Говард Филлипс Лавкрафт

Зов Ктулху. рассказы, повести. [перевод с английского]

Howard Phillips Lovecraft

THE CALL OF CTHULHU

© Володарская Л., перевод на русский язык. Наследник, 2024

© Лихачёва С., перевод на русский язык, 2024

© Чарный В., перевод на русский язык, 2024

© Антонов С., перевод на русский язык, 2024

© Дорогокупля В., перевод на русский язык, 2024

© Любимова Е., перевод на русский язык. Наследник, 2024

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2024

© Зверев А., предисловие. Наследники, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Храм Гекаты

Метаморфоза, которая произошла с Лавкрафтом, по сей день выглядит загадочной. Как писатель он оставался при жизни почти неизвестен. Не опубликовал ни одной книги. Печатался мало и почти всегда в изданиях, едва сводивших концы с концами. Не был упомянут ни в биографических справочниках, ни в библиографиях, где находилась строка для всех сколько-нибудь известных литераторов.

Лавкрафт не кривил душой, не лукавил, называя себя абсолютным неудачником. В жизни это и правда был ипохондрик, у которого все валилось из рук, существо явно болезненное, подверженное беспричинной подавленности и приступам отвращения к обыденности. Лавкрафт был готов первым признать, что он «решительно не в состоянии чем-то заниматься систематически, а уж делами тем более». Из «Ивнинг ньюс», где у него появились постоянные читатели и даже почитатели, он без всякого повода ушел, хотя больше публиковаться было негде. Затеял собственную газету под характерным для него заглавием «Консерватор», в апреле 1915 года выпустил первый номер, но уже через два месяца со всей этой затеей было покончено – тоже без видимых оснований. Увлекся историей родного города, родного штата – самого маленького в Америке, – изучил Провиденс улицу за улицей и дом за домом, но охладел и к этому увлечению. Может быть, Лавкрафта обидело, что он, внесший реальную лепту в краеведение, не попал в энциклопедию, перечислявшую всех знаменитых уроженцев и жителей Род-Айленда. Как были бы изумлены и он сам, и его весьма немногочисленные читатели, узнав, что со временем появится целая армия поклонников, называющих Лавкрафта в числе величайших американских писателей. Что его начнут сравнивать с Эдгаром По и Амброзом Бирсом, что одним из самых ярких художников нашего века назовет его не кто иной, как изысканный французский романист и кинорежиссер Жан Кокто, что появятся бесчисленные диссертации, эссе, монографии. Даже пьеса, посвященная его жизни.

Однако все это придет с запозданием, лишь лет через двадцать после смерти Лавкрафта. Его биограф Л. Спрейг де Камп приводит выразительные свидетельства, по которым можно представить, как страдал Лавкрафт из-за того, что оставался далек от литературных кругов своего времени, уж не говоря об известности, о признании. Известность в лучшем случае ограничивалась пределами города Провиденс в штате Род-Айленд, родного города Лавкрафта. О признании ему не приходилось и мечтать.

В Провиденсе Лавкрафт почти безвыездно жил с детства до старости, хотя какая старость! – он умер всего сорока семи лет от роду. Говарду Филлипсу Лавкрафту (1890–1937) досталась дурная наследственность. Когда он был совсем ребенком, отца поместили в лечебницу для душевнобольных, откуда тот не вышел. Мать, что ни месяц, оказывалась на грани нервного срыва. Странности поведения, замечавшиеся за будущим писателем с юности, вроде бы совсем просто объяснить. Но далеко не всегда напрашивающиеся объяснения самые достоверные.

Лавкрафт и вправду был необычным мальчиком, может быть, не вполне здоровым. Например, его изводили ночные кошмары. Они были такими мучительными, что даже пришлось забрать его из школы-интерната: соседи по дортуару жаловались, что от припадков и выкриков Лавкрафта у них бессонница.

Впоследствии критики, писавшие о его прозе, без конца уподобляли типичные для нее сюжеты видениям, возникающим в полудреме, когда кипит и не может успокоиться воспламененный мозг. Это уподобление сделалось общим местом, а между тем оно только вносит путаницу, ничего не проясняя. Лавкрафт был прозаиком, который унаследовал давнюю и стойкую литературную традицию, изучив ее досконально. Он использовал метафоры и фабульные ходы, имеющие многовековую историю, причем не только в английской и американской литературе. Лишь по неискушенности или наивности можно предположить, будто свои необыкновенные, таинственные рассказы Лавкрафт сочинял, просто припоминая, а потом записывая пригрезившееся ему в мучительные ночи, когда удается забыться на каких-нибудь полтора часа.

Чудачествам, всегда отличавшим Лавкрафта, его критики вообще были склонны придавать чрезмерное значение. То почти откровенно, то намеками они давали понять, что многое в его сочинениях свидетельствует о психическом расстройстве или, во всяком случае, о душевной неуравновешенности, а без нее не было бы и вдохновения. Или оно выразилось бы совсем в других формах.

Все это довольно сомнительно. Попытки толковать хорошую литературу, распознавая в ней главным образом жизненный опыт и черты личности автора, почти никогда не приносят убедительного результата: выясняется, что в ней есть и что-то другое, причем намного более существенное. Так произошло и с произведениями Лавкрафта. Они не до конца вписываются в биографическую канву, а то и вовсе кажутся с ней не связанными, рожденными чистой фантазией.

Меж тем их старались впрямую соотнести с жизненными обстоятельствами Лавкрафта, с его человеческими особенностями. И тут же обнаруживали удивительные противоречия. Он, так часто писавший о вурдалаках, оборотнях, каннибаловых пирах и прочих ужасах, оказывается, был человеком далеко не храброго десятка: есть свидетельства, что при виде полной мышеловки его передергивало, и он велел выбрасывать ее на помойку вместе с мышами. Мог и в письмах, и в прозе бравировать своим отвращением к «двуногому животному», этому «чудовищному и ненавистному отребью», но отличался необыкновенной чувствительностью и самой неподдельной добротой. Подвергал своих героев невероятно суровым испытаниям, но сам, смолоду обладая хрупким здоровьем, страшился малейшей физической опасности, легко поддавался депрессии, смертельно тосковал холодными зимними ночами. И так далее.

* * *

У деда была домашняя библиотека на две тысячи томов, пожалуй, самая богатая на весь город. Мальчиком Лавкрафт проводил в заставленном стеллажами кабинете долгие часы, обложившись старинными фолиантами так его интриговавшей колониальной эпохи и скромными книжками в сером бумажном переплете, которые выпускало издательство «Таухниц». Из этих книжек можно было составить исчерпывающе полную библиотеку современной литературы на английском языке.

Однажды за чтением такого томика его застала мать, просмотрела несколько страниц и, охваченная паникой, швырнула книжку в камин. Это был Уэллс, «Остров доктора Моро». Постоянно взвинченная, истеричная миссис Лавкрафт сочла, что такое чтение скверно скажется на ее семилетнем сыне, которому и так уже приходится давать снотворное.

Она не знала, что мальчик пробует сочинять сам. Пишет стихи. И пытается писать рассказы – как раз в духе Уэллса: распаляя воображение, придумывая несуществующие миры.

Жаль, что ничего из этих писаний не сохранилось и судить о них можно лишь по снисходительным упоминаниям в письмах, где Лавкрафт вспоминает свое детство. Теперь, когда установился настоящий культ Лавкрафта, его рассказы, писавшиеся печатными буквами, неуверенно выводимыми на листе, непременно были бы опубликованы. И что бы они собою ни представляли, сделалось бы несомненным, до какой степени органичной была для него поэтика тайн и ужасов, впрямую или исподволь проступающая во всех его произведениях, не исключая и детские – насколько можно составить о них представление по авторским скупым и лаконичным пересказам.

С отроческих лет его привычным состоянием было одиночество. Люди, считавшие себя его друзьями, на самом деле знали о нем очень мало: Лавкрафт тщательно оберегал от постороннего вмешательства свой внутренний – творческий – мир. Но изоляцией от окружающих, видимо, очень тяготился и пробовал наладить контакты, прибегая к самому подходящему, по его представлениям, способу – к письмам. Их сохранилось невероятное количество: свыше ста тысяч. Есть огромные циклы, складывавшиеся на протяжении десятилетий. Есть несколько постоянных адресатов, появившихся еще в те годы, когда газетная работа расширила круг знакомств. Но не то что полной, а хотя бы спонтанно пробивающейся откровенности нет даже в переписке с самыми давними приятелями. Несколько раз Лавкрафт называет себя затворником, слабо представляющим себе, какое тысячелетие на дворе.

Можно спорить о том, до какой степени его творчество продолжает традиции романтизма и насыщено отголосками этой художественной культуры, но в своем повседневном поведении Лавкрафт был типичным романтиком. Причем таким, для которого романтические понятия должны непременно выражаться в самоочевидных, даже в крайних формах.

Романтик не способен ужиться со своим веком, его пленяет мечта освободиться от давнего времени, ради этого он готов пойти наперекор всем общепринятым, само собой разумеющимся обстоятельствам и условиям эпохи. Не так ли и Лавкрафт? Он придумал для себя позу англомана и монархиста, выдерживая ее неуклонно. Пресерьезно рассуждал о губительных последствиях революции 1776 года, отделившей заокеанские колонии от метрополии. Многие свои письма заканчивал традиционным «Боже, храни короля!» – подразумевался Георг III, правивший Британией, когда в Новом Свете начались беспорядки (Лавкрафта ничуть не смущало, что этот венценосец впал в безумие и страной еще при его жизни стал управлять принц-регент, беспощадно осмеянный Байроном). В этих письмах старательно имитировалась стилистика английских прозаиков, писавших полутора столетиями ранее. И воспроизводились особенности правописания, давно устаревшие.

Когда началась Первая мировая война, Лавкрафт забросал президента Вудро Вильсона требованиями безотлагательно выступить на стороне Антанты. А затем ошеломил Провиденс, опубликовав свой проект воссоединения США и Великобритании. Разумеется, под скипетром английского монарха.

Чудачеством выглядели и некоторые высказывания Лавкрафта, касавшиеся тогдашней злобы дня. Он все-таки был не настолько погружен в созидаемые им вымыслы, чтобы совсем уж не замечать происходившего в мире, и не утаивал собственных мнений о политических событиях – своеобразных мнений, чтобы не сказать больше. Был среди его современников английский литератор Хаустон Стюарт Чемберлен, потомок адмиралов и родственник знаменитого премьер-министра. Этот Чемберлен смолоду начитался Ницше, поняв его крайне поверхностно и пропитавшись германофилией, которая у него приняла примитивные, отталкивающие проявления, сделавшись неотличимой от расизма. Он даже сменил язык и по-немецки написал гигантских размеров том «Grundlagen des Neunzehnten Jahrhunderts», книгу, пропагандирующую арийский миф, который сводится к безоглядному и безответственному прославлению тевтонов, этих «голубоглазых светлобородых воинов», высших представителей человечества.

Лавкрафт проштудировал «Фундаментальные понятия девятнадцатого столетия» еще подростком, и Чемберлен надолго остался для него выдающимся мыслителем, чуть ли не пророком. Правда, в его рассказах привычна фигура неустрашимого поборника истины и справедливости среди напастей, которые на него обрушивает судьба, испытывая мужество героя. Однако этот персонаж скорее дань традициям жанра, чем знак зачарованности трескучей риторикой, вещающей о вековечном «арийском превосходстве».

Тем не менее полностью уберечься от ее злой магии Лавкрафту не удалось. Супермен с наружностью викинга и повадками нордического героя навязчиво мелькает на его страницах, а в письмах Лавкрафт порой начинает напоминать старую деву из клуба «Дочерей американской революции»: подобно этим меднолобым патриоткам придумывает драконовские меры по ограничению потока иммигрантов, советует правительству держать в узде этнические меньшинства. Он дожил до тех дней, когда в Германии начали осуществлять куда более радикальные шаги по направлению к тем же конечным целям. И, оценив эффективность этих начинаний, содрогнулся. Зазвучали ноты покаяния.

К этому времени Лавкрафт считал себя социалистом либеральной ориентации и безоговорочно поддерживал Рузвельта, оставив увлечения молодости, грозившие увести его совсем в другую сторону. На его творчестве эта перемена, впрочем, практически не сказалась, как не затронула его и развившаяся под конец жизни вера в беспредельное могущество науки: всем сомневающимся Лавкрафт старательно доказывал, что он убежденный материалист. Это было не очень понятно читателям, помнившим его большую статью-манифест «Сверхъестественный ужас в литературе»: там Лавкрафт с сожалением, а то и с насмешкой говорит о прозаиках, портивших свои произведения тем, что на последней странице все загадочное получало плоское, примитивно логичное и рациональное объяснение. Сам он таких ошибок не допускал никогда. И какой бы энтузиазм ни внушали ему триумфы новейшей физики или биологии, он все-таки непременно согласился бы с Гамлетом: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». В литературе XX столетия Лавкрафт как раз и явился художником, обладавшим особенно развитой способностью напоминать о неснившемся мудрецам и доказывать, что неснившееся – реально. Хотя бы как психологический факт.

* * *

Поэтику, которой принадлежит и все созданное самим Лавкрафтом, он подробно описал в статье, воссоздающей – с исчерпывающей полнотой – историю разнообразных жанров, которые доносят восприятие жизни как мистики и ужаса. Это очень пространная история, Лавкрафт начинает ее с мифологических времен, с древнейших сказаний, сохраненных народной памятью. И доводит до современности. До 1925 года, когда по предложению своего издателя У. Пола Кука, выпускавшего тощий журнальчик «Реклюз» («Затворник»), он написал эссе «Сверхъестественный ужас в литературе».

Лавкрафт защищает престиж литературы, заполненной эмоциями и образами, для которых чуть расплывчатое определение «сверхъестественный ужас» все-таки остается наиболее точным. Тогда, в середине 20-х годов, ее престиж еще приходилось отстаивать. По крайней мере в Америке, пусть там и существовала традиция, обозначенная именами самого первого ряда: По, Готорн, Бирс, Генри Джеймс. Но их знали и ценили лишь истинные любители, которых было совсем немного. А нескончаемые поделки – беллетристические, кинематографические – не только заставляли усомниться в том, что истории с призраками и вурдалаками имеют какое-то отношение к искусству. В глазах большинства они делали несомненным, что от настоящего искусства эти истории так же далеки, как ограненная стекляшка от перстня с аметистом.

Такого рода предвзятость сопутствовала литературе, пропитанной «сверхъестественным ужасом», с самого момента ее зарождения. Литературный триумф Хорейса Уолпола и Анны Радклифф, творцов «готического романа», в конце XVIII века покорившего весь читающий мир, не переменил ситуацию: считалось, что это просто исключение из правила, нетипичный случай, когда удалось преодолеть низкопробный материал. И вообще считалось, что эти повести, где чуть не на каждой странице то оживший покойник, то заговоривший портрет, то вампир в облике гигантской летучей мыши, – сплошная выдумка с целью пощекотать нервы не очень разборчивой публики.

Мистическое обязательно пробуждает страх, который не синоним малодушия. Скорее это чувство соприродно трепету, вызываемому прикосновением к чему-то грозному, загадочному и величественному, что реально существует в мире. Оно открывается человеку только в миг озарений и потрясений, когда он осознает, до чего самонадеянными были его верования, основанные на иллюзии власти над объясненной и укрощенной природой. Такие мгновения и составляют истинный сюжет большинства историй, рассказанных Лавкрафтом.

* * *

В них пленяет богатство выдумки, неожиданное развертывание фабулы, смелость фантазии, уносящей бесконечно далеко от круга обыденности в царство «Других богов», как озаглавлен один из его самых известных рассказов. Но Лавкрафт едва ли согласился бы с тем, что сочиненное им – только фантазия. Для него важнее всего остального было воссоздать момент прорыва к высшим истинам, которые таятся за «темной, непроницаемой завесой». Тогда что-то неоспоримо достоверное обнаруживалось в любой фантазии. И лишь пробудив у читателя ощущение этой достоверности, Лавкрафт считал свою цель достигнутой.

В этом отношении он наследник лучших мастеров жанра, и прежде всего Эдгара По, своего главного учителя. Напряженная, словно бы зримо сгущающаяся атмосфера повествования, когда невероятное воспринимается как реально происходящее и уже не различить грань между видимым, домышленным и только пригрезившимся, – этот эффект, достигнутый на наиболее удавшихся страницах Лавкрафта, сразу заставляет вспомнить «Падение дома Ашеров», «Лигейю» и т. п.

В те годы, на которые приходится пик творческой активности Лавкрафта, По был открыт вторично, прочитан в совершенно новом контексте: не только как корифей «фантастического реализма» (характеристика Достоевского), но как писатель, умевший за оболочкой повседневности распознать прямое и непосредственное действие иррациональных сил во всем их могуществе. Так читали По сюрреалисты, школа, с которой у Лавкрафта много точек соприкосновения, пусть для американского писателя она оставалась в общем и целом чужой.

Сюрреализм родственен Лавкрафту не столько своей поэтикой, требующей постоянного соприкосновения смыслов, которые вступают в конфликт друг с другом, чтобы очистить предмет от шелухи приросших к нему ассоциаций и высветить потаенное истинное содержание. Этим занималась, и порой успешно, поэзия сюрреализма, но попытки воплотить ту же эстетическую установку в повествовательных формах наталкивались на слишком сильное противодействие законов, обязательных для прозы. Тем не менее писались и сюрреалистические романы, а в них наиболее созвучно Лавкрафту было стремление убедить, что невероятное на самом деле реальнее, чем любая житейская самоочевидность, и что мы обитаем в универсуме, относительно которого у нас очень расплывчатые, приблизительные представления. Нам только кажется, что мы знаем о нем все, а на поверку это мистический универсум. В нем действуют могучие энергии и свершаются грандиозные события, о которых не догадаться, оставаясь в плену трафаретных мыслей и наивных рационалистических выкладок. В нем есть потаенные всевластные силы, которые выглядят фантастическими, но совершенно реальны для тех, кто проник в храм Гекаты.

Реальность таких сил никогда не ставилась под сомнение писателями, которые сделали литературу «сверхъестественного ужаса» значительным художественным фактом. Внешне неправдоподобное они воспринимали как обладающее собственной безусловной достоверностью. Это обязательное условие, даже если воссоздаваемая история кажется совсем уж невозможной. Как, например, знаменитая история Дракулы. С тех пор как столетие назад ничем прежде не прославившийся английский литератор Брэм Стокер опубликовал одноименный роман, сразу ставший сенсацией, о Дракуле написаны тысячи страниц и отсняты километры кинопленки, запечатлевшей его кошмарные деяния. Стокер облек свой рассказ в форму путевых записок непосредственного свидетеля событий, от которых стынет кровь в жилах. Никто, конечно, не заподозрил, что тут больше чем простая литературная условность. О том, что карпатский вампир, возможно, не совсем уж выдумка, заговорили только в наши дни, хотя Стокер считал подобное предположение вполне допустимым.

Оно стало подтверждаться, когда несколько лет назад объявился отдаленный потомок графа Влада Дрякули, валахского господаря, действительно жившего в XV веке. Миллионер из Монте-Карло решил вступиться за честь пращура, и по его заказу была снята картина «История Дракулы», в которой предок изображен безупречным рыцарем, а также неистовым патриотом, наводившим ужас на янычаров. И только кое-какие исторически подтвержденные мелочи портили эту версию. Оказалось, что господарь, страшный во гневе, имел обыкновение сажать врагов живьем на кол и устраивать царственные пиры под их предсмертные стоны. Крестьяне не сомневались, что в кубках вовсе не вино.

Стокер ничего этого не знал, но, следуя требованиям жанра, неукоснительно изображал легендарное как реально бывшее, вот почему его книга стала такой же классикой, как мистические новеллы По или история раздвоения личности, воссозданная Стивенсоном в «Докторе Джекиле и мистере Хайде». Лавкрафт следовал тому же правилу с первых своих опытов в сфере таинственного и пугающего, с «Дагона», появившегося в октябре 1923 года на страницах популярного альманаха «Странные истории» и оставшегося чуть ли не единственным его прижизненным успехом. На самом деле некоторые важные для Лавкрафта – и впоследствии сделавшиеся знаменитыми – истории, например «Безымянный город», сочинены им раньше. Но их не заметили. Они печатались в малотиражных изданиях, а то и просто остались в ящике письменного стола, откуда были извлечены, когда душеприказчики приступили к подготовке посмертно вышедших книг, которые принесли их автору настоящую славу. Две из них пользуются особой известностью: сборник 1939 года «Аутсайдер» и «Обретающийся во тьме» (1951), книга, наиболее ценимая теми, кто воспринимает Лавкрафта преимущественно как писателя с глубокими философскими интересами.

Для подобного восприятия есть веские резоны. Лавкрафт притязал не меньше чем на построение собственной мифологии. Он придумал сакральные книги, будто бы восходящие к седой древности и повествующие о незапамятных временах на Земле, изобрел требующие дешифровки манускрипты, по которым можно восстановить истоки цивилизации и множество легенд, окутывавших ее раннюю историю.

Он ссылался на утраченные или никогда не существовавшие античные тексты, которые, как астрологическая поэма римского автора Манилия, жившего в I веке н. э., якобы помогли ему реконструировать звенья исторического процесса, теряющиеся во мгле тысячелетий.

Он описывал руины некогда цветущих городов посреди арабских пустынь и среди канувшей в небытие культуры. Пытаясь искусно ее стилизовать, вводил в рассказ красочные реалии, необыкновенные ритуалы, редкостно выразительные подробности. Картина начинала восприниматься не как плод воображения, а чуть ли не как зарисовка с натуры.

Как творец мифологических хроник, Лавкрафт вызывает в памяти ассоциации с двумя выдающимися английскими писателями, своими современниками: Толкиеном и Клайвом Льюисом. У них и правда много общего, но есть фундаментальное различие, затрагивающее не столько эстетику, сколько область идей, становящихся у таких писателей началом, организующим весь их творческий мир. Тут не приходится ждать ни разнообразия характеров, ни тонкой нюансировки психологического рисунка. Перед нами литература, в которой главенствует мысль, нередко проступающая резко, рельефно, словно прутья арматуры.

Мысль, придающая единство творчеству Лавкрафта, о чем бы он ни писал и к каким бы формам ни обращался, всегда сопрягается с обостренным ощущением грозящих человечеству мистических сил. Они остались в мире напоминанием о стародавних временах, когда такие силы были всемогущими. Неизменно разрушительные, страшные силы, они незримы и неподконтрольны разуму. Благоденствие возможно лишь оттого, что люди не отдают себе отчета в опасности, висящей над ними всегда: избегают «мрачных морей бесконечности» или поворачивают назад, едва оттолкнувшись от берега. Но если бы человеку открылась истинная мера его беспомощности перед этими силами, если бы он понял истинную цену накопленных им бессвязных знаний, которые на самом деле не предоставляют надежной защиты от хаоса, он бы обезумел от ужаса, и на планете снова наступила бы эпоха самого мрачного беспамятства. Того, которое в «Видении» Тютчева сопрягается с образами всемирного молчания, густеющей ночи, Атласа, давящего сушу…

Внимательным русским читателям Лавкрафта Тютчев, наверное, будет вспоминаться постоянно. Дело не в масштабах дарований, а в их родственности. Ведь и Лавкрафт, подобно нашему гениальному лирику, упорно размышлял о хаосе и Космосе как понятиях-близнецах, сколь они ни антагонистичны друг другу, и постоянно возвращался к метафоре ночи, когда «звучными волнами стихия бьет о берег свой», и бесстрашно стремился к могущественным, неукротимым первоначалам жизни. «Как океан объемлет шар земной, земная жизнь кругом объята снами», – можно ли выразить точнее, чем этими тютчевскими строками, доминирующий мотив Лавкрафта?

Он тоже воспринимал универсум как грозную стихию, а человека – как путника в океане, со всех сторон окруженного пылающей бездной. И в эту бездну он, используя приемы и ходы, выработанные готической традицией, стремился проникнуть, не страшась предстоящих открытий, не останавливаясь перед «сверхъестественным ужасом», который определяет атмосферу его произведений. Вступая в храм Гекаты, Лавкрафт мечтал о постижении высших тайн человеческого существования. Вот что побуждало его погружаться в легендарную историю, отправляясь в бесконечно увлекательные странствия по мифологическим странам и временам, куда мы последуем за ним, впервые получив возможность по-настоящему познакомиться с этим необыкновенным американским писателем.

Алексей Зверев

Рассказы и повести

Дагон

Я пишу в необычном душевном состоянии, потому что вечером меня не станет. Без гроша в кармане, без лекарства, которое только и может делать мое существование сносным, я не могу терпеть пытку жизнью и выпрыгну из окна на убогую улицу. Не считайте меня слабовольным или дегенеративным из-за моей зависимости от морфия. Когда вы прочитаете эти наспех написанные страницы, то, наверное, поймете, хотя вряд ли поймете до конца, почему произошло так, что я должен или забыться, или умереть.

Это случилось в одном из самых необъятных и редко посещаемых участков Тихого океана. Пакетбот, на котором я был вторым помощником капитана, стал жертвой немецкого рейдера. Война только начиналась, и морские силы гуннов еще не совсем деградировали, так что наше судно стало их законным трофеем, а мы, то есть команда, – пленниками, к которым относились со всевозможным вниманием и уважением. Наши захватчики оказались столь беззаботны, что не прошло и пяти дней, как мне удалось ускользнуть на маленькой шлюпке с достаточным запасом пищи и воды.

Когда я остался один в открытом море, то имел весьма смутное представление о том, где нахожусь. Навигатор из меня неважный, поэтому по солнцу и по звездам я лишь приблизительно определил свое местоположение чуть южнее экватора. О долготе я не знал ничего, и в поле моего зрения не было ни одного острова, не говоря уж о материке. Погода стояла хорошая, и не помню, сколько дней я плыл без всякой цели под обжигающим солнцем в ожидании увидеть какой-нибудь корабль или обитаемую землю. Однако ни корабля, ни земли не было, и я начал впадать в отчаяние от своего одиночества в бескрайней синеве.

Перемена наступила, пока я спал, и мне никогда не узнать, как все было, потому что мой беспокойный, тревожимый кошмарами сон оказался долгим. Когда же я наконец проснулся, то обнаружил, что тону в вязком черном болоте, которое, как исчадие ада, раскинулось, сколько хватало глаз, а моя лодка неподвижно застыла довольно далеко от меня.

Нетрудно представить, как я должен был изумиться такой чудовищной и неожиданной перемене пейзажа, но на самом деле я больше испугался, чем удивился, потому что и в воздухе, и в гнили я чувствовал нечто зловещее, от чего у меня стыла кровь в жилах. Кругом все было усеяно костями разложившихся рыб и другими менее годными для описания предметами, которые торчали из отвратительной бескрайней слякоти. Нечего и надеяться, что мне удастся словами передать неописуемую бесплодную неохватную мерзость, существовавшую в абсолютной тишине. Я ничего не слышал и ничего не видел, кроме черного липкого ила, и этот тихий гомогенный пейзаж подавлял меня, внушая тошнотворный страх.

Солнце ослепительно сверкало в небе, которое показалось мне почти черным в своей безоблачной жестокости, словно оно отражало чернильное болото у меня под ногами. Когда я вполз в лодку, то сообразил, что только одна теория может объяснить мое тогдашнее положение. Благодаря какому-то беспрецедентному вулканическому извержению дно океана поднялось наверх, выставив напоказ то, что миллионы лет было скрыто в его бездонных глубинах. Причем поднялось оно основательно, так как я не слышал ни малейшего движения волн, сколько ни напрягал слух. Не было здесь и морских охотников, охочих до падали.

Несколько часов, пока солнце медленно пересекало небо, я, размышляя таким образом, провел в лодке, которая лежала на боку и давала немного тени. Понемногу грязь подсыхала и в недалеком будущем должна была стать вполне проходимой. Ночью я спал, но мало, а на другой день приготовил что-то вроде мешка для пищи и воды и стал ждать, когда можно будет начать поиски пропавшего моря и возможного спасения.

На третье утро земля совсем высохла. От рыб стояла ужасающая вонь, однако мои мысли были заняты куда более серьезными вещами, чтобы обращать на это внимание, и я смело отправился к неведомой цели. Весь день я упорно двигался на запад в направлении довольно высокого холма вдалеке, который был выше остальных в этой пустыне. Ночью я отдыхал, а утром опять шел в направлении холма, хотя он почти не приблизился со вчерашнего дня. На четвертый вечер я был у его подножия, и он оказался куда выше, чем можно было предположить изначально. От меня его отделяла долина, из-за которой он еще резче контрастировал с остальным пейзажем. Слишком усталый, чтобы лезть наверх, я заснул в его тени.

Не знаю, почему в ту ночь меня мучили жуткие сны, но вскоре над оставшейся на востоке равниной встала ущербная и на удивление выпуклая луна, и, проснувшись в холодном поту, я решил больше не спать. Посетившие меня кошмары были такие, что у меня не появилось желания вновь их увидеть. В свете луны я понял, как неразумно поступал, путешествуя днем. Мои переходы стоили бы мне меньшего труда в отсутствие обжигающего солнца, к тому же я вдруг ощутил в себе силы подняться на вершину, испугавшую меня на закате дня, и, подобрав мешок, двинулся в путь.

Я уже говорил, что монотонный холмистый пейзаж внушал мне непонятный ужас, однако, насколько я помню, он стал еще сильнее, когда я залез на вершину и заглянул в бездонную яму или каньон с другой стороны горы, черные глубины которого луна была не в силах одолеть. Мне показалось, что я стою на краю земли и заглядываю в непостижимый хаос вечной ночи. Забавно, но мне вспомнился «Потерянный рай» и как Сатана карабкается там по ночным кручам.

Луна поднималась все выше, и привидевшаяся мне крутизна уже меня не пугала. Там было вполне достаточно уступов, чтобы обеспечить безопасный спуск, а через пару сотен футов склон вообще стал совершенно пологим. Побуждаемый непонятными даже мне самому мотивами, я не без труда спустился со скалы и заглянул в стигийские глубины, куда не достигал свет.

Почти сразу мое внимание привлекло нечто на противоположном крутом склоне примерно в сотне футов от меня. Этот одинокий и довольно большой предмет светил белым светом в лучах восходящей луны. Я постарался уверить себя, что вижу обыкновенный, хотя и очень большой, камень, однако сразу и отчетливо осознал – и сам он, и его положение на склоне горы дело рук не одной природы. Более пристальный осмотр наполнил меня чувствами, которые я не могу описать, ибо, несмотря на исполинские размеры и пребывание в пропасти на морском дне с тех самых времен, когда мир был еще молод, камень, вне всякого сомнения, представлял собой отличной формы монолит, который познал на себе искусство и, может быть, поклонение живых и мыслящих существ.

Одновременно испуганный и взволнованный, как это бывает с учеными или археологами, я более пристально вгляделся в то, что меня окружало. Приблизившаяся к зениту луна таинственно и ярко светила над высокими кручами, которые были окружены глубокой расселиной, подтверждая тот факт, что основная масса воды находилась в глубине и, растекаясь в разных направлениях, едва не лизала мои ноги. С другой стороны расселины волны омывали подножие циклопического монолита, на поверхности которого я уже разглядел надписи и грубые скульптуры. Надписи были сделаны незнакомыми и не похожими ни на какие виденные мною в книгах иероглифами, в основном состоявшими из обыкновенных водных символов – рыб, угрей, спрутов, раков, моллюсков, китов и всего остального в том же роде. Несколько символов представляли неизвестные современному миру морские формы, которые я уже видел на поднятом со дна иле.

Резьба поразила меня красотой и необычностью. По другую сторону разделяющих нас вод я отлично видел очень большие барельефы, которые непременно вызвали бы зависть Доре. Думаю, они изображали человека, по крайней мере подобие человека, хотя эти существа резвились, как рыбы в каком-то морском гроте, или молились на монолитное святилище тоже глубоко под водой. Я не смею подробно описывать их лица и тела, потому что от одного лишь воспоминания едва не лишаюсь чувств. Придумать такое было бы не под силу даже По и Булверу. Общим обликом они чертовски походили на людей, несмотря на перепончатые руки и ноги, невероятно большие и мягкие губы, стеклоподобные выпученные глаза и другие черты, менее приятные для воспоминаний. Довольно странно, что они были изображены непропорционально своему фону и окружению, например, в одной из сцен это существо убивало кита, который был совсем ненамного больше его. Я обратил внимание, как я уже сказал, и на их фантастичность, и на их огромность и вскоре решил, что вижу воображаемых богов одного из примитивных приморских племен, последний представитель которого сгинул задолго, за много веков до появления неандертальца. Пораженный этим неожиданным проникновением в прошлое, которое недоступно даже самому смелому антропологу, я пребывал в смятении, а луна тем временем высвечивала для меня странные изображения.

Неожиданно я увидел его. Слегка вспенив воду, оно поднялось над ее темной поверхностью прямо передо мной. Огромное, словно Полифем, отвратительное, громадное чудовище из кошмарного сна метнулось к монолиту, обвило его гигантскими чешуйчатыми руками и, опустив голову, дало волю каким-то непонятным словам. Мне показалось, что я схожу с ума.

Почти не помню, как я спускался с горы и как бежал обратно к лодке. Кажется, я много пел и смеялся, когда уже не мог петь. Смутно вспоминаю довольно сильный шторм, который начался вскоре после того, как я возвратился к лодке, по крайней мере я уверен, что слышал раскаты грома и все остальное, чем природа выражает свою ярость.

Разум вернулся ко мне в больнице в Сан-Франциско, куда меня доставил капитан американского корабля, заметивший посреди океана одинокую лодку. В бреду я много разговаривал, однако на мои слова почти не обращали внимания. Ни о каком извержении в Тихом океане мои спасители ничего не знали, а я не видел смысла настаивать на том, во что они все равно не смогли бы поверить. Однажды я разыскал известного этнографа и напугал его необычными вопросами о старинной легенде филистимлян, в которой рассказывается о Дагоне, боге-рыбе, но вскоре я понял, что он безнадежно нормальный человек, и оставил его в покое.

По ночам, особенно когда светит ущербная и выпуклая луна, он постоянно является мне. Я попробовал морфий. Наркотик подарил мне временное облегчение, зато теперь я его вечный и отчаявшийся раб.

Пришла пора покончить с этим, тем более что я написал подробный отчет о происшедшем для ознакомления или развлечения моих приятелей. Часто я спрашиваю себя, а не было ли все это чистейшей фантасмагорией – лихорадочным бредом бежавшего из немецкого плена и перегревшегося на солнце человека? Так я спрашиваю себя, и тогда ко мне приходит отвратительное видение. Без содрогания я не могу даже думать о море, так как тотчас вспоминаю безымянных существ, которые, возможно, в это время ползают и барахтаются в вязком болоте, поклоняются древним каменным идолам или вырезают свои отвратительные подобия на подводных обелисках из мокрого гранита. Я вижу в снах тот день, когда они восстанут из глубин и утащат в своих вонючих когтях остатки хилого, изможденного войной человечества. Я вижу в снах тот день, когда земля утонет, а черное дно океана и адское подземелье окажутся наверху.

Конец близок. Снаружи слышен шум, словно в дверь бьется большое и необычно скользкое существо. Ему меня не достать. Боже, рука!

Окно! Окно!

1919

В склепе

С моей точки зрения, нет ничего более абсурдного, чем устоявшееся в умах большинства людей мнение о том, что все невзрачное несет в себе благо. Стоит упомянуть буколическую пастораль Новой Англии, безграмотного жилистого деревенского гробовщика и несчастный случай в склепе, как заурядный читатель представит трагикомический эпизод поучительной истории. Однако лишь Господу Богу ведомы все обстоятельства случившегося с ныне покойным Джорджем Берчем, о которых теперь я могу рассказать – в сравнении с ними меркнет самая жуткая из трагедий.

В 1881 году Берча признали частично недееспособным, он сменил профессию и по возможности старался избегать разговоров о том, что тогда произошло. Отмалчивался и его старый лечащий врач, Дэвис, что умер много лет назад. Официально считалось, что увечья Берча, равно как и пережитый шок, были следствием досадной оплошности, благодаря которой он провел девять часов запертым в кладбищенском склепе Пек-Вэлли и выбрался из злополучного места лишь благодаря грубой силе. Несомненно, это было правдой, но в пьяном угаре он до самого конца нашептывал мне об иных, куда более мрачных подробностях. Будучи моим пациентом, он открылся мне; возможно, потому, что со смертью старого Дэвиса ощущал необходимость поговорить хоть с кем-то – он никогда не был женат, и родных у него не было.

До 1881 года Берч занимал должность гробовщика в деревне Пек-Вэлли. Второго такого черствого и неотесанного человека было не сыскать. В наши дни методы его работы показались бы неслыханными, во всяком случае жителям города, но даже деревенским стало бы не по себе, прознай они о том, как вел себя Берч в таких щепетильных делах, как распоряжение ценным имуществом покойных после захоронения, надлежащая подготовка усопших к погребению и точная подгонка гробов по их росту. Совершенно ясно, что Берч был небрежным, бестактным и не годился для этой работы; и все же я не считаю его дурным человеком. Скорее, он был толстокожим тугодумом – беспечным, беззаботным выпивохой без единой крохи воображения, присущей обычным людям, благодаря которой те держали себя в рамках приличий. Будь он иным, случившейся беды можно было бы запросто избежать.

Трудно сказать, с чего лучше начать повествование, ведь я не считаю себя искушенным рассказчиком. Полагаю, что отправной точкой является декабрь 1880 года, когда земля промерзла настолько, что могильщикам стало ясно, что до весны ни одной могилы им не вырыть. К счастью, деревня была небольшой, люди в ней умирали редко, и у Берча была возможность размещать всех усопших в старинном склепе на территории кладбища. Скверная погода как нельзя хуже сказалась на состоянии гробовщика, и он превзошел сам себя в безалаберности. Еще никогда он не делал столь неуклюжих, несклепистых гробов и совершенно позабыл о том, что нужно заняться ржавым замком на двери, которой без конца хлопал.

Наконец пришла весна и с ней – оттепель. Девять свежих могил ждали безмолвной жатвы старухи с косой – девять тел, лежавших в склепе. Берч приходил в трепет при одной мысли о предстоящей работе, но все же взялся за дело хмурым апрельским утром. Еще до полудня ему помешал проливной дождь, напугавший лошадь, и он успел справиться всего с одним неупокоенным телом, принадлежавшим девяностолетнему Дарию Пеку, чья могила была недалеко от склепа. Берч решил, что утром следующего дня разберется с коротышкой Мэттью Фэннером, могилу которому тоже вырыли рядом, но передумал, отложив все на три дня до 15-го числа Страстной пятницы. Не будучи суеверным, он не придавал значения этой дате, хотя впоследствии старался вообще не работать в этот роковой день. Несомненно, что события того вечера навсегда изменили ход жизни Джорджа Берча.

Днем пятницы, 15 апреля, Берч запряг лошадь и погнал телегу к склепу за телом Мэттью Фэннера. Позже он не отрицал, что был нетрезв, хоть еще и не начал пьянствовать, чтобы забыться. Он был навеселе и достаточно беспечно обращался с поводьями, чтобы разозлить свою чуткую лошадь – на пути к склепу она ржала, била копытом, дергалась, совсем как во время встревожившего ее ливня. Небо было ясным, но дул сильный ветер, и Берч был рад крыше над головой, когда отпер железный замок и вошел в склеп, прилепившийся к склону холма. Кто-либо другой вряд ли бы нашел приятным пребывание в его сыром, зловонном зале с восемью разбросанными в беспорядке гробами, но толстокожий Берч в те дни думал лишь о том, как бы не перепутать их, опуская в могилы. Он хорошо помнил, как его хаяли всей деревней, когда переехавшие в город родственники Ханны Биксби вознамерились перезахоронить ее тело на тамошнем кладбище и обнаружили, что под ее могильной плитой лежит гроб судьи Кэпвелла.

В склепе царил полумрак, но Берч отличался хорошим зрением и не взялся за гроб Асафа Сойера, похожий на тот, что был ему нужен. На самом деле он делался для Мэттью Фэннера, но вышел настолько неказистым и непрочным, что гробовщик почувствовал что-то вроде раскаяния и сколотил другой, вспомнив, как добрый старичок помогал ему пять лет назад, когда он обанкротился. Взамен старина Мэтт получил лучший гроб из тех, что ему доводилось делать, но расчетливый Берч не стал избавляться от первого и припас его для Асафа Сойера, скончавшегося от злокачественной лихорадки. Сойер был пренеприятным типом, и среди местных ходили слухи о его нечеловеческой мстительности и крепкой памяти на причиненные ему обиды – надуманные или настоящие. Поэтому совесть не мучила Берча, и он отодвинул в сторону этот наспех сбитый ящик, чтобы добраться до другого, предназначавшегося Фэннеру.

Едва он опознал гроб старика Мэтта, дверь склепа захлопнулась под напором ветра, и стало еще темнее, чем прежде. Свет едва пробивался в узкое окошко над дверью и совершенно не проходил в вентиляционное отверстие на потолке; изрыгая проклятия и спотыкаясь о гробы, он на ощупь стал пробираться к выходу. В мрачной полутьме он дергал за ржавую ручку, толкал массивную железную дверь, не понимая, почему та перестала поддаваться. Наконец он смекнул, в чем дело, и завопил во весь голос, словно его лошадь, ждавшая снаружи, могла чем-то помочь, кроме того, чтобы издевательски заржать в ответ. Замок, о котором он так и не позаботился, сломался, и безалаберный гробовщик оказался в ловушке, пав жертвой собственной недальновидности. Случилось это днем, около половины четвертого. Флегматичный, деятельный Берч не стал тратить силы на призывы о помощи, решив отыскать кое-какие инструменты, которые, как он помнил, лежали в углу зала. Маловероятно, что он сознавал весь ужас и нелепость своего положения, но сам факт того, что он оказался взаперти и вдали от людей, порядком разъярил его. Все, что он должен был сделать в тот день, пошло прахом, и если случаю не суждено было свести его с каким-нибудь случайным посетителем, он мог остаться здесь на всю ночь или того дольше. Вскоре он добрался до кучи инструментов, разыскал молоток со стамеской и, перебираясь через гробы, вернулся к двери. Смрад в склепе становился все отвратительнее, но он не обращал на это внимания, на ощупь пытаясь справиться с неподатливым, изъеденным ржавчиной замком. Сколько бы он дал за свечу или хотя бы огарок! Но не было ни того, ни другого, и он продолжал кое-как, почти вслепую, ковыряться в замке.

Когда он понял, что надежды открыть замок при помощи этих жалких инструментов в таком непроглядном мраке нет никакой, то принялся смотреть по сторонам в поисках возможного выхода. Склеп вырыли на склоне холма, и узкий вентиляционный ход на потолке шел через несколько футов земли, так что этот вариант он сразу отмел. Узкое окошко в кирпичной стене над дверью, напротив, можно было расширить, если постараться как следует, и он рассматривал его, соображая, как можно до него добраться. В склепе не было лестницы и ничего, способного ее заменить; ниши для гробов сбоку и в глубине помещения, которыми пренебрегал Берч, не давали возможности подобраться к окну. Оставались только гробы, используя которые можно было соорудить подобие лестницы со ступенями, и он обдумывал, как лучше подступиться к ним. Он рассчитал, что высоты трех гробов хватит, чтобы добраться до окна, но надежнее было бы использовать четыре из них. Их размеры почти что совпадали, их можно было бы поставить друг на друга, и он прикидывал, как сопоставить все восемь ящиков так, чтобы четыре из них стали ступенями. Теперь он думал о том, что эта импровизированная лестница могла бы быть прочнее. Вряд ли ему хватало ума, чтобы вспомнить о тех, кто покоился в гробах.

В конце концов он решил уложить три ящика у стены параллельно друг другу, поставить на них еще четыре попарно и последний затащить на самый верх. На такую конструкцию можно было забраться, приложив минимум усилий, и легко достичь нужной высоты. Вдруг ему пришла в голову новая мысль – использовать в качестве основания только два гроба, а один оставить про запас, на случай если потребуется забраться еще выше. Затем невольный узник принялся за работу, бесцеремонно перетаскивая безответные останки смертных для постройки своей миниатюрной Вавилонской башни. Кое-какие гробы трескались, не выдерживая нагрузки, и он решил разместить самый крепкий из них, где лежал Мэттью Фэннер, на самом верху, чтобы опора под его ногами была как можно надежнее. В темноте все приходилось делать почти что наугад, и ему случайно попался нужный гроб, будто его направляла чья-то воля – он уже успел опрометчиво поставить его в третий ряд.

Когда башня была сложена, он дал отдых своим усталым рукам, усевшись на нижней ступени этого мрачного сооружения. Затем осторожно поднялся наверх, захватив инструменты, и узкое окно оказалось на уровне его груди. Вокруг окна была сплошь кирпичная кладка, и он не сомневался, что сумеет расширить его так, чтобы протиснуться наружу. С первыми ударами молотка послышалось то ли ободряющее, то ли насмешливое ржание лошади снаружи. В любом случае оно было как нельзя кстати, так как кирпичная кладка оказалась неожиданно прочной, став своего рода язвительной насмешкой над тщетой надежды смертных и тяжести труда, заслуживавшего всевозможного поощрения.

Солнце зашло, а Берч все еще работал в поте лица. Теперь он руководствовался почти лишь наитием, так как луна скрылась за набежавшими облаками, и хотя дело продвигалось медленно, он с облегчением видел, как расширилось отверстие в кладке. Он был уверен, что сможет покинуть склеп к полуночи, хотя эта мысль не мешалась в нем со страхом потустороннего. Избавленный от гнетущих раздумий о времени, месте и том, что покоилось у него под ногами, он философски вгрызался в камень; бранился, когда осколок отлетал в лицо, и захохотал, когда один из них попал во встревоженную лошадь, что паслась у кипариса. Скоро дыра увеличилась настолько, что он стал проверять, не сможет ли пролезть в нее, и гробы под ним качались и скрипели от этой возни. Он увидел, что ему не придется тащить наверх еще один ящик, так как отверстие было как раз на нужной высоте, и он сумел бы выбраться сразу, как только достаточно расширит его.

Должно быть, уже наступила полночь, когда Берч наконец решил, что теперь точно протиснется в окно. Несмотря на частые передышки, он порядком устал и вспотел, а потому спустился вниз, усевшись на стоявший внизу гроб, чтобы набраться сил для последнего рывка. Голодная лошадь ржала почти непрерывно, едва ли не зловеще, и он смутно желал, чтобы она успокоилась. Странно, но мысль о близкой свободе угнетала его; он страшился предстоящей вылазки, так как обрюзг, обленился и был уже немолод. Взбираясь обратно, он чувствовал, как сильно ему мешает лишний вес, а когда долез до самого верха, услышал, как опасно затрещали ломающиеся доски. Оказалось, что он напрасно выбирал самый крепкий гроб в качестве последней опоры – стоило ему вскарабкаться на него, как прогнившая крышка не выдержала, и он провалился на два фута вниз, где лежало то, о чем он даже не осмеливался думать. Лошадь, то ли испугавшись треска, то ли зловонного облака, вырвавшегося наружу, взбесилась, издав дикий крик, ничуть не похожий на ржание, и бросилась прочь во тьму, увлекая за собой грохочущую телегу.

Очутившись в этом ужасающем положении, Берч уже не мог с легкостью пролезть в окно и пытался собрать остатки сил, чтобы выбраться. Вцепившись в кладку по краям отверстия, он хотел было подтянуться, но почувствовал, как что-то схватило его за лодыжки. Впервые за эту ночь он испугался по-настоящему, так как не мог высвободиться из цепкого захвата, как ни пытался. Невыносимая боль пронзила его икры, словно что-то изранило их, и в его мозгу страх мешался с логическим объяснением происходящего, предполагавшим, что виной тому были щепки и гвозди, торчавшие из покореженного гроба. Кажется, он кричал. Как бы то ни было, будучи на грани обморока, он бешено брыкался, извиваясь.

В окно он сумел протиснуться лишь благодаря инстинкту и грохнулся на сырую землю, как бурдюк. Идти он не мог, и показавшаяся в небе луна освещала ужасное зрелище: гробовщик полз к кладбищенской сторожке, бессильно волоча за собой окровавленные ноги, зарываясь пальцами в черную грязь в безумном усилии, а тело отказывалось подчиняться ему, словно он пал жертвой ночного кошмара, где его преследовал призрак. Но за ним никто не гнался – его, живого, обнаружил смотритель кладбища Армингтон, услышав, как тот из последних сил скребется в дверь сторожки. Он уложил Берча на свободную постель и послал своего маленького сына Эдвина за доктором Дэвисом. Несчастный был в сознании, но речь его была бессвязной – он то и дело бормотал что-то про лодыжки, кричал: «Отпусти!» и «Застрял в склепе». Явился доктор с саквояжем, задал несколько кратких вопросов, а затем раздел пациента и снял с него ботинки с носками. Увиденное немало озадачило старого врача и даже напугало – на обеих лодыжках в области ахилловых сухожилий были рваные раны. Он стал расспрашивать гробовщика с необычной для доктора настойчивостью, и руки его дрожали, когда он поспешно накладывал повязку, словно хотел как можно скорее избавиться от этого зрелища.

Для беспристрастного врача Дэвис имел слишком мрачный вид и чересчур торопился с осмотром; кроме того, он вытягивал из обессиленного Берча малейшие подробности его злоключений. В особенности его интересовало, был ли Берч абсолютно уверен в том, что за гроб стоял наверху, как он выбирал его, точно ли этот гроб принадлежал Фэннеру и как в темноте он смог отличить его от дрянного гроба злобного старикашки Сойера. Неужели прочный гроб Фэннера сломался с такой легкостью? Дэвис долгие годы был сельским врачом; разумеется, он был свидетелем кончины Фэннера и Сойера и присутствовал на их похоронах. Он помнил, что при погребении Сойера его мучил вопрос: как труп мстительного фермера мог поместиться в гроб, столь похожий на тот, что предназначался невысокому Фэннеру? Доктор Дэвис провел у постели Берча целых два часа и затем ушел, строго наказав тому говорить всем, что ноги он поранил о гвозди и обломки досок, добавив, что доказать противное, равно как и поверить в это, невозможно и лучше бы ему вообще помалкивать и не обращаться к другим врачам. Впоследствии Берч исправно следовал совету доктора, пока на закате дней не поведал мне свою историю, и стоило мне увидеть старые, побелевшие рубцы, как я согласился с тем, что он поступал разумно. Он навсегда остался калекой, так как разорванные сухожилия плохо срослись; но я думаю, что его рассудок пострадал еще сильнее; некогда флегматичный, логический ум был изуродован, и печально было наблюдать, как он реагировал, заслышав слова «пятница», «склеп», «гроб» наряду с менее прозрачными случайными ассоциациями. Его напуганная лошадь вернулась домой, чего нельзя было сказать о его рассудке, скованном страхом. Он переменил профессию, но всегда жил под гнетом прошлого. Быть может, виной тому был страх или запоздалое чувство раскаяния в прошлых проступках. Разумеется, его пристрастие к выпивке лишь усугубляло его положение.

Той ночью доктор Дэвис покинул Берча, прихватив фонарь, и направился в старый кладбищенский склеп. В свете луны виднелись разбросанные обломки кирпичей и поврежденный фасад; замок огромной двери легко открылся снаружи. В дни своей молодости он немало повидал в секционных и вошел внутрь, несмотря на тошнотворный запах; глазам его открылось омерзительное зрелище. Он вскрикнул и вслед за тем испустил вздох ужаса. Затем он опрометью кинулся назад в сторожку и, невзирая на клятву врача, принялся изо всех сил трясти несчастного гробовщика, шепча тому на ухо слова, что жгли слух Берча, словно яд:

– Берч, это был гроб Асафа, как я и думал! Я узнал его по зубам, на верхней челюсти недоставало двух резцов… во имя всего святого, никому не показывай свои раны! Тело почти разложилось, но сколько злобы было там, где прежде было его лицо! Ты же знаешь, как злопамятен был Асаф, и помнишь, как он свел в могилу старого Рэймонда спустя тридцать лет после того, как они повздорили из-за межи; как раздавил щенка, что тявкал на него в августе прошлого года… Берч, это был сам дьявол во плоти, и месть его была сильнее, чем сама старуха Смерть! Боже, что за неистовая злоба! Как хорошо, что я не перешел ему дорогу!

Зачем ты так с ним поступил, Берч? Он был негодяем, и я не виню тебя в том, что ты сколотил для него такой плохой гроб, но в этот раз ты зашел слишком далеко! Да, пусть ты и сэкономил на материалах, но ты же прекрасно знал, какого роста коротышка Фэннер!

