль «экологических следов».

До тех пор, пока считается, что люди – это что-то «плохое», ноль – это хорошая цель. Но быть «не таким плохим» означает принять вещи такими, каковы они есть, поверить в то, что плохо спроектированные, позорные, разрушительные системы – это лучшее, на что способен человек. Окончательный провал, который содержит в себе подход «стать не таким плохим», это провал воображения. С нашей точки зрения, это депрессивное ви́дение роли нашего вида в мире.

А как насчет совершенно другой модели? Что значит быть хорошим на все сто?

Глава третья

Экорезультативность

Вот история о трех книгах.

Первая привычна. Она размером пять дюймов на восемь, компактная, ее приятно держать в руках. Темная типографская краска четко выделяется на кремовой бумаге. У книги цветная суперобложка и твердый переплет. Во многих отношениях это разумно задуманный объект, чей дизайн – как и дизайн его предшественников сотни лет назад – подразумевает идею портативности и долговечности. Сотни читателей могут воспользоваться этой книгой в библиотеке. Они берут ее с собой в постель, в поезд, на пляж.

Но как бы книга ни была привлекательна, функциональна и прочна, она не будет существовать вечно, – если это «пляжное чтиво», подобного, безусловно, не стоит и ожидать. Что происходит, когда ее выбрасывают за ненадобностью? Бумага сделана из древесины, значит, природному разнообразию и почве уже нанесен ущерб ради нашей возможности читать. Бумага биоразлагаема, но краска, которая так четко ложится на бумагу при печати и создает замечательный образ на суперобложке, содержит газовую сажу и тяжелые металлы. Суперобложка – это не бумага, а целое сочетание материалов: древесная масса, полимеры, покрытия, а также типографская краска, тяжелые металлы и галогенные углеводороды. Она не может быть безопасно превращена в компост, а при сжигании появляются диоксины – одни из самых опасных канцерогенных веществ, когда-либо созданных людьми.

Возьмем другую книгу. Она тоже достаточно знакома нашему современнику. Обычный вид и формат, но бумага тускло-бежевого цвета, тонкая и пористая. У нее нет суперобложки, а мягкая обложка, как и сама книга, напечатана краской одного цвета. Она может показаться несколько невзрачной, но ее скромный «экологичный» вид мгновенно узнается теми, кто думает об окружающей среде. Действительно, эта книга – продукт обдуманной попытки быть экоэффективным. Она напечатана на переработанной бумаге – отсюда бежевый цвет – краской на основе сои. Вдобавок дизайнеры стремились «дематериализовать» ее, употребляя как можно меньше материалов, о чем свидетельствует тусклый цвет бумаги текстового блока и отсутствие переплета и суперобложки. К сожалению, краска просвечивает сквозь тонкую бумагу, а из-за слабого контраста краски и страницы приходится напрягать зрение. К тому же скрепление тетрадей довольно слабое. Книгу нельзя назвать «дружественной» по отношению к читателю – хорошо, что она дружит с окружающей средой.

Так ли это?

Ее дизайнеры долго и серьезно думали над тем, какого рода бумагу следует употребить: у любого выбора свои недостатки. Вначале они думали, что подходящей будет бумага, не содержащая хлора, потому что им было известно, что хлор представляет собой серьезную проблему для экосистем и для здоровья человека (выделяя диоксины, например). Но они обнаружили, что совершенно не содержащая хлора бумага требует целлюлозы из первичного сырья, поскольку любая перерабатываемая бумага в смеси уже была отбелена. На самом деле бумага, сделанная из любого рода древесной массы, вероятно, содержит некоторое количества хлора, поскольку хлористые соли естественным образом содержатся в древесине. Затруднительный выбор: загрязнять реки или уничтожать леса. Они остановились на том, что выбрали бумагу с наибольшим содержанием вторичного сырья, избегая того, что считали бо́льшим преступлением. Типографская краска на основе сои поставила другую дилемму, потому что могла содержать галогенные углеводороды или другие токсины, которые станут более доступными для биологического усвоения в этой водорастворимой экологически безопасной краске, чем в обычной краске на неводной основе. Для продления срока службы обложка была покрыта дополнительным материалом, то есть ее нельзя подвергнуть переработке вместе с остальной книгой, чье бумажное волокно из-за большого количества вторично используемого материала довольно скоро достигнет пределов дальнейшего использования. И снова быть менее плохим оказывается весьма непривлекательной опцией как практически, так и эстетически и экологически.

Представьте себе, что мы можем придумать заново идею книги, учитывая не только практичность изготовления и употребления, но и удовольствие, которое можно внести в оба процесса. Возьмем третью книгу, книгу будущего.

Это электронная книга? Возможно: этот вид еще переживает свое детство. Или, может быть, она приобретет другой вид, какой мы себе пока не представляем. Но многие находят вид традиционной книги удобным и приятным. Что, если мы переосмыслим не форму этого предмета, а материалы, из которых он создан, в контексте его отношения к миру природы? Как он мог бы стать благом для людей и для окружающей среды?

Мы можем начать с обсуждения, является ли бумага подходящим носителем для чтения. Может быть, стоит писать нашу историю на рыбьей чешуе кровью медведя, следуя фантазии писательницы Маргарет Этвуд? Давайте представим себе книгу не из дерева. И даже не из бумаги. А из пластика, созданного в совершенно другой парадигме материалов – полимеров, которые бесконечно пригодны для переработки при сохранении того же уровня качества, которые были созданы прежде всего с мыслью об их будущей жизни, а не как нечто нелепое, придуманное задним числом. Эта «бумага» не требует вырубки деревьев или смыва хлора в водные артерии. Типографская краска нетоксична и может быть смыта с полимера с помощью простого и безопасного химического процесса или очень горячей воды; после любой из этих процедур книга может быть восстановлена и снова использована. Обложка сделана из того же полимера, что и остальная книга, только более плотного, а клей – из совместимых компонентов, так что если материалы больше не требуются в их теперешнем виде, вся книга целиком может быть востребована книгопечатной промышленностью для простого одношагового процесса повторного использования.

Удовольствие и удобство читателя – не последняя для экологически ответственного дизайна мысль. Страницы белые, гладкие на ощупь и, в отличие от вторичной бумаги, с годами не пожелтеют. Краска не остается на пальцах читателя. Хотя уже можно вообразить следующую жизнь книги, она достаточно прочна, чтобы послужить многим следующим поколениям. Она даже водонепроницаема, так что вы можете читать ее на берегу моря и даже в горячей ванне. Вы покупаете, храните и читаете ее не как символ аскетизма – и не только из-за ее содержания, – но и ради несомненного тактильного удовольствия. Она скорее хвалит свои материалы, а не извиняется за них. Книги становятся книгами снова и снова, каждое их воплощение несет новые образы и идеи. Форма определяется не только функцией, но и эволюцией самого носителя в безграничном распространении духа печатного слова.

Задание, ведущее к разработке этой третьей книги, состоит в том, чтобы рассказать историю самими молекулами ее страниц. Не старую историю разрушения и отчаяния, а историю изобилия и обновления, человеческого творчества и возможностей. И хотя книга, которую вы держите в руках, – это еще не та книга, но уже шаг в этом направлении, начало истории.

Мы не разработали материалы для этой книги. Спустя годы анализа и испытаний полимеров, которые могут заменить бумагу, мы обрадовались, когда дизайнер Джанин Джеймс упомянула о наших разысканиях Чарли Мелчеру, возглавлявшему Melcher Media. Мелчер работал с бумагой, адаптированной из полимерной смеси и используемой для этикеток на флаконах моющих средств, так чтобы они могли перерабатываться вместе с флаконами, а не сжигаться. По «эгоистическим» соображениям им хотелось получить альтернативу обычному монструозному гибриду. Чарли искал водонепроницаемую бумагу, на которой он мог бы печатать книги, чтобы их можно было читать в ванне или на пляже. Он знал, что ее качества не ограничиваются водонепроницаемостью, и хотел, чтобы мы исследовали ее экоэффективные перспективы. При испытаниях Михаэль выявил, что эта бумага по выделяемым ею газам аналогична обычной книге. Но она могла быть повторно использована, и более того, потенциально она могла бы пройти апсайклинг: растворена и использована заново как полимер высокого качества и полезности.

Как только мы заговорили о дизайне с мыслью о таких задачах – о краткосрочной полезности, удобстве и эстетическом удовольствии от продукта в сочетании с продолжающейся жизнью его материалов, – процесс инновации начинается всерьез. Мы оставляем в стороне модель продукта-и-отходов, а также ее сурового потомка по имени эффективность и принимаем вызов – быть не эффективным (efficient), а результативным (effective) в отношении богатого сочетания желаний и размышлений.

О вишневом дереве

Рассмотрим вишневое дерево: тысячи цветов дадут плоды для птиц, людей и других животных, чтобы одна из косточек могла упасть на землю, дать росток и вырасти. Кто-нибудь, увидев на земле лепестки вишни, может с сожалением сказать: «Как неэффективно и расточительно!» Вишня обильно цветет и плодоносит, не истощая при этом окружающую среду. Упав на землю, ее материалы разлагаются и распадаются на питательные вещества, которые питают микроорганизмы, насекомых, растения, животных и почву. Хотя дерево производит больше «продукта», чем нужно для его успешности в экосистеме, это изобилие эволюционировало (в течение миллионов лет успехов и поражений, или, в терминах бизнеса, НИОКР), чтобы служить множеству разнообразных целей. В самом деле, плодородие вишни питает, можно сказать, всё вокруг себя.[41]

Как выглядел бы человеческий мир, если бы он был создан вишневым деревом?

Мы знаем, как выглядит экоэффективное здание. Оно хорошо сберегает энергию. Минимизирует проникновение воздуха, плотно закрывая места, куда он может просочиться. (Окна не открываются.) Ограничивает поступление солнечного света при помощи затемненных стекол, уменьшает расход холода в системе кондиционирования и поэтому сокращает количество потребляемой энергии, которую получают из ископаемого топлива. Электростанция, в свою очередь, уменьшает количество выбросов, загрязняющих окружающую среду, и, кто бы ни оплачивал счет за электроэнергию, он потратит меньше денег. Местные коммунальные и энергетические власти награждают это здание за самое эффективное энергосбережение на данной территории и провозглашают его моделью экологически осознанного дизайна. Если бы все здания были спроектированы и построены подобным образом, говорят они, то бизнес мог бы надлежащим образом взаимодействовать с окружающей средой и в то же время экономить деньги.

Теперь давайте представим себе, как поступит вишневое дерево. В дневное время свет проникает внутрь. Прекрасные виды на улицу в большие, незатемненные окна, – каждый из жильцов может наслаждаться видами, где бы он ни находился. Прекрасная еда и напитки по доступным ценам для служащих в кафе, открытом в залитом солнцем дворе. В офисном пространстве каждый сотрудник контролирует приток свежего воздуха и температуру своих персональных вентиляционных зон. Окна открыты. Система охлаждения увеличивает до предела естественные потоки воздуха, как в гасиенде: ночью система омывает здание прохладным воздухом, снижая температуру и очищая комнаты от застоявшегося воздуха и токсинов. Слой естественных трав покрывает крышу здания, делая ее более привлекательной для певчих птиц, поглощая дождевую воду и в то же время защищая крышу от температурных перепадов и разрушительного воздействия ультрафиолета.

На самом деле это здание не менее энергоэффективно, чем первое, но это побочный эффект более широкой и более сложной проектировочной цели: создать здание, воздающее должное культурным и природным благам – солнцу, свету, воздуху, природе, даже еде, чтобы улучшить жизнь людей, которые здесь работают. При строительстве некоторые элементы второго здания стоили немного больше. Например, открывающиеся окна дороже окон, которые не открываются. Но стратегия охлаждения в ночное время сокращает потребность в дневном кондиционировании. Обильный дневной свет уменьшает потребность во флуоресцентном освещении. Свежий воздух делает внутренние помещения приятнее, создавая преимущества для уже работающих сотрудников и привлекая потенциальных, – таким образом, наряду с эстетическим возникает и экономический эффект. (Защита и поддержка талантливой и продуктивной рабочей силы – одна из основных целей финансовой администрации; так, затраты на персонал – набор, трудоустройство, удержание – в сто раз больше балансовой стоимости среднего сооружения.) В каждом своем элементе здание соответствует ви́дению архитектором и клиентом сообщества и окружающей среды, ориентированных на жизнь. Мы знаем это, потому что компания Билла руководила командой, это спроектировавшей.

Мы подошли с таким ви́дением к проектированию фабрики для Германа Миллера, производителя офисной мебели. Мы хотели создать у рабочих ощущение, что они проводят день на открытом воздухе, в отличие от рабочих на обычном заводе времен промышленной революции, которые видели дневной свет только по выходным. Строительство офисов и производственных площадей, спроектированных нами для Германа Миллера, стоило всего на десять процентов дороже, чем возведение стандартного завода из готовых металлоконструкций. Мы сориентировали фабрику вокруг усаженного деревьями интерьера, задуманного как широкая, залитая светом «улица», идущая по всей длине здания. Застекленная крыша раскинулась над всеми помещениями, где находятся рабочие; производственные площади предлагают виды как на внутреннюю «улицу», так и на внешнюю, поэтому, даже если сотрудники работают внутри помещения, им остается доступным участие в дневных циклах и смене времен года. (Окна были даже на погрузо-разгрузочных платформах.) Фабрика была задумана так, чтобы стать украшением пейзажа, а также для того, чтобы привлекать, а не отпугивать местные виды животных. Дождевые и сточные воды направляются в очищающие их связанные между собой болотистые участки, уменьшая тем самым нагрузку на местную реку, которая и так страдает от серьезного подъема воды из-за потоков с крыш, парковок и других влагонепроницаемых поверхностей. Анализ причин резкого увеличения производительности фабрики показывает, что одним из факторов была биофилия – любовь людей ко всему живому. Процент удержания персонала был впечатляющим. Многие рабочие, перешедшие работать на фабрику конкурента ради более высокой зарплаты, через несколько недель вернулись. Когда их спросили почему, они ответили руководству, что не могут работать «в темноте». Это были молодые люди, недавно начавшие трудовую жизнь и никогда раньше не работавшие на «нормальной» фабрике.

Эти здания представляют всего лишь начало экорезультативного дизайна; они еще не иллюстрируют во всех отношениях принципы, которым мы следуем. Но вы можете представить себе разницу между экоэффективностью (eco-efficiency) и экорезультативностью (eco-effectiveness) как разницу между лишенным воздуха флуоресцентным серым кабинетом и освещенным солнцем помещением, наполненным свежим воздухом, с видами на природу и с приятными местами для работы, еды и общения.

Питер Друкер указывал, что работа менеджера – «делать вещи правильно»[42]. Работа руководителя состоит в том, чтобы быть уверенным, что «правильные вещи» делаются. Даже самая строгая экоэффективная бизнес-парадигма не оспаривает основных практик и методов: ботинки, здание, фабрика, автомобиль или шампунь могут оказаться по существу плохо спроектированными, даже если исходные материалы и производственный процесс станут более «эффективными». Наше понятие экорезультативности обозначает работу с правильными вещами – правильными продуктами, услугами и системами – вместо того, чтобы делать неправильные вещи менее плохими. Если вы делаете правильные вещи, то имеет смысл делать их «правильно» – при помощи «эффективности» в числе прочих инструментов.

Если бы природа придерживалась человеческой модели эффективности, было бы меньше цветения вишни и меньше питательных веществ. Меньше деревьев, меньше кислорода и меньше чистой воды. Меньше певчих птиц. Меньше разнообразия, меньше творчества и удовольствия. Мысль о том, чтобы природа была более эффективной, дематериализующей или даже не «мусорящей» (представьте себе нулевые отходы или нулевые выбросы в природе!), абсурдна. Чудесно, что от результативных систем хотят большего, а не меньшего.

Что такое рост?

Спросите об этом ребенка, и он, скорее всего, скажет вам, что рост – это хорошо, естественно, что это значит становиться больше, здоровее и сильнее. Рост в природе (и в ребенке) обычно воспринимается как нечто прекрасное и здоровое. С другой стороны, промышленный рост ставится под сомнение защитниками окружающей среды и другими людьми, озабоченными хищническим использованием ресурсов и дезинтеграцией культуры и экологии. Рост городов и промышленности часто сравнивается с раковой опухолью, которая растет ради себя самой, а не ради организма, в котором находится. (Как написал Эдвард Эбби, «рост ради роста – это злокачественное безумие».)

Противоположные взгляды на рост периодически становились источником напряжения в Совете по устойчивому развитию при президенте Клинтоне – группе из двадцати пяти представителей бизнеса, правительства, различных социальных групп и организаций по охране окружающей среды, заседания которого проходили с 1993 по 1999 год. Коммерсанты считали, что торговля, в сущности, должна существовать всегда, что она должна расти, чтобы поддерживать свое постоянное существование. Из-за этого они ссорились с защитниками окружающей среды, для которых рост торговли означал дальнейшее беспорядочное разрастание, бо́льшие потери старинных лесов, дикой природы и видов, а также усиление загрязнения, отравления и глобального потепления. Их желание не связанного с ростом сценария, естественно, разочаровывало коммерческих игроков, для которых «отсутствие роста» могло иметь одни лишь негативные последствия. Очевидный конфликт природы и промышленности представал как принесение в жертву ценностей одной системы ради другой.

Но, несомненно, существуют вещи, рост которых желателен для нас всех, и есть вещи, рост которых нежелателен. Мы хотим роста образования, а не невежества, здоровья, а не болезни, процветания, а не нищеты, чистой воды, а не отравленной. Мы хотим улучшить качество жизни.

Дело не в том, чтобы сократить людям промышленность или систему, как предлагают сторонники эффективности, но в том, чтобы спроектировать их рост и улучшение таким образом, чтобы пополнять, возрождать и питать остальной мир. Таким образом, поступать «правильно» для промышленников и предпринимателей значит делать то, что ведет к правильному росту – больше ниш, здоровья, питания, разнообразия, разума и изобилия – для этого поколения обитателей планеты и для грядущих поколений.

Давайте получше присмотримся к вишневому дереву.

Пока оно растет, оно стремится к собственному возрождающемуся изобилию. Но у этого процесса не одна цель. На самом деле рост дерева запускает целый набор положительных последствий. Оно поставляет пищу животным, насекомым и микроорганизмам. Оно обогащает экосистему, поглощая углекислый газ, выделяя кислород, очищая воздух и воду, создавая и укрепляя почву. В корнях и ветвях дерева, на его листьях существует масса разнообразной флоры и фауны, которая зависит от дерева и друг от друга, поддерживая течение и функционирование жизни. И когда дерево умирает, оно возвращается в почву, освобождая при перегнивании минералы, которые станут питать новую здоровую поросль на этом же месте.

Дерево не отдельный объект, отрезанный от систем, существующих вокруг: оно сложным и продуктивным образом связано с ними. В этом главное различие между ростом промышленной системы в ее сегодняшнем виде и ростом в природе.

Рассмотрим сообщество муравьев. Часть их ежедневной деятельности состоит в том, что они:

1. безопасно и эффективно справляются со своими материальными отходами и отходами других видов;

2. выращивают и собирают собственную пищу, в то же время питая экосистему, частью которой являются;

3. создают дома, фермы, свалки, кладбища, жилые кварталы и продовольственные склады из материалов, которые действительно могут быть повторно использованы;

4. создают дезинфектанты и лекарства – здоровые, безопасные и биоразлагаемые;

5. поддерживают здоровье почвы на всей планете.

Поодиночке мы намного больше муравьев, но их совокупная биомасса превосходит нашу. Так же, как на земном шаре почти не осталось уголка, не затронутого человеческим присутствием, так на земле, от суровых пустынь до центров городов, почти нет мест, где не обитал бы какой-нибудь вид муравьев[43]. Они служат хорошим примером популяции, чья концентрация и продуктивность не составляют проблемы для остального мира, так как всё, что они делают и употребляют, возвращается в природные циклы «от колыбели до колыбели». Все их материалы, даже их самое смертельное химическое оружие, биоразлагаемы, и когда они возвращаются в почву, то вносят в нее питательные вещества, восстанавливая тем самым часть того, что брали для поддержания своих колоний. Муравьи к тому же повторно употребляют отходы других видов; муравьи-листорезы, например, собирают гниющую материю с поверхности земли, относят ее в свои колонии и «кормят» ею грибные сады, которые выращивают под землей для употребления в пищу. Во время своего передвижения и другой деятельности они переносят минералы в верхние слои почвы, где растения и грибы могут пользоваться ими как питательными веществами. Они переворачивают и наполняют воздухом почву и создают каналы для дренажа воды, играя жизненно важную роль в поддержании здоровья и плодородия почвы. Они действительно, как заметил биолог Э. О. Уилсон, маленькие твари, которые правят миром. Но хотя они и могут править миром, они не захватывают его. Подобно вишневому дереву, они делают мир лучше.

Некоторые употребляют термин сервисы природы (nature’s services)[44], имея в виду процессы, благодаря которым без помощи человека очищаются вода и воздух; уменьшаются эрозия, наводнения и засуха; детоксифицируются и разлагаются вещества; создается почва и восстанавливается ее плодородность; поддерживаются экологическое равновесие и разнообразие; стабилизируется климат; и, не последнее, мы получаем эстетическое и духовное удовлетворение. Нам не нравится слово сервисы, поскольку в природе всё это происходит вовсе не для того, чтобы служить людям. Но следует думать об этих процессах как о части динамической взаимозависимости, в которой множество различных организмов и систем поддерживают друг друга самыми разными способами. Последствия роста – увеличение количества насекомых, микроорганизмов, птиц, круговорот воды и потоков питательных веществ – способствуют жизнеспособности экосистемы в целом. С другой стороны, последствия появления нового торгового центра, при том что возникает быстрая локальная выгода (рабочие места, поступление большего количества денег в местную экономику) и, возможно, даже происходит рост общего ВВП страны, приобретаются за счет падения общего качества жизни: возрастает трафик, появляется асфальт, загрязнение, отходы – всё это в итоге подрывает даже самые очевидные выгоды от строительства молла.

Как правило, стандартные производственные операции имеют преимущественно негативные побочные эффекты. На текстильную фабрику, например, вода поступает, как правило, чистая, но выходит загрязненная фабричной краской, которая обычно содержит такие токсины, как кобальт, цирконий, другие тяжелые металлы и отделочные химикаты. Твердые отходы фабрики, обрезки ткани с ткацких станков представляют собой другую проблему, поскольку бо́льшая часть материалов, используемых для текстиля, имеет нефтехимическую основу. Сброс и осадок, образующиеся в ходе производственного процесса, не могут безопасно отлагаться в экосистемах, поэтому их часто захоранивают или сжигают как опасные отходы. Сама ткань продается по всему миру, используется, затем ее отправляют «подальше», что, как правило, означает, что ее или сжигают, высвобождая токсины, или выбрасывают на свалку. Даже за относительно короткий период существования ткани ее частицы попадают в воздух и оказываются в легких людей. Всё это во имя эффективного производства.

Почти у каждого процесса имеются побочные эффекты. Но они могут быть продуманными и устойчивыми, а не непреднамеренными и пагубными. Мы можем склонить голову перед сложностью и разумностью деятельности природы и быть вдохновлены ею на дизайн положительных побочных эффектов, появляющихся в результате наших собственных инициатив, вместо того чтобы сосредоточиваться исключительно на одной-единственной цели.

Экорезультативные дизайнеры отталкиваются в своем видении от главной цели производства или системы и рассматривают целое. Каковы его цели и потенциальные результаты – и непосредственные, и далеко идущие в смысле места и времени? Какова вся система – культурная, коммерческая, экологическая, частью которой будут конкретная сделанная вещь и способ ее производства?

Однажды на крыше

Если мы начнем рассматривать более широкую картину, то самые знакомые черты человеческого конструирования начнут изменяться. Обычная крыша может послужить хорошим примером. Стандартные кровельные поверхности печально известны как одни из самых дорогих в содержании частей дома: целый день жарясь на солнце, они беспрестанно подвергаются разрушающему действию ультрафиолета, а сильные перепады дневной и ночной температуры создают постоянный термальный шок. Но в более широком контексте они выступают частью вырастающего пейзажа непроницаемых поверхностей (наряду с мощеными дорогами, парковками, тротуарами и самими домами), которые способствуют затоплениям, нагревают город в летнее время (темные поверхности поглощают и отдают солнечную энергию), а также приводят к истощению мест обитания множества видов.

Рассматривая эти последствия поэтапно, мы могли бы попытаться справиться с проблемой затопления, призвав к введению регулирования, требующего использовать накопительные резервуары для дождевой воды. Мы могли бы решить проблему жары, поставив дополнительные кондиционеры и стараясь изо всех сил не замечать того, что они будут способствовать повышению температуры окружающего воздуха, которое и сделало необходимым их изначальное применение. Что же касается сокращения мест обитания, то тут мы можем лишь развести руками. Разве живая природа не становится неизбежной жертвой расширения городов?

Мы работали с таким видом кровли, который отвечает всем этим запросам, включая экономические. Рыхлый слой почвы в качестве матрицы проращивания, покрытый растениями. Он поддерживает постоянную температуру крыши, обеспечивая свободное испарение, охлаждающее в жаркую погоду и изолирующее в холодную; он же защищает крышу от разрушительных солнечных лучей, продлевая срок ее службы. Кроме того, он выделяет кислород, поглощает углекислый газ, задерживает частицы копоти и поглощает дождевую воду. И это не всё: поверхность выглядит гораздо привлекательнее, чем голый асфальт, и при умении справляться с дождевой водой экономит деньги, которые были бы истрачены на нормативные сборы и возмещение ущерба, нанесенного наводнениями. В подходящих для этого местах крышу можно даже оборудовать для установки солнечных батарей.

Кажется новой идеей, но на деле это не так. Решение основано на строительной технике, известной столетиями. (В Исландии, например, старые фермы построены из камня и дерева, с крышами, покрытыми дерном.) Это широко распространено в Европе, где уже существуют десятки миллионов квадратных футов такого покрытия. Улучшенный современными сложными технологиями и инженерным искусством, такой подход к кровельным работам результативен во многих отношениях, не последнее из которых – способность привлечь общественное внимание. Мы помогли мэру Ричарду Дейлу развести сад на крыше здания чикагской мэрии, и вот он уже готов представить себе целый город, покрытый зелеными крышами, которые не только сохранят прохладу, но и смогут получать энергию из солнечных батарей. На них будут расти овощи и цветы, создавая спокойное зеленое убежище для птиц и людей в суете городских улиц.