До самой смерти мне не забыть увиденного. Должно быть, ты здорово брыкался – гроб Асафа лежал на полу. Его голова была раздавлена и все тело разбито. Я много чего повидал, но это уж слишком. Око за око! Берч, видит Бог, ты получил по заслугам. Меня чуть не вывернуло при виде его головы, но омерзительней всего то, что ты отрезал ему стопы, чтобы труп влез в гроб Мэтта Фэннера!

1925

Полярис

В северном окне моей спальни жутким светом сияет Полярная Звезда. Сияет долгими, дьявольскими часами среди непроглядной тьмы. Осенью, когда бранятся и стенают северные ветра и на болотах деревья с порыжелой листвой что-то шепчут друг другу в предрассветный час под рогатой, тающей луной, я сижу у оконного переплета и наблюдаю за этой звездой. Там, в высоте, пока медленно тянутся часы, переливаясь, дрожит Кассиопея, а Большая Медведица громоздится за влажными от испарений болотными деревьями, качающимися на ночном ветру. Перед самым рассветом над кладбищем на невысоком холме красным мигает Арктур, и Волосы Вероники причудливо мерцают вдали на таинственном востоке, но все так же глумлива Полярная Звезда, глядящая вниз из черной бездны, безобразно моргая, словно неимоверное безумное око, что тщится передать некую странную весть, но помнит лишь то, что должна о чем-то сказать мне, не ведая сути тех слов. Спать я могу лишь тогда, когда небо затянуто облаками.

Я ясно помню ночь великой Авроры, когда над болотом сверкали вспышки сатанинского света. Лучи скрылись за тучами, и я уснул.

Под рогатой ущербной луной я впервые увидел тот город. Безмолвный, величественный, он простирался на плато, в низине меж незнакомых горных вершин. Из мертвенно-бледного мрамора были сложены его стены и башни, колонны, купола и мостовые. На мраморных улицах высились мраморные колоннады с мрачными, обрамленными бородой ликами на капителях. Воздух был теплым, недвижным. В небе, приблизительно в десяти градусах от зенита, сияла на страже Полярная Звезда. Я долго смотрел на город, но день все не наступал. Когда красный Альдебаран, мерцавший низко в небе, не заходя за горизонт, продвинулся на четверть своего пути, в домах и на улицах я увидел свет и движение. Фигуры в неведомых одеяниях, но с благородной статью и знакомые мне, ходили вокруг, и под рогатой тающей луной я слышал мудрые речи мужей на понятном мне языке, что был не похож ни на один из тех, что я знал. А когда красный Альдебаран преодолел больше половины пути над горизонтом, все вновь потонуло во тьме и молчании.

Проснувшись, я был уже не тот, что прежде. В памяти моей отпечатался образ города, а в душе росло иное, смутное воспоминание, природа которого тогда была мне неведома. С тех пор, в те ночи, когда небо скрыто за облаками и я мог спать, я часто видел тот город; иногда под ущербной рогатой луной, а иногда под жаркими желтыми лучами солнца, низко катившегося над горизонтом, не клонясь к закату. А ясными ночами взгляд Полярной Звезды пылал доселе невиданной злобой.

Постепенно я стал задаваться вопросом: что же я делал в том городе на неведомом плато меж незнакомых горных вершин? Сперва довольствуясь тем, что наблюдаю его бестелесно, отовсюду, теперь я желал понять, как я связан с ним, заговорить с мрачными мужами, чьи речи каждодневно слышались на площадях. Я говорил себе: «Это не сон, ведь как могу я доказать, что иная жизнь в доме из камня к югу от мерзких болот и кладбища на невысоком холме, где в северном окне я каждый день вижу пронзительное око Северной Звезды, реальнее жизни здесь?»

Однажды ночью, слушая беседу на большой площади со множеством статуй, я ощутил некую перемену: наконец, я обрел собственное тело. Я больше не был чужаком на улицах Олатоэ, что лежит на плато Саркис меж вершин Нотона и Кадифонека. Я слышал, как говорил мой друг Алос, и речь его была усладой моей души: то были слова истинного мужа и патриота. В ту ночь пришли вести о падении Дайкоса и наступлении Инутов, приземистых, дьявольских, желтокожих врагов, пять лет назад явившихся из неизвестной земли на западе, сперва опустошая границы нашего царства, и ныне подступившихся к его городам. Заняв укрепления у подножия гор, они проложили себе путь на плато, и каждый гражданин теперь должен был сражаться с удесятеренной силой, ведь низкорослые создания были могучими воинами, но не ведали и крупицы чести, что удерживала наших высоких сероглазых мужей Ломара от истребительных походов.

Под началом Алоса, моего друга, были все войска на плато, и на него возлагалась последняя надежда нашей земли. В этот раз он говорил об угрозе, ожидавшей нас, призывая мужей Олатоэ, храбрейших из ломарцев, поступить подобно предкам, вынужденным уйти на юг из Зобны, когда сдвинулся гигантский ледник (как и потомкам нашим суждено будет когда-то покинуть землю Ломар), храбро и победоносно разметав волосатых длинноруких каннибалов-гнофкехов, преградивших им путь. Алос не позволил мне, тщедушному, лишавшемуся чувств от нервного напряжения или телесных невзгод, примкнуть к рядам воинов. Но глаза мои были самыми зоркими среди всех горожан, несмотря на долгие часы, проведенные за изучением Пнакотских рукописей и приобщением к мудрости Отцов Зобны, так что мой друг, не желая обрекать меня на бездействие, дал мне задание непревзойденной важности. Он послал меня на вершину дозорной башни Тапнена; мне суждено было стать глазами всего нашего войска. Если Инуты отважатся штурмовать цитадель, пройдя по узкому проходу за пиком Нотона, чтобы застать врасплох гарнизон, я должен был зажечь сигнальный огонь, предупредив его защитников, чтобы спасти город от неминуемой гибели.

На башню я взошел в одиночестве: все крепкие телом мужи были нужны внизу. Мой разум мутился от истощения и волнения, ведь я не спал уже много дней, но воля моя была непреклонна, ведь я любил свою родную землю Ломар и мраморный город Олатоэ, что лежали меж пиками Нотона и Кадифонека.

Но пока я стоял в покоях на самом верху той башни, я видел тающую рогатую луну, красную, зловещую, дрожавшую в тумане над далекой долиной Банофа. Сквозь отверстие в крыше мерцала бледная Полярная Звезда, трепещущая, словно живая, глядевшая вниз подобно демону-искусителю. Мне мнилось, что ее дух злобно нашептывал мне, предательски склоняя ко сну, и слова, сулившие злосчастье, монотонно повторялись вновь и вновь:

Спи, о страж, покуда свет

В шесть и двадцать тысяч лет

Обернется и вернет

Мой огонь на небосвод.

Звезды новые гореть

Будут там, где неба твердь;

Звезд покоя, звезд забвенья

Сладостно благословенье:

Лишь когда назад вернусь,

С прошлым в двери постучусь.

Тщетно я боролся со сном, пытаясь связать эти странные слова с преданиями о небесах, известными мне из Пнакотских рукописей. Моя голова, кружась и тяжелея, склонилась на грудь, и когда я снова поднял взгляд, я грезил; в окно над ужасными, качающимися деревьями призрачного болота мне ухмылялась Полярная Звезда. И я сплю, сплю до сих пор.

Мучимый стыдом и отчаянием, иногда я неистово кричу, умоляя созданий из сна разбудить меня, чтобы Инуты не прокрались по тропе за пиком Нотона, застав врасплох стражей цитадели, но создания эти суть демоны, что смеются надо мной, отвечая, что я не сплю. Они потешаются надо мной во сне, пока желтолицые враги подбираются все ближе и ближе. Я не исполнил свой долг, я предал мраморный город Олатоэ и подвел Алоса, своего друга и командира. Но тени из моих снов по-прежнему издеваются надо мной. Они твердят, что земля Ломар существует лишь в моих грезах; что в тех краях, где в небе высится Полярная Звезда и над горизонтом ползет красный Альдебаран, где тысячи лет нет ничего, кроме льда и снега, и не ступала нога человека, есть лишь приземистые, снедаемые холодом желтокожие создания, имя которым «эскимосы».

И пока я терзаюсь от мучительной вины, в отчаянном стремлении спасти город, над которым нависла угроза, что с каждым мгновением все страшней, и тщетно пытаюсь очнуться от странного сна в каменном доме к югу от мерзких болот и кладбища на невысоком холме, Полярная Звезда, зловещая, чудовищная, наблюдает из черной бездны, безобразно моргая, словно неимоверное безумное око, что тщится передать некую странную весть, но помнит лишь то, что должна о чем-то сказать мне, не ведая сути тех слов.

1920

Рок, что постиг Сарнат

Есть в земле Мнар необозримое стоячее озеро; ни один ручей не питает его и ни один не вытекает из него. Десять тысяч лет назад на его берегах стоял могучий город Сарнат, но теперь Сарната не стало.

Говорят, что в незапамятные времена, когда мир еще был молодым, еще до того, как люди Сарната пришли в землю Мнар, иной город стоял у озера, серый каменный город Иб, что был так же стар, как и само озеро, и населен созданиями, неприятными на вид. Весьма странными и уродливыми были они, как и многие другие твари зарождающегося, еще не оформленного мира. Письмена цилиндрических камней Кадатерона говорят, что населявшие Иб создания были зелеными, как воды озера и туманы, стоявшие над ним, пучеглазыми, шлепали толстыми губами, уши их были нелепыми, и они были лишены дара речи. Говорилось также, что они явились ночью с луны, окутанные туманом, вместе с безбрежным озером и каменным городом Иб. Как бы там ни было, доподлинно известно, что они поклонялись сине-зеленому идолу, вырезанному из камня и обликом подобному Бокругу, великой водяной ящерице, перед которым устраивали дикие пляски под растущей луной. В пергаментах Иларнека говорится, что однажды они открыли огонь, и с той поры разжигали костры во время многочисленных церемоний. Но письменных упоминаний об этих созданиях сохранилось немного, так как жили они в глубокой древности, а человечество юно, и его знания о тварях, населявших мир в те дни, весьма скудны.

Прошли миллиарды лет, и в землю Мнар пришли люди: смуглые пастухи с шерстистыми стадами, построившие Траа, Иларнек и Кадатерон на извилистой реке Аи. Некоторые из племен, что были бесстрашнее прочих, продвинулись к озерному берегу и возвели Сарнат там, где земля была богата драгоценными металлами.

Кочевые племена заложили первые камни Сарната недалеко от серого города Иб и немало дивились его обитателям. Но их удивление мешалось с ненавистью, так как они считали, что негоже подобным тварям появляться в мире людей после захода солнца. Их пугали странные серые каменные статуи Иба, вселявшие в них страх своей невероятной древностью. Никто не мог сказать, почему эти твари и эти колоссы пробыли в этом мире так долго; быть может, причиной был покой, царивший в земле Мнар, удаленной от других краев, что пробуждались или погружались в сон.

Чем дольше люди Сарната видели тварей Иба, тем сильнее росла их ненависть, отчасти и потому, что те создания были слабыми; их мягкая, студенистая плоть не могла противиться ни камню, ни копьям, ни стрелам. И настал день, когда молодые воины – пращники, копейщики и лучники – двинулись маршем на Иб и убили всех его жителей, сталкивая причудливые тела в озеро длинными копьями, так как не желали касаться их руками. Противные им колоссы из серого камня также были сброшены в воды озера, и они поражались, сколько труда, должно быть, ушло на то, чтобы доставить их сюда из неведомого далека, ведь ни в земле Мнар, ни в соседних краях подобных камней не было.

И ничего не осталось от древнего Иба, кроме сине-зеленого резного каменного идола, обликом подобного Бокругу, водяной ящерице. Его молодые воины забрали с собой, в Сарнат, как символ победы над древними богами и тварями Иба, как знак того, что теперь они правили землей Мнар. Должно быть, ночью, после того как его воздвигли в храме, случилось нечто страшное, так как над озером видели странные огни, а наутро люди увидели, что идол исчез, и верховный жрец Таран-Иш лежал бездыханный, словно сраженный неведомым ужасом. Перед смертью неверной рукой Таран-Иш успел нацарапать на смарагдовом алтаре знак Рока.

Множество жрецов сменилось после Таран-Иша, но сине-зеленого каменного идола так и не нашли. Друг за другом следовали века, Сарнат достиг небывалого расцвета, и лишь жрецы да старухи помнили, что нацарапал Таран-Иш на смарагдовом алтаре. Торговый путь теперь пролегал меж Сарнатом и Иларнеком, и драгоценные металлы из земных глубин меняли на другие металлы, редкие ткани, украшения, книги, ремесленные инструменты и все предметы роскоши, известные тем, кто селился на берегах извилистой реки Аи, а также в иных пределах. Так расцветал Сарнат, и полнился могуществом, мудростью и красотой, и отправлял войска, чтобы подчинить соседние города, и со временем цари, восседавшие на троне Сарната, стали править всей землей Мнар и многими соседними краями.

Чудом всего света, гордостью всего человечества был великолепный Сарнат. Стены его были сложены из отполированного мрамора, добытого в пустыне, и высота их составляла триста локтей, а ширина семьдесят пять, так что наверху могли разъехаться две колесницы. Их протяженность составляла полных пять сотен стадий, и они обрывались на берегу озера, где насыпь из зеленого камня сдерживала волны, что раз в году необъяснимым образом поднимались на озере в день празднества по случаю разрушения Иба. Пятьдесят улиц Сарната шли от озера к воротам караванов, и еще пятьдесят пересекали их. Их вымостили ониксом, а те, где шествовали лошади, верблюды и слоны, – гранитом. А ворот из бронзы было столько же, сколько и улиц, обращенных к суше, и у каждых стояли фигуры львов и слонов из неизвестной ныне породы камня. Дома горожан были сложены из обожженного кирпича и халкидона, и у каждого был обнесенный стеной сад с прозрачным озерцом. Построены они были с небывалой искусностью: в других городах не было подобных домов, и путники из Траа, Иларнека и Кадатерона поражались высоким блистающим куполам, порой видневшимся среди прочих крыш.

Но еще чудесней были дворцы, храмы и сады, посаженные еще во времена царя Зоккара. Меньшие из множества дворцов затмевали любой в Траа, Иларнеке и Кадатероне. Были они столь высокими, что, поднимаясь наверх, могло показаться, что ты со всех сторон окружен небом, а когда зажигали факелы, пропитанные маслами Дотура, на стенах разворачивались грандиозные картины, изображавшие царей во главе своих войск, захватывающие и поражающие воображение. Велико было число храмовых колонн из подцвеченного мрамора, покрытых резьбой непревзойденной красоты. В большинстве дворцов полы украшали мозаики из бериллов, лазурита, сардоникса, карбункулов и прочих камней, выполненные столь искусно, что ступавший по ним будто шел по лугу, усеянному редчайшими цветами. Схожим образом были украшены и хитроумно устроенные фонтаны: изящный танец ароматных струй был приятен глазу. Все остальные здания затмевал собой дворец царей Мнара и всех окрестных земель. Трон покоился на припавших к земле золотых львах, а к нему вела лестница со множеством сверкающих ступеней. Он был целиком вырезан из слоновой кости, и никто из живущих не мог сказать, где был добыт столь громадный бивень. Во дворце было множество галерей и амфитеатров, где на потеху царям воины бились со львами и слонами. Когда из могучих акведуков в амфитеатры подавали озерную воду, разыгрывались морские баталии или пловцы сражались со смертоносными глубинными тварями.

Высоко, подобно башням, возносились семнадцать храмов Сарната из многоцветного камня, неведомого в других краях. На целую тысячу локтей вздымался величайший из них – обитель верховных жрецов, живших в роскоши, едва ли уступавшей царской; там собирались толпы, чтобы поклониться Зо-Калару, Тамашу и Лобону, главным божествам Сарната, чьи курившиеся благовониями святилища были подобны тронам властителей. Обрамленные бородами лица Зо-Калара, Тамаша и Лобона казались настолько живыми, что можно было поклясться: сами милостивые боги восседали на тронах из слоновой кости. По лестнице с бессчетным числом циркониевых ступеней жрецы поднимались на самый верх башни, откуда каждый день могли видеть весь город, окрестные равнины и озеро, разгадывали тайны луны, движения звезд и планет, а по ночам наблюдали за их отражением в озерных водах. Здесь они вершили сокровенный древний ритуал, порочащий ненавистного Бокруга, водяную ящерицу, и здесь же стоял смарагдовый алтарь, где рукой Таран-Иша был выведен знак Рока.

Столь же чудесными были и сады, что создал древний царь Зоккар. Располагались они в центре Сарната, занимая большое пространство, окруженное высокой стеной. Над ними был возведен величественный стеклянный купол, сквозь который в ясную погоду светило солнце и были видны луна и звезды, а в ненастье на нем появлялись их сверкающие изображения. Летом в сады нес прохладу свежий, благоухающий ветерок, создаваемый взмахами опахал, а зимой потайные огни поддерживали там тепло, и потому в этих садах всегда царила весна. Ручейки бежали по светлой гальке, разделяя луга и рощицы всех оттенков зеленого, а над ними стояло множество мостов. Многие обрывались водопадами, и многие впадали в озера, покрытые лилиями. Белые лебеди скользили по воде, и пение редких птиц сливалось с мелодией водных струй. На благоухоженных террасах были устроены зеленые площадки, тут и там обрамленные вьющимися стеблями винограда и сладко пахнущими цветами, и стояли сиденья и скамьи из мрамора и порфира. В многочисленных святилищах и молельнях каждый мог отдохнуть или поклониться младшим божествам.

Каждый год в Сарнате устраивалось празднество в честь разрушения Иба, и в этот день было не счесть выпитого вина, песен, танцев и прочих всевозможных увеселений. Великие почести воздавались духам тех, кто уничтожил странных древних тварей, и над памятью о тех созданиях и их божествах глумились танцоры и лютнисты, увенчанные розами из садов Зоккара. Цари смотрели на озеро, проклиная кости мертвецов, что покоились там, под водой. Сперва верховные жрецы не одобряли эти празднества, так как меж ними жива была память о загадочном исчезновении сине-зеленого идола, ужасной гибели Таран-Иша и его последнем предупреждении. И они говорили, что со своей высокой башни иногда видят огни в глубинах озера. Но шли бестревожные годы, и даже жрецы, наконец, стали смеяться, сыпать проклятиями и участвовать в оргиях вместе с пирующими. И в самом деле, не в их ли высокой башне вершился тайный древний обряд поношения Бокруга, водяной ящерицы? Тысячу лет уделом Сарната были роскошь и благодать, и весь мир людской дивился ему и гордился им.

Тысячелетие разрушения Иба отмечалось с немыслимым великолепием. О памятном дне стали говорить еще за десять лет во всей земле Мнар, и когда он был совсем близок, в Сарнат потянулись караваны лошадей, верблюдов и слонов из Траа, Иларнека, Кадатерона и всех городов земли Мнар и окрестных краев. В назначенную ночь под мраморными стенами взметнулись княжеские шатры и палатки путешественников, и на всем берегу слышались радостные песни пирующих. Царь Наргис-Хай в своем пиршественном зале упивался старинным вином из подвалов покоренного Пната, в кругу праздной знати и услужливых рабов. На том пиру подавалось множество необычайных деликатесов: павлины острова Нариэль в Срединном Океане, козлята с далеких гор Имплана, копыта верблюдов пустыни Бназик, орехи и пряности садов Кидатрии, жемчужины омываемого волнами Мтала, растворенные в уксусе из Траа. Подавались бессчетные соусы, приготовленные мастерами поварского искусства со всей земли Мнар, способные угодить любому изощренному вкусу. Но роскошь всех прочих блюд меркла перед невероятными рыбами, пойманными в озере: каждого из этих гигантов подавали на золотом подносе в обрамлении рубинов и алмазов.

В то время как царь со свитой пировали во дворце и дивились главному блюду, ожидавшему их на золотых подносах, празднество продолжалось повсеместно. В башне главного храма веселились жрецы, а в шатрах у городских стен – князья всех окрестных земель. Верховный жрец Гнаи-Ка первым заметил, как в озеро спускаются тени с растущей луны и как мерзкий зеленый туман поднимается к ней от воды, окутывая отвратительным зеленым свечением башни и купола обреченного Сарната. Вслед за тем наблюдатели с башен и на лишенном стен берегу увидели странные огни на воде и что серая скала Акурион, ранее вздымавшаяся над озером, почти полностью скрылась под водой. Все сильнее становился страх, объявший тех, кто видел все это, и князья Иларнека и далекого Рокола приказали разобрать шатры, поспешно удалившись к берегам реки Аи, еще не осознав грядущей беды, но смутно предчувствуя ее.

Ближе к полуночи распахнулись настежь все бронзовые врата Сарната, сквозь которые неслись обезумевшие толпы, словно черная саранча покрывая равнину; так, охваченные страхом, бежали из города все князья и все путешественники. На их лицах лежала печать безумия, порожденная немыслимым ужасом, а с губ срывались столь пугающие слова, что никто из услышавших их не посмел задержаться, чтобы убедиться в их правдивости. Пронзительно кричали те из людей, что в страхе посмели заглянуть в окна пиршественного зала, где вместо Наргис-Хая, царедворцев и рабов теперь было жуткое пляшущее сонмище неописуемых зеленых бессловесных тварей с глазами навыкате, безобразно толстыми губами и нелепыми ушами; в лапах они сжимали украшенные рубинами и алмазами золотые подносы, на каждом из которых горело противоестественное пламя. И все князья, все путешественники, бегущие из обреченного Сарната на лошадях, верблюдах и слонах, вновь бросили взгляд на окутанное туманом озеро и увидели, что великая скала Акурион теперь полностью скрылась под водой.

По всей земле Мнар и окрестным краям разнеслась весть из уст тех, кто бежал из Сарната, и караваны перестали тянуться в этот проклятый город за драгоценными металлами. Уже давно там не ступала нога случайного путника, и одни лишь храбрецы, дерзновенные юноши из далекой Фалоны отважились побывать там; золотоволосые, голубоглазые смелые юноши, подобных которым не рождалось в земле Мнар. Они в самом деле отправились к озеру, чтобы взглянуть на Сарнат, и увидели спокойное безбрежное озеро, серую скалу Акурион, что вздымалась над ним, но от города, которым восхищались и гордились люди всего света, не осталось ни следа. Там, где раньше стояли стены в триста локтей и еще более высокие башни, теперь расстилался лишь болотистый берег, и там, где некогда жили пятьдесят миллионов людей, теперь ползали лишь омерзительные зеленые водяные ящерицы. Ничего не осталось и от рудников, где добывали драгоценные металлы: то был Рок, что постиг Сарнат.

Но оставался наполовину скрытый камышами загадочный идол из зеленого камня; невероятно древний, покрытый водорослями, обликом подобный Бокругу, великой водяной ящерице. Идол сохранили как святыню в верховном храме Иларнека, и впоследствии под растущей луной ему поклонялись во всей земле Мнар.

1938

Белый Корабль

Я – Бэзил Элтон, смотритель маяка Северного Мыса, как мой отец и мой дед. Серый маяк возведен далеко от берега, над погруженными в воду скользкими серыми скалами, что обнажаются во время отлива и вновь скрываются, когда настает прилив. Сотню лет мимо его огня проходили величественные суда семи морей. В дни моего деда их было много; в дни моего отца не так много, а теперь их так мало, что иногда я чувствую себя до странного одиноким, так, словно я последний человек на нашей планете.

С далеких берегов в старину под белыми парусами приходили караваны торговых кораблей: с далеких берегов Востока, где светят теплые солнца и сладостные ароматы парят над чудесными садами и ликующими храмами. Старые морские волки часто захаживали к моему деду и рассказывали об этом, а он, в свою очередь, рассказывал отцу, а тот – мне, долгими осенними вечерами, когда с востока дул зловещий ветер. Об этом, как и о многом другом, я читал в книгах, подаренных мне, когда я был молодым и жаждал знаний.

Но тайное знание океана куда удивительнее, чем легенды старых моряков и книжные предания. Синий, зеленый, серый, белый или черный; спокойный, бурный или подобный горным вершинам, океан никогда не молчит. Всю свою жизнь я наблюдал за ним, слушал его, и он хорошо мне знаком. Сперва он рассказывал мне лишь простые, короткие истории о спокойных пляжах и близлежащих гаванях, но с годами стал дружелюбнее, и я узнал от него куда больше; он говорил со мной о куда более странных вещах, из далеких времен и пространств. Иногда на вечерней заре серые туманы на горизонте расступались, и я видел проблески того, что лежит извне, а иногда но ночам воды глубокого моря становились прозрачными и светились, позволяя мельком заглянуть в его глубины. И эти мимолетные видения были отблесками того, что было, есть и будет, ведь океан древнее гор, и ноша его – память и грезы самого Времени.

При полной луне, стоявшей высоко в небе, с юга являлся Белый Корабль. Приходил с юга, беззвучно, безмолвно скользя над океаном. Когда море волновалось, когда было спокойным, при попутном и встречном ветре он всегда шел беззвучно, безмолвно, и я видел далекие паруса и ряды длинных причудливых весел в ритмичном движении. Однажды ночью я заметил на палубе человека, бородатого, облаченного в мантию, и мне почудилось, что он зовет меня взойти на борт и отправиться к прекрасным неведомым берегам. С тех пор я много раз видел его в полнолуние, и он всегда звал меня.

Луна сияла в ту ночь, когда я ответил на его зов и прошел над водами по дороге из лунных лучей к Белому Кораблю. Из уст человека, что звал меня, раздалось приветствие на мелодичном, хорошо знакомом мне языке, и гребцы часами негромко пели, пока корабль плавно шел на таинственный юг, озаренный мягким золотым сиянием полной луны.

А когда зарождался день, ясный и лучезарный, я увидел зеленые берега далекого края, светлого и прекрасного, незнакомого мне. Из моря вздымались великолепные террасы, поросшие зеленью, деревьями, местами поблескивали белые крыши и колоннады странных храмов. Мы подошли ближе к зеленому берегу, и бородатый человек сказал мне, что это земля Зар, где живут все мечты и мысли о прекрасном, что однажды приходят к людям и после забываются. И когда я снова взглянул на террасы, я увидел, что его слова правдивы, так как мне явилось множество образов, уже виденных мною по ту сторону туманов на морском горизонте и в глубинах фосфоресцирующих вод. Там же я видел создания и чудеса, великолепнее которых я еще не встречал никогда; откровения юных поэтов, что умирали в нужде до того, как мир узнал об их грезах и снах. Но мы не пристали к лугам на склонах Зара, так как говорят, что если кто-то ступит на них, то никогда больше не вернется к своим родным берегам.

И Белый Корабль тихо отошел от усеянных храмами склонов земли Зар, и вдали на горизонте мы увидели башни могучего города, и бородатый человек сказал: «Вот Таларион, Город Тысячи Чудес, обитель тайн, что тщетно пытается постигнуть человек». И я снова взглянул на него, когда мы подошли ближе, увидев, что этот город величайший из всех, что я знал или видел в своих снах. Башни его храмов возносились до самого неба, так высоко, что ни один человек не видел их вершин, а далеко над горизонтом простирались мрачные серые стены, из-за которых виднелись немногочисленные крыши, загадочные и зловещие, но богато украшенные фризами и завораживающими скульптурами. Мной завладело неодолимое желание войти в этот пугающий, но пленительный город, и я заклинал бородатого человека высадить меня на каменном причале у гигантских резных ворот Акариэль, но он мягко отверг мою просьбу, сказав: «Многие входили в Таларион, Город Тысячи Чудес, но никто не вернулся назад. Там бродят лишь демоны и безумные создания, потерявшие человеческий облик, а на улицах белеют неупокоенные кости тех, что осмелились взглянуть на дух Латхи, владычествующий над городом». И Белый Корабль миновал стены Талариона и много дней следовал за летевшей к югу птицей, чье блестящее оперение было того же цвета, что и небо, откуда она явилась.

Так мы прибыли к отрадным берегам, усыпанным пестрыми цветами всевозможных оттенков, а вдали на материке мы разглядели земли, утопавшие в благостных садах, и светлые деревья под полуденным солнцем. Из жилищ, лежавших за пределами нашего взора, внезапно слышались обрывки песен под стройный аккомпанемент лиры, мешающиеся с еле слышным смехом, столь сладкозвучным, что я призывал гребцов поспешить, чтобы скорее добраться до этой земли. И бородатый человек не произнес ни слова, лишь наблюдал за мной, пока мы приближались к усеянному лилиями берегу. Внезапно ветер, подувший с цветущих лугов и кудрявых лесов, донес до нас запах, почуяв который я содрогнулся. Ветер усилился, и воздух наполнился смертоносным, страшным смрадом чумных городов и разрытых кладбищ. И когда мы, словно одержимые, понеслись прочь от проклятых берегов, бородатый человек, наконец, проговорил: «Это Зура, Край Недосягаемых Удовольствий».

И снова Белый Корабль последовал за небесной птицей, над благословенными теплыми морями, овеваемыми ласковым, ароматным бризом. День за днем, ночь за ночью мы плыли вперед и при полной луне слушали мелодичные песни, милые сердцу, как в ту далекую ночь, когда мы оставили мои родные края. Взошла луна, когда мы наконец бросили якорь в гавани Сона-Нил, укрытой двумя хрустальными мысами, поднимающимися из моря и сходящимися сияющей аркой. То была Земля Мечты, и мы сошли на покрытый зеленью берег по золотому мосту из лунных лучей.

В земле Сона-Нил нет не времени, ни пространства, ни страданий, ни смерти; там я провел целую вечность. Ее рощи и луга свежие, цветы яркие и ароматные, ручьи голубые и мелодичные, фонтаны чистые и прохладные, а храмы, замки и города земли Сона-Нил величавы и ослепительны. Нет края у этой земли, и за каждым прекрасным видом открывается иной, еще прекраснее. В сельской местности и среди величия городов как им вздумается гуляют веселые люди, каждый из которых наделен незапятнанной красотой и неомраченным счастьем. И на протяжении веков я в блаженстве бродил по садам, где затейливые пагоды глядели сквозь благодатные кущи, а белые тропы окружали нежные цветы. Я взбирался на приветливые холмы, с вершин которых мне открывались чарующие, чудесные виды увенчанных башнями городков, гнездившихся в зеленых долинах, и золотых куполов исполинских городов, сверкавших над бесконечно далеким горизонтом. И в свете луны я смотрел на искрящееся море, хрустальные мысы и безмятежную гавань, где стоял на якоре Белый Корабль.

Однажды ночью, в незапамятный год Тхарп, на фоне полной луны я увидел силуэт той небесной птицы, что вела нас, и впервые ощутил беспокойство. Тогда я обратился к бородатому человеку, сказав, что теперь желаю отправиться в далекую Катурию, которую не видел никто из смертных, но верили, что лежит она за базальтовыми столпами запада. Это Земля Надежды, где сияют безупречные идеалы всего, о чем мы знаем; по крайней мере, так говорят люди. Но бородатый человек ответил мне: «Берегись гибельных морей, за которыми, по словам людей, лежит Катурия. В краю Сона-Нил нет ни боли, ни смерти, но кто знает, что лежит за базальтовыми столпами на Западе?» Тем не менее в полнолуние я взошел на борт Белого Корабля и в сопровождении моего колеблющегося спутника покинул счастливую гавань, отправившись в неизведанные воды.

И небесная птица вновь летела впереди и вела нас к базальтовым столпам Запада, но на этот раз не было слышно тихих песен гребцов под полной луной. В своем воображении я часто представлял неведомые земли Катурии с ее величавыми рощами и дворцами, думая о новых восторгах, что ждут впереди. «Катурия, – говорил я себе, – обитель богов и край бессчетных золотых городов. В ее лесах растут алоэ и сандал, как в ароматных садах Каморина, а меж деревьями порхают сладкоголосые пестрые птицы. На зеленых, цветущих склонах гор Катурии стоят храмы из розового мрамора со множеством красочных резных изображений и прохладными серебряными фонтанами во дворах, где упоительно поют благоуханные воды реки Нарг, чей исток лежит в подземном гроте. А города Катурии обнесены золотыми стенами, и улицы также вымощены золотом. В городских садах цветут необыкновенные орхидеи, а дно душистых озер из кораллов и янтаря. Ночью улицы и сады освещают яркие фонари из трехцветных черепашьих панцирей, и там слышны тихие песнопения и звуки лютни. Все дома в Катурии – дворцы, возведенные над ароматными каналами с водой священной реки Нарг. Дома эти из мрамора и порфира, а крыши их сверкают золотом, отражая лучи солнца, украшая величественные города, за которыми с далеких горных вершин наблюдают благодатные боги. Прекрасней всех дворец великого владыки Дориба, которого одни считают полубогом, другие же богом. Высок дворец Дориба, и стены его венчает множество башен. Его просторные залы способны вместить целые толпы, и здесь же висят трофеи минувших эпох. Крыша его из чистого золота, ее поддерживают высокие колонны из рубинов и лазури со столь искусно высеченными скульптурами богов и героев, что смотрящий на них в вышине словно созерцает оживший пантеон Олимпа. Полы во дворце из стекла, и под ними текут хитроумно освещенные воды реки Нарг, где весело плещутся рыбы, обитающие лишь в пределах благословенной Катурии».

Вот что я твердил себе о Катурии, но бородатый человек все увещевал меня повернуть назад, к счастливым берегам земли Сона-Нил, знакомой людям, Катурию же не видел никто и никогда.

На тридцать первый день, следуя за птицей, мы узрели базальтовые столпы Запада. Туман окутывал их, и ни один человек не мог заглянуть за них или увидеть их вершины, о которых говорили, что они воистину достигают самых небес. И бородатый человек снова умолял меня вернуться обратно, но я не слушал его, так как в тумане за базальтовыми столпами мне чудилось пение и звуки лютни, слаще, чем самые сладкозвучные песни Сона-Нил, восхвалявшие и славившие меня, что отправился в столь далекий путь под полной луной и жил в Земле Мечты.

И под звуки этой мелодии Белый Корабль вошел в туман меж базальтовыми столпами Запада. И когда музыка смолкла и рассеялся туман, мы увидели не земли Катурии, но бурное, стремительное море, по которому наше беспомощное судно неслось к неведомой цели. Вскоре нашего слуха достиг шум падающей воды, и далеко на горизонте мы увидели гигантское облако водной пыли над чудовищным водопадом, где в бездонное ничто низвергались воды всех океанов мира. Тогда бородатый человек обратил ко мне лицо, мокрое от слез, и сказал: «Мы отвергли прекрасный край Сона-Нил, который больше никогда не увидим. Величие богов превыше людского, и они одержали верх». И я закрыл глаза перед катастрофой, которой, как я знал, не миновать, и больше не видел небесную птицу, насмешливо распустившую синие крылья над краем бурлящей стремнины.

Вслед за падением все поглотила тьма, и я слышал вопли людей и тварей, что не могли быть людьми. С востока налетел ураганный ветер, оледенивший меня, съежившегося на мокрой каменной плите, поднявшейся из-под моих ног. Затем раздался новый удар, и я открыл глаза, увидев, что нахожусь на площадке маяка, покинутого мной целую вечность назад. Внизу в темноте виднелись неясные очертания огромного корабля, разбившегося о жестокие скалы, и, оторвав взгляд от его останков, я увидел, что огонь маяка погас впервые с тех пор, как мой дед стал его смотрителем.

Была глубокая ночь, когда я вошел в башню и увидел на стене календарь, где стояла все та же дата, что и в час моего отплытия. На заре я спустился с башни, чтобы осмотреть обломки на скалах, но нашел только диковинную мертвую птицу с перьями цвета небесной лазури и единственную расколотую мачту, белее, чем гребешки морских волн или снег на горных вершинах.

И с той поры океан больше не делился со мной своими тайнами, и хотя полная луна уже много раз сияла высоко в небесах, Белый Корабль с юга больше не являлся никогда.

1927

Факты, имеющие отношение к покойному Артуру Джермину и его семье

I

Жизнь как таковая отвратительна, и на фоне того, что мы знаем о ней, вырисовываются фрагменты дьявольской истины, что иногда делает ее в тысячу раз омерзительней. Наука уже удручает нас своими потрясающими открытиями и, возможно, в конечном счете послужит полному уничтожению нашего вида – если, конечно, мы действительно можем считаться отдельным видом, – так как рассудку смертных не снести еще не разгаданных ужасов, таящихся в ее резерве, если те вырвутся в свет. Если бы мы знали, чем являемся на самом деле, нам следовало бы поступить подобно сэру Артуру Джермину, однажды ночью облившему себя керосином и поднесшему зажженную спичку к пропитавшейся им одежде. Никто не удосужился поместить его обугленные останки в урну или воздвигнуть для него надгробие с эпитафией, так как после его смерти обнаружились некоторые документы и некий предмет, помещенный в ящик, и люди предпочли позабыть о нем. Те, кто был с ним знаком, даже не вспоминают о том, что он некогда числился в мире живых.

Артур Джермин отправился на болота и совершил самосожжение, едва увидев тот предмет, что скрывался в ящике, привезенном из Африки. Именно этот предмет, а не его необычная внешность, стал причиной самоубийства. Многие бы предпочли умереть, нежели выглядеть так, как Артур Джермин, но его, поэта и ученого, не тревожил собственный причудливый облик. Страсть к наукам была у него в крови, ведь его прадед, сэр Роберт Джермин, баронет, был известным антропологом, а его прапрапрадед, сэр Уэйд Джермин, одним из первых исследовал бассейн реки Конго, посвятив тома научных трудов его племенам, животным и предполагаемым памятникам древности. Безусловно, жажда знаний сэра Уэйда была сродни мании; его невероятные гипотезы о существовании белой доисторической конголезской цивилизации подверглись осмеянию, когда была издана его книга «Результаты изучения некоторых регионов Африки». В 1765 году бесстрашного исследователя поместили в дом умалишенных в Хантингдоне.

Печать безумия лежала на доме Джерминов, и люди радовались, что род их немногочислен. На их фамильном древе не было ветвей, и Артур был последним потомком. Кто знает, что бы он сделал, когда прибыл тот предмет, будь все иначе. Джермины всегда отличались своеобразной внешностью – что-то дурное сквозило в ней, и Артуру повезло меньше всех, хотя лица на фамильных портретах задолго до сэра Уэйда отличались благородством. Без сомнения, сэр Уэйд пал первой жертвой недуга, и его дикие рассказы об Африке одновременно служили источником наслаждения и ужаса для его новых друзей. Безумие проявлялось в его коллекции трофеев и образцов, которые не стал бы ни собирать, ни хранить ни один нормальный человек, и еще разительнее в совершенно восточной манере, с какой он держал в заключении собственную жену. По его словам, она была дочерью португальского купца, повстречавшегося ему в Африке, и ей претили английские порядки. В Африке у них родился сын, и она сопровождала его во второй, наиболее длительной экспедиции, как и в третьей, что стала ее последним путешествием, откуда она не вернулась. Никто толком не видел ее, и даже слуги не смели приближаться к ней, поскольку она была жестокой и своенравной. Во время своего недолгого пребывания в поместье Джерминов она занимала отдельное крыло, и только муж посещал ее. Попечительность сэра Уэйда в отношении собственной семьи была в высшей степени примечательной; вновь отправляясь в Африку, он не позволил заботиться о своем маленьком сыне никому, кроме вызывающей отвращение чернокожей женщины из Гвинеи. По возвращении, после смерти леди Джермин, он лично занялся воспитанием мальчика.

Но главной причиной, по которой его друзья сочли его психически нездоровым, было то, о чем он говорил, особенно под хмелем. В столь рационалистичный век, как восемнадцатый, образованному человеку не пристало говорить о диких зрелищах и неслыханных картинах под луной Конго, о колоссальных, полуразрушенных, увитых лианами стенах и колоннах затерянного города и о сырых, безмолвных каменных ступенях, ведущих в неизмеримую земную бездну к сокровищницам и необъятным подземельям. Особенно неразумным было то, как исступленно он вещал о живых существах, что могут обитать в подобном месте; о детищах джунглей и богомерзкого древнего города, поразительных тварях, которых даже Плиний счел бы вымышленными; о тех бестиях, что, должно быть, появились, когда высшие приматы заполонили вымирающий город с его стенами и колоннами, подземельями и причудливыми письменами. Более того, вернувшись домой из своего последнего путешествия, сэр Уэйд продолжал вести те же речи с пугающей до дрожи пылкостью, большей частью после третьего стакана, пропущенного в «Голове рыцаря», хвастаясь тем, что обнаружил в джунглях, и тем, как жил среди ужасных руин, о существовании которых было известно ему одному. В конце концов он стал говорить об этих созданиях столь непристойные вещи, что его поместили в сумасшедший дом. Он почти не жалел о том, что оказался в хантиндонгской палате с решетками на окнах, так как ход его мыслей был непредсказуемым. Чем старше становился его сын, тем сильнее он ненавидел свое родовое поместье, пока, наконец, оно не стало вселять в него ужас. Его штаб-квартирой стала «Голова рыцаря», и, оказавшись в заключении, он даже испытывал нечто вроде благодарности, считая, что находится под защитой. Спустя три года он умер.

Сын Уэйда Джермина, Филип, был в высшей степени странным человеком. Несмотря на значительное внешнее сходство с отцом, его черты и манеры были столь грубыми, что все его сторонились. Хотя он и не страдал от наследственного умопомешательства, которого многие страшились, но был непроходимым тупицей, подверженным кратким вспышкам неконтролируемой агрессии. Ростом он был невысок, но обладал невероятной силой и ловкостью. Спустя двенадцать лет после того, как он вступил в наследные права, он женился на дочери своего егеря, о котором говорили, что кровь у него цыганская, но, даже не дождавшись рождения сына, он ушел служить на флот в качестве простого матроса, и всеобщее отвращение, вызванное его повадками и мезальянсом, возросло еще сильнее. Когда завершилась Американская революция, прошел слух о том, что он нанялся на торговое судно, отправлявшееся в Африку, где заслужил признание команды благодаря своей силе и умению проворно взбираться на большую высоту, и как-то ночью, когда корабль отходил от берега Конго, бесследно исчез.

Наследственные черты семейства, к тому времени уже общеизвестные, необычным и фатальным образом проявились в сыне сэра Филипа Джермина. Роберт Джермин, высокий, вполне приятной наружности, обладал своеобразным восточным изяществом, несмотря на некоторую непропорциональность сложения, избрав путь ученого и исследователя. Он впервые применил научный подход в изучении обширной коллекции реликвий, привезенной его дедом из Африки, прославив родовое имя среди этнологов так же, как его пращуры в среде натуралистов. В 1815 году он сочетался браком с дочерью седьмого виконта Брайтхолма, и впоследствии она родила ему троих детей, старшего и младшего из которых никто никогда не видел из-за их телесного уродства и умственной неполноценности. В попытке избыть горе, постигшее его семью, он искал утешения в трудах и возглавил две продолжительные экспедиции во внутреннюю Африку. В 1849 году его второй сын, Невил, человек весьма неприятный, в ком сочетались угрюмость Филипа Джермина и заносчивость Брайтхолмов, сбежал из отчего дома с трактирной плясуньей, но получил прощение, появившись спустя год. В поместье Джерминов он вернулся вдовцом с маленьким сыном Альфредом, которому однажды суждено было стать отцом Артура Джермина.

Друзья говорили, что разум сэра Джермина помутился в результате череды этих тягостных событий, но возможно, причиной непоправимого бедствия явились всего лишь некоторые африканские предания. Пожилой ученый собирал легенды племени онга, обитавшего вблизи регионов, бывших предметом исследований его деда и его собственных, в надежде истолковать невероятные истории сэра Уэйда о затерянном городе, населенном странными гибридными созданиями. В записях его предка прослеживалась определенная системность, и можно было предположить, что его воображение распаляли предания местных племен. 19 октября 1852 года в Джермин-Хаус явился этнограф Сэмюэль Ситон с кипой путевых заметок, сделанных во время пребывания среди племен онга, уверенный, что некоторые легенды о городе из серого камня, где жили белые обезьяны и правил белый бог, могут представлять ценность для коллеги. Свой рассказ он, должно быть, сопровождал множеством подробностей, содержание которых навсегда останется тайной, поскольку сразу вслед за этим произошло несколько чудовищных событий. Сэр Роберт Джермин выбежал из библиотеки, где остывало тело задушенного исследователя, и, прежде чем его успели остановить, убил всех своих детей: и блудного сына, и тех двоих, которых никто никогда не видел. Невил Джермин погиб, но сумел спасти своего двухлетнего мальчика, которого также намеревался лишить жизни обезумевший старик. Сам сэр Роберт после многочисленных попыток покончить с собой наотрез отказывался с кем-либо говорить и скончался от апоплексического удара спустя два года, проведенных в заключении.

Сэр Альфред Джермин стал баронетом, когда ему не было и четырех лет, но вкусы его не совпадали с унаследованным титулом. В двадцать лет он стал артистом театра варьете, а в тридцать шесть бросил жену и ребенка, устроившись в бродячий американский цирк. Смерть его была чудовищной. Среди животных, что содержались в цирке, был самец гориллы, отличавшийся необыкновенно светлым цветом шерсти, на удивление кротким нравом и бывший любимцем всей труппы. Это животное очаровало и Альфреда, и нередко они подолгу смотрели друг на друга через разделявшую их решетку. Спустя некоторое время Альфред попросил разрешения дрессировать животное и добился таких успехов, что и публика, и артисты были в восторге. Как-то утром в Чикаго проходила репетиция боксерского поединка между гориллой и Альфредом, и самец ударил его куда сильнее обычного, не только причинив ему сильную боль, но и задев самолюбие начинающего укротителя. Артисты труппы «Величайшего шоу на Земле» предпочитают не вспоминать о том, что случилось впоследствии. Неожиданно для всех сэр Альфред Джермин издал пронзительный, нечеловеческий вопль, обеими руками вцепился в своего незадачливого оппонента, повалив его на пол клетки, и принялся рвать его глотку зубами. Застигнутый врасплох примат недолго медлил, и, прежде чем успел вмешаться более опытный дрессировщик, от баронета остался лишь до неузнаваемости изувеченный труп.

II

Артур Джермин был сыном сэра Альфреда Джермина и безвестной каскадной певички. Когда отец и муж покинул семью, мать поселилась с ребенком в поместье Джерминов, где уже не осталось никого, кто мог бы ей воспрепятствовать. Она имела некое представление о том, как должно воспитывать дворянина, и пустила все имеющиеся скромные средства на то, чтобы ее сын получил как можно лучшее образование. Семейное состояние к этому времени весьма оскудело, и особняк находился в плачевном состоянии, но юный Артур полюбил старинный дом, как и все, что в нем было. Он совершенно не был похож на кого-либо из прежних Джерминов, будучи поэтом и мечтателем. Кое-кто из соседей, еще помнивших истории о том, как старый Уэйд Джермин прятал от всех свою жену-португалку, объявил, что так, должно быть, себя проявила ее романская кровь, но большинство глумилось над его чувствительностью ко всему прекрасному, считая, что в том заслуга его безродной мамаши из мюзик-холла. Поэтическая утонченность Артура Джермина была примечательной еще и потому, что облик его был исключительно грубым. Во внешности многих Джерминов было нечто странное и пугающее, но Артур превзошел их всех. Трудно сказать, на кого он был похож, но его физиономия, лицевой угол и длина его рук обескураживали всех, кто видел его впервые.

Столь отталкивающий облик с лихвой компенсировали его умственные способности и характер. Способный к наукам, одаренный, он был одним из лучших выпускников Оксфорда и, казалось, мог вновь прославить имя Джерминов на поприще науки. Невзирая на поэтический, а не научный склад ума, он пожелал продолжить труд своих пращуров в области африканской этнологии и связанных с ней древностей с помощью чудесной, хоть и пугающей, коллекции сэра Уэйда. Живое воображение часто рисовало ему картины доисторической цивилизации, в которую так истово верил безумный исследователь, и сплетало воедино его рассказы о безмолвном городе в джунглях, упоминавшемся в его сумасбродных записях и заметках. Туманные изречения о безымянной, еще не изученной расе гибридов из джунглей пробуждали в нем ужас, мешавшийся с любопытством, и он часто размышлял о возможной подоплеке этих фантазий, ища ответ в более поздних сведениях, собранных по крупицам его прадедом и Сэмюэлем Ситоном среди племен онга.

В 1911 году, после смерти матери, сэр Артур Джермин принял решение во что бы то ни стало добраться до истины. Он продал часть имения, приобрел необходимое снаряжение, собрал экспедицию и отплыл в Конго. При поддержке бельгийских властей он нанял партию гидов, проведя следующий год в землях онга и калири, и то, что ему удалось узнать, превзошло самые смелые ожидания. В одном из племен калири нашелся старый вождь Мвану, обладавший не только хорошей памятью, но и незаурядным интеллектом, а кроме того, интересом к древним преданиям. Этот старик подтвердил все, что было известно Джермину из рассказов и записей прадеда, изложив и свою версию легенды о каменном городе и белых обезьянах в том виде, в каком она передавалась из поколения в поколение.

Мвану утверждал, что ни города из серого камня, ни гибридных созданий больше не существует, так как много лет назад их уничтожили воинственные нбангу. Воины этого племени разрушили большинство зданий, убивая все живое, и похитили мумию богини, ради которой и совершили свой набег; этой богине поклонялись странные создания, и в Конго считали, что в этой белой человекообразной обезьяне воплотилась та, что когда-то правила ими. Мвану не знал, что собой представляли те, кто населял город, но считал, что именно они возвели его. Не сумев прийти к какому-либо заключению, Джермин все же записал красочную легенду о мумии богини.

В ней говорилось, что повелительница обезьян стала женой великого белого бога, явившегося с Запада. Они долго правили городом вместе, но после рождения сына покинули те края втроем. Позднее бог вернулся вместе с женой и, когда она умерла, забальзамировал ее тело, выставив на обозрение в каменном храме, где ей поклонялись. Затем он снова оставил город. У этой легенды имелось три различных продолжения. Согласно первому, мумия белой богини стала символом власти, который жаждали заполучить племена. Именно по этой причине ее похитили нбангу. Во втором варианте белый бог вернулся, чтобы умереть у ног священной мумии своей жены. Третья же версия гласила, что в город явился их сын, возмужав, либо став обезьяной, либо став богом, ничего не зная о своем происхождении. Воистину, воображение чернокожих не знало границ, придав совершенно фантастический колорит и без того нелепой легенде.

Теперь Артур Джермин окончательно уверился в том, что описанный сэром Уэйдом город в джунглях действительно существует, и потому не удивился, когда в начале 1912 года обнаружил то, что от него осталось. Город был много меньше, чем говорилось в легендах, но по разбросанным повсюду каменным блокам можно было судить, что это не просто туземная деревня. К сожалению, на камнях не удалось найти следов древней письменности, и малочисленность экспедиции не позволяла как следует расчистить найденный проход в подземелье, упоминавшееся сэром Уэйдом. О белых обезьянах и мумии богини говорили со всеми вождями племен, обитавших в той местности, и оставалось лишь убедиться в правдивости слов старого Мвану, спросив об этом кого-то из европейцев. Господин Верхерен, бельгийский торговый агент в фактории Конго, был уверен в том, что сможет не только найти, но и заполучить мумию богини, о которой он слышал, так как некогда могучие нбангу теперь присягнули на верность королю Альберту, и нетрудно было убедить их расстаться с некогда похищенным жутким божеством. Отплывая в Англию, Джермин торжествовал при мысли о том, что через несколько месяцев завладеет бесценной этнологической реликвией, подтверждающей самые дикие из историй его прапрапрадеда, во всяком случае те, что ему доводилось слышать. Быть может, жители окрестностей Джермин-Хаус от своих предков знали и куда более невероятные истории, которые рассказывал сам сэр Уэйд, сидя в кругу слушателей за столом в «Голове рыцаря».

Артур Джермин терпеливо дожидался посылки от господина Верхерена, усердно изучая записи своего безумного предка. Он начал ощущать свою схожесть с сэром Уэйдом и принялся разыскивать сохранившиеся упоминания о его личной жизни в Англии и африканских похождениях. О его таинственной затворнице-жене ходило немало слухов, но не осталось ни единой вещи, способной подтвердить, что она действительно жила в родовом поместье. Джермин, мучимый вопросом, как и зачем нужно было стирать все следы ее пребывания здесь, решил, что виной тому стало помешательство ее мужа. Он вспомнил, что про его прапрапрабабку рассказывали, будто она была дочерью португальского купца, жившего в Африке. Без сомнений, от него она унаследовала рациональность мышления и была прекрасно знакома с нравами Черного Континента, пренебрежительно относясь к россказням мужа о жизни внутри материка, чего последний при своем нраве никак не мог ей простить. В Африке она умерла; должно быть, туда ее потащил муж, намеревавшийся доказать правоту своих слов. Предаваясь подобным размышлениям, Джермин не мог скрыть улыбки при мысли об их бессмысленности, так как со времени смерти его загадочных предков минуло уже полтора века.

В июне 1913 года от господина Верхерена он получил письмо с извещением о том, что мумия богини найдена. Бельгиец заявлял, что это совершенно невероятная находка и лишь специалист был способен ее классифицировать. Только ученому было под силу определить, к какому виду отнести покойную: человеку или человекообразной обезьяне, и дело весьма затруднит плохое состояние реликвии. Время и климат Конго не щадят мумии, особенно если бальзамированием тела занимается дилетант, что и демонстрирует данный пример. На шее существа на золотой цепочке был пустой медальон с выгравированным гербом, несомненно принадлежавший какому-то злосчастному путешественнику до того, как его забрали нбангу и украсили им богиню. Описывая черты лица мумии, господин Верхерен позволил себе весьма экстравагантное сравнение, а точнее, в шутку заметил, что оно поразит его корреспондента, но его научный интерес к находке значительно превосходил легкомыслие, чтобы попусту тратить слова. По его словам, упакованную надлежащим образом мумию следовало ожидать спустя месяц после получения этого письма.

Днем третьего августа 1913 года ящик с предметом был доставлен в Джермин-Хаус и немедленно перенесен в большую залу с коллекцией африканских экспонатов, добытых сэром Уэйдом и Артуром. О том, что случилось позже, можно судить по рассказам слуг, а также находкам и записям, изученным впоследствии. Наиболее полным и последовательным представляется рассказ престарелого дворецкого Соамза. По словам этого заслуживающего доверия человека, перед тем как открыть ящик, сэр Артур Джермин отослал всех присутствующих прочь и, судя по стуку молотка и стамески, незамедлительно взялся за дело. На какое-то время все стихло; Соамз не мог сказать, как долго стояла тишина, но меньше чем через четверть часа раздался ужасный крик; несомненно, голос принадлежал Джермину. Вслед за этим Джермин выбежал из залы и бросился ко входной двери столь поспешно, будто по пятам за ним гналось нечто ужасное. Лицо его, и в минуты покоя не отличавшееся приятным выражением, чудовищным образом исказилось. У самых дверей он застыл, словно вспомнил о чем-то, и кинулся назад, к ведущей в подвал лестнице. Ошеломленная прислуга ожидала, что хозяин вот-вот снова появится на ее ступенях, но его все не было. Из подвала до них донесся сильный запах керосина. Когда стемнело, скрипнула дверь, ведущая из подвала во двор, и помощник конюха увидел, как Артур Джермин, облитый керосином с ног до головы, оставляя за собой сильный запах горючего, прокрался во двор и исчез во мраке, направляясь в сторону окружавших поместье болот. Всеобщий ужас достиг предела, когда они увидели, чем все завершилось. Во тьме вспыхнула искра, разгорелось пламя, объявшее живой факел, и взметнулось до небес. Таков был конец дома Джерминов.

Главная причина, по которой обугленные останки Артура Джермина не стали предавать земле, крылась в том предмете, что находился в ящике. Мумия богини, и без того имевшая отвратительный вид, частично разложившаяся, изъеденная, вне всякого сомнения, принадлежала к неизвестному виду белых человекообразных обезьян, с редким, нехарактерным для описанных приматов волосяным покровом, и поражала своей гнусной схожестью с человеком. Не стоит приводить здесь всех омерзительных подробностей; лишь две из них столь резко бросаются в глаза, что достойны упоминания, поскольку ужасающе точно совпадают с некоторыми из заметок сэра Уэйда Джермина об африканских экспедициях и конголезскими легендами о белом боге и повелительнице обезьян. Вот в чем их суть: герб на золотом медальоне, покоившемся на шее существа, был фамильным гербом Джерминов, а шуточное предположение господина Верхерена, описывавшего иссохшее лицо мумии, касалось не кого иного, как ранимого Артура Джермина, прапраправнука сэра Уэйда Джермина и его безвестной жены, наглядное, противоестественное сходство с которой было поистине чудовищным. Члены Королевского антропологического института сожгли этот предмет, выбросили медальон в колодец, и некоторые из них отказываются признавать, что Артур Джермин когда-то числился в мире живых.

1921

Кошки Ултара

Говорят, в Ултаре, что лежит за рекой Скаи, никому из людей не дозволено убивать кошек; глядя на моего мурчащего кота, устроившегося у огня, я охотно этому верю. Кот – существо загадочное, близкое странным созданиям, невидимым людскому глазу. Его духом проникнут Древний Египет, и он хранит предания забытых городов Мероэ и Офира. Он родич владык джунглей, он наследник тайн допотопной, зловещей Африки. Сама Сфинга приходится ему двоюродной сестрой, и ему ведом ее язык, но сам он древнее Сфинги, и память его хранит то, что она позабыла.

Еще до введенного властями Ултара запрета в городке жили батрак с женой, любившие ловить и убивать соседских кошек. Не знаю, что побуждало их к этому; быть может, то, что многим противен кошачий мяв в ночи, и они считают, что те должны безмолвно разгуливать по дворам и садам, едва зайдет солнце. Так или иначе, каким бы ни был повод, этот старик и его старуха наслаждались тем, что приманивали и убивали каждую кошку, что появлялась близ их лачуги, и, судя по некоторым звукам, доносившимся из нее с наступлением ночи, убийства они совершали с особым тщанием. Но никто из соседей не отваживался заговорить об этом ни со стариком, ни с его женой, причиной тому была привычная угрюмая мина на их морщинистых лицах, как и то, что их неказистая хибарка ютилась глубоко в тени раскидистых дубов на задворках заброшенного сада. По правде говоря, страх большинства владельцев кошек перед парой этих чудаков был куда сильнее ненависти к ним, и вместо того, чтобы счесть их безжалостными убийцами, они заботились о том, чтобы ни один из их питомцев-мышеловов не приближался к одинокой лачуге, таившейся под древесной сенью. Когда случалось неизбежное и пропадала чья-нибудь кошка, чьи вопли слышались во тьме, несчастному владельцу оставалось лишь бессильно оплакивать утрату, благодаря судьбу за то, что не пропал никто из его детей. Народ в Ултаре жил простой и не знал, откуда в их городе появились кошки.

Однажды на узких мощеных улицах Ултара появился чужеземный караван с Юга. Темнокожие путники были ничуть не похожи на тех скитальцев, что дважды в год захаживали в городок. На рыночной площади они предсказывали судьбу в обмен на серебро и скупали яркие бусы у торговцев. Никто не знал, из какой земли были родом эти странники, но люди видели, как те возносили молитвы незнакомым богам, и на бортах их повозок были нарисованы странные фигуры с человеческими телами, но головами кошек, соколов, баранов и львов. Предводитель каравана носил головной убор с двумя рогами и причудливым диском, закрепленным меж ними.

Среди чужеземцев, что пришли с караваном, был маленький мальчик, у которого не было никого, кроме крохотного черного котенка. Чума не пощадила его родителей, и в утешение ему остался лишь этот маленький пушистый комочек; известно, что дети способны забывать о своем горе при виде нелепых шалостей столь малого существа. И потому мальчик, которого все в караване звали Менес, улыбался чаще, чем плакал, когда играл со своим милым другом на ступеньках затейливо раскрашенного фургона.

На третье утро с той поры, как караван пришел в Ултар, Менес нигде не мог найти своего котенка; он горько плакал на рыночной площади, и кто-то из местных рассказал ему о старике со старухой и тех звуках, что были слышны по ночам. Выслушав их, он утер слезы, погрузившись в медитацию, а затем вознес молитву. Он простер руки к солнцу и заговорил на чужом языке, слов которого не мог понять никто из горожан, да те и не пытались, ведь все их внимание было приковано к солнцу и облакам, принимавшим весьма необычный вид. Странно, но пока слышалось бормотание мальчика, в небе над ними появлялись расплывчатые, смутные, причудливые фигуры загадочных химер, чьи головы венчали рога с диском посередине. Природа полна подобных иллюзий, способных разжечь пыл воображения.

В ту ночь странники покинули Ултар, и больше в тех краях их никто не видел. Горожане немало обеспокоились, обнаружив, что из города исчезли кошки, все до единой. Каждый очаг, каждый дом лишился своих питомцев: больших, маленьких, черных, полосатых, рыжих и белых. Дряхлый Кранон, городской глава, клялся, что темнокожие чужаки похитили всех кошек, отомстив за убийство котенка Менеса, и призывал проклятия на головы чужестранцев и мальчишки. Но тощий писец Нитх заявил, что если кого и стоило подозревать, то лишь старого батрака с его женой, чья ненависть ко всем кошачьим была общеизвестна, и что в последнее время те совсем осмелели. Все же никто не рискнул винить в случившемся это мерзкое семейство, даже когда маленький Атал, сын трактирщика, заверил всех в том, что видел, как на закате все кошки Ултара собрались в том проклятом саду, в тени деревьев, построившись в две шеренги, и медленно и с торжеством расхаживали вокруг хибары, будто проводили некий неведомый звериный обряд. Но никто не знал, сколько правды было в словах столь маленького мальчика, и хотя все боялись, что их кошки сгинули в лачуге пары злобных стариков, никто не смел попрекать старого хрыча на его гнусном и мрачном подворье.

Так, в бессильной злобе, заснул городок Ултар, и о чудо! Пробудившись на заре, его жители увидели, что каждая кошка вернулась в свой дом! Большие и малые, черные, серые, полосатые и рыжие – все были здесь. Шерсть их лоснилась, вид у них был упитанный, и все они мурчали от удовольствия. Немало удивившись, все разом бросились обсуждать случившееся. И снова дряхлый Кранон заговорил о том, что темнокожие чужестранцы были виновниками пропажи, ведь до сих пор ни одна кошка не вернулась живой из лачуги старика и его жены. Но все сошлись на том, что их питомцы отказывались от предложенного мяса; нетронутыми остались и кошачьи мисочки с молоком. Целых два дня лощеные, ленивые кошки Ултара не прикасались к еде и только дремали у огня или нежились на солнышке.

Прошла целая неделя, прежде чем горожане заметили, что с заходом солнца в лачуге под сенью дубов больше не горит свет. Тощий Нитх вспомнил, что с того дня, как пропали все кошки, никто не видел ни старого батрака, ни его жену. Минула еще неделя, и городской глава, преодолев свой страх и вспомнив о своем долге, отважился нанести визит в необычайно притихшую хибару, предусмотрительно прихватив с собой кузнеца Шанга и камнетеса Тхула в качестве свидетелей. Выломав хлипкую дверь, на земляном полу они нашли лишь два скелета, обглоданных дочиста, да нескольких жуков, что шарились в темных углах.

Тогда среди наиболее влиятельных горожан Ултара поднялся шум. Лекарь Затх ожесточенно спорил с Нитхом, тощим писцом; Кранона, Шанга и Тхула засыпали вопросами. С пристрастием допросили даже маленького Атала, сына трактирщика, в награду накормив сладостями. Было много разговоров о старом батраке и его жене, о караване темнокожих чужестранцев, о мальчике Менесе и его черном котенке, о том, как молился Менес и что видели в небе, когда он возносил молитву, о том, что делали кошки в ту ночь, когда ушел караван, как и о том, что нашли в лачуге под сенью деревьев в том постылом саду.

В конце концов городские власти приняли закон, что стал предметом толков для купцов Хатхега и о котором судачили путешественники в Нире; тот, что гласил: в Ултаре никому из людей не дозволено убивать кошек.

1920

Селефаис

Во сне Куранес видел город в долине, и морской берег за ее пределами, и снежную вершину, что высилась над морем, и ярко раскрашенные галеры, уходившие из гавани навстречу далеким землям, где море встречается с небом. Свое имя Куранес также обрел во сне, ведь, когда он бодрствовал, его называли иначе. Быть может, сны, где он носил новое имя, были естественны для него; он был последним из своего рода, один среди безразличных миллионов Лондона, и лишь немногие могли говорить с ним и напомнить ему, кем он был на самом деле. У него не было больше ни состояния, ни земель, и то, как к нему относились окружающие, его не заботило; он предпочитал видеть сны и писать об увиденном. Над тем, о чем он писал, смеялись те, кому он показывал свои заметки, и спустя какое-то время он начал сторониться людей, а после и вовсе прекратил писать. Чем больше он отдалялся от окружающего мира, тем удивительнее становились его сны; не стоило и пытаться доверить бумаге то, о чем он грезил. Куранесу было чуждо все современное, и образ его мыслей отличался от писателей тех лет. В то время как они тщились сорвать причудливые покровы вымысла с жизни, стремясь обнажить реальность во всей ее безобразной наготе, Куранеса занимала одна лишь красота. Когда ни правда, ни опыт не в силах были открыть ее, опорой в поисках ему продолжали служить фантазия и иллюзии, и он обрел ее на пороге собственного дома, меж смутных воспоминаний о сказках и мечтах своего детства.

Немногие знают, какие чудеса способны открыть истории и видения юности; будучи детьми, мы способны слушать и мечтать, и нашему мышлению еще не придана окончательная форма, а зрелость, отравленная скукой и обыденностью жизни, напрасно тщится что-либо вспомнить. Но иных из нас будят в ночи странные призраки окутанных чарами холмов и садов; фонтанов, поющих в свете солнца; золотистых скал, нависающих над глухо рокочущими волнами морей; равнин, что простираются до дремлющих городов из бронзы и камня; смутные образы героев, правящих белыми конями у кромки дремучих лесов; и тогда мы понимаем, что сквозь врата из слоновой кости мы заглянули в прошлое, в тот мир чудес, что был нашим, когда мы еще не были такими здравомыслящими и такими несчастными.

В старом мире своего детства Куранес оказался совершенно неожиданно. Ему снился дом, где он родился; огромный каменный особняк, увитый плющом, где жили тринадцать поколений его предков и где он надеялся встретить смерть. В небе сияла луна, и он тайно выбрался из дома навстречу летней ночи, полной ароматов, прошел через сады, по террасам, мимо величественных парковых дубов, оказавшись на длинной белой дороге, ведущей в деревню. Казалось, что от старинной деревни кто-то откусил кусок, как от луны, идущей на ущерб, и Куранес думал о том, сон или смерть таится под островерхими крышами. Улицы поросли травой; стекла домов по обе стороны были разбиты или слепо смотрели в никуда. Куранес не медлил и брел все дальше, словно ведомый некоей целью. Он не смел противиться зову из страха, что впереди лишь иллюзия, подобная стремлениям и надеждам бесцельной жизни, что ждала его после пробуждения. Ноги несли его по узкой тропе, уводившей прочь от деревенской улицы, к скалистому берегу пролива, и вот он достиг конца – перед ним был обрыв, бездна, где кончалась деревня, кончался мир, падая в безмолвную, бесконечную пустоту, и в непроглядном небе над ней не было ни обветшалой луны, ни звезд. Вера толкала его вперед, на край обрыва, прямо в бездну, и он погружался все ниже и ниже, а мимо проплывали черные, бесформенные, еще не виденные сны; сферы, окутанные слабым сиянием, – должно быть, те сны, что отчасти были ему знакомы; хохочущие крылатые твари, казалось, насмехавшиеся над сновидцами всех миров. Затем тьма расступилась перед ним, и он увидел город в долине, блистающий там, далеко-далеко внизу, под небом у моря, на берегу которого высилась снежная вершина.

Куранес очнулся в тот самый миг, когда узрил тот город, но даже мимолетно брошенного взгляда хватило ему, чтобы понять – перед ним был Селефаис в долине Ут-Наргай за Танарийскими горами, где его дух пребывал в вечности целого часа давным-давно, тем летним днем, когда, сбежав от няньки, чтобы полюбоваться облаками со скал близ деревни, он позволил убаюкать себя теплому ветру, пришедшему с моря. Тогда его нашли, разбудили и отнесли домой, но он противился, ведь должен был вот-вот взойти на борт золотистой галеры, уходившей к манящим землям, что лежали там, где море встречается с небом. И как же горько было пробудиться вновь, едва отыскав этот прекрасный город после сорока мучительных лет!

Но спустя три ночи Куранес вновь пришел в Селефаис. Как и прежде, сперва он видел спящую или мертвую деревню, затем бездну, в которую надлежало спускаться в безмолвии, и вновь разверзлась тьма, и перед ним явились сияющие минареты города, изящные галеры на якорях в голубой гавани, деревья гинкго на горе Аран, качающиеся на морском ветру. Но в этот раз его сон не оборвался, и подобно крылатому созданию, он снижался над склоном холма, и его ступни мягко коснулись поросшего травой дерна. Он и в самом деле вернулся в долину Ут-Наргай, в прекраснейший город Селефаис.

Куранес направился вниз по склону холма, в окружении ароматных трав и сверкающих цветов, по узкому деревянному мостику, где так много лет назад вырезал свое имя, пересек бурлящую Нараксу, затем полную шепотов рощу и, пройдя по величественному мосту из камня, оказался у городских ворот. Все было как и встарь: не выцвели мраморные стены и украшавшие их статуи из бронзы не потеряли свой блеск. И Куранес увидел: нет нужды бояться, что все, знакомое ему, исчезло; он узнавал даже часовых на стенах, все таких же юных, как и прежде. Миновав городские ворота из бронзы, он шел по его улицам, мощенным ониксом, а купцы и погонщики верблюдов приветствовали его, как будто он и не уходил, и то же было в бирюзовых стенах храма Нат-Нортата, где жрецы в венках из орхидей сказали ему, что в долине Ут-Наргай нет места времени, лишь вечная юность. Затем по Аллее Колонн Куранес направился к той стене, что была обращена к морю, где собирались торговцы, мореходы и странные обитатели тех стран, где море встречается с небом. Он задержался там надолго, озирая блистающую гавань, где блики неведомого солнца отражались на зыбких водах, по которым легко скользили галеры, что пришли из далеких заморских земель. Он смотрел на величественно вздымавшуюся над берегом гору Аран, на чьих зеленых склонах ветер качал деревья, чья белоснежная вершина касалась самого неба.

Сейчас Куранесу больше, чем когда-либо, хотелось уплыть на галере в те дальние страны, о которых он слышал столько загадочных историй, и он снова отправился на поиски капитана, что когда-то согласился взять его на борт. Он нашел его там же, где и прежде: человек по имени Атиб сидел на том же самом, полном специй сундуке; похоже, что тот даже не сознавал, как много времени прошло с тех пор. На лодке он довез его до галеры, стоявшей в гавани, затем скомандовал гребцам, и корабль двинулся навстречу волнующемуся Серенерийскому морю, простиравшемуся до самых небес. Несколько дней они шли по волнам, пока наконец не достигли горизонта, где море встречается с небом. Корабль не замедлил хода и двинулся дальше, плывя в голубых небесах, среди перистых, чуть розоватых облаков. И Куранес видел, как далеко внизу, под килем, проплывают неведомые земли, реки и города непревзойденной красоты, озаренные никогда не меркнущим солнцем. Наконец, Атиб сказал ему, что их путь близок к завершению и вскоре они войдут в гавань Серанниана, города из розового мрамора, что стоит среди облаков, на призрачном берегу, где течет западный ветер; но едва показалась высочайшая из резных городских башен, в пространстве ему послышался некий звук, и он очнулся в своей лондонской мансарде.

На протяжении долгих месяцев Куранес тщетно искал чудесный город Селефаис с его небесными галерами, и хотя сны уносили его во множество великолепных, неслыханных краев, никто из встречавшихся на пути не мог сказать ему, как найти Ут-Наргай за Танарийскими горами. Однажды ночью он отправился в полет над черными горами, где виднелись редкие блики одиноких костров и странные косматые стада, чьи вожаки звенели колокольцами; в самых глухих уголках этого горного края, столь отдаленных, что немногие из людей могли их увидеть, он нашел неимоверно древнюю стену или насыпь, столь колоссальную, что та никак не могла быть творением человеческих рук; она змеилась средь кряжей и долин, и не было ей конца. В предрассветном сумраке за этой стеной он нашел страну причудливых садов и вишневых деревьев, и едва взошло солнце, перед ним предстала вся красота этой земли, усеянной красными и синими цветами, зелень ее лесов и лугов, белые тропы, алмазные ручьи, голубые озера, резные мосты, пагоды с красными крышами, и на какой-то миг в неподдельном восторге он почти позабыл Селефаис. Но вспомнил о нем вновь, пройдя по белой тропе к пагоде с красной крышей, где хотел найти людей, что укажут ему путь, но не нашел там никого, кроме птиц, пчел и бабочек. В другую ночь Куранес совершал бесконечный подъем по сырой спиральной лестнице и достиг окна башни, откуда увидел бескрайнюю равнину и реку в свете полной луны, и нечто знакомое почудилось ему в чертах безмолвного города на речном берегу. Он хотел было спуститься, чтобы узнать, где лежит Ут-Наргай, но далеко над горизонтом разлилось зловещее сияние, и он увидел, что древний город давно разрушен, иссохшая река поросла камышом, и печать смерти лежит на всей той земле, как лежала с тех пор, когда вернулся из похода царь Киранатолис и на его страну пало возмездие богов.

Так Куранес бесплодно искал чудесный город Селефаис и его галеры, идущие по небу к Сераннийской земле, и на пути своем немало дивился тому, что видел; однажды ему едва удалось сбежать от верховного служителя, чье описание здесь приводить не стоит: лицо создания скрывала маска из желтого шелка, в полном одиночестве оно обитало в древнем монастыре из камня, на холодном пустынном плато Ленг. Со временем безрадостные дни, сменявшие ночи, стали так его раздражать, что он начал прибегать к помощи наркотических средств, чтобы продлить время сна. Немало помог гашиш: однажды с его помощью он оказался в той части космоса, где не существует формы и сияющие газы изучают тайны бытия. Газ, окрашенный фиолетовым, поведал ему, что эта часть космоса расположена вне того, что он назвал бесконечностью. Слышать о планетах и организмах ему не доводилось, но Куранеса он определил как явившегося из бесконечности, где существуют материя, энергия и гравитация. Все сильнее жаждал Куранес вернуться в усеянный минаретами Селефаис и все увеличивал дозы наркотиков, но вскоре денег у него совсем не осталось, и купить их он больше не мог. Как-то летним днем его выставили с мансарды, и он бесцельно блуждал по улицам, пока не прошел по мосту туда, где дома встречались все реже и реже. Там все свершилось, там он повстречал кортеж рыцарей Селефаиса, готовых навсегда забрать его с собой.

Как прекрасны были эти рыцари на чалых конях, в своих блистающих доспехах, в табардах золотой парчи с искусно вышитыми гербами! Их было так много, что Куранес сперва принял их за армию, но командир сказал, что они посланы сюда в его честь, ведь именно он создал Ут-Наргай в своих снах, и отныне ему навеки суждено стать главным богом той земли. Куранесу подвели коня, и он возглавил кавалькаду, а затем они величаво двинулись по низинам Суррея в те края, где когда-то родился Куранес и все его предки. Удивительно, что на своем пути всадники, казалось, шли вспять сквозь Время, так как дома и деревни, встречавшиеся им в лучах заходящего солнца, были ровно такими же, какими их видел Чосер и его предшественники; иногда им попадались рыцари с малочисленными слугами. С наступлением темноты они пустили коней вскачь, и вскоре те совершенно сверхъестественным образом перестали касаться земли, словно паря по воздуху. Смутно брезжил рассвет, когда они достигли той объятой сном или мертвой деревни, что так живо являлась Куранесу в детстве. Сейчас же она ожила, и ее обитатели, покинувшие дома в столь ранний час, учтиво кланялись всадникам, проезжавшим по главной улице, чтобы свернуть на тропу, обрывавшуюся бездной грез. До сих пор Куранесу доводилось бывать в той бездне лишь ночью, и ему хотелось увидеть, как она выглядит днем, и он с волнением наблюдал за тем, как колонна всадников близится к ее краю. Едва их кони галопом пронеслись к обрыву, откуда-то с востока явилось золотое сияние, под чьим лучезарным светом скрылась вся земля вокруг. Величественная бездна под ними хаотически кипела розовым светом и небесной лазурью, и грянул восторженный незримый хор, когда вся пышная свита устремилась ей навстречу, с изяществом погружаясь в нее в окружении мерцающих облаков и серебристых вспышек. Всадники плыли вниз, вниз без конца, и кони их ступали по эфиру, словно по золотым пескам, но вот сверкающий туман рассеялся, открыв куда большее великолепие сияющего города Селефаис, и морской берег там, вдали, и снежную вершину, возвышавшуюся над морем, и ярко раскрашенные галеры, покидавшие гавань, чтобы отправиться в те дальние земли, где море встречается с небом.

И с тех пор Куранес правил краем Ут-Наргай и всеми окрестными землями, и двор его был как в Селефаисе, так и в облачном Серанниане. Он все еще правит там, и его счастливое царство будет длиться вечно, хоть под скалами Иннсмаута волны пролива и забавлялись игрой с телом бездомного, еще на рассвете тащившегося через полупустую деревню, а позабавившись, швырнули его на камни близ увитого плющом Тревор-Тауэрс, где столь же жирный, сколь напористый пивовар-миллионер наслаждается купленным духом исчезнувшей аристократии.

1922

Извне

Непостижимо ужасной была перемена, постигшая моего лучшего друга, Кроуфорда Тиллингаста. Я не видел его с того самого дня, двумя с половиной месяцами ранее, когда он сообщил мне, к какой цели вели его натурфилософские и метафизические исследования; в ответ на мои уговоры, порожденные благоговейным трепетом, почти что страхом, он выставил меня вон из своей лаборатории, а затем и из дома в припадке фанатической ярости. Я знал, что с тех пор он почти все время проводил взаперти в своей лаборатории на чердаке, с этим проклятым электрическим аппаратом, почти ничего не ест и не пускает к себе даже слуг, но и думать не смел, что за столь недолгое время – десять недель – человеческое существо способно так измениться и обезобразиться. Некогда крепкий мужчина, вдруг отощавший, являет собой не самое приятное зрелище, но куда хуже пожелтевшая или посеревшая обвисшая кожа, зловещий взгляд ввалившихся глаз, морщинистый лоб с набухшими венами и дрожащие, дергающиеся руки. Все усугубляла его отталкивающая неряшливость: платье было беспорядочно растрепано, кустились темные волосы, побелевшие у корней, на некогда гладко выбритом лице клочьями росла седая борода, и общее впечатление было ужасающим. Но таков был облик Кроуфорда Тиллингаста в ту ночь, когда его полусвязное послание привело меня к его двери после недель, проведенных в изгнании; колеблясь, подобно призраку, стиснув свечу в руке, он впустил меня, украдкой бросив взгляд через плечо, словно в старинном, одиноком доме вдали от Беневолент-стрит скрывалось нечто пугающее, незримое.

Принявшись за изучение наук и философии, Кроуфорд Тиллингаст совершил ошибку. Искания эти должно оставить исследователю бесстрастному, бескорыстному, так как человеку деятельному и подверженному чувствам они сулят два равно трагичных исхода: отчаяние, если его постигнет поражение, и невообразимые, неслыханные ужасы в случае успеха. Некогда Тиллингаст терзался от неудач, одиночества и меланхолии, но теперь, будучи во власти тошнотворного страха, я понимал, что он пал жертвой собственного триумфа. Десять недель прошли с тех пор, как я предупреждал его об этом, когда он разразился речью об открытии, что ждет его впереди. Взволнованный, раскрасневшийся, он говорил со мной необычайно резко, хоть и в знакомой поучительной манере.

– Что знаем мы о мире, о вселенной вокруг нас? – вопрошал он. – Наши виды восприятия до смешного скудны, а наши представления о том, что нас окружает, бесконечно узки. Мы видим вещи лишь в согласии с тем, как были созданы, и не в силах познать идею их абсолютной природы. Мы ссылаемся на пять ничтожных чувств в понимании безгранично сложного космоса, тем временем как иные создания, чей отличный от нашего спектр чувств шире, сильнее, не только способны иначе видеть то, что видим мы, но могут видеть и постигать целые миры материи, энергии и жизни, неподвластные нашим чувствам, хоть и лежащие совсем рядом. Я всегда верил в то, что эти неизвестные, недоступные миры находятся у нас под рукой, а сейчас верю, что мне удалось найти способ преодолеть их границы. Я не шучу. В срок не позднее двадцати четырех часов тот аппарат у стола сгенерирует волны, воздействующие на нераспознанные органы чувств нашего тела, пребывающие в атрофированном либо рудиментарном состоянии. Это излучение откроет многие пределы, неведомые человеку, а некоторые из них неизвестны любому из существ, что мы причисляем к органическим формам жизни. Нам откроется то, что заставляет собак заливаться лаем во тьме, а кошек настороженно прислушиваться после полуночи. Мы увидим этих созданий, как и тех, что не видел никто из живущих существ. Мы преодолеем время, пространство и измерения и, не двинув даже пальцем, узрим самое дно колодца мироздания.

Лишь только Тиллингаст закончил говорить, я принялся яро возражать ему, так как знал его слишком хорошо, чтобы услышанное не удивило меня, а испугало, но в исступленном гневе он выгнал меня из дома. Сейчас передо мной был все тот же фанатик, но его желание выговориться возобладало над негодованием, и в записке он настоятельно требовал моего возвращения, хотя я едва сумел узнать его почерк. Едва я ступил на порог обители моего друга, столь внезапно превратившегося в дрожащего, гротескного уродца, как меня объял ужас, чудившийся в каждом темном углу. Догматические речи, услышанные мной десять недель назад, казалось, обрели плоть во тьме за пределами круга зажженных свеч, и мне стало дурно, едва я услышал глухой, искаженный голос хозяина. Мне бы хотелось видеть слуг, и я был не восторге, узнав от него, что все они уволились три дня назад. По меньшей мере странным было то, что старик Грегори бросил хозяина, не сказав ничего мне, его испытанному другу. Именно он снабжал меня сведениями о Тиллингасте после того, как тот в гневе прогнал меня.

Но вскоре страхи мои уступили место растущему любопытству и восхищению. Я мог лишь догадываться, чего хочет от меня Кроуфорд Тиллингаст, но не сомневался, что он готов поделиться со мной неким поразительным открытием или секретом. Прежде я противился его противоестественным попыткам заглянуть в неведомое, но теперь, когда ему определенно удалось добиться некоторого успеха, я почти разделял его воодушевление, хоть цена победы и оказалась столь ужасной. Я следовал по темному, пустому дому за колеблющимся пламенем свечи в руке дрожащей пародии на человеческое существо. Электричество было отключено, и на мой вопрос «почему» мой проводник ответил, что для того имелась существенная причина.

– Это было бы слишком… я бы не посмел… – буркнул он. Я отметил, что теперь он постоянно что-то бормотал себе под нос – ранее это не входило в его привычки. Мы поднялись в его лабораторию на чердаке, и я принялся разглядывать мерзкий электрический аппарат, испускавший тусклое, зловещее фиолетовое свечение. К нему был подсоединен мощный аккумулятор, но тока, видимо, не было, так как я помнил, что на стадии разработки включенная машина урчала и шипела. Когда я спросил об этом Тиллингаста, тот пробубнил, что природа свечения не имеет ничего общего с электричеством и мне ее не понять.

Он велел мне сесть возле аппарата, так что теперь тот находился справа от меня, и повернул выключатель где-то под венчающей конструкцию гроздью стеклянных ламп. Послышалось знакомое шипение, сменившееся завыванием, а затем еле слышным гулом, будто аппарат вот-вот готов был выключиться. Меж тем свечение усилилось, затем угасло, став бледным, приобрело необыкновенный оттенок или их смешение, не поддающееся описанию и ранее мною не виданное. Наблюдавший за мной Тиллингаст заметил, как я озадачен.

– Знаешь ли ты, что это? – прошептал он. – Это ультрафиолет. – Он странно усмехнулся в ответ на мой удивленный возглас. – Ты думал, что ультрафиолетовые лучи нельзя увидеть, и это правда, но теперь ты можешь их видеть, как и многое другое.

Слушай же! Волны, испускаемые аппаратом, будят в нас тысячу спящих чувств, тех, что мы унаследовали сквозь вечность эволюции, от состояния разобщенных электронов до обретения человеческого тела. Мне открылась истина, и я намереваюсь открыть ее и тебе. Спрашиваешь, каким образом? Я скажу тебе. – С этими словами Тиллингаст уселся прямо напротив меня, задул свечу, впившись в меня жутким взглядом. – Твои функционирующие органы чувств – сперва, полагаю, твои уши – будут воспринимать большинство сигналов, так как тесно связаны с теми, что дремлют. Затем настанет очередь иных. Доводилось ли тебе слышать об эпифизе? Меня смешат примитивные эндокринологи, эти простаки и выскочки, что сродни фрейдистам. Эта железа есть величайший из всех органов чувств – я убедился в этом. Она подобна конечному отделу зрительного анализатора, передающему визуальные образы в мозг. Если ты нормален, именно так надлежит извлекать из нее все возможное… то есть извлекать все возможное извне.

Я осмотрел огромный чердак с покатой южной стеной, куда падал тусклый свет лучей, невидимых обывательскому глазу. В дальних углах были лишь тени, и все помещение было подернуто пеленой нереальности, скрывавшей его истинный облик, рождая в воображении фантастические образы. На какое-то время Тиллингаст умолк, и я вообразил, будто нахожусь в огромном, невероятном храме уже давно мертвых богов, расплывчатом и величественном, с бесчисленными черными колоннами, вздымающимися от пола из сырых плит в клубящуюся облаками высь, покуда хватало глаз. Явившаяся мне картина была необыкновенно яркой, но постепенно уступила место иной, куда более пугающей: полного, абсолютного одиночества в бесконечном, слепом, беззвучном пространстве. Казалось, что вокруг лишь пустота, и больше ничего, и ребяческий страх заставил меня выхватить из заднего кармана револьвер, который я всегда носил с собой после захода солнца с тех пор, как однажды ночью меня попытались ограбить в Восточном Провиденсе. Затем из самых отдаленных уголков этой бездны раздался тихий звук. Еле уловимый, слегка вибрирующий, несомненно мелодичный, он становился все неистовей, и, ощущая его, все мое тело словно подверглось утонченной пытке. Чувство было сродни случайному царапанью матового стекла. В тот же миг я почувствовал что-то, напоминаюшее поток холодного воздуха, очевидно, пронесшийся мимо меня с той же стороны, откуда был слышен далекий звук. Затаив дыхание, я ждал, понимая, что и звук, и движение воздуха усиливаются, и странное чувство это было похоже на то, что чувствует привязанный к рельсам на пути гигантского локомотива. Я обратился к Тиллингасту, и все необыкновенные ощущения внезапно оставили меня. Я видел лишь человека, сияние аппарата и мрачное помещение. Тиллингаст смотрел на почти бессознательно выхваченный мною револьвер и гадко ухмылялся, но вид его уверил меня в том, он видел и слышал столько же, сколько и я, и, быть может, куда больше. Шепотом я заговорил с ним о том, что пережил, но он велел мне хранить молчание и не шевелиться.

– Не двигайся, – предупредил он, – в этих лучах видим не только мы, но видят и нас. Я говорил тебе, что слуги покинули меня, не сказал только как. Все по вине тупоголовой экономки – включила свет внизу, несмотря на мое предупреждение, и проводники уловили симпатические вибрации. Зрелище, должно быть, было страшное – я слышал крики здесь, наверху, несмотря на все то, что видел и слышал с других направлений, да и потом жутковато было находить груды тряпья по всему дому. Платья миссис Апдайк лежали у выключателя в парадной – так я понял, что это ее заслуга. Оно покончило со всеми. Но пока мы неподвижны, мы в относительной безопасности. Помни, что мы имеем дело с миром кошмаров, где мы практически беспомощны… Не шевелись!

Потрясенный его словами и резкостью, с которой был отдан последний приказ, я находился в состоянии, близком к параличу, и разум мой, охваченный ужасом, снова раскрылся навстречу сигналам, идущим, по словам Тиллингаста, извне. Я пребывал в вихре звуков и движения, перед глазами друг друга сменяли смазанные образы. Я видел размытые контуры помещения, но из какой-то точки пространства сочилась клокочущая колонна нераспознаваемых фигур или облаков, пронизывая крышу справа и кпереди от меня. Затем я вновь уловил видение храма, но в этот раз колонны устремлялись в океан эфирного света, откуда по замеченной мною ранее колонне из облаков сошел вниз ослепительный луч. После этого картина вокруг почти напоминала калейдоскоп, и в круговерти образов, звуков и неведомых ощущений я почувствовал, что растворяюсь или теряю телесный облик. Я всегда буду помнить одно из тех ярких мгновений. На миг мне открылось странное ночное небо, полное причудливых, вращающихся сфер; когда это видение стерлось, я увидел сияющие солнца, составляющие созвездие или галактику, принявшую вид искаженного лица Кроуфорда Тиллингаста. Вслед за тем я ощутил, как некие огромные создания задевали меня, изредка проходя или проплывая сквозь мое предполагаемое материальное тело, и кажется, заметил, что Тиллингаст наблюдает за ними так, будто его тренированные органы чувств способны воспринять их визуальный образ. Я вспомнил, что он говорил об эпифизе, и думал о том, что он мог видеть при помощи своего сверхъестественного зрения.

Внезапно и я почувствовал, что зрение мое в некоторой степени дополнилось. Наверху, над расплывчатым, испускающим свет хаосом, возникал образ хоть и зыбкий, но с элементами постоянства и системности. Его детали действительно были мне знакомы, так как необычное в нем накладывалось на обыденную земную действительность, подобно тому, как кинематографический проектор способен проецировать изображение на раскрашенный занавес. Я видел чердачную лабораторию, электрический аппарат, отталкивающую фигуру Тиллингаста напротив, но все пространство, свободное от привычных предметов, занимала иная материя. Неописуемые образы, живые и нет, мешались в безобразном беспорядке, и возле любой знакомой вещи теснились целые сонмища чужих, незнакомых тварей. В то же время все знакомые предметы сливались с незнакомыми созданиями, и наоборот. На первый план среди живых объектов выступали крупные, черные как смоль, желеобразные чудовища, зыбко подрагивавшие в такт вибрациям аппарата. Их было до омерзения много, и, к своему ужасу, я видел, что они накладывались друг на друга; они были полужидкими, способными проходить друг через друга и через то, что мы называем твердыми частицами. Покой был им неведом, и они постоянно парили вокруг с некоей пагубной целью. Иногда они поглощали друг друга: атакующий устремлялся к жертве, и та мгновенно исчезала из вида. Содрогаясь всем телом, я понял, что пожрало злосчастных слуг, и никак не мог избавиться от мыслей об этих тварях, пытаясь обозреть все детали нового, ставшего видимым мира, что незримо существовал вокруг нас. Но Тиллингаст наблюдал за мной и снова заговорил:

– Видишь их? Ты их видишь? Видишь тварей, что парят и снуют вокруг тебя и внутри тебя каждый миг твоей жизни? Видишь эти создания, составляющие то, что люди зовут чистым воздухом и синим небом? Разве я не преуспел в том, что разрушил барьер, разве не явил тебе миры, не виданные никем из живущих?

Я слышал его крик среди страшного хаоса и взглянул в лицо, оказавшееся в столь неприятной близости к моему. Глаза его были колодцами пламени, и в них сверкала всепожирающая ненависть. Омерзительно гудел аппарат.

– Думаешь, эти мечущиеся создания уничтожили слуг? Глупец, они безвредны! Но слуги действительно исчезли, разве нет? Ты пытался меня остановить, лишить меня мужества, когда я нуждался во всяческой поддержке, ты боялся космической истины, ты, проклятый трус, и вот теперь ты попался! Что не оставило и следа от моих слуг? Что заставило их так громко кричать? Не знаешь, да? Скоро узнаешь! Смотри на меня, слушай меня – неужто ты считаешь, что понятия времени и величины реальны? Воображаешь, будто существуют форма и материя? Говорю тебе, я побывал на глубинах, которые не в состоянии вообразить твой крошечный мозг! Я прозрел границы бесконечности и призывал демонов со звезд… Я обуздал тени, что кочуют меж мирами, сея смерть и безумие… Космос принадлежит мне, слышишь? Сейчас за мной охотятся создания – из тех, что пожирают и испаряют, – но я знаю, как от них скрыться. Им достанешься ты, совсем как мои слуги. Трепещете, милостивый государь? А я говорил тебе, что двигаться опасно. Ты все еще жив лишь потому, что я приказал тебе не двигаться – чтобы ты больше увидел и выслушал меня. Если бы ты только пошевелился, они бы давно тебя достали. Не волнуйся, они не причинят тебе боли. Они не причинили боли слугам – несчастные закричали, лишь только увидев их. Мои питомцы не отличаются красотой, так как родом из тех мест, где критерии эстетики разительно отличны от наших. Смею тебя заверить, дезинтеграция совершенно безболезненна, но желаю, чтобы ты их увидел. Мне почти удалось их разглядеть, но я вовремя остановился. Разве тебе не любопытно? Я всегда знал, что в тебе нет ничего от ученого! Дрожишь, да? Дрожишь от нетерпения, готовый узреть вершину моих открытий? Даже не подвинешься? Устал? Что ж, друг мой, не волнуйся, так как они уже близко… Смотри! Смотри, будь ты проклят, смотри! Прямо над твоим левым плечом…

Осталось сказать совсем немного; возможно, вы все уже знаете из газет. Полицейский услышал выстрел в старинном особняке Тиллингастов, и нас обнаружили здесь – Тиллингаст был мертв, я же потерял сознание. Меня задержали, поскольку в моей руке был револьвер, но отпустили через три часа, когда стало ясно, что Тиллингаст скончался от кровоизлияния в мозг, а мой выстрел был направлен в тлетворный аппарат, безнадежно испорченный и покоившийся на полу лаборатории в виде осколков. Я почти ничего не говорил о том, что видел, опасаясь, что мне не поверит коронер, но, выслушав мой уклончивый рассказ, врач пришел к выводу, что я, несомненно, был загипнотизирован мстительным безумцем, замыслившим убийство.

Мне бы хотелось поверить ему. Это послужило бы на пользу моим расшатанным нервам, избавив меня от мыслей о том, что таится в воздухе и в небе надо мной и вокруг меня. Я всегда ощущаю чье-то присутствие, мне всегда неуютно, а к усталости присоединяется леденящее кровь, омерзительное чувство того, что за мной следят. От веры в слова доктора меня удерживает одно простое обстоятельство – полицейские так и не смогли найти тела слуг, которых, как они утверждают, убил Кроуфорд Тиллингаст.

1934

Картина в доме

Искатели ужасов часто посещают странные, отдаленные места. Для них есть катакомбы Птолемаиды и высеченные из мрамора мавзолеи кошмарных стран. Они взбираются на освещенные луной башни разрушенных рейнских замков и осторожно спускаются по черным, затянутым паутиной ступеням под беспорядочно разбросанными камнями забытых городов Азии. Их святыни – населенные призраками леса и безлюдные горы, они бродят у зловещих монолитов на пустынных островах. Но истинный эпикуреист ужаса, для которого новое упоение невыразимым кошмаром является конечной целью и смыслом существования, более всего чтит старинные, одинокие фермы в лесной глуши Новой Англии, ведь там темные стихии силы, одиночества, гротескности и невежества сливаются воедино, порождая высшую степень чудовищности.

Страшнее всех прочих зрелищ некрашеные деревянные домишки, отстоящие от дорог, обычно съежившиеся на волглом, поросшем травой склоне или опирающиеся на обнажившийся гигантский пласт породы. Так они ежились и жались две сотни лет или больше, а к ним подбирались ползучие растения и вокруг пышно разрастались деревья. Теперь они почти полностью скрыты необузданной буйной зеленью под сенью тенистых стражей, но их оконца все еще безобразно таращатся, моргая сквозь смертное оцепенение, что отводит безумие, притупляя память о неописуемом.

В таких домах жили поколения странных людей, подобных которым еще не видывал свет. В плену мрачной и фанатичной веры, отвергнутые сородичами, их предки искали свободы в глуши. Там, вдали от препон, чинимых соплеменниками, отпрыски расы завоевателей действительно преуспевали, но рабски, омерзительно трепетали перед зловещими призраками, порожденными их собственным сознанием. Существуя отдельно от просвещенной цивилизации, сила этих пуритан обратилась к своеобразному пути; в своей изоляции, патологическом подавлении собственных чувств и борьбе за выживание с беспощадной природой они пробудили в себе дурные, затаенные склонности родом из глубин их холодного северного наследия. Нужда сделала их расчетливыми, а воззрения стойкими, и в них, погрязших во грехе, не было ничего прекрасного. Грешили они как и было положено смертным, а строгость их принципов насильно склоняла прежде всего утаивать грехи; так все меньше и меньше они сознавали, что именно скрывают. Только молчаливые, сонные дома пристально глядят из глухомани и могут поведать нам, что таится в них с первоначальных времен, но они необщительны и неохотно встряхиваются ото сна, помогающего им забыться. Порою склоняешься к мысли, что снести эти дома было бы благом, так как сны им приходится видеть часто.

К подходящей под это описание постройке одним ноябрьским днем 1896 года меня привел дождь столь холодный и обильный, что я предпочел бы укрыться где угодно, лишь бы не оставаться снаружи. Какое-то время я провел среди жителей долины реки Мискатоник в поисках определенных генеалогических сведений; поскольку путь мой был извилистым, уводя меня от цивилизации в труднодоступные места, я счел подходящим воспользоваться велосипедом, несмотря на исход осени. Я оказался на дороге, что выглядела заброшенной, выбрав ее в качестве кратчайшего пути в Аркхэм; непогода застала меня вдали от городов, и я не видел никакой возможности укрыться, кроме как в ветхом, отталкивающем деревянном строении, чьи подслеповатые окна слабо мерцали меж двух огромных голых вязов у подножия каменистого холма. Дом стоял в стороне от остатков дороги и тем не менее вызывал у меня неприятное ощущение с тех самых пор, как я заметил его. Обыкновенные, безопасные дома не смотрят на путников с таким лукавством и навязчивостью, и в ходе моих генеалогических изысканий я встречал легенды вековой давности, заставившие меня относиться к подобным местам настороженно. Но сила стихии преодолела мои сомнения, и я без колебаний направил велосипед по заросшей сорняками возвышенности к закрытой двери, казавшейся одновременно таинственной и заманчивой.

Почему-то я счел, что дом заброшен, хотя, приблизившись, уже не был столь уверен в этом; несмотря на то что дорожки действительно поросли травой, они сохранились слишком хорошо, чтобы служить доказательством полного запустения. Поэтому, вместо того чтобы пытаться открыть дверь, я постучал в нее, испытывая беспокойство, которому не мог найти внятного объяснения. Пока я ждал на грубом, замшелом камне, служившем в качестве порога, я окинул взглядом соседние окна и фрамугу надо мной, заметив, что они были целыми, невзирая на то, что были старыми, дребезжали и почти полностью заросли грязью. Это означало, что постройка все еще обитаема, несмотря на уединение и общую запущенность. Однако ответа на мой стук не последовало, и, постучавшись еще раз, я тронул дверь, и проржавевшая задвижка подалась, оказавшись незапертой. Дверь открывалась в маленькую прихожую со стенами, с которых отваливалась штукатурка, и чувствовался слабый, но удивительно мерзкий запах. Я вошел, завел внутрь свой велосипед и закрыл за собой дверь. Впереди была узкая лестница, шедшая наверх, сбоку от которой была небольшая дверь, по-видимому, ведущая в подвал, а слева и справа за закрытыми дверьми были комнаты первого этажа.

Прислонив велосипед к стене, я открыл дверь слева, шагнув в комнатку с низким потолком, где единственным источником слабого света были запыленные окна; обставлена она была до крайности просто, даже примитивно. Похоже, что это была гостиная, так как здесь стоял стол, несколько стульев и огромный камин, над которым на полке тикали старинные часы. Виднелось несколько книг и газет, но в сумраке мне нелегко было разобрать их названия. Меня привлекал единообразный ореол архаичности, сквозивший во всем, что я видел вокруг. В большинстве домов этой местности я встречал множество реликвий из прошлого, но здесь печать старины лежала на каждом из предметов: я не мог найти ни одной вещи, сделанной после революции. Будь убранство комнаты менее скромным, здесь был бы настоящий рай для коллекционера.

Обследуя это старомодное жилище, я вновь ощутил былую неприязнь, впервые вызванную внешней убогостью постройки. Я никак не мог понять, что же отталкивает и пугает меня, но общая атмосфера наталкивала на мысли о нечестивой дряхлости, неприглядной неотесанности и тайнах, которые следовало позабыть. Садиться мне не хотелось, и я бродил по комнате, осматривая разнообразные предметы. Первой жертвой моего любопытства пала средних размеров книга, лежавшая на столе; вид ее был совершенно допотопным, и я подумал, что ее место не здесь, а в музее либо библиотеке. Переплет был кожаным, с металлическими вставками и превосходно сохранился; странно было видеть в столь низменном жилище столь необычную вещь. Раскрыв ее, я удивился еще больше, так как передо мной был доклад Пигафетты о дельте Конго, записанный на латыни по заметкам моряка Лопеса и напечатанный во Франкфурте в 1598 году. Мне часто доводилось слышать об этом труде, искусно проиллюстрированном братьями Де Бри, и я на миг позабыл о своих тревогах, жадно листая страницы. Гравюры и в самом деле были занимательными: исходя из размытости описаний художник вовсю использовал воображение, изобразив негров светлокожими и наделив их европеоидными чертами, и я бы продолжил изучать книгу, если бы не одно тривиальное обстоятельство, вновь пробудившее во мне беспокойство и докучавшее моим утомленным нервам. Книга с завидным упорством раскрывалась на двенадцатом эстампе, где с отвратительным пристрастием изображалась мясная лавка каннибалов Анзику. Я слегка устыдился того, что столь малозначимая вещь сумела впечатлить меня, но все же гравюра тревожила меня, особенно в связи с некоторыми пассажами, где описывались гастрономические предпочтения анзиков.

Я повернулся к соседней полке, изучая ее скудное литературное содержимое – Библию восемнадцатого века, «Путь паломника» того же периода, иллюстрированный гротескными ксилогравюрами и напечатанный составителем альманахов Исайей Томасом, попорченный двухтомник Magnalia Christi Americana Коттона Мэзера и несколько иных томов, не менее старых, – как вдруг мое внимание привлек явный звук шагов из комнаты наверху. Сперва я оцепенел от страха, но, принимая во внимание то, что на мой стук никто не ответил, заключил, что шагавший наверху только что очнулся от крепкого сна, и с куда меньшим изумлением слушал, как тот спускается вниз по скрипучей лестнице. Поступь была тяжелой, но на удивление осторожной, и последнее обстоятельство насторожило меня куда больше. Войдя в комнату, я закрыл за собой дверь. После недолгой тишины – должно быть, некто изучал мой велосипед в прихожей – я услышал, как он взялся за ручку, и увидел, как открылась обшитая панелями дверь.

В дверном проеме появилась фигура столь необычайная, что я бы вскрикнул, не будь столь хорошо воспитан. Хозяин дома оказался седобородым стариком в обносках, но его манера держаться и сложение внушали почтение и вызывали не меньшее удивление. Росту в нем было не менее шести футов, и, невзирая на годы и очевидную бедность, он был кряжист и крепок. Лицо его было почти скрыто длинной бородой, высоко взбиравшейся по щекам, на удивление румяным и с меньшим количеством морщин, чем можно было бы ожидать, а на высокий лоб ниспадала копна волос, немного поредевших со временем. Голубые глаза, чуть воспаленные, горели необъяснимой живостью и огнем. Но общая ужасающая неряшливость его облика сводила на нет все положительное впечатление. Несмотря на его стать и лицо, неряшливость эта делала его отталкивающим. Я с трудом мог различить детали его одежды, так как мне она казалась не более чем грудой тряпья над тяжелыми сапогами с высоким голенищем, к тому же он был непередаваемо грязен.

Внешность этого человека и внушаемый им инстинктивный страх подготовили меня к возможному проявлению враждебности, и я почти что вздрогнул от удивления и ощущения поразительного противоречия, когда он указал на стул, обратившись ко мне тонким, слабым голосом, полным раболепной почтительности и заискивающего радушия. Его манера речи была весьма любопытной – особой разновидностью диалекта янки, который, как я думал, уже давно вышел из употребления, и я внимательно прислушивался к его словам, когда он уселся напротив меня для беседы.