Вне контроля

Применение экорезультативного подхода к дизайну может подтолкнуть к радикальной инновации, непохожей на всё, что мы видели раньше, либо просто показать нам путь оптимизации уже существующей системы. Радикальным является не само решение, а сдвиг в перспективе, с которого мы начинаем, сдвиг от старого представления о природе как о чем-то, что нужно контролировать, к позиции вовлеченности. В течение тысячелетий люди боролись за то, чтобы поддерживать границы между человеком и силами природы; часто это было необходимо для выживания. Западная цивилизация, в частности, сформировалась с верой в то, что право и обязанность человека – изменять природу во имя благих целей, как сформулировал Фрэнсис Бэкон: «Природу надлежит познать, подчинить, управлять ею и поставить на службу человеку»[45].

Сегодня лишь немногие природные бедствия могут реально угрожать тем из нас, кто живет в промышленно развитых странах. В повседневной жизни нам почти не грозят наиболее серьезные эпидемии и природные катаклизмы: землетрясения, ураганы, извержения вулканов, наводнения, вспышки чумы, возможно, метеориты. Но мы до сих пор сохраняем приверженность ментальной модели цивилизации, основанной на практике наших предков, которые прорубались и с трудом пробирались сквозь дикую природу. Подавление и контроль природы есть не только преобладающее направление – оно стало эстетическим предпочтением. Живые изгороди или бордюры современного газона резко разграничивают «естественное» и «цивилизованное». В городском пейзаже из асфальта, бетона, стали и стекла избыток природы может показаться неряшливым, даже бесполезным, чем-то, что нуждается в ограничении, в сведении к нескольким аккуратно «вылепленным» садам и деревьям. Осенние листья должны быть быстро подобраны с земли, упакованы в пластиковые мешки и захоронены или сожжены, а не превращены в компост. Вместо того чтобы попытаться оптимизировать изобилие природы, мы автоматически пытаемся избавиться от него. Для многих из нас, привыкших к культуре контроля, природа в ее неукрощенном виде и незнакома, и неприветлива.

В качестве иллюстрации Михаэль любит рассказывать историю запрещенного вишневого дерева. В 1986 году несколько живущих по соседству людей в Ганновере, Германия, решили посадить на своей улице вишневое дерево. Они решили, что такое дополнение к ландшафту станет местом обитания певчих птиц и доставит удовольствие людям, которые смогут поесть вишен, сорвать цветок-другой или просто любоваться красотой дерева. Казалось, что это достаточно простое решение, имеющее исключительно положительные последствия. Но оказалось, что дерево нелегко перенести из их фантазий в реальную жизнь. Согласно муниципальным правилам, посадка новой вишни в этом микрорайоне не была бы законной. То, что казалось жителям восхитительным, законодательная власть рассматривала как риск. Люди могут поскользнуться на упавших плодах или цветах вишни. Плодовое дерево с висящими на нем вишнями может соблазнить детей полезть за ними, а это означает ответственность за то, что ребенок может упасть и получить травму. Вишневое дерево просто недостаточно эффективно для законодателей: оно неряшливо, плодородно, непредсказуемо. Его нельзя контролировать или прогнозировать. Система не приспособлена для того, чтобы справиться с чем-то подобным. Однако жители настаивали и в конце концов добились особого разрешения посадить дерево.

Запрещенное плодовое дерево – полезная метафора для культуры контроля, для воздвигнутых и охраняемых барьеров – физических или идеологических – между природой и производящей деятельностью человека. Убрать, закрыть, контролировать несовершенное изобилие природы – это скрытые черты современного дизайна, которые редко подвергаются сомнению, если вообще подвергаются. Если грубая сила не работает, значит, ее применяется недостаточно.

Как мы знаем по собственной работе, парадигмы иногда сменяются не только из-за новых идей, но и по причине эволюции направлений и вкусов. Современные предпочтения уже склоняются к большему разнообразию. Михаэль рассказывает другую историю: в 1982 году сад его матери, полный овощей, трав, полевых цветов и других странных и чудесных растений, был сочтен городскими законодателями слишком неряшливым, слишком «диким». Ей выписали штраф. Вместо того чтобы подчиниться этому, как его называет Михаэль, «требованию минимизации», его мать решила продолжать ухаживать за тем садом, который ей нравится, выплачивая за это право ежегодный штраф. Через десять лет этот же самый сад получил местную премию за создание среды обитания для певчих птиц. Что изменилось? Вкусы общества, преобладающая эстетика. Теперь модно выращивать сад, который выглядит «диким».

Представьте себе результаты такого изменения в большом масштабе.

Стать своими

В науке и популярной культуре обсуждается колонизация других планет, таких как Марс, и Луны. Отчасти это свойство человеческой природы: мы любознательны, склонны к исследованиям. Идея покорения нового рубежа обладает интригующей, даже романтической притягательностью, как и сама Луна. Но эта идея также рационализирует разрушение, выражая нашу надежду, что мы найдем способ спастись, даже если завалим мусором нашу планету. На это рассуждение мы можем ответить: если вы хотите приобрести опыт жизни на Марсе, поезжайте в Чили и поживите там на обычном медном руднике. Здесь нет животных, пейзаж враждебен человеку: это будет потрясающим вызовом. А чтобы увидеть нечто подобное Луне, поезжайте на никелевые рудники Онтарио.

В самом деле, человечество развилось на Земле, мы предназначены для жизни на ней. Ее атмосфера, ее органические вещества, ее природные циклы и наши биологические системы развиваются вместе и поддерживают нас здесь и сейчас. Люди просто не предназначены своей эволюцией для лунных условий. Поэтому мы, конечно, признаем огромную научную ценность освоения космоса и захватывающий потенциал новых открытий в этой области, приветствуем технологические инновации, которые позволяют людям «смело идти туда, куда еще не ступала нога человека». Мы тем не менее предостерегаем: давайте не будем устраивать у себя беспорядок и не станем ходить в менее гостеприимные места, даже если придумаем, как это сделать. Давайте проявим всю свою изобретательность, чтобы остаться здесь, чтобы вновь стать своими на этой планете.

Это утверждение не означает, что мы пропагандируем возвращение к дотехнологическому состоянию. Мы полагаем, что человек может воплотить лучшее из области техники и культуры, чтобы наши цивилизованные места соответствовали новым взглядам. Здания, системы, районы и даже целые города могут быть переплетены с окружающими их экосистемами таким образом, чтобы взаимно обогащать друг друга. Мы согласны, что важно оставить какие-то естественные пространства сами по себе, без чрезмерного вмешательства или обитания там человека. Но мы также полагаем, что промышленность может быть настолько безопасной, эффективной, развивающей и разумной, что у нее не будет никакой необходимости отгораживать себя от человеческой активности. (Это могло бы перевернуть понятие районирования; когда производство перестает быть опасным, торговые и жилые объекты могут существовать рядом с фабриками, к обоюдной выгоде и удовольствию.)

Индейцы племени меномини в Висконсине, на протяжении многих поколений занимавшиеся лесозаготовками, рубят деревья, что позволяет им получать доход от природы и в то же время дает ей возможность процветать. Главная цель обычной рубки леса – получить определенное количество годного к употреблению карбогидрата (древесной массы). Это программа одноцелевая и утилитарная: никто не считает, скольким видам птиц дает приют лес, или при каких обстоятельствах склоны его холмов останутся неизменными, или какие возможности для отдыха и восстановления, а также какие ресурсы он предоставляет и будет предоставлять будущим поколениям. Индейцы часто срубают только слабые деревья, не трогая сильные материнские, тем самым оставляя нетронутными верхние уровни леса для белок и других живущих на деревьях животных. Такая стратегия необычайно продуктивна; она позволяла лесу разрастаться и снабжала племя ресурсами для торговли. В 1870 году меномини заготавливали 1,3 миллиарда футов стволовой древесины – того, что в лесной промышленности красочно зовется «лесом на корню», – в резервации площадью двести тридцать пять тысяч акров. Через несколько лет они заготавливали 2,25 миллиарда футов, а сейчас 1,7 миллиарда – рост небольшой. Кто-то может сказать, что они поняли, что лес может им с большой пользой предложить, вместо того чтобы думать только о том, чего они хотят. (Важно отметить здесь, что эта конкретная форма ведения лесного хозяйства не универсальна в своих возможных применениях. В некоторых случаях – включая восстановительные работы, при которых нужно удалять монокультурный лес, чтобы посадить более разнообразный, – сплошная вырубка оказывается более успешным подходом. Как замечает Лесной попечительский совет, абсолютно верных методов не существует.)

Кай Ли, профессор экологии в Уильямс-колледже, рассказывает поучительную историю об отношении коренного населения к своему краю. В 1986 году Ли участвовал в планах по организации долгосрочного хранения радиоактивных отходов в Хэнфордской резервации – обширной территории в штате Вашингтон, где правительство Соединенных Штатов Америки производило плутоний для ядерного оружия. Он провел утро, обсуждая с учеными, как пометить место захоронения, чтобы даже в отдаленном будущем люди не могли случайно пробурить здесь скважину для воды либо каким-то еще образом вызвать вредные воздействия и выбросы. Во время перерыва он увидел нескольких индейцев племени якима, чьи земли традиционно включают в себя большую часть Хэнфордской резервации. Он пришли поговорить с федеральными чиновниками по другому поводу. Индейцев удивило – и даже позабавило – то, как Кай беспокоится о безопасности их потомков. «Не волнуйтесь, – уверили они его. – Мы скажем им, где это». Как рассказал нам Кай, «их понимание самих себя и своего местопребывания – не историческое, как мое, а вечное. Здесь всегда будет их земля. Они предупредят других, чтобы они не связывались с отходами, которые мы оставили».

Мы тоже не покидаем эту землю, и мы должны стать своими для нее, когда признаем этот факт.

Новое проектное задание

Старая шутка про эффективность: торговец оливковым маслом возвращается с базара и жалуется своему другу: «Никак не могу заработать, продавая оливковое масло! Когда я покормлю осла, который отвозит мое масло на рынок, от моего дохода почти ничего не остается». Друг советует ему кормить осла чуть меньше. Шесть недель спустя они снова встречаются на базаре. Продавец масла печален, он без денег и без осла. Когда друг спрашивает его, что случилось, тот отвечает: «Ну, я послушал твоего совета. Стал кормить осла чуть меньше, и дела пошли лучше. Тогда я стал кормить его еще меньше, и дела пошли еще лучше. Но как только дела пошли лучше и я начал действительно преуспевать, он сдох!»

Разве наша цель – умереть от голода? Лишиться нашей культуры, нашей промышленности, нашего присутствия на планете, стремиться к нулю? Насколько вдохновляет такая цель? Разве не было бы чудесно, если бы мы, вместо того чтобы горевать по поводу промышленности, имели бы основания восхвалять ее? Если бы защитники окружающей среды вместе с производителями автомобилей могли бы всякий раз рукоплескать каждому, заменившему старый автомобиль на новый, поскольку новые автомобили очищали бы воздух и производили питьевую воду? Если бы новые дома, подобно деревьям, давали бы тень, еду, энергию, чистую воду, служили бы убежищем для птиц? Если бы каждое новое увеличение человеческого сообщества увеличивало бы экологическое, культурное, а также экономическое богатство? Если бы современные общества воспринимались как увеличивающие богатства и удовольствия, а не ведущие планету к катастрофе?

Мы хотели бы предложить новое проектное задание. Вместо того чтобы строго регулировать существующую деструктивную систему взглядов, почему бы людям и промышленности не начать создавать следующее:

1. здания, которые, подобно деревьям, производят больше энергии, чем потребляют, и очищают собственные сточные воды;

2. заводы, которые производят потоки питьевой воды;

3. продукты, которые, когда срок их использования истек, не становятся бесполезными отходами, но, брошенные в землю, перегнивают и превращаются в пищу для растений и животных и питательные вещества для почвы или возвращаются в промышленные циклы, чтобы оказаться высококачественным сырьем для новых продуктов;

4. миллиарды, даже триллионы долларов, ежегодно накапливаемых ради человека и природы;

5. перевозки, которые улучшают качество жизни, доставляя товары и услуги;

6. мир изобилия, а не ограничений, загрязнений и отходов.

Глава четвертая

Отходы – это пища

Природа действует в соответствии с системой питательных веществ и метаболизмов, в ней не бывает отходов. Вишневое дерево дает множество цветов и плодов, чтобы (по возможности) прорастать новыми побегами. Поэтому дерево цветет. Но лишние цветки совсем не бесполезны. Они падают на землю, разлагаются, служат пищей для разнообразных организмов и микроорганизмов, обогащая почву. По всему миру животные и люди выдыхают углекислый газ, который потребляют растения для собственного роста. Азот из отходов преобразуется в протеин для микроорганизмов, животных и растений. Лошади едят траву и производят навоз, в котором живут и которым питаются личинки мух. Самые главные питательные вещества на земле – углерод, водород, кислород, азот – проходят кругооборот и возвращаются. Отходы – это пища.

Эта циклическая биологическая система «от колыбели до колыбели» миллионы лет питала планету, наполненную цветущим, разнообразным изобилием. До самого недавнего времени в истории Земли это была единственная система, и каждое живое существо на планете принадлежало ей. Прирост был большой. Это означало больше деревьев, больше видов, большее разнообразие и более сложные, гибкие экосистемы. Затем пришла промышленность, которая нарушила природное равновесие материалов на планете. Люди стали добывать вещества из земной коры, концентрировать их, видоизменять и синтезировать в огромных количествах, которые нельзя было безопасно вернуть в почву. Теперь материальные потоки можно разделить на две категории: биологическая масса и техническая – то есть промышленная – масса.

С нашей точки зрения, оба этих материальных потока на планете представляют собой просто биологические и технические питательные вещества. Биологические питательные вещества полезны для биосферы, в то время как технические питательные вещества полезны для того, что мы называем техносферой, системами промышленных процессов. Но каким-то образом мы развивались в промышленной инфраструктуре, которая пренебрегает существованием питательных веществ любого вида.

От «от колыбели до колыбели» до «от колыбели до могилы»: краткая история потоков питательных веществ

Задолго до возникновения земледелия кочевые народы перемещались с места на место в поисках пищи. Им нужно было путешествовать налегке, поэтому у них было мало имущества: немного драгоценностей и инструментов, мешки и одежда из звериных шкур, корзины для кореньев и семян. Сделанные из местных материалов, эти вещи, когда срок их использования подходил к концу, легко разлагались и «поглощались» природой. Более прочные предметы, вроде орудий из камня и кремня, можно было выбросить. Гигиена не была проблемой, потому что кочевники непрестанно двигались. Они могли оставлять после себя биологические отходы, которые удобряли землю. Для этих людей действительно существовало «вдали».

Ранние земледельческие сообщества продолжали возвращать биологические отходы в почву, замещая, таким образом, питательные вещества. Фермеры чередовали сельскохозяйственные культуры, по очереди оставляя поля под паром, пока природа не делала их вновь плодородными. С течением времени новые сельскохозяйственные орудия и технологии привели к увеличению скорости производства пищи. Население росло, и множество сообществ перешло к потреблению ресурсов и питательных веществ в темпах, опережающих возможности естественного восстановления. С ростом плотности населения гигиена сделалась проблемой. Общества начали искать способы избавляться от своих отходов. Они также стали потреблять всё больше питательных веществ из почвы и использовать ресурсы (например, деревья), не возобновляя их в должном масштабе.

Существует старинная римская поговорка: Pecunia non olet – «Деньги не пахнут». В имперском Риме специальные люди собирали отходы из общественных мест и туалетов состоятельных людей и сваливали их в кучу за пределами города. Сельское хозяйство и рубка леса истощали почву, лишая ее питательных веществ, приводя к эрозии; местность становилась суше, пахотные земли – менее плодородными. Империализм Рима – и империализм вообще – отчасти возник как реакция на потерю питательных веществ: центр расширяется, чтобы обеспечить свои нужды в лесоматериалах, еде и других ресурсах из других мест[46]. (Интересно, что по мере того, как уменьшались ресурсы города и увеличивалось число военных походов, римское сельскохозяйственное божество, Марс, стало богом войны.)

Уильям Кронон в работе «Мегаполис природы» описывает похожие отношения между городом и его природным окружением. Он показывает, что большие сельские районы вокруг Чикаго, житницы Америки, с течением времени появились для предоставления услуг этому городу; поселения на пролегавшем недалеко фронтире возникали не в изоляции от Чикаго, но были неразрывно связаны с городом и подпитывались его нуждами. «Главный сюжет Запада XIX века – это распространение экономики большого города путем создания всё более разработанных и глубинных связей между городом и сельской местностью», – отмечает Кронон[47]. Таким образом, история города «должна быть в то же время историей сельского населения и мира природы, в котором расположены большой город и сельская местность».

По мере роста и расширения большие города оказывают невероятное давление на окружающую их среду, высасывая материалы и ресурсы со всё более удаленных территорий по мере того, как истощается земля и ресурсы. Например, когда исчезли леса Миннесоты, рубка переместилась в Британскую Колумбию. (Подобная экспансия воздействует на коренное население: племя манданов с верхней Миссури было уничтожено оспой, переданной поселенцами, обустраивающими свои участки.)

Спустя какое-то время города по всему миру построили инфраструктуру для перевозки питательных веществ из одного места в другое. Одни культуры конфликтовали с другими из-за ресурсов, земли и пищи. В XIX и начале XX века были разработаны синтетические удобрения, заложившие основу для массового интенсивного промышленного земледелия. Почва теперь давала бо́льшие, чем в природе, урожаи, но с некоторыми тяжелыми последствиями: она в беспрецедентных масштабах подвергалась эрозии, лишаясь богатого питательными веществами верхнего плодородного слоя. Совсем небольшое число мелких фермеров возвращает теперь местные биологические отходы в почву как главный источник питательных веществ, а промышленное сельское хозяйство не делает этого почти никогда. Более того, синтетические удобрения часто загрязнены большим количеством кадмия и радиоактивных элементов из фосфоритов – опасность, о которой фермеры и местные жители, как правило, не осведомлены.

Но некоторые традиционные культуры хорошо понимали ценность потока питательных веществ. Веками в Египте река Нил каждый год заливала берега, оставляя после паводка обильный слой ила в долинах[48]. Начиная примерно с 3200 года до нашей эры крестьяне в Египте создавали систему оросительных каналов, по которым плодородная вода Нила текла на их поля. Они также научились сохранять запасы пищи на время засухи. Египтяне веками максимально увеличивали эти потоки питательных веществ, не перенапрягая землю. Постепенно, по мере того как британские и французские инженеры в XIX веке стали приезжать в Египет, сельское хозяйство перешло на западную методику. После завершения в 1971 году строительства Асуанской электростанции ил, обогащавший Египет на протяжении веков, стал собираться за бетонной плотиной, а египтяне застроили домами некогда плодородные территории, предназначавшиеся для посевов. Дома и дороги драматически боролись за место с земледелием. Сегодня Египет производит менее пятидесяти процентов собственного продовольствия и зависит от импорта из Европы и Соединенных Штатов.

В течение тысячелетий китайцы совершенствовали систему, которая предотвращает засорение пищевой цепи патогенными микроорганизмами и удобряет рисовые поля биологическими отходами, в том числе сточными водами[49]. Даже и теперь в некоторых сельских домохозяйствах ожидают, что отобедавшие гости «вернут» питательные вещества, прежде чем уйдут, и это обычная практика у крестьян платить хозяевам, наполняя резервуары своими телесными отходами. Но сегодня и китайцы перешли на системы, основанные на западной модели. И, как и Египет, они становятся всё более зависимыми от импорта продовольствия.

Человек – единственный вид, который черпает из почвы огромное количество питательных веществ, необходимых для биологических процессов, но редко возвращает их в годном к использованию виде. Наши системы больше не предназначены для того, чтобы возвращать питательные вещества обратно, кроме как в малых объемах на местных уровнях. Сплошная вырубка леса ускоряет эрозию почвы, а химические процессы, применяемые как в земледелии, так и в промышленности, ведут к их засолению и закислению, способствуя ежегодному истощению почвы в двадцать с лишним раз большей площади, чем создает природа. Требуется около пятисот лет, чтобы почва могла нарастить дюйм богатого микроорганизмами и питательными веществами слоя, а в данный момент мы теряем почвы в пять тысяч раз больше, чем ее образуется.

В доиндустриальной культуре люди вели себя расточительно. Большинство продуктов, которые могли бы безопасно разложиться, они выбрасывали, сжигали или закапывали в землю. Исключение составляли металлы: они считались настолько ценными, что их переплавляли и использовали вновь. (Их можно назвать первыми техническими питательными веществами.) Но по мере развития индустриализации потребительская манера поведения сохранялась, несмотря на то что большинство произведенных предметов нельзя было больше употреблять. Во времена дефицита признание ценности технических материалов возникало вновь; люди, выросшие в период Великой депрессии, например, были экономны, повторно используя банки, посуду, алюминиевую фольгу, а во время Второй мировой люди берегли резиновые ленты, алюминиевую фольгу, сталь и другие материалы, необходимые для нужд промышленности. Но как только более дешевые материалы и новые синтетики наводнили послевоенный рынок, для промышленности стало менее затратно производить алюминий, пластик, стеклянные бутылки или упаковку на центральном заводе и развозить их, чем строить локальную инфраструктуру сбора, транспортировки, очистки и переработки вещей для повторного использования. Подобным же образом в первые десятилетия индустриализации люди передавали, чинили или продавали старьевщикам отслужившую бытовую технику: плиты, холодильники и телефоны. Сегодня большинство так называемых товаров длительного пользования выбрасывается. (Кто же сейчас станет чинить дешевый тостер? Легче купить новый, чем возвращать его производителю или искать кого-нибудь, кто бы починил его на месте.) Одноразовые продукты стали нормой.

Например, вы никаким образом не сможете полностью израсходовать свой автомобиль, и, хотя он изготовлен из ценных технических материалов, вы ничего не сможете с ними сделать, когда автомобиль закончит свое существование (если вы не художник джанк-арта). Как мы уже говорили, эти материалы теряются или утрачивают свои качества даже при ресайклинге, потому что автомобили с самого начала не предназначены для эффективной, оптимальной переработки в качестве технических питательных веществ. В самом деле, промышленность проектирует продукты с запланированным устареванием – то есть со сроком годности примерно до того момента, когда потребители, как правило, хотят их заменить. Даже вещи с действительным потенциалом потребления, такие как упаковочные материалы, зачастую преднамеренно проектируются так, чтобы не разлагаться в обычных условиях. На самом деле упаковка может прожить намного дольше защищаемого ею продукта. Там, где сложно достать ресурсы, люди продолжают творчески повторно использовать материалы для получения новых продуктов (например, резину старых автомобильных шин для изготовления сандалий) и даже энергии (сжигают синтетические материалы в качестве топлива). Подобная креативность естественна, адаптивна и может быть существенной частью жизненного цикла материала. Но пока такое использование игнорируется актуальным промышленным проектированием и производством, которые, как правило, воздерживаются от всяких мыслей о дальнейшей жизни продукта. В подобных случаях вторичное употребление зачастую может быть небезопасным, даже смертельным.

Монструозные гибриды

Горы отбросов, вздымающиеся на свалках, вызывают растущую озабоченность, но количество этих отходов и место, которое они занимают, – это не самая большая проблема проектов, организованных по принципу «от колыбели до могилы». Бо́льшая проблема – это питательные вещества, ценная «пища» и для промышленности, и для природы, которые загрязняются, расходуются, утрачиваются. Они утрачиваются не только из-за отсутствия соответствующих систем их извлечения. Они также утрачиваются потому, что многие продукты, которые мы в шутку называем продуктами Франкенштейна или (с извинениями перед Джейн Джекобс) монструозными гибридами, – это смешение технических и биологических материалов, ни один из которых нельзя сохранить после того, как они выходят из употребления.

Обычный кожаный ботинок – это монструозный гибрид. Одно время кожу для ботинок дубили с помощью растительных химикатов, что относительно безопасно, поэтому отходы от этого производства не представляли собой реальной проблемы. Ботинок мог подвергнуться биоразложению после того, как вышел из употребления, либо его можно было безопасно сжечь. Но растительное дубление требует, чтобы ради танина рубили леса. В результате ботинки требовали длительного времени изготовления, и к тому же они были до́роги. За прошедшие сорок лет растительное дубление заменилось хромовым дублением, которое быстрее и дешевле. Но хром – редкий металл, представляющий ценность для промышленности, а в некоторых своих формах является канцерогеном. Сегодня кожу для ботинок зачастую дубят в развивающихся странах, где редко принимаются меры предосторожности, если вообще принимаются, чтобы защитить людей и экосистемы от воздействия хрома; промышленные отходы могут сбрасываться в ближайшие водоемы или сжигаться – в любом случае с выделением токсинов (часто непропорциональным в малодоходных регионах). Подметки резиновой обуви обычно содержат пластик. Когда ботинок изношен, его частицы, разлагаясь, попадают в атмосферу и в почву. Они не могут безопасно поглощаться ни вами, ни окружающей средой. Ценные материалы изношенного ботинка, биологические либо технические, обычно пропадают на свалке.

Смешение потоков

Не может быть более яркого образа неприятных отходов, чем нечистоты. Это тот вид отходов, от которых люди рады отделаться. Прежде чем появилась современная система канализации, люди в городах выбрасывали нечистоты наружу (это могло означать через окно), закапывали их, выливали в выгребные ямы у дома или в водоемы, иногда выше по течению источников питьевой воды. Такое положение существовало до конца XIX века, когда люди начали осознавать связь между канализацией и состоянием здоровья населения, что дало толчок к более передовой обработке сточных вод. Инженерам были знакомы трубы, уносившие в реки ливневую воду; они сочли их подходящим способом удаления переносимых водой нечистот. Проблему это, однако, не устранило. Время от времени сбрасывание нечистот в реки рядом с домами становилось невыносимым; например, во время Великого зловония в Лондоне в 1858 году вонь нечистот в Темзе прервала заседания палаты общин[50]. В итоге были построены очистные сооружения для фильтрации сточных вод, чьи размеры были рассчитаны на прием нечистот и ливневых стоков во время сильных дождей. Изначальная идея состояла в том, чтобы собирать относительно активные сточные воды биологического характера, преимущественно человеческую мочу и экскременты (род отходов, которые взаимодействуют с миром природы в течение тысячелетий), и обезвреживать их. Очистка стоков представляла собой процесс бактериологического разложения. Твердые части удалялись в виде осадка, а оставшаяся жидкость, которая исходно приносила нечистоты, могла быть использована, по сути, как вода. Такова была изначальная стратегия. Но когда масса нечистот начала переполнять трубы, по которым перемещалась, для того чтобы справиться с этим процессом, стала применяться грубая химическая обработка – хлорирование. В то же самое время на рынке появились новые продукты для употребления в домашнем хозяйстве, которые были задуманы без учета канализации (или водных экосистем). Вдобавок к биологическим отходам люди начали спускать в канализацию всё подряд: краски, сильнодействующие химические вещества для прочистки труб, отбеливатели, растворители краски, жидкость для снятия лака. А сами нечистоты теперь содержали антибиотики и даже эстрогены из противозачаточных таблеток. Добавьте сюда различные промышленные отходы, очистители, химикалии и другие вещества, которые дополнили домашние отходы, и вы получите крайне сложную смесь химических и биологических веществ, которые до сих пор продолжают называться нечистотами. Противомикробные продукты – такие как многие сорта туалетного мыла – могут казаться очень привлекательными, но служат проблематичным добавлением к системе, основанной на эффективности микробов. Соедините их с антибиотиками и другими антибактериальными ингредиентами – и можете запускать программу создания гиперустойчивых супербактерий.