– Дожжиком вас накрыло, ага? – приветствовал он меня. – Рад, что вы окрест дома оказались да зайти ума хватило. Я так прикинул, спал я, а то б заслышал – старый стал, да сплю покрепче, да поболе прежнего. Далеко ли путь держите? По дороге-то этой мало кто ходит, с тех пор как станцию в Аркхэме закрыли.

Я ответил, что направляюсь в Аркхэм, и извинился за внезапное вторжение в его жилище, после чего он сразу продолжил:

– Рад видеть вас, молодой господин – редко здесь новое лицо попадется, да и мне нынче какое-никакое, а все развлечение. Вы, никак, с Бостона будете, да? Я там не бывал, но городского сразу вижу – был тут у нас один окружной учитель школьный в восемьдесят четвертом, да вдруг сплыл, и с той поры не слыхать о нем… – Старик издал что-то вроде смешка и не отвечал на мои вопросы. Казалось, он пребывал в необыкновенно благостном расположении духа, и так проявлялись его чудачества, о которых можно было предполагать по его внешнему виду. Мне пришло в голову спросить его, каким образом к нему попала столь редкая книга, как Regnum Congo Пигафетты, и он принялся разглагольствовать с почти лихорадочной веселостью. Впечатления, оставленные книгой, все еще не покинули меня, и я сомневался, стоит ли говорить о ней, но любопытство пересилило все смутные страхи, что скопились в моей душе с тех пор, как я впервые увидел этот дом. К моему облегчению, вопрос не смутил старика; он отвечал охотно, не скупясь на слова.

– А-а, это та книжка про Африку? Выторговал я ее у капитана Эбенезера Хольта в шестьдесят восьмом, а после его на войне убили.

Что-то знакомое прозвучало в имени Эбенезера Хольта, и я резко вскинул взгляд. Я уже встречал его в своих генеалогических поисках, но только в дореволюционных источниках. Придя к выводу, что хозяин дома способен помочь мне в моем деле, я решил попросить его об этом чуть позже. Он продолжил:

– Эбенезер много лет на салемском торговом судне ходил и в каждом порту чего только не повидал. Вроде как в Лондоне он ее достал – нравилось ему всякое такое в лавках покупать. Был я однажды у него в доме, что на холме, лошадей торговал, и книжку-то эту заприметил. Уж больно мне картинки понравились, ну я ее у него и выменял. Чуднáя это книжка – счас, очки только достану… – Старик принялся копошиться в груде тряпья, достав пару грязных, невероятно старомодных очков с маленькими восьмиугольными стеклами и стальными дужками. Нацепив их на нос, он потянулся за книгой и начал любовно перелистывать страницы.

– Эбенезер кое-как понимал эту, как ее… латынь, а я вот ни гу-гу. Два, может, три учителя мне читали немножко, да еще пастор Кларк, тот, что в пруду, говорят, утоп, – может, вы чего разберете?

Я ответил, что могу, и, к его удовольствию, перевел абзац в начале книги. Если даже я в чем-то ошибся, поправить меня он не мог, будучи необразованным, и, услышав мой перевод на английский, радовался, как дитя. Его присутствие до некоторой степени начинало мне надоедать, но возможности уйти, не оскорбив его, я не видел. Меня забавляла детская любовь невежественного старика к картинкам в книге, которую он не мог прочесть, и я подумал о том, может ли он читать те книги на английском, что были в комнате. Обнаружив, что старик столь простодушен, я избавился от большинства из своих мрачных предчувствий, и улыбнулся, когда тот вновь заговорил:

– Чудные картинки, как поглядишь, так призадумаешься. Вот эта, например, в начале. Видали вы когда такие деревья, чтоб у них листья были вверх тормашками? А люди эти – ну не могут они быть черномазыми – это уж из ряда вон. Скорей они как краснокожие, даже если и живут в Африке. Вот эти твари божьи навроде обезьян, а вот не то человек, не то обезьяна, а вот об этой я вообще слыхом не слыхивал. – Он ткнул пальцем в знаменитую гравюру, на которой красовалось подобие дракона с головой аллигатора.

– А счас я вам самую лучшую покажу, вот тут, посередке… – Старик заговорил с хрипотцой, и взгляд его стал ярче, а его неуклюжие пальцы, казалось, потерявшие прежнюю ловкость, все же справились с задачей. Книга раскрылась, словно сама по себе; видимо, к этой странице часто обращались, к той самой, с отвратительным двенадцатым эстампом, изображавшим мясную лавку каннибалов-анзиков. Ко мне вернулось прежнее чувство тревоги, но я ничем не выдал себя. Особенно загадочным казалось то, что художник изобразил африканцев в виде белых людей – конечности и четвертины торса на стенах лавки выглядели ужасно, а мясник с топором имел омерзительный и совершенно неуместный вид. Но хозяину дома сцена нравилась настолько же, насколько отталкивала меня.

– Что вы на это скажете – у нас-то ничего такого не увидишь, а? Я как посмотрел, так сразу Эбу Хольту сказал: «Все тело от этого баламутит, аж кровь забурлила!» Читал я в Писании про убийства – как мадианитян резали, – думал всякое, а картинки-то не было. А тут оно видно, все как есть. Грех, если подумать, да разве мы все не зачаты во грехе? Я как погляжу, как этого малого на части рубят, так аж все тело щекочет – и все хочется глядеть да глядеть – видите, как мясник ему ноги оттяпал? Вон голова его на столе лежит, а рядом одна рука, а на земле у колоды вторая.

Старик все бормотал в исступленном восторге, и выражение его заросшего волосами, испещренного пятнами лица стало совершенно неописуемым, но голос стал тише, а не громче. То, что я чувствовал, сложно передать словами. Все расплывчатые страхи, одолевавшие меня прежде, ожили с новой силой, и я сознавал, что испытываю бесконечно великое отвращение к дряхлому, гнусному созданию, сидевшему так близко. Не было сомнений в том, что передо мной безумец или отчасти ненормальный. Голос старика понизился почти до шепота, а хриплые нотки были страшнее, чем крик, и я дрожал всем телом, слушая его.

– Как я и говорю, чудные картинки, глянешь, так призадумаешься. Да, молодой господин, я об этой вот самой. Как выменял у Эба книгу, все глядел на нее, особенно как пастора Кларка послушаю в этом его парике. А однажды вот какую забаву удумал – да не пугайтесь вы так, молодой господин, – я только на картинку смотрел, перед тем как овцу на продажу забить – овец забивать, как посмотришь, как-то веселей стало…

Старик говорил совсем тихо, так что иногда слов было почти не разобрать. Я слышал, как идет дождь, как дребезжат запотевшие оконца, и с удивлением отметил, что близится гроза, необычная в это время года. Колоссальная вспышка и раскат грома потрясли хлипкую хибару до основания, но говоривший, казалось, ничего не заметил.

– Посподручней мне стало овец забивать – да знаете ли, не насытился я. Как аппетит разыграется, так и ни о чем больше думать нельзя – коли Вседержителя любите, молодой человек, так никому ни слова, но я вам Богом клянусь, что от картинки этой захотелось мне пищи, что не вырастишь, не купишь – да сядьте вы, захворали, что ли? – ничего я не делал, а только думал о том, каково оно будет – говорят, от мяса плоть и кровь обновляются и жизнь оно новую дает, так я и подумал, не проживет ли человек подольше, если б оно было точь-в-точь как…

Но шепот старика прервался. Причиной тому был не мой ужас, не становившаяся все сильнее буря, бесновавшаяся вокруг, когда я открыл глаза, один на дымящемся пепелище. Прервался он из-за события простого, но в некоторой степени исключительного.

Меж нами лежала открытая книга, и отвратительная гравюра смотрела вверх. Едва лишь старик прошептал «точь-в-точь как», раздался еле слышный капающий звук и что-то упало на пожелтевшую страницу распахнутого тома. Я подумал, что это дождь протек сквозь крышу, но дождь не бывает красным. На мясной лавке каннибалов Анзику живописно блестело маленькое красное пятно, добавляя правдоподобности омерзительной гравюре. Старик заметил его и перестал шептать даже до того, как увидел ужас на моем лице, а заметив, быстро взглянул наверх, в сторону комнаты, откуда он вышел час тому назад. Я проследил за направлением его взгляда и увидел, что прямо над нами на осыпающейся штукатурке ветхого потолка расплывается влажное красное пятно; оно увеличивалось прямо на глазах. Я не стал кричать, не двинулся с места, просто закрыл глаза. Мгновением позже титанический удар молнии спалил этот проклятый дом с его неописуемыми тайнами, даруя мне забытье, лишь благодаря которому я сохранил рассудок.

1921

Дерево

В Аркадии позади оливковой рощи на зеленом склоне горы Менал прячутся развалины виллы. Неподалеку стоит усыпальница, когда-то очень красивая и с великолепными скульптурами, но теперь и она не в лучшем состоянии, чем дом. Любопытные корни выросшей здесь необычно высокой и до странности неприятной на вид оливы передвинули попорченные временем плиты пентелийского мрамора. Эта олива очень похожа на карикатурное изображение живого человека или изображение его облика, искаженного смертью, отчего местные жители боятся ходить мимо нее по ночам, когда луна слабо освещает перекрученные ветки. Гора Менал – любимое место страшного Пана, у которого многочисленная пьяная свита, и обыкновенные деревенские парни верят, что дерево состоит с ними в таинственном родстве, хотя старый пчеловод, живущий по соседству, рассказал мне совсем иную историю.

Много лет назад, когда вилла на склоне горы была новой и прекрасной, в ней жили два скульптора, Калос и Музид. От Лидии до Неаполя все восхваляли их творения, и никто не смел сказать, что один из них превосходит в мастерстве другого. Гермес, вышедший из-под резца Калоса, стоял в мраморном святилище в Коринфе, а Афина Паллада, сотворенная Музидом, увенчивала собой колонну в Афинах вблизи Парфенона. Все почитали Калоса и Музида и удивлялись тому, что даже тень ревности не омрачала их братскую дружбу.

Хотя Калос и Музид жили в неизменной гармонии друг с другом, характерами они были совершенно разные. Музид предпочитал по ночам наслаждаться городскими радостями в Тегее, а Калос оставался дома и украдкой сбегал от своих рабов в оливковую рощу. Там он размышлял о видениях, наполнявших его разум, и там же придумывал свои прекрасные творения, которые потом воплощал в бессмертном дышащем мраморе. Люди говорили, будто Калос беседует с духами рощи, а его статуи – фавны и дриады, с которыми он там встречается, ибо они не похожи ни на одного живого человека.

Так знамениты были Калос и Музид, что никто не удивился, когда Тиран Сиракуз послал к ним своих людей договориться о дорогой статуе Тихи, которую он хотел поставить в своем городе. Больших размеров и искусной работы должна была быть статуя, чтобы прослыла она чудом света и манила к себе путешественников. Тиран обещал возвеличить сверх всякой меры того, чью работу он выберет, и Калос с Музидом были приглашены соревноваться за эту честь. Об их братской любви знали все, и хитрый Тиран не сомневался, что они не будут прятать свои работы друг от друга, а, наоборот, помогут друг другу советом и мастерством, и в итоге получатся две скульптуры неслыханной красоты, которые затмят даже видения поэтов.

Радостно приняли скульпторы предложение Тирана, и в последующие дни их рабы слышали только стук резцов. Калос и Музид ничего не скрывали друг от друга, но только друг от друга. Только их глаза видели две божественные фигуры, освобождаемые искусными резцами от каменных нагромождений, державших их в своем плену от сотворения мира.

По ночам, как раньше, Музид пировал в Тегее, а Калос бродил в одиночестве по оливковой роще. Прошло время, и люди заметили грусть в глазах всегда веселого Музида. Странно, говорили они между собой, что печаль завладела мастером, у которого есть реальный шанс выиграть самую высокую награду за творение своих рук. Миновало несколько месяцев, но печаль на лице Музида не сменилась нетерпеливым ожиданием.

Однажды Музид обмолвился о болезни Калоса, и люди перестали удивляться, потому что все знали, какой глубокой и священной была привязанность скульпторов друг к другу. Тотчас же многие отправились навестить Калоса и вправду заметили бледность на его лице, однако была в нем такая счастливая безмятежность, от которой его взгляд казался более колдовским, чем взгляд Музида, определенно измученного волнением и заботами, ибо он отослал рабов, чтобы они не мешали ему заботиться о Калосе и даже кормить его. Скрытые тяжелыми покрывалами, стояли две незаконченные фигуры Тихи, к которым в последнее время не прикасались резцы больного скульптора и его верного друга.

По мере того как Калос все больше и больше слабел, несмотря на усилия ничего не понимавших врачей и его неутомимого друга, он частенько просил отнести его в его любимую рощу и оставить одного, словно хотел беседовать с невидимыми существами. Музид никогда не отказывал ему, хотя глаза его наполнялись слезами при мысли, что Калос больше привязан к фавнам и дриадам, нежели к нему. Наконец, когда смерть подступила совсем близко, Калос заговорил о своих похоронах. Плача, Музид обещал ему склеп прекраснее, чем гробница Мавсола, однако Калос запретил ему говорить о мраморных почестях. Одна мысль владела умом умиравшего: чтобы вместе с ним, ближе к голове, похоронили несколько веточек олив из его любимой рощи. Умер Калос ночью среди своих олив.

Нельзя выразить словами, какую прекрасную мраморную усыпальницу поставил Музид любимому другу. Никто, кроме Калоса, не вырезал бы такие барельефы, в которых были все красоты Элизиума. Не забыл Музид и о просьбе друга: положил в могилу возле его головы оливковые веточки из рощи.

Едва утихло первое горе, Музид возобновил работу над статуей Тихи. Теперь все почести принадлежали ему одному, потому что Тиран Сиракузский желал иметь скульптуру, исполненную лишь им или Калосом. Работа давала выход чувствам, и Музид без устали трудился целые дни, вновь обретая прежнюю веселость. Зато вечера он проводил подле могилы своего друга, где быстро поднималась из земли молоденькая олива. Она росла так быстро и была такой необычной формы, что все видевшие ее не могли удержаться от удивленных восклицаний. И Музида она завораживала и отталкивала одновременно.

Миновало три года после смерти Калоса, и Музид отправил гонца к Тирану, после чего в Тегее и вокруг нее поползли слухи о том, что гигантская статуя готова. К этому времени дерево возле могилы превзошло высотой все подобные ему деревья и простерло единственную тяжелую ветку над той комнатой, в которой работал Музид. Так как множество людей приходило взглянуть на невиданную оливу и полюбоваться искусством скульптора, то Музид теперь редко оставался один. Однако он не протестовал против нашествия гостей, наоборот, он возненавидел оставаться один с тех пор, как завершил работу, не желая слушать невнятное бормотание холодного ветра, о чем-то вздыхавшего в оливковой роще и в ветках надгробного дерева.

Небо было черное в тот вечер, когда эмиссары Тирана явились в Тегею. Все знали, что они увезут с собой великую статую Тихи и воздадут вечную славу Музиду, поэтому правитель Тегеи принял их с превеликими почестями. Пришла ночь, и на склоне горы Менал разразилась буря. Посланцы далеких Сиракуз с радостью задержались в городе. Они рассказывали о своем великом Тиране и о красоте его столицы и мечтали о славе статуи, которую изваял Музид. А жители Тегеи говорили о доброте Музида и о постигшем его великом горе, в котором даже лавровый венок победителя вряд ли принесет ему успокоение, когда нет рядом Калоса, другого претендента на эту честь. Еще говорили они о дереве, что выросло в головах могилы Калоса. Тем временем ветер завывал все громче, и сиракузцы вместе с аркадцами обратили молитвы к Эолу.

Утро было солнечное, когда правитель Тегеи повел посланцев Тирана к Музиду, однако ночной ветер оставил после себя руины на склоне горы. Крики рабов доносились из оливковой рощи, где уже не поднималась к небу великолепная колоннада просторной залы, в которой Музид мечтал и работал. Опустошенные и потрясенные, горевали скромные дворы и нижние стены, потому что тяжелая ветка молодой оливы упала прямо на роскошный большой перистиль, превратив величественную поэму в мраморе в груду бесформенных осколков. И чужеземцы, и жители Тегеи отпрянули в ужасе, уставившись на зловещее дерево, которое своим видом удивительно напоминало человека и которое корнями уходило в украшенную скульптурами усыпальницу Калоса. Однако еще больший ужас ждал их впереди, когда, обыскав разрушенное жилище, они не нашли следов милого Музида и великолепной статуи Тихи. Здесь торжествовал победу хаос, и представителям двух городов пришлось, как ни велико было постигшее их разочарование, удалиться ни с чем. Жители Сиракуз вернулись домой с пустыми руками, а жители Тегеи никого не венчали славой.

Однако через некоторое время сиракузцы заполучили прелестную статую в Афинах, да и тегейцы успокоились на том, что возвели на площади мраморный храм в память талантов, добродетелей и братской любви Музида.

Оливковая роща все еще растет на своем месте, как растет дерево на могиле Калоса, и старый пчеловод сказал мне, что иногда ветви, если ночью поднимается ветер, перешептываются друг с дружкой и без конца повторяют, повторяют:

– Ойда! Ойда! Я знаю! Знаю!

1921

Музыка Эриха Занна

C величайшим тщанием я изучал карты города, но, несмотря на это, так и не смог отыскать улицу Озей. Я пользовался не только новыми картами, так как мне известно, что названиям свойственно меняться. Наоборот, я обращался ко все более древним источникам и самолично исследовал каждый округ на предмет любой зацепки, что могла бы дать мне ответ о местоположении улицы, известной мне под именем Озей. Но, несмотря на все мои старания, действительность по-прежнему постыдна: я не могу найти ни тот дом, ни ту улицу, ни даже район, где в последние месяцы моего нищенского существования в качестве студента, изучавшего метафизику, я слышал музыку Эриха Занна.

Неудивительно, что память подводит меня, ведь здоровье мое, как телесное, так и душевное, было существенным образом подорвано за время моего проживания на улице Озей, и там я не завязал ни одного из своих малочисленных знакомств. То, что я не могу разыскать ее вновь, одновременно удивляет и обескураживает меня, так как она находилась в получасе ходьбы от университета и отличалась особенностями, забыть которые вряд ли бы сумел любой из тех, кому довелось там побывать. Мне еще не довелось встретить человека, видевшего улицу Озей.

Улица Озей лежала поперек темной реки; над ней на обрыве стояли кирпичные склады с тусклыми окнами; а берега ее соединял массивный мост из черного камня. У реки никогда не светило солнце, словно прячась в дыму соседних заводов. Река источала смрад и зловоние, подобных которым я нигде не встречал; быть может, однажды эти запахи помогут мне найти искомое, так как я немедленно их распознаю. За мостом были узкие, мощеные, обнесенные заборами улочки, далее улица Озей шла вверх, и постепенно подъем становился все круче и круче.

Никогда не видел улицы столь крутой и узкой, как улица Озей. То был обрывистый утес, закрытый для всякого транспорта, кое-где со ступенями, кончавшийся высокой, увитой плющом стеной. Вымощена она была как попало, где плитами, где булыжником, а иногда встречались участки голой земли с пробивавшейся зеленовато-серой растительностью. Дома были высокими, невероятно старыми, с островерхими крышами и кренились назад, вперед и вбок под умопомрачительными углами. Порою пара из тех, что клонились вперед, почти встречались фасадами, образовывая над улицей подобие арки, не пропускавшей большую часть света на улицу внизу. Кое-где наверху от дома к дому были переброшены мостики.

Обитатели этой улицы чрезвычайно впечатлили меня. Сперва я думал, что все дело в их молчаливости и старомодности, но позже решил, что причина крылась в их глубокой старости. Не знаю, как вышло, что я поселился на подобной улице; должно быть, я был не в себе, переехав туда. Я сменил множество дешевых комнат и каждый раз оказывался на улице за неуплату, пока, наконец, на улице Озей не наткнулся на этот обветшалый дом, принадлежавший немощному Бландо. Дом этот был третьим, если смотреть с вершины холма, и заметно выше всех прочих.

Моя комната располагалась на пятом этаже, будучи единственным обжитым помещением, так как дом большей частью пребывал в запустении. Вечером по прибытии я услышал загадочную музыку, доносившуюся с мансарды под островерхой крышей, и на следующий день спросил об этом дряхлого Бландо. Он ответил, что там живет немец, играющий на виоле, чудаковатый немой старик, подписавшийся именем «Эрих Занн», по вечерам играющий в оркестре захудалого театра; также, добавил он, желание Занна играть по ночам по возвращении из театра было причиной снять именно эту одинокую мансарду под самой высокой из крыш, поскольку из ее единственного окна можно было взглянуть на скрывавшуюся за стеной панораму и склон холма.

Впоследствии я каждую ночь слышал, как играет Занн, и хоть он и не давал мне спать, я не мог отделаться от мысли о том, насколько своеобразна его музыка. Сам я был не очень сведущ в искусстве, но меня не покидала уверенность в том, что звучавшие гармонии не имеют отношения ни к одному из музыкальных произведений, доселе слышанных мной, из чего я сделал вывод, что его композиторский талант в высшей степени самобытен. Чем дольше я слушал, тем больше пленялся им, пока спустя неделю не решился завести знакомство со стариком.

В один из вечеров я застал Занна возвращающимся с работы и сказал, что хотел бы познакомиться с ним и послушать, как он играет. Передо мной в коридоре стоял худой, согбенный, обносившийся человечек с голубыми глазами, гротескным лицом сатира, почти лысый, и моя просьба сперва разозлила и напугала его. Однако моя очевидная дружелюбность в конце концов смягчила его, и он нехотя указал, чтобы я следовал за ним по темной, скрипучей, покосившейся чердачной лестнице. Он занимал одну из двух комнат в мансарде под островерхой крышей, в западной части здания, обращенной к высокой стене, в которую упиралась улица. Помещение было немалых размеров и казалось еще просторнее из-за чрезвычайной скудости убранства и всеобщей запущенности. Всю мебель составляли узкая железная кровать без матраса, грязный умывальник, столик, большой книжный шкаф, железный пюпитр и три старомодных стула. На полу беспорядочными кучами громоздились нотные листы. Стены были голыми, дощатыми, не знавшими и следа штукатурки, а обилие пыли и паутины скорее подобало заброшенному, чем жилому помещению. Очевидно, прекрасный мир Эриха Занна таился в отдаленных уголках космоса его воображения.

Жестом велев мне садиться, немой старик закрыл дверь, запер ее на большую деревянную задвижку и зажег свечу вдобавок к той, что только что принес с собой. Из поеденного молью футляра он извлек виолу и уселся на наиболее удобный стул. Пюпитр ему не понадобился: выбирать мне не приходилось, так как играл он по памяти, и больше часа я, как завороженный, следил за звуками, подобных которым слышать мне еще не доводилось; должно быть, он сам сочинял эту музыку. Тому, кто ничего не смыслит в музыке, бесполезно пытаться описать природу этих звуков. Я услышал некое подобие фуги с повторяющимися пассажами, поражавшими воображение, но заметил, что выбор нот разительно отличался от того, что я слышал ранее из своей комнаты внизу.

Я запомнил те навязчивые мелодии и часто напевал и насвистывал их, фальшивя; когда же, наконец, музыкант опустил смычок, я спросил, не исполнит ли он некоторые из них. Едва я завел об этом речь, морщинистое лицо старого сатира утратило прежнее скучающее, безмятежное выражение, овладевшее им во время игры, и на нем отразилась та же непонятная смесь гнева и страха, что я видел, когда впервые обратился к нему. На мгновение я склонился к тому, чтобы попробовать уговорить его, легкомысленно списав все на стариковские причуды, и даже попытался вывести его из этого загадочного расположения духа, принявшись насвистывать некоторые из пассажей, слышанных прошлой ночью. Но так продолжалось не более минуты; едва немой музыкант распознал в моем фальшивом свисте знакомые мелодии, лицо его непостижимым образом исказилось, и его длинная холодная костлявая рука протянулась, чтобы закрыть мне рот и прекратить эту кощунственную имитацию. Едва он проделал это, как я получил очередное подтверждение его чудаковатости: старик бросил испуганный взгляд на единственное занавешенное окно, словно опасаясь незваного гостя – что было вдвойне абсурдно, так как никто не мог проникнуть в расположенную так высоко над всеми прочими крышами мансарду, бывшую, по словам консьержа, единственным местом, откуда можно было заглянуть за стену, в которую упиралась улица.

Проследив за направлением взгляда старика, я вспомнил слова Бландо и, поддавшись минутной прихоти, пожелал увидеть обширную, головокружительную панораму освещенных луной крыш и огней города, открывавшуюся с вершины холма, из всех обитателей улицы Озей доступную лишь взору раздражительного музыканта. Я подошел к окну и хотел было раздвинуть невзрачные занавески, чем вызвал еще более сильный приступ гнева немого обитателя мансарды; нервно вцепившись в меня обеими руками, он потащил меня к двери, мотнув головой в ее сторону. Подобный поступок пробудил во мне отвращение к старику, и я потребовал отпустить меня, добавив, что уйду сам. Увидев, насколько я оскорблен и недоволен, он ослабил хватку, видимо чуть поостыв. Пальцы его вновь сомкнулись, но на сей раз он дружески усадил меня на стул, с видом сожаления шагнул к захламленному столу, где долго писал карандашом на французском, что стоило ему, иностранцу, немалого труда.

В конце концов он вручил мне лист бумаги, где я прочел слова извинения и просьбу о понимании. Занн писал, что был уже стар, одинок и снедаем своеобразными страхами и нервными недугами, связанными с его музыкой и иными обстоятельствами. Он был рад, что я изъявил желание послушать его игру, и желал, чтобы я приходил еще, не обращая внимание на его причуды. Исполнять же те самые странные мелодии для чужих ушей он не мог, их звучание со стороны было для него невыносимым, и он не терпел, когда кто-либо касался любой из вещей в его комнате. До нашей встречи в коридоре он и не подозревал о том, что из своей комнаты я слышу, как он играет, и спрашивал меня, не пожелаю ли я поговорить с Бландо и переселиться этажом ниже, чтобы не слышать его ночами. Он также обещал покрыть всю разницу в расходах.

Расшифровывая каракули старика на ужасном французском, я проникся к нему некоторым снисхождением. Душа и тело его страдали от болезней, как и мои, а изыскания в области метафизики сделали меня добрее. Среди тишины раздался некий звук – должно быть, на ночном ветру скрипнул ставень, и почему-то я вскочил со стула так же резко, как Эрих Занн. Закончив чтение, я пожал руку моего хозяина, и мы расстались друзьями. На следующий день Бландо выделил мне номер подороже, расположенный на третьем этаже, между престарелым ростовщиком и почтенным обивщиком мягкой мебели. На четвертом этаже никто не жил.

Немного времени спустя я обнаружил, что Занн не так уж и стремится к моему обществу, как могло показаться, когда он убеждал меня переселиться с пятого этажа. Он не просил меня зайти в гости; если же я сам навещал его, он выглядел обеспокоенным и играл апатично. Я всегда заходил к нему по ночам – днем он спал, никого не принимая. Я не стал испытывать к нему большей приязни, хотя комната на чердаке и необыкновенная музыка загадочным образом влекли меня. Мной владело непостижимое желание выглянуть в то окно, увидеть сверкающие крыши и шпили, что, должно быть, лежали за стеной на склоне холма. Однажды я поднялся на чердак в те часы, когда Занн отсутствовал, но дверь была заперта.

Однако кое в чем я преуспел – ночами мне удалось подслушивать, как играет немой старик. Сперва я на цыпочках поднимался на пятый этаж, где жил раньше, затем осмелел настолько, что поднимался по скрипучей лестнице к самой мансарде. Там, в узком коридоре, стоя у запертой двери с прикрытой замочной скважиной, я часто слышал звуки, вселявшие в меня неизъяснимый ужас, будившие во мне смутный трепет и предчувствие мрачной тайны. Сама музыка не была отвратительной, нет, но в ее вибрациях заключалось нечто неземное, а некоторые интервалы рождали ощущение симфонии, исполнить которую было не под силу одному человеку. Несомненно, Эрих Занн был гением, и мощь его дара была невероятной. Так шли недели, и его игра становилась все более неистовой, а сам старик настолько исхудал и опустился, что вызывал лишь жалость. Теперь на каждую мою просьбу навестить его он в любое время отвечал отказом и сторонился меня, когда мы сталкивались на лестнице.

Как-то ночью, подслушивая под дверью на чердаке, я услышал, как визжащее звучание виолы сменилось хаотическим разноголосием, и подобный хаос мог дать повод усомниться в здравии моего шаткого рассудка, если бы не достойное сожаления доказательство реальности творившегося кошмара – раздался ужасный, нечленораздельный крик, и голос этот мог принадлежать лишь немому во власти невероятного ужаса или мучительного страдания. Я стучал и стучал в дверь, но ответа не было. Тогда я стал ждать в темном коридоре, дрожа от холода и страха, пока не услышал, как несчастный музыкант пытается подняться с пола, цепляясь за стул. Решив, что он пришел в себя после обморочного припадка, я вновь принялся стучаться в дверь, громко выкрикивая свое имя, чтобы ободрить старика. Я слышал, как тот ковыляет к окну, возится со ставнями и занавесками; затем дрожащей рукой он отворил дверь, впуская меня. На сей раз на лице его читалась неподдельная радость от встречи со мной, и он с облегчением цеплялся за мое пальто, как дитя за подол матери.

Весь дрожа, жалкий старик усадил меня на стул, сам тяжко опустился на другой, рядом с которым на полу небрежно лежали виола и смычок. Какое-то время он сидел без движения, но странно кивал головой, и это навело меня на парадоксальную мысль о том, что старик напряженно, пугливо к чему-то прислушивается. Чуть погодя он обрел вполне сносный вид, перебрался за стол, написал короткую записку, отдал ее мне и снова вернулся к столу, принявшись писать быстро и неотрывно. В записке я прочел следующее: старик умолял меня, во имя всего святого и ради моего любопытства, ждать, не сходя с места, пока он не изложит на немецком подробную историю о выпавших на его долю чудесах и злосчастьях. И я ждал, пока карандаш немого старика скрипел по бумаге.

Прошел целый час, и я все еще сидел и ждал, когда же перестанет расти кипа листов, исписанных лихорадочным стариковским почерком, как вдруг Занн встрепенулся, будто пораженный ужасом. Ошибки быть не могло: взгляд его был прикован к занавешенному окну, и он к чему-то прислушивался, дрожа всем телом. Мне и самому почудился некий звук, но в нем не было ничего ужасного – он напоминал ноту, сыгранную на бесконечно далеком музыкальном инструменте поразительно низкого регистра; видимо, кто-то играл в одном из домов по соседству, а может, за высокой стеной скрывалась недоступная моему взгляду обитель. На Занна этот звук произвел чудовищное впечаление, так как он поднялся, выронив карандаш, схватил виолу, и его смычок разорвал ночную тишину; столь неистовое исполнение воочию я видел впервые.

Бесполезно описывать то, как в ту страшную ночь играл Эрих Занн. Все, что я слышал раньше, меркло перед кошмарностью этого зрелища, ведь теперь я мог видеть его лицо, понимая, что играть его побуждал лишь всецело завладевший им страх. Его виола кричала, пытаясь дать чему-то отпор или изгнать нечто невообразимое, нечто незримое для меня, но повергавшее меня в трепет. Игра его становилась гротескной, сумасбродной, надрывной, но до последнего оставалась на вершинах гениальности, которой, как я знал, обладал этот чудаковатый старик. Я различал мелодию – безумную венгерку, популярную в театрах, и в какой-то миг подумал, что впервые слышу, как Занн играет сочинение другого композитора.

Завывания и стоны отчаянной виолы становились все громче, все исступленнее. Пот градом лил с внушающего страх лица музыканта, и он кривлялся, словно обезьяна, не сводя безумного взгляда с занавешенного окна. Слушая его остервенелую игру, я почти что наяву видел призрачных сатиров и вакханок, кружившихся в сумасшедшей пляске среди бурлящей бездны облаков, дыма и молний. И вдруг мне послышалась иная нота, пронзительная, монотонная, исходившая не из виолы; нахальная, неспешная, решительная нота, насмешливо звучавшая далеко на западе.

В тот же миг, будто в ответ на безумную музыку, что звучала здесь, на мансарде, снаружи завыл ветер и загремели ставни. Кричащая виола Занна превзошла сама себя, исторгая совершенно невозможные для моего воображения звуки. С грохочущих ставней слетела задвижка, и они бились в окно. Под настойчивыми ударами разбилось стекло, в окно ворвался леденящий ветер, и под его напором дрогнуло пламя свечей и затрепетали листы бумаги, где таились ужасные откровения Занна. Взглянув на Занна, я увидел, что сознательное восприятие действительности покинуло его. Его голубые глаза вылезли из орбит, остекленели, взгляд застыл, и бешеная игра превратилась в слепую, механическую, нераспознаваемую вакханалию, передать которую перу не под силу.

Внезапный порыв ветра, сильнее предыдущего, подхватил рукопись и понес прямо в окно. В отчаянии я попытался догнать страницы, но они исчезли еще до того, как я достиг изломанных ставней. Тогда я вспомнил о давнем желании выглянуть в окно, единственное на всей улице Озей, откуда был виден склон холма за высокой стеной и город, распростертый внизу. Было очень темно, но в городе всегда горели огни, и я ожидал увидеть их свет среди дождя и ветра. Но когда я выглянул из этого окна под коньком самой высокой из окрестных крыш, пока захлебывалось пламя свечей и безумная виола завывала на ночном ветру, то увидел не город, что простерся внизу, не приветливые огни, что сверкали на знакомых улицах, но лишь мрак безграничного космоса, невообразимого космоса, где кишело движение и звучала музыка, и подобного не было на земле. И пока я стоял так, объятый ужасом, ветер погасил обе свечи на этой старинной мансарде под островерхой крышей, оставив меня среди первобытной, непроницаемой тьмы, где впереди был хаос и кромешный ад, а позади в ночи заливалась исступленным, демоническим лаем обезумевшая виола.

Я отшатнулся, не имея никакой возможности зажечь огонь, врезался в стол, перевернул стул и наконец, на ощупь сквозь тьму, добрался туда, где в непроглядной черноте безобразно вопила музыка. Какие бы силы ни противостояли мне, я мог хотя бы попытаться спасти Эриха Занна и себя самого. Мне показалось, что какая-то холодная тварь коснулась меня во мраке, и я закричал, но крик утонул в омерзительном вое виолы. Вдруг я ощутил удар бешено пилившего смычка и понял, что музыкант сидит совсем рядом. Протянув руку, я нащупал спинку стула Занна, затем его плечо и встряхнул его, пытаясь привести в чувство.

Ответа не последовало, лишь беспрестанно визжала виола. Я коснулся его головы, остановив ее механические кивки, и закричал ему в ухо, что мы должны бежать прочь от неизвестных созданий, таящихся в ночи. Но он не откликнулся, все так же исторгая из своей виолы немыслимые звуки, и мне казалось, что вокруг нас на погруженной во мрак мансарде потоки ветра зашлись в безумной пляске. Я задрожал, дотронувшись до его уха, и сам не понял почему – но понял, когда ощупал его застывшее лицо; ледяное, окоченевшее, бездыханное лицо с остекленевшими глазами, бессмысленно уставившимися в космическую пустоту. Тогда каким-то чудом я сумел отыскать дверь, открыть массивную деревянную задвижку и стремглав кинулся прочь от того, чей взгляд застыл там, во мраке, и леденящего кровь воя виолы, лишь яростней звучавшей мне вослед.

По нескончаемой лестнице погруженного во тьму дома я несся гигантскими скачками, не чуя ног, выбежал на узкую, крутую старинную улицу с ее ступенями и покосившимися домами и ринулся вниз по этим ступеням, по грохочущей булыжной мостовой к лежавшим внизу улочкам и тлетворной реке с обрывистыми берегами; задыхаясь, бежал по мрачному, величественному мосту навстречу известным нам широким, безопасным улицам и бульварам; вот те из ужасных впечатлений, что сохранила моя память. И я помню, что ветра не было, в небе сияла луна, а город сверкал огнями.

Несмотря на всю тщательность моих трудов, с тех пор я так и не сумел найти улицу Озей. Но я не вполне сожалею об этом, как и о том, что невообразимая бездна поглотила исписанные убористым почерком листы, способные раскрыть тайну музыки Эриха Занна.

1922

Другие боги

На самой высокой из земных гор живут боги земли, чтобы ни один человек не мог сказать, будто видел их. Когда-то они жили на более низких вершинах, но с тех пор как люди, обитавшие на равнинах, стали лазать по снежным горам, им приходилось перебираться все выше и выше, пока в их распоряжении не осталась всего одна гора. Уходя с прежних вершин, боги тщательно следили, чтобы унести с собой все приметы своего пребывания, и только однажды, говорят, они не стерли высеченный лик с горы, которую они называют Нгранек.

Итак, они поселились на не ведомом никому Кадате в ледяной пустыне, куда пока не добирался ни один человек, и стали еще более суровыми, потому что в случае прихода человека бежать им было некуда. Боги стали суровыми, и если когда-то они смирялись с напористостью людей, то теперь запрещали им приходить, а коли они приходили, то запрещали им уходить. Счастье людей, что они не знают о Кадате в ледяной пустыне, а иначе они бы непременно отправились покорять его.

Время от времени боги, соскучившись по своим прежним горам, навещают их в безветренные ночи и тихонько плачут, пытаясь поиграть на их склонах, как играли когда-то. Люди видят слезы богов на белоснежной вершине Тураи, но принимают их за дождь, и они слышат вздохи богов в печальных утренних ветрах Лериона. Путешествуют боги на кораблях-тучах, и мудрые пастухи знают предания, которые удерживают их вдалеке от высоких гор в туманные ночи, потому что в наши времена боги не такие снисходительные, как прежде.

В Ултаре, что за рекой Скай, жил однажды старик, которому очень хотелось посмотреть на богов земли. Был он начитан в семи тайных книгах земли и знаком с Пнакотикскими рукописями, рассказывающими о далеком и морозном Ломаре. Звали его Барзай Мудрый, и крестьяне любят рассказывать, как он поднимался на гору в ночь, когда случилось необычное затмение.

Барзай так много знал о богах, что мог сказать, когда они рядом, а когда далеко, и столько разгадал их тайн, что его самого считали полубогом. Это он дал мудрый совет жителям Ултара, когда они приняли свой замечательный закон, запрещающий убивать кошек, и он первый сообщил молодому священнику Аталу, куда отправляются в полночь черные кошки накануне Дня святого Иоанна. Барзай знал много преданий о богах земли, и ему захотелось самому посмотреть на них. Барзай верил, что его великое знание защитит его от их ярости, поэтому решил подняться на вершину высокой и скалистой горы Хатег-Кла, когда, как ему было известно, боги будут там.

Хатег-Кла находится довольно далеко за Хатегом, в честь которого получила свое имя, где нет ничего, кроме камней, и вздымается ввысь подобно каменной статуе в безлюдном храме. Вокруг ее вершины туманы всегда печальны, потому что туманы – это память о богах, а боги любили Хатег-Кла, когда жили на ней в далекие времена. Часто боги земли приплывают на Хатег-Кла на своих кораблях-тучах, и тогда они окутывают бледной дымкой ее склоны, чтобы поплясать, как встарь, при ярком лунном свете. Крестьяне в Хатеге говорят, что никогда не надо ходить на Хатег-Кла, но смертельно опасно подниматься на нее ночью, если бледная дымка скрывает от людских глаз вершину горы и луну. Однако Барзай не захотел слушать их, когда явился в Хатег из соседнего Ултара вместе с молодым священником Аталом, который был его учеником. Всего лишь сын трактирщика, Атал иногда поддавался страху, зато отец Барзая был ландграфом и жил в замке, поэтому его сын отроду не был суеверен и только смеялся над пугливыми крестьянами.

Несмотря на мольбы местных жителей, Барзай и Атал отправились из Хатега в каменистую пустошь и по ночам возле костра беседовали о богах земли. Много дней они были в пути и издалека видели вершину Хатег-Кла, окруженную печальными облаками. На тринадцатый день они приблизились к подножию одинокой горы, и Атал сказал о своих страхах. Но Барзай был старый и мудрый и не ведал страха, поэтому стал храбро взбираться вверх по склону, не знавшему прикосновения человеческой ноги со времен Сансу, о котором со страхом рассказывают заплесневелые Пнакотикские рукописи.

Путь на гору был нелегким из-за ущелий, утесов и обвалов. Позднее добавились еще холод и снег, и Барзай с Аталом часто скользили и падали, но все же упорно карабкались вверх, помогая себе посохами и топорами. В конце концов воздух стал редеть и небо переменило цвет, путникам стало трудно дышать, но они шли и шли, поражаясь невиданным пейзажам и содрогаясь при мысли о том, что они увидят на вершине, когда луна исчезнет с глаз и гору окутает бледная дымка. Три дня они карабкались наверх к крыше мира, а потом разбили лагерь и стали ждать, когда облака закроют луну.

Четыре ночи не было облаков, и холодный лунный свет пробивался сквозь печальную туманную дымку, укрывавшую безмолвную вершину. Наступила пятая ночь, ночь полнолуния, и Барзай разглядел далеко на севере сгущающиеся тучи, после чего он и Атал уже не сводили с них глаз. Тяжелые и величественные, неторопливо плыли они в направлении Хатег-Кла, а потом выстроились вокруг горы высоко над головами следивших за ними людей, укрыв от их глаз и вершину, и луну. Целый час, не двигаясь с места, люди смотрели на кружащие облака, которые соединялись во все более уплотнявшуюся и пугающую завесу. Барзай знал много преданий о богах земли, поэтому он напряженно вслушивался в тишину наверху, а Аталу внушали страх холодный туман и темная ночь. Много прошло времени после того, как Барзай полез наверх, зовя с собой Атала, а он все не мог сдвинуться с места.

Идти в густом тумане было трудно, и хотя Атал в конце концов последовал за Барзаем, в пробивающемся сквозь облака тусклом свете луны он с трудом различал далеко впереди серый силуэт. Барзай все более удалялся. Несмотря на почтенный возраст, ему легче давалось трудное восхождение, чем Аталу, потому что он не боялся крутизны, одолевать которую было под силу лишь очень крепкому и смелому человеку, и не медлил перед черными широкими пропастями, которые Атал каждый раз боялся не перепрыгнуть. Скользя и спотыкаясь, они упрямо лезли вверх на скалы и оставляли позади головокружительные бездны, благоговея перед необъятностью и ледяным безмолвием страны снежных вершин и гранитных склонов.

Неожиданно Барзай пропал с глаз. В это время он поднимался на грозный утес, который встал у него на пути и испугал бы любого скалолаза, не вдохновленного богами земли. Атал был далеко внизу и как раз думал, что ему-то делать с утесом, как вдруг с удивлением заметил наверху свет, словно свободная от облаков и залитая луной вершина – место сбора богов – была совсем рядом. Атал полез дальше в направлении утеса и света, боясь еще сильнее, чем когда бы то ни было. И тут сквозь туман он услыхал Барзая, который восторженно кричал:

– Я слышал богов. Я слышал, как боги земли поют, пируя на Хатег-Кла! Барзай Пророк узнал голоса богов земли! Здесь негустой туман и луна светит ярко, и я скоро увижу, как весело пляшут боги на своей любимой горе Хатег-Кла. Мудрость Барзая возвысила его над богами земли! Ни их колдовство, ни их запреты не остановили его! Барзай увидит богов, гордых богов, неведомых богов, богов земли, которые не снисходят к людям!

Атал не слышал голосов, которые слышал Барзай, но он уже стоял возле утеса и искал, куда бы поставить ногу, когда Барзай крикнул еще громче:

– Тумана уже почти нет, и луна светит вовсю. Громкие и сердитые голоса у земных богов, боятся они Барзая Мудрого, который превзошел их… Мигает луна, когда пляшут земные боги. Теперь я увижу, как, прыгая и вопя, они пляшут в лунном свете… Темнеет… Боятся боги…

Пока Барзай кричал, Атал почувствовал перемену в воздухе, словно законы земли подчинились другим законам. Подъем стал еще круче, но идти по тропинке стало пугающе легко, и страшный утес уже не был помехой на пути, когда Атал приблизился к нему и полез вверх по опасно выпуклому склону. Луна почему-то потемнела, но Атал, продолжая подъем в тумане, слыхал из тьмы крики Барзая Мудрого:

– Погас свет луны, и боги пляшут во тьме. Небо вселяет ужас затмением луны, которого не предсказывали ни книги людей, ни книги земных богов… На Хатег-Кла творится неведомое колдовство. Боги не кричат в страхе, они громко смеются, и ледяные склоны поднимаются в неведомые глубины черных небес… И я тоже поднимаюсь… Вот! Вот! Наконец-то! Я вижу богов земли!

И тотчас Атал, которого какая-то сила подняла на головокружительную высоту, услыхал в темноте страшный смех, а потом вопль, какого не слышал ни один человек, разве что привидится ему в ночном кошмаре Флегетон. И страх, и ярость, скопленные за всю жизнь, выплеснулись в душераздирающем крике:

– Это другие боги! Другие боги! Исчадия надземного ада, стерегущие слабых богов земли!.. Не смотри… Беги прочь… Не смотри! Не смотри! Месть беспредельных бездн… Проклятая пропасть… Милостивые боги земли, я падаю в небо!

В тот миг, когда Атал закрыл глаза, прижал ладони к ушам и решил прыгать вниз, изо всех сил стремясь преодолеть то ужасное, что нисходило на него с неведомых высот, над Хатег-Кла прокатился оглушительный раскат грома, разбудивший всех добрых крестьян на равнине и честных жителей Хатега, Нира и Ултара, отчего они посмотрели на небо и увидели сквозь облака необычное затмение луны, о котором не сказано ни в одной книге. А когда луна показалась вновь, Атал, здоровый и невредимый, стоял на снегу гораздо ниже того места, откуда он мог бы увидеть земных богов или других богов.

А в заплесневелых Пнакотикских рукописях сказано, что мир был молод, когда Сансу вскарабкался на вершину Хатег-Кла и не нашел там ничего, кроме безмолвных снегов и камней. Все же жители Ултара, Нира и Хатега преодолели страх и взошли днем на гору в поисках Барзая Мудрого, однако отыскали они лишь необычный гигантский символ в пятьдесят локтей, словно резцом Циклопа выбитый на голом камне. Похожие на него символы ученые мужи встречали в тех жутких частях Пнакотикских рукописей, которые слишком стары, чтобы их можно было прочесть. Вот и все, что они нашли.

Барзай Мудрый исчез навсегда, и никто не мог уговорить благочестивого священника Атала помолиться за упокой его души. А еще жители Ултара, Нира и Хатега до сих пор боятся затмений, и, когда вершина Хатег-Кла и луна прячутся за облаками, они всю ночь молятся. Земные же боги пляшут время от времени на Хатег-Кла, ибо знают, что они здесь в полной безопасности, и с удовольствием приплывают на кораблях-тучах с неведомого Кадата, чтобы повеселиться на старый лад, как веселились они, когда земля была еще совсем юной и люди не пытались покорять недоступные вершины.

1933

Искания Иранона

В каменный город Телот однажды пришел юноша в венке из виноградных листьев на желтых, блестящих от мирры волосах и в пурпурном плаще, порванном о колючки на горе Сидрак, что находится по другую сторону старинного каменного моста. Сумрачные и суровые жители Телота, которые живут в квадратных домах, хмуро спросили чужеземца, откуда он пришел, как его зовут и что есть у него за душой. И юноша ответил им так:

– Зовут меня Иранон, и пришел я из Айры, далекого города, который уже почти не помню, но хочу отыскать вновь. Я пою песни, которые выучил в далеком городе, и мое ремесло – творить красоту из детских воспоминаний. Богатство мое в воспоминаниях, мечтах и надеждах, о которых я пою по ночам в саду, когда светит ласковая луна и западный ветер колышет бутоны лотосов.

Жители Телота выслушали юношу и зашептались между собой. В городе из гранита не знали ни смеха, ни песен, но суровые мужи, когда наступала весна, бывало, посматривали в сторону Карфианских гор и думали о лютнях далекой страны Оонай, о которых рассказывали путешественники. Вспомнив об этом, они попросили чужеземца остаться и спеть им на площади перед башней Млина, хотя им не понравились ни цвет его рваного плаща, ни мирра на его волосах, ни венок из виноградных листьев, ни юный золотистый голос. Вечером, когда Иранон пел им, старики молились, а слепец сказал, что видел нимб над его головой. Однако многие жители Телота зевали, а другие смеялись или шли спать, потому что Иранон не сообщил им ничего полезного, ведь он пел о своих воспоминаниях, о своих мечтах и надеждах.

– Я вспоминаю вечер, и луну, и ласковые песни, и окно в той комнате, где ты качала мою колыбель. А за окном сверкали золотые фонари, и тени плясали на мраморных стенах. Я вспоминаю лунный квадрат на полу, не похожий ни на что на свете, и странные фигурки, плясавшие в лучах луны, пока мама пела мне колыбельную песню. И еще я вспоминаю утреннее солнце, сверкающее летом над многоцветными холмами, и сладкий аромат цветов, приносимый западным ветром, для которого поют деревья.

О Айра, город из мрамора и бериллов, не забыть мне твоей красы! Как любил я теплые благоуханные рощи на другом берегу голубой Нитры и перекаты крохотной Кра в зеленой долине! В тех рощах и в той долине дети плели венки друг для друга, а в сумерках я грезил под деревьями, глядя на городские огни подо мной и извилистую Нитру с вплетенной в нее звездной лентой.

В городе были дворцы из цветного с прожилками мрамора с золотыми куполами и разрисованными стенами и тенистые сады с лазурными прудами и чистыми фонтанами. Я часто играл в тех садах, и плескался в тех прудах, и лежал, грезя, среди белых цветов под высокими деревьями. А иногда на закате я поднимался по крутой улице к крепости и с открытого места смотрел на Айру внизу, волшебный город мрамора и бериллов в прекрасном одеянии из золотых огней.

Давно я тоскую по тебе, Айра, в младенчестве покинул я тебя. Но мой отец был твоим царем, и я вернусь к тебе, ибо такова воля рока. В семи землях я искал тебя, но придет день, и я буду царить над твоими рощами и садами, над твоими улицами и дворцами, и тогда я буду петь людям, которые будут знать, о чем я пою, и не станут они смеяться надо мной и отворачиваться от меня, ибо я – Иранон, принц Айры.

На ночь жители Телота устроили чужеземца в хлеву, а поутру явился архонт и велел Иранону идти к сапожнику Атоку и стать его подмастерьем.

– Я – певец Иранон, – возразил юноша, – и не лежит у меня сердце к ремеслу сапожника.

– В Телоте все трудятся, – сказал архонт. – Таков закон.

И юноша ответил ему:

– Разве вы трудитесь не затем, чтобы жить и быть счастливыми? Ведь если вы трудитесь, только чтобы трудиться, где найдете вы свое счастье? Вы трудитесь, чтобы жить, а разве жизнь – не красота и не песня? Если нет певцов среди вас, то где же плоды ваших трудов? Труд без песни – все равно что утомительное путешествие без цели. Не лучше ли сразу умереть?

Архонт не понял его и упрекнул:

– Ты – странный юноша, и мне не нравятся ни твое лицо, ни твой голос. Речи твои богохульство, ибо боги Телота учили нас, что труд – благо. Наши боги обещали нам после смерти приют из света, чтобы мы могли вдосталь отдохнуть, и из ледовых кристаллов, чтобы никакие мысли и никакая красота не досаждали нам. А теперь иди к Атоку-сапожнику или до заката убирайся из города. Здесь все должны приносить пользу, а какая польза от песен?

Иранон вышел из хлева и отправился по узким каменным улочкам между квадратными гранитными домами на поиски чего-нибудь зеленого, но вокруг он видел одни камни. Хмурыми были лица людей, однако на каменной набережной медлительной речки Зуро сидел подросток и печальным взглядом провожал зеленые ростки с набухшими почками, которые паводком несло с гор. Мальчик спросил Иранона:

– Это о тебе говорил архонт? Ты ищешь далекий город и прекрасную страну? А я – Ромнод, плоть от плоти Телота, но еще не такой, как все в этом гранитном городе, поэтому тоскую по теплым рощам и дальним странам, где есть красота и песни. За Карфианскими горами находится Оонай, город лютен и танцев, о котором говорят, будто он красив и ужасен. Я бы пошел туда, если бы не был еще маленьким, ведь я не знаю дороги. А тебе надо идти. Ты будешь там петь, и люди будут слушать тебя. Давай вместе уйдем из Телота и вместе отправимся через весенние горы. Ты научишь меня путешествовать, а я буду слушать твои песни по вечерам, когда звезды одна за другой посылают грезы тем, кто любит грезить. А вдруг город лютен и танцев Оонай окажется еще красивее Айры, которую ты ищешь, ведь, говорят, ты давно не видел ее, да и она могла сменить имя! Пойдем в Оонай, золотоволосый Иранон! Тамошние жители поймут нас и примут, как братьев. Они не будут смеяться и хмуриться, слушая тебя.

И Иранон ответил ему:

– Пусть будет по-твоему, малыш. Если человеку в этом каменном мешке хочется красоты, он должен искать ее в горах и за горами, и я не оставлю тебя томиться возле медлительной Зуро. Однако не думай, будто радость и понимание ждут тебя за Карфианскими горами или где-то еще через день, через год, через пять лет. Знаешь, когда я был таким маленьким, как ты, я жил в долине Нартос возле холодной реки Ксари, где никто даже слышать не хотел о моих снах, и я сказал себе: вот подрасту, уйду в Синару, что на южном склоне, и буду там петь на базаре улыбчивым погонщикам верблюдов. А в Синаре все погонщики оказались пьяницами и грубиянами, и их песни не были похожи на мои, поэтому я спустился на барже по реке Ксари до города Джарен, в котором стены из оникса. Там солдаты посмеялись надо мной и прогнали меня прочь, и я отправился бродить по земле. Я видел город Стетелос, что рядом с великим водопадом, и болото на месте Сарната. Я был в Траа, Иларнеке и Кадатероне, что стоят на извилистой реке Ай, и долго жил в Олатое в стране Помар. Бывало, меня слушали, но таких всегда оказывалось немного, и я знаю, что хорошо мне будет только в Айре, в городе из мрамора и берилла, где мой отец когда-то был царем. Мы будем искать Айру, хотя почему бы нам не побывать в далеком городе лютен Оонае, который находится за Карфианскими горами и вполне может оказаться Айрой, хотя я так не думаю. Красота Айры превосходит любую мечту, и никто не может говорить о ней без восторга, а об Оонае лишь погонщики верблюдов шепчутся с вожделением.

На закате Иранон и маленький Ромнод покинули Телот и потом долго брели по зеленым горам и прохладным лесам. Трудной и путаной была их дорога, и никак не могли они приблизиться к городу лютен и танцев Оонаю, но по вечерам, когда появлялись звезды, Иранон пел о прекрасном городе Айре, а Ромнод слушал его, и оба были несказанно счастливы. Они ели сколько душе угодно красных ягод и фруктов и не замечали, как бежит время. Минуло много лет. Маленький Ромнод был уже не таким маленьким и, когда говорил, не срывался на петуха, а Иранон оставался каким был и все так же украшал свои золотистые волосы венком из виноградных листьев и брызгал на них пахучим лесным соком. Потом наступил день, когда Ромнод показался себе старше Иранона, а ведь он был совсем малышом, когда сидел на берегу медленной речки Зуро и печально смотрел на проплывавшие мимо зеленые ростки.

Но вот однажды вечером в полнолуние путники взошли на высокую гору и увидели внизу мириады огней Ооная. Крестьяне показали им дорогу на расположившийся неподалеку город, но Иранон сразу понял, что это не его родная Айра. Огни Ооная были непохожи на огни Айры, потому что горели ярко и вызывающе, а фонари Айры были нежными и волшебными, как лунное пятно на полу под окном, возле которого мать Иранона как-то пела ему колыбельную. Однако Оонай был городом лютен и танцев, поэтому Иранон и Ромнод спустились по крутому склону, чтобы найти людей, которым их песни и мечты подарят радость. Едва они появились в городе, как встретили бражников в венках из роз, которые переходили из дома в дом, высовывались из окон и сидели на балконах. Они внимали песням Иранона, осыпали его цветами и аплодировали ему. На минуту Иранон поверил, будто отыскал наконец людей, которые думают и чувствуют, как он, хотя город и в сотой степени не был так красив, как Айра.

Но наступило утро, и Иранон с отвращением огляделся кругом, ибо купола Ооная не золотились на солнце, а были серыми и скучными. И мужчины Ооная были бледными и скучными от вина и совсем не похожи на счастливых жителей Айры. Однако им нравились песни Иранона, и они осыпали его цветами, поэтому Иранон остался в городе, и с ним остался Ромнод, которому так понравилось здешнее шумное веселье, что он немедленно украсил свои темные волосы венком из роз и мирта. Вечерами Иранон часто пел гулякам, но сам он оставался таким, как всегда, увенчивал голову только виноградными листьями, помнил мраморные улицы Айры и чистую воду Нитры. В украшенных фресками залах короля пел Иранон, стоя на хрустальном возвышении, возведенном на зеркальном полу, и, пока он пел, он заражал слушателей своими мечтами, отчего в полу начинало отражаться что-то прекрасное и полузабытое, а не разгоряченные вином лица пирующих, которые осыпали его розами. Король приказал Иранону снять старый плащ и одел его в атласное платье с золотым шитьем, украсил его пальцы перстнями с зеленым нефритом, а запястья – браслетами из резной слоновой кости. Он поселил певца в золоченой комнате, увешанной гобеленами, и уложил спать на богатое ложе под шелковым, расшитым цветами балдахином. Вот так жил Иранон в Оонае, городе лютен и танцев.

Никто не знает, сколько прошло времени, но однажды король привел во дворец неистовых плясунов из Лиранийской пустыни и смуглых флейтистов из восточного города Драйнена, и с тех пор плясунам и флейтистам доставалось на пирах больше роз, чем Иранону. Ромнод же, который был маленьким мальчиком в Телоте, день за днем становился все грубее и краснее от вина, и мечты постепенно покидали его, да и песни Иранона уже не доставляли ему прежней радости. Загрустил Иранон, но не мог он не петь и не рассказывать по вечерам о городе своей мечты, о мраморно-берилловой Айре.

Однажды ночью багровый и жирный Ромнод тяжело захрипел на покрытом маковым шелком ложе в пиршественной зале и умер в корчах, пока бледный и худой Иранон пел сам себе в дальнем углу. Оплакав Ромнода и положив на могилу его любимые зеленые ветки с набухшими почками, Иранон снял с себя шелка и драгоценные каменья, надел свой поношенный плащ и венок из свежих виноградных листьев и, никем не замеченный, покинул город лютен и танцев Оонай.

На закате ушел Иранон искать свою родную страну и людей, которые поймут и полюбят его песни и мечты. Во всех городах Сидатрии и в землях за Бназийской пустыней веселые ребятишки смеялись над его устаревшими песнями и поношенным пурпурным плащом, а Иранон все оставался молодым и носил венки из виноградных листьев на своих золотистых волосах, не уставая петь об Айре, которая была счастьем его прошлого и надеждой его будущего.

И вот однажды Иранон набрел на убогую хижину согнувшегося под бременем лет старого и грязного пастуха, который пас своих овец на каменных горах над зыбучими песками и болотами. И его Иранон спросил, как спрашивал всех:

– Не знаешь ли ты, как мне найти Айру, город из мрамора и бериллов, где течет чистая Нитра и перекаты маленькой Кра поют свои песни зеленым горам и долинам?

Пастух долго и пристально вглядывался в Иранона, словно вспоминая нечто давно забытое, и от его внимания не укрылись ни молодое лицо чужеземца, ни его золотистые волосы, ни венок из виноградных листьев. Однако он был очень старым, поэтому, покачав головой, ответил так:

– Путник, я и вправду слышал о городе Айре, слышал и о реках, которые ты назвал, но это было давным-давно, еще в начале моей прожитой жизни. Я слышал их от мальчика, с которым дружил в детстве, от сына бродяги, который предавался странным мечтам и сочинял длинные сказки о луне, и цветах, и западном ветре. Мы смеялись над ним, потому что знали его с младенчества, хотя он и воображал себя сыном короля. И он был красивым, как ты, но только совсем безрассудным. Еще мальчишкой он убежал искать людей, которые будут радоваться его песням и мечтам. А до этого он часто пел мне о несуществующих странах и несбыточных надеждах! Он много говорил об Айре, и о реке Нитре, и о перекатах крохотной Кра. Он говорил, что когда-то был принцем в тех краях, но мы-то все знали о нем. Нет никакого мраморного города Айра, и нет людей, которым в радость непонятные песни, разве лишь они живут в мечтах моего старого друга Иранона, который давным-давно покинул нас.

В сумерках, когда звезды одна за другой появились на небе и луна засияла на болоте, как сияла она на полу в той комнате, где мать укачивала свое дитя, к смертоносным зыбучим пескам подошел очень старый человек в рваном пурпурном плаще и в венке из высохших виноградных листьев. Он глядел прямо перед собой, словно видел впереди золотые купола прекрасного города, в котором люди умеют мечтать. Той ночью в старом мире погибла толика юности и красоты.

1935

Герберт Уэст, реаниматор

I. Из мрака

О Герберте Уэсте, с которым я дружил, учась в колледже и в последующие годы, я могу говорить не иначе как с чувством безграничного ужаса. Этот ужас, порожденный не только зловещими обстоятельствами недавнего исчезновения Уэста, но и общим характером его занятий, я впервые ощутил необычайно остро более семнадцати лет назад, когда мы оба были студентами третьего курса медицинского факультета Мискатоникского университета в Аркхеме. Пока он находился рядом, удивительная и демоническая природа его экспериментов чрезвычайно пленяла меня и я был его ближайшим помощником. Теперь, когда он исчез, чары рассеялись, а страх сделался еще сильнее. Воспоминания и предчувствия ужаснее любой реальности.

Первое из череды жутких событий, которыми отмечено наше знакомство, стало для меня величайшим потрясением, и я рассказываю о нем лишь в силу необходимости. Как я уже говорил, это произошло во время нашей учебы на медицинском факультете, где Уэст успел снискать дурную славу благодаря своим безумным теориям о природе смерти и возможности преодолеть ее искусственным путем. Его взгляды, служившие предметом многочисленных насмешек со стороны преподавателей и сокурсников, основывались на механистическом представлении о природе жизни и предполагали возможность вновь запустить, посредством продуманного химического воздействия, органический механизм человека, в котором уже остановились все естественные процессы. Экспериментируя с различными оживляющими растворами, он искалечил и умертвил несметное число кроликов, морских свинок, кошек, собак и обезьян, пока не сделался парией всего колледжа. Несколько раз ему действительно удалось добиться появления признаков жизни у животных, которые, как предполагалось, были мертвы; в большинстве случаев оставались лишь следы насилия; но вскоре он понял, что совершенствование процесса, если оно вообще возможно, неизбежно потребует целой жизни непрерывных исследований. К тому же стало очевидно, что, поскольку одни и те же растворы по-разному воздействуют на различные виды живых существ, для дальнейшей и более детальной работы ему потребуются человеческие особи. Здесь-то и начался его конфликт с руководством колледжа – продолжать эксперименты ему запретил ни больше ни меньше как сам декан, просвещенный и добросердечный доктор Аллан Хэлси, чья забота о пациентах памятна каждому старожилу Аркхема.

Я всегда очень терпимо относился к исследованиям Уэста, и мы часто обсуждали его теории, за которыми открывалось почти бесконечное множество возможных следствий. Соглашаясь с Геккелем в том, что жизнь – это совокупность химических и физических процессов, а так называемая душа – не более чем миф, мой друг полагал, что искусственное воскрешение мертвых зависит только от состояния тканей и что, пока не начался их распад, тело, не получившее каких-либо повреждений, можно вновь оживить, применив необходимые для этого средства. Уэст ясно сознавал, что чувствительные клетки мозга, которые хотя бы ненадолго постигнет смерть, могут подвергнуться необратимым изменениям, которые станут препятствием для последующей психической или интеллектуальной деятельности. Сперва он надеялся найти реактив, который оказывал бы оживляющее действие до того, как наступила смерть, но из серии неудачных опытов на животных стало ясно, что естественное стремление организма к жизни и искусственные стимулы несовместимы друг с другом. Тогда он начал искать совсем свежие экземпляры, которым вводил в кровь свои растворы незамедлительно после кончины. Именно это и вызвало оказавшийся столь опрометчивым скепсис профессоров, не всегда уверенных в том, что факт смерти действительно имеет место, и потому внимательно наблюдавших за происходящим.

Вскоре после того, как власти факультета наложили запрет на его работу, Уэст поведал мне, что намерен доставать тем или иным способом свежие трупы и втайне продолжать эксперименты, которые не может проводить открыто. Слушать его разглагольствования на эту тему было довольно неприятно, так как в колледже нам не приходилось раздобывать анатомические образцы самостоятельно. Если тела в морге отсутствовали, к делу привлекались двое местных негров, которым не задавали ненужных вопросов. Уэст был невысоким, стройным, светловолосым юношей с тихим голосом, тонкими чертами лица и голубыми глазами, которые скрывали стекла очков, – и странное возникало чувство, когда он пускался в пространные сравнения кладбища при церкви Христа с кладбищем для бедняков. В конце концов выбор был сделан в пользу второго, поскольку едва ли не каждый, кого хоронили на церковном кладбище, перед погребением подвергался бальзамированию – обстоятельство, безусловно катастрофическое для исследований Уэста.

Так я стал его деятельным и преданным помощником и отныне способствовал всем его начинаниям, подыскивая не только необходимый трупный материал, но и подходящее место для нашей отвратительной работы. Именно мне пришла мысль перебраться в заброшенный дом на ферме Чапмена за Медоу-хилл, на первом этаже которого мы оборудовали операционную и лабораторию, занавесив в них все окна, дабы скрыть наши полночные занятия. Место это находилось в стороне от дорог, других строений поблизости не было, и тем не менее предосторожности представлялись нелишними: слух о странных огнях в доме, пущенный случайными ночными бродягами, мог быстро положить конец нашему предприятию. На случай, если нас все же обнаружат, мы условились называть наше пристанище химической лабораторией. Постепенно мы оснастили эту мрачную обитель науки оборудованием, купленным в Бостоне или же тайком позаимствованным в колледже, и тщательно замаскировали его, так что распознать его назначение смог бы только глаз знатока; кроме того, мы заготовили кирки и лопаты для многочисленных будущих захоронений в подвале. В колледже мы пользовались кремационной печью, но для нашей нелегальной лаборатории это была бы слишком большая роскошь. Тела всегда доставляли немало хлопот – даже тушки морских свинок, над которыми Уэст тайно экспериментировал в своей комнате в пансионе.

Словно вампиры, мы следовали по пятам каждой смерти в округе, ведь необходимые нам образцы должны были обладать весьма специфическими свойствами. Нам требовались тела умерших, захороненные сразу после их кончины, без применения искусственных средств консервации; желательно, чтобы они не были затронуты болезнью; и конечно, непременным условием являлось наличие всех жизненно важных органов. Жертвы несчастных случаев были нашей заветной мечтой. На протяжении многих недель нам не везло, хотя мы и запрашивали, якобы в интересах колледжа, морги и больницы – настолько часто, насколько могли это делать, не вызывая подозрений. Обнаружив, что колледж обладает в таких случаях приоритетным правом, мы решили остаться в Аркхеме на время каникул, когда в университете читаются только немногочисленные летние курсы. Наконец нас посетила удача. Однажды мы прознали о почти идеальном случае: крепкий молодой рабочий утонул рано утром в пруду Самнера и был незамедлительно захоронен на кладбище для бедняков; ни о каком бальзамировании, разумеется, не было и речи. В тот же день мы отыскали свежую могилу и решили приступить к делу после полуночи.

Предпринятое нами в недолгие ночные часы было омерзительно – хотя в ту пору кладбища еще не вызывали в нас того ни с чем не сравнимого ужаса, который развился позднее. Мы принесли с собой лопаты и потайные масляные фонари (электрические фонарики тогда уже производились, но были не столь надежны, как сегодняшние). Вскрытие могилы, в котором иные художественные натуры могли бы усмотреть нечто жутковато-поэтичное, для нас, людей науки, было занятием рутинным и грязным, и мы почувствовали радость, услышав наконец стук наших лопат о дерево. Когда сосновый гроб оказался полностью откопан, Уэст забрался в яму, снял крышку, извлек тело и приподнял его. Я же, нагнувшись, выволок труп из могилы, а затем мы вдвоем потратили немало сил, чтобы придать ей прежний облик. Вся эта сцена стала серьезным испытанием для наших нервов – особенно застывшее тело и безучастный вид нашего первого трофея, – и все же мы сумели уничтожить все следы своего визита. Утрамбовав лопатой последнюю горсть земли, мы уложили добытый образец в холщовый мешок и отправились к дому старика Чапмена, что за Медоу-хилл.

На импровизированном анатомическом столе в старом фермерском доме, освещенный мощной карбидной лампой, наш подопечный ничуть не походил на привидение. Это был крепко сложенный парень здорового плебейского типа, с серыми глазами и каштановыми волосами; настоящее животное, при жизни явно не отличавшееся развитым воображением и психологической утонченностью и наверняка обладавшее незатейливой и исправной физиологией. Теперь, когда глаза его были закрыты, он казался скорее спящим, чем мертвым, хотя тщательное обследование, проведенное моим другом, не оставило никаких сомнений на этот счет. Нам наконец удалось найти то, что так жадно искал Уэст, – воплощенный идеал мертвеца, который был готов к принятию внутрь раствора, специально синтезированного для введения в организм человека. Мы были крайне взволнованы, поскольку не рассчитывали на полный успех и терзались страхами по поводу возможных гротескных последствий частичного воскрешения. Более всего нас беспокоило состояние мозга и рефлексов подопытного – ведь за время, прошедшее с момента его смерти, в некоторых особенно чувствительных церебральных клетках могли произойти необратимые изменения. Что до меня, я все еще придерживался традиционных представлений о том, что принято считать человеческой душой, и ощущал священный трепет при мысли о тайнах, которые мог поведать восставший из мертвых. Я спрашивал себя, какие картины довелось узреть в недоступных нам сферах этому безмятежному юноше и что сможет он рассказать, если полностью вернется к жизни. Впрочем, эти вопросы не могли всецело поглотить мой ум, ибо в главном я был приверженцем материалистических воззрений своего друга. А тот держался гораздо спокойнее меня и уверенно ввел в вену трупа изрядную дозу заготовленного раствора, после чего надежно перевязал место укола.

Ожидание было томительным, но Уэст полностью владел собой. То и дело он прикладывал к груди покойного стетоскоп, с философским спокойствием отмечая отсутствие изменений. Примерно через три четверти часа, не увидев никаких признаков жизни, он с досадой заявил, что раствор неудовлетворителен и что, прежде чем мы избавимся от нашего жуткого трофея, нужно изменить формулу препарата и повторить попытку. Еще днем мы вырыли в подвале могилу, в которой до рассвета собирались схоронить мертвеца, – ибо, несмотря на то что мы запирали двери дома, желательно было избежать даже малейшего риска разоблачения нашей отвратительной работы. Кроме того, до следующей ночи труп все равно не сохранил бы даже подобия свежести. Поэтому мы перебрались в смежную лабораторию, захватив с собой карбидную лампу и оставив нашего безмолвного гостя лежащим в темноте на столе, и сосредоточили все свои усилия на приготовлении нового раствора, ингредиенты для которого Уэст взвешивал и отмерял с какой-то фанатичной аккуратностью.

Ужасное событие произошло внезапно и застало нас обоих врасплох. Я переливал какую-то жидкость из одной пробирки в другую, а Уэст возился со спиртовкой, заменявшей нам в этом заброшенном здании газовую горелку, когда из погруженной во мрак комнаты, которую мы недавно оставили, донеслись самые чудовищные и демонические крики, какие нам когда-либо доводилось слышать. Даже если бы сама преисподняя разверзлась и исторгла вопли страдающих грешников, хаос адских голосов не мог бы быть более неописуемым, ибо в услышанной нами невероятной какофонии слились запредельный ужас и бесконечное отчаяние воскрешенного естества. Эти крики не были человеческими – человек не способен издавать подобные звуки; и мы оба, Уэст и я, не думая более ни о нашей недавней работе, ни о том, что ее могут обнаружить, рванулись, как раненые звери, к ближайшему окну, опрокидывая пробирки, реторты и лампу, и совершили безумный прыжок в усеянную звездами бездну деревенской ночи. Полагаю, мы сами издавали истошные крики, когда, спотыкаясь, неслись по направлению к городу, хотя, достигнув его окраин, мы постарались принять более сдержанный вид, прикинувшись запоздалыми гуляками, возвращающимися домой после попойки.

Не расставаясь, мы пробрались в комнату Уэста, где при свете газового рожка проговорили шепотом до наступления утра, после чего, немного успокоенные различными теориями и планами дальнейших действий, проспали весь день, проигнорировав занятия. Но вечером две никак не связанные друг с другом газетные заметки опять лишили нас сна. Старый заброшенный дом Чапмена по неизвестной причине превратился в бесформенную кучу пепла – мы объяснили себе этот пожар опрокинутой лампой. Кроме того, на кладбище для бедняков была предпринята попытка разрыть совсем свежую могилу – казалось, кто-то тщился раскопать ее голыми руками, не прибегая к помощи лопаты. Этого мы понять не могли, так как помнили, что перед уходом старательно утрамбовали землю, образующую могильный холм.

Даже по прошествии семнадцати лет после той ночи Уэст нередко косился через плечо и жаловался, что ему чудятся шаги за спиной. А теперь он исчез.

II. Демон эпидемии

Мне никогда не забыть то ужасное лето, в которое по Аркхему, точно злобный ифрит из чертогов Эблиса, стал распространяться, ища добычу, брюшной тиф. С тех пор прошло шестнадцать лет, но и по сей день живы воспоминания о той дьявольской каре, о кошмаре, что распростер тогда перепончатые крылья над рядами могил на кладбище при церкви Христа; для меня же то время наполнено еще бóльшим ужасом – ужасом, который теперь, после исчезновения Герберта Уэста, вéдом лишь мне одному.

Мы с Уэстом посещали тогда летние аспирантские курсы на медицинском факультете Мискатоникского университета, где мой друг успел приобрести печальную известность благодаря своим экспериментам по реанимации мертвых. После того как он извел в научных целях бессчетное количество мелких животных, на его странные изыскания наложил официальный запрет наш декан доктор Аллан Хэлси; однако Уэст втайне продолжал проводить различные опыты в своей убогой комнатке в пансионе, а однажды совершенно ужасным и незабываемым образом выкопал из могилы на кладбище для бедных человеческий труп, который доставил в заброшенный дом на ферме за Медоу-хилл. Я был его соучастником в этом отвратительном предприятии и видел, как он впрыснул в мертвую вену эликсир, который, как он надеялся, хотя бы отчасти восстановит в теле химические и физические процессы. Последствия оказались ужасны – и хотя страх, пережитый нами тогда, мы приписали позднее нервному переутомлению, Уэст так никогда и не смог избавиться от сводящего с ума ощущения, будто за ним непрерывно наблюдают. Труп, с которым он экспериментировал, оказался недостаточно свежим для восстановления нормальных психических функций. Пожар, случившийся в старом доме, помешал нам захоронить останки, а мы чувствовали бы себя куда спокойнее, если бы знали, что они покоятся под землей.

После того случая Уэст на некоторое время прекратил свои исследования, но затем энтузиазм прирожденного ученого постепенно взял свое, и мой друг начал вновь осаждать руководство колледжа, добиваясь права пользоваться факультетской операционной и свежими трупами для работы, которую он полагал чрезвычайно важной. Все его просьбы, однако, не возымели действия: решение доктора Хэлси было неколебимо, а остальные профессора единодушно поддержали приговор своего начальника. В радикальной теории воскрешения они усматривали всего-навсего незрелую причуду молодого энтузиаста, чье субтильное сложение, светлые волосы, голубые глаза, скрытые за стеклами очков, и тихий голос ничем не выдавали сверхъестественной, почти дьявольской силы его холодного ума. Его тогдашний облик сам собой всплывает в моей памяти – и меня пробирает дрожь. С годами он посуровел лицом, но не стал выглядеть старше. А теперь произошло это несчастье в психиатрической лечебнице в Сефтоне, и Уэст исчез.

В конце нашего последнего учебного семестра он сошелся с доктором Хэлси в ожесточенном словесном поединке, в котором проявил себя куда менее достойно, чем добрейший декан. Уэст чувствовал, что бессмысленно расточает время, необходимое для продолжения крайне серьезной работы; эту работу он, конечно, мог бы проводить своими силами и дальше, однако ему не терпелось приступить к делу безотлагательно, пока у него была возможность использовать уникальное университетское оборудование. Тот факт, что консервативно мыслящие старики оставляют без внимания плодотворные результаты его экспериментов с животными и упорно отрицают саму возможность воскрешения, неимоверно возмущал и приводил в недоумение такого юношу, как Уэст, с его строго логическим складом ума. Лишь возраст и жизненный опыт могли бы привести его к осознанию неизбывной умственной ограниченности этого типа людей, порожденного веками истового пуританства: их доброту, совестливость, мягкость и дружелюбие сводили на нет всегдашняя узость мысли, нетерпимость, зашоренность и неприятие перемен. Зрелый человек относится более терпимо к этим несовершенным, хотя и возвышенным характерам, чьим наихудшим грехом является робость и чья интеллектуальная ущербность – будь то приверженность птолемеевой либо кальвинистской доктрине, антидарвинизму, антиницшеанству, обязательным воскресным походам в церковь или строгому соблюдению налогового законодательства – в конце концов наказывается всеобщим осмеянием. Уэст, при всех его поразительных научных достижениях, был еще очень юн и слишком нетерпелив по отношению к доброму доктору Хэлси и его ученым коллегам; он испытывал всевозрастающую обиду вкупе с желанием доказать свои теории этим праведным тупицам каким-либо поразительным и драматическим способом. Подобно большинству молодых людей, он с упоением предался мечтам о мести, триумфе и финальном великодушном прощении.

А затем из кошмарных пещер Тартара пришла кара, ухмыляющаяся и смертоносная. Мы с Уэстом к тому времени уже закончили учебу, но остались для дополнительных занятий на летних курсах, и нам довелось увидеть всю силу той демонической ярости, с которой эпидемия обрушилась на Аркхем. Еще не получившие врачебных лицензий, мы тем не менее уже были дипломированными медиками, и, поскольку число заболевших непрерывно росло, нас привлекли для оказания срочной помощи горожанам. Ситуация грозила выйти из-под контроля, одна смерть так стремительно сменялась другой, что местные гробовщики перестали справляться с работой. Погребения проводились поспешно, ни о каком сохранении тел не было и речи, и даже кладбищенский морг при церкви Христа заполонили гробы с покойниками, не подвергшимися бальзамированию. Уэст был весьма впечатлен этим обстоятельством и часто размышлял об иронии ситуации: так много свежих образцов – и ни один не становится объектом его подпольных исследований! Крайнее переутомление, в котором мы пребывали, и ужасающее нервное и умственное напряжение повергали моего друга в мрачную, болезненную задумчивость.

Между тем добродетельные противники Уэста были ничуть не меньше измотаны своими утомительными обязанностями. Колледж фактически закрылся, все доктора с медицинского факультета, как могли, помогали бороться с эпидемией. Особенно самоотверженно трудился на этом поприще доктор Хэлси, подаривший свои умения и искреннюю заботу тем больным, от которых другие врачи, из боязни заражения или ввиду явной безнадежности пациентов, уже отказались. Не прошло и месяца, как бесстрашный декан стал в глазах окружающих подлинным героем, хотя сам он, казалось, не осознавал собственной славы, пребывая на грани физического и нервного истощения. Уэст не мог не восхищаться силой духа своего недоброжелателя, но именно поэтому он еще решительнее, чем прежде, вознамерился доказать ему правоту своих поразительных теорий. Воспользовавшись неразберихой, царившей в колледже и в муниципальных инструкциях по здравоохранению, он ухитрился раздобыть тело одного только что умершего больного, тайком доставил его под покровом ночи в университетскую анатомичку и там в моем присутствии ввел ему свой новый раствор. Мертвец открыл глаза, вперил в потолок взгляд, полный цепенящего душу ужаса, а затем впал в прострацию, из которой его уже ничто не могло вывести. Уэст сказал, что экземпляр был недостаточно свежим, – летняя жара не идет на пользу трупам. В тот раз нас едва не застали с мертвым телом на руках, и Уэст сказал, что впредь не следует столь дерзко злоупотреблять лабораторией колледжа.

В августе эпидемия тифа достигла своего пика. Мы с Уэстом были полумертвы от усталости, а доктор Хэлси четырнадцатого числа умер на самом деле. Днем позже на поспешные похороны собрались все его студенты, купившие пышный венок, который, впрочем, затмили другие, присланные зажиточными горожанами и муниципалитетом. Похороны стали событием почти что общественного значения, ибо декан определенно был благодетелем граждан Аркхема. После погребения все мы ощущали некоторую подавленность и провели остаток дня в баре Торговой палаты, где Уэст, хотя и потрясенный смертью своего главного оппонента, шокировал остальных изложением своих пресловутых теорий. Ближе к вечеру студенты по большей части разошлись – кто направился домой, кто вернулся к делам, – меня же Уэст убедил поспособствовать ему в «успехе этой ночи». Хозяйка, у которой он снимал комнату, видела, как примерно в два часа ночи мы ввалились к нему, ведя под руки кого-то третьего; она еще сказала мужу, что, судя по всему, мы основательно набрались за ужином.

Очевидно, это язвительное наблюдение было верным, так как около трех часов ночи весь дом переполошили крики, донесшиеся из комнаты Уэста. Когда выломали дверь, то обнаружили, что мы вдвоем лежим без сознания на покрытом кровавыми пятнами ковре, избитые, исцарапанные, истерзанные, а вокруг разбросаны осколки склянок и инструментов. Распахнутое настежь окно объясняло, что сталось с нападавшим, и многие задавались вопросом, как он сумел уцелеть после столь ужасного прыжка с третьего этажа на лужайку, который ему, по-видимому, пришлось совершить. В комнате также нашли странного вида одежду, но Уэст, придя в себя, сказал, что эти вещи не принадлежат незнакомцу, а были взяты им самим на бактериологический анализ, цель которого – установить способ передачи болезнетворного вируса, и распорядился не откладывая сжечь их в просторном камине. Полиции мы заявили, что ничего не знаем о том, кем был наш ночной спутник. Уэст нервно объяснил, что мы встретили его в одном из баров в центре города и он показался нам подходящей компанией. Все мы были тогда слегка навеселе, и потому ни Уэст, ни я не настаивали на розыске нашего драчливого приятеля.

В ту же ночь Аркхем стал ареной другого кошмара, который, на мой взгляд, затмил собой ужасы эпидемии. На церковном кладбище произошло страшное убийство – тамошний сторож был растерзан с такой жестокостью, которая заставляла усомниться в том, что его совершил человек. Нашлись свидетели, подтвердившие, что далеко за полночь жертва была еще жива, – а на рассвете открылось неописуемое зрелище. В соседнем Болтоне был допрошен владелец цирка, который поклялся, что ни один зверь не сбегал у него из клетки. Те, кто обнаружил тело, заметили кровавый след, тянувшийся к моргу, перед бетонированным входом в который виднелась красная лужица. Менее отчетливый след тянулся к лесу, но вскоре пропадал.

Следующей ночью на крышах Аркхема плясали демоны, а в порывах ветра слышался вой чудовищного безумия. По взбудораженному городу кралась беда, которая, как говорили одни, была страшнее эпидемии и, как шептали другие, являла собой воплощение ее злого духа. Безымянное нечто посетило восемь домов, повсюду сея красную смерть, – всего этот вездесущий, безмолвный и жестокий монстр оставил на своем пути семнадцать изуродованных тел. Несколько человек, смутно видевших его во мраке, утверждали, что он был белокожим и походил на безобразную обезьяну или на дьявола в человеческом обличье. В ряде случаев останки были фрагментарными, ибо нападавший утолял голод плотью своих жертв. Четырнадцать человек он убил на месте, трое других умерли в городских больницах.

На третью ночь разъяренные группы добровольцев, руководимые полицией, разыскали и схватили чудовище в доме на Крейн-стрит, неподалеку от кампуса Мискатоникского университета. Поиски были организованы очень тщательно, связь между группами поддерживалась при помощи специально оборудованных телефонных пунктов, и, когда из района, прилегающего к университету, сообщили о том, что кто-то скребется в запертое окно, сеть оказалась раскинута без промедления. Благодаря общей бдительности и осторожности поимка монстра обошлась без массовых жертв – пострадали только два человека. Преследуемый получил пулю, которая не была смертельной, и затем срочно доставлен в местную больницу, сопровождаемый всеобщим ликованием и отвращением.

Ибо выяснилось, что, несмотря на омерзительный взгляд, обезьянью немоту и дьявольскую жестокость, это создание все же было человеком. Ему перевязали рану и отправили в психиатрическую клинику в Сефтоне, где он на протяжении шестнадцати лет бился головой об обитые войлоком стены палаты, пока – совсем недавно – не сбежал при обстоятельствах, которые мало кому захочется упоминать. Кстати, поисковой группе из Аркхема бросилась в глаза одна подробность, которая показалась им особенно отвратительной: издевательское, невероятное сходство отмытой от грязи физиономии монстра с лицом просвещенного и самоотверженного мученика, погребенного тремя днями ранее, – покойного доктора Алана Хэлси, всеобщего благодетеля и декана медицинского факультета Мискатоникского университета.

У меня и у пропавшего ныне Герберта Уэста эта новость вызвала величайший ужас и отвращение. Я и теперь вздрагиваю в ночи, едва подумаю об этом, – вздрагиваю даже сильнее, чем в то утро, когда Уэст пробормотал сквозь скрывавшие его лицо бинты: «Черт побери, он был недостаточно свежим!»

III. Шесть выстрелов в лунном свете

Довольно странно шесть раз подряд палить из револьвера в ситуации, когда достаточно одного выстрела, но в жизни Герберта Уэста многое было странным. К примеру, нечасто молодой врач, выпускник университета, вынужден скрывать мотивы, которыми он руководствуется при выборе места жительства и работы, однако с Гербертом Уэстом дело обстояло именно так. Получив дипломы об окончании медицинского факультета Мискатоникского университета, Уэст и я обрели возможность выбиться из нужды, открыв частную практику; при этом мы тщательно скрывали, что выбор дома для наших занятий был обусловлен его удаленностью от других строений и близостью к кладбищу для бедных.

Подобная скрытность почти всегда имеет свои причины, и наш случай не был исключением: необходимость этого диктовал характер того дела, которому мы посвятили наши жизни и которое определенно не пользовалось популярностью у окружающих. На первый взгляд мы были обыкновенными врачами, но за этой видимой простотой скрывались куда более великие и страшные цели – ибо смыслом существования Герберта Уэста являлись поиски в темных, запретных областях непознанного, блуждая в которых он надеялся раскрыть тайну жизни и найти способ навечно возвращать в мир хладный кладбищенский прах. Для подобных исследований требуются необычные материалы, в том числе свежие человеческие трупы; и чтобы поддерживать их приток, нужно жить незаметно и желательно поблизости от места неофициальных захоронений.

Мы с Уэстом познакомились в колледже, где я был единственным, кто одобрял его отвратительные эксперименты. Мало-помалу я сделался его верным помощником, и, окончив колледж, мы решили держаться вместе. Найти хорошую вакансию сразу для двоих врачей было непросто, но благодаря ходатайству университета нам в конце концов удалось получить практику в Болтоне – фабричном городке неподалеку от Аркхема, где располагался наш колледж. Многоязыкий рабочий люд Болтонской ткацкой фабрики – самой крупной в Мискатоникской долине – никогда не был в чести у тамошних докторов. Мы крайне тщательно выбирали место, где нам предстояло обосноваться, и в итоге остановились на весьма неказистом строении в конце Понд-стрит; пять соседних домов пустовали, а от местного кладбища для бедных его отделял луг, в который с севера вдавалась узкая полоса довольно густого леса. Расстояние это было несколько больше, чем нам бы хотелось, но дома, стоявшие ближе к кладбищу, находились с другой его стороны, за пределами фабричного района. Местоположение дома, впрочем, имело то преимущество, что между нами и мрачным источником нашего сырья не было ни единой живой души. Путь до кладбища был неблизкий, но зато мы могли беспрепятственно доставлять в наше жилище свои безмолвные трофеи.

С самого начала у нас оказалось на удивление много работы – такой обширной практике был бы рад любой молодой врач, но для ученых, чьи истинные интересы лежали в иной области, она оказалась скучной и обременительной. Рабочие с фабрики отличались довольно буйным нравом, и, помимо обычных заболеваний, их частые стычки и драки с поножовщиной доставляли нам немало хлопот. На деле же все наши мысли занимала тайно оборудованная в подвале лаборатория с длинным столом и подвесными электрическими лампами, где в короткие предрассветные часы мы нередко вводили приготовленные Уэстом растворы в вены трупов с кладбища для бедняков. Уэст как одержимый подбирал все новые компоненты, стремясь отыскать состав, который вернул бы человеческому организму жизненные функции, утраченные вследствие так называемой смерти, но раз за разом наталкивался на непредвиденные трудности. Для разных видов живых существ требовались различные по составу растворы: то, что годилось для морских свинок, не действовало на человеческие особи, каждая из которых, в свою очередь, требовала индивидуального сочетания компонентов.

В своих экспериментах мы могли использовать только совсем свежие тела, поскольку разложение мозговой ткани даже в самой начальной стадии делало полноценное воскрешение невозможным. Собственно, это и составляло главную проблему еще со времен ужасающих подпольных опытов с трупами сомнительной сохранности, которые Уэст проводил, учась в колледже. Последствия частичного воскрешения были гораздо плачевнее тех случаев, когда мы терпели полное фиаско, и оставили неизгладимый и жуткий след в нашей памяти. Со дня нашего первого дьявольского эксперимента, предпринятого в заброшенном доме на ферме возле Медоу-хилл в Аркхеме, мы непрестанно чувствовали давящую угрозу; и даже Уэст, хладнокровный светловолосый голубоглазый ученый-автомат, не раз признавался мне, что нередко вздрагивает от ощущения, будто за ним тайно следят. Ему казалось, что его кто-то преследует; это была мания, вызванная расшатанными нервами и усугубленная тревожным сознанием того, что по крайней мере один из оживленных нами мертвецов – безобразная плотоядная тварь в обитой войлоком палате сефтонской психиатрической клиники – все еще жив. Но существовал и еще один – наш первый подопытный, чью судьбу мы доподлинно так никогда и не узнали.

В Болтоне нам здорово везло с материалом для наших опытов – гораздо больше, чем в Аркхеме. Не прошло и недели, как мы заполучили в свое распоряжение – в ночь после похорон – жертву несчастного случая и сумели добиться того, чтобы покойник открыл глаза, продемонстрировав удивительно осмысленный взгляд, после чего раствор перестал действовать. Погибший потерял в катастрофе руку; возможно, не будь тело повреждено, мы преуспели бы больше. До января мы сумели раздобыть еще троих; с первым нас постигла неудача, у второго нам удалось вызвать видимое сокращение мышц, третий же приподнялся и издал какой-то невразумительный звук, заставив меня и Уэста содрогнуться. Затем удача на время от нас отвернулась: захоронений стало меньше, а когда они все же имели место, тела оказывались или слишком истерзаны болезнью, или серьезно искалечены и не могли быть использованы в наших опытах. Мы тщательно отслеживали все случаи смерти и обстоятельства, при которых они происходили.

Впрочем, в одну мартовскую ночь нам в руки неожиданно попал труп, не успевший побывать в земле. В Болтоне, где царил пуританский дух, бокс находился под запретом – с очевидными последствиями: тайные, плохо организованные поединки были обычным делом среди фабричных рабочих, и порой в них участвовали и второразрядные профессиональные бойцы. Той ночью как раз состоялся один такой матч, который, по-видимому, закончился плачевно, так как к нам явились двое испуганных поляков, которые принялись шепотом, перебивая друг друга, умолять тайком осмотреть больного, находившегося в отчаянном положении. Мы проследовали за ними в заброшенный сарай, где поредевшая толпа испуганных иммигрантов глазела на молчаливую черную фигуру, распростертую на полу.

Бой произошел между Малышом О’Брайеном – неуклюжим, дрожавшим теперь от страха парнем с необычным для ирландца крючковатым носом – и Баком Робинсоном по прозвищу Гарлемская Сажа. Негр пребывал в нокауте, и даже из беглого осмотра стало понятно, что он останется там навсегда. Это был безобразный гориллоподобный малый с непропорционально длинными руками, которые так и подмывало назвать передними лапами, и лицом, навевавшим мысли об ужасных тайнах Конго и об игре на тамтамах при свете луны. При жизни он, должно быть, выглядел еще отвратительнее – но мало ли существует на свете уродливых зрелищ! Жалкая толпа, собравшаяся вокруг, была охвачена страхом, так как никто не знал, что его ждет в том случае, если дело не удастся замять; поэтому все выразили искреннюю благодарность Уэсту, когда тот, не обращая внимания на невольно охватившую меня дрожь, предложил потихоньку избавиться от трупа – преследуя при этом цель, которая была слишком хорошо мне известна.

Бесснежный город озарял яркий свет луны, однако мы рискнули оттащить мертвеца по пустынным улицам и лужайкам к нам домой, одев его и подхватив с двух сторон, как уже некогда делали одной жуткой ночью в Аркхеме. Мы приблизились к дому со стороны поля, расстилавшегося на задворках, вошли со своей ношей через черный ход, спустили ее по лестнице в подвал и там подготовили к успевшей стать традиционной процедуре. Несмотря на то что мы рассчитали время таким образом, чтобы не столкнуться с патрульным, обходившим этот район, нас не отпускал ставший уже навязчивым страх перед полицией.

Результат наших усилий был удручающим. Омерзительный трофей никак не реагировал ни на один из вводимых в его черную руку растворов, приготовленных, впрочем, на основании опытов с представителями белой расы. Поэтому, когда время опасно приблизилось к рассветной поре, мы поступили с нашим подопытным так же, как и с прежними: сволокли его через луг в лес возле кладбища и закопали в яме, настолько вместительной, насколько это позволяла мерзлая земля. Могила, хотя и не слишком глубокая, получилась не хуже той, что мы вырыли для предыдущего покойника – того, который поднялся и что-то пробормотал. Светя себе потайными фонарями, мы старательно присыпали место захоронения листьями и сухими ветками, уверившись в том, что полиция никогда не обнаружит его в таком густом и темном лесу.

Однако на следующий день я с еще большей тревогой, чем накануне, ожидал визита полиции, ибо один из пациентов сообщил о распространившихся по городу слухах про подпольный поединок и гибель боксера. Что до Уэста, у него был и другой повод для беспокойства: днем его вызвали к больной, и это посещение закончилось неприкрытой угрозой в его адрес. Одна итальянка впала в истерику из-за исчезновения своего ребенка – пятилетнего мальчика, который пропал рано утром и не вернулся к обеду; от волнения у нее развились симптомы, крайне опасные ввиду хронической сердечной недостаточности, которой она страдала. Для подобной истерики не было серьезных причин, поскольку мальчишка и прежде частенько исчезал из дому; но итальянские простолюдины очень суеверны, и тревога этой женщины, похоже, основывалась не на фактах, а на дурных предзнаменованиях. Около семи часов вечера она скончалась, и ее обезумевший от горя супруг устроил безобразную сцену – осыпал проклятиями Уэста, не сумевшего спасти его жену, и попытался убить его. Он выхватил стилет, но друзья удержали его, и Уэст удалился, сопровождаемый нечеловеческими воплями, бранью и обещаниями мести. Последнее несчастье, кажется, заставило итальянца забыть о своем ребенке, который не объявился и с наступлением ночи. Кто-то предложил начать поиски в лесу, но большинство друзей семьи хлопотали возле умершей женщины и ее не унимавшегося мужа. Уэст места себе не находил, одолеваемый тяжелыми мыслями о полиции и об одержимом итальянце.

Мы легли спать около одиннадцати вечера, но сон ко мне не шел. Местная полиция работала на удивление хорошо для такого заштатного городка, и я со страхом думал о том, какая кутерьма поднимется в Болтоне, если откроются события минувшей ночи. Это поставило бы крест на нашей работе здесь – а возможно, и привело бы нас обоих за тюремные стены. Мне не нравились слухи о поединке, которые стали циркулировать по городу. После трех часов ночи луна начала светить мне в лицо, но я поленился вставать и опускать шторы, а просто повернулся на другой бок. Тогда-то я и расслышал какой-то отчетливый шум возле черного хода.

Я в удивлении затаился, но вскоре в мою дверь постучался Уэст. Он был в ночном халате и шлепанцах, а в руках держал револьвер и электрический фонарик. При виде оружия я понял, что его мысли больше занимает безумный итальянец, чем полиция.

– Нам лучше пойти вдвоем, – прошептал он. – В любом случае прятаться не следует. Не исключено, что этот пациент – один из тех олухов, что лезут с черного хода.

Мы на цыпочках спустились по лестнице, охваченные страхом, который отчасти был оправдан ситуацией, отчасти же являлся всегдашним спутником таинственных предутренних часов. Шум между тем продолжался и постепенно становился громче. Когда мы приблизились к двери, я осторожно снял засов и отворил ее. Едва лунный свет озарил стоявшую снаружи фигуру, Уэст повел себя неожиданно. Невзирая на риск привлечь чье-нибудь внимание и тем самым предать нас обоих в руки полиции – риск, к счастью, не оправдавшийся благодаря уединенному расположению нашего дома, – мой друг внезапно, не сумев совладать с собой, разрядил револьвер, выпустив все шесть пуль в ночного гостя.

Ибо этим гостем был не итальянец и не полицейский. Смутно вырисовываясь в неверном свете луны, нашим взорам предстала огромная бесформенная фигура, какую можно увидеть не иначе как в кошмарном сне: иссиня-черный призрак с остекленевшим взглядом стоял на четвереньках, перепачканный землей и запекшейся кровью с прилипшими к ней листьями и сухими стеблями. В его блестевших зубах было зажато нечто белоснежное, ужасающее, продолговатое, с крошечными пальцами на конце.

IV. Вопль мертвеца

Вопль мертвеца пробудил во мне то внезапное и острое чувство ужаса перед доктором Гербертом Уэстом, которое терзало меня все последующие годы нашего общения. Вполне естественно, что вопль, испускаемый мертвецом, вселяет в человека ужас, – явление это не рядовое и определенно не слишком приятное. Впрочем, я уже успел привыкнуть к подобным вещам, и меня страшил не сам покойник – мой ужас был вызван исключительными обстоятельствами происшедшего.

Научные интересы Герберта Уэста, чьим другом и помощником я был, простирались много дальше обычных занятий провинциального врача. Вот почему, открывая практику в Болтоне, он выбрал себе стоявший на отшибе дом возле кладбища для бедных. Если называть вещи своими именами, то надо признать, что единственной, всепоглощающей страстью Уэста было тайное изучение хрупкого феномена жизни, а конечной целью – возможность реанимировать мертвых путем введения им стимулирующих растворов. Для этих отвратительных экспериментов был необходим постоянный приток свежих человеческих трупов – абсолютно свежих (так как процесс распада, едва начавшись, приводил к непоправимым повреждениям мозговых клеток) и непременно человеческих, поскольку обнаружилось, что для различных видов живых организмов нужны разные по составу растворы. В жертву нашим опытам было принесено несчетное множество кроликов и морских свинок, но этот путь завел нас в тупик. Уэсту ни разу не удалось добиться полного успеха с человеческими трупами, и причиной тому была недостаточная свежесть рабочего материала. Ему требовались тела, которые едва успела покинуть жизнь, тела, в которых каждая клетка цела и готова воспринять импульс, возвращающий организм в то активное состояние, что именуется жизнью. Сперва мы надеялись посредством регулярных инъекций сделать эту вторую, искусственную жизнь вечной, но вскоре выяснилось, что носители обычной, естественной жизни никак не реагируют на наши манипуляции. Чтобы искусственное движение стало возможным, естественная жизнь должна угаснуть – тело должно быть безупречно свежим, но при этом безусловно и несомненно мертвым.

Эти зловещие исследования Уэст начал еще в те времена, когда мы учились на медицинском факультете Мискатоникского университета в городе Аркхеме, где он впервые убедился в сугубо механической природе жизни. События, о которых здесь идет речь, произошли семь лет спустя, однако для Уэста они пролетели словно один день – он был все тем же невысоким, тихим, гладко выбритым блондином в очках, и лишь изредка в его холодных голубых глазах загорался огонек фанатизма, возраставшего и крепнувшего под влиянием его ужасных опытов. Результаты наших экспериментов часто бывали отвратительны до крайности, особенно в случаях неполной реанимации, когда кладбищенский прах под действием очередной модификации оживляющего раствора обретал способность к движению – болезненному, неестественному и бессмысленному.

Один из подопытных, будучи воскрешен, испустил пронзительный, душераздирающий крик; другой в ярости вскочил, избил нас обоих до потери сознания, а затем, пребывая в страшном неистовстве, нападал на кого придется, пока его не схватили и не заперли в сумасшедшем доме; третий же, мерзкий чернокожий монстр, сумел выбраться из своей неглубокой могилы и совершил жуткое злодеяние, после чего Уэст был вынужден его пристрелить. Нам никак не удавалось заполучить мертвеца, который оказался бы достаточно свежим для того, чтобы по воскрешении выказать хоть какой-то проблеск разума, и в результате мы, сами того не желая, плодили омерзительных чудовищ. Нас серьезно беспокоило, что один, а возможно, и двое из них еще живы, – эта мысль тайно преследовала меня и Уэста до тех самых пор, пока он не исчез при ужасных обстоятельствах. Но в то время, когда в лаборатории, оборудованной в подвале уединенного болтонского дома, раздался тот пронзительный крик, наши страхи еще уступали страстному желанию заполучить свежайший образец. Уэст был одержим этим больше, чем я, и мне стало казаться, что он как-то хищно поглядывает на всякого живого и пышущего здоровьем человека.

В июле 1910 года полоса преследовавших нас неудач с образцами как будто закончилась. Я долго гостил у родителей в Иллинойсе, а вернувшись, нашел Уэста в чрезвычайно приподнятом настроении. Он взволнованно сообщил мне, что, по всей видимости, сумел решить проблему свежести рабочего материала, применив совершенно иной подход, а именно – искусственную консервацию. Я знал, что он работает над новым, весьма необычным бальзамирующим составом, и потому не был удивлен услышанным; однако, пока он не посвятил меня в детали, я недоумевал, для чего этот состав может нам пригодиться: ведь мы проводили опыты с мертвыми телами, которые, увы, утрачивали свежесть раньше, чем попадали к нам в руки. Но Уэст, как я понял, ясно сознавал это – и создал свой бальзамирующий состав скорее в расчете на будущее, надеясь, что судьба вновь пошлет нам труп только что умершего человека, не успевший побывать в могиле, как это произошло несколько лет назад с телом негра, погибшего во время боксерского поединка. И судьба оказалась к нам благосклонна: в нашей тайной лаборатории в подвале, как выяснилось, уже лежал труп, разложение которого удалось счастливым образом предотвратить. Уэст не стал делать прогнозов относительно того, чем закончится воскрешение и каковы шансы восстановить память и разум покойного. Этот эксперимент должен был стать поворотным пунктом в наших изысканиях, и Уэст сохранил тело до моего приезда, чтобы, как обычно, разделить со мной роль зрителя.

Он рассказал мне, каким образом ему удалось заполучить этот экземпляр. Это был крепкий на вид, хорошо одетый незнакомец, только что приехавший в Болтон для заключения какой-то сделки с ткацкой фабрикой. Путь по городу оказался неблизким, и к тому моменту, когда приезжий остановился около нашего дома, чтобы спросить дорогу до фабрики, его сердце было крайне переутомлено. Отказавшись от лекарства, он мгновением позже упал замертво. Уэст, как и следовало ожидать, счел происшедшее даром небес. Из краткого разговора с приезжим он понял, что в Болтоне того никто не знает, а осмотрев карманы трупа, выяснил, что умершего звали Робертом Ливиттом, семьи у него не было, и, следовательно, его исчезновение не повлечет за собой настойчивых розысков. Если этого человека и не удастся вернуть к жизни, никто не узнает о нашем эксперименте – мы просто захороним останки в густом лесу между домом и кладбищем. Если же у нас, напротив, получится его воскресить, мы покроем себя немеркнущей славой. Поэтому Уэст незамедлительно ввел в запястье покойного состав, призванный предохранить тело от разложения до моего приезда. Тот факт, что у Ливитта, по-видимому, было слабое сердце, на мой взгляд, ставил под вопрос успех нашей затеи, но Уэста это, кажется, не слишком беспокоило. Он надеялся наконец добиться того, что ему не удавалось прежде, – повторно возжечь искру разума и вернуть в мир нормальное живое существо.