Недавние исследования обнаружили в водоемах, куда поступают «очищенные» сточные воды, гормоны, эндокринные дизрапторы и другие опасные соединения. Эти вещества загрязняют природные системы и запасы питьевой воды и, как мы уже отмечали, могут привести к мутациям водной фауны. Сами канализационные трубы также не были спроектированы для биологических систем: они содержат материалы и покрытия, которые могут, разлагаясь, загрязнять потоки. В результате попытки вторичного использования осадка в качестве удобрения не увенчались успехом из-за того, что фермеры опасались токсичного заражения почвы.

Если мы хотим придумать систему стоков, которые возвращаются в окружающую среду, тогда, возможно, нам придется пойти против течения и подумать обо всем, что должно войти в такую систему как часть потоков питательных веществ. Например, фосфаты используются как удобрения для сельскохозяйственных культур по всему миру. Типичное удобрение содержит фосфаты, добытые из фосфорита, и их извлечение весьма разрушительно для окружающей среды. Но фосфаты естественным образом встречаются в осадке сточных вод и других органических отходах. Действительно, в Европе в осадке сточных вод, который зачастую оказывается на свалке, фосфаты встречаются в большей концентрации, чем в некоторых фосфоритных залежах в Китае, где они преимущественно добываются с разрушительными последствиями для местных экосистем. Что, если бы мы могли спроектировать систему, которая безопасно улавливает фосфаты уже в циркуляции, а не тогда, когда они сбрасываются в виде осадка?

От «от колыбели до могилы» к «от колыбели до колыбели»

Люди, задействованные в промышленности, проектировании и дизайне, охране окружающей среды и связанных с этим сферах, часто упоминают «жизненный цикл» товара. Конечно, очень мало продуктов действительно «живые», но в каком-то смысле мы проецируем на них нашу жизнеспособность – и нашу смертность. Они для нас как бы члены семьи. Мы хотим, чтобы они жили с нами, принадлежали нам. В западном обществе у людей есть могилы, и у продуктов тоже. Нас привлекает идея нас самих как сильных, уникальных индивидов, и мы любим покупать вещи совершенно новые, сделанные из «девственных» материалов. Открытие нового продукта – это что-то вроде метафорической дефлорации: «Я первый владею этим новым продуктом; когда я закончу владеть им (я, особый, уникальный человек), он может достаться любому. Такова история». Промышленный дизайн и планирование соответствуют такому образу мыслей.

Мы признаем и понимаем ценность ощущения себя особым, даже уникальным. Но когда речь идет о материалах, имеет смысл превозносить единообразие и общность, позволяющие нам получать удовольствие от особых, даже уникальных, продуктов больше чем один раз. Что могло бы случиться, иногда раздумываем мы, если бы промышленная революция произошла в обществах, которые придавали бы особое значение общности, а не индивидуальности и где люди верили бы не в жизненный цикл от колыбели до могилы, а в реинкарнацию?

Мир двух метаболизмов

Всеохватывающая конструкция, внутри которой мы существуем, состоит из двух основных элементов: массы (Земля) и энергии (Солнце). Ничто не входит в эту планетарную систему и ничто не покидает ее, кроме тепла и случайного метеорита. Во всем остальном для наших практических целей система закрыта, и ее основные элементы поддаются оценке и конечны. Всё, что здесь естественно, это всё, что у нас есть. Всё, что делают люди, никуда не уйдет.

Если наши системы загрязняют биосферу Земли и продолжают выбрасывать технические материалы (такие как металлы) либо превращают их в бесполезные, нам придется жить в мире ограничений, в котором производство и потребление будут сдерживаться, а Земля буквально превратится в могилу.

Если люди действительно хотят прийти к процветанию, им придется выучиться имитировать высокоэффективную природную систему «от колыбели до колыбели», состоящую из потоков питательных веществ и их обмена, систему, в которой не существует самого понятия отходов. Исключить понятие отходов значит конструировать дизайн вещей – продуктов, упаковки и систем, – с самого начала понимая, что отходов не существует. Это означает, что ценные нутриенты, содержащиеся в материалах, определяют дизайн: форма следует эволюции, а не только функции. Мы думаем, что это более здоровая перспектива, чем современный способ производства вещей.

Как мы уже указывали, на планете существует два обособленных типа метаболизма. Первый – биологический метаболизм, или процессы, происходящие в биосфере, – природные циклы. Второй – технический метаболизм, или процессы в техносфере, – промышленные циклы, включая «сбор урожая» технических материалов из природных мест. При правильном проектировании все продукты и материалы, производимые промышленностью, будут безопасно снабжать эти два метаболизма, предоставляя питание для чего-то нового.

Продукты могут состоять или из биоразлагающихся материалов, дающих пищу для биологических циклов, или из технических материалов, которые остаются в замкнутом контуре технологических циклов, в которых они постоянно циркулируют как ценные питательные вещества для промышленности. Чтобы оба эти метаболизма оставались здоровыми, ценными и успешными, нужно очень позаботиться о том, чтобы избежать смешения одного с другим. То, что пойдет в органический метаболизм, не должно содержать мутагенов, канцерогенов, стойких токсинов или других веществ, которые, накапливаясь в природных системах, могут причинить вред. (С некоторыми материалами, которые могли бы причинить вред биологическому метаболизму, может безопасно справиться технический метаболизм.) По тому же принципу биологические нутриенты не предназначены быть источником питания в техническом метаболизме, где они будут не только потеряны для биосферы, но и ослабят качество технических материалов или усложнят их повторное извлечение и вторичное употребление.

Биологический метаболизм

Биологическое питательное вещество (nutrient) – это материал или продукт, предназначенный для возвращения в биологические циклы; он буквально поглощается микроорганизмами в почве и другими животными. Бо́льшая часть упаковки (которая составляет около пятидесяти процентов объема городских твердых отходов) может быть спроектирована в качестве биологических питательных веществ, которые мы называем продуктами потребления[51]. Идея состоит в том, чтобы создавать эти продукты из материалов, которые могут быть брошены в землю или в компостную кучу, чтобы безопасно биоразложиться после использования – быть потребленными в буквальном смысле. Нет необходимости бутылочкам из-под шампуня, тюбикам из-под зубной пасты, стаканчикам для йогурта и мороженого, пакетам от сока и другой упаковке существовать на десятилетия (или даже на столетия) дольше, чем их содержимое. Почему люди и сообщества должны обременять себя переработкой или захоронением таких материалов? Не вызывающая опасений упаковка может безопасно разлагаться или быть использована как удобрение, возвращая питательные вещества в почву. Подметки ботинок могли бы разлагаться, обогащая окружающую среду. Мыло и другие жидкие моющие продукты тоже могли бы быть задуманы и реализованы как биологические питательные вещества – так, чтобы, попав в канализацию, пройдя по заболоченным участкам и в конце концов оказавшись в озере или в реке, они поддерживали бы баланс экосистемы.

В начале 1990-х Design Tex, отделение Steelcase, попросило нас, в сотрудничестве со швейцарской текстильной фабрикой Röhner, придумать и создать биоразлагаемую обивочную ткань. От нас требовалось спроектировать эстетически уникальную ткань, которая в то же время была бы «экологически умной». Design Tex сначала предложила нам рассмотреть ситец в комбинации с нитями из ПЭТ (полиэтилентерефталата) из перерабатываемых бутылок из-под содовой. Что может быть лучше для окружающей среды, думали они, чем продукт, в котором сочетается «натуральный» материал с «повторно используемым»? Такой гибридный материал обладает очевидными дополнительными преимуществами: он доступен, испытан в рыночных условиях, прочен и дешев.

Но когда мы внимательно рассмотрели возможное наследие этого долгосрочного проекта, то обнаружили несколько фактов, вызывающих беспокойство. Прежде всего мы отметили, что декоративная ткань во время использования изнашивается из-за трения; таким образом, наш дизайн должен был допустить возможность вдыхания или проглатывания частиц. ПЭТ покрашен синтетическими красителями и химикатами, а также содержит другие вызывающие сомнения вещества, – не совсем то, что хотелось бы вдыхать или проглатывать. Более того, такая ткань не была бы в состоянии после своего полезного существования послужить ни техническим, ни биологическим пищевым веществом. ПЭТ (из пластиковых бутылок) не смог бы безопасно вернуться в почву, а хлопок не смог бы обращаться в промышленных циклах. Это сочетание оказалось бы еще одним монструозным гибридом, который, попадая на мусорную свалку, может быть опасным. Это был не тот продукт, который стоило бы изготавливать.

Мы объяснили нашему клиенту свои намерения создать продукт, который смог бы включиться либо в биологический, либо в технический метаболизм, и вызов, который вырисовывался перед нами. Наша группа решила спроектировать ткань, которая была бы настолько безопасна, что ее можно было бы есть: она не причиняла бы вред вдыхающим ее людям и не должна была вредить природным системам после использования. То есть она должна была бы питать природу как биологическое питательное вещество.

Текстильная фабрика, выбранная для производства этой ткани, была достаточно чистой по принятым стандартам защиты окружающей среды (одним из лучших в Европе), но там была интересная дилемма. Хотя директор фабрики Альбин Кейлин прилагал все усилия для снижения уровня опасных выбросов, государственные регулирующие органы сочли обрезки ткани опасными отходами. Директору объявили, что он больше не может захоранивать или сжигать эти обрезки в мусоросжигательных печах в Швейцарии, а должен вывозить их на ликвидацию в Испанию. (Заметьте парадокс: обрезки ткани нельзя закапывать или ликвидировать без дорогостоящих предосторожностей либо их нужно вывезти в другое место, но сама ткань может продаваться как безопасная для офиса или дома.) Мы надеялись на другую судьбу для наших обрезков: они должны были с помощью солнца, воды и голодных микроорганизмов превратиться в мульчу для местного клуба садоводов.

Фабрика опросила людей в инвалидных колясках и выяснила, что самое важное для них в ткани для сидения – быть крепкой и дышащей. Наша группа остановилась на смеси безопасных, без пестицидов, растительных и животных нитей: шерсти, которая служит изоляцией зимой и летом, и волокон рами, впитывающих влагу. Эти нити в соединении создают прочную и удобную ткань. Затем мы начали работать над самым трудным аспектом нашего проекта: покрытиями, красками и другими технологическими химикатами. Вместо того чтобы отфильтровывать мутагены, канцерогены, эндокринные дизрапторы, стойкие токсины и биоаккумулирующие вещества в конце процесса, мы отфильтровывали их в начале. То есть в своей разработке мы вышли за рамки ткани, не причиняющей вреда, – мы проектировали питательную ткань.

Шестьдесят химических компаний отклонили приглашение присоединиться к проекту: им было неловко при мысли о том, что их химия будет тщательно проверена, а это было необходимым условием. В конце концов одна европейская компания согласилась с нами сотрудничать. С ее помощью мы исключили из рассмотрения почти восемь тысяч химических веществ, обычно использующихся в текстильной промышленности; мы также исключили необходимость добавок и корректирующих процессов. Отказ от использования определенного красителя, например, устранил необходимость в дополнительных токсических химикатах и процессах обеспечения ультрафиолетовой стабилизации (то есть цветостойкости). Затем мы стали искать ингредиенты с позитивными качествами. Мы выбрали лишь тридцать восемь, из которых создали всю линию тканей. То, что могло показаться дорогостоящими лабораторными исследованиями, оказалось решением множества проблем и вкладом в разработку высококачественного продукта, который в конечном счете оказался более экономичным.

Ткань пошла в производство. Директор фабрики впоследствии рассказал нам, что, когда в очередной раз представители регулятора пришли и проверили сток (воду, вытекающую с фабрики), они решили, что их приборы вышли из строя. Они не смогли выявить никаких загрязняющих реагентов, даже тех веществ, что, по их сведениям, были в воде, поступавшей на фабрику. Чтобы убедиться, что их аппаратура в рабочем состоянии, они проверили воду, поступающую по трубам водоснабжения. Аппаратура была в порядке, просто по большей части параметров вода, вытекающая с фабрики, была такой же чистой (или даже чище), как и поступающая. Когда вытекающая вода оказывается чище поступающей, можно предпочесть использовать именно ее в качестве поступающей. Будучи задуманным как часть производственного процесса, этот дивиденд является бесплатным и не требует никаких дополнительных усилий для дальнейшего использования. Наш новый процесс производства ткани не только обошел традиционные ответы на проблемы охраны окружающей среды (сократить потребление, использовать повторно, перерабатывать), но и исключил необходимость регулирования, которое все бизнесмены считают очень дорогим.

У этого процесса были дополнительные положительные следствия. Сотрудники начали использовать для отдыха и как дополнительное рабочее пространство комнаты, которые прежде предназначались для хранения опасных химических веществ. Канцелярская работа, связанная с регулированием, была прекращена. Рабочие перестали носить перчатки и маски, которые давали им слабую защиту от токсинов на рабочем месте. Продукты фабрики стали настолько успешными, что возникла новая проблема – финансовый успех; проблемы такого рода нравятся бизнесу.

В качестве источника биологических питательных веществ ткань была воплощением того изобилия, какое мы находим в природе. После того как потребители перестают ее использовать, они могут просто снять обивку с рамы кресла и захоронить ее либо бросить в мусорную кучу без укоров совести, а может быть, даже с облегчением. Выбросить что-то может оказаться забавным, давайте признаем это, а принести дар природе, не отягощая себя чувством вины, – ни с чем не сравнимое удовольствие.

Технический метаболизм

Техническое питательное вещество – это материал или продукт, который спроектирован так, чтобы вернуться в технический цикл, в промышленный метаболизм, из которого он пришел. Обыкновенный телевизор, согласно нашему анализу, содержит 4360 химических веществ. Некоторые из них токсичны, но другие представляют собой ценные питательные вещества для промышленности, которые теряются, когда телевизор заканчивает свое существование на свалке. Отделение технических питательных веществ от биологических позволяет осуществлять скорее апсайклинг, чем ресайклинг – сохранять их высокое качество в замкнутом контуре промышленного цикла. Прочный пластиковый корпус компьютера, например, будет постоянно циркулировать как прочный пластиковый корпус компьютера – или другой высококачественный продукт, вроде части автомобиля или медицинского прибора, – вместо того чтобы стать в результате даунсайклинга звуконепроницаемой перегородкой или цветочным горшком.

Генри Форд начал применять апсайклинг, когда отгружал грузовики «Форд А» в упаковке, которая становилась досками для кузова, когда машина прибывала на место назначения. Мы начали подобную практику с более скромного: шелуха корейского риса применялась в качестве упаковки для стереокомпонентов и электроники, посылаемых в Европу, затем вторично использовалась как материал для изготовления кирпичей. (Рисовая шелуха содержит большой процент кремнезема.) Упаковочный материал нетоксичен (рисовая шелуха безопаснее подвергшихся обработке газет, которые содержат токсичные краски и частицы, загрязняющие воздух в помещении); его перевозка уже включена в стоимость фрахта электронных товаров, и само понятие отходов исключается.

Индустриальный массив может быть специально спроектирован так, чтобы сохранять свое высокое качество для многоцелевого использования. В настоящее время, когда от автомобиля избавляются, его компоненты из стали перерабатываются в амальгаму вместе со всеми деталями и стальными сплавами других продуктов. Автомобиль разрушают, прессуют и подвергают переработке таким образом, что высокопластичная сталь корпуса и нержавеющая сталь расплавляются вместе с другими сортами стали и иными материалами, которые снижают их высокое качество и радикально сужают их дальнейшее употребление. (Они не могут, скажем, снова использоваться для изготовления корпуса автомобиля.) Медь из кабелей автомобиля расплавляется в общей смеси и оказывается утраченной для специфических технических целей – ее больше нельзя использовать в виде медного кабеля. Более удачное проектирование позволило бы использовать автомобиль примерно так же, как коренное население Америки использовало тушу бизона, оптимальным образом употребляя каждый ее фрагмент, от языка до хвоста. Металлы, чтобы сохранить их высокое качество, следует расплавлять только с такими же металлами; так же следует поступать и с пластиком.

Для того чтобы подобный сценарий был практичным, мы должны ввести понятие, которое идет рука об руку с понятием технического питательного вещества, – сервисные продукты (product of service). Вопреки идее, что «потребитель» должен покупать продукт, владеть им и избавляться от него, продукты, содержащие ценные технические нутриенты, например автомобили, телевизоры, ковровые покрытия, компьютеры и холодильники, могут быть переосмыслены как сервисы, которыми люди хотят пользоваться. По этому сценарию клиенты (это более подходящий термин для пользователей таких продуктов) будут покупать услуги на определенный пользовательский срок – скажем, десять тысяч часов телевизионного просмотра, а не сам телевизор. Они не будут платить за совокупность материалов, которые не смогут использовать после актуальной жизни продукта. Когда они закончат пользоваться продуктом или просто решат перейти к более современной версии, производитель заменит его, забрав старую модель, разберет и использует его сложные материалы в качестве «пищи» для новых изделий. Клиенты будут получать необходимые услуги до тех пор, пока будут нуждаться в них, и смогут повышать их качество так часто, как только пожелают; производитель будет продолжать расти и развиваться, при этом оставляя материалы в своем распоряжении.

Несколько лет тому назад мы работали над концепцией «растворитель в аренду» для химической компании[52]. Растворитель – это химическое вещество, используемое, например, для удаления жира с частей механизма. Компании обычно покупают самый дешевый растворитель-обезжириватель, даже если его приходится везти с другого конца земного шара. После применения частицы растворителя либо испаряются, либо попадают как жидкие отходы на очистные сооружения. Идея, лежащая в основе «растворителя в аренду», – предоставлять услугу по обезжириванию с использованием высококачественного растворителя, доступную потребителю без покупки самого растворителя; поставщик услуг забирал бы отходы обратно и отделял растворитель от жира таким образом, чтобы тот становился доступным для дальнейшего повторного использования. При таких обстоятельствах у компании появляется стимул использовать высококачественные растворители (а как еще удержать заказчика?) и повторно их перерабатывать с важным побочным эффектом удаления токсичных материалов из жидких отходов. Компания Dow Chemical экспериментировала с этой концепцией в Европе, ее также энергично поддерживал DuPont.

Этот сценарий имеет огромное значение для материального богатства промышленности. Например, когда покупатели заканчивают пользоваться традиционным ковром, они должны заплатить за его вывоз. В этот момент его материалы – обуза, а не актив: они представляют собой скопление нефтехимикатов и других потенциально токсичных веществ, которые должны попасть на свалку. Такой линейный – от колыбели до могилы – жизненный цикл имеет негативные последствия как для людей, так и для промышленности. Энергия, усилия и материалы, вложенные в производство ковра, были потеряны для производителя, как только покупатель приобрел его. Миллионы фунтов потенциальных питательных веществ только для индустрии производства ковров теряются даром каждый год; приходится приобретать новое сырье. Покупатели, которые решают, что им нужно сменить ковровое покрытие, испытывают неудобство, финансово отягощены новым приобретением (стоимость невозвратных материалов должна быть включена в цену) и, если они думают об охране окружающей среды, обременены чувством вины из-за того, что, уже имея ковер, приобретают новый.

Компании – производители ковров оказались в числе первых представителей промышленности, принявших нашу концепцию сервисных продуктов, или эколизинга, но до сих пор они применяли ее к продуктам стандартного дизайна. Обычный серийный заводской ковер состоит из нейлоновых волокон со стекловолокном и полихлорвинилом. По завершении срока службы продукта производитель, как правило, подвергает его даунсайклингу: срезает часть нейлона для дальнейшего использования и выбрасывает остатки материала. В качестве альтернативы производитель может разрезать на мелкие части всю вещь, переплавить ее и использовать для изготовления основы ковра. Такой ковер изначально не был предназначен для переработки и насильно запускается в новый цикл, для которого он подходит далеко не идеально. Но ковровое покрытие, спроектированное как настоящий технический нутриент, должно быть изготовлено из безопасных материалов, предназначенных для настоящего ресайклинга в качестве сырья для новых ковров, а система предоставления его в качестве услуги должна стоить столько же или меньше, чем его покупка. Одна из наших новых дизайнерских идей – сочетание постоянного нижнего слоя и съемного верха. Когда клиент хочет заменить ковровое покрытие, производитель просто удаляет верх и прикрепляет новый, желаемого цвета, унося с собой прежний в качестве «пищи» для будущих ковров.

По такому сценарию люди могли бы без чувства вины утолять свое желание новых продуктов так часто, как им захочется, а промышленность – без всяких осложнений поощрять их желания, зная, что обе стороны поддерживают процесс технического метаболизма. Производители автомобилей хотели бы, чтобы люди меняли свои старые автомобили, а они получали ценные промышленные нутриенты обратно. Вместо того чтобы распрощаться с промышленными ресурсами, когда потребитель уезжает в новой машине и не возвращается больше в дилерское агентство, автомобильные компании могли бы развивать долгосрочные и плодотворные отношения, которые повысили бы качество жизни потребителей на многие десятилетия и постоянно обогащали бы саму промышленность ее индустриальной «пищей».

Проектирование изделий как сервисных продуктов означает, что они должны быть разборными. Промышленности не нужно проектировать то, что она производит, долговечным, а создавать продукт только на определенный временной отрезок, не более того, как это распространено в природе. Долговечность многих находящихся в обращении продуктов можно даже считать видом межпоколенческой тирании. Возможно, мы хотим, чтобы наши вещи служили нам вечно, но чего захотят будущие поколения? Как насчет их права на жизнь, свободу и счастье, на торжество их собственного изобилия питательных веществ, материалов, удовольствий? Производителям в таком случае пришлось бы нести постоянную ответственность за хранение и, если это возможно, безопасное повторное использование потенциально опасных материалов, содержащихся в таких продуктах. Может ли быть более сильный стимул для развития дизайна, в котором совсем не будет опасных материалов?

Преимущество подобной системы, при ее полной реализации, было бы тройным: она не производила бы бесполезные и потенциально опасные отходы; она со временем сэкономила бы производителям миллиарды долларов за счет ценных материалов; и, так как питательные вещества для новых продуктов находились бы в постоянном круговороте, это уменьшило бы потребление сырья (такого как нефтехимикаты), производство потенциально разрушительных материалов, таких как поливинилхлорид, и в конечном счете постепенно вывело бы их из обращения, что принесло бы большую экономию производителю и огромную пользу окружающей среде.

Некоторые продукты уже проектируются как биологические и технические питательные вещества. Но в обозримом будущем многие продукты всё еще не попадут ни в одну из этих категорий, и это потенциально опасная ситуация. Кроме того, некоторые продукты нельзя ограничить одним метаболизмом только из-за способа, каким они употребляются. Эти продукты требуют особого внимания.

Когда миры сталкиваются

Если продукт должен, как сейчас, оставаться монструозным гибридом, то понадобится особая изобретательность, чтобы спроектировать и продать его с позитивными последствиями как для биологического, так и для технического метаболизма. Рассмотрим «наследие» непродуманно спроектированной обычной пары кроссовок, которые есть почти у каждого из нас. В то время как вы гуляете или бегаете, что, по общему мнению, способствует вашему здоровью и благополучию, каждый удар ваших кроссовок о землю выбрасывает в окружающую среду крошечные частицы, содержащие химические вещества, которые могут быть тератогенами, канцерогенами или другими субстанциями, снижающими рождаемость и препятствующими окислительным свойствам клеток. Ближайший дождь смоет эти частицы в растения и в почву рядом с дорожкой. (Если подошвы ваших спортивных кроссовок снабжены специальными капсулами, наполненными газами для амортизации, часть которых недавно была признана фактором глобального потепления, вы, возможно, тоже вносите свой вклад в изменение климата.) Можно поменять дизайн кроссовок так, чтобы их подошвы были биологическими нутриентами. Когда они сносятся от бега, то станут питанием, а не отравой для органического метаболизма. Однако пока верх обуви остается техническим питательным веществом, кроссовки должны быть спроектированы так, чтобы их было легко разделить на части для безопасного участия в обоих циклах (и технические материалы попадали бы к производителю). Извлечение технических нутриентов из кроссовок известных спортсменов – и реклама этого – может дать конкурентное преимущество компаниям, занимающимся спортивной экипировкой.

Некоторые материалы не подходят ни для органического, ни для технического метаболизма потому, что содержат опасные вещества. Мы можем назвать их нерыночными (unmarketable), и, пока не появятся технологические способы их детоксикации – или способы обходиться вообще без них, – они требуют особого подхода. Они могут храниться на «парковках» – в безопасных хранилищах, и производитель материала либо обслуживает их, либо оплачивает хранение. Сегодняшние нерыночные продукты могут быть изъяты для безопасного хранения до тех пор, пока не станет возможной их детоксикация и возвращение в виде ценных молекул для безопасного использования человеком. Ядерные отходы – очевидно нерыночные; в полном смысле слова это определение должно также относиться к материалам, которые известны своими опасными компонентами. Полихлорвинил (ПВХ) – один из примеров: вместо того чтобы подвергнуться сжиганию или оказаться на свалке, он может быть безопасно «припаркован», пока не возникнут рентабельные технологии его детоксикации. Произведенный сегодня полиэтилентерефталат (ПЭТ), содержащий сурьму, тоже нерыночен: при некоторой технической изобретательности предметы, в которых он содержится, вроде бутылок из-под газированной воды, могут даже подвергаться апсайклингу, при котором удаляются остатки сурьмы и производится чистый полимер, готовый к долгому безопасному использованию.

Компании могут осуществлять частичное сокращение отходов, при котором нерыночные продукты – проблематичные отходы и питательные вещества – изымаются из существующего потока отходов. Некоторые виды полиэстера, существующие сейчас на рынке, можно собрать и удалить из них проблематичную сурьму. Это предпочтительнее, чем оставлять их в текстиле, который выбросят или сожгут, при этом они, возможно, попадут в природные системы и потоки питательных веществ. Материалы в некоторых монструозных гибридах подобным же образом могут быть собраны и разделены. Хлопок из смесовой хлопчато-полиэстерной ткани может пойти на удобрение, а полиэстер вернется в технический цикл. Компании – производители обуви могут получить обратно хром. Другие отрасли промышленности могут вернуть себе части телевизоров и другие сервисные продукты со свалок. Успешный переход требует лидерства в этих областях, а также умения брать на себя ответственность.