Итак, в ночь на 18 июля 1910 года мы с Гербертом Уэстом стояли в нашей подвальной лаборатории, взирая на безмолвную белую фигуру, залитую ослепительным светом дуговой лампы. Бальзамирующий состав произвел поистине необыкновенное действие: с изумлением оглядев крепкое тело, пролежавшее две недели без каких-либо признаков трупного окоченения, я обернулся к Уэсту, желая услышать подтверждение того, что этот человек действительно мертв. Он с готовностью заверил меня в этом, напомнив, что никогда не применяет оживляющий раствор, не удостоверившись в смерти исходного материала; ибо средство не подействует, если прежняя, естественная жизнь в организме еще не угасла. Уэст занялся подготовительными процедурами, а я пребывал под впечатлением от невероятной сложности нового эксперимента, в силу которой мой друг мог доверить его лишь собственным искусным рукам. Запретив мне даже прикасаться к телу, он сделал укол в запястье мертвеца, рядом с тем местом, где еще виднелся след от его шприца с консервирующим веществом. По его словам, эта инъекция должна была нейтрализовать действие консерванта и вернуть организм в обычное состояние, в котором он легко усвоит оживляющий раствор. Через некоторое время, когда по мертвым членам пробежала слабая дрожь и вид их несколько изменился, Уэст с силой прижал к подергивавшемуся лицу что-то вроде подушки и не отнимал до тех пор, пока тело не перестало содрогаться, позволив нам приступить к делу. Бледный, но полный энтузиазма, он для пущей надежности провел еще ряд тестов, остался ими удовлетворен и затем впрыснул в левую руку трупа точно отмеренную дозу жизненного эликсира, который приготовил днем – притом много тщательнее, чем мы привыкли со времен колледжа, когда были неопытны и действовали вслепую. Невозможно описать, с каким волнением мы, затаив дыхание, ожидали результатов эксперимента с нашим первым по-настоящему свежим подопытным – первым, из чьих уст не без основания надеялись услышать разумную речь, возможно, даже рассказ об увиденном за гранью непостижимой бездны.

Уэст был материалистом, не верил в существование души и всю деятельность сознания полагал исключительно телесным феноменом; соответственно, он не ждал никаких откровений об ужасных тайнах бездонных глубин, лежащих за порогом земного бытия. Теоретически я не отрицал его правоты, но вместе с тем во мне жили неясные инстинктивные отголоски примитивной веры моих предков, и потому, глядя на труп, я испытывал некоторый благоговейный трепет и мистические предчувствия. К тому же я не мог изгнать из памяти тот жуткий, нечеловеческий вопль, который мы с Уэстом услышали в ночь нашего первого эксперимента в заброшенном доме на аркхемской ферме.

Очень скоро я понял, что на этот раз попытка воскрешения по крайней мере не обернется провалом. Щеки, прежде белые как мел, окрасились румянцем, который постепенно разлился по всему лицу, покрытому необычайно густой рыжей щетиной. Уэст, державший руку мертвеца, проверяя пульс, внезапно со значением кивнул; и тотчас же зеркальце, поднесенное к губам трупа, затуманилось. Последовало несколько судорожных сокращений мышц, грудь испытуемого начала вздыматься, и до нас донесся шум его дыхания. Я глядел на опущенные веки, и вдруг мне показалось, что они встрепенулись. Затем человек открыл глаза – серые, спокойные, живые глаза, в которых, однако, еще отсутствовал проблеск мысли или хотя бы любопытства.

Повинуясь странному капризу, я прошептал в порозовевшее ухо несколько вопросов о других мирах, о которых наш подопытный, быть может, еще хранил воспоминания. Пережитый впоследствии ужас изгнал их из моей памяти, но, думаю, последним, что я спросил, было: «Где вы были?» До сих пор не могу с уверенностью сказать, получил я ответы или нет, ибо ни единого звука не слетело с красиво очерченных губ; но в тот момент я был твердо уверен, что эти тонкие губы беззвучно шевельнулись и в этом движении – если оно вообще имело какой-либо смысл – можно было разобрать слова «только сейчас». Как я уже сказал, в ту минуту меня переполняла уверенность, что великая цель наконец достигнута: возвращенный к жизни человек впервые произнес внятные, вдохновленные разумом слова. Триумф казался неоспоримым, поскольку раствор должным образом выполнил свою задачу и вернул мертвецу – пускай временно – рассудок и членораздельную речь. Но это чувство триумфа сменилось величайшим ужасом – не перед заговорившим покойником, а перед самим деянием, которое мне довелось увидеть, и человеком, с которым оказалась связана моя профессиональная судьба.

Ибо воскрешенный нами безупречно свежий труп, наконец полностью придя в сознание и вспомнив последние минуты своей земной жизни, широко раскрыл глаза и выбросил вперед руки, неистово рубя ими воздух, словно от кого-то отбиваясь; и внезапно, перед тем как вновь, теперь уже безвозвратно, уйти в небытие, он выкрикнул слова, которые и по сей день звучат в моем больном мозгу:

– Помогите! Прочь, проклятый маленький белобрысый изверг, – убери от меня этот чертов шприц!

V. Ужас из тьмы

Со многими людьми на полях мировой войны происходили ужасные вещи, о которых никогда не упоминалось в печати. Некоторые из этих историй заставляли меня терять сознание, другие вызывали приступ мучительной дурноты, прочие же доводили до дрожи и побуждали бросить взгляд назад, в темноту; однако, какими бы жуткими ни были эти истории, тот шокирующий, невероятный, исходивший из глубин тьмы ужас, который случилось испытать мне, полагаю, не идет ни в какое сравнение с ними.

В 1915 году я служил в чине первого лейтенанта в канадском полку, расквартированном во Фландрии, где исполнял обязанности полкового врача, и был одним из многих американцев, которые вступили в эту масштабную битву раньше своего правительства. Я оказался в армии не по собственной инициативе, а скорее вследствие того, что в ее рядах состоял человек, чьим неизменным помощником я являлся, – знаменитый бостонский хирург доктор Герберт Уэст. Он мечтал о возможности применить свои профессиональные навыки в условиях большой войны и, когда такой случай представился, увлек меня за собой едва ли не вопреки моей воле. К тому времени у меня уже были причины все сильнее тяготиться совместной медицинской практикой с Уэстом и радоваться возможности расстаться с ним; однако, когда он отправился в Оттаву и благодаря содействию коллеги получил звание майора, я не смог воспротивиться его настойчивым уговорам и согласился сопровождать его в своей обычной роли помощника.

Говоря о стремлении доктора Уэста оказаться на военной службе, я совсем не имел в виду, что ему была свойственна врожденная воинственность или тревога за судьбы цивилизации. Сколько я его знал, этот хрупкий голубоглазый блондин в очках всегда оставался холодной интеллектуальной машиной; полагаю, он украдкой посмеивался над приливами моего воинского энтузиазма и моим негодованием по поводу проводимой Америкой безвольной политики нейтралитета. И вместе с тем на полях сражений Фландрии было нечто, в чем он нуждался и ради чего надел военную форму, – нечто весьма далекое от потребностей и желаний других людей и связанное с той специфической областью медицины, которую он избрал предметом своих тайных занятий и в которой достиг поразительных и подчас устрашающих результатов. Ему был нужен обильный урожай свежих трупов различной степени расчлененности, не больше и не меньше.

Свежие трупы требовались Герберту Уэсту потому, что делом всей его жизни было воскрешение мертвых. Эта деятельность оставалась скрытой от той модной клиентуры, у которой он, обосновавшись в Бостоне, стремительно приобрел известность, но была слишком хорошо известна мне, его ближайшему другу и единственному помощнику со времен учебы на медицинском факультете Мискатоникского университета в Аркхеме. Именно тогда он начал проводить свои ужасающие эксперименты – сперва на мелких животных, а потом и на нелегально добытых человеческих трупах. Он вводил им в вены особый раствор, и в тех случаях, когда они обладали необходимой свежестью, реакция на препарат оказывалась поразительной. Уэст долго бился над тем, чтобы отыскать оптимальную формулу раствора, поскольку для каждого биологического вида требовался свой стимулирующий состав. Когда он вспоминал о былых неудачных опытах, о кошмарных созданиях, обязанных своим появлением неверной формуле или недостаточной свежести исходного материала, в его душу закрадывался страх. Несколько монстров осталось в живых: один был заперт в психиатрической лечебнице, другие исчезли, – и, размышляя о возможных, хотя и крайне маловероятных последствиях, к которым могло привести их пребывание на свободе, Уэст нередко, сохраняя видимое спокойствие, внутренне содрогался.

Он довольно скоро установил, что залогом успеха его экспериментов является идеальная сохранность используемого материала, и, дабы заполучить в свое распоряжение мертвые тела, прибег к самым отталкивающим и противоестественным средствам. В колледже и в период нашей совместной практики в фабричном городке Болтоне я относился к нему едва ли не с благоговейным восхищением, но, по мере того как методы его исследований становились все более дерзкими, меня начал точить страх. Мне не нравилось, каким взглядом он окидывает живых и здоровых людей, а затем последовал тот кошмарный опыт, во время которого я узнал, что очередной испытуемый попал в руки Уэста, еще будучи живым. То был первый случай, когда ему удалось пробудить в мертвеце способность разумно мыслить; и этот успех, купленный столь отвратительной ценой, вконец ожесточил его.

Не решаюсь рассказывать о методах его работы в последующие пять лет. Я не порывал с ним только из страха и был свидетелем таких зрелищ, которые человеческий язык описать не в силах. Постепенно Герберт Уэст стал вызывать у меня куда больший ужас, чем все то, что он делал; до меня вдруг дошло, что естественное стремление ученого продлить человеческую жизнь незаметно переродилось в нем в болезненное, омерзительное любопытство, в тайную зачарованность кладбищенской красотой. Его научная увлеченность превратилась в извращенное влечение ко всему отталкивающему и патологическому; он невозмутимо взирал на созданных им чудовищ, при виде которых всякий нормальный человек упал бы замертво от страха и отвращения; за бледным ликом интеллектуала скрывался утонченный Бодлер физического эксперимента, томный Элагабал могил.

Опасности он встречал бесстрастно, преступления совершал хладнокровно. Полагаю, что апофеозом его безумия стал момент, когда он убедился, что может восстановить деятельность разума, и ринулся покорять новые сферы, инициировав опыты по оживлению отдельных частей человеческого тела. Им овладела фантастическая и оригинальная идея независимости жизненных свойств клеток и нервной ткани от естественных физиологических систем, и он добился некоторых первоначальных успехов: использовав эмбрионы какой-то неведомой тропической рептилии, он получил из них неумирающую ткань, чья жизнедеятельность поддерживалась искусственным образом. Уэста чрезвычайно волновали два вопроса: во-первых, возможны ли хоть в какой-то степени работа сознания и разумные действия без участия головного мозга, лишь вследствие функционирования спинного мозга и различных нервных центров, и, во-вторых, существует ли какая-то нематериальная, неуловимая связь между отделенными друг от друга частями некогда единого живого организма? Вся эта исследовательская работа требовала огромного количества свежерасчлененной человеческой плоти – именно за ней Герберт Уэст и отправился на войну.

В одну из ночей в конце марта 1915 года в полевом госпитале за расположением наших войск в Сен-Элуа произошло фантастическое, неописуемое событие. Даже сейчас я не устаю спрашивать себя, насколько реальным было это дьявольское наваждение. Уэст имел в своем распоряжении лабораторию, предоставленную ему по его личной просьбе для разработки новых радикальных методов лечения увечий, считавшихся неисцелимыми. Лаборатория находилась в восточной части похожего на амбар временного строения; там он и трудился, словно мясник среди окровавленных туш, сортируя фрагменты тел с легкостью, к которой я так никогда и не смог привыкнуть. Временами он действительно выказывал чудеса хирургического искусства, возвращая к жизни раненых солдат; однако его главные достижения, куда менее филантропического свойства, были скрыты от посторонних глаз. Ему не раз приходилось объясняться по поводу доносившихся из лаборатории звуков, которые казались необычными даже посреди царившей вокруг дьявольской неразберихи. В числе этих звуков были и револьверные выстрелы, раздававшиеся довольно часто; вполне естественные на поле боя, они производили странное впечатление в стенах госпиталя. Но дело в том, что реанимированным образцам доктора Уэста не были суждены долгая жизнь и широкое внимание публики. Кроме человеческой ткани, Уэст активно экспериментировал с образцом эмбриональной ткани рептилии, достигнув в этом беспримерных успехов. Свойства этой ткани лучше, нежели человеческий материал, подходили для поддержания жизни в отделенных друг от друга органах, и именно она стала главным предметом исследований моего друга. В темном углу лаборатории, над горелкой причудливой формы, выполнявшей роль инкубатора, Уэст разместил вместительный закрытый сосуд с упомянутой клеточной тканью, которая, отвратительно раздуваясь, непрерывно разрасталась и множилась.

В ночь, о которой я рассказываю, в нашем распоряжении оказался превосходный экземпляр – человек физически крепкий и вместе с тем наделенный высокоразвитым интеллектом, свидетельствовавшим об утонченной нервной организации. По иронии судьбы, это был тот самый офицер, который некогда помог Уэсту получить воинское звание и которому теперь предстояло стать нашим подопытным материалом. Более того, в прошлом он тайно изучал – в том числе под руководством Уэста – теорию воскрешения. Состоявший в чине майора сэр Эрик Морленд Клэпхэм-Ли, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги», был лучшим хирургом нашей дивизии; когда вести о тяжелых боях в районе Сен-Элуа достигли штаба, майора срочно откомандировали нам в помощь, и он вылетел на аэроплане, которым управлял бесстрашный лейтенант Рональд Хилл. Самолет сбили прямо над местом назначения. Падение было зрелищным и ужасным; труп Хилла, по сути, не подлежал опознанию, а у талантливого хирурга оказалась почти оторвана голова, тогда как тело не пострадало вовсе. Уэст с жадностью завладел безжизненными останками того, кто когда-то был его другом и коллегой. Меня передернуло, когда он окончательно отделил голову от туловища и, чтобы сохранить ее для будущих опытов, поместил в свой отвратительный сосуд с бесформенной тканью рептилии, после чего занялся обезглавленным телом, лежавшим на операционном столе. Он сделал переливание крови, сшил порванные вены, артерии и нервные волокна на обрубленной шее и скрыл страшную рану куском кожи, взятым у неопознанного трупа в офицерской форме. Я знал, чего он хочет: выяснить, способно ли это высокоорганизованное, но лишившееся головы тело обнаружить какие-либо признаки той умственной деятельности, которая отличала при жизни сэра Эрика Морленда Клэпхэма-Ли. Изучавший некогда теорию воскрешения, майор сам теперь был призван служить ее безмолвным наглядным пособием.

Я как сейчас вижу Герберта Уэста в зловещем свете электрической лампы, вводящего свой живительный раствор в руку безголового трупа. Я не в силах описать обстановку, в которой это происходило; когда я пытаюсь сделать это, мне становится дурно, ибо настоящее безумие царило в этой комнате, наполненной рассортированными частями тел и кусками человеческой плоти, местами по щиколотку покрывавшими скользкий от крови пол, а также чудовищными порождениями ткани рептилии, разросшимися, пузырившимися и кипевшими на тусклом голубовато-зеленом пламени, что разгоняло черные тени в дальнем углу.

Подопытный, как еще раз отметил Уэст, обладал превосходной нервной системой, и от него многого можно было ожидать; при первых же сокращениях мышц мертвеца мой друг, охваченный лихорадочным интересом, изменился в лице. Полагаю, он готовился получить подтверждение своей всевозраставшей вере в то, что сознание, разум и сама личность существуют независимо от головного мозга, что в человеке нет главенствующего, объединяющего начала, что он – всего-навсего механизм, состоящий из множества нервных клеток, каждая часть которого более или менее автономна от остальных. Одним успешным экспериментом Уэст надеялся низвести тайну жизни до уровня устаревшего мифа. Тело вздрагивало все сильнее, затем мертвец начал приподниматься, и, несмотря на ужас и отвращение, мы не могли оторвать глаз от его беспокойно шевелившихся рук, судорожно вытянутых ног и конвульсивно сокращавшихся мышц. Внезапно обезглавленный труп простер перед собой руки; его жест бесспорно свидетельствовал об отчаянии – осмысленном отчаянии – и наглядно подтверждал все предположения Герберта Уэста. Несомненно, нервы сохранили память о последнем прижизненном действии этого человека – безнадежной попытке выбраться из падавшего аэроплана.

О том, что произошло дальше, я не могу говорить с абсолютной уверенностью. Не исключено, что это целиком и полностью было галлюцинацией, ставшей следствием шока, в который нас повергло внезапное разрушение здания в результате немецкого артобстрела, – кто может подтвердить или опровергнуть увиденное, если мы с Уэстом являлись единственными свидетелями? Исчезнувший ныне Уэст в то время, когда мы еще были вместе, предпочитал считать это иллюзией, но иногда его одолевали сомнения: казалось странным, что одна и та же иллюзия возникла у нас обоих. Смысл того, что случилось, был куда важнее самих деталей происшествия, которые можно описать всего несколькими словами.

Лежавший на столе труп поднялся и стал наугад шарить руками вокруг себя, а потом до нас донесся некий звук, слишком ужасный, чтобы называть его голосом. Впрочем, ужаснее всего был не тембр и даже не смысл услышанного нами крика: «Прыгай, Рональд, ради всего святого, прыгай!» Ужаснее всего был сам источник звука.

Ибо этот звук исходил из большого крытого сосуда, стоявшего в том мерзком углу, где плавали черные тени.

VI. Легионы смерти

После того как около года назад доктор Герберт Уэст исчез, полиция Бостона учинила мне жесткий допрос. Меня подозревали в сокрытии фактов, а возможно, и в чем-то более серьезном; однако рассказать правду я не мог – ибо в нее никто бы не поверил. Полиции, впрочем, было известно, что деятельность Уэста выходила за общепринятые рамки: его жуткие эксперименты по воскрешению мертвых начались так давно и успели приобрести такой размах, что соблюдать полную секретность стало уже невозможно. Однако катастрофа, положившая конец его изысканиям, оказалась столь сокрушительной и сопровождалась столь фантастическими и дьявольскими обстоятельствами, что даже я не мог не усомниться в реальности увиденного.

Долгое время я был ближайшим другом и помощником Уэста, единственным человеком, которому он всецело доверял. Мы познакомились много лет назад, будучи студентами медицинского факультета, и мне довелось стать свидетелем и участником его первых ужасающих опытов. Он терпеливо пытался усовершенствовать раствор, который, будучи введен в вены недавно умершего человека, возвращал бы его к жизни; для этой работы в изобилии требовались свежие трупы, что, в свою очередь, предполагало участие в самых противоестественных занятиях. Еще более шокирующими оказывались результаты большинства наших экспериментов – омерзительные куски мертвой плоти, пробужденные к слепой, тошнотворной, лишенной разума жизни. Для возвращения рассудка были необходимы безупречно свежие образцы, в чьих мозговых клетках еще не начался процесс распада.

Эта потребность в идеально свежих трупах и стала причиной нравственной гибели Уэста. Доставать их было трудно, и в один роковой день он осмелился использовать для своих целей живого, полного сил человека. Борьба, шприц и сильнодействующий алкалоид превратили его в мертвеца необходимой Уэсту кондиции, и эксперимент увенчался кратким, но впечатляющим успехом. Однако сам Уэст вышел из него с омертвелой, опустошенной душой – об этом говорил ожесточенный взгляд, которым он порой оценивающе окидывал окружающих людей, особенно тех, что отличались физической крепостью или утонченной нервной организацией. Со временем я стал смертельно бояться Уэста, ибо он начал посматривать подобным образом и на меня. Люди вокруг, похоже, не замечали его взглядов, но заметили мой страх, который позднее, после исчезновения Уэста, явился поводом для нелепейших подозрений.

На самом деле Уэст был напуган еще больше, чем я, поскольку эти отвратительные исследования вынудили его вести жизнь отшельника и шарахаться от каждой тени. Среди прочего он опасался полиции, но главной причиной его глубокого и смутного беспокойства были те не поддающиеся описанию существа, которым он даровал противоестественную жизнь и у которых не успел ее отобрать. Как правило, он завершал свои опыты выстрелом из револьвера, но в некоторых случаях проявил недостаточную расторопность. Так было с его первым подопытным, который впоследствии пытался голыми руками разрыть собственную могилу. Так было и с трупом аркхемского профессора, который предался людоедству, после чего был схвачен и помещен неопознанным в сумасшедший дом в Сефтоне, где на протяжении шестнадцати лет бился головой о стены. О других предположительно выживших объектах его опытов говорить сложнее, ибо в последние годы энтузиазм ученого выродился в Уэсте в нездоровую, гротескную манию: он стал применять свое мастерство реаниматора уже не к целым телам, а к отдельным частям тел, иногда соединяя их с тканью других органических форм. Ко времени его исчезновения эти эксперименты сделались настолько омерзительными и жестокими, что я не могу говорить о них даже намеками. Его тяге к подобным занятиям весьма способствовала мировая война, в годы которой мы оба служили фронтовыми хирургами.

Говоря, что страх Уэста перед своими созданиями был смутным, я имел в виду прежде всего сложную природу этого чувства. Отчасти это чувство было вызвано самим фактом существования подобных жутких монстров, отчасти же – сознанием той угрозы, которую они могли в определенных обстоятельствах представлять лично для него. Ужас ситуации усугублялся их исчезновением – Уэсту была известна судьба лишь одного из них, несчастного пациента сумасшедшего дома. Кроме того, существовал и другой, еще более трудноуловимый страх – совершенно фантастическое ощущение, возникшее в результате необычного эксперимента, который Уэст провел, состоя на службе в канадской армии, в 1915 году. В разгар жестокого сражения он вернул к жизни майора Эрика Морленда Клэпхэма-Ли, кавалера ордена «За выдающиеся заслуги», своего коллегу-врача, который хорошо знал о его опытах и был способен их повторить. У трупа была отсечена голова, что давало возможность подтвердить либо опровергнуть факт присутствия сознательной жизни в самом теле. Эксперимент увенчался успехом за несколько мгновений до того, как здание, где он проводился, было разрушено немецким снарядом: тело совершило явно осмысленный жест, и, сколь бы невероятным это ни казалось, мы оба услышали звуки членораздельной речи, которые, несомненно, издала отсеченная голова, находившаяся в затененном углу лаборатории. Снаряд пощадил нас, однако Уэст не был полностью уверен, что лишь мы двое выбрались живыми из-под развалин, и не раз высказывал ужасные предположения о том, на что способен обезглавленный врач, умеющий воскрешать мертвых.

Последним местом жительства Уэста стал изящный старинный дом, окна которого выходили на одно из самых первых кладбищ Бостона. Он выбрал это жилище по чисто символическим и эстетическим мотивам – большинство захоронений на кладбище относились к колониальному периоду и, следовательно, были бесполезны для ученого, ставящего опыты на свежих человеческих трупах. В полуподвальном помещении располагалась тайно оборудованная рабочими-иммигрантами лаборатория с огромной кремационной печью, что позволяло хозяину дома надежно и незаметно уничтожать тела, их фрагменты и гротескные гибриды, порожденные его патологическими экспериментами и кощунственными развлечениями. Обустраивая этот подвал, рабочие наткнулись на очень древнюю каменную кладку; это был подземный ход, который вел к старому кладбищу, однако он пролегал слишком глубоко, чтобы сообщаться с каким-либо из известных склепов. Проведя некоторые вычисления, Уэст заключил, что этот ход связан с тайником, расположенным под склепом семейства Эверилл, последнее захоронение в котором состоялось в 1768 году. Я присутствовал при осмотре влажных, пропитанных селитрой стен, обнажившихся под ударами лопат и мотыг, и готовился испытать мрачный трепет, который вызывает в нас раскрытие вековых могильных тайн; но впервые природное любопытство Уэста уступило его боязливости, и он изменил своей нездоровой натуре, приказав оставить кладку нетронутой и заново ее оштукатурить. В таком виде, скрытый одной из стен тайной лаборатории, этот ход и пребывал вплоть до той дьявольской ночи, которая оказалась для Уэста последней. Должен уточнить, что, говоря о его нездоровой натуре, я имел в виду исключительно внутренний мир и умственный облик; внешне же он до конца оставался прежним Уэстом: спокойным, хладнокровным, хрупким голубоглазым блондином в очках, над чьим юношеским обликом, казалось, были не властны ни годы, ни испытания. Он выглядел спокойным, даже когда, вспоминая о разрытой руками могиле, косился через плечо и даже когда задумывался о плотоядном монстре, что царапал и грыз больничные решетки в Сефтоне.

Развязка наступила в один из вечеров, когда мы сидели в нашем общем кабинете и Уэст читал газету, временами поглядывая на меня. Листая мятые страницы, он наткнулся на странный заголовок – и словно гигантский омерзительный коготь настиг его по прошествии шестнадцати лет. В сефтонской психиатрической лечебнице, в пятидесяти милях от Бостона, случилось нечто страшное и невероятное, что потрясло тамошних жителей и привело в недоумение местную полицию. Рано утром группа людей в полном молчании зашла на территорию клиники, и грозного вида человек, возглавлявший процессию, разбудил медицинский персонал. Он был одет в военную форму и говорил не разжимая губ, словно чревовещатель, и казалось, что его голос исходит из большого черного ящика, который он держал в руках. Его бесстрастное лицо было ослепительно красивым, но, когда на него упал электрический свет из холла, потрясенный управляющий увидел перед собой восковую маску с глазами из цветного стекла. Очевидно, этот человек стал жертвой какого-то несчастного случая. За ним следом двигался верзила самой отвратительной наружности, чья синюшная физиономия была изъедена какой-то неизвестной болезнью. Военный потребовал освободить чудовищного людоеда, доставленного в клинику из Аркхема шестнадцать лет назад, и, получив отказ, подал своим спутникам знак, ставший началом жестокой бойни. Изверги избивали, давили и рвали зубами всех, кто не сумел спастись бегством; умертвив четверых, они в конце концов освободили монстра. Те из жертв, которые смогли восстановить подробности инцидента, не впадая в истерику, показали, что нападавшие вели себя не как живые люди, а скорее как бессмысленные автоматы, руководимые своим предводителем с восковым лицом. К тому времени, когда наконец подоспела помощь, незваные гости и безумец, за которым они пришли, исчезли бесследно.

По прочтении этой заметки Уэст погрузился в глубокое оцепенение, из которого его вывел лишь звонок в дверь, раздавшийся ровно в полночь и чрезвычайно его напугавший. Слуги уже спали наверху, и потому открывать пришлось мне. Как я позднее показал в полиции, на улице не было ни повозок, ни экипажей – только несколько человек странного вида. Они внесли в холл объемный квадратный ящик, и один из них промычал в высшей степени неестественным голосом: «Срочный груз – доставка оплачена». Затем они дерганым шагом вышли наружу и, как мне показалось, свернули в сторону кладбища, к которому примыкала задняя сторона дома. Когда я захлопнул за ними дверь, Уэст спустился на первый этаж и оглядел доставленный груз. На ящике, площадь которого составляла около двух квадратных футов, были написаны имя и нынешний адрес Уэста, а также имя и адрес отправителя: «От Эрика Морленда Клэпхэма-Ли, Сен-Элуа, Фландрия». Именно там шестью годами ранее воскрешенное тело доктора Клэпхэма-Ли и его отсеченная голова, которая предположительно издала членораздельные звуки, были погребены под развалинами госпиталя, разрушенного прямым попаданием немецкого снаряда.

Уэст в этот момент не выглядел взволнованным – его состояние было много хуже. Он бросил коротко: «Это конец… Но давай сожжем… это». Тревожно прислушиваясь к любому шороху, мы перетащили ящик в лабораторию. Подробностей того, что мы делали, я не помню – можете вообразить, в каком умонастроении я находился; но утверждение, будто я сжег тело Герберта Уэста, – не что иное, как гнусная ложь. Мы общими усилиями засунули деревянный ящик в печь, не решившись открыть его, закрыли дверцу и пустили ток. Из ящика при этом не донеслось ни единого звука.

Уэст первым заметил, как от стены, за которой скрывалась древняя каменная кладка, начала отваливаться штукатурка. Я собрался было бежать, но он остановил меня. Затем я увидел, как в стене возникло маленькое черное отверстие, ощутил мерзкое леденящее дуновение и гнилостный запах могильных недр. В мертвой тишине неожиданно погас электрический свет, и на фоне тусклого мерцания, исходившего из этого адского мира, я увидел силуэты безмолвно трудившихся тварей, которых могло породить только безумие – или нечто худшее, чем безумие. На людей эти существа походили в разной степени – кто полностью, кто наполовину, кто лишь отчасти, а кое-кто не походил вовсе: толпа была невероятно пестрой. Неторопливо, камень за камнем, они разбирали вековую стену. Затем, когда проем сделался достаточно большим, они друг за другом вошли в лабораторию, ведомые горделивым созданием с прекрасной восковой головой. Следовавшее за ним чудовище с безумными глазами схватило Герберта Уэста, который не сопротивлялся и не издал ни единого звука. После этого они скопом набросились на него и на моих глазах разорвали на части, которые утащили в свое на редкость омерзительное подземное обиталище. Голову Уэста унес их воскоголовый предводитель, облаченный в форму офицера канадской армии. Провожая взглядом этот трофей, я увидел, как голубые глаза моего друга за стеклами очков впервые осветились подлинным чувством – безумным и жутким.

Наутро слуги обнаружили меня лежащим без чувств. Уэст исчез. В кремационной печи нашли только неясного происхождения золу. Детективы учинили мне допрос, но что я мог им сказать? Они не усматривали связи сефтонской трагедии ни с исчезновением Уэста, ни с людьми, доставившими ящик, – более того, они даже не верили в существование этих посыльных. Я упомянул о подземном ходе, но полицейские указали на неповрежденную штукатурку и подняли меня на смех. Тогда я перестал говорить. Они думают, что я или сумасшедший, или убийца, – что ж, возможно, я и в самом деле сошел с ума. Но этого могло бы и не случиться, если бы те проклятые легионы мертвецов не были столь молчаливы.

1922

Гипнос

Что касается сна, этого мрачного и своенравного властителя наших ночей, то безрассудство, с каким люди предаются ему еженощно, нельзя объяснить ничем иным, кроме как неведением относительно поджидающей их опасности.

Бодлер

Да хранят меня всемилостивые боги – если только они существуют – в те часы, когда ни усилие воли, ни придуманные людьми хитроумные снадобья не могут уберечь меня от погружения в бездну сна. Смерть милосерднее, ибо она уводит в края, откуда нет возврата; но для тех, кому довелось вернуться из мрачных глубин сна и сохранить в памяти все там увиденное, никогда уже не будет покоя. Я поступил как последний глупец в своем неистовом стремлении постичь тайны, не предназначенные для людей; глупцом – или богом – был мой единственный друг, указавший мне этот путь и вступивший на него раньше меня, чтобы в финале пасть жертвой ужасов, которые, возможно, предстоит испытать и мне.

Я помню, как впервые встретил его на перроне вокзала в окружении толпы зевак. Он лежал без сознания, скованный судорогой, из-за чего его некрупная худощавая фигура, облаченная в темный костюм, казалась окаменевшей. На вид ему можно было дать лет сорок, судя по глубоким складкам на изможденном, но притом безукоризненно овальном и красивом лице, а также по седым прядям в коротко подстриженной бороде и густых волнистых волосах, от природы черных как смоль. Его лоб идеальных пропорций цветом и чистотой был подобен пентелийскому мрамору. Наметанным глазом скульптора я тотчас углядел в этом человеке сходство со статуей какого-нибудь античного бога, извлеченной из-под руин эллинского храма и чудесным образом оживленной только ради того, чтобы в наш тусклый безыскусный век мы могли с трепетом ощутить величие и силу всесокрушающего времени. А когда он раскрыл свои огромные черные, лихорадочно горящие глаза, я вдруг отчетливо понял, что в этом человеке обрету своего первого и единственного друга, ибо прежде у меня никогда не было друзей. Именно такие глаза должны были видеть все величие и весь ужас иных миров за пределами обычного сознания и реальности – миров, о которых я мог лишь грезить безо всякой надежды лицезреть их воочию. Я разогнал зевак и пригласил незнакомца к себе домой, выразив надежду, что он станет моим учителем и проводником в сфере загадочного и необъяснимого. Он слегка кивнул в знак согласия, не произнеся ни слова. Как выяснилось позднее, он обладал на редкость звучным и красивым голосом, в котором гармонично сочетались густое пение виол и нежный звон хрусталя. Много ночей и дней мы провели в беседах, пока я высекал из камня его бюсты или вырезал из слоновой кости миниатюры, стремясь запечатлеть в них различные выражения его лица.

Я не в состоянии описать то, чем мы занимались, поскольку эти занятия имели слишком мало общего с обыденной жизнью. Объектом нашего изучения была неизмеримая и устрашающая вселенная, лежащая вне познаваемых материй, времен и пространств, – вселенная, о существовании которой мы можем лишь догадываться по тем редким, особенным снам, которые никогда не посещают заурядных людей и лишь пару раз в жизни могут привидеться людям с богатым и ярким воображением. Мир нашего повседневного существования соотносится с этой вселенной, как соотносится мыльный пузырь с трубочкой, из которой его выдувает клоун, всегда могущий по своей прихоти втянуть пузырь обратно. Ученые мужи могут иметь кое-какие догадки на сей счет, но, как правило, они избегают об этом думать. Мудрецы пытались толковать такие сны, что вызывало лишь смех у бессмертных богов. А смертные, в свою очередь, насмехались над одним человеком с восточными глазами, утверждавшим, что время и пространство суть вещи относительные. Впрочем, и этот человек не был уверен в своих словах, а только высказал предположение. Я же мечтал зайти дальше простых догадок и предположений, к чему также стремился мой друг, преуспев лишь отчасти. А теперь мы объединили наши усилия и с помощью разных экзотических снадобий открыли для себя манящий и запретный мир сновидений, которые посещали нас в мастерской на верхнем этаже башни моего старинного особняка в графстве Кент.

Всякий раз пробуждение было мучительным, но самой мучительной из пыток оказалась неспособность выразить словами то, что я узнал и увидел, странствуя в мире снов, поскольку ни один язык не обладает подходящим для этого набором понятий и символов. Все наши сновидческие открытия относились к сфере особого рода ощущений, абсолютно несовместимых с нервной системой и органами восприятия человека, а пространственно-временные элементы этих ощущений попросту не имели конкретного, четко определяемого содержания. Человеческая речь в лучшем случае способна передать лишь общий характер того, что с нами происходило, назвав это погружением или полетом, ибо какая-то часть нашего сознания отрывалась от всего реального и сиюминутного, воспаряя над ужасными темными безднами и преодолевая незримые, но воспринимаемые преграды – нечто вроде густых вязких облаков. Эти бестелесные полеты сквозь тьму совершались нами иногда поодиночке, а иногда совместно. В последних случаях мой друг неизменно опережал меня, и я догадывался о его присутствии только по возникающим в памяти образам, когда мне вдруг являлось его лицо в ореоле странного золотого сияния: пугающе прекрасное и юношески свежее, с лучистыми глазами и высоким олимпийским лбом, оттененное черными волосами и бородой без признаков седины.

Мы в ту пору совсем не следили за временем, которое представлялось нам просто иллюзией, и далеко не сразу отметили одну особенность, так или иначе с этим связанную, а именно: мы перестали стареть. Амбиции наши были воистину чудовищны и нечестивы – ни боги, ни демоны не решились бы на открытия и завоевания, которые мы планировали. Меня пробирает дрожь при одном лишь воспоминании об этом, и я не рискну передать в деталях суть наших тогдашних планов. Скажу лишь, что однажды мой друг написал на листе бумаги желание, которое он не отважился произнести вслух, а я по прочтении написанного немедля сжег этот листок и опасливо оглянулся на звездное небо за окном. Я могу позволить себе лишь намек: его замысел предполагал ни много ни мало установление власти над всей видимой частью вселенной и за ее пределами, возможность управлять движением планет и звезд, а также судьбами всех живых существ. Лично я, могу поклясться, не разделял этих его устремлений, а если мой друг в каком-либо разговоре или письме утверждал обратное, это неправда. Мне никогда не хватило бы сил и смелости, чтобы затеять настоящую битву в таинственных сферах, а без такой битвы нельзя было рассчитывать на конечный успех.

В одну из ночей ветры неведомых пространств унесли нас в бескрайнюю пустоту за пределами бытия и мысли. Нас переполняли самые фантастические, непередаваемые ощущения, тогда вызывавшие эйфорию, а ныне почти изгладившиеся из моей памяти; да и те воспоминания, что сохранились, я все равно не смогу передать словами. Мы преодолели множество вязких преград и наконец достигли самых удаленных областей, до той поры нам недоступных. Мой друг, по своему обыкновению, вырвался далеко вперед, и, когда мы неслись сквозь жуткий океан первозданного эфира, в моей памяти возникло его слишком юное лицо, на сей раз искаженное гримасой какого-то зловещего ликования. Внезапно этот образ потускнел и исчез, а еще через миг я наткнулся на непреодолимое препятствие. Оно напоминало те, что попадались нам прежде, но было гораздо плотнее – какая-то липкая тягучая масса, если только подобные определения применимы к нематериальным объектам.

Итак, я был остановлен барьером, который мой друг и наставник успешно преодолел. Я хотел было предпринять новую попытку, но тут закончилось действие наркотика, и я открыл глаза у себя в мастерской. В углу напротив лежал мой друг, мраморно-бледный и бесчувственный; его осунувшееся лицо показалось мне особенно прекрасным в золотисто-зеленом свете луны. Спустя недолгое время тело в углу шевельнулось – и не дай мне бог еще раз когда-нибудь услышать и увидеть то, что за этим последовало! Мне не под силу описать его истошный вопль и адские видения, отразившиеся в его глазах. Я лишился чувств и пришел в себя оттого, что мой друг отчаянно тряс меня за плечо, боясь остаться наедине со своими кошмарами.

На том и закончились наши добровольные странствия в мире снов. Глубоко потрясенный и чуть не до смерти напуганный, мой друг, побывавший за последней чертой, предостерег меня от новых подобных попыток. Он так и не решился рассказать мне, что он там видел, но, основываясь на своем страшном опыте, настоял, чтобы мы впредь как можно меньше спали, даже если ради этого придется использовать сильнодействующие стимуляторы. Вскоре я убедился в его правоте: стоило мне задремать, как меня охватывал невыразимый ужас. И всякий раз после краткого вынужденного сна я ощущал себя разбитым и постаревшим; что же касается моего друга, то его процесс старения шел с потрясающей быстротой. Тяжко было наблюдать, как у него ежедневно появляются все новые морщины и седые волосы. Наш образ жизни теперь совершенно переменился. Прежде бывший затворником, мой друг – кстати, так ни разу и не обмолвившийся о своем настоящем имени и происхождении – теперь панически боялся одиночества. По ночам он не мог оставаться один, да и компании из нескольких человек ему было недостаточно, чтобы чувствовать себя более-менее спокойно. Единственным его утешением стали шумные многолюдные сборища и буйные пирушки, так что мы сделались завсегдатаями мест, где обычно гуляла веселая молодежь. В большинстве случаев наши внешность и возраст вызывали насмешки, больно меня задевавшие, но мой спутник считал их меньшим злом по сравнению с одиночеством. Более всего он страшился остаться один среди ночи под звездным небом, а если ему все же случалось ночной порой очутиться вне дома, то и дело затравленно взглядывал вверх, словно ожидая нападения оттуда каких-то чудовищ. При этом я заметил, что в разные времена года его внимание приковывают разные точки на небосводе. Весенними вечерами такая точка находилась низко над северо-восточным горизонтом, летом он высматривал ее почти прямо над головой, осенью – на северо-западе, а зимой – на востоке, правда, лишь ранним утром. Вечера в середине зимы были для него самым спокойным периодом. Прошло два года, прежде чем я догадался связать его страх с конкретным объектом и стал искать на небосводе точку, чья позиция менялась бы на протяжении года в соответствии с направлением его взглядов, – и таковая обнаружилась в районе созвездия Северная Корона.

К тому времени мы уже перебрались в Лондон, где снимали комнату под мастерскую и были по-прежнему неразлучны, но избегали говорить о тех днях, когда мы пытались разгадать тайны миров, находящихся за пределами нашей реальности. Мы оба сильно постарели и подорвали свое здоровье в результате злоупотребления наркотиками, беспорядочного образа жизни и нервного истощения; редеющие волосы и борода моего друга сделались снежно-белыми. Мы приучили себя не спать более одного-двух часов подряд, дабы не оставаться надолго во власти забвения, представлявшего для нас смертельную угрозу.

И вот наступил туманный и дождливый январь, когда наши сбережения подошли к концу и не на что было купить стимулирующие препараты. Я давно уже распродал все свои мраморные бюсты и миниатюры из слоновой кости, а для изготовления новых у меня не было исходных материалов – как, впрочем, не было и сил работать, даже имейся у меня материал. Мы оба ужасно страдали, а однажды ночью мой друг прилег на кушетку и, не выдержав, забылся сном, настолько тяжелым и глубоким, что мне никак не удавалось его пробудить. Я отчетливо помню эту сцену: запущенная мрачная комната под самой крышей, по которой беспрестанно барабанит дождь; тикают единственные настенные часы, что сопровождается неслышным, но воображаемым тиканьем наших наручных часов, лежащих на туалетном столике; поскрипывает незакрытый ставень на одном из нижних этажей; смутно слышатся звуки города, приглушенные туманом и расстоянием; и самое жуткое среди всего этого – глубокое мерное дыхание моего друга, как будто отсчитывающее секунды агонии его духа, унесенного в далекие запретные сферы.

Мое напряженное бдение становилось все более гнетущим; череда мимолетных впечатлений и ассоциаций стремительно проносилась в моем расстроенном воображении. Откуда-то донесся бой часов – не наших настенных, поскольку они были без боя, – и это дало новое направление моим мрачным фантазиям: часы – время – пространство – бесконечность… Тут я вернулся к реальности, вдруг очень явственно представив себе, как где-то за скатом крыши, за дождем и туманом над северо-восточным горизонтом именно сейчас восходит Северная Корона. Это сияющее звездное полукольцо, наводившее такой ужас на моего друга, пусть сейчас и незримое, тянуло к нам свои лучи через космическую бездну. Внезапно мой обострившийся слух уловил новый звук в уже привычной какофонии шумов – это был низкий несмолкающий вой, жалобный, издевательский и зовущий одновременно, и доносился он издалека, с северо-востока.

Но не этот отдаленный вой приковал меня к месту и оставил в моей душе печать страха, от которой мне не избавиться вовеки; не он стал причиной моих последующих воплей и конвульсий, которые побудили соседей вызвать полицию и взломать дверь мастерской. Дело было не в том, что я услышал, а в том, что увидел: в темной комнате с запертой дверью и плотно зашторенным окном вдруг из северо-восточного угла вырвался зловещий золотисто-красный луч, который не рассеивал окружающую тьму, а только высветил откинутую на подушку голову спящего. И в этом свете я увидел то же самое юное лицо, какое являлось мне во время сновидческих полетов сквозь пространство и время, когда мой друг раньше меня преодолевал все преграды, пока не проник за последний барьер, в самое средоточие ночных кошмаров.

Между тем голова его приподнялась с подушки, глубоко запавшие черные глаза раскрылись в ужасе, а тонкие бескровные губы искривились словно в попытке издать крик, который, однако, так и не прозвучал. И в этом мертвенно-бледном, высвеченном из тьмы и застывшем как маска лице отразился предельный, абсолютный ужас, какой только может существовать во вселенной. Мы оба не издали ни звука, а между тем далекий вой все нарастал. Когда же я проследил за направлением его взгляда и на мгновение увидел источник зловещего луча, этого мгновения оказалось достаточно: я тотчас издал пронзительный вопль и забился в припадке, как эпилептик, переполошив соседей и побудив их вызвать полицию. При всем желании я не смог бы описать, что именно мне довелось увидеть в тот момент; а что бы ни увидел мой бедный друг, он уже никогда не расскажет. Мне же впредь не остается ничего иного, как по возможности дольше не поддаваться властителю снов – коварному и ненасытному Гипносу, а также губительным силам звездного неба и безумным амбициям познания и философии.

До сих пор подробности этой истории являются загадкой не только для меня, но и для всех окружающих, поголовно ставших жертвами непонятной забывчивости, если только не группового помешательства. С какой-то стати они в один голос утверждают, что у меня никогда не было никакого друга и что вся моя злосчастная жизнь была без остатка заполнена искусством, философией и безумными фантазиями. В ту ночь соседи и полицейские попытались меня утихомирить, а затем вызвали врача, давшего мне успокоительное, но при этом все они дружно проигнорировали иные последствия разыгравшейся там трагедии. Их, в частности, нисколько не озаботила участь моего несчастного друга; совсем напротив – то, что они обнаружили на кушетке, вызвало с их стороны бурю восторгов и похвал в мой адрес, отчего меня едва не стошнило. За восторгами последовала и громкая слава, ныне с презрением отвергаемая мной: лысым седобородым стариком, жалким, разбитым, усохшим и вечно одурманенным наркотиками, – когда я часами сижу, любуясь и вознося молитвы предмету, найденному тогда в мастерской.

Ибо они утверждают, что я не продал самое последнее из своих творений, и без устали восторгаются им – холодным, окаменевшим и навсегда умолкшим после прикосновения запредельного света. Это все, что осталось от моего друга и наставника, приведшего меня к безумию и катастрофе, – божественный мраморный образ, достойный резца лучших мастеров древней Эллады; неподвластное времени прекраснейшее юное лицо в обрамлении бородки, с приоткрытыми в улыбке губами, высоким чистым лбом и густыми вьющимися кудрями, покрытыми венком из полевых маков. Говорят, это я изваял по памяти самого себя, каким я был в двадцать пять лет, однако на мраморном основании бюста начертано лишь одно имя – ГИПНОС.

1923

Потаенный ужас

I. Тень на камине

Гром гремел в ночь, когда я поднимался на Гору Бурь, чтобы разыскать потаенный ужас пустынного особняка. Я был не одинок, ведь безрассудство тогда еще не слилось во мне со страстью к противоестественному и внушающему страх, превратившей жизнь мою в череду поисков невероятного и ужасного среди книг и людей. Спутниками моими были двое товарищей, сильных и верных, за которыми я послал в час нужды, и крепость их рук сопровождала меня на пути пугающих открытий.

Свой путь мы начали с поселка, стараясь не выделяться – кругом сновали репортеры, вынюхивая сведения о ползучем ночном кошмаре, потрясшем эти края месяц назад. Они могли бы помочь мне, как понял я позже, но тогда я оставил эту мысль. Боже, если бы только я им позволил, мне не нужно было бы носить в себе эту тайну так долго из боязни, что меня сочтут безумцем или я действительно потеряю рассудок из-за этой дьявольской твари. Теперь же я, говоря об этом, безразличен к тому, сочтут ли меня одержимым, сожалея лишь о том, что все скрывал. Ведь лишь я, я один знаю, что за ужас таился на той призрачной, безлюдной горе.

Сквозь девственный лес и холмы наш небольшой автомобиль доставил нас к подножию холма. Ночью местность вокруг казалась еще более отталкивающей, чем обычно, и мы часто прибегали к помощи карбидных фонарей, несмотря на то что могли привлечь ненужное внимание. С заходом солнца ландшафт терял свои привычные очертания, и я бы почувствовал его болезненность, даже не зная о твари, что рыскала там. Животные же избегали появляться здесь, объятые смертельным страхом. Стволы древних, кривых, обезображенных молниями деревьев казались необъятными, вся зелень вокруг лихорадочно пышной, холмы и пригорки в россыпи сорняков и фульгуритов напоминали змеиные клубки и черепа гигантов.

Уже более века страх обитал на Горе Бурь. Об ужасах тех мест весь мир, а с ним и я, впервые узнал из газетных статей. То было удаленное, одинокое плато в той части гор Кэтскилл, которую датчане почти не тронули, оставив лишь слабый след из нескольких особняков и ныне вырождающихся скваттеров, селившихся в убогих лачугах на склонах. Нога цивилизованного человека почти не ступала туда, пока не появились патрули полиции штата, да и те были нечастыми. Жители ближних селений давно знали об ужасе из разговоров с жалкими полукровками, не способными ни к охоте, ни к земледелию, ни к ремеслу, лишь изредка покидавшими свои долины, чтобы выменять на предметы первой необходимости свои плетеные корзины.

Ужас таился в уединенном, опустевшем особняке Мартенсов, венчавшем высокий пологий холм, что притягивал грозы и потому получил название Горы Бурь. Больше сотни лет древний, окруженный рощей каменный дом был предметом невероятных, диких, отвратительных историй и слухов об ужасной ползучей смерти, выходившей на охоту летней порой. Скваттеры беспрестанно плакались о демоне, настигавшем одиноких путников в ночи, похищавшем их или разрывавшем на части, шептали о кровавых следах, ведущих в особняк вдалеке. Говорили о том, что грозы призывают таящийся ужас, а гром был его голосом.

Никто, кроме живших в глуши, не верил этим россказням, столь разным и противоречивым, сбивчивым и невероятным описаниям твари, но никто из фермеров и селян не сомневался в том, что в доме Мартенсов нечисто. Местные жители верили в это, хотя никто из тех, кто отправлялся в особняк, наслушавшись скваттерских баек, не нашел и следа. Старухи твердили о призраке Мартенса, о самом семействе, об их глазах разного цвета, неестественно долгой истории, об убийстве, проклятьем павшем на весь род.

Нечто чудовищное, внезапным и зловещим образом подтвердившее самые дикие слухи, заставило меня приехать сюда. Летней ночью, вслед за невероятной силы грозой, всю округу всполошили скваттеры. Толпа несчастных кричала и причитала, кляня неназываемый ужас, принесший им беду, и им поверили. Никто не видел его, но крики, доносившиеся из одной деревеньки, убедили их в том, что смерть снова выползла из логова.

Наутро к месту, куда явилась смерть, отправились люди из числа местных, полиция штата и дрожащие скваттеры. И смерть действительно побывала там. Земля просела от удара молнии, обрушив несколько зловонных хибар, но ущерб этот был ничтожен в сравнении с человеческими жертвами. Из примерно семидесяти пяти жителей в живых не осталось никого. Изрытая земля смешалась с кровью и изувеченными телами с отметинами чудовищных зубов и когтей, но то, как демон покинул место бойни, оставалось загадкой – более не осталось ни следа. Все спешно согласились, что здесь побывал какой-то ужасный зверь, отринув предположения о том, что столь жестокие убийства являются обычным делом в подобных обществах. Но когда обнаружилось, что треть жителей бесследно исчезла, вновь возникла версия убийства, впрочем, не объяснявшая, как они сумели расправиться со вдвое большим числом людей. Ясным было лишь то, что летней ночью небесные молнии поразили поселок и здесь остались лишь мертвецы, обезображенные, истерзанные, исковерканные.

Округа переполошилась, сразу связав произошедшее с тем, что обитало в особняке Мартенсов, хоть он и был в трех милях от деревеньки. Полицейские были настроены менее решительно: почти не обследовав особняк, они пришли к выводу, что тот заброшен. Напротив, местные жители перевернули все вверх дном, обыскав каждый куст, речушку и пруд. Все было тщетно: нечто, несущее смерть, не оставляло следов.

На второй день поисков делом занялись газетчики, наводнив Гору Бурь. Репортеры во всех красках описали случившееся, не преминув расспросить даже местных старух об ужасе этих мест. Будучи знатоком всего сверхъестественного, я жадно поглощал любую новость, через неделю же чутье подсказало мне, что час настал, и пятого августа 1921 года я остановился в забитом журналистами отеле в местечке Леффертс-Корнерс, ближайшем к Горе Бурь, бывшем чем-то вроде штаб-квартиры для искателей. Еще три недели спустя, когда разъехались почти все газетчики, я приступил к собственному расследованию.

И вот, той летней ночью, под отдаленные раскаты грома, я и мои вооруженные спутники оставили позади наш автомобиль, поднявшись по склонам Горы Бурь, и в свете наших электрических фонарей сквозь могучие дубы уже виднелись призрачные серые стены. В зловещем ночном уединении и слабом, неверном свете огромный приземистый особняк грозил нам ужасами, что были скрыты от глаз при свете дня, но я был полон решимости проверить свои предположения. Я верил, что чудовищный демон появляется по зову грозы из какого-то тайного укрытия, и будь он призраком или облеченным плотью, я намеревался увидеть его. Я уже обыскивал особняк, и у меня был надежный план действий. Наблюдательным пунктом нам послужила комната Яна Мартенса, чье убийство зловещим эхом звучало в местных преданиях. Инстинкт подсказывал, что комната жертвы наилучшим образом послужит мне в достижении цели. Площадь комнаты составляла двадцать квадратных футов, она была полна всякой рухляди, ранее служившей мебелью. Располагалась она на втором этаже, в юго-восточном углу дома, громадное окно занимало восточную стену, узкое же окно смотрело на юг, и оба были лишены и стекол, и ставен. Напротив большого окна был грандиозный датский камин с изразцами, изображавшими сюжеты притчи о блудном сыне, а в северную стену была встроена просторная кровать.

Раскаты грома приближались, пора было приводить мой план в исполнение. Сперва я закрепил три испытанных веревочных лестницы на карнизе восточного окна, проверив, чтобы они достигали поросшей травой земли внизу. Затем втроем мы притащили широкий остов кровати из комнаты по соседству, поставив его сбоку у окна. Ложем послужил набросанный сверху еловый лапник, и мы стерегли посменно: двое устроились на кровати с оружием, а третий стоял на часах. Откуда бы ни явился демон, путь к отступлению был открыт: если он скрывался в доме, в нашем распоряжении были веревочные лестницы, если снаружи – дверь в комнату. Судя по тому, что мы знали о твари, она бы не стала нас долго преследовать.

Я был на страже с полуночи до часа и, несмотря на то что был среди враждебных стен, у разбитого окна, и гроза подбиралась все ближе, чувствовал необычайную сонливость. Мой первый товарищ, Джордж Беннетт, спал у окна, видимо поддавшись искушению, одолевавшему и меня, а второго, Уильяма Тоби, клевавшего носом у камина, я назначил караулить следующим. Странно, но взгляд мой постоянно останавливался на этом камине.

Должно быть, приближающаяся буря отразилась на том, что явилось мне во сне, ведь, пока я спал, я узрел все ужасы апокалипсиса. В полудреме я почувствовал, что лежащий у окна положил свою руку мне на грудь. Я не мог видеть, что делает Тоби, и это обеспокоило меня. Никогда еще я так явственно не ощущал присутствие зла. Должно быть, я снова провалился в сон, но из плена фантастического хаоса видений разум мой вырвали ужасные вопли, подобных которым я никогда ранее не слышал.

То кричал человеческий дух, бившийся в кошмарной и безумной агонии на пороге черных врат забвения. Кровавое безумие, насмешка самого дьявола пробудили меня, сменив невероятные, кристаллизованные кошмарные видения, мучительно отступавшие и эхом отдававшиеся во мне. В кромешной тьме я почувствовал, что справа от меня больше никого не было – Тоби исчез, и лишь Богу было известно куда.

Я все еще чувствовал тяжесть руки спящего слева на своей груди. Затем последовал опустошительный удар молнии, сотрясший всю гору до основания, осветивший все потаенные уголки древней рощи и расколовший старейший из дубов. Озаренный демоническим огнем, лежащий рядом вдруг поднялся, и свет за окном выхватил тень, павшую на камин. Каким-то чудом я все еще был жив и не сошел с ума, потому что тень на камине не принадлежала ни Джорджу Беннетту, ни кому-то иному из живых. То была богомерзкая тварь из самых глубин ада, безымянное и бесформенное отродье, непостижимое и неописуемое. Мгновение спустя я остался один посреди проклятого особняка, содрогаясь от ужаса и шепча что-то невразумительное. Бесследно исчезли и Джордж Беннетт, и Уильям Тоби и не оставили ни следа борьбы. Больше никто никогда не слышал о них.

II. Погибший в грозу

После того ужасного случая в особняке среди лесов я несколько дней провел в совершенном упадке сил, на постели в номере отеля в Леффертс-Корнерс. Не помню, как я добрался до автомобиля, завел его и незамеченным ускользнул в поселок, но смутные видения могучих деревьев, сплетавших ветви, демонических громовых раскатов и адских теней на холмах и курганах преследовали меня.

В своих лихорадочных воспоминаниях о той немыслимой тени я понял, что прикоснулся к сокровенной тайне земных недр, неназываемым потусторонним тварям, чей слабый след изредка заметен на грани нашего пространства, но от созерцания которых нас милостиво хранит ограниченность нашего восприятия. Я не осмеливался строить дальнейшие предположения о природе того создания.

Что-то лежало между мной и окном в ту ночь, но меня бросает в дрожь при попытке понять, что это было. Если бы оно зарычало, залаяло или вдруг захихикало, то моментально бы утратило свою отвратительную сущность, но оно не проронило ни звука. Его тяжелая конечность покоилась на моей груди…

Оно было живым или когда-то было им… Ян Мартенс, в чью комнату я вторгся, лежал на кладбище у особняка… Нужно найти Беннетта и Тоби, вдруг они еще живы… Почему же сперва тварь расправилась с ними, а меня оставила на потом? Таким удушливым был тот сон, такими страшными те видения…

Я быстро осознал, что должен поделиться с кем-то своей историей или сойду с ума. Я уже решил, что продолжу свои поиски таящегося ужаса, в своем опрометчивом невежестве полагая, что незнание хуже, чем любое, даже самое кошмарное из откровений. Также я наметил путь, которым отныне буду следовать, выбрал того, кому открою свою тайну, и как отыщу кошмарную тень, сгубившую две жизни.

Теми, кого я еще знал в Леффертс-Корнерс, были несколько дружелюбных репортеров, все еще ловящих последнее эхо недавней трагедии. Из их числа я решил выбрать напарника, и чем дольше я размышлял, тем больше выбор мой склонялся в сторону Артура Манро, темноволосого сухощавого мужчины лет тридцати пяти, чьи образованность, предпочтения, интеллигентность и темперамент выдавали в нем человека, не связанного условностями и косностью общества.

В один из первых дней начала сентября Артур Манро услышал мой рассказ. С самого начала мне стало ясно, что проникся моей повестью, сочувствуя мне, и по завершении ее он планомерно и вдумчиво разобрал детали случившегося. Советы его отличались исключительной практичностью: так, он рекомендовал отложить дальнейшее исследование дома Мартенсов до тех пор, пока мы обстоятельно не изучим исторические и географические источники. По его настоянию мы прочесали всю округу в поисках любых сведений об ужасном семействе Мартенсов, и обнаружили человека, обладавшего необычайно содержательными генеалогическими записями. Мы подолгу беседовали с теми из скваттеров, кто не сбежал в отдаленные части плато, гонимый страхом и беспомощностью, и бесплодно бродили по склонам холмов в надежде найти логово зверя. Меж тем на нас уже пала тень новых бедствий, словно гигантские крылья твари грозили нам, простираясь над космической бездной.

День шел на убыль, очертания предметов расплывались, и над Горой Бурь снова собиралась гроза. Нас встревожил этот знак, хоть ночь еще и не настала. Мы с отчаянной надеждой ждали, что гроза продлится до глубокой ночи, и, отказавшись от блужданий по холмам, направились к ближайшему селению скваттеров, чтобы просить их о подмоге. Несмотря на природную робость, несколько вдохновленных нами молодых людей обещались помочь нам.

Едва лишь мы пустились в путь, разразился такой невероятный ливень, что нам безотлагательно понадобилось укрытие. Стало темно, почти как ночью, и мы оступались на каждом шагу, но, ведомые вспышками молний и зная, где мы находимся, мы вскоре достигли кучки лачуг, из которых выбрали самую сухую: сколоченную из досок и бревен, с нетронутой дверью и крохотным окном, выходившим на Мэпл-Хилл. Там мы укрылись от буйства ветра и дождя, заперев на засов дверь и затворив оконце ставнями, отыскавшимися неподалеку. В гнетущей тьме мы сидели на покосившихся ящиках, лишь изредка вспыхивали трубки и светили фонарики. Через трещины в стене было видно, как ярко сверкает молния.

Наше бдение среди грозы напомнило мне об ужасе той ночи на Горе Бурь, и я содрогнулся, вновь размышляя над вопросом, не дававшим мне покоя. Почему тварь, напавшая на нас из окна или со стороны двери и исчезнувшая после чудовищного удара молнии, оставила меня напоследок, не забрав вторым по счету? Каким способом она убивала? Знала ли она, что жертвы ведомы мной, и была ли мне уготована более страшная участь?

Словно желая посеять во мне еще большее смятение, невероятной силы молния ударила где-то рядом, вызвав оползень. Завывания ветра нарастали дьявольским крещендо. Мы были уверены, что молния ударила в дерево на Мэпл-Хилл, и Манро, поднявшись с ящика, направился к окошку, чтобы убедиться в этом. Он снял ставни, сказав мне что-то, но слова его заглушили дождь и ветер, и я ждал, пока он, выглянув наружу, осмотрит тот ад, что разверзся там.

Ветер стих, и тьма рассеялась, и буря миновала. Надежды мои на то, что она продлится до ночи, рассеялись с лучом света, проникшим в щель на стене. Сказав Манро, что нам нужно больше света, пусть даже снаружи дождь, я снял засов и открыл дверь. Земля представляла собой сплошную массу грязи и воды, виднелись следы недавнего оползня, но ничего, что могло бы так увлечь моего компаньона, все еще безмолвно торчавшего в окне, там не было. Я пересек комнату и тронул его за плечо, но он не двигался. Тогда я дружески встряхнул его и развернул к себе. Мерзкий, удушливый страх, чьи щупальца простирались из безвременья и ночной бездны, овладел мной. Артур Манро был мертв. Там, где было его лицо, зияла изжеванная, выеденная рана.

III. Что значило красное зарево

Посреди урагана, бушевавшего ночью восьмого ноября 1921 года, в свете фонаря, отбрасывающего мрачную тень, я, словно безумец, разрывал могилу Яна Мартенса. Работать я начал еще днем, когда собиралась непогода, и теперь я радовался непроглядной тьме, в завихрении листьев, увлекаемых бешеным ветром.

Полагаю, что разум мой помутился после событий пятого августа, встречи с дьявольской тенью в ночном особняке, усталости и горя, что владели мной; наконец, несчастья, случившегося в той хибаре в октябрьскую грозу. Я сам выкопал для него могилу тогда, не в силах объяснить его смерть. И никто другой не сумел бы. Пусть думают, что он пропал без вести. Скваттеры, должно быть, поняли, что случилось в ту ночь, но я не стал мучить их расспросами. Я очерствел душой. Мой разум пострадал тогда, в особняке, и теперь я был одержим идеей найти тот ужас, что вытеснил все остальное из моего сознания, поклявшись, что после гибели Манро я более не откроюсь никому и пройду этот путь в одиночку.

Место захоронения, которое я так усердно разорял, ввергло бы в ужас любого из смертных. Зловещие деревья, невероятно древние, могучие и столь же безобразные, склонялись надо мной, словно колонны богохульного друидского капища, приглушая громовые раскаты, порывы ветра и потоки воды с небес. За их испещренными шрамами стволами, в неверном свете вспышек молнии, высились сырые, увитые плющом стены опустевшего особняка, а чуть поодаль виднелся заброшенный голландский сад, чьи клумбы и дорожки оскверняла белесая поросль грибов и растений, что почти не видели света. Но ближе всего было кладбище, где исковерканные деревья вздымали скрюченные ветви, разрывая корнями нечестивые могилы, напитываясь отравой этой земли. То там, то здесь сквозь мертвенную гниль листвы этого допотопного леса виднелись знакомые мне приземистые курганы.

К этой забытой могиле меня привела история. Она была всем, что осталось мне теперь, после сатанинских насмешек судьбы. Теперь я верил тому, что таящийся ужас не имел ни плоти, ни крови, но был клыкастым призраком, что оседлал полуночную молнию. Веру мою укрепляло то, что, в согласии с местными преданиями, которые мы с Манро так тщательно собирали, призрак принадлежал самому Яну Мартенсу, умершему в 1762 году.

Особняк был построен в 1670 году Джерритом Мартенсом, состоятельным торговцем из Нового Амстердама, не принимавшим порядков британской короны и приказавшим возвести это завораживающее строение на холме в лесной глуши, нетронутая уединенность и девственная природа которой пришлись ему по душе. Лишь одно омрачало его радость: сильные грозы, бушевавшие здесь летней порой. При выборе места для постройки своего особняка минхер Мартенс списал эти природные катаклизмы на капризы погоды, но с течением времени убедился, что феномен этот был присущ всей округе. В разгар грозы он стал чувствовать нестерпимые головные боли и, наконец, выстроил подвал, в котором укрывался от бешенства стихий. О потомках Джеррита Мартенса известно еще меньше: все они воспитывались в ненависти к королевской власти и избегали чтущих ее, жили они отчужденно, и среди людей шла молва, что изоляция повлияла на их умственные способности и манеру изъясняться. Всех их объединяла черта, передававшаяся по наследству: разный цвет глаз – один голубой, другой карий. Их связи с окружающим миром постепенно сходили на нет, пока они не стали брать жен из числа обслуги, и отпрыски их спустились в долину, смешавшись с местными; так, в свою очередь, появились нынешние жалкие скваттеры. Те же, что не покинули отчий дом, становились все более замкнутыми и нелюдимыми, и их нервная система особенным образом реагировала на частые в тех краях грозы.

Большая часть этих сведений стала известна благодаря молодому Яну Мартенсу, который в силу своей врожденной неугомонности вступил в ряды колониальных войск, когда весть о планах конгресса Олбани достигла Горы Бурь. Он был первым из потомков Джеррита, что повидали свет, и, вернувшись через шесть лет после военных действий, был с ненавистью встречен отцом, дядями и братьями, несмотря на цвет своих разных глаз. Он был не похож на своих сородичей и более не подвержен влиянию гроз, как раньше. Все в отчем доме тяготило его, и в своих посланиях другу из Олбани он часто говорил о том, что покинет те места.

Весной 1763 года Джонатан Джиффорд, тот самый друг Яна Мартенса, обеспокоенный его молчанием и слухами о разладе и ссорах в семействе Мартенсов, вознамерился посетить особняк, оседлав коня и отправившись в путь. Из его дневника я узнал, что он достиг Горы Бурь двадцатого сентября, найдя особняк в плачевном состоянии. Угрюмые разноглазые Мартенсы, чей получеловеческий облик шокировал его, утробными голосами твердили, что Ян скончался, погибнув от удара молнии прошлой осенью, и был похоронен возле заброшенного сада. Ему показали неухоженную могилу без памятника.

Что-то в их поведении испугало и насторожило Джиффорда, и неделю спустя он вернулся с лопатой и мотыгой, чтобы докопаться до истины. Он нашел то, что искал, – череп покойного был проломлен невероятной силы ударами, и, вернувшись в Олбани, выдвинул обвинение в убийстве против Мартенсов.

Улик не хватило, чтобы дать делу ход, но слухи быстро разошлись по округе, и с той поры Мартенсов стали избегать. Никто не желал иметь с ними никаких дел, и особняк их приобрел дурную славу. Какое-то время они жили в изоляции, питаясь тем, что выращивали сами, и огни на холме говорили о том, что в доме еще теплится жизнь. Так продолжалось до 1810 года, когда огни стали загораться все реже.

Постепенно и о горе, и об особняке стало ходить множество дьявольских легенд. Тех мест стали избегать с удвоенной осторожностью, приукрашивая слухи все новыми подробностями. Никто не приближался к особняку до 1816 года, когда скваттеры заметили, что там уже давно не загорался свет. Команда добровольцев отправилась на разведку и нашла дом опустевшим, частично разрушенным. Не было найдено ни одного тела, это позволяло предположить, что все семейство куда-то переселилось. По всей видимости, это случилось несколько лет назад, и импровизированные пристройки указывали на то, что семейство весьма расплодилось. Пришедшая в негодность мебель и серебряная утварь, валявшаяся повсюду в беспорядке, говорили об окончательном упадке его нравов. Несмотря на то что отвратительные Мартенсы покинули дом, его боялись не меньше, чем прежде, и все новыми, невероятными слухами полнилась земля вокруг. Так он стоял доныне: пустой, пугающий, одержимый зловещим духом Яна Мартенса.

Таким был он в ночь, когда я раскапывал могилу убитого.

Я уже говорил, что копал как одержимый, и сам замысел мой был безрассудным, как и способ достижения цели. Гроб Яна Мартенса вскоре показался передо мной, и в нем не было ничего, кроме праха и селитры, но в своей ярости я жаждал пробудить его призрак, зарываясь все глубже. Лишь одному Богу известно, что я хотел найти – я был ведом призраком, что бродит в ночи.

Трудно сказать, какой глубины я достиг, когда мой заступ, а следом за ним и мои ноги провалились в подземную бездну. Учитывая обстоятельства, случившееся поразило меня, ведь мои безумные предположения только что подтвердились самым ужасным образом.

Фонарь мой погас при падении, но в свете карманного фонарика я видел небольшой, горизонтально расположенный туннель, что вел в обе стороны. Он был достаточно широк для того, чтобы в нем мог двигаться человек, и хотя ни один из живущих не спустился бы туда в этот час, я отринул опасность, зов разума и чистоплотность в лихорадочном желании найти таящийся там ужас. Выбрав направление, что вело к дому, я пополз вперед, быстро и почти вслепую, лишь изредка освещая путь фонариком.

Кто сможет описать то, что ощущает человек, затерянный в безднах земли? Изворачиваясь, цепляясь и хрипя, он ползет через непроглядную тьму, не чувствуя ни времени, ни опасности, ни направления, ничего вокруг себя. Нечто отвратительное было в этом, но именно это я ощущал тогда. Я полз так долго, что сама жизнь стала лишь воспоминанием, и я стал единым целым с подземными тварями: кротами и червями, что обитали здесь, в мрачных глубинах. Случайно я вновь включил свой фонарик, и он испустил слабый луч вдоль простиравшегося передо мной туннеля. Я продвинулся по нему уже достаточно далеко, и батарея садилась, как вдруг туннель резко направился вверх, и я был вынужден замедлить движение. Я поднял глаза и в неверном свете фонаря увидел, как впереди гибельным, демоническим блеском сверкали чьи-то глаза. Я застыл без движения, даже не помыслив об отступлении. Глаза были все ближе, и я смог различить еще и когти их владельца. Как ужасны были они!

Где-то далеко над нами послышался знакомый звук. То был звук грома, гневно рокотавшего над холмами. Должно быть, я был уже близок к поверхности земли. Тварь все глядела на меня злобными, пустыми глазами.

Благодарю Бога за то, что тогда я не знал, что было передо мной, в противном случае меня ждала бы неминуемая гибель. Я спасся лишь благодаря одному из ударов молнии, что разверзали землю, оставляя за собой обвалы и фульгуриты. Он сотряс землю с циклопической силой, ослепил и оглушил, но не погубил меня. Беспомощно барахтаясь и скользя среди осевшей земли, я остановился, лишь почувствовав дождь на лице, оказавшись на крутом горном склоне с юго-восточной стороны. Молнии в небе освещали изрытую землю и то, что осталось от поросшего лесом склона, не было видно ни следа гибельного туннеля, который привел меня сюда. Подобно оползню, все смешалось в моем сознании, и, наблюдая за красным заревом, разгоравшимся на юге, я с трудом осознавал, что за ужас только что пережил.

Но когда спустя два дня скваттеры рассказали мне, что горело в долине на юге, страх, что почувствовал я, был сильнее, чем тот, что я испытал под землей при свете тех глаз и при виде тех когтей. За двадцать миль оттуда, в селении, когда ударила молния, благодаря которой я выбрался наружу, разразилась настоящая вакханалия ужаса. Нечто неназываемое, поджидавшее среди ветвей, проломило ветхую крышу одной из лачуг. Вновь пролилась кровь, но скваттеры подожгли хижину до того, как оно успело скрыться. Кровавый пир чудовища вершился в тот самый миг, когда землей завалило ту когтистую тварь в подземном туннеле.

IV. Ужасный взгляд

Нельзя назвать сохранным рассудок того, кто, однажды столкнувшись с кошмаром Горы Бурь, не оставит попыток отыскать потаенный ужас этого места. По меньшей мере, два его воплощения были уничтожены, что дарило мне слабый луч надежды на то, что, окунувшись в этот кошмар, как в дьявольский Ахеронт, я выберусь невредимым даже после столь чудовищных событий и откровений. Спустя два дня после того, как я повстречал обладателя ужасных глаз и когтей в подземном туннеле, что едва не стал моей могилой, я узнал, что другое чудовище за двадцать миль оттуда привело в исполнение свой зловещий замысел, и задрожал от страха. Страх этот, впрочем, был смешан с удивлением и увлекал меня, и необычное чувство это в некоторой степени даже было приятным.

Иногда, в плену ночных кошмаров, влекомый незримыми силами над крышами незнакомых мертвых городов в разверстую бездну Ниса, с какой радостью и облегчением, издав дикий крик, я бросался в чудовищную пучину пророческих видений, чтобы погрузиться в неизмеримые глубины. Так было и с ожившим кошмаром Горы Бурь: когда я узнал, что там обитали две твари, мной овладело безумное желание проникнуть в самую глубь этой проклятой земли и голыми руками откопать саму смерть, что таилась там, напитывая ее своим ядом.

Я снова поспешил к могиле Яна Мартенса и принялся копать вновь, но безуспешно. Ни намека на подземный ход не осталось после того обвала, землю размыло дождем, и я не мог с уверенностью сказать, на какой глубине он находился в ту ночь. Затем я проделал долгий путь до лачуги, разоренной чудовищем и сожженной вместе с ним, и вновь меня постигло разочарование. Там я отыскал несколько костей, но ни одна из них не могла принадлежать твари. Скваттеры твердили, что погиб лишь один человек, но я усомнился в их правоте, так как рядом с человеческим черепом я нашел фрагмент еще одного, тоже когда-то принадлежавшего человеку. Хотя все видели, как создание проникло в хибару, никто не смог его точно описать, те же, что видели его, называли дьяволом. На дереве, где оно таилось, я не нашел никаких следов. Я попытался поискать следы в черном лесу, но не смог вынести ни вида отвратительно раздутых деревьев, ни их корней, что извивались, как змеи, прежде чем впиться в землю.

Теперь я намеревался с величайшей тщательностью обыскать пустую хижину, где смерть собрала обильную жатву, где Артур Манро увидел что-то, о чем никогда уже не расскажет. Хотя прошлые мои попытки и были весьма обстоятельными, благодаря моим ужасным скитаниям под землей я узнал кое-что новое: что чудовище может принимать облик подземной твари. День четырнадцатого ноября я посвятил осмотру склонов Коун-Маунтин и Мэпл-Хилл, обращенных к злосчастной хижине, особенно старательно я искал следы в месте недавнего оползня. За целый день поисков я не нашел ничего, и закат застал меня на Мэпл-Хилл, когда взгляд мой блуждал между хижиной и Горой Бурь. Солнце величественно зашло, и взошла почти полная луна, пролив свой серебряный свет на долину, на далекий горный склон и приземистые курганы. Пейзаж был идиллическим, но глубоко ненавистным мне, так как я знал, что он скрывает. Я ненавидел насмешливую луну и лицемерную долину, прогнившую гору и эти омерзительные курганы. Все казалось мне пораженным какой-то болезнью, напитанным ядом искаженных, скрытых сил.

Обводя взглядом освещенную луной долину, я вдруг понял, что во всей топографии этого пейзажа есть некая система. Мои геологические познания были весьма скудными, но мое внимание с первого дня привлекли странно расположенные холмики курганов. Я заметил, что больше всего их было у Горы Бурь, и на равнине меньше, чем на вершине, где капризы доисторического оледенения, несомненно, не встретили достойного сопротивления. Тогда, в свете низкой луны, среди длинных, причудливых теней я внезапно обнаружил, что они выстраиваются в странные линии, соотносящиеся с вершиной Горы Бурь. Она, бесспорно, была центром, от которого во все стороны неправильными линиями расходились эти ряды курганов, будто зараза дома Мартенсов расползалась страшными щупальцами. При мысли о щупальцах меня снова осенило, и я засомневался в здравости моего рассудка: как можно было считать эти курганы следами оледенения! Чем больше я думал, тем меньше верил себе, и в голове моей роились нелепые, ужасные аналогии, основанные на сверхъестественных явлениях и том, что я пережил под землей. Еще не поняв все окончательно, я бормотал бессвязно, будто бредил: «Боже мой! Кротовые норы… да это же чертов улей… сколько же их… и тогда, в особняке… сперва забрали Тоби и Беннетта… с каждой стороны…» Потом я яростно принялся копать на ближайшем ко мне кургане, отчаянно дрожа, но почти торжествуя, копал, пока не закричал во весь голос, охваченный противоречивыми чувствами, наткнувшись на такой же ход или лаз, в котором побывал той дьявольской ночью.

Помню, что затем пустился бежать, сжимая заступ, мчался, подгоняемый страхом, по залитой лунным светом долине, испещренной отметинами курганов, через бездны призрачного леса на склоне холма, несся, делая скачки, крича, задыхаясь, прямиком к жуткому дому Мартенсов. Помню, что бессистемно рылся во всех углах заросшего шиповником подвала, желая найти рассадник этой злокачественной заразы. И помню, как я хохотал, когда в свете моей единственной свечи, у старого камина, где густо росли сорняки и плясали неверные тени, я нашел проход. Я не знал, таилось ли еще что-то там, в адском улье, ожидая удара молнии, чтобы пробудиться. Две твари погибли, быть может, это был конец. Но во мне еще горело пламя познания, я жаждал увидеть последнюю из тайн скрывавшегося здесь ужаса, который, по моему убеждению, был реальным, воплощенным, живым.

Я пребывал в раздумьях относительно того, исследовать ли мне проход в одиночку при свете своего фонарика, или попытаться уговорить нескольких скваттеров помочь мне в этой затее, когда внезапный порыв ветра снаружи задул свечу, оставив меня в кромешной тьме. Луна более не светила, и с чувством тревоги я услышал ужасный, роковой раскат грома. В смятении от множества чувств и мыслей, что владели мной, я забился в самый дальний угол подвала. Но я не отводил взора от зловещей дыры у камина, и в слабом свете молний, попадавшем в подвал через трещины в потолке, я мог различить осыпавшийся кирпич и болезненную поросль сорняков. Каждое мгновение во мне боролись страх и любопытство. Что же призвала гроза на сей раз и откликнется ли оно на ее зов? Я распластался там, где трава росла особенно густо, и оттуда мог наблюдать за проходом, оставаясь незамеченным.

Если у небес есть милосердие, однажды они избавят меня от воспоминаний о том, что я видел, и оставшиеся мне годы я проведу в покое. Ночами я больше не сплю, а от гроз меня спасают лишь опиаты. Все случилось неожиданно, быстро: демонический топот, словно стая крыс поднималась из неимоверной бездны, дьявольское сопение и ворчание, затем из дыры у камина хлынул поток бесчисленных, омерзительных существ – ужасная отрыжка ночи, сонмище тварей, что были отвратительнее, чем картины, порожденные воображением смертных безумцев. Поток бурлил, кипел, пузырясь, извергался из разверстой пасти, струился из подвала чумной рекой во все стороны, чтобы рассеяться среди проклятых полуночных лесов и нести ужас, безумие и смерть.

Лишь одному Господу Богу известно, сколько их было там – должно быть, несколько тысяч. Это зрелище в слабых отсветах зарниц потрясло меня. Когда поток поредел настолько, что можно было различить отдельных существ, я увидел, что они были маленькими, уродливыми и покрыты волосами, напоминая дьявольские карикатуры на приматов. Они не издавали ни звука, ни писка не послышалось, когда один из замыкающих вздумал по привычке перекусить более слабым собратом. Остальные защелкали челюстями, расхватав объедки и смакуя их.

Несмотря на то что я был оглушен ужасом и отвращением, любопытство возобладало над ними, и когда последняя тварь покинула безымянную кошмарную бездну, я выхватил пистолет и пристрелил ее, когда грянул гром.

Визжащие, скользящие, струящиеся рекой тени, кровавые, липкие, безумные, хватающие друг друга в бесконечном пурпурно-багровом грозовом небе… бесформенные призраки, калейдоскоп из отвратительных, незабываемых сцен, леса чудовищных, перекормленных дубов с корнями, что извиваются подобно змеям, высасывая гнусную отраву из земли, зараженной миллионами плотоядных тварей, щупальца курганов, простертые из самого сердца подземной опухоли… молнии, беснующиеся над увитыми плющом стенами, и демонические аркады, задыхающиеся под губчатой порослью…

Хвала небесам, что вывели меня из беспамятства, и я сумел добраться до человеческого жилья, до мирной деревушки, спящей под спокойной сенью звезд на чистом небе.

Через неделю я оправился настолько, что сумел послать в Олбани за отрядом людей, чтобы они сровняли с землей особняк Мартенсов, а заодно и всю вершину Горы Бурь при помощи динамита, и приметные могильные курганы, и прожорливые деревья, само существование которых бросало вызов здравому смыслу. После того как дело было сделано, я смог, наконец, немного поспать, но мне не найти покоя, пока я помню о потаенном ужасе. Меня преследует мысль о том, что уничтожены не все твари, да и кто скажет, что в мире нет еще таких? Кто из живущих, зная то, что ведомо мне, может без содрогания заглянуть в бездны земные и знать, что когда-то породят они?

Я весь дрожу, едва завидев колодец или вход в метро… Почему врачи не выписывают мне снотворных? То, что я увидел в свете фонарика, застрелив безымянную, отбившуюся от стаи тварь, было настолько очевидным, что прошла почти минута, прежде чем я прозрел и впал в безумие. Создание это было омерзительным: грязная, белесая обезьяноподобная тварь с желтыми клыками и свалявшейся шерстью. Его можно было назвать венцом вырождения: то было ужасное кровосмесительное отродье, питавшееся себе подобными на поверхности земли и в ее глубинах, воплощение хаоса и ужаса, таящегося близ всего сущего. Умирая, оно смотрело прямо на меня, и глаза его были такими же, что я видел в туннеле под землей, и пробуждали смутные воспоминания. Один глаз был голубым, другой был карим.

То были глаза, о которых говорилось в старых преданиях, глаза, принадлежавшие Мартенсам, и тогда, в безмолвных объятиях кошмара, я понял, что произошло с исчезнувшим семейством в ужасном, обезумевшем, пораженном громом и молнией доме Мартенсов.

1923

Праздник

Efficiut Daemones, ut quae non sunt, sic tamen quasi sint, conspicienda hominibus exhibeant.

Lactantius[1]

Я оказался далеко от дома, на восточном побережье, и море меня зачаровало. В сумерках слышно было, как оно тяжело бьется о камни, и я знал, что оно скрыто от меня всего лишь одной горой, на которой причудливо извивались и корчились ивы на фоне проясняющегося неба с первыми вечерними звездами. Повинуясь воле моих предков, призвавших меня в расположенный у подножия горы старый город, я шел по одинокой, убранной первым снежком дороге туда, где Альдебаран сверкал между деревьями над самым древним городом, которого я еще ни разу не видел, но о котором часто мечтал.

Был канун праздника Юлтайд, и, хотя теперь его называют Рождеством, все в глубине души знают, что он старше Вифлеема и Вавилона, старше Мемфиса и вообще человечества. Приближался Юлтайд, и я наконец-то приехал в старый приморский город, в котором мои предки жили и праздновали запрещенный праздник, наказав своим сыновьям праздновать его раз в сто лет, чтобы не угасла память об их тайных знаниях. История моей семьи началась давно, гораздо раньше, чем те триста лет, когда была заселена здешняя земля. Да и странными были мои предки. Диковатые и малоразговорчивые, они явились из тихих южных садов, в которых росли орхидеи, и говорили на другом языке, прежде чем выучились языку голубоглазых рыбаков. Теперь мои родичи рассеяны, и их объединяют лишь таинственные обряды, которых они не понимают. Я единственный, исполняя завет, приехал в тот вечер в старый рыбачий город, ибо помнят только бедные и одинокие.

В наступивших сумерках я увидел раскинувшийся у подножия горы зимний Кингспорт – заснеженный город с древними флюгерами и шпилями, с островерхими крышами и колпаками дымовых труб, с пристанями и мостами, с ивовыми деревьями и кладбищами, с нескончаемым лабиринтом крутых узких улочек и увенчанной церковью головокружительной горой посередине, на которую время не посмело посягнуть, с бесчисленными стоящими на разных уровнях и под разными углами, словно разбросанные детские кубики, домами в колониальном стиле. Над посеребренными зимой двускатными крышами парила на седых крыльях древность. Окошки над дверьми и небольшие окна на фасадах домов высвечивали в морозных сумерках цепочку до Ориона и других таких же исстари известных звезд. А там, где гнили пристани, тяжело билось о камни море, невидимое и вечное море, из которого в незапамятные времена вышли люди.

Возле дороги, где она круто шла вверх, неожиданно выросла куда более высокая гора – совершенно голая и даже не припорошенная снегом, и я увидел кладбище с черными надгробиями, вылезавшими, как привидения, из белого покрывала и похожими на гниющие ногти гигантского трупа. На дороге я не заметил никаких следов и не встретил ни одного человека, но иногда мне казалось, будто я слышу в порывах ветра далекий скрип виселицы. В 1692 году здесь казнили за колдовство четверых моих предков, но я не знаю, где именно.

Когда дорога вывела меня на склон горы, смотрящий на море, я ожидал услышать веселый вечерний гомон, но кругом царило безмолвие. Я подумал, что у здешних пуритан могут быть собственные рождественские обычаи и не исключено, что они теперь погружены в тихие молитвы. Итак, не слыша никаких доказательств предрождественского веселья и не видя ни одного человека, я продолжал путь мимо домов, из которых не доносилось ни звука, но в которых горел свет, мимо кирпичных оград, туда, где на безлюдных и немощеных улицах, скудно освещенных занавешенными окнами, поскрипывали на соленом морском ветру вывески старинных лавок и кабаков и поблескивали смешные дверные молотки.

Я видел карты города и знал, как выйти к дому моих предков. Мне говорили, что меня узнают и приветят, ведь деревенские обычаи долговечнее городских, и я торопливо шагал по Бэк-стрит к Серкл-корт, а потом по свежему нетронутому снежку на единственной уложенной камнем площади к Грин-лейн, где она сворачивает за рынок. Старые карты меня не подвели, хотя с троллейбусной линией в Аркхеме что-то напутали, потому что я не заметил над головой никаких проводов. Впрочем, снег все равно запорошил бы рельсы. Я был рад, что пошел пешком, потому что сверху заснеженный город выглядел удивительно красиво, а теперь мне еще не терпелось постучать в построенный до 1650 года дом моих предков со старинной двускатной крышей и выступающим верхним этажом – седьмой дом слева по Грин-лейн.

Когда я приблизился к нему, в ромбовидных окнах горел свет, и по их очертаниям я понял, что дом остался в точности таким, каким был в прежние времена. Верхний этаж нависал над узкой, поросшей травой улицей, почти соприкасаясь с верхним этажом дома напротив, так что я оказался почти что в туннеле, когда остановился возле каменного крылечка, на которое не падал снег. Тротуаров тут не было, и к входным дверям многих домов вели высокие, в два пролета лестницы с железными перилами. Для меня это было странное зрелище. Прежде я не бывал в Новой Англии и ничего подобного никогда не видел, но мне понравилось, и понравилось бы еще больше, если бы на снегу были следы, по улицам ходили люди и хоть на нескольких окнах не были опущены занавески.

Когда я стукнул в дверь старинным железным молотком, то почувствовал страх. Наверное, он уже копился во мне из-за непонятного моего наследства, из-за холодного вечера и из-за тишины в этом древнем городке со странными обычаями. Когда же на мой стук ответили, я совсем перепугался, потому что не слышал шагов перед тем, как дверь со скрипом отворилась. Но страх скоро прошел, такое у стоявшего в дверях старика в халате и шлепанцах было милое лицо. Показав мне знаком, что он немой, старик написал забавное старинное «добро пожаловать» на восковой дощечке, которую не забыл с собой прихватить.

Он провел меня в освещенную свечами комнату с низким потолком и массивными нависающими балками, уставленную темной мебелью семнадцатого столетия. Прошлое здесь было как живое, во всех своих подробностях. Я увидел пещерообразную печь и прялку, возле которой спиной ко мне сидела, согнувшись, старуха в огромной шали и чепце мешком и молча работала, несмотря на приближающийся праздник. В комнате почти неуловимо пахло сыростью, и я удивился, почему никому не приходит в голову разжечь огонь. Мне показалось, что кто-то сидит на скамье с высокой спинкой, поставленной слева против занавешенных окошек, хотя я не был в этом уверен. Увиденное мне не очень понравилось, и я вновь ощутил исчезнувший было страх, причем страх становился тем сильнее, чем дольше я всматривался в благостное лицо старика, поначалу успокоившее меня, а теперь ужасавшее своей благостью. Застывшие в неподвижности глаза и восковая кожа навели меня на мысль, что это и не лицо вовсе, а дьявольская маска. Тем временем слабые ручки, почему-то в перчатках, в самых милых выражениях писали на дощечке просьбу немного подождать, потому что пока еще не время идти на праздник.

Показав мне на кресло и на кучу книг, старик ушел, а я сел к столу, решив и вправду почитать, и увидел, что все книги старые и порченные временем. Среди них были давнее издание «Чудес науки» старика Морристера, чудовищный том «Saducismus Triumphatus» Джозефа Гланвиля, напечатанный в 1681 году, ужасная «Daemonolatreia» Ремигия, увидевшая свет в 1595 году в Лионе, и, самое страшное, никогда не упоминаемый «Necronomicon» безумного араба Абдула Альхазреда в запрещенном переводе на латынь Оляуса Вормия. Эту книгу я никогда в глаза не видел, но о ней шепотом рассказывали самые отвратительные вещи. Никто со мной не заговаривал, и я слышал только какой-то скрип с улицы и жужжание колеса, потому что молчавшая старуха в колпаке ни на мгновение не прерывала своей работы. И комната, и книги, и люди внушали мне болезненное беспокойство, однако легенды моих предков более или менее подготовили меня к необычным празднествам, поэтому я решил ждать. Итак, я взялся за чтение «Necronomicon» и скоро был совершенно поглощен проклятой книгой, мысль и содержание которой были слишком отвратительны для здравомыслящего человека и мне не нравились, как вдруг мне показалось, будто закрыли одно окно напротив скамьи, тайком распахнутое незадолго до этого. Но прежде я услышал жужжание, однако не жужжание старухиной прялки. Это продолжалось недолго. Старуха все так же, не отрываясь, пряла, старинные часы громко отбивали время, и я, забыв о людях на скамье, вновь погрузился в страшное чтение, как вдруг в комнату вошел старик в свободном старинном одеянии и уселся на скамье так, что я не мог его видеть. Ожидание становилось все более неприятным, и богохульная книга у меня в руках лишь усиливала мое волнение. Но вот пробило одиннадцать часов. Старик встал, скользнул к стоявшему в уголке массивному резному сундуку и достал из него два плаща с капюшонами. Один он надел сам, а другой накинул на старуху, покончившую наконец со своей бесконечной пряжей. Оба направились к входной двери. Старуха еле плелась да еще хромала, а старик, подхватив ту самую книгу, которую я читал, кивнул мне, натягивая капюшон на свое неподвижное лицо или маску.

Мы вышли в не освещенный луной лабиринт старинных улочек, как раз когда один за другим гасли огни за занавешенными окнами и Сириус – Песья Звезда – злобно глядел на толпу закутанных в плащи людей, появляющихся из дверей и образующих чудовищные процессии. Они заполонили все улицы и медленно двигались мимо скрипящих вывесок и допотопных фронтонов, мимо соломенных крыш и ромбовидных окон, разделяясь на отдельные ручейки, когда попадали в узкие проходы между домами, и снова соединяясь в поток, заполняющий все пространство под нависающими верхними этажами ветхих домов и скользящий по площадям и церковным дворам в неверном свете фонарей, напоминавших жутковато-пьяные созвездия.

Я следовал в молчаливой толпе за моими немыми проводниками. Меня пихали локтями, которые казались мне непонятно мягкими, прижимали к ненормально податливым животам и грудям, но я не видел ни одного лица и не слышал ни одного слова. Вверх, вверх, вверх тянулись жутковатые колонны, и я заметил, что они сходятся в одной точке, сводя вместе все обезумевшие улицы на вершине самого высокого холма в центре города, где стояла большая белая церковь. Я обратил на нее внимание, когда в нарождающихся сумерках смотрел с горы на Кингспорт и содрогался, потому что Альдебаран, как мне показалось, несколько мгновений балансировал на вершине призрачного шпиля.

Возле церкви было много свободного пространства, половину которого занимал церковный двор с призрачными колоннами, а половину – мощеная площадь, порывами ветра почти полностью очищенная от снега и ограниченная угрюмой чередой старых домов с двускатными крышами и нависающими верхними этажами. Над могилами плясали огни смерти, освещая отвратительную перспективу, в которой не было места теням. Из той части церковного двора, где дома не загораживали обзор, я увидел сверкание звезд над портом, хотя сам город был погружен во тьму. Правда, время от времени на какой-нибудь улочке зажигался фонарь и извилистым путем спешил к толпе, безмолвно исчезавшей в церкви. Я ждал, пока все скроются в черном проеме, включая опоздавших. Старик тянул меня за рукав, но я решил быть последним. Переступая порог переполненного храма, перед тем как оказаться в пугающе-неведомой тьме, я оглянулся на оставляемый мною мир, и в эту минуту фосфоресцирующий нездоровый свет с церковного двора осветил всю вершину. Я содрогнулся. Хотя сильный ветер смел почти весь снег, все же его немного осталось возле двери, но когда я посмотрел назад, то не увидел на нем ни одного следа, даже моих следов не было.

Внутри церковь была почти погружена во мрак, несмотря на зажженные фонари, ибо большая часть толпы, бесшумно пройдя между высокими скамьями, уже исчезла в люке, который отвратительно разинул пасть перед самой кафедрой проповедника. Я молча шел следом за всеми к стертым ступеням темного душного склепа. Извилистая очередь ночных ходоков была ужасна, но, когда я увидел, как они друг за другом исчезают в старинном склепе, она показалась мне еще ужаснее. Потом я обратил внимание, что лестница круто идет вниз, а мгновением позже сам вместе со всеми шагал по зловещим ступеням из шершавого камня в сырость и непонятную вонь, и узкая винтовая лестница бесконечно вилась в глубь холма, оставляя позади мокрый камень и осыпающийся известняк. Спуск происходил в пугающей тишине, а немного погодя я заметил, что стены и лестница вроде бы стали другими, словно вырубленными в каменной глыбе. Но больше всего меня пугали бесшумные шаги множества ног и отсутствие даже самого тихого эха. Оказавшись еще ниже, я увидел боковые проходы или норы, которые выходили в нашу таинственную шахту из неведомой тьмы. Скоро их стало очень много, и подземные катакомбы начали вызывать у меня ощущение непонятной угрозы, тем более что едкий гнилой запах сделался почти непереносимым. Я понимал, что мы идем под горой и под Кингспортом, и содрогался от ужаса, осознавая, насколько город стар и сколько зла скопилось под ним.

Неожиданно появился слабый неверный свет, и я услышал коварный плеск не знающих солнца вод. Меня вновь охватила дрожь, ибо мне не нравилось все происходившее, и я горько пожалел о том, что мои предки позаботились известить меня о своем празднике. Когда лестница и шахта несколько расширились, я услыхал новый звук, тоненький жалобный стон флейты, и передо мной раскинулся беспредельный простор подземного мира – необъятный ноздреватый берег, освещенный столпом бледно-зеленого пламени и омываемый широкой маслянистой рекой, которая поднималась из неведомой бездны, чтобы влиться в черные воды вечного океана.

Задыхаясь и почти теряя сознание, я смотрел на этот нечестивый Эреб гигантских поганок, лепрозоидный огонь и болотистый поток и видел, как люди в капюшонах встают полукругом возле огненной колонны. Вот он, Юлтайд, который старше человека и переживет человека, доисторический обряд, посвященный солнцестоянию и весне, побеждающей снег, обряд огня и вечной зелени, света и музыки. Он совершался в адском подземелье на моих глазах. Пришедшие кланялись больному пламени и бросали в воду горсти клейкого сока растений, сверкающего зеленью на зеленом свету. Я это видел и видел, как нечто бесформенное, расположившееся в отдалении, беззвучно дует в рожок, но, когда оно дуло в него, мне казалось, я слышу приглушенное губительное хлопанье невидимых крыльев во враждебной мне и непроницаемой тьме. Но больше всего меня испугал выбрасываемый из немыслимых глубин, словно из жерла вулкана, огненный столб без тени, какая полагается здоровому пламени, покрывающий отвратительной ядовитой прозеленью азотистый камень. От этого огня не исходило тепло, наоборот, в нем был холод смерти и тления.

Старик, который привел меня, теперь стоял возле самого огненного столба и, повернувшись лицом к толпе, неуклюже изображал ритуальное действо. В определенные моменты все низко ему кланялись, особенно когда он поднимал над головой отвратительный «Necronomicon», и я тоже кланялся вместе со всеми, потому что меня призвали сюда мои предки. Потом старик подал знак едва заметному в темноте музыканту, и он сменил свое почти неслышное гудение на другое, тоже почти неслышное, но в ином ключе, отчего я неожиданно ощутил еще больший ужас и низко наклонился к покрытой лишаями земле, потеряв голову от страха, но не перед этим миром и не перед каким-либо другим, а перед безумными пространствами между звездами.

Из немыслимой тьмы позади гангренозного ледяного пламени, из адских бездн, по которым шел путь маслянистой реки, нежданно и неслышно явилась пляшущая орда покорных дрессированных гибридных существ с крыльями, каких никогда не видел и даже не мог бы вообразить ни один нормальный человек. Это не были ни вороны, ни кроты, ни канюки, ни муравьи, ни любительницы крови – летучие мыши, ни изуродованные люди. Я не могу вспомнить, да и зачем? Хромая, шлепали они на перепончатых лапах, помогая себе такими же перепончатыми крыльями, и едва приблизились к празднующей толпе, как существа в плащах с капюшонами стали хватать их и громоздиться на них, и один за другим они скакали прочь по берегу неосвещенной реки, исчезая в ужасных ямах и штольнях, где ядовитые ручьи вскармливали страшные запретные потоки.

Старуха, которая пряла в доме, исчезла вместе с толпой, а старик остался, но только потому, что я отказался последовать за всеми, когда он показал мне на одно из крылатых существ. У меня подогнулись колени, стоило мне заметить, что музыкант исчез, зато рядом терпеливо ждут два зверя. Я отпрянул, и старик, достав стило и восковую дощечку, написал, что он представляет моих предков, которые в этих древних местах учредили культ Юла, что мне было назначено возвратиться сюда и что тайные обряды еще впереди. Все это он написал старинным письмом, а так как я еще медлил, то он достал из складок своего широкого одеяния перстень с печаткой и часы – и то и другое с фамильным гербом, – желая убедить меня в том, что он в самом деле тот, за кого себя выдает. Лучше бы он этого не делал, ибо известные мне семейные документы сообщали о часах, положенных в могилу моего прапрапрапрадедушки в 1698 году.

Тогда старик откинул капюшон и показал мне на фамильные черты своего лица, отчего я задрожал еще сильнее, так как не сомневался, что вижу дьявольскую восковую маску. Крылатые звери принялись нетерпеливо возить лапами по лишайнику, и, насколько я заметил, старик тоже стал проявлять нешуточное беспокойство. Когда же один из зверей двинулся было прочь, старик стремительно обернулся и схватил его, но с того, что было его лицом, слетела маска. И тогда, так как это чудовище из ночного кошмара загораживало каменную лестницу, по которой мы спустились в подземелье, я бросился в маслянистую адскую реку, которая, бурля, вливалась в море. Я бросился в гнилое варево подземных кошмаров прежде, чем мои истошные крики привлекли ко мне внимание скрытых в чумных водах черных легионов.

В больнице мне рассказали, что меня случайно заметили на рассвете в порту Кингспорта – полузамерзшего, но из последних сил цеплявшегося за доску, посланную мне счастливым случаем. Еще мне рассказали, что на развилке я свернул не в ту сторону и свалился с утеса в Орандж-Пойнт, о чем им стало известно из моих следов на снегу. Я не мог спорить, потому что утром все было не таким, как вечером. Все было не таким. В огромные окна я видел море крыш, и лишь одна из пяти сохранилась от прежних времен, а с улицы доносился шум троллейбусов и машин. Они утверждали, что я в Кингспорте, и я не мог им ничего возразить. Но когда, услышав, что больница расположена возле старой церкви на Центральном холме, я потерял сознание, меня перевезли в Аркхем в больницу Святой Марии, где мне могли обеспечить лучший уход. Здесь мне понравилось, потому что врачи оказались людьми терпимыми и с широкими взглядами и даже достали для меня из библиотеки Мискатоникского университета строго хранимую там книгу «Necronomicon» Абдула Альхазреда. Правда, они говорили об «остром психозе» и советовали мне выбросить из головы все беспокойные мысли.

Итак, я прочитал страшную главу, вдвойне содрогаясь, потому что не узнал из нее ничего нового. Я сам все видел, что бы ни говорили следы на снегу, но совсем забыл, где видел. И не было никого в часы моего бодрствования, кто бы мог напомнить мне, где я это видел, однако над моими снами властвует страх из-за слов, которые я не смею повторить. Тем не менее я стараюсь быть храбрым и процитирую здесь один-единственный параграф, в меру моих способностей переведенный мною на английский язык с весьма странной вульгарной латыни.

«Подземные каверны, – пишет сумасшедший араб, – существуют не для любопытных глаз, ибо их чудеса ужасны. Проклята та земля, на которой мертвые мысли живут в новых воплощениях, и порочен тот разум, что не имеет головы. Мудро сказал Ибн Скакабао, что счастлива та могила, в которой не лежит колдун, и счастлив тот ночной город, в котором все колдуны обращены в прах. В старину говорили, что душа, купленная дьяволом, не спешит из кладбищенской глины, но кормит и учит червя, который ест, пока из гнили не появится ужасный росток жизни, пока бездумные мусорщики не навощат его искусно, чтобы рассердить, и не раздуют, чтобы раздражить. Огромные норы роют втайне там, где нужно быть земным порам и где научаются ходить те, кто должен ползать».

1925

Крысы в стенах

Шестнадцатого июля 1923 года все работы в Экзем-Прайери были закончены, и я смог переехать туда. Реставрация потребовала колоссальных трудов, ведь от огромного пустого здания оставались лишь развалины, но, поскольку здесь когда-то находилось жилище моих предков, расходы меня не смущали. В доме никто не жил со времен короля Якова I, когда и разыгралась ужасная, так и оставшаяся до конца не объясненной трагедия, жертвой которой пали хозяин дома, пятеро его детей и несколько слуг; третий же сын оказался под подозрением, вызывавшим всеобщий ужас. Это был мой прямой предок, единственный оставшийся в живых представитель проклятого рода.

Наследника сочли убийцей, и владение отошло верховной власти, а сам обвиняемый в кровавом преступлении не сделал попытки ни оправдаться, ни вернуть свою собственность. Гонимый чем-то более страшным, чем угрызения совести или закон, стремясь не видеть больше и не вспоминать отчий дом, Уолтер де ла Пор, одиннадцатый барон Экзем, бежал в Виргинию и положил там начало роду, известному в следующем столетии как Делапор.

Усадьба Экзем-Прайери осталась без хозяина, а впоследствии была передана во владение рода Норрисов и служила объектом пристального изучения благодаря своей довольно причудливой архитектуре, в которой готические башни сочетались с романской постройкой, в свою очередь возведенной на фундаменте еще более ранних стилей или их смешении – римского и даже друидского и местного уэльского, если верить легендам. Здание отличается своеобразием: одна из его стен стоит вровень с отвесным обрывом из чистого известняка, с этого обрыва усадьба возвышается над уединенной долиной в трех милях западнее деревни Анчестер.

Архитекторам и любителям старины нравилось изучать эта странные памятники давних времен, но сельские жители питали к ним ненависть. Они ненавидели усадьбу и сотни лет назад, когда там обитали мои предки, и теперь – когда она пребывала в запустении, покрытая мхом и плесенью. Я не бывал в Анчестере раньше, зная, что принадлежу к проклятому роду. А на этой неделе рабочие взорвали Экзем-Прайери и сейчас уничтожают остатки фундамента.

Мне было известно о моем происхождении, было известно и то, что мой первый американский предок прибыл в колонии с подмоченной репутацией. Но подробностей я не знал – Делапоры отличались скрытностью. В отличие от живущих по соседству плантаторов, мы не часто хвастались пращурами-крестоносцами или героями Средневековья и Возрождения и не блюли традиций, кроме одной: до самой Гражданской войны каждый владелец поместья оставлял старшему сыну запечатанный конверт, который следовало вскрыть после его смерти. Мы дорожили тем, чего сумели достичь после переселения, и нас знали как гордое и почитаемое, хотя несколько замкнутое и необщительное, виргинское семейство.