Должны ли производители существующих продуктов ощущать вину за соучастие в этой до сих пор действующей деструктивной программе? Да. Нет. Неважно. Безумие определяется как повторение одного и того же действия с ожиданием результатов, отличающихся от предыдущих. Небрежность описывается как повторение одного и того же действия при осознании того, что оно опасно, глупо или неправильно. Сейчас, как мы знаем, время перемен. Небрежность начнется завтра.

Глава пятая

Уважать разнообразие

Представьте себе самое начало жизни на этой планете. Есть камень и вода – материя. Небесное тело Солнце дает тепло и свет, энергию. В конце концов через миллионы лет благодаря химическим и физическим процессам, которые ученые до сих пор полностью не понимают, возникли одноклеточные бактерии. По мере эволюции способных к фотосинтезу сине-зеленых водорослей происходят грандиозные перемены. Химия и физика в сочетании с солнечной энергией превратили химическую массу Земли в ту сине-зеленую планету, которую мы знаем.

Теперь биологические системы эволюционируют, получая энергию от солнца, и разверзаются небеса. На поверхности планеты расцветают разные формы жизни – сеть разнообразных организмов, растений и животных, некоторые из которых миллиарды лет спустя станут источником вдохновения могущественных религий, послужат лекарствами от губительных болезней, вдохновят на создание великих поэм. Даже когда случаются природные бедствия – скажем, ледниковый период захватывает бо́льшую часть поверхности земли, – эта система не разрушается. Как только лед отступает, возвращается жизнь. В тропиках происходит извержение вулкана, и землю вокруг покрывает пепел. Но скорлупа кокосовых орехов плывет по воде, и осколки ее причаливают к берегу, становясь органическим мусором; спора или маленький паучок прилетают по воздуху, опускаясь на крошащийся камень, и начинают заново ткать природную ткань. Это таинственный процесс, и при этом удивительно настойчивый. Столкнувшись с пустотой, природа заполняет пространство.

Таковы рамки природного замысла: расцвет разнообразия, расцвет изобилия. Это ответ Земли ее единственному источнику энергии – Солнцу.

Нынешнюю конструкторскую реакцию человека на эти рамки можно назвать атакой одного усредняющего ответа. Пласты бетона и асфальта уничтожают леса, пустыни, прибрежные болота, джунгли – всё на своем пути. Здания с безликими, однообразными фасадами поднимаются в населенных пунктах, где строения в течение десятилетий и даже столетий были прекрасны и культурно самобытны. Пространства, ранее покрытые обильной растительностью и наполненные разнообразной жизнью, сократились до небольших анклавов, теперь там выживают лишь самые выносливые виды: вороны, тараканы, мыши, голуби, белки. Ландшафты стали плоскими, превратились в газоны с единственным видом травы, которую искусственно заставляют расти, но беспрестанно стригут, с тщательно контролируемыми живыми изгородями и небольшим числом сильно подстриженных деревьев. Монотонность распространяется всё дальше, уничтожая по пути отличительные черты пейзажа. Кажется, обнаружить можно только еще бо́льшую монотонность.

Мы рассматриваем это как деэволюцию – упрощение в массовом масштабе, и оно не ограничивается экологией. Веками наш вид создавал по всему земному шару разнообразие культур, разные обычаи в еде, речи, одежде, вероисповедании, выражении своих чувств, творчестве. Прилив монотонности заливает всё, от моря до моря, сметая все эти отличительные культурные особенности.

Против этого прилива монотонности мы выдвигаем принцип уважения к разнообразию. Сюда мы предлагаем включить не только биологическое разнообразие, но также разнообразие мест и культур, желаний и потребностей, уникальное человеческое начало. Чем завод, построенный в пустыне, может отличаться от построенного в тропиках? Что означает быть балийцем или мексиканцем и выражать это? Каким образом мы можем обогатить местные виды и пригласить их в наши «окультуренные» ландшафты вместо того, чтобы истреблять или преследовать их? Как мы можем получить выгоду и удовольствие от разнообразия потоков природной энергии? Как нам взаимодействовать с изобилием различных материалов, возможностей, ответов и изящных творческих решений?

Самые приспособленные выживают, самые подходящие преуспевают

Народная мудрость гласит, что выживает самый приспособленный, самый сильный, самый худой, самый большой, возможно, самый коварный – тот, кто победит конкурентов. Но в здоровых, процветающих природных системах на самом деле побеждает самый подходящий. «Самый подходящий» подразумевает энергетическую и вещественную привязанность к месту, взаимозависимость с ним.

Снова подумайте о муравьях[53]. У нас может существовать базовое представление о муравье, но в действительности нашу планету населяет более восьми тысяч различных видов муравьев. В течение миллионов лет каждый вид развивался, чтобы приспособиться к данному ему месту, каждый приобрел черты и особенности поведения, позволяющие ему сформировать свою среду обитания, получать нужную энергию и питание. В дождевом лесу в кроне одного большого дерева могут сосуществовать сотни различных видов муравьев. Муравьи-листорезы с челюстями, предназначенными для того, чтобы разрезать и переносить листья; огненные муравьи, питающиеся падалью и овладевшие продвинутыми методами групповой переноски добычи любого размера в свое гнездо; муравьи-ткачи с их развитой системой коммуникации феромонами, используемой для того, чтобы призывать собратьев и рабочих муравьев на войну; одонтомахусы, чьи свирепо щелкающие челюсти стали легендой. В мире есть муравьи, которые охотятся в одиночку, муравьи, которые охотятся группой, и муравьи, выращивающие стада тлей, которых они доят ради сладкой жидкости. Используя солнечную энергию поразительным образом, сотня рабочих муравьев из одной колонии может собраться на лесной подстилке, чтобы пропитаться солнечным светом и затем доставить его тепло в собственных телах в муравейник.

Поскольку муравьи «подходящие», им необязательно истреблять конкурирующие виды. Скорее, они эффективно соперничают в своих нишах, – термин, который ученые применяют для описания различных видовых зон видов обитания и использования ресурсов в рамках экосистемы. В книге «Разнообразие и дождевые леса» Джон Терборг, ученый, изучавший сложные системы дождевого леса, объясняет, как десять видов крапивниковых муравьеловок сосуществовали в одной и той же области леса, охотясь на одни и те же виды насекомых: одни виды жили ближе к земле, несколько других – на среднем ярусе деревьев, а остальные занимали место на верху кроны[54]. В каждой из областей эти виды добывали пищу по-разному: живущие на среднем ярусе осматривали в поисках насекомых листья, другие – ветки и сучья и так далее, оставляя пищу для других ниш.

Жизненность экосистем зависит от отношений: что происходит между видами, какие материалы и энергию в данном месте они употребляют и какими обмениваются. Сотканное полотно – частая метафора для описания разнообразной, богато структурированной сети отдельных видов, перевитой общими задачами[55]. При подобном устройстве разнообразие означает силу, а монокультура – слабость. Уберите одну за другой составляющие ее нити, и экосистема станет менее стабильной, менее способной выдержать природные катастрофы и болезни, менее способной оставаться здоровой и развиваться во времени. Чем больше разнообразие, тем больше продуктивных функций – для экосистемы и для планеты.

Каждый обитатель экосистемы, таким образом, до некоторой степени зависит от остальных. Каждое существо поддерживает систему в целом; все они работают творчески и в конечном счете эффективно для успеха целого. Муравьи-листорезы, например, перерабатывают питательные вещества, унося их в глубокие слои почвы, так что растения, черви и микроорганизмы могут потреблять их, и всё это в процессе заготовки своих собственных запасов пищи. Муравьи разрыхляют и аэрируют почву вокруг корней растений, помогая сделать ее проницаемой для воды. Деревья пропускают и очищают воду, производят кислород и охлаждают поверхность планеты. «Производство» у каждого вида обладает не только индивидуальными или локальными последствиями, но также и глобальными. (Некоторые люди, вроде тех, кто признает гипотезу Геи, воспринимают мир как один гигантский организм.)

Если наш образец – природа, то что означает для тех видов производства, которые практикует человек, участвовать в поддержании и обогащении этого пульсирующего полотна? Во-первых, это означает, что в ходе своей индивидуальной деятельности мы стремимся к интенсивным связям с местом, а не просто с окружающими экосистемами: биоразнообразие – это лишь один аспект разнообразия. Производства, с уважением относящиеся к разнообразию, привлекают местные материалы и энергетические потоки, а также локальные социальные, культурные и экономические силы, а не считают себя автономными объектами, не связанными с окружающими их культурой и ландшафтом.

Всякая устойчивость локальна

Мы начинаем создавать человеческие системы и соответствующее производство, когда осознаем, что всякая устойчивость (как и всякая политика) локальна. Мы связываем их с местными материалами и энергетическими потоками, местными обычаями, нуждами и вкусами, от уровня молекулы до уровня самого региона. Мы рассматриваем, как используемые нами химикаты воздействуют на местную воду и почву: можно ли их питать, а не отравлять? Мы смотрим, из чего сделан продукт, каково окружение, в котором его производят, как наши процессы взаимодействуют с тем, что происходит в начале и в конце производственных циклов, как мы можем создать значимые занятия, поднять экономику и физическое здоровье региона, как накопить биологическое и техническое богатство для будущего. Если мы ввозим материалы издалека, то учитываем, какое локальное событие там произошло. Мы писали в «Ганноверских принципах»: «Признавайте взаимозависимость. Элементы человеческого проектирования переплетены с миром природы и зависят он него, что ведет к широким и разнообразными последствиям разных масштабов. Расширяйте соображения, лежащие в основе дизайна и отдавайте себе отчет в далеко идущих последствиях».

Когда Билл вместе со своим профессором в 1973 году поехал в Иорданию работать над долгосрочным планом будущего облика долины реки Иордан, на заседании проектной группы обсуждались стратегии постройки городов будущего, в которых могли бы селиться бедуины, так как политические границы остановили их традиционные кочевые перемещения. Конкурирующая группа предлагала изготовляемые заводским способом блочные дома в советском стиле, повсеместно распространенные в бывшем Восточном блоке и СССР, – здания «отовсюду», которые можно было встретить везде, от Сибири до Прикаспийской низменности. Сами дома должны были доставляться по неровным дорогам на грузовиках из промышленного центра в горах около Аммана и собираться в долине.

Билл и его коллеги создали план по адаптации и поддержке саманных строений. Местные жители могли построить такие дома из подручных материалов: глины и соломы, лошадиной, верблюжьей или козьей шерсти; большую роль здесь, конечно, играло обилие солнца. Материалы были древними, хорошо известными и исключительно подходящими для этого жаркого сухого климата. Сами строения спроектированы так, чтобы оптимизировать тепловые потоки в течение суток и года: ночью масса дома впитывала и накапливала прохладу воздуха, снижавшую температуру внутри жарким пустынным днем. Группа разыскала в регионе пожилых ремесленников, которые могли показать им, как строить здания (в особенности куполообразные), а затем научили молодых бедуинов (выросших в шатрах) строить, а в будущем и ремонтировать саманные дома.

Вопрос, который помогал членам группы осуществлять работу на всех уровнях, был таким: что правильно для этого места? Они пришли к выводу, что это не изготовленные заводским способом элементы или господство над пейзажем универсального стиля позднего модернизма. Они надеялись, что их план обогатит данное сообщество несколькими способами: дома будут построены из местных материалов, которые биологически и технически могут многократно использоваться. Применение этих материалов, а также труда местных мастеров позволило бы генерировать местную экономическую активность и поддержало бы максимально возможное число жителей. Оно позволило бы вовлечь местное население в создание сообщества и сохранить его связь с культурным наследием региона, которое было увековечено при помощи эстетической самобытность самих строений. Привлечение местных ремесленников к обучению молодых людей использованию локальных материалов и техник поддерживает межпоколенческие связи.

Использование местных материалов

Идея локальной устойчивости не ограничивается материалами, но начинается с них. Использование местных материалов открывает путь прибыльным местным предприятиям. Оно также позволяет избежать проблемы биологических вторжений при перевозке материалов из одного региона в другой, когда в хрупкие экосистемы неумышленно привносятся чужие виды. Рак коры каштана, уничтоживший эти деревья в Соединенных Штатах, был завезен в страну с пиломатериалами из Китая. Каштаны преобладали в лесах на востоке. Вместе с ними обитали и другие местные виды; теперь их нет.

Мы рассматриваем не только физические материалы, но и физические процессы, их воздействие на окружающую среду. Вместо разрушения ландшафта привычной практикой «руби-коси» мы придумываем, как привлечь побольше местных видов (как мы сделали на фабрике Германа Миллера). Рассматривая устойчивое развитие как локальное и в то же время глобальное событие, мы должны понять, что точно так же, как нельзя отравлять местную воду и воздух отходами, неприемлемо сплавлять их ниже по течению или вывозить за моря, к другим, менее регулируемым, берегам.

Возможно, лучший пример эффективного использования местных материалов – это переработка того, что мы называем отходами жизнедеятельности человека, фундаментальное применение принципа «отходы – это пища». Мы работали над созданием очистных сооружений, основанных на биоремедиации (природном разложении и очистке отходов), чтобы заменить традиционную обработку сточных вод грубыми химическими веществами. Биолог Джонн Тодд называет эти системы живыми машинами, потому что в них, вместо таких токсинов, как хлор, для очистки воды использовались живые организмы – растения, морские водоросли, рыбы, креветки, микробы и так далее. Эти живые машины часто ассоциируются с искусственной окружающей средой, создаваемой в оранжереях, однако они обрели самые разные формы. Некоторые системы, ныне интегрируемые нами в наши проекты, предназначены для работы на открытом воздухе в течение всего года и в любом климате. Другие представляют собой сконструированные заболоченные территории или даже острова тростника, плавающие по токсичной лагуне и снабженные маленькими ветряками, чтобы передвигаться по покрытой тиной поверхности.

Развивающимся странам такой подход к переработке сточных вод предоставляет огромные возможности максимизировать потоки питательных веществ и прямо сейчас воплотить в жизнь план по производству достаточного питания. С быстрым развитием тропических регионов и ростом населения возрастает необходимость очистки стоков (а также водоемов, куда их обычно сбрасывают). Вместо того чтобы принять дизайнерское решение «на все случаи жизни», весьма неэффективное в долгосрочной перспективе, мы поддерживаем эти разные культуры в развитии новых систем очистки сточных вод, превращающих отходы в пищу. В 1992 году образец системы очистки сточных вод, разработанный Михаэлем и его коллегами, был открыт в городе Сильва-Жардин, в штате Рио, в Бразилии. Это были сделанные на месте глиняные трубы, по которым сточные воды из деревенских домов попадали в отстойный бак, затем в замысловато соединенный ряд маленьких прудов, полных удивительно разнообразных растений, микробов, улиток, рыб и креветок. Система была спроектирована, чтобы, возобновляя попутно питательные вещества, производить как побочный продукт чистую, безопасную питьевую воду. Фермеры конкурировали за доступ к этой очищенной воде и к ценному азоту, фосфору и остаточным материалам из осадка в качестве удобрений для сельского хозяйства. Вместо того чтобы быть пассивом, сточные воды с самого начала воспринимаются и трактуются как весьма ценный актив.

В населенном пункте в Индиане, с которым мы работаем, люди во время морозных зим просто складывали осадок септика (твердую часть сточных вод) в подземные резервуары. Летом, когда солнце светит долго и ярко, этот осадок переносится в большой сад на открытом воздухе и на сконструированную болотистую территорию, где растения, микробы, грибы, улитки и другие организмы его очищают и используют полученные питательные вещества с помощью солнечной энергии. Эта система важна для данного места по нескольким причинам. Она работает в соответствии с временами года, оптимально используя солнечную энергию, когда та доступна, вместо того чтобы запускать принудительную обработку зимой, когда солнце греет слабо. Она использует местные питательные вещества и растения для процесса, который возвращает качественную питьевую воду в водоносный слой и поддерживает красивый сад. В конечном счете местные жители получили миллионы очищающих сточные воды «заводов», – яркий пример биоразнообразия.

Следующий пункт: в данном случае было только одно подходящее место для очистки сточных вод, и оно находилось на окраине поселения, неподалеку от большого шоссе, расположенного выше по течению. Поскольку жители видят результаты обработки своих местных сточных вод, они дважды подумают, прежде чем вылить в раковину какое-нибудь опасное вещество или смешать технические и биологические материалы. Им наглядно видно, что их стоки действительно имеют не какое-то абстрактное значение, а вполне конкретное для реальных людей и их семей. Но даже если бы мы могли отнести канализационный узел «подальше», мы бы всё равно устроили всё так же, как когда он там, где находится сейчас. В планетарных терминах, мы все находимся ниже по течению.

Подключаясь к природным потокам энергии

В 1830 году Ральф Уолдо Эмерсон совершил путешествие в Европу на паруснике, а вернулся пароходом. Если взглянуть на эти поездки символически, то мы можем сказать, что он уплыл на пригодном для вторичной переработке судне, движимом энергией ветра, управляемом специалистами, практикующими древние искусства на открытом воздухе. Возвращался же он на том, что превратится в ржавое стальное ведро, что испускает в воду масло, а в воздух – клубы дыма и приводится в движение людьми, кидающими ископаемое топливо в пасти котлов в темноте. В дневнике своего обратного пути на пароходе Эмерсон отмечает отсутствие того, что он, тоскуя, называл связью с эоловой кинетикой – силой ветра. Его интересовали последствия меняющихся связей людей и природы.

Некоторые из этих последствий могли бы его ужаснуть. Овладев новыми технологиями и запасами энергии грубой силы (такими как ископаемое топливо), промышленная революция дала людям беспрецедентную власть над природой. Люди уже не так зависимы от сил природы и не так беспомощны перед превратностями на суше и на море. Они могут как никогда раньше доминировать над природой, добиваясь своих целей. Но в ходе развития произошло огромное разобщение. Современные дома, здания и заводы, даже целые города настолько закрыты от природных потоков энергии, что могут считаться виртуальными пароходами. Корбюзье сказал, что дом – это машина для жилья; он прославлял пароходы наряду с аэропланами, автомобилями и элеваторами для зерна. По сути дела, здания, которые он спроектировал, были оборудованы перекрестной вентиляцией и другими удобными для человека элементами, но его идея, подхваченная модернистским движением в архитектуре, эволюционировала в машиноподобное единообразие дизайна. Стекло, потрясающий материал, который может соединять «внутри» и «снаружи», использовался как способ отгородить нас от природы. Когда солнце сияет, люди трудятся под флуоресцентными лампами, буквально работая в темноте. Наши постройки могут быть машинами для жилья, но в них остается мало живого. (В одной статье в Wall Street Journal от 1998 года речь шла о новинке для наших домов – открывающихся окнах, новом сверхпопулярном товаре, – всё это отражало поистине низшую точку в истории современной архитектуры торговых и офисных зданий.)

Как разительно это отличается от домов-«солонок» колониальной Новой Англии, спроектированных так, что более высокая сторона – южная, где прекрасные окна, по большей части сдвоенные, чтобы в дом проникало больше зимнего солнца. (Летом листья большого клена с юго-западной стороны дают укрытие от солнца.) Расположенный в центре камин и труба дают тепло в самом сердце дома, а северная низкая крыша удерживает теплую массу воздуха за вечнозелеными деревьями, которые посажены именно для этой цели. Постройка и окружающий ландшафт работают вместе как единый проект.

В бензиновом сиянии постиндустриальной эпохи легко забыть, что существуют не только местные материалы и обычаи, но и энергетические потоки. В менее индустриализированных частях мира, однако, творческий подход к овладению локальными энергетическими потоками всё еще вполне действует. У аборигенов побережья Австралии существует изящная простая стратегия использования солнечного света: ставят две раздвоенные палки, на которые кладут шест, набрасывают на него шкуры наподобие черепицы, внахлест, с южной стороны во время холодных месяцев, так что обитатели могут сидеть на теплом северном солнце. Летом перемещают шкуры на северную сторону, чтобы защититься от солнца, и сидят на другой стороне, в тени. Всё их «здание», состоящее из нескольких палок и шкур, хитроумно приспособлено к местным условиям.

Ветровые башни тысячелетиями использовались в жарком климате, чтобы поймать воздушные потоки и направить их между жилищами. В Пакистане каминные трубы с ветроуловителями буквально черпают ветер и направляют его вниз по трубе, где может быть небольшой водный бассейн для охлаждения воздуха, который опускается вниз, в дом. Иранские ветровые башни содержат вентиляционное сооружение, в котором постоянно капает вода; воздух попадает в башню, опускается вниз по трубе, по стенкам которой стекает вода, и охлажденным поступает в дом. В Фатехпур Сикри в Индии блоки пористого песчаника, зачастую с замысловатой резьбой, насыщали водой, чтобы охладить попадающий внутрь воздух. На Лёссовом плато в Китае люди выкапывали себе пещерные жилища, чтобы защититься от ветра и солнца.

Но с появлением современной индустриализации и ее продуктов, таких как большие листы оконного стекла, и с широким распространением использования ископаемого топлива для дешевого и легкого обогрева и охлаждения такие местные хитроумные приспособления отошли в тень, и даже в сельских районах они находятся в упадке. Удивительно, что профессиональные архитекторы словно не понимают основных принципов, вдохновлявших древнюю архитектуру и строительство. Когда Билл разговаривал с архитекторами, он спрашивал, кто знает, как найти юг – не с компасом или картой, а настоящий, по солнцу, – в ответ поднималось несколько рук или не поднималось вовсе (и что еще более удивительно, никто не обратился с просьбой узнать, как именно это можно сделать).

Связь с природными потоками позволяет нам переосмыслить всё на свете: саму идею электростанций, энергии, жилищ и транспортировки. Это означает слияние старых и новых технологий для самых передовых проектов, какие мы когда-либо видели. Однако это не означает стать полностью «независимым». Популярный образ использования солнечной энергии связан с идеей «выхода из системы» – отключения от современной энергетической инфраструктуры. Это вовсе не то, что мы имеем в виду. Прежде всего, обновленная связь с природными потоками будет по необходимости постепенной, а использование существующих систем – разумная переходная стратегия. Можно спроектировать гибридные системы для того, чтобы привлечь местные возобновляемые энергетические потоки в дополнение к искусственным источникам, пока будет происходить выработка и реализация более оптимальных решений. В некоторых случаях солнечная энергия – а также энергия ветра и воды – может быть направлена в существующие системы поставок энергии, значительно снижая объемы необходимой искусственной энергии и даже экономя деньги. Является ли это экоэффективностью? Конечно. Но это экоэффективность не как самоцель, а как инструмент, часть более широкого подхода.

В долгосрочной перспективе связь с природными энергетическими потоками – это вопрос восстановления нашей коренной связи с источником здорового роста на планете – с солнцем, этой огромной атомной электростанцией, находящейся от нас на расстоянии девяноста трех миллионов миль (точно там, где оно нам нужно). Даже на таком расстоянии жар солнца может быть разрушительным, и это требует должного уважения к деликатному управлению обстоятельствами, делающими возможным использование природных энергетических потоков. Люди процветают под таким сильным излучением жара и света лишь потому, что миллиарды лет эволюционных процессов создали атмосферу и поверхность, обеспечивающие наше существование, – почву, растительную жизнь и облачный покров, которые охлаждают планету и распределяют по ней воду, поддерживая атмосферу с температурным диапазоном, в котором мы можем жить. Таким образом, восстановление нашей связи с солнцем по определению включает в себя поддержание взаимосвязи со всеми другими экологическими обстоятельствами, которые в первую очередь делают возможными природные потоки энергии.

Вот некоторые мысли (с примерами) о способах оптимизировать производство и использование энергии, в которых разнообразие играет ключевую роль.

Переход к разнообразным и обновляющимся энергетическим потокам

Ранее мы рассматривали, как разнообразие делает экосистему более гибкой и способной успешно отвечать на изменения. Во время неожиданных сбоев – таких как блэкаут, случившийся летом 2001 года, когда неожиданно высокая потребность Калифорнии в электроэнергии привела к веерным отключениям, резкому повышению цен и даже к обвинениям в спекуляции, – более сложная система может приспособиться и выжить. То же относится и к экономической системе: распределенное производство создает много небольших игроков и более стабильную, гибкую систему как для поставщиков, так и для потребителей. С точки зрения экорезультативной перспективы величайшие нововведения в электроснабжении происходят на небольших заводах на локальном уровне. Например, в нашей работе с предприятием коммунального обслуживания в Индиане производство энергии в масштабе одной небольшой электростанции для каждого из трех городских кварталов гораздо более эффективно, чем централизованное производство. Короткие расстояния снижают энергетические потери при высоковольтной передаче до незначительного уровня.

Атомные электростанции и другие крупномасштабные поставщики энергии сбрасывают огромное количество тепловой энергии, которая остается неиспользованной и зачастую разрушает окружающие экосистемы, в случае если охлаждается с помощью протекающей рядом реки. С малыми предприятиями становится возможным использование излишнего тепла для местных нужд. Например, горячая вода, которую производит небольшая топливная ячейка или микротурбина, установленная, скажем, в ресторане или даже в жилом доме, может быть использована немедленно, это огромное удобство (и экономия) для бизнеса и для владельцев домов.

Вместо установки крупномасштабного оборудования для того, чтобы справиться с пиковыми энергетическими нагрузками, коммунальные предприятия могут интегрировать коллекторы солнечной энергии в существующие используемые системы в качестве сервисных продуктов. У жителей и владельцев бизнеса можно спросить разрешение арендовать для этой цели их крыши – либо выходящие на юг, либо плоские – или открыть доступ к уже существующим коллекторам солнечной энергии. (Этим крышам, кстати, не обязательно выглядеть как покинутым площадкам космической программы. Повсеместно существующие плоские серийные крыши легко оборудовать солнечными батареями, и самые дешевые панели просто укладывают наподобие черепицы. Сейчас во многих частях Калифорнии они рентабельны.) В пиковые часы потребления энергии система разнообразных источников поставки лучше справляется с высокими нагрузками; самый высокий спрос в энергосистеме создает использование кондиционера, когда солнце стоит высоко, – как раз тогда, когда солнечные коллекторы работают лучше всего. Система может справляться с периодами интенсивного потребления гораздо более гибко, чем централизованные энергетические моносистемы на угле, газе и атомной энергии.

Другой подход к резким (и дорогостоящим) перепадам в энергопотреблении: «умная» бытовая техника, которая получает информацию о текущей цене электроэнергии вместе с самой энергией и, соответственно, выбирает из чередующихся источников, подобно брокеру, обученному покупать или продавать акции в зависимости от повышения и понижения курса. Зачем вам платить по тарифам прайм-тайма за то, что холодильник охлаждает ваше молоко в два часа пополудни летом, когда использование кондиционеров ставит город на грань веерных отключений? Вместо этого ваш прибор мог бы решить – в соответствии с установленными вами критериями, – когда покупать энергию, а когда обратиться к аккумулятору на эвтектических солях или ко льду, который удобно было заморозить накануне вечером: они сохранят холод в холодильнике, пока спрос на энергию и ее цена не упадут. Так сказать, назад в будущее: voilà, вот вам ледник. Но вы используете самую дешевую, самую легко получаемую энергию для простых процессов и не соперничаете с нуждами отделения неотложной помощи в больнице.

Подобная сосредоточенность на разнообразии и быстродоступных ресурсах привела к прорыву в энергопотреблении на большом автомобильном заводе. Инженерам было непросто найти простой способ сделать труд рабочих удобным. Все небольшие шаги, направленные на экономию денег, давали мало результата. Они работали с обычным подходом к обогреву и охлаждению, при котором термостаты, установленные возле находящихся под крышей газовых обогревателей и кондиционеров, показывали, когда нужно охлаждать или обогревать здание. Зимой горячий воздух поднимался к крыше под действием холодного воздуха снаружи, снова нагревался газовыми обогревателями и откачивался вниз, вытесняя втянутый холодный воздух. Всё это движение воздуха создавало нежелательный сквозняк, который требовал для противодействия еще большего нагрева.

Инженер Том Кайсер из Professional Supply Incorporated предложил радикально новую стратегию. Вместо того чтобы обрушивать с большой скоростью на работников столбы охлажденного или нагретого (в зависимости от времени года) воздуха с помощью «эффективно спроектированных» вентиляторов и воздуховодов на верху здания он предложил рассматривать само здание как огромный воздуховод. Когда здание было герметизировано с помощью четырех бигфутов – простых больших модулей, все отверстия в конструкции, в частности окна и двери, были переоборудованы так, чтобы пропускать воздух, как проколы во внутренней камере: давать воздуху возможность вытекать наружу, не впуская его внутрь. Это создавало значимые преимущества. В теплую погоду можно просто опустить слой умеренно теплого воздуха в здании: он снижался до уровня пола без использования множества кондиционеров или высокоскоростных вентиляторов, которые гораздо дороже в применении вне зависимости от того, насколько хорошо они функционируют. Зимой слой прохладного воздуха действует как крышка, удерживая теплый воздух, выработанный устройствами завода, внизу, около пола, где люди нуждаются в тепле. (Без сквозняка, который создается чрезмерным движением воздуха, температура около шестидесяти восьми градусов по Фаренгейту ощущается как достаточное тепло.) Иными словами, талант Кайсера проявился в том, что он придумал, как согреться с помощью прохладного воздуха. Термостаты размещались рядом с рабочими, а не под крышей – в соответствии с идеей обогревать и охлаждать, когда это нужно, людей, а не само здание.[56]

Добавились и другие преимущества. Например, при обычной системе во время открывания и закрывания погрузо-разгрузочной платформы для автомобилей внутрь постоянно проходил холодный или горячий воздух. Герметизированная система держит нежелательный воздух на расстоянии вместо того, чтобы охлаждать или согревать его для восстановления status quo. Чрезмерное тепло, вырабатываемое воздушными компрессорами (у которых восемьдесят процентов используемой энергии уходит на потерянное тепло), сварочными агрегатами и другим оборудованием, легко может быть поймано и консолидировано с помощью бигфутов. Это превращает потери и температурные неудобства в работающий актив. Если сочетать такую систему с травяной крышей, чтобы изолировать здание и защитить его от жары летом, потерь от ветра зимой и износа от дневного света, здание будет восприниматься как аэродинамическое событие, спроектированное в виде машины – но в этот раз не машины для жилья, а машины, которая живет.

Пожнешь ветер

Энергия ветра предлагает схожие возможности для гибридных систем, делающих более эффективным использование локальных ресурсов. В таких местах, как Чикаго – «город ветров» (в котором мы работаем с мэром Ричардом Дейли, помогая создать «самый зеленый город в Соединенных Штатах») – и Буффало-Ридж, который тянется вдоль границы Миннесоты и Южной Дакоты (его иногда называют «ветряной Саудовской Аравией»), нетрудно представить себе, какие источники потенциальной энергии наиболее обильны. Мы уже видим мультимегаваттные ветряные электростанции на Буффало-Ридж, а штат Миннесота предложил программы, стимулирующие развитие ветроэнергетики. Северо-западное побережье Тихого океана тоже сейчас считает себя центром ветряной энергетики; также новые станции строятся в Пенсильвании, Флориде и Техасе. В Европе уже на протяжении ряда лет осуществляются активные программы развития энергии ветра.

С точки зрения экорезультативной перспективы, однако, дизайн стандартных ветроэнергетических установок не всегда оптимален. Новые ветровые электростанции огромны: сотня ветряных установок (фактически ветротурбин), собранных вместе, каждая из которых – это Голиаф с лопастями длиной с футбольное поле, способный производить мегаватт электроэнергии. Разработчики предпочитают централизованную инфраструктуру, но для высоковольтной линии электропередач, вдобавок к самим ветряным установкам, требуются новые гигантские опоры, шагающие по некогда буколическому ландшафту. Кроме того, современные ветряные установки не спроектированы как технические питательные вещества из «экологически умных» материалов.

Вспомним знаменитую голландскую пейзажную живопись. Ветряные мельницы для удобства подачи воды и для помола всегда стоят среди ферм, неподалеку от полей. Они распределены по земле в соответствующем масштабе, сделаны из безопасных местных материалов, да еще и прекрасно выглядят. Теперь представьте себе одну из новых ветряных установок, размещенных почти на каждой из немногих семейных ферм на Великих равнинах. Как и в случае с солнечными коллекторами, для этих устройств можно арендовать землю у фермеров, распределяя ветряные установки и энергию, вырабатываемую ими таким способом, который оптимальным образом использует существующие линии электропередач и требует мало новых. Фермеры получают столь необходимый дополнительный доход, а эти установки в результате дают энергию, которая вливается в энергетическую сеть. Один из наших проектов в области автоэнергетики задуман как энергия ветра, извлеченная именно таким способом; мы называем его «Оседлай ветер».

Тем, кому трудно представить, что это станет основным источником энергии, стоит подумать о том, на что мог бы оказаться способен невероятный промышленный потенциал, позволяющий Соединенным Штатам производить миллионы автомобилей в год, если бы к нему была применена часть этой энергии. И нет причины, по которой в соответствующих пейзажах не должно быть новых экономически рентабельных ветряков, прямо конкурирующих с энергией, полученной из ископаемого топлива и атома. В сочетании с умным использованием прямого поглощения энергии солнца и экономически эффективным сохранением последствия для процветания и безопасности государства (благодаря независимым источникам энергии) потрясающи. Только представьте себе стабильную выгоду от обладания новой ветротурбинной отраслью, которая производит местный водород для наших трубопроводов и автомобилей, вместо того чтобы полагаться на политически и физически ненадежные поставки нефти в супертанкерах с другого конца света.

Переходные стратегии употребления энергии дают нам возможность развивать по-настоящему экорезультативные технологии – не только менее истощающие, но и восстанавливающие. В конце концов, мы хотим проектировать процессы и продукты, которые не только возвращают использованные биологические и технические питательные вещества, но и с лихвой возмещают потребляемую энергию.

Работая с группой, созданной профессором Дэвидом Орром из Оберлинского колледжа, мы рассматривали идею здания и его местоположения по модели функционирования дерева. Мы представили способы, как оно могло бы очищать воздух, создавать тень и среду обитания, обогащать почву и меняться в соответствии с временами года, в итоге накапливая больше энергии для работы, чем ему требуется. Характерные черты такого здания: солнечные панели на крыше; роща на северной стороне здания для защиты от ветра и для разнообразия; интерьер, спроектированный так, чтобы меняться и приспосабливаться к эстетическим и функциональным предпочтениям человека, с фальшполом и арендованным ковровым покрытием; пруд с водой для полива; «живые машины» в доме и рядом с ним, которые используют пруд, наполненный специально отобранными организмами и растениями, для очистки стока; классы и большие общественные помещения, обращенные на запад и на юг, чтобы как можно полнее использовать солнечную энергию; особые оконные стекла, которые могут контролировать количество ультрафиолетовых лучей, попадающих в здание; восстановленный лес с востока от здания; озеленение и уход за территорией без применения пестицидов или ирригации. Эти характерные черты находятся в процессе оптимизации; в свое первое лето здание начало создавать больше энергетического капитала, чем употребило, – небольшой, но обнадеживающий старт.

Представьте себе дом, похожий на дерево, и город, похожий на лес.

Разнообразие потребностей и желаний

Уважать разнообразие в дизайне означает принимать во внимание не только то, как сделан продукт, но и то, как и кем он будет использоваться. В концепции «от колыбели до колыбели» он может иметь много применений и много пользователей как во времени, так и в пространстве. Офисное здание или магазин, например, может быть спроектировано таким образом, чтобы его можно было приспособить для различных видов использования на протяжении многих поколений вместо того, чтобы строить для одной конкретной цели, а затем сносить или с трудом переоборудовать. Районы Сохо и Трайбека на Нижнем Манхэттене продолжают процветать, потому что их здания были спроектированы с несколькими непреходящими преимуществами, которые сегодня не были бы признаны эффективными: высокие потолки и большие, высокие окна, которые пропускают дневной свет; толстые стены, которые уравновешивают дневное тепло с ночной прохладой. Благодаря своему привлекательному и полезному дизайну эти здания прошли несколько циклов использования в качестве товарных складов, шоурумов, мастерских, складских и дистрибьюторских центров, затем лофтов художников и, уже недавно, в качестве офисов, галерей и апартаментов. Их неизменная привлекательность и полезность очевидны. Следуя этому примеру, мы спроектировали некоторые корпоративные здания, которые в будущем можно будет переоборудовать под жилье.

Как французские баночки из-под джема, которые можно использовать в качестве стаканов для питья, когда джем кончится, упаковка и продукты могут быть спроектированы с мыслью об их будущем апсайклинге. Наружная упаковка с ее большими, плоскими, жесткими поверхностями является естественным исходником для дальнейшей жизни в качестве строительных материалов; это понимал Генри Форд. Тара, которая должна быть использована для доставки продукта из Саванны, могла бы быть сделана из водонепроницаемой изоляции, которую получатель в Соуэто может употребить при строительстве дома. И снова частью картины становятся культурные различия. Африканским сельским жителям, привыкшим пить из тыкв или глиняных чашек, у которых нет перерабатывающей системы для «мусора», может пригодиться упаковка напитка, которую можно бросить на землю, где она подвергнется разложению и станет пищей для природы. В Индии, где материалы и энергия очень дороги, людям может понравиться безопасно сжигаемая упаковка. В промышленных областях лучшим решением могут быть полимеры, разработанные как «пища» для дальнейшего производства бутылок при соответственно спроектированной инфраструктуре для апсайклинга.

В Китае упаковка из пенопласта представляет такую проблему для утилизации, что люди зачастую называют ее «белым загрязнением». Ее выбрасывают из окон поездов и автобусов, повсеместно замусоривая ландшафт. Представьте себе дизайн такой упаковки, которая может безопасно разложиться после употребления. Она могла бы быть сделана из полых стеблей риса, оставшихся в полях после сбора урожая (их обычно сжигают). Они доступны и дешевы. К упаковке можно было бы добавить небольшое количество азота (возможно, извлеченного из автомобильных систем). Вместо того чтобы чувствовать вину и груз ответственности, люди, закончив есть, могли бы с удовольствием выбросить безопасную, здоровую упаковку из окна поезда на землю, где она быстро разложится и отдаст азот почве. Она может даже содержать семена местных растений, которые будут пускать корни по мере того, как разлагается упаковка. Или люди могут подождать выбрасывать упаковку до следующей остановки поезда, где местные фермеры и садовники поставят пункты сбора, чтобы использовать ее в качестве удобрения. Можно было бы даже поставить табличку: «Мусорите, пожалуйста!»

Форма следует эволюции

Вместо продвижения эстетики «на все случаи жизни» промышленность может проектировать продукты для потенциального массового потребления и упаковку, адаптируя их к местным традициям и вкусам, не подрывая при этом доверия к качеству продукта. Индустрия роскоши – мода и косметика – стали новаторами в организации потребления в соответствии с индивидуальным вкусом и местными привычками. Другие могут последовать за ними, приспосабливая свой дизайн к потребностям индивидуального и культурного выражения. Например, автомобильная промышленность могла бы уважить филиппинскую практику украшения автомобилей, предоставив клиентам возможность прикрепить бахрому или создать творческий, броский дизайн с помощью экологически чистых красок, вместо того чтобы ограничивать их «универсальным» внешним видом (и лишать экорезультативных преимуществ, когда те отстаивают локальное культурное пристрастие к декорациям). Экорезультативный дизайн требует последовательного ряда принципов, основанных на законах природы, и возможности постоянного разнообразия выражения. Известна фраза, что форма следует функции, но когда форма следует эволюции, возможностей становится больше.

Что хорошо для эстетики, то хорошо для потребностей, варьирующихся в зависимости от экологических, экономических и культурных обстоятельств, – не говоря уже об индивидуальных предпочтениях. Как мы уже указывали, мыло, которое производится в настоящее время, спроектировано так, чтобы одинаково работать в любом месте и в любой экосистеме. Столкнувшись с сомнительными результатами такой разработки, защитники экоэффективности могут посоветовать изготовителю «быть менее плохим», поставляя концентраты вместо жидкого мыла и снижая количественно или перерабатывая упаковку. Но зачем оптимизировать неправильную систему? Зачем ставить на первое место упаковку? Почему именно эти ингредиенты? Почему жидкость? Почему «на все случаи жизни»?

Почему не делать жидкие моющие средства таким же способом, каким их делали бы муравьи? Производители моющих средств могли бы сохранять централизованную информацию (идею моющего средства), но развивать локальную упаковку, перевозку и даже молекулярные эффекты. Например, перевозка воды (в виде жидкого детергента) повышает транспортные расходы и не является необходимой, поскольку вода есть и в стиральной машине, и в прачечной, ванне, реке или озере, где происходит мытье и стирка. Моющие средства можно было бы перевозить в виде таблеток или порошка и продавать на вес в бакалейных лавках. В различных местах нуждаются в разных типах моющих средств: одни виды таблеток и порошка могут использоваться в местах с жесткой или мягкой водой, совсем другие нужны для мест, где люди при стирке колотят одежду о камни, смывая моющие средства прямо в реку. Крупный производитель моющих средств начал думать об этом, когда обратил внимание, что женщины в Индии используют средство для стиральных машин при ручной стирке: они распределяют раздражающий кожу концентрат по одежде пальцами и затем колотят вещи о камни на берегу реки. При этом женщины могли позволить себе купить лишь немного моющего средства за один раз. Столкнувшись с конкуренцией со стороны более универсального продукта, компания разработала нежное средство для стирки и стала производить его в небольших дешевых пачках, которые женщины могли полностью расходовать за один раз. Эта мысль может получить дальнейшее развитие. Например, производители могли бы переосмыслить моющее средство как сервисный продукт и спроектировать стиральные машины так, чтобы получать обратно детергент и использовать его снова и снова. Стиральную машину можно было бы сдавать в аренду, предварительно загрузив двумя тысячами порций повторно используемого средства, – и это не такой уж серьезный конструкторский вызов, как кажется, поскольку в обычном цикле стирки используется только пять процентов стандартной порции стирального вещества.

Биолог Том Лавджой рассказывает о встрече Э. О. Уилсона, великого биолога-эволюциониста, написавшего подробную работу о биоразнообразии (и о муравьях), и главы администрации Джорджа Буша – старшего, Джона Сунуну, во время Саммита Земли в 1992 году. Уилсон выступил на конференции, чтобы побудить президента поддержать Конвенцию о биологическом разнообразии, выдвинутую большинством стран мира как знак их крайней озабоченности этим вопросом. Когда Уилсон закончил говорить о высокой ценности биоразнообразия, Сунуну сказал: «Я понял. Вам нужен закон об исчезающих видах для всего мира… но дьявол в деталях». На что Уилсон ответил: «Нет, сэр, в деталях Бог».

Если разнообразие – это основа природного замысла, то принятые человеком проектные дизайнерские решения, которые не считаются с этим, обедняют экологическую и культурную ткань нашей жизни и уменьшают наслаждение и удовольствие. Рассказывают, что Шарль де Голль однажды сказал, что трудно управлять страной, производящей четыреста сортов сыра. Но что, если ради роста продаж все сыроделы Франции сосредоточились бы на производстве по-разному завернутых квадратиков оранжевого «сырного продукта» с одинаковым вкусом?

Согласно исследованиям визуальных предпочтений, большинство людей считают культурно различающиеся сообщества желательной средой для жизни. Когда им показывали рестораны с фастфудом или однотипные здания, они оценивали такие изображения очень низко. Они предпочитали своеобразные улицы Новой Англии современным пригородам, хотя сами могли жить в районах, ради которых были разрушены главные улицы их родных городов. При возможности люди выбирают что-то иное, чем то, что им обычно предлагают в большинстве проектов на все случаи жизни: узкая полоска земли, микрорайон, торговый комплекс. Люди хотят разнообразия, оно доставляет им удовольствие. Им нужен мир, в котором существуют четыреста сортов сыра.

Разнообразие обогащает качество жизни и другим путем: яростное столкновение различных культур может расширить перспективы и вдохновить на творческие изменения. Вспомните, как Мартин Лютер Кинг – младший адаптировал учение Махатмы Ганди о мирном переходе к идее гражданского неповиновения.

Полотно информации

Традиционно компании полагались на обратную связь как на сигналы, влияющие на перемены, оглядываясь назад, чтобы оценить прошлые провалы и успехи, или осматриваясь вокруг, чтобы понять, какова конкуренция. Уважительное отношение к разнообразию означает еще и расширение масштабов вложений, чтобы охватить более широкий круг экологических и социальных контекстов, а также установить более продолжительные временны́е рамки. Давайте вообразим не обратную, но прямую связь и зададим себе вопрос не только о том, что сработало в прошлом и настоящем, но и о том, что будет работать в будущем. Что за мир мы имеем в виду, и как мы можем планировать в соответствии с этим ви́дением? Какова будет устойчивая мировая торговля через десять или даже через сто лет? Как могут наши продукты и системы помочь создать и поддерживать ее, чтобы будущие поколения обогащались тем, что мы делаем, не страдая ни от опасностей, ни от ущерба? Что мы можем сделать сейчас, чтобы начать процесс промышленной ре-эволюции?

Если бы производитель средств для стирки продолжал мыслить в этом направлении, дело пошло бы дальше проблемы создания подходящего средства, которое не раздражает кожу рук. Возник бы вопрос: так ли оно мягко и для Ганга? Будет ли оно способствовать разнообразию водной жизни? Теперь, когда мы знаем, какой тип мыла нужен нашим потребителям, какой тип мыла нужен реке? Теперь, когда оно распространяется в упаковке для индивидуального использования, что должно быть на ней написано? Что это продукт потребления, который без труда разлагается на берегу, внося питательные вещества в почву? Или что упаковка может быть безопасно сожжена? Или оба этих уведомления? А как насчет тканей, которые не нуждаются в мыле, которые уже созданы со свойствами эффекта лотоса (к листу лотоса не прилипает никакая грязь)? Одна за другой составные части продукта могут быть изменены во всё более возрастающем масштабе, пока сам продукт, полностью спроектированный так, чтобы питать разнообразный мир, не станет эволюционировать и трансформироваться.

Работая с крупным европейским производителем над гелем для душа, мы сами бросили себе дизайнерский вызов, требуя ответа на вопрос: какое мыло подойдет реке? (В данном случае речь шла о Рейне.) В то же время мы стремились исполнить желание потребителей получить здоровый и приятный гель для душа. Вначале Михаэль сказал производителю, что хочет определить продукт так, как определяют лекарство, заранее выбрав лучшие ингредиенты. Принимая во внимание природу продукта, компания-клиент оказалась более восприимчива к этому подходу, чем, скажем, какая-нибудь химическая компания, производящая краски для дома. Михаэль с коллегами определили двадцать два химических вещества в обычном геле для душа, часть которых использовалась для противодействия огрубляющим эффектам других дешевых химических ингредиентов. (Например, были добавлены увлажняющие средства, чтобы компенсировать высушивающий эффект некоторых химических веществ.) Затем их группа составила гораздо более короткий список ингредиентов, которые бы имели только нужный эффект. Были разработаны сложные сдержки и противовесы, и в результате получился продукт, здоровый как для кожи, так и для экосистемы реки, где он в конце концов окажется.

Когда список предлагаемых ингредиентов был составлен (всего девять позиций), компания сначала отказалась от продукта, потому что новые химические вещества были дороже, чем те, что использовались прежде. Но, рассмотрев весь процесс, а не только стоимость ингредиентов, компания выяснила, что производство нового шампуня примерно на пятнадцать процентов дешевле благодаря более простой подготовке и условиям хранения. Гель поступил в продажу в 1998 году и до сих пор присутствует на рынке – но теперь в чисто полипропиленовой упаковке, после того как Михаэль и другие исследователи обнаружили, что сурьма из оригинальных ПЭТ-флаконов проникает в гель.

Разнообразие «измов»

В конце концов, именно повестка, с которой мы подходим к созданию вещей, должна измениться и диверсифицироваться. Сосредоточиться на каком-то одном критерии значит создать нестабильность для более широкого контекста, – это и есть то, что мы называем «измом», крайней позицией, не связанной с общей структурой. А мы знаем из истории человечества, каким хаосом может обернуться «изм», – подумайте о последствиях фашизма, расизма, сексизма, нацизма или терроризма.

Рассмотрим два манифеста, сформировавших промышленные системы: «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита (1776) и «Манифест Коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса (1848). В первом манифесте – написанном в тот момент, когда Англия всё еще пыталась монополизировать свои колонии, и опубликованном в том же году, что и Декларация независимости, – Смит принижает власть государства и утверждает ценность свободной торговли. Он связывает богатство страны и производительность с общим развитием, утверждая, что «любой человек, работающий в своих собственных эгоистических интересах, будет невидимой рукой приведен к содействию общему благу»[57]. Смит был человеком, чьи убеждения и дела были сосредоточены как на нравственности, так и на экономических силах. Таким образом, воображаемая им невидимая рука, регулирующая коммерческие стандарты и ограждающая от несправедливости, действовала на рынке, заполненном «нравственными» людьми, совершающими индивидуальный выбор, – идеал XVIII века, который не обязательно будет реальностью в двадцать первом.

Несправедливое распределение богатства и эксплуатация рабочих побудили Маркса и Энгельса написать «Манифест Коммунистической партии», в котором они взывали о необходимости принятия мер в отношении прав человека и распределения экономических богатств. «Массы рабочих, скученные на фабрике, организуются по-солдатски… [их] ежедневно и ежечасно порабощает их машина, надсмотрщик и прежде всего сам отдельный буржуа-фабрикант»[58]. В то время как капитализм в погоне за своими экономическими целями зачастую игнорировал интересы рабочего, социализм, упорно проводимый в качестве «изма», тоже потерпел неудачу. Если никому, кроме государства, не принадлежит ничего, значение индивида умаляется системой. Так случилось в бывшем СССР, где правительство не соблюдало такие основные права человека, как свобода слова. Окружающая среда тоже страдала: ученые полагают, что шестнадцать процентов территории бывшего Советского государства небезопасны для проживания из-за промышленных выбросов и настолько сильного загрязнения, что оно было названо «экоцидом»[59].

В Соединенных Штатах, Англии и других странах капитализм процветал, местами уделяя внимание социальному обеспечению при экономическом росте (например, признание Генри Фордом того, что «машины не могут покупать машины») и регулируя уменьшение загрязнения. Но проблемы окружающей среды возрастали. В 1962 году книга Рейчел Карсон «Безмолвная весна» предложила новую повестку, которая стала приобретать всё новых и новых последователей, – экологизм. С тех пор в ответ на растущие проблемы окружающей среды отдельные люди, сообщества, государственные учреждения и группы защитников экологии предлагали различные стратегии защиты природы, охраны ресурсов и ликвидации загрязнения.

Все эти три манифеста были вдохновлены искренним желанием улучшить условия существования человека, и все три одержали свои победы, а также потерпели очевидные неудачи. Но в своих крайних проявлениях – сведенные к «измам» – позиции, основанные на этих манифестах, могут пренебрегать решающими факторами долговременного успеха, такими как социальная справедливость, многообразие человеческих культур, здоровая окружающая среда. Карсон послала миру важное предупреждение, но даже экологическая озабоченность, сведенная к «изму», может пренебречь социальными, культурными и экономическими проблемами в ущерб системе в целом.

«Как вы можете работать с ними?» – часто спрашивают нас, имея в виду нашу готовность работать с любым сектором экономики, включая большие корпорации. На что мы иногда отвечаем: «Как вы можете не работать с ними?» (Мы вспоминаем, как Эмерсон посетил Торо, когда тот был заключен в тюрьму за неуплату налога, в чем заключалось его гражданское неповиновение. Говорят, что Эмерсон спросил: «Почему вы здесь?» – и получил известный ответ Торо: «А почему вы не здесь?»)

Те, кто нас спрашивают, зачастую считают, что интересы коммерции и интересы окружающей среды обязательно конфликтуют, поэтому защитники окружающей среды, работающие с большим бизнесом, продажны. А у людей бизнеса есть собственные предубеждения относительно экологических и социальных активистов, которых они рассматривают как экстремистов, продвигающих ужасные, труднодостижимые, низкотехнологичные и невозможно дорогие планы и политические меры. Расхожая мудрость состоит в том, что вы находитесь либо по одну, либо по другую сторону забора.

Некоторые философы соединяют оба этих якобы конкурирующих сектора, предлагая понятия «социальная рыночная экономика», «социально ответственный бизнес» или «естественный капитализм» (капитализм, учитывающий ценность природных систем и ресурсов; эта идея обычно ассоциируется с Германом Дейли). Ясно, что эти пары обладают эффектом расширения. Но слишком часто они представляют собой неустойчивые альянсы, а не настоящие единства целей. Экорезультативность считает коммерцию двигателем перемен и уважает ее потребность действовать быстро и продуктивно. Но она также признает, что если коммерция закроет глаза на вопросы защиты окружающей среды, на социальные и культурные проблемы, то это обернется крупномасштабной трагедией для общего достояния, разрушит ценные природные и человеческие ресурсы для будущих поколений. Экорезультативность относится с уважением и к коммерции, и к тому общественному благополучию, на котором она базируется.

Для того чтобы сделать процесс вовлечения различных вопросов менее абстрактным, мы создали инструмент визуализации, который позволяет нам концептуализировать и творчески исследовать связь предлагаемого дизайна с множественностью факторов, вроде тех, что обсуждались нами в этой главе. В его основе лежит фрактальная фигура, форма без очевидного масштаба, составленная из равнозначных частей[60]. Этот инструмент позволяет нам внимательно отнестись к вопросам, которые поднимают люди, опирающиеся на тот или другой сектор (скажем, на «Экономику») как на заслуживающий внимания при рассмотрении в общем контексте. Фрактал – это инструмент, а не символ, и мы активно используем его в наших собственных проектах, начиная с дизайна отдельных продуктов, зданий и заводов и заканчивая последствиями для целых городов и даже стран. Планируя продукт или систему, мы движемся по фракталу, задавая вопросы и ища ответы.

Крайний правый нижний участок представляет то, что мы назовем сектором экономики. Здесь мы находимся в области совершенно чистого капитализма, и среди вопросов, которые мы задаем, непременно будет такой: могу я сделать свой продукт или услугу прибыльными? Мы говорим нашим коммерческим клиентам, что если ответ нет, то не делайте этого. На наш взгляд, роль коммерции заключается в том, чтобы оставаться в бизнесе по мере того, как он преобразуется. Коммерческая компания несет ответственность за обеспечение акционерной стоимости и повышение благосостояния – но не за счет социальной структуры и мира природы. Мы можем продолжать задавать вопросы: сколько мы должны платить людям, чтобы вывести наш продукт на рынок и получить прибыль? Если клиенты прочно окопались в этом углу – в объятьях «изма» чистого капитализма, – они могут решить переместить производство туда, где труд и транспорт стоят дешевле всего, и тут дискуссии приходит конец.

Если же они решатся на более сбалансированный подход, мы продолжим. Перейдем в сектор «Экономика/Справедливость», где должны рассматривать вопросы денег и справедливости; например: получают ли работники прожиточный минимум? (Здесь вновь устойчивость носит местный характер: прожиточный минимум отличается в зависимости от того, где вы живете. С нашей точки зрения, он может быть любым, но его должно хватать на то, чтобы растить детей.) Когда мы переходим в сектор «Справедливость/Экономика», акцент переносится на справедливость, так что мы, в некотором смысле, рассматриваем экономику сквозь призму справедливости. Здесь мы можем задать вопрос: выплачивают ли мужчинам и женщинам одинаковые суммы за одинаковую работу? В крайнем углу «Справедливости» вопросы будут чисто социальными: относятся ли люди друг к другу с уважением? Здесь мы можем обсуждать такие проблемы, как расизм или сексизм, не принимая во внимание ни экономику, ни экологию.

Когда мы сдвинемся в угол экологии в секторе справедливости, акцент вновь переместится: справедливость останется на первом плане, но экология будет в кадре. Здесь может возникнуть вопрос: справедливо ли подвергать рабочих и потребителей воздействию токсинов на рабочем месте или в продуктах? Справедливо ли держать рабочих в помещениях, где неустановленные материалы выделяют газ, подвергая людей потенциальному риску для здоровья? Мы можем также задать вопрос: как этот продукт повлияет на здоровье будущих поколений? Продолжая оставаться в «Экологии/Справедливости», мы рассматриваем вопросы воздействия на экосистему – не только на рабочем месте или дома, но на всю экосистему: справедливо ли загрязнять реку или отравлять воздух?

Теперь углубимся в сектор экологии: повинуемся ли мы законам природы? Равны ли отходы пище? Используем ли мы солнечную энергию? Поддерживаем ли мы не только свой биологический вид, но и все остальные? (Позиция «изма» в этом углу будет такова: земля прежде всего – принцип «глубокой экологии»; действуйте, не беспокоясь об «Экономике» или «Справедливости».) Затем по кругу переходим к «Экологии/Экономике», где в кадр возвращаются деньги: является ли наша экологическая стратегия в то же время экономически продуктивной? Если мы проектируем здание, которое использует солнечные потоки, чтобы создать больше энергии, чем потребляет, ответ будет «да».

Наконец, «Экономия/Экология»: вот откуда берется экоэффективность, здесь мы находим людей, пытающихся быть «менее плохими», делать больше с меньшими затратами, продолжая работать в существующей экономической парадигме.

Тем не менее, как мы видим, экоэффективность является ценным инструментом в процессе оптимизации более широкого экорезультативного подхода.

Тройная верхняя линия

Обычные критерии проектирования – это триада: стоимость, эстетика и исполнение. Можем ли мы при этом быть прибыльными, спрашивает компания? Покажется ли это привлекательным потребителю? И сработает ли это? Сторонники «устойчивого развития» любят использовать подход тройной нижней линии, основанный на триаде экологии, справедливости и экономики[61]. Такой подход дает самые позитивные результаты по внедрению идей устойчивого развития в корпоративную ответственность. Но на практике мы находим, что он зачастую оказывается сосредоточен лишь на экономических соображениях, а мысль о социальных или экологических преимуществах появляется позже и как бы не имеет такой же важности в этом начинании. Бизнес высчитывает свою обычную экономическую рентабельность и прибавляет к этому то, что он понимает как общественную пользу, включая некоторое уменьшение ущерба, наносимого окружающей среде: меньше выбросов, меньше мусорных свалок, уменьшение используемых материалов в самом продукте. Другими словами, он оценивает свое благополучие как обычно – экономически – и затем добавляет бонусные баллы за экоэффективность, сокращение числа несчастных случаев либо ответственность за качество продукцию, созданные рабочие места и филантропию.

Если бизнес не использует анализ тройной нижней линии как стратегический инструмент планирования, то он упускает богатые возможности. Настоящее волшебство происходит, когда промышленность начинается со всех этих вопросов, изначально обращаясь к ним как к вопросам тройной верхней линии, а расставляя баллы задним числом. Используемый как проектировочный инструмент, фрактал позволяет проектировщику создавать стоимость во всех трех секторах. Действительно, зачастую проект, который начинается с озвученных проблем экологии или справедливости («Как я создам среду обитания? Какие я создам рабочие места?»), может оказаться крайне продуктивным в финансовом отношении, что было непредставимо, когда вы находились на чисто экономической позиции.

Эти критерии не являются единственно возможными. На важном месте в нашем собственном списке стоит удовольствие: «Приносит ли продукт удовольствие, причем не только при использовании, но и когда его выбрасывают?» Однажды в разговоре с Майклом Деллом, основателем Dell Computers, Билл заметил, что добавленные нами к базовым бизнес-критериям цены, функциональных показателей и эстетических характеристик экологическая экспертиза, справедливость и удовольствие соответствуют «жизни, свободе и стремлению к счастью» Томаса Джефферсона. «Да», – согласился Делл, заметив при этом, что мы упустили самое важное соображение: диапазон.

Промышленная ре-эволюция

Проектирование, по-настоящему признающее разнообразие на всех обсуждавшихся нами уровнях, вызывает к жизни процесс индустриальной ре-эволюции. Наши продукты и процессы могут быть в высшей степени эффективны тогда, когда они реагируют на информацию и запросы, то есть больше всего напоминают мир живого. «Умные машины», использующие природные механизмы вместо грубых химикатов, бетона или стали, – это шаг в верном направлении, но они всё же остаются машинами – всё еще способом применения техники (пусть и в щадящем режиме) ради использования природы в человеческих интересах. То же самое можно сказать о возрастающем применении нами кибертехнологий, биотехнологий и нанотехнологий для замещения функций химических веществ и «грубой силы». Новые технологии сами по себе не вызывают промышленную революцию, пока мы не изменим их контекст: это просто сверхэффективные устройства, движущие пароход первой промышленной революции к новым рубежам.

Сегодня самые передовые подходы всё еще основываются на идее о том, что люди действуют неизбежно разрушительно по отношению к природе, их следует сдерживать и обуздывать. Даже идея «природного капитала» представляет природу инструментом, который следует использовать для нашей пользы. Такой подход мог быть ценным двести лет назад, когда наш биологический вид развивал свои промышленные системы, но сейчас он взывает к переосмыслению. В противном случае всё сведется к усилиям замедлить разрушение природного мира, при этом мы будем продолжать поддерживать сегодняшнюю индустриальную систему производства и потребления еще в течение нескольких сотен лет. Человеческая изобретательность и технический прогресс позволяют нам создать устойчивые системы для нашего собственного биологического вида в будущем, после того как природный мир придет в упадок. Но так ли привлекательна устойчивость? Если мужчина говорит о своих отношениях с женой как об устойчивых, можно пожалеть их обоих.

Природные системы черпают из окружающей среды, но они и возвращают что-то. Вишня роняет лепестки и листья, участвуя при этом в круговороте воды и выделяя кислород; муравьи разносят питательные вещества в почве. Мы можем последовать их примеру, чтобы создать более вдохновляющую связь-сотрудничество с природой. Мы можем строить заводы, чьи изделия и побочные результаты деятельности будут питать экосистему биоразлагаемым материалом и вводить технические материалы в повторный оборот вместо того, чтобы выбрасывать, сжигать или закапывать. Мы можем придумать саморегулирующиеся системы. Вместо того чтобы использовать природу просто как инструмент для целей человека, мы можем стремиться к тому, чтобы стать инструментом природы, служащим ее программе. Мы можем радоваться изобилию мира, а не укреплять способ мысли и действия, его уничтожающий. Это относится ко многим из нас, а также к создаваемым нами вещам, ведь у нас есть правильная система – творческая, процветающая, умная и изобильная, мы можем быть результативны, подобно муравьям.

Глава шестая

Внедрение экорезультативности в практику

В мае 1999 года Уильям Клей Форд – младший, председатель правления Ford Motor Company и правнук ее основателя Генри Форда, сделал сенсационное заявление: мощный завод River Rouge в Дирборне, Мичиган, символ первой промышленной революции, получит новый облик за два миллиарда долларов, чтобы стать символом революции следующей.

Генри Форд приобрел эту собственность, когда на ее месте было еще болото, и с середины 1920-х годов начал выпускать там автомобили. В следующие десятилетия завод River Rouge стал одним из самых больших промышленных комплексов на планете, воплощая мечту Форда о протяженном, вертикально интегрированном предприятии, способном произвести автомобиль от начала до конца. Уголь, железную руду, резину и песок привозили на баржах с Великих озер. Доменные и плавильные печи, прокатные и штамповочные станы работали круглосуточно, производя необходимые материалы. Вместе со своим архитектором Альбертом Каном Форд следил за проектированием электростанций, кузовных, сборочных, инструментальных и штамповочных цехов, комплексов складов, пакгаузов, фабрик и дополнительной инфраструктуры.

Rouge был провозглашен чудом масштабной промышленной инженерии и символом современной индустрии. Во время Великой депрессии завод даже взял на себя труд по утилизации вышедших из употребления автомобили. Была создана «разборочная линия»; рабочие снимали с каждого автомобиля радиаторы, стекло, шины и обивку по мере того, как он двигался по ленте конвейера, пока стальной кузов и шасси не попадали под огромный пресс[62]. Правда, процесс был примитивным и основанным скорее на «грубой силе», чем на сложном проекте, но это была яркая иллюстрация тезиса «отходы – это пища» и один из первых шагов к повторному использованию промышленных материалов. В конце концов завод River Rouge занял сотни акров, на нем стало работать более ста тысяч человек. Он был популярным туристическим объектом и вдохновлял художников. В своих фотографиях и картинах Чарльз Шилер изобразил суть рациональной американской промышленной системы. Художник Диего Ривера увековечил пролетарскую точку зрения на фабрику в своих удивительных муралах, выставленных в Детройтском институте искусств.

К концу века стало сказываться устаревание оборудования. Хотя здесь продолжали производить «Форд Мустанг», число работающих сократилось до семи тысяч вследствие разукрупнения, автоматизации и снижения интеграции. За прошедшие годы инфраструктура завода деградировала. Его технологии устарели: автомобильный завод, к примеру, изначально был сконструирован для применения метода сборки, при котором части спускались сверху вниз, с этажа на этаж, и собирались в целый автомобиль на нижнем этаже. Десятилетия промышленных процессов негативно сказались на почве и воде. Бо́льшая часть земли в этих местах превратилась в браунфилд – заброшенную промзону.

Ford Motor Company легко могла бы поступить так же, как ее конкуренты: закрыть предприятие, оградить его забором и построить новый завод на чистом, дешевом и легком для разработки участке. Но компания была заинтересована в том, чтобы продолжать производство здесь. В 1999 году Уильям Клей Форд – младший на новом для себя посту председателя правления взял обязательство пойти дальше. Он посмотрел на ржавые трубы и горы строительного мусора и принял вызов (и взял на себя ответственность) восстановить среду обитания. Вместо того чтобы оставить весь этот беспорядок и начать заново в другом месте («как стая саранчи», по выражению одного из рабочих), Форд решил помочь компании стать «своей» на этом месте.

Заняв пост председателя, Форд вскоре встретился с Биллом, чтобы изучить экорезультативное мышление. Короткая встреча переросла в целый вечер захватывающих дискуссий, а в конце вечера Форд привел Билла в свой новый, еще не законченный, офис на двенадцатом этаже, откуда открывался вид на стоящий невдалеке завод. Думал ли Билл, что сможет применить принципы, по поводу которых они дискутировали, к этому месту – выйти за границы ресайклинга и «эффективности» навстречу чему-то действительно новому и вдохновляющему? В мае Форд публично попросил Билла возглавить редизайн River Rouge от начала до конца.

Первым шагом стало создание Rouge Room в цокольном этаже головного офиса, где проектная группа – которая включала в себя представителей всех отделов компании, а также специалистов со стороны: химиков, токсикологов, биологов, специалистов по нормативам и представителей профсоюзов – могла бы собираться. Первоочередная задача заключалась в том, чтобы создать набор целей, стратегий и критериев прогресса, но членам группы также нужна была такая обстановка, которая сделала бы видимым их мыслительный процесс и поощряла поднимать трудные вопросы. Стены были покрыты рабочими документами, размещенными под огромными вывесками, чтобы каждый проходивший мимо мог видеть, что рассматривается в качестве социально, экономически и экологически обоснованных стандартов для измерения качества воздуха, среды обитания, сообщества, энергопотребления, отношений между работниками, архитектуры и не в последнюю очередь производства. Сотни рабочих приходили в Rouge Room (в шутку названную «комнатой мира» (peace room) – по контрасту с «командным пунктом» (war room)) в процессе проектирования, иногда на запланированные встречи, а иногда и с другими целями, с тем чтобы побывать в месте, где в воздухе кристаллизовались только что сформулированные намерения Форда.

Приверженность компании финансовой устойчивости прошла испытание огнем. Генри Форд чудом избежал банкротства во время Второй мировой войны и прилагал большие усилия, чтобы вновь поставить компанию на ноги. С тех пор чистая прибыль стала центром внимания во всем, чем бы ни занималась компания; каждая инновация должна была гарантировать прирост. Но группа была совершенно свободна в том, чтобы изучать инновационные способы повышения стоимости акций, и привычный для компании процесс принятия решений был обогащен всеми аспектами фрактального инструмента, рассмотренного нами в главе 5.

Как только Билл Форд распахнул двери для нового мышления, сотни рабочих и служащих из всех отделов компании – производства, управления каналами поставок, закупок, финансов, дизайна, качества окружающей среды, нормативных требований и НИОКР (не только в River Rouge) – стали приходить со своими идеями. Разумеется, приходилось преодолевать внутреннее сопротивление и застарелый скептицизм, воспринимавший экологические стратегии в лучшем случае как побочные для экономики, а в худшем как неэкономические по своей сути. Один из инженеров на одном из первых совещаний разразился следующей речью: «Я здесь не для того, чтобы говорить с каким-то экоархитектором об экоархитектуре. Я слышал, что вы хотите сделать световые люки на всем заводе, а мы здесь, у Форда, световые люки замазываем. Еще я слышал, что вы хотите посадить траву на крыше. Ну, и зачем я здесь?» (Впоследствии он стал одним из главных участников этого проекта.) И, как сказал один из ученых-новаторов компании, заслуживающее доверия научное подразделение компании – это «как крепость с глубоким рвом». Но, добавил он, «если бы вокруг проекта не шла борьба, то по определению он не мог бы быть очень важным».

Ford уже был уникальным среди автопроизводителей в этом отношении; под руководством тогдашнего директора по качеству окружающей среды Тима О’Брайена (и под влиянием Билла Форда, бывшего членом комитета по экологии) все заводы получили экологические сертификаты Международной организации по стандартизации (International Organization for Standardization, ISO), которые отражали их способность не только контролировать качество производимого продукта по стандартным показателям, но и следить за результатами воздействия на окружающую среду. Компания сделала следующий шаг, потребовав, чтобы ее поставщики тоже прошли подобную сертификацию. Сертификат ISO предписывал компаниям производить профилактические исследования в области интересов и проблем окружающей среды, чтобы уменьшить вредное воздействие, а не полагаться на предписания регуляторов.

Как заметил Тим О’Брайен, большинство производителей, которые, подобно Rouge, располагались на давно освоенных площадях, использовали подход «не спрашивай, не говори», предпочитая не исследовать свое окружение слишком пристально, потому что любая обнаруженная проблема влекла за собой обязательство действовать (и некоторую уязвимость для судебных исков). Когда они обнаруживают (или бывают вынуждены признать) загрязнение, то обычно удаляют загрязненную почву и захоранивают ее в безопасном месте в соответствии с протоколами Агентства по охране окружающей среды (Environmental Protection Agency, EPA). Подобные стратегии в духе «поскреби и запеки» могут быть действенными, но они затратны и просто перемещают проблему вместе с верхним слоем почвы.

Проектная группа Форда сказала: «Предположим самое худшее». Когда выяснилось, что обнаружено загрязнение вблизи нескольких заводов, Форд договорился с правительством относительно эксперимента по новому способу обработки почвы. Следовало снять и закопать только верхний слой почвы, а более глубокие слои очистить. Использовались новаторские очищающие методы, такие как фиторемедиация – процесс, использующий зеленые растения для удаления токсинов из почвы, – и микоремедиация, или очищение почвы с помощью грибов и грибков. От замысла Rouge Room до реализации на местности подход был сформулирован в позитивном, проактивном ключе: не «зачищать», а, например, «создавать здоровую почву». Растения для фиторемедиации подбирались как по принадлежности к местности, так и по способности очищать от токсинов. Здоровье места измеряется не в терминах соответствия минимальным стандартам, установленным правительством, но по отношению к таким вещам, как число земляных червей на кубический фут почвы, разнообразие птиц, насекомых и водных видов в ближайшей реке, а также привлекательности места для местных жителей. В основе работы лежит притягательная цель: создание такой заводской территории, где могли бы безопасно играть дети рабочих и служащих завода Форда.

Рассматривая новую программу экологического устойчивого развития производства, компания находила всё больше и больше возможностей улучшить свои показатели воздействия на окружающую среду без противоречий своим финансовым целям, и эти успехи оправдывали принятие всё более амбициозных экологических вызовов. Управление ливневыми сточными водами и их качеством было хорошим началом, потому что это часто воспринимается как само собой разумеющееся и кажется недорогим. Однако Форд обнаружил, что управление ливневыми стоками может оказаться очень дорогим: предписания Закона о чистой воде требовали новых бетонных труб и очистных установок, что могло обойтись компании в сорок восемь миллионов долларов. Вместо этого по окончании строительства новый завод получит травяную крышу, способную удерживать два дюйма дождевой воды, и пористые парковочные места, которые тоже будут поглощать и сохранять воду. Затем ливневая вода просачивается в искусственное болото, где проходит очистку с помощью растений, микробов, грибков и прочих живых организмов. Из болота вода попадает в болотистую низину – канавы, полные местных растений, – и в реку, уже прозрачная и чистая. Ливневая вода попадает в реку спустя три дня, а не обрушивается туда сразу в виде бурного грязного смыва, требующего принятия быстрых резких мер. Вместо того чтобы просто быть огромной невидимой обузой, управление ливневыми стоками оказывается видимым и приятным активом. Экорезультативный подход очищает воду и воздух, обеспечивает качественную среду обитания и усиливает красоту пейзажа, одновременно сберегая компании довольно много денег – приблизительно тридцать пять миллионов долларов.

Реконструкция производственных мощностей олицетворяет собой стремление компании к социальной справедливости, а также к экологии и экономическим результатам. Старый завод стал темным, промозглым, неприятным. Рабочим приходилось держать одну пару обуви для завода, а другую для улицы. Зимой они могли неделями не видеть солнца, если не считать уик-эндов. Компания ценит тот факт, что приятное рабочее место – ключ к привлечению творческой, разнообразной и продуктивной рабочей силы. После посещения завода Германа Миллера в Мичигане, спроектированного архитектурным бюро Билла, группу Форда больше не надо было убеждать: на новой фабрике будет дневной свет – даже в кафетерии, так что рабочие будут получать дневной свет даже в короткий перерыв, – как и было на первых заводах Генри Форда во времена не столь энергетически мощных электросистем. Там были высокие потолки, множество окон с широким обзором, а также (как мера безопасности) офисы руководителей и рабочие комнаты группы находились на полуэтаже, чтобы уменьшить риск несчастных случаев. Группа приняла точку зрения Тома Кайсера, что здание – это гигантский воздуховод, и сосредоточилась на обогреве или охлаждении находящихся в нем людей, а не его самого (см. главу 5).

Форд рассматривает River Rouge как лабораторию для тестирования идей, которые он надеется перевести в новый подход к способу производства по всему миру. Учитывая, например, что только его компании принадлежит двести миллионов квадратных метров кровли по всему миру, успешные инновации могут быть быстро воплощены в промышленном масштабе. Однако конкретные решения должны вырастать из местных условий и соответствовать им. Покрытые травой крыши могут сработать в Сент-Питерсберге во Флориде, но не в Санкт-Петербурге в России. Во время работы на River Rouge была проведена инспекция других заводов Форда, где с экономической точки зрения стоило бы применить ветроэнергетические установки и солнечные коллекторы, если считать их сервисными продуктами внутри общего энергетического пакета. Общее решение компании заключается в том, чтобы стать своей в любом месте. За этим решением следуют локальные решения, они принимаются и адаптируются там, где это необходимо, и постоянно пересматриваются и уточняются, в результате чего происходит глубокий процесс изменений, который может охватить все аспекты того, что делает компания, как это производится, доставляется, продается и эксплуатируется. Перепроектированный автомобильный завод может в конце концов привести к совершенно новому пониманию того, что такое автомобиль. На то, чтобы так сильно изменить промышленность с такой сложной инфраструктурой, уйдет много времени, но, возможно, мы доживем до того момента, когда увидим новое авторазборочное производство на месте первого в современности завода, собиравшего автомобили.

Пять шагов к экорезультативности

Как компания, подобная Ford, – с долгой выдающейся историей, с обширной инфраструктурой, с большим количеством рабочих и служащих, привыкших к определенным способам действий, – начинает переделывать себя? Невозможно (и не всегда желательно) просто отказаться от давно устоявшихся методов работы, проектирования и принятия решений. Для инженера, который всегда принимал – на самом деле он всей жизнью был научен принимать – традиционный, линейный подход «от колыбели до могилы», сфокусированный на инструментах и системах «на все случаи жизни», и который собирается использовать материалы, химические вещества и энергию привычным образом, переход к новым моделям и более разнообразным вложениям может оказаться обескураживающим. В ситуации нависающих дедлайнов и требований такие перемены могут показаться беспорядочными, обременительными, угрожающими и даже ошеломляющими. Но, как заметил Альберт Эйнштейн, если мы хотим решить беспокоящие нас проблемы, наше мышление должно оказаться за пределами того уровня, на котором мы находились в тот момент, когда эти проблемы были изначально нами созданы.

К счастью для человеческой природы, в большинстве случаев изменения начинаются с определенного продукта, системы или проблемы и, движимые стремлением воплотить экорезультативные принципы, происходят постепенно. В нашей работе мы наблюдали компании всех размеров, видов и культур в этом захватывающем процессе перехода, и у нас было достаточно возможностей следить за шагами, которыми они двигались, начав переделывать свое мышление и свои действия в соответствии с экорезультативным ви́дением.

Шаг 1 Освободитесь от известных источников проблем

Начать отказываться от веществ, которые широко известны как вредные, – таков первый шаг большинства людей и предприятий, совершаемый ими по направлению к экорезультативности. Мы так привыкли слышать, что продукт рекламируется как «не содержащий фосфатов», «не содержащий свинца», «не имеющий запаха», что такой подход кажется нам естественным. Подумайте, однако, о том, насколько нелепа подобная практика. Вообразите, например, как бы отреагировали ваши гости, если бы вы, вместо рассказа о любовно приготовленном по старинному фамильному рецепту блюде и его вкусных ингредиентах, которые вы так долго подбирали, вдруг гордо объявите, что обед без мышьяка.

Важно осознавать потенциальную абсурдность такого подхода и менее заметные проблемы, которые он может таить в себе. Моющее средство может не содержать фосфатов, но вдруг они заменены чем-нибудь худшим? Растворители для полиграфических красок были получены из сомнительных нефтехимических продуктов, но переход на водную основу, делающий их «не содержащими растворителей», может просто облегчить проникновение в экосистему тяжелых металлов, которые остаются в краске. Имейте в виду, что конечной целью является выбор не вызывающих сомнения ингредиентов, из которых сделан продукт, а также их правильное сочетание.

Несколько лет назад нас попросили разработать не содержащий хлора контейнер для продовольственной компании. Поразмыслив серьезно над этим проектом, мы сочли его неудачной шуткой: мы поняли, что простое освобождение от одного ингредиента не означает создания здорового и безопасного продукта. Как мы указали, решение делать бумажные продукты, не содержащие хлора, означало использование свежей древесной массы, а не переработанной бумаги, и даже тогда в них могло оказаться некоторое количество естественно попавшего хлора. Более того, упаковка содержала другие сомнительные вещества, – у нее, например, было полиуретановое покрытие, присутствовали тяжелые металлы в краске, использованной при печати, – но эти вещества не фигурируют ни в каком широко разрекламированном хит-листе защитников окружающей среды и потому не воспринимаются широкой общественностью как опасные. (Мы представили себе, что производитель мог бы увеличить продажи и сэкономить деньги и усилия, просто объявив, что упаковка «не содержит плутония»!) По иронии судьбы производитель в конце концов получил свою не содержащую хлора упаковку – лишь для того, чтобы обнаружить в самом пищевом продукте родственный хлору диоксин.

Тем не менее существуют вещества, известные как биоаккумулятивные, несущие такой явный вред, что избавиться от них – почти всегда продуктивный шаг. Мы называем их икс-веществами; к ним относятся такие материалы, как ПВХ, кадмий, свинец и ртуть. Принимая во внимание, что количество ртути в термометрах, продаваемых каждый год больницам и потребителям в США, оценивается в 4,3 тонны, при том что одного грамма ртути хватает, чтобы отравить рыбу в двадцатиакровом озере, сконструировать термометр без ртути – хорошее дело. Ведется широко разрекламированная компания по отказу от термометров на ртутной основе, но на самом деле в них содержится лишь около одного процента ртути, используемой в Соединенных Штатах. Безусловно, самое большое количество применяется в различного рода промышленных переключателях. Очень немногие автопроизводители отказались от ртутных переключателей в автомобилях (компания Volvo, которая занимается этими вопросами в течение многих лет, также планирует отказаться и от ПВХ), но большинство пока не готовы к этому. Отказ всей промышленности от подобного применения ртути является, с нашей точки зрения, ключевым.

Решение создавать продукты, которые не содержат явно вредных веществ, создает основы того, что мы называем проектным фильтром: фильтр в голове проектировщика, а не на конце трубы. На этом этапе фильтр достаточно грубый – он равноценен решению при планировании меню вашего званого обеда не включать туда ни одного продукта, от которого ваши гости могли бы заболеть или на который, как известно, у них аллергия. Но это начало.

Шаг 2 Действуйте в соответствии с грамотными личными предпочтениями

В начале восьмидесятых, когда Билл занимался проектированием первого из так называемых зеленых офисов для национальной штаб-квартиры Фонда защиты окружающей среды, он разослал опросные листы производителям, чьи продукты собирался использовать, с просьбой указать их точный состав. Опросные листы вернулись с такими, по сути дела, ответами: «Это запатентовано. Это законно. Отстаньте». Не имея данных от самих производителей, Билл и его коллеги должны были совершать выбор, основываясь на ограниченном количестве информации. Например, они решили прибивать ковровое покрытие, а не приклеивать, чтобы не подвергать людей воздействию различных неизвестных ингредиентов клея. Они предпочли бы использовать малоэмиссионные или неэмиссионные клеи, но оказалось, что таковых не существует. Подобным же образом они выбрали краску на водной основе. Их решение использовать освещение полного спектра означало импорт ламп из Германии, и, предпочтя качество света (и зная, что при нем сотрудники будут хорошо себя чувствовать), они не много знали о веществах в лампах и условиях их производства. Эти и другие проектные решения группа выбирала, основываясь на лучшей доступной информации и на собственных эстетических взглядах. Не стоило выбирать непривлекательные вещи только потому, что те считаются более экологичными, – их брали на работу не затем, чтобы они создали некрасивое помещение.

Когда Билл начал работать с данными проблемами в 1970–1980-х годах как архитектор, он полагал, что его задача – найти правильные вещи и собрать их вместе, и думал, что такие вещи где-то уже существуют. Проблемой было только выяснить, что это за вещи и где они находятся. Но вскоре он обнаружил, что действительно экорезультативных компонентов для архитектуры и проектирования мало, и стал думать, как помочь с их созданием. К тому времени, как мы встретились, я думал приблизительно о том же, и будущее направление нашей совместной работы было ясно.

Дело в том, что мы находились на огромном рынке, полном ингредиентов, по большей части неопределенных: мы мало знали о том, из чего и как они сделаны. И если основываться на том, что нам было известно, то информация в основном оказывалась нехороша: большинство проанализированных нами продуктов не соответствовали истинным критериям экорезультативного дизайна. Но решения должны были быть приняты сегодня, и это вынуждало дизайнера решать трудный вопрос, какие материалы достаточно качественны, чтобы их применять. Люди придут на обед через несколько часов, и они ждут еды, нуждаются в ней. Несмотря на удивительную малочисленность здоровых питательных ингредиентов и тайну, окружающую генетически модифицированные культуры (продолжая метафору), мы не можем откладывать стряпню до тех пор, когда будет достигнуто совершенство.

Вы лично можете решить предпочесть вегетарианство («не содержит мясо») или не есть мясо животных, которых кормили гормонами (еще одна стратегия «не содержит»). Но как насчет ингредиентов, которые вы употребляете? Вегетарианство не даст вам точных знаний о том, как росли продукты, которые вы употребляете, как за ними ухаживали. Вы можете предпочесть органически выращенный шпинат шпинату, выращенному обычным образом, но, не зная о методах упаковки и транспортировки перерабатывающего предприятия, вы не будете уверены, что это безопаснее или лучше для окружающей среды (если только вы не выращиваете шпинат сами). Но нам нужно с чего-то начинать, и есть вероятность, что, в качестве первого шага рассматривая эти вопросы и выражая свои предпочтения в выборе, вы можете добиться большей экорезультативности, чем если бы вообще о них не думали.

Множество реально существующих решений были приняты при сравнении двух неидеальных вещей, как в случае бумаги, не содержащей хлора, и бумаги переработанной. Вам предоставляется выбор между тканью на основе нефтепродуктов и «совершенно натуральным» хлопком, который производится с помощью большого количества созданных с помощью нефтехимии азотных удобрений и добываемых радиоактивных фосфатов, не говоря уже об инсектицидах и гербицидах. А за пределами вашего знания скрываются другие тревожные вопросы, касающиеся социального равенства и широких экологических последствий. Когда предлагается выбор по принципу «из огня да в полымя», выбирающий склонен чувствовать себя беспомощным и разочарованным; вот почему более глубокий подход к новому проектированию очень важен. Но в то же время есть способы сделать лучшее из того, что у нас есть, сделать лучший выбор.

Предпочитайте экологическую информацию. Будьте насколько возможно уверены в том, что продукт или вещество не содержит веществ или не поддерживает деятельность, которые наносят явный вред здоровью человека и окружающей среды. Работая над зданием, например, наши архитекторы могут сказать, что предпочитают древесину, заготовленную экологически устойчивым способом. Не производя всесторонних исследований частных производителей, утверждающих, что они поставляют именно такую древесину, архитекторы могут решить использовать древесину со знаком одобрения Лесного попечительского совета. Мы не видели конкретного леса, где заготовлялась древесина, и не знаем, как далеко заходит приверженность заготовщиков устойчивому развитию, но мы решили иметь дело с продуктом, основываясь на том, что мы теперь знаем, и результаты, вероятно, будут лучше, чем если бы мы вообще не думали об этой проблеме. И как замечает Михаэль, продукт, который «не содержит ПВХ» и вообще, кажется, был создан заботливо и сознательно, указывает на изготовителя, воспринимающего эти проблемы всерьез.

В нашей работе с производителем автомобилей мы определили существующие материалы, о которых известно, что они обладают важными положительными качествами и не имеют некоторых распространенных недостатков: резина, новые полимеры, пенометаллы, «более безопасные» металлы, такие как магний, покрытия и краски, не выделяющие диоксинов. В общем, мы предпочитаем продукты, которые можно вернуть производителю, разобрав их для повторного употребления в техническом производстве, или, по крайней мере, вернуть в промышленный метаболизм на низшем уровне, то есть подвергнуть даунсайклингу. Мы стремимся выбирать химические продукты с меньшим количеством добавок, в особенности стабилизаторов, антиоксидантов, антибактериальных веществ и других «очищающих» растворов, которые добавляют во всё, от косметики до красок, чтобы создать иллюзию чистого и здорового продукта. В действительности в такой защите нуждается только хирург; в ином случае эти ингредиенты только обучают микроорганизмы становиться сильнее, и те оказывают неизвестное воздействие на окружающую среду и человеческое здоровье. В целом, поскольку, судя по всему, для использования в помещениях было спроектировано крайне мало вещей, мы пытаемся подобрать ингредиенты, минимизирующие риск заболевания людей, – например, ингредиенты с меньшим количеством выделяющегося газа.

Предпочитайте уважение. Проблема уважения лежит в самом сердце экорезультативного проектирования, и, хотя это трудно поддающееся количественной оценке качество, оно проявляется на разных уровнях, часть которых легко увидеть дизайнеру, когда он ищет материал: уважение к тому, кто производит продукт, к местному сообществу, к тем, кто упаковывает и перевозит его, и, в конечном счете, к потребителю.

Последнее сложно, поскольку основания, по которым человек совершает выбор на рынке – даже так называемый экологический выбор, – не рациональны, ими легко манипулировать. Михаэль знает об этом из первых рук – из исследования, которое он проводил для Wella Industries, международного производителя косметики и продуктов для ухода за волосами. Они пытались определить, как можно побудить людей – с помощью маркетинга и оформления – выбирать лосьоны для тела в экологически безопасной упаковке. Небольшое, но значимое число потребителей выбрало лосьон в совершенно непривлекательной экоупаковке, стоявший рядом с таким же продуктом в обычной упаковке, однако число выбравших экоупаковку резко возросло, когда лосьон поставили рядом со сногсшибательно «люксовой» упаковкой того же самого продукта. Людям нравится покупать то, что позволяет им чувствовать себя особенными, проницательными, и они отказываются от продуктов, которые приносят им ощущение собственной глупости и примитивности. Эти сложные мотивации дают производителям возможность использовать их – во благо и во вред. Мы достаточно умны, чтобы опасаться собственных мотиваций при выборе материалов; также мы можем находить те из них, чья реклама соответствует содержанию, что, в свою очередь, говорит о нашей более широкой приверженности обсуждаемым вопросам.

Предпочитайте удовольствие, празднества и веселье. Еще один элемент, который мы можем попытаться оценить, – и, возможно, наиболее очевидный – это удовольствие или восторг. Очень важно, чтобы «экологически умные» продукты были в авангарде человеческого самовыражения. Они могут выразить лучшее из дизайнерского мышления, добавляя удовольствие и радость жизни. И конечно, они способны на большее, чем заставлять потребителя чувствовать себя виноватым или плохим, принимая непосредственные решения.

Шаг 3 Создайте пассивный позитивный список

Вот момент, когда дизайн начинает становиться по-настоящему экорезультативным. Помимо легкодоступной информации относительно содержания данного продукта мы ведем детальный реестр всей палитры использованных материалов, а также веществ, которые он может выделять в ходе производства и использования. Каковы, если они имеются, их проблематичные или потенциально проблематичные характеристики? Токсичны ли они? Канцерогенны ли? Как продукт использовался, каково его конечное состояние? Каково его воздействие и возможные последствия для местных сообществ и всей планеты?

Уже проверенные вещества помещены в следующие списки, представляющие собой как бы техническую сортировку, ранжирующую проблематичные вещества согласно их большей или меньшей степени опасности.

Список икс. Как упоминалось ранее, икс-список субстанций включает в себя самые проблематичные: тератогенные, мутагенные, канцерогенные и прочие, самым прямым и очевидным образом наносящие вред здоровью человека и окружающей среды. Он также содержит вещества, относительно которых существуют сильные подозрения, что они воздействуют подобным образом, даже если этому нет безусловных доказательств. В него обязательно должны войти материалы из списка предполагаемых канцерогенов и других проблематичных веществ (асбест, бензин, винилхлорид, трехокись сурьмы, хром и так далее), созданного Международным агентством по исследованию рака (International Agency for Research on Cancer, IARC). Вещества из икс-списка – первые, от применения которых следует полностью отказаться или, если необходимо и возможно, заменить их.

Серый список. Сюда входят проблематичные вещества, избавление от которых не выглядит таким срочным. Он включает в себя также проблематичные вещества, которые необходимы для производства и для которых у нас в данное время нет надежных заменителей. Кадмий, например, высокотоксичен, но в настоящее время он продолжает применяться в производстве фотоэлектрических солнечных коллекторов. Если они сделаны и продаются как сервисные продукты, при том что производитель сохраняет права собственности на молекулы кадмия как технического питательного вещества, мы могли бы даже считать это подходящим безопасным использованием материала – во всяком случае, пока мы не сможем более глубоко переосмыслить проект солнечных коллекторов. С другой стороны, использование кадмия в бытовых батареях – которые могут в конце концов оказаться на свалке или, что хуже, в воздухе посредством работающей по принципу «отходы в энергию» мусоросжигательной печи – представляет собой куда бо́льшую проблему.

Список П. Это наш позитивный список, он же список предпочтений. Он включает в себя вещества, которые активно определяются как здоровые и безопасные при употреблении. Вот что в основном мы принимаем во внимание при его составлении:

1. острую пероральную или ингаляционную токсичность;

2. хроническую токсичность;

3. является ли данное вещество сильным аллергеном;

4. является ли вещество известным или предполагаемым канцерогеном, мутагеном, тератогеном или эндокринным дизраптором;

5. является ли данное вещество биоаккумулятивным (достоверно либо предположительно);

6. токсичность для водных организмов (рыб, дафний, морских водорослей, бактерий) или для организмов, живущих в почве;

7. биоразлагаемость;

8. возможность разрушения озонового слоя;

9. соответствуют ли все побочные продукты тем же самым критериям.

На данный момент пассивный редизайн продукта осуществляется в рамках текущего производства; мы просто анализируем наши ингредиенты и, где возможно, совершаем замены с целью максимально задействовать ингредиенты продукта из списка П. Мы пересматриваем то, из чего сделан продукт, но не то, чем он по существу является, или то, как он продается и используется. Если вы планируете обед, возможно, вы решите взять не только органически выращенную, не содержащую гормонов говядину, но – найдя шпинат на местном фермерском рынке – добавить зелень и исключить орехи, которые вы собирались положить в торт, потому что вас предупредили, что у одного из ваших гостей аллергия на них. Но по существу меню останется прежним.

Например, производитель ткани из полиэстера, обнаружив, что синяя краска, используемая им, мутагенна и канцерогенна, может выбрать другую, более безопасную. Мы улучшаем существующий продукт постепенно, изменяя то, что можем, без того, чтобы переосмыслить весь продукт по существу. Рассматривая автомобиль, мы можем помочь (как мы уже делали) производителю сменить обивку и ковровое покрытие на не содержащие сурьму, но мы не переосмысливаем сущность дизайна автомобиля. Мы можем заменить желтой краской без хрома желтую краску, содержащую хром. Мы избегаем ряда проблематичных, сомнительных или просто неизвестных веществ, если можем создать продукт без них. Мы смотрим насколько возможно широко и глубоко на то, что есть. Иногда сомнительные вещества в продукте появляются не из ингредиентов, а из чего-то в используемом оборудовании, например поступают от машинной смазки, для которой легко найти менее проблематичную замену.

Однако этот шаг требует новых усилий. Не приближаясь пока к массовому и всеобъемлющему редизайну, компания должна сохранять качество прежнего продукта, начиная изменять список ингредиентов: ведь потребитель хочет получить синий цвет точно такой же, как прежде. Просто столкнуться со сложностью данного продукта может быть непросто: представьте себе, что простое, повседневное изделие, широко используемое в производстве, имеет сто тридцать восемь достоверно или предположительно опасных ингредиентов. Тем не менее этот этап является началом реальных изменений, и процесс инвентаризации способствует творческим усилиям. Он может стимулировать развитие новой линейки продуктов, которая позволит избежать проблем, связанных со старым продуктом. Как таковой этот этап представляет собой сдвиг парадигмы и непосредственно ведет к следующему.

Шаг 4 Активируйте позитивный список

Всерьез редизайн начинается тогда, когда мы перестаем быть «менее плохими» и начинаем понимать, как быть хорошими. Теперь вы базируетесь на экорезультативных принципах, так что продукт проектируется от начала до конца, чтобы стать пищей для биологического или технического метаболизма. В кулинарных терминах: вы больше не заменяете ингредиенты, а просто выкидываете рецепт в окно и начинаете с нуля, с полной корзиной вкусных, питательных ингредиентов, из которых вы хотели бы готовить и которые подскажут вам массу аппетитных идей.

Если мы работаем с производителем автомобилей, в этот момент мы изучаем всё, что возможно, об автомобиле как таковом. Мы узнаем, из чего он сделан и каким образом эти материалы были собраны вместе. Теперь мы выбираем для автомобиля новые материалы с мыслью о том, как они могут безопасно и благополучно пройти биологический и технический циклы. Мы ищем материалы для тормозных колодок и резину для шин, которые сотрутся безопасно и станут настоящими продуктами потребления. Мы можем сделать обивку сидений из «съедобной» ткани. Мы можем использовать биоразлагаемые краски, которые легко соскрести со стальной поверхности, или полимеры, которые вообще не требуют подкрашивания. Мы можем спроектировать автомобиль, готовый к демонтажу, возвращающему сталь, пластик и другие технические нутриенты обратно в промышленность. Мы могли бы записывать информацию обо всех ингредиентах в сами материалы в качестве некоего «паспорта для апсайклинга», считываемого сканерами и облегчающего продуктивное использование будущими поколениями. (Эта идея приложима ко многим областям дизайна и производства. Новое здание может быть снабжено «паспортом для апсайклинга», идентифицирующем все вещества, использованные при его постройке, и указывающим, какие из них пригодны для будущего использования в качестве питательного вещества и в каком цикле.)

Таковы обширные улучшения существующей парадигмы автомобиля. Он не окончит свои дни на свалке. Но всё же… это автомобиль. И современная система со всё возрастающим количество машин на бесконечно расширяющихся асфальтовых парковках – не самое идеальное свойство того мира изобилия, который мы себе представляем. (Бакминстер Фуллер шутил, что если инопланетные существа решат спуститься на Землю, то с высоты в десять тысяч футов им, вероятно, покажется, что она населена машинами.) Сами по себе автомобили могут доставлять удовольствие, но ужасные пробки на дороге и мир, покрытый асфальтом, – нет. Поэтому, усовершенствовав автомобиль сам по себе, мы приблизимся к тому, чтобы…

Шаг 5 Изобретайте заново

Теперь мы не только проектируем для биологических и технических циклов. Мы изменяем само проектное задание: не «автомобиль», а «питательное транспортное средство». Вместо того чтобы стремиться создавать автомобили с минимальными или нулевыми отрицательными выбросами, представьте себе автомобили, спроектированные так, что они создают положительные выбросы и другие благоприятные последствия для окружающей среды. Двигатель автомобиля рассматривается как химический завод, смоделированный по подобию природных систем. Всё, что выделяет автомобиль, полезно для природы или промышленности. По мере того как он сжигает топливо, водяной пар из его выбросов может быть собран, снова превращен в воду и использован. (В настоящее время обычный автомобиль выбрасывает примерно четыре пятых галлона водяного пара в воздух на каждый галлон сжигаемого топлива.) Вместо того чтобы пытаться сделать каталитический конвертер как можно меньших размеров, мы можем разработать способы употребления закиси азота как удобрения и придать нашему автомобилю такую форму, чтобы он мог во время движения вырабатывать и хранить подобное удобрение. Вместо того чтобы выбрасывать углерод, который автомобиль при сжигании бензина производит в виде углекислого газа, почему бы не собирать его в канистры в виде сажи, которую можно продать производителям резины? Используя механику текучих сред, шины можно спроектировать так, чтобы они притягивали и ловили вредные частицы, очищая таким образом воздух, а не загрязняя его еще больше. И конечно, после окончания своего полезного существования все материалы, использованные в автомобиле, возвращаются в биологический или технический цикл.

Следующее изменение проектного задания: создайте новую транспортную инфраструктуру. Другими словами, не нужно переделывать рецепт – переделайте меню.

Большинство транспортных инфраструктур беспорядочно разрастается и захватывает ценную естественную среду обитания или землю, которая могла бы быть использована для постройки жилья или для сельского хозяйства. (Количество земли, отведенное под дороги, в Европе в настоящее время равно количеству земли, отведенной под жилье, а вместе они сравнимы с площадью сельскохозяйственных угодий.) Принятые формы девелопмента снижают качество жизни из-за шума транспорта, выхлопов и безобразного внешнего вида инфраструктуры. «Питательное транспортное средство», которое не производит загрязняющих выхлопов, открывает путь для нового подхода к скоростным магистралям. Их можно перекрыть сверху, предоставив таким образом новое зеленое пространство для жилья, сельского хозяйства и отдыха. (Это может потребовать меньше усилий, чем кажется. Во многих местах дороги проложены между небольшими общественными пространствами с примыкающими к ним зелеными полями.)

Если за двадцать лет количество машин по сравнению с существующим сейчас на планете утроится, уже не будет иметь большого значения, насколько это высокоэффективные сверхлегкие автомобили, сделанные из новейшего углеродного волокна, тратящие галлон топлива на сто миль, или даже «питательные транспортные средства». Планета будет кишеть автомобилями, и нам понадобятся другие опции. Дальнейшее изменение задания? Проектирование транспортной сети.

Звучит фантастически? Разумеется. Но не забудьте, сам автомобиль был фантастической идеей в мире лошадей и карет.

Финальный шаг – это еще не последняя точка; результатом может стать совершенно иной вид продукта по сравнению с тем, над которым вы начали работать. Но это будет эволюцией первоначального продукта, в смысле реакций на ограничения, о которых вы узнали из предпринятых ранее шагов. Такой проектный дизайн основан на стремлении удовлетворить потребности человека в развивающемся техническом и культурном контексте. Мы начинаем с применения активного позитивного списка к существующим вещам, затем к вещам, которые только начали появляться в воображении или еще не задуманы. Когда мы оптимизируем, мы открываем совершенно новые возможности собственного воображения. Мы задаем вопросы: в чем нуждается потребитель, как развивается культура и как эти цели могут быть достигнуты с помощью различных привлекательных видов продуктов или услуг?

Пять направляющих принципов

Переход к экорезультативному видению совершается не сразу, он требует множества проб и ошибок, а также основательных затрат времени, усилий, денег и творческих способностей. Производитель спортивной одежды Nike – это компания, которая предпринимает ряд экорезультативных инициатив по исследованию новых материалов и новых сценариев использования и переработки продукта. Одна из программ компании – дубить кожу без применения сомнительных токсинов, так что она больше не монструозный гибрид и по окончании использования может безопасно превратиться в компост. Поскольку дубление кожи применяется при изготовлении многих продуктов, в том числе автомобилей, мебели и одежды, такая инициатива могла бы преобразовать не одну, а несколько отраслей промышленности. Nike также тестирует новый, чистый состав резины, который станет биологическим питательным веществом и подобным же образом сможет вызвать революционные изменения во многих отраслях промышленности. В то же время компания исследует инновационные способы извлечения, пытаясь не только создать технические и биологические питательные вещества, но и разработать систему их обратного получения. Этот процесс неизбежно поэтапный: во время переходного периода, представляя свою новую модель обуви, Nike разделяет верхнюю часть, подошву и амортизирующую межподошву, затем работает с владельцами патентов, чтобы создать соответствующие поверхности для занятий спортом (довольно высокого уровня, поскольку материалы должны защищать от внешнего воздействия и амортизировать). Целью остается апсайклинг, приспособленный к различным местам и культурам, но не каждое исследование заканчивается успехом. Как заметила Дарси Уинслоу, глава подразделения по производству женской спортивной обуви этой транснациональной компании, в средне– и высокотехнологичной промышленности инновации, как правило, бывают успешны в десяти-пятнадцати процентах случаев. Компания запускает несколько пилотных проектов, чтобы понять сложность программы обязательной утилизации продукта, ожидая, что один или несколько из них могут сработать в будущем. Nike продает свою продукцию примерно в ста десяти странах, так что проекты должны учитывать региональные и культурные особенности.

Вот несколько вещей, с помощью которых дизайнеры-новаторы и лидеры бизнеса действительно могут подстегнуть переходный период на каждом этапе и повысить шансы на успех.

Сообщайте о своих намерениях. Принимайте новую парадигму, а не постепенно совершенствуйте старую. Например, когда глава бизнеса заявляет: «Мы собираемся выпускать продукт на солнечной энергии», это достаточно мощный сигнал для всех, чтобы понять позитивные намерения компании, в особенности потому, что полное и немедленное изменение затруднительно для рынка, где доминирует status quo. В этом случае намерение состоит не в том, чтобы стать немного более эффективным, улучшить старую модель, но в том, чтобы изменить саму общую рамку.

Наличие подобного видения у руководства нужно сотрудникам внизу, «на земле», особенно если они сталкиваются с сопротивлением внутри компании. Тим О’Брайен, недавно ставший вице-президентом Ford по недвижимости, говорит: «Я знаю, где мне скажут „да“, – на двенадцатом этаже», имея в виду место дислокации группы новаторски мыслящих высших руководителей. «Здесь могут быть споры относительно того, каковы будут следующие шаги Ford, но не будет споров относительно их направления».

Важно, однако, что сообщения о намерениях должны быть основаны на здоровых принципах, так чтобы компания посылала сигналы не только о преобразовании физических материалов, но и об изменении ценностей. Например, если солнечные коллекторы, дающие компании энергию, изготовлены с применением токсичных тяжелых металлов и их дальнейшее употребление либо утилизация не продуманы, это значит, что энергетическая проблема просто превратилась в проблему материалов.

Восстанавливайте. Стремитесь к «хорошему росту», а не просто к экономическому росту. Подумайте об идеях, которыми мы делились выше, и вообще о замыслах как о семенах. Такие семена могут приобретать разнообразные культурные, материальные и даже духовные формы. Например, пришедшее в упадок поселение можно засеять такими «семенами», как новая транспортная система, инновационные способы оказания услуг, которые не связаны с разрастающимся мусором и беспорядочной застройкой, очистка воды, увеличение зеленого пространства и посадка деревьев для красоты и свежести воздуха, восстановление старых, осыпающихся домов, возрождение рынков и магазинных витрин. В меньшем масштабе сами здания могут стать агентами восстановления: подобно дереву, они могут очищать воду для окружающей территории и накапливать энергию солнца для собственной деятельности, обеспечивать среду обитания (например, проектировщики могут сделать крыши и дворы привлекательными для птиц), воздавая должное природе. И разумеется, придумывайте возобновляемые продукты, существующие в качестве биологических и технических питательных веществ.

Будьте готовы к дальнейшим инновациям. Вне зависимости от того, насколько хорош ваш продукт, помните, что усовершенствование существующего продукта не обязательно окажется лучшей инвестицией. Вспомните канал Эри, который строился четыре года и был объявлен вершиной эффективности для своего времени. Но его инвесторы и строители не приняли во внимание, что появление дешевого угля и стали обеспечит мгновенный упадок канала. Железная дорога была во много раз быстрее, дешевле и удобнее. К тому времени, когда канал был закончен, появилась новая ниша и новая технология транспортировки.

Когда топливный элемент становится автомобильным двигателем по умолчанию в автомобильной промышленности, те компании, которые сосредоточили свои усилия на увеличении производительности и эффективности двигателя внутреннего сгорания, могут остаться позади. Время продолжать делать то, что вы делаете? Или пришло время создать новую нишу? Инновации требуют сигналов извне: от сообщества, окружающей среды и мира вообще. Будьте открыты для прямой связи, а не только для обратной.

Понимайте и будьте готовы иметь дело с кривой обучаемости. Признайте, что изменение трудно, неприятно и требует дополнительных материалов и времени. Верной аналогией будет задача развить крылья. Если вы захотите научиться летать, вам понадобится неряшливость дополнительных материалов, их избыточность и достаточное время для исследований и разработки – чтобы отрастить крылья. (Многие ученые считают, что крылья развились в результате вторичного использования конечностей с перьями для утепления.) Биолог Стивен Джей Гулд изложил эту идею таким образом, что ее вполне можно применить и к промышленности: «Все биологические структуры (в любом масштабе, от генов до органов) сохраняют способность к чрезмерной избыточности – то есть к созданию большего количества вещества или информации, чем необходимо для адаптации. Тогда „дополнительный“ материал становится доступен для развития эволюционных новшеств, потому что его достаточно для выполнения первоначальных и всё еще необходимых функций»[63]. Форма следует эволюции.

Вы можете даже не знать сегодня, что именно вам нужно вырастить в будущем, но если все ваши ресурсы связаны основной деятельностью, то не будет никакого излишка для инноваций и экспериментов. Способность адаптироваться и внедрять инновации требует люфта – пространства для нового роста. Вместо того чтобы тратить всё свое время и деньги на доработку существующего автомобиля, производитель может дополнительно спроектировать другой автомобиль – радикально новое транспортное средство, основанное на прямой связи. Инновационный проект требует времени на развитие, но будьте уверены, что через десять лет «идеальное» транспортное средство сегодняшнего дня станет вещью из прошлого, и если у вас не будет действительно новой вещи, то она будет у одного из ваших конкурентов.

Выстраивайте межпоколенческую ответственность. В 1789 году Томас Джефферсон написал Джеймсу Мэдисону письмо, в котором доказывал, что долги по облигациям федерального займа должны выплачиваться одним поколением. Он писал: «Земля принадлежит… живым… Никто по естественному праву не может заложить земли, которые занимает, либо обязать тех, кто наследует ему в этом занятии, выплачивать сделанные им долги. Иначе он мог бы за одну жизнь исчерпать принадлежащее грядущим поколениям, и таким образом землей владели бы не живые, а мертвые».

Контекст иной, но логика прекрасна и неподвластна времени. Спросите себя: как мы можем поддержать и сохранить права каждого живого существа на его долю в мире изобилия? Как мы можем любить детей всех видов – а не только своих – во все времена? Представьте себе, как будет выглядеть мир процветания и здоровья в будущем, и приступите к его проектированию прямо сейчас. Что будет означать вновь стать своими здесь, на Земле, – в доме всех наших отношений? Это займет нас всех, и займет вечность. Но в том-то и дело.

Make industry cool again

Вспомните стихи Маяковского: «Энтузиазм, разрастайся и длись фабричным сиянием радужным»[64]. Заводы, паровозы, мосты и дымные кирпичные трубы – это прогресс, это энтузиазм. Сегодня люди предпочитают, чтобы заводы не попадались им на глаза. Уродливые, грязные и устаревшие, они отталкивают, а не привлекают. Даже технологические компании лишились своего недавнего шарма: дроны-убийцы, Cambridge Analytica и китайская система социального рейтинга развеяли, кажется, последние иллюзии идеи технологического прогресса. Невозможно вообразить зеленый завод-сад, с вытекающей из труб чистой водой, с прозрачными стенами и клумбами на крыше. Это кажется утопией.

Итак, промышленное производство и прогресс будто бы потеряли все свое очарование. Смогут ли люди влюбиться в заводы еще раз?

В XIX веке промышленная революция обещает изобилие, благополучие и комфорт – сначала для немногих, зато в будущем, вероятно, для всех. Восставшие луддиты и недовольные поэты остаются маргинальным меньшинством. Экологические последствия уже очевидны, но природные богатства кажутся неисчерпаемыми: Тропическая Африка, Сибирь, Австралия и бо́льшая часть Америки лежали почти нетронутыми, не говоря уже об океанах и полярных широтах. Дальше – больше. Двадцатый век, экономический рост и технологический прогресс стали консенсусом послевоенных золотых десятилетий. Тень атомной войны неотступно преследует людей, но игра, кажется, стоит свеч. Эксперименты с первыми роботами и покорение космоса дают удивительный простор фантазии. Оптимистичная технофилия музыки Kraftwerk и фильмов вроде «Звездного пути» зачаровывает и удивляет и сейчас, много лет спустя.

Все это продолжалось недолго. Уже к 1980-м годам цена бесконечного роста стала очевидной. Кислотные дожди, озоновые дыры и аварии на АЭС поставили промышленную экспансию под вопрос; повсеместно возникли движения зеленых. Вскоре шахты и фабрики были перенесены в Китай, Бангладеш и Вьетнам – подальше от протестов и поближе к дешевой и бесправной рабочей силе. Через какое-то время форель снова заселила посветлевший Рейн, а восстановленные леса зазеленели на склонах Альп. Заброшенные поля стран бывшего Советского Союза покрылись молодым березняком (пусть здесь этому рады немногие). Однако вывод грязных производств в страны третьего мира и ужесточение экологического регулирования не принесли большого облегчения: сейчас климат меняется в глобальном масштабе. Разливы топлива и острова из мусора угрожают Мировому океану. Леса Австралии, Сибири и Амазонии – в огне антропогенных пожаров. Пустыня Сахара наступает на плодородные земли, а полярные шапки неумолимо тают. Годы политики сдерживания не дали ощутимого результата; все больше ученых и активистов говорят о том, что экологический кризис зашел слишком далеко.

На этом фоне неудивительно, что слоган «Nature is healing, We are the virus» стал настолько популярным во время остановки экономики при пандемии. Но человечество не хочет и не может просто взять и исчезнуть, равно как и прекратить воздействовать на природу. Так что же тогда нам делать?

Книга Уильяма МакДонаха и Михаэля Браунгарта «От колыбели до колыбели» может приблизить нас к ответу. Не человек как вид представляет угрозу. И даже не прогресс как таковой, а конкретные практики, которые были придуманы людьми – и от которых люди могут отказаться. Новый способ производства должен стать решением.

Традиционные подходы к решению экологического кризиса потерпели поражение, доказывают Браунгарт и МакДонах. Сокращение, минимизация и ограничение выбросов, квотирование и торговля квотами были изначально провальным подходом, помогающим производителям быть «менее плохими» для окружающей среды. Однако «быть менее плохим не значит быть хорошим», справедливо утверждают авторы. Проблема лежит не в недостаточно жестких нормативах, но в самом метаболизме промышленной экосистемы, забирающей из естественных экосистем невозобновляемые ресурсы и возвращающей им отходы.

От колыбели до могилы – таков жизненный цикл большинства товаров. Произведенный из древесины шкаф пропитывается смолами, покрывается лаками или краской. Такая древесина уже не может быть переработана, и даже сжигать ее не всегда безопасно. Единственным выходом остается свалка. Однако утилизация мусора на свалках или в печах – трата ценнейших ресурсов. Не только безобидная древесина, но ртуть, кадмий, свинец и другие металлы рассеиваются в почве, воде и воздухе, зачастую с тяжелыми последствиями для здоровья людей.

Офисы и заводы, построенные по новому принципу «От колыбели до колыбели», обещают куда более гармоничное будущее. Покрытые травой и мхом стены и крыши не только радуют глаз, но и поддерживают качество воздуха. Замкнутый цикл воды исключает загрязнение рек. Большие окна пропускают солнечный свет, экономя электроэнергию и поддерживая здоровье работников. И главное: вписанный в окружающую среду обновленный завод не просто производит полезные вещи, но и возвращает отходы в естественный цикл. Эти отходы могут в будущем стать сырьем для новых продуктов, а могут просто безопасно разложиться, став пищей для растений, грибов, животных и бактерий. Люди-производители выступают здесь не захватчиками природных ресурсов, но заботливыми садовниками. Такой образ действительно может вдохновить, недаром садоводство перестает быть хобби исключительно пожилых людей, находя своих фанатов и среди молодой аудитории Instagram.

Однако книга – не только визионерский манифест, но и дорожная карта. Практические советы предпринимателям о том, как сделать производство экорезультативным, занимают в ней значительное место. И все же стоит вспомнить и об ограничениях предлагаемого подхода. Бизнес действует в условиях рынка, подталкивающего снижать издержки любой ценой, в том числе зачастую и за счет экономии на экологичных решениях, разработка и имплементация которых неизбежно требуют предварительных вложений. Вероятно, только немногие компании, нашедшие свою безопасную нишу или достаточно богатые, могут позволить себе переход к новой концепции производства. Здесь авторская критика регулирования явно бьет мимо цели. Чтобы перейти от реформы потребления к изменению полного цикла производства и утилизации, потребуется невиданная координация производителей. Сложно представить ее спонтанное возникновение в условиях конкуренции и коммерческой тайны. Новое регулирование должно не просто обеспечивать соблюдение экологических нормативов, но создавать новые правила игры, побуждающие фирмы сотрудничать между собой. Кто и как будет следить за этим на глобальном уровне? На эти вопросы МакДонах и Браунгарт не дают ответа.

И все же не стоит ждать от этой книги подробного руководства к действию: ее задача иная. Проблема поставлена: как научиться жить на планете. Пожалуй, тут действительно есть чему поучиться.

Виталий Землянский, эколог, биогеограф, редактор DOXA

⁂⁂⁂

Современная культурная институция должна быть открыта новым форматам и инициативам и ответственно подходить не только к составлению своей программы, но и к тому, как эта программа реализуется. В 2018 году Музей современного искусства «Гараж» стал внедрять в свою деятельность принципы экологической ответственности, которая оформилась в программу Garage Green. Мы также поддерживаем издание книг, которые, на наш взгляд, могли бы помочь в формировании экологического мышления как у отдельных читателей, так и в обществе в целом. Например, в рамках совместной издательской программы Музея «Гараж» и издательства Ad Marginem в 2019 году была выпущена книга философа Тимоти Мортона «Стать экологичным», а для детей мы издали книгу и настольную игру «Мусорный монстр».

Надеюсь, что и книга «От колыбели до колыбели» поможет нам сделать нашу жизнь более экологичной. Авторы книги Уильям МакДонах и Михаэль Браунгарт предлагают заменить привычный принцип создания и потребления вещей – «от колыбели до могилы» – на экорезультативный «от колыбели до колыбели» (cradle to cradle). Этот принцип предполагает безотходное производство: любой товар после использования может быть беспрепятственно переработан, вторично использован либо компостирован (возращен в окружающую среду и естественный круговорот веществ), тем самым образуется замкнутый непрерывный цикл.

Также cradle to cradle – это независимая система сертификации, которая оценивает безопасность продукции, базируясь на материалах и производственных технологиях, использованных в ее создании.

«Переход к экорезультативному видению совершается не сразу, он требует множества проб и ошибок, а также основательных затрат времени, усилий и творческих способностей», – пишут МакДонах и Браунгарт. Мы, как институция, которая находится на пути экологической трансформации, согласны с авторами. Но также мы можем добавить, что при поддержке каждого члена команды переход происходит быстрее и эффективнее.

К работе над выставками Музей всегда привлекает дизайнеров и архитекторов, Сегодня мы просим их не только создать архитектуру экспозиции, но и придумать, как использовать имеющиеся (или проектируемые) выставочные конструкции в будущем. Важным примером такого подхода является выставка «Грядущий мир: экология как новая политика. 2030–2100», прошедшая в «Гараже» в 2019 году: ее большая часть расположилась в экспозиционных конструкциях предыдущего проекта.

Директор Музея современного искусства «Гараж» Антон Белов

…Когда мы можем воспринять легко

Лишь близкое, не видя далеко;

И лишь поздней, не сразу и не вдруг

Поймем, как бесконечен мир наук.

– Александр Поуп

Опыт о критике (пер. А. Субботина)

В науке можно только удостовериться в том, что есть, но не в том, что должно быть, и за пределами этой области неизбежны оценочные суждения любого рода.

– Альберт Эйнштейн

Михаэль Браунгарт

Гамбург. 2008 год

Михаэль Браунгарт, химик, основатель Environmental Protection Encouragement Agency (EPEA) в Гамбурге. С 1984 года читает лекции о новых важных идеях в экологической химии в университетах, компаниях и учреждениях по всему миру, обладатель многочисленных наград, премий и участник стипендиальных программ.

Уильям МакДонах, архитектор и основатель компании William MacDonough + Partners в Виргинии. В 1999 году журнал «Тайм» признал его «Героем Планеты», в 1996 году он получил Президентскую награду за устойчивое развитие, самую высокую награду США в области охраны окружающей среды.

Сноски

1

«Города… не что иное как…»: Clare John (1793–1864). Letter to Messrs Taylor and Hessey, II // The Oxford Authors: John Clare / edited by Eric Robinson and David Powell. Oxford: New York: Oxford University Press, 1984. P. 457.

2

Возьмем автомобили: Womack James P., Jones Daniel, Roos Daniel. The Machine That Changed the World. New York: Macmillan, 1990. P. 21–25.

3

Генри Форд: цит. по: Batchelor Ray. Henry Ford: Mass Production, Modernism and Design. Manchester: New York: Manchester University Press, 1994. P. 20.

4

«Мощности, точности, экономии»: Ibid. P. 41.

5

Перевод А. Зверева.

6

«То, что не изменилось под действием человека»: Emerson Ralph Waldo. Nature // Selections from Ralph Waldo Emerson / edited by Stephen E. Whicher. Boston: Houghton Mifflin, 1957. P. 22.

7

Более девяноста процентов материалов: Ayres Robert, Neese A. V. Externalities: Economics and Thermodynamics // Economy and Ecology: Towards Sustainable Development / edited by F. Archibugi and P. Nijkamp. Netherlands: Kluwer Academic, 1989. P. 93.

8

Причиной мутаций и бесплодия: Cone Marla. River Pollution Study Finds Hormonal Defects in Fish Science: Discovery in Britain Suggests Sewage Plants Worldwide May Cause Similar Reproductive-Tract Damage // Los Angeles Times. 1998. September 22.

9

Проблема глобального потепления: DuPont, BP, Royal Dutch Shell, Ford, Daimler Chrysler, Texaco и General Motors вышли из Global Climate Coalition – группы, поддерживаемой промышленниками, не принимавшими в расчет глобальное потепление.

10

Регламент относительно переносимых по воздуху загрязнений: EPA также добавляет нормы, в соответствии с которыми промышленные предприятия, расположенные с подветренной от загрязненных территорий стороны, подпадают под действие нормативных актов на этих территориях. См.: Wald Matthew. Court Backs Most EPA Action in Polluters in Central States // The New York Times. 2001. May 16; Greenhouse Linda. EPA’s Authority on Air Rules Wins Supreme Court’s Backing // The New York Times. 2001. February 8.

11

Слоями асфальта и бетона: в 1996 году непроницаемые поверхности трех штатов в столичном регионе вокруг Нью-Йорка – дороги, здания, парковки и нежилые места – составляли тридцать процентов. На поколение раньше эта цифра была девятнадцать процентов. Прогноз на 2020 год составляет сорок пять процентов. См.: Hiss Tony, Yaro Robert D. A Region at Risk: The Third Regional Plan for the New York-New Jersey – Connecticut Metropolitan Area. Washington, D.C.: Island Press, 1996. P. 7.

12

Целенаправленное разведение: Уэс Джексон указывает, что прерии как таковые, со всем их животным разнообразием и травами, производят больше углеводов и протеина на гектар, чем современное сельское хозяйство. Но традиционное сельское хозяйство не задействует эту богатую экосистему на ее собственных условиях.

13

«Упрощением экосистем»: Ehrlich Paul R., Ehrlich Anne H., Holdren John P. Ecoscience: Population, Resources, Environment. San Francisco: W. H. Freeman, 1970. P. 628.

14

Возвращая экосистеме ее сложность: множество различных форм «органического» сельского хозяйства, отличающиеся сложностью и продуктивностью, развиваются по всему миру, чередуя разведение скота и земледелие. Подробно см. работы сэра Альберта Говарда, Дж. И. Родейла, Масанобу Фукуоки, Джоэля Салатин и Микаэля Поллана. Другой пример «гомеостатического» (не узкоспециализированного монокультурного) фермерства, согласно Уэсу Джексону, это сельскохозяйственный метод амишей.

15

Упрощенческим экономическим подходом: более глубокую дискуссию о провалах ВВП и представление новых критериев прогресса см.: Cobb Clifford, Halsted Ted, Rowe Jonathan. If the GDP Is Up, Why Is America Down? // Atlantic Monthly. 1995. October. P. 59.

16

Начиная с 1987 года: Poor Design Practices – Gaseous Emissions from Complex Products / Michael Braungart et al. // Project Report. Hamburg, Germany: Hamburger Umweltinstitut, 1997. P. 47.

17

«триггером по оценке номинального риска»: Orr Wayne R., Roberts John W. Everyday Exposure to Toxic Pollutants // Scientific American. 1998. February. P. 90.

18

Однако законодательства, устанавливающего: такое законодательство начинают принимать в Швеции.

19

Анализ детских нарукавников для плавания: Poor Design Practices … P. 49.

20

Рассмотрим эндокринные дизрапторы: см.: Carson Rachel. Silent Spring. Reissue 1962. New York: Penguin Group, 1997; Colburn Theo, Dumanoski Dianne, Myers John Peterson. Our Stolen Future. London, 1996; в этих книгах более глубоко рассматривается воздействие синтетических химических веществ на человеческое здоровье и экологию.

21

«Я прочитал несколько рассуждений»: Malthus Thomas. Population: The First Essay (1798). Ann Arbor: University of Michigan Press, 1959. P. 3, 49.

22

«В дикости состоит сохранение мира»: Thoreau Henry David. Walking (1863) // Walden and Other Writings / edited by William Howarth. New York: Random House, 1981. P. 613.

23

Когда я отправляю: цит. по: Oelshaeger Max. The Idea of Wilderness: From Prehistory to the Age of Ecology. New Haven: Yale University Press, 1992. P. 217.

24

«сотни миллионов»: Ehrlich Paul R. The Population Bomb. New York: Ballantine Books, 1968. P. xi, 39.

25

«Запальный шнур». Ehrlich Paul R., Ehrlich Anne H. The Population Explosion. New York: Simon & Schuster, 1984. P. 9, 11, 180–181.

26

«Если современные тенденции»: цит. по: Meadows Donella H., Meadows Dennis L., Sanders Jorgan. Beyond the Limits: Confronting Global Collapse, Envisioning a Sustainable Future. Post Mills, VT: Chelsea Green, 1992. P. xviii. Рус. пер. см.: Пределы роста / Медоуз Д.Х. и др. М.: Изд-во МГУ, 1991. С. 25–26.

27

«Свести к минимуму использование»: Ibid. P. 214. Рус. пер. см.: Пределы роста. 30 лет спустя / Медоуз Д.Х. и др. М.: ИКЦ «Академкнига», 2007. С. 283.

28

«Идея безграничного экономического роста»: Schumacher Fritz. Small Is Beautiful: Economics as if People Mattered. Rpt. 1973. New York: Harper and Row, 1989. P. 31, 34, 35, 39. Рус. пер. см.: Шумахер Ф. Малое прекрасно. Экономика, в которой люди имеют значение. М.: Изд. дом ВШЭ, 2012. С. 48, 52, 57.

29

«Простая истина»: Lilienfield R., Rathje W. Use Less Stuff: Environmental Solutions for Who We Really Are. New York: Ballantine Books, 1998. P. 26, 74.

30

«То, что мы считали бесконечным»: Magretta Joan. Growth Through Sustainability: An Interview with Monsanto’s CEO, Robert B. Shapiro // Harvard Business Review. 1997. January – February. P. 82.

31

«Вы должны извлечь как можно больше»: цит. по: Romm Joseph J. Lean and Clean Management: How to Boost Profits and Productivity by Reducing Pollution. New York: Kodansha America, 1994. P. 21.

32

«поощрять те отрасли промышленности и промышленные операции»: Our Common Future / World Commission on Environment and Development. Oxford: New York: Oxford University Press, 1987. P. 213. Рус. пер. см.: Наше общее будущее: доклад Всемирной комиссии по вопросам окружающей среды и развития / ООН. 1987. С. 239.

33

«В течение десятилетия»: Schmidheiney Stephan. Eco-Efficiency and Sustainable Development // Risk Management. 1996. Vol. 43, № 7. P. 51.

34

Свыше семисот пятидесяти миллионов долларов: Pollution Prevention Pays // 3M: site. URL: http://www.3m.com/about3m/environment/policies_about3P.jhtml.

35

Почти на семьдесят процентов: Lee Gary. The Three R’s of Manufacturing: Recycle, Reuse, Reduce Waste // Washington Post. 1996. February 5. P. A3.

36

Сократить потребление, использовать повторно, перерабатывать и регулировать. – Примеч. пер.

37

В «Нашем украденном будущем»: Colborn Theo, Dumanoski Dianne, Myers John Peterson. Our Stolen Future. New York: Penguin Group, 1997. P. xvi.

38

Новые исследования взвешенных твердых частиц: Regan Mary Beth. The Dustup Over Dust // Business Week. 1996. December 2. P. 119.

39

Два фундаментальных синдрома: Jacobs Jane. Systems of Survival: A Dialogue on the Moral Foundations of Commerce and Politics. New York: Vintage Books, 1992.

40

Не представляет собой независимой ценности: интересную дискуссию о ценности эффективности см.: Hillman James. Kinds of Power: A Guide to Its Intelligent Uses. New York: Doubleday, 1995. P. 33–44.

41

Научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы. – Примеч. ред.

42

Работа менеджера: Drucker Peter. The Effective Executive. New York: Harper Business, 1986.

43

Какой-нибудь вид муравьев: Hoyt Erich. The Earth Dwellers: Adventures in the Land of Ants. New York: Simon & Schuster, 1996. P. 27, 19.

44

«Сервисы природы»: Daily Gretchen C. Introduction // Nature’s Services: Societal Dependence on Natural Ecosystems / edited by Gretchen C. Daily. Washington, D. C.: Island Press, 1997. P. 4.

45

«Природу надлежит познать»: цит. по: Ponting Clive. A Green History of the World: The Environment and the Collapse of Great Civilizations. New York: Penguin Books, 1991. P. 148.

46

Империализм Рима: сэр Альберт Говард замечает, что главных причин упадка Рима «кажется, было четыре: постоянный отток сельского населения в легионы, кульминацией чего стали две длительные войны с Карфагеном; действия римских крупных землевладельцев; неумение создать сельское хозяйство, сбалансированное между земледелием и скотоводством, и поддерживать плодородие почвы; использование рабов вместо свободных работников» (Howard Albert. An Agricultural Testament. London: Oxford University Press, 1940. P. 8).

47

«Главный сюжет»: Cronon William. Nature’s Metropolis: Chicago and the Great West. New York: London: W. W. Norton, 1991. P. xv, 19.

48

Веками в Египте: больше подробностей относительно устойчивого использования египтянами Нила см.: Worster Donald. Thinking Like a River // Meetingthe Expectations of the Land / edited by Wes Jackson, Wendell Berry, and Bruce Colman. San Francisco: North Point Press, 1984. P. 58–59.

49

Китайцы совершенствовали систему: cм. также: King F. H. Farmers of FortyCenturies: Or, Permanent Agriculture in China, Korea, and Japan. London: Jonathan Cape, 1925.

50

Во время Великого зловония: Ponting Clive. A Green History of the World: The Environment and the Collapse of Great Civilizations. New York: Penguin Books, 1991. P. 355.

51

Бо́льшая часть упаковки: Butzel Kyra. Packaging’s Bad “Wrap” // Ecological Critique and Objectives in Design. 1994. Vol. 3, № 3. P. 101.

52

«Растворитель в аренду»: Михаэль впервые предложил эту идею в 1986 году. Однако следует отметить, что она так и не была доработана; ни одна компания не приняла ее настолько, чтобы в полной мере рематериализовать растворитель как техническое питательное вещество.

53

Снова подумайте о муравьях: Hoyt Erich. The Earth Dwellers. New York: Simon & Schuster, 1996. P. 211–213.

54

Десять видов крапивниковых муравьеловок: Terborgh John. Diversity and the Tropical Rain Forest. New York: Scientific American Library, 1992. P. 70–71.

55

Сотканное полотно – частая метафора: Stevens William K. Lost Rivets and Threads, and Ecosystems Pulled Apart // The New York Times. 2000. July 4.

56

Двадцать градусов по Цельсию. – Примеч. ред.

57

«Любой человек, работающий»: Smith Adam. Restraints on Particular Imports // An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. New York: Random House, 1937. P. 423.

58

«Массы рабочих»: Marx Karl, Engels Friedrich. The Communist Manifesto. First publication 1848. New York: Simon & Schuster, 1964. P. 70. Цит. по русскому переводу 1939 года.

59

Названо экоцидом: см.: Feshbach Murray, Friendly Alfred, Jr. Ecocide in the U.S.S.R.: Health and Nature Under Siege. New York: Basic Books, 1992.

60

Фрактальная фигура: наша фрактальная диаграмма создана по образцу треугольника Серпинского, названного в честь польского математика, открывшего его в 1919 году.

61

Подход тройной нижней линии: узнать больше об этой концепции можно из работы Джона Элкингтона на сайте www.sustainability.com.

62

«Разборочная линия»: Sorenson Charles. My Forty Years with Ford. New York: W. W. Norton, 1956. P. 174–175.

63

«Все биологические структуры»: Gould Stephen Jay. Creating the Creators // Discover. 1996. October. P. 43–54.

64

Владимир Маяковский. Марш ударных бригад.

Content

Михаэль Браунгарт, Уильям МакДонах
От колыбели до колыбели. Меняем подход к тому, как мы создаем вещи

Глава первая Проблема дизайна

Краткая история промышленной революции

«Что не изменилось под действием человека»

От колыбели до могилы

На все случаи жизни

Грубая сила

Культура монокультуры

Активность равна процветанию

Черновые продукты

Стратегия трагедии или стратегия перемен?

Глава вторая Почему быть «не таким уж плохим» не значит быть хорошим

Четыре R: Educe, Reuse, Recycle и Regulate

Эффективность – в чем?

Глава третья Экорезультативность

О вишневом дереве

Что такое рост?

Однажды на крыше

Вне контроля

Стать своими

Новое проектное задание

Глава четвертая Отходы – это пища

От «от колыбели до колыбели» до «от колыбели до могилы»: краткая история потоков питательных веществ

Монструозные гибриды

Смешение потоков

От «от колыбели до могилы» к «от колыбели до колыбели»

Мир двух метаболизмов

Биологический метаболизм

Технический метаболизм

Когда миры сталкиваются

Глава пятая Уважать разнообразие

Самые приспособленные выживают, самые подходящие преуспевают

Всякая устойчивость локальна

Использование местных материалов

Подключаясь к природным потокам энергии

Переход к разнообразным и обновляющимся энергетическим потокам

Пожнешь ветер

Разнообразие потребностей и желаний

Форма следует эволюции

Полотно информации

Разнообразие «измов»

Тройная верхняя линия

Промышленная ре-эволюция

Глава шестая Внедрение экорезультативности в практику

Пять шагов к экорезультативности

Пять направляющих принципов

Make industry cool again

Сноски