В ходе войны наше достояние погибло, и сама наша жизнь совершенно переменилась – сгорел Карфакс, наш дом на берегу реки Джеймс. Мой дед, весьма почтенного возраста, погиб во время этой трагедии, а вместе с ним и конверт, который связывал всех нас с прошлым. Я до сих пор помню пожар, пережитый в семилетнем возрасте: солдаты-федералы стреляли, женщины вопили, негры плакали и молились. Отец мой был в армии, оборонял Ричмонд, и, одолев множество формальностей, мы с матерью перешли линию фронта, чтобы наконец соединиться с ним.

По окончании войны мы все перебрались на север, откуда была родом моя мать; там я вырос, состарился и добился наивысшего для флегматичных янки благосостояния. Ни отец, ни я ничего не знали о содержимом передававшегося по наследству конверта; и, поглощенный рутиной массачусетской деловой жизни, я утратил всякий интерес к тайнам, относящимся к далекому прошлому моего рода. Если бы я подозревал, каковы они, я бы предоставил Экзем-Прайери зарастать мхом и паутиной и служить убежищем для летучих мышей!

Отец умер в 1904 году, не оставив никакого послания ни мне, ни моему единственному сыну Альфреду, десятилетнему мальчику, росшему без матери. Именно мой сын, вопреки традиции, оказался источником сведений о нашем роде: я мог поделиться с ним только анекдотическими догадками относительно прошлого, в то время как он, попав в Англию в конце войны, в 1917 году (он был офицером авиации), изложил мне в письмах несколько весьма интересных фамильных преданий. По всей видимости, Делапоры обладали весьма красочной и даже зловещей историей, как следовало из бытовавших в округе легенд, которые пересказал моему сыну его друг, капитан Эдвард Норрис из Королевских военно-воздушных сил, живший неподалеку от нашей родовой усадьбы в Анчестере, таких легенд, с которыми не всякие романы могли бы сравниться по буйству воображения и неправдоподобию. Норрис, разумеется, относился к ним не вполне серьезно, а для моего сына эти легенды послужили развлечением и дали ему материал для писем ко мне. Благодаря этим преданиям наследство за океаном привлекло к себе мое внимание, я решился приобрести и восстановить фамильную усадьбу, которую Норрис продемонстрировал Альфреду во всем ее живописном запустении и предложил купить по весьма сходной цене, поскольку теперешним владельцем оказался его собственный дядя.

Я приобрел Экзем-Прайери в 1918 году, но почти сразу же был вынужден отказаться от дальнейших планов на его счет, поскольку мой сын вернулся домой полным инвалидом. Те два года, что он еще прожил, я посвятил заботам о нем и даже предоставил партнерам ведение своих дел.

В 1921 году, полностью удалившись от дел и не имея цели в жизни, я решил оставшиеся годы посвятить своему приобретению. Посетив Анчестер в декабре того же года, я познакомился с капитаном Норрисом, пухлым дружелюбным молодым человеком, много рассказывавшим о моем сыне, и заручился его содействием в сборе чертежей и всяческих сведений, которые могли бы помочь мне в восстановлении дома. Экзем-Прайери не вызвал у меня никаких чувств: это была груда грозящих вот-вот упасть средневековых развалин, покрытых лишайниками и испещренных грачиными гнездами, торчавшая на откосе, без полов и перекрытий, – только каменный остов стоящих порознь башен.

Постепенно восстановив для себя облик дома, каким он был триста лет назад, когда его покинули мои предки, я занялся наймом рабочих. Мне пришлось искать их вдалеке от Анчестера, так как местные жители испытывали к усадьбе страх и ненависть, которые трудно себе представить. Эти чувства были так сильны, что порой заражали и приезжих рабочих, отчего многие из них оставляли работу; а страх и ненависть распространялись не только на усадьбу, но и на мой род.

В свое время сын рассказывал мне, что ощущал настороженность окружающих во время его визитов в эти места, так как он из рода де ла Поров, теперь и я чувствовал это отчуждение, чувствовал, пока не убедил жителей деревни в том, что почти ничего не знаю о своем наследстве. Но и тогда я не совсем преодолел их неприязнь, и деревенские предания мне пришлось узнавать от Норриса. Возможно, мне не могли простить намерения восстановить ненавистный символ, поскольку – обоснованно или нет – Экзем-Прайери виделся им как логово извергов и оборотней.

Собрав воедино рассказы Норриса и добавив к ним отчеты нескольких ученых, исследовавших развалины, я пришел к выводу, что Экзем-Прайери возведен на месте доисторического храма, друидского или даже более раннего, современного Стоунхеджу. Несомненно, здесь совершались не поддающиеся описанию ритуалы, и, судя по весьма прискорбным рассказам, эти ритуалы перешли в культ Кибелы, занесенный римлянами.

На стенах нижнего подвала до сих пор еще виднелись ясно читаемые буквы: «DIV… OPS… MAGNA.MAT…», знаки Великой матери, чей темный культ когда-то тщетно запрещали в Риме. В Анчестере, судя по многочисленным свидетельствам, некогда располагался лагерь третьего легиона императора Августа; и считается, что храм Кибелы был великолепен и полнился толпами адептов, которые, повинуясь фригийскому жрецу, совершали страшные церемонии. Как свидетельствуют легенды, падение старой религии не прекратило оргий в храме, а священнослужители и в новой вере продолжали жить без больших перемен. Из тех же источников известно, что ритуалы не исчезли с властью римлян и что к уцелевшим приверженцам культа добавились и саксы, которые, придав этим обрядам сохранившийся в дальнейшем вид, превратили это место в центр культа, наводившего ужас на половину Гептархии. Около 1000 года нашей эры в хрониках упоминается стоявшая здесь мощная каменная обитель странного и могучего монашеского ордена, окруженная обширными садами, к которым перепуганные жители соседних деревень не смели приблизиться, хотя их не окружали стены. После норманнского завоевания Англии обитель, хотя и не была разрушена, пришла в страшный упадок, поэтому ничто не препятствовало тому, чтобы Генрих III в 1261 году пожаловал эти земли моему предку, Гилберту де ла Пору, первому барону Экзему.

До этого времени о моем роде нет никаких порочащих сведений, но затем, очевидно, что-то произошло. В одной из хроник, датированной 1307 годом, упоминается «проклятый богом де ла Пор», в устных же преданиях нет ничего, кроме неистребимого злобного страха, внушенного замком, возведенным на фундаменте древнего храма и монастыря. Рассказы о жизни обитателей замка ходили самые жуткие, казавшиеся еще страшнее из-за своей опасливой сдержанности и расплывчатости. В них мои предки представали как племя демонов, перед которыми Жиль де Ретц и маркиз де Сад кажутся сущими младенцами; в частности, там содержались невнятные намеки на то, что по вине владельцев Экзем-Прайери на протяжении нескольких поколений исчезали жители деревни.

Самыми черными злодеями представали бароны и их прямые наследники, во всяком случае, так явствовало из большинства преданий. Те, кто не был отмечен печатью зла, умирали таинственной смертью в юном возрасте, уступая место другим, более типичным отпрыскам. Очевидно, в семье под предводительством главы дома существовал свой культ, который временами насчитывал всего лишь несколько человек. Участие в нем обусловливалось скорее характером, нежели принадлежностью к роду, поскольку среди его приверженцев были люди, связанные с де ла Порами узами брака. Леди Маргарет Тревор из Корнуолла, жена Годфри, второго сына пятого барона Экзема, именем которой пугали детей по всей округе, стала демонической героиней особенно страшной старинной баллады, до сих пор бытующей в областях, граничащих с Уэльсом. Сохранилась и совершенно другого рода легенда, отвратительный рассказ о леди Мэри де ла Пор, которая вскоре после свадьбы с графом Шроусфилдом была убита мужем и свекровью, причем оба убийцы получили отпущение грехов и благословение священника, которому они исповедались в том, что не осмелились повторить людям.

Эти предания и баллады, полные грубых суеверий, вызывали у меня страшное раздражение. Их неистребимость и постоянное упоминание в них моих предков были особенно досадны, так как обвинения в приверженности к чудовищным обычаям казались мне сущим вымыслом, если не считать известного скандала с моим близким родственником, молодым Рэндольфом Делапором из Карфакса, который якшался с неграми, а после возвращения с мексиканской войны сделался жрецом вуду.

Гораздо меньше меня трогали довольно туманные рассказы о стенаниях и воплях в открытой ветрам долине под известковым обрывом; о зловонии на кладбище после весенних дождей; о барахтающейся и визжащей белой твари, которую растоптал конь сэра Джона Клейва ночью в безлюдном поле; о каком-то слуге, лишившемся рассудка из-за того, что ему довелось увидеть в обители средь бела дня. Истории эти казались мне банальными сказками о призраках, а я в то время был отъявленным скептиком. Рассказы о пропавших крестьянах выкинуть из головы было труднее, хотя, принимая во внимание средневековые обычаи, не следовало придавать им особого значения. Любопытство часто каралось смертью, и не одна отрубленная голова бывала выставлена всем напоказ на укрепленных стенах – теперь исчезнувших – вокруг Экзем-Прайери.

Некоторые истории отличались необычайной красочностью, и я пожалел, что в юности не занимался сравнительной мифологией. Например, существовало поверье, что еженощно в обители справляет колдовской шабаш множество демонов с крыльями, как у летучих мышей, для пропитания которых, вероятно, требовалось невероятно огромное количество крупных плодов, вызревавших в обширных садах. А самым ярким из всех было драматическое повествование о крысах – о стремительной армии отвратительных паразитов, хлынувшей из замка через три месяца после трагедии, обрекшей его на запустение, – отощавшей, грязной, изголодавшейся армии крыс, сметавшей все на своем пути и пожиравшей домашнюю птицу, кошек, собак, свиней, овец, жертвой которой пали даже двое злополучных прохожих. Полчища крыс сновали между деревенскими домами, сея ужас и вызывая проклятия. Эта армия грызунов вызвала к жизни отдельный цикл легенд.

Таких вот россказней я наслушался, пока по-старчески придирчиво следил за завершающими работами по восстановлению родовой усадьбы. Не стоит, однако, думать, что именно они определяли психологическую атмосферу вокруг меня. Капитан Норрис и всякие любители старины, напротив, постоянно поощряли и воодушевляли меня. После двух лет со дня начала работ реставрация была закончена, и я с гордостью, вполне искупавшей огромные расходы, осматривал великолепные комнаты, обшитые деревянными панелями стены, высокие своды, переплеты окон и широкие лестничные пролеты.

Все особенности средневековой архитектуры были искусно воспроизведены, а заново возведенные стены ничем не отличались от подлинных. Итак, дом моих предков был восстановлен, и мне предстояло очистить от дурной славы род, который заканчивался на мне, по крайней мере в здешних местах. Я решил жить тут постоянно и доказать, что де ла Пор (я снова вернулся к изначальному написанию имени) не обязательно должен быть злодеем. Возможно, моей решимости способствовало и то, что, хотя Экзем-Прайери снаружи ничем не отличался от средневековой постройки, внутри он был полностью обновлен и чист от старых призраков и всяких грызунов.

Как я уже говорил, я поселился здесь шестнадцатого июля 1923 года. Моими домочадцами были семеро слуг и девять кошек, к последним я питал нежную любовь. Старший кот, по имени Черномазый, прожил у меня семь лет и вместе со мной переехал из Болтона, штат Массачусетс; остальных я собрал, живя вместе с семейством капитана Норриса, пока шли восстановительные работы.

Пять дней наша жизнь текла совершенно безмятежно. Я проводил большую часть времени за систематизацией старинных семейных сведений. Теперь я располагал подробными описаниями случившейся трагедии и бегства Уолтера де ла Пора. Думаю, что в передаваемой из поколения в поколение бумаге, сгоревшей во время пожара в Карфаксе, содержалось нечто подобное. Очевидно, моего предка вполне обоснованно обвиняли в том, что он убил – за исключением четверых слуг-соучастников – всех домочадцев, пока те спали, спустя две недели после потрясшего его, изменившего всю его жизнь открытия, о котором он никому не говорил прямо, кроме, возможно, слуг, помогавших ему и затем навсегда исчезнувших.

На это преднамеренное убийство, жертвами которого пали отец, три брата и две сестры, окрестные жители посмотрели сквозь пальцы, а закон отреагировал так слабо, что преступнику, целому и невредимому, удалось, почти не скрываясь, выехать в Виргинию; по преданиям, он проклял это место древним проклятием. Что за открытие толкнуло его на убийство, я мог только предполагать. Уолтер де ла Пор должен был с детства знать зловещие рассказы о собственном роде, следовательно, не они побудили его совершить ужасное деяние. Что же произошло? Стал он свидетелем какого-то отвратительного древнего обряда или натолкнулся на пугающий обличительный символ в усадьбе или по соседству? В Англии его считали робким, мягким юношей. В Виргинии он казался не столько суровым и ожесточенным, сколько встревоженным и испуганным. В дневнике Фрэнсиса Харли из Беллвью, другого джентльмена, жизнь которого была полна приключений, Уолтер де ла Пор упоминается как человек беспримерной справедливости, чести и утонченности.

Двадцать второго июля произошел случай, который в то время не привлек к себе внимания, зато потом, в свете последовавших событий, приобрел исключительное значение. Случай был настолько незначительный, что мог бы остаться совсем незамеченным; и мне следует еще раз подчеркнуть, что, поскольку я жил в совершенно новом – если не считать стен – доме в окружении хорошо вышколенных слуг, мрачные предчувствия казались нелепыми, несмотря на дурную славу этого места.

Как я потом припомнил, случилось вот что: мой старый черный кот, повадки которого я хорошо знал, был явно встревожен, вопреки обыкновению. Он беспокойно блуждал по готической башне из комнаты в комнату, не переставая обнюхивать стены. Я сознаю, насколько банально это звучит – совсем как непременный пес в истории с привидениями, вой которого всегда предшествует появлению перед его хозяином закутанной в простыни фигуры, – но ничего не могу поделать.

На следующий день один из слуг пожаловался, что все кошки в доме ведут себя беспокойно. Он пришел ко мне в кабинет, просторную комнату в западной части дома, с крестовым сводом, панелями черного дуба и трехстворчатым готическим окном, в которое виднелись известняковый обрыв и уединенная долина; и пока он рассказывал, мне на глаза попался Черномазый, кравшийся вдоль западной стены и царапавший новые панели, закрывавшие старые каменные стены.

Я объяснил слуге, что это, должно быть, какой-то особый запах, возможно, испарения старого камня, недоступные человеческому восприятию, которые более чувствительные органы кошек улавливают даже через новые деревянные панели. В тот момент я думал так вполне искренне и, когда слуга предположил, что это могут оказаться мыши или крысы, ответил, что никаких крыс здесь не было целых триста лет, а полевые мыши с окрестных полей вряд ли могут забраться в эти высокие стены, где, насколько известно, их никогда не видели. Вечером того же дня я посетил капитана Норриса, и он уверил меня, что полевые мыши не в состоянии заселить дом столь быстро – это совершенно невероятно.

С наступлением ночи я, как обычно отпустив слугу, удалился в спальню в западной башне, отделенную от кабинета каменной лестницей и недлинной галереей – лестница частично сохранилась, а галерея была восстановлена из руин. Спальня, круглая, очень высокая комната без деревянных панелей, завешенная гобеленами, которые я собственноручно выбирал в Лондоне, освещалась электрическими лампочками, искусно имитирующими свечи.

Убедившись, что Черномазый со мной, я захлопнул тяжелую готическую дверь, спустя какое-то время выключил свет и лег на резную кровать с балдахином и пологом, а почтенный кот забрался, как обычно, ко мне в ноги. Не задергивая полога, я смотрел в выходящее на север узкое окно. Небо чуть светлело от приближающейся зари, и на нем изящно вырисовывался ажурный силуэт оконного переплета.

Какое-то время я спал, потому что помню странный обрывок сна, прерванного тем, что спокойно лежавший кот вдруг вскочил. В рассветном полумраке мне было видно, как он стоит: шея вытянута, передние ноги на моих лодыжках, задние ноги выпрямлены. Кот уставился на какое-то место на стене чуть западнее окон, по-моему, ничем не отличавшееся от остальной стены, но и я устремил взгляд туда же.

Присмотревшись, я понял, что у кота была причина волноваться. Не могу сказать с уверенностью, что гобелен шевельнулся, хотя мне кажется, что шевельнулся, но еле заметно. Однако ручаюсь, что услышал тихую отдаленную беготню мышей либо крыс. Кот мгновенно прыгнул, и под его тяжестью один из гобеленов упал на пол, обнажив сырую старую каменную стену с новой кладкой в нескольких местах. Там не было и следа грызунов.

Черномазый пробежался в ту и в другую сторону вдоль стены, пробуя когтями упавшую ткань и пытаясь просунуть лапу между стеной и дубовым полом. Он ничего не обнаружил и спустя какое-то время, потеряв терпение, улегся на прежнее место поперек кровати. Я лежал не шевелясь, но заснуть не мог.

Наутро я опросил всех слуг и обнаружил, что никто из них не заметил ничего необычного, кроме поварихи, которая вспомнила, как вел себя кот, спавший у нее на подоконнике. В какой-то момент ночью кот, протяжно замяукав, разбудил повариху, и та увидела, как он стремглав вылетел в открытую дверь и помчался вниз по лестнице. Днем я подремал и вечером вновь зашел к капитану Норрису, которого очень заинтересовал мой рассказ. Странные происшествия – совершенно незначительные, но любопытные – привлекли его своей живописностью и дали повод припомнить многочисленные истории о призраках. Нас обоих обеспокоило появление крыс, и Норрис одолжил мне парижской зелени и несколько ловушек, которые я по возвращении домой отдал слугам, чтобы те разместили их в нужных местах.

Спать хотелось, и я лег рано, но меня тревожили самые ужасные сны. Казалось, я гляжу с головокружительной высоты вниз, в сумеречный грот, по колено наполненный отбросами, где белобородый демон гоняет посохом стадо каких-то одутловатых вялых животных, вид которых вызвал у меня неописуемое отвращение. Затем, прервав свое занятие, он кивнул, после чего огромная стая крыс ринулась вниз, в зловонную пропасть, и пожрала и стадо, и пастуха.

Жуткое видение внезапно исчезло – меня разбудил Черномазый, по обыкновению спавший у меня в ногах. В этот раз я понял, отчего он фыркает и шипит, отчего вонзает когти мне в ногу, не сознавая, что причиняет боль. Ото всех стен комнаты неслись зловещие звуки – ужасный шорох от лап огромных голодных крыс. Еще не светало, и не было видно, что творится под тяжелой тканью – упавший гобелен уже висел на месте, – но я не настолько испугался, чтобы не зажечь свет.

При свете ламп я увидел, что ткань, закрывавшая стены, сотрясалась в некоем особом ритме – танец смерти шевелил гобелены. Почти сразу же движение, а за ним и шум прекратились. Вскочив с постели, я ткнул в один из гобеленов рукояткой грелки с углями, стоявшей поблизости, а затем приподнял его, чтобы посмотреть, что за ним творится. Но там не было ничего, кроме неровной каменной стены, да и кот перестал ощущать присутствие таинственных визитеров. Осмотрев круглую ловушку, стоявшую в комнате, я обнаружил захлопнутые дверцы, но не нашел никаких следов того, что в нее кто-то попался и сбежал.

О том, чтобы спать дальше, не могло быть и речи; поэтому, взяв зажженную свечу, я открыл дверь и по галерее направился к старинной лестнице, ведущей к кабинету. Черномазый следовал за мной по пятам. Но прежде чем мы дошли до каменных ступеней, кот обогнал меня, понесся вниз и исчез. Спустившись по ступеням, я убедился, что шум доносится из большого зала внизу, и в природе этого шума нельзя было усомниться.

За дубовыми панелями кишели крысы, они носились вдоль стен, а Черномазый, предвкушавший охоту, бегал кругом в ярости и недоумении. Когда я зажег свет внизу, шум не утих. Крысы продолжали бесчинствовать, их было слышно так отчетливо, что я в конце концов уловил, в каком направлении они перемещались. Эти существа в неисчислимых, по всей видимости, количествах совершали чудовищную миграцию с непостижимой высоты вниз, на какую-то достижимую или недостижимую глубину.

Я услышал шаги в коридоре, и в ту же минуту двое слуг распахнули массивные двери. Они искали по всему дому источник непонятного беспокойства, повергшего всех кошек в злобную панику, заставившего их стремительно преодолеть несколько пролетов лестницы и с мяуканьем усесться перед закрытой дверью в нижний подвал. Я выяснил у слуг, что крыс они не слышали, а попытавшись привлечь их внимание к раздававшимся за панелями звукам, вдруг понял, что шум стих.

В сопровождении двух слуг я дошел до двери нижнего подвала, но обнаружил, что кошки уже разбежались. Я решил спуститься и обследовать подземную крипту позже, а пока просто обошел все ловушки. Все они оказались захлопнутыми, но ни в одну никто не попался. Удовлетворившись тем, что никто, кроме меня и кошек, не слышал крыс, я просидел в кабинете до утра, глубоко задумавшись и вспоминая известные мне легенды о доме, где я обитал.

Я немного подремал днем, полулежа в удобном кресле, с которым не расстался, несмотря на решение обставить дом в средневековом стиле. Позже я позвонил капитану Норрису, и он пришел, чтобы помочь мне в исследовании нижнего подвала.

Ничего неподобающего обнаружено не было, но, сообразив, что склеп сооружен руками римлян, мы ощутили понятный трепет. Все низкие арки и массивные колонны были римскими – не поддельными романскими, работы неумелых саксов, а строгими, исполненными классической гармонии – времен цезарей; стены изобиловали надписями, хорошо знакомыми любителям старины, которые постоянно изучали здание, – надписями наподобие «Р. GETAE. PROP… TEMP… DONA…» и «L. PRAEC… VS… PONTIFI… ATYS…».

Упоминание Аттиса заставило меня вздрогнуть, ведь я читал Катулла и немного знал о чудовищных обрядах культа восточного бога, связанного с культом Кибелы. При свете фонарей мы с Норрисом безуспешно пытались разобрать старые, почти стершиеся письмена на грубо вытесанных прямоугольных каменных блоках, которые, как принято считать, служили алтарем. Один из рисунков, напоминавший солнце с лучами, был, по мнению ученых, дорийского происхождения, и это позволяло предполагать, что римские жрецы просто использовали алтарь более древнего святилища какого-то местного культа. Меня потрясли бурые пятна на одном из этих каменных блоков. Самый большой камень в центре помещения носил явные следы огня, возможно от сожжения жертв.

Таковы были достопримечательности крипты, куда накануне с мяуканьем рвались кошки и где мы с Норрисом решили провести ночь. Слугам, которые принесли для нас кушетки, было велено не обращать внимания на ночные проделки кошек, а Черномазому позволили остаться с нами – в качестве помощника и компаньона. Мы решили плотно закрыть тяжелую дубовую дверь, сделанную реставраторами по старинным образцам, с вентиляционными отверстиями, и, подготовившись таким образом, остались одни, при зажженных фонарях, в ожидании неведомых событий.

Склеп находился глубоко в основании монастыря, намного глубже поверхности известнякового обрыва, высившегося над уединенной долиной. Именно склеп был целью необъяснимого нашествия крыс, я не сомневался в этом, хотя затруднился бы объяснить почему. Мы лежали в ожидании, и я чувствовал, что бдение мое порою перемежается неотчетливыми снами, от которых меня пробуждало беспокойное шевеление кота, лежащего у меня в ногах. Сны эти не повторяли в точности, но разительно напоминали тот, что снился мне накануне ночью. Я вновь видел сумеречный грот, пастуха с бесчисленным стадом похожих на грибы животных, валявшихся в грязи, и, по мере того как я смотрел, они оказывались все ближе и были видны все отчетливее – настолько, что я почти различал их черты. Затем я вгляделся в одутловатую морду одного из них – и проснулся с криком, заставившим Черномазого подскочить, а бодрствовавшего капитана Норриса – расхохотаться. Не знаю, хохотал бы Норрис больше или меньше, знай он, что именно заставило меня вскрикнуть. Но я и сам вспомнил об этом гораздо позже. Запредельный ужас, бывает, милосердно отнимает память.

Когда события начались, Норрис разбудил меня. Он тихонько тряс меня, призывая прислушаться, и я очнулся – от тех же пугающих снов. Действительно, было что послушать: за запертой дверью разыгрывался истинный кошмар – кошки скреблись и вопили, а Черномазый, не обращая внимания на своих сородичей снаружи, возбужденно бегал вдоль каменных стен, в которых я слышал топот стремительно мчащихся крыс, точь-в-точь как накануне ночью.

Меня пронзил ужас, поскольку это не поддавалось разумному объяснению. Крысы, если только они не были порождением безумия, охватившего только меня и кошек, прогрызли ходы и беспрепятственно передвигались в римских стенах, которые казались мне сооруженными из мощных известняковых блоков… если только под разрушительным действием воды там не образовались извилистые галереи, расчищенные и расширенные телами грызунов…

Допустим, что так, но от этого ужас не становился слабее, ведь если это были живые грызуны, отчего Норрис не слышал их мерзкой возни? Почему он хотел привлечь мое внимание к поведению Черномазого и к воплям кошек за дверью и лишь смутно, неясно догадывался, что именно привело их в неистовство?

К тому времени, когда мне удалось объяснить ему, по возможности разумно, что, как мне кажется, я слышу, последние звуки стремительного бега затихли, удаляясь ВСЕ ГЛУБЖЕ, намного глубже самого нижнего подвала. Казалось, весь известняковый утес изгрызен, как решето, полчищами рыскающих грызунов. Норрис воспринял объяснение не так скептически, как я ожидал, казалось, он был глубоко потрясен. Он жестом призвал меня убедиться, что кошки у двери прекратили шуметь, словно сочтя крыс потерянными для себя; но Черномазым вновь овладел приступ беспокойства, и он царапал когтями пол у основания большого каменного алтаря в центре, который был ближе к кушетке Норриса, чем к моей.

Я испытывал страх перед неведомым. Случилось нечто поразительное, и я видел, что капитан Норрис, который был моложе, сильнее и, естественно, намного прозаичнее меня, был взволнован в той же мере, что и я, возможно, из-за того, что вырос на здешних легендах. Какое-то время мы могли лишь наблюдать за старым черным котом, который все еще скреб лапами у основания алтаря, но не так яростно, и то и дело просительно поглядывая на меня и мяукая, как в тех случаях, когда хотел, чтобы я что-то сделал для него.

Норрис поднес фонарь к алтарю и рассмотрел место, которое царапал Черномазый; после чего, не говоря ни слова, он опустился на колени и счистил лишаи столетней давности с массивного камня дорийских времен на мозаичный пол. Не обнаружив ничего, он готов был прекратить изыскания, как вдруг я заметил вещь весьма обычную, от которой, однако, меня бросило в дрожь, хотя, в сущности, она лишь подтверждала мои предположения.

Я поделился своим наблюдением с Норрисом, и мы оба, захваченные этим открытием, не отрываясь глядели на слабое трепетание пламени стоявшего поблизости фонаря от дуновения воздуха, который явно просачивался в щель между полом и алтарем в том месте, где были счищены лишаи.

Остаток ночи мы провели в ярко освещенном кабинете, возбужденно обсуждая план наших будущих действий. То, что под самой глубокой кладкой римских времен, под этим проклятым зданием существует еще один склеп, о котором не подозревали вездесущие любители старины в течение трех веков, было достаточным поводом, чтобы потрясти нас даже без всяких зловещих событий. Мы не знали, как поступить – то ли прекратить поиски и навсегда оставить дом под суеверным подозрением, то ли дать волю своей смелости и любви к приключениям, несмотря на ужасы, которые могут ожидать нас на неизвестных глубинах.

К утру мы договорились поехать в Лондон и собрать группу археологов и ученых, которые смогли бы разгадать тайну. Надо сказать, что, прежде чем покинуть нижний подвал, мы тщетно пытались сдвинуть центральный алтарь, который теперь стал для нас вратами в новую преисподнюю безымянного страха. Какая тайна спрятана за этими вратами, должны открыть люди мудрее нас.

В течение многих дней, проведенных в Лондоне, капитан Норрис и я излагали факты, легенды и наши предположения пяти известным ученым, от которых можно было ожидать тактичного отношения к любым открытиям, если таковые последуют в результате будущих исследований. Мы обнаружили, что большинство ученых не расположены к насмешкам, но, напротив, искренне заинтересовались нашим рассказом и настроены сочувственно. Вряд ли необходимо называть их всех, но могу сказать, что в их числе был сэр Уильям Бринтон, чьи раскопки в Троаде в свое время потрясли мир. Оказавшись вместе со своими спутниками в поезде, направлявшемся в Анчестер, я ощутил приближение ужасающих открытий, и это ощущение напомнило мне о траурной атмосфере в Америке, на другом краю земного шара, при известии о безвременной кончине президента.

Вечером седьмого августа мы добрались до Экзем-Прайери, где, по словам слуг, ничего необычного за время моего отсутствия не произошло. Мы решили начать исследования на следующий день, а пока я предоставил в распоряжение каждого из гостей прекрасную комнату.

Сам я отправился в свою спальню в башне, и Черномазый улегся у меня в ногах. Заснул я скоро, но меня мучили отвратительные сны. Видение римского празднества, наподобие пира Трималхиона, где посреди роскошного стола на блюде, закрытом крышкой, лежало нечто ужасное. Затем повторился проклятый сон о пастухе и его мерзком стаде в сумеречном гроте. Но когда я проснулся, было уже светло и снизу доносились привычные звуки. Крысы, ни живые, ни призрачные, меня не тревожили, а Черномазый все еще спокойно спал. Когда я спустился вниз, там, как и везде, царила тишина, которую один из приглашенных ученых – Томпсон, знаменитый спирит, – объяснил довольно нелепо, сочтя, что именно теперь мне предстоит увидеть то, что собираются явить некие силы.

Все было готово, и в одиннадцать утра вся наша группа, насчитывающая семь человек, неся мощные электрические прожектора и инструменты для раскопок, спустилась в нижний подвал и заперла за собой дверь. Черномазого взяли с собой – у исследователей не было оснований не доверять его чутью, и нас беспокоило лишь, как он поведет себя в случае появления таинственных грызунов. Мы бегло осмотрели римские надписи и рисунки на неизвестно кому принадлежавшем алтаре, поскольку трое из присутствующих ученых уже видели их, а все остальные знали по описаниям. Самым значимым объектом нам казался центральный алтарь, и спустя час сэр Уильям Бринтон, используя неизвестной конструкции противовесы, сумел опрокинуть его на мозаичный пол.

Открывшееся зрелище было так ужасно, что, не будь мы подготовлены к нему, могло бы нас ошеломить. Сквозь почти квадратное отверстие в мозаичном полу виднелись каменные ступеньки, так чудовищно истертые, что в середине они казались просто наклонной плоскостью, и эти ступеньки были завалены устрашающей массой человеческих либо похожих на человеческие костей. Сохранившиеся скелеты застыли в паническом страхе. На всех костях виднелись следы крысиных зубов. Черепа свидетельствовали о явном идиотизме, кретинизме либо примитивности пещерного человека.

Ступеньки, засыпанные грудой костей, вели вниз, в туннель, вытесанный в крепкой скале, по которому поступал поток воздуха. Не внезапный порыв ядовитого воздуха из затхлого склепа, а прохладный легкий ветерок, приносивший некоторую свежесть. Мы ненадолго замерли, но вскоре принялись лихорадочно расчищать ступеньки. Именно тогда сэр Уильям, исследовав тесаные стены, сделал странное замечание: он сказал, что туннель, судя по направлению ударов, очевидно, высечен изнутри.

Теперь мне следует быть очень внимательным и тщательно подбирать слова.

Очистив от груды погрызенных костей несколько ступенек, мы увидели, что сверху идет свет; не таинственное фосфоресцирование, а обычный дневной свет, который не мог пробиться иначе, чем через неисследованные трещины в известняковой скале. Эти трещины не были обнаружены на поверхности, что вряд ли удивительно, ведь в долине никто не жил, а скала возвышалась над ней так отвесно, что для подробного изучения требовался аэроплан. Еще несколько ступенек, и у нас перехватило дыхание при виде представшей нашим глазам картины, буквально перехватило – Торнтон, спирит, без чувств упал на руки другого ошеломленного участника нашей экспедиции, стоявшего позади него. Норрис, чье округлое лицо сделалось белым как мел и как-то обвисло, выкрикнул что-то неразборчивое, а с моих губ сорвался не то вздох, не то шипение, и я закрыл глаза. Стоявший за мной человек – единственный из всех присутствующих старше меня – выкрикнул банальное «о боже!» самым хриплым голосом, какой мне когда-либо доводилось слышать. Из всех нас, семерых образованных людей, лишь сэр Уильям Бринтон сохранил самообладание, и это, несомненно, можно поставить ему в заслугу, тем более что он возглавлял группу и увидел все первым.

Перед нами был сумеречный грот, очень высокий, простиравшийся так далеко, что не охватить взглядом; подземный мир безграничной тайны и ужасающих предположений. Здесь были камни и руины – я со страхом окинул взглядом таинственный ряд могильников, грубо очерченный круг каменных глыб, низкие сводчатые римские развалины, рухнувшее здание в романском стиле, древнеанглийскую деревянную постройку, – но все это бледнело перед жутким зрелищем, какое представляла собой земля. Вокруг ступенек, куда ни взглянешь, громоздилась безумная путаница человеческих костей или, по крайней мере, столь же похожих на человеческие, как те, что валялись на лестнице. Кости вздымались, как вспененное море, какие-то лежали поодаль, можно было различить совершенно или частично целые скелеты, которые, застыв в дьявольском неистовстве, либо оборонялись от какой-то опасности, либо сжимали скелеты своих жертв с несомненно каннибальскими намерениями.

Доктор Траск, антрополог, кончив классифицировать черепа, обнаружил смешение, поставившее его в тупик. По большей части это были черепа существ, стоящих ниже в развитии, чем питлдаунский человек, но, во всяком случае, определенно людей. Множество черепов принадлежало особям, стоявшим на более высокой ступени развития, и совсем немногие относились к вполне развитым типам. Все кости были погрызены крысами, но встречались и отметки зубов получеловеческого стада. С ними были перемешаны и крошечные косточки крыс – погибших солдат смертоносной армии, закончившей старинную сагу.

Я задавался вопросом, сумеет ли кто-нибудь из нас, пережив этот день страшных открытий, сохранить душевное здоровье. Гротескное готическое воображение Гофмана или Гюисманса не могло бы измыслить сцены более дикой и невероятной, более безумной и более отталкивающей, чем потрясший нас сумеречный грот. Одно открытие следовало за другим, но мы пытались пока не думать о событиях, происходивших здесь триста, тысячу, две тысячи или десять тысяч лет назад. Это было преддверие преисподней, и бедный Торнтон снова лишился чувств, когда Траск сказал ему, что некоторые скелеты принадлежат существам, опустившимся до уровня четвероногих за последние двадцать или более поколений.

Ужас все нарастал по мере того, как мы осматривали развалины. Четвероногие – и случайное пополнение из класса двуногих – содержались в каменных загонах, из которых они, должно быть, вырвались в предсмертном голодном исступлении или в паническом страхе перед крысами. Их были целые стада, а на корм им, очевидно, шли грубые овощи, остатки которых в виде отвратительного силоса лежали на дне огромных каменных закромов доримских времен. Теперь я понял, почему сады моих предков были так обильны, – боже, как бы мне хотелось забыть об этом! О назначении стад я мог не спрашивать.

Сэр Уильям, стоя со своим прожектором в римских развалинах, вслух переводил надписи, свидетельствующие о самом омерзительном ритуале из всех, о которых мне доводилось слышать. Он рассказывал о ритуальной пище допотопного культа, которую впоследствии использовали и жрецы Кибелы. Норрис, прошедший войну Норрис, выйдя из древнеанглийской постройки, нетвердо держался на ногах. Постройка оказалась бойней и кухней, как он и предполагал, но видеть знакомую английскую утварь и читать знакомые английские graffiti, датированные 1610 годом, в таком месте – это было слишком. Я не рискнул пойти в это сооружение, дьявольская деятельность в котором прекратилась лишь благодаря кинжалу моего предка, Уолтера де ла Пора.

Но зато отважился войти в низкое романское здание с выбитой дубовой дверью и обнаружил там страшный ряд каменных камер с ржавыми прутьями. Три из них не были пусты: там оказались хорошо сохранившиеся скелеты, и на указательном пальце одного из них я увидел кольцо-печатку с моим собственным фамильным гербом. Под римским святилищем сэр Уильям открыл склеп с более древними камерами, но они были пусты. Еще ниже – крипта с гробами, где находились скелеты, уложенные в соответствии с ритуалом; на некоторых надгробьях сохранились чудовищные параллельные надписи на латинском, греческом и фригийском языках.

Тем временем доктор Траск вскрыл один из доисторических могильников и извлек оттуда черепа – немногим более похожие на человеческие, чем череп гориллы, – с изумительными резными украшениями. Весь этот кошмар оставил моего кота невозмутимым. Один раз я увидел его сидящим на чудовищной груде костей и задумался, в какие тайны проникает взгляд его желтых глаз.

В какой-то мере осознав ужасающие открытия, сделанные в сумеречном гроте – так отвратительно предсказанном моим повторяющимся сном, – мы направились к черной как ночь, на вид бесконечной пещере, куда не пробивался ни один луч света сквозь трещины в скале. Мы никогда не узнаем, какие невидимые стигийские миры разверзаются дальше, за небольшим пространством, которое мы прошли, – такие тайны губительны для человечества. Мы не уходили далеко от прожекторов, освещавших бесконечные проклятые ямы, где некогда устраивали пиршества крысы, ямы, внезапное оскудение которых заставило голодную армию грызунов сначала броситься на стада живых существ, оставшихся без пищи, а затем выплеснуться из монастырского здания в опустошительной оргии, которую никогда не забудут окрестные жители.

Боже мой! Эти отвратительные черные ямы с изгрызенными осколками костей и разбитыми черепами! Эти кошмарные расселины, заполнявшиеся костями питекантропов, кельтов, римлян и англичан в течение многих греховных столетий! Глубину некоторых из них, набитых до краев, невозможно было определить. На дне других, куда не доходили лучи наших прожекторов, роились не имеющие имени образы. А как же, подумал я, злополучные крысы, которые, рыская по этому жуткому Тартару, случайно свалились в какую-нибудь из расселин?

Я поскользнулся на краю зияющего рва, и меня охватил приступ невыносимого страха. Когда я пришел в себя, кругом не было никого, кроме пухленького капитана Норриса. Затем из кромешной тьмы, из жуткого отдаления донесся звук, мне показалось, я узнаю его; мой старый черный кот тут же понесся мимо меня, наподобие крылатого египетского бога, в бесконечные пропасти неведомого. Я следовал за ним по пятам, спустя секунду все мои сомнения развеялись – это слышался таинственный стремительный бег крыс, порожденных адом, крыс, всегда ищущих новые ужасы, решивших увлечь меня на расплату в эти осклабившиеся пещеры к центру земли, где безумный безлицый бог Ньярлатотеп слепо завывает во тьме под мелодию флейт, на которых играют два призрачных слабоумных музыканта.

Мой фонарь погас, но я продолжал бежать. Мне слышались голоса, и вой, и эхо, но, перекрывая все, раздавался усиливающийся звук коварного, мерзостного, стремительного бега; он постепенно рос и рос, подобно закоченевшему, покрытому пятнами трупу, который тихонько вздымается над маслянистой рекой, текущей под бесконечными мостами из оникса к черному гнилостному морю.

Что-то с разбега налетело на меня – что-то мягкое и пухлое. Должно быть, это крысы; тягучая, студенистая голодная армия, для пира которой подходит и живое, и мертвое… Почему бы крысам не пожрать де ла Пора, подобно тому, как сами де ла Поры пожирают то, что запрещено?.. Война пожрала моего сына, черт бы их всех побрал… а огонь проклятых янки пожрал Карфакс и спалил старого де ла Пора и нашу тайну… Нет, нет, я не дьявольский свинопас в зловещем сумеречном гроте! У этой одутловатой, похожей на гриб твари не может быть лица Эдварда Норриса! Кто сказал, что я де ла Пор?.. Это вуду, говорю я вам… пятнистая змея… Будь проклят, Торнтон, я покажу тебе, как падать в обмороки при виде того, что содеяла моя семья!.. Ублюдок, негодяй, я научу тебя разбираться… за кого ты меня принимаешь?.. Magna Mater! Magna Mater!.. Atys… Dia ad aghaidh’s ad aodaun… agus bas dunach ort! Dhonas ‘s dholas ort, agus leatsa!.. У-у-у… у-у-у… р-р-р-р… ш-ш-ш-ш-ш…

Вот что, по их словам, я говорил, когда три часа спустя меня нашли лежащим на пухлом полусъеденном теле капитана Норриса, а мой собственный кот прыгал и кидался на меня, стараясь вцепиться мне в горло. Сейчас они уже взорвали Экзем-Прайери, забрали моего Черномазого и заперли меня в Хануэлле, в этой комнате с решетками, вполголоса переговариваясь о моей наследственности и о случившемся в усадьбе. Торнтон находится в соседней палате, но мне не разрешают с ним говорить. Большинство фактов, имеющих отношение к обители, пытаются скрыть. Когда я заговорил о бедном Норрисе, меня обвинили в отвратительном поступке, но им всем следовало бы знать, что я этого не делал. Им следовало бы знать, что это крысы; скользкие, стремительно бегущие крысы, чьи шаги не дают мне уснуть; дьявольские крысы, шуршащие за обивкой этой комнаты и ввергающие меня в еще больший, чем прежде, ужас; крысы, которых они не слышат; крысы, крысы в стенах.

1924

Заточенный с фараонами

I

Одна тайна притягивает к себе множество других тайн. С тех пор как мое имя стало широко известно из-за совершенных мною необъяснимых чудес, я узнал множество странных историй, которые люди рассказывали мне, считая их как-то связанными с моими интересами и делами. Некоторые были банальны и не имели ко мне отношения, другие весьма драматичны и захватывающи, третьи таинственны и страшны, четвертые подвигали меня на серьезные занятия наукой и историей. О многих я уже рассказывал и буду рассказывать без всякой опаски, но одну я вспоминаю с большой неохотой, и если делаю это сейчас, то после настойчивых уговоров редакторов журнала, которые кое-что слышали о ней от членов моей семьи.

То, что я до сих пор хранил в тайне, имеет отношение к моей неделовой поездке в Египет четырнадцать лет назад, а молчал я об этом по нескольким причинам. Во-первых, ни к чему мне было делать достоянием туристов, мириадными толпами осаждающих пирамиды, несомненно реальные факты, тщательно скрываемые властями Каира, которым они так или иначе не могут не быть известны. Во-вторых, мне не хотелось рассказывать о событии, большую роль в котором, возможно, сыграло мое собственное воображение. Того, что я видел… или думал, что вижу… на самом деле не было. Скорее всего, это результат моих занятий египтологией и навеянных ими размышлений, к которым меня не могла не подталкивать тамошняя обстановка. Мое воображение, подогретое реальным и ужасным событием, несомненно, стало причиной кошмара, случившегося в ту давнюю ночь.

В январе 1910 года, завершив выступления в Англии, я подписал контракт на турне по австралийским театрам. Времени у меня хватало, и я решил доставить себе удовольствие и немножко попутешествовать. Вместе с женой мы самым приятным образом добрались до континента и в Марселе поднялись на борт парохода под названием «Мальва», портом назначения которого был Порт-Саид. Оттуда я намеревался начать посещение главных исторических достопримечательностей Нижнего Египта, а потом плыть в Австралию.

Путешествие меня не разочаровало, тем более что время от времени оно оживлялось забавными происшествиями, выпадающими на долю любого мага, даже если он отдыхает. Ради собственного спокойствия я намеревался сохранить свое имя в тайне, однако меня подвел мой коллега, который до того старался поразить пассажиров незамысловатыми трюками, что я не удержался и, естественно, превзошел его, погубив свое инкогнито. Я упоминаю об этом из-за тех последствий… последствий, которые я должен был предвидеть, прежде чем снимать маску перед целым пароходом туристов, готовых вот-вот разбрестись по Нильской долине. Увы, куда бы мы с женой теперь ни направлялись, впереди нас летели слухи, лишавшие нас уединения, о котором мы мечтали. Затеяв путешествие, чтобы посмотреть на достопримечательности, я сам стал чем-то вроде достопримечательности.

Мы поехали в Египет ради экзотики и мистики, но когда прибыли в Порт-Саид и пересели в лодки, то почувствовали разочарование. Низкие песчаные дюны, буйки в мелкой воде и скучный городок, словно перенесенный из Европы, если не считать громадной статуи де Лессепса, подвигли нас немедленно ехать туда, где мы могли бы найти что-нибудь более интересное. Подумав, мы решили ехать в Каир к пирамидам, а потом в Александрию, где наверняка можно было бы перехватить австралийский пароход, а тем временем осмотреть греко-римские достопримечательности, которыми пожелала бы порадовать нас древняя метрополия.

Железнодорожное путешествие тоже оказалось сносным и заняло всего четыре с половиной часа. Мы порядком нагляделись на Суэцкий канал, вдоль которого ехали до самой Исмаилии, да к тому же ощутили вкус старого Египта благодаря восстановленному каналу с пресной водой, прорытому в эпоху Среднего Царства. Наконец в сгущавшихся сумерках показались огни Каира, и далекое созвездие, приблизившись, ослепило нас на великолепном Центральном вокзале.

Однако и здесь нас вновь постигло разочарование, потому что все, кроме одежд и толп, было в европейском стиле. Обыкновенный подземный переход привел нас на площадь со множеством экипажей, такси и трамваев, залитую ярким светом с высоких зданий. Тот самый театр, в который меня безуспешно приглашали выступать и в котором я потом побывал как зритель, оказался переименованным в «Американский космограф». Решив остановиться в отеле «Пастух», мы взяли такси, которое прокатило нас по широким благоустроенным улицам, а отличный ресторанный сервис, лифты и обычная англо-американская роскошь отдалили от нас таинственный Восток и незабываемое прошлое.

Однако на другой день мы с радостью окунулись в атмосферу «Сказок тысячи и одной ночи». В кривых улочках и экзотических контурах Каира как будто вновь ожил Багдад Гаруна аль-Рашида. Ведомые «Бедекером», мы шли на восток мимо Эзбекийских садов вдоль Муски в поисках настоящего восточного квартала и вскоре попали в руки бойкого чичероне, который, что бы потом ни было, показался мне мастером своего дела.

Только много позже мне пришло в голову, что я должен был нанять настоящего гида еще в отеле. Этот же тщательно выбритый и довольно чисто одетый человек со странным пустым голосом выглядел как фараон и называл себя господином Абдуллой Раис эль-Дрогман. По-видимому, он имел власть над себе подобными, хотя потом полицейские заявили, будто его не знают, а господином каждый может себя назвать, тогда как Дрогман – всего-навсего искаженное драгоман, то есть гид.

Абдулла показал нам такие чудеса, о которых прежде мы только читали и мечтали. Старый Каир – волшебная книга грез с лабиринтами узких улочек, благоухающих таинственными ароматами, с причудливыми балконами и эркерами, почти сходящимися над булыжной мостовой, с неуправляемыми потоками машин, со странными воплями, щелкающими бичами, скрипящими телегами, звонкими монетами и кричащими ослами, с калейдоскопом ярких балахонов, с чадрами, тюрбанами и фесками, с разносчиками воды и дервишами, собаками и кошками, предсказателями и брадобреями, а над всем этим – заунывные причитания скорчившихся в нишах слепых попрошаек и печальные речитативы муэдзинов на минаретах, изящно вычерченных на фоне неизменно голубого неба.

Крытые и более спокойные базары оказались не менее привлекательными. Пряности, духи, благовония, ковры, шелка, медная утварь… Старый Махмуд Сулейман сидит, скрестив ноги, среди своих ароматных бутылок, а болтливые юнцы толкут горчичные зерна в коринфской капители старой колонны, вероятно римской, привезенной из соседнего Гелиополя, где Август когда-то держал один из трех своих египетских легионов. Древность начинает смешиваться с экзотикой. А еще мечети и музеи… Мы осмотрели их все и постарались сохранить веселое настроение, несмотря на темные чары фараонова Египта, представленного в бесценных музейных сокровищах. Большего мы не желали и потому предались осмотру средневековой роскоши сарацинских халифов, чьи великолепные надгробия-мечети составляют сверкающий сказочный некрополь на краю Аравийской пустыни.

Наконец Абдулла повел нас по улице Мохаммеда-Али к старинной мечети султана Хасана и к башням Баб-аль-Азаб, за которыми круто вверх идет между каменными стенами дорога к могучей крепости, построенной самим Саладином из камней разрушенных пирамид. Солнце садилось, когда мы забрались на вершину, обошли кругом современную мечеть Мохаммеда-Али и, стоя у парапета, с головокружительной высоты поглядели на таинственный Каир… на сверкающий золотом резных куполов таинственный Каир с его бесчисленными минаретами и огненными садами.

Вдали поднимался над городом огромный романский купол нового музея, а еще дальше, на другой стороне загадочной желтой реки Нил, которую египтяне считают матерью времен и царских династий, затаились грозные пески Ливийской пустыни, катящиеся волнами, меняющие цвет, страшные своими тайнами.

Красное солнце опустилось совсем низко, уступая место безжалостному холоду египетской ночи, и когда оно встало на краю земли, подобно Ра-Хоракти, или Солнцу Горизонта, древнему богу Гелиополя, мы увидели на фоне медного всепожирающего огня черные линии пирамид Гизы – палеологических гробниц, которым было много тысяч лет, когда Тут-Анх-Амон поднялся на золотой трон в далеких Фивах. Тогда мы поняли, что с нас хватит сарацинского Каира и мы должны познать более давние тайны настоящего Египта – черного Кема, богов Ра и Амона, Исиды и Осириса.

Наутро мы посетили пирамиды, на «виктории» пересекли остров Гезиру, на котором растут могучие лебахии, по небольшому английскому мосту перебрались на западный берег. Мы ехали вдоль берега между двумя рядами могучих лебахий, мимо просторного зоологического сада в сторону Гизы, которая с тех пор соединена с Каиром новым мостом. Потом мы повернули и поехали по Шариа-эль-Харам, пересекли район неподвижных, словно стеклянных, каналов и нищих деревушек, пока впереди не показалась цель нашего путешествия, проступая сквозь утренний туман и в перевернутом виде отражаясь в придорожных лужах. «На нас взирают сорок веков», – говорил тут Наполеон своим солдатам.

Дорога круто шла вверх, пока мы не добрались до места пересадки между троллейбусной станцией и отелем «Менахаус». У Абдуллы, в мгновение ока купившего нам билеты на осмотр пирамид, по-видимому, были свои отношения с крикливыми и грубыми бедуинами, которые жили в нищей деревушке неподалеку и приставали ко всем путешественникам без разбору, ибо он без особых хлопот удерживал их на расстоянии и даже раздобыл для нас пару великолепных верблюдов и осла для себя, да еще задорого нанял несколько мужчин и юношей приглядывать за ними, но они оказались для нас малополезными. Расстояние, которое нам предстояло преодолеть, было столь невелико, что мы могли бы обойтись и без верблюдов, однако мы без сожаления прибавили к нашим познаниям еще этот довольно неудобный способ передвижения по пустыне.

Пирамиды стоят на высоком каменном плато рядом с самым северным из царских и аристократических погребений, построенных в окрестностях ныне не существующего Мемфиса, который располагался на том же берегу Нила, что и Гиза, но немного южнее, и процветал между 3400 и 2000 годами до Рождества Христова. Самая большая пирамида, которая ближе всего к новой дороге, была построена фараоном Хеопсом, или Хуфу, около 2800 года до Рождества Христова, она поднимается на высоту более чем 450 футов. В одном ряду с ней, но дальше на юго-запад, находится вторая пирамида, построенная следующим поколением по приказу фараона Хафры, и хотя она немного меньше, но кажется больше, потому что стоит на более высоком месте. И дальше в этом же ряду стоит третья пирамида, которая намного меньше первых двух, пирамида фараона Микерина, построенная около 2700 года до Рождества Христова. У края плато и к востоку от второй пирамиды находится, возможно с измененным лицом, которому пытались придать сходство с его царственным реставратором Хафрой, чудовищный сфинкс – немой, злобный, таящий в себе знания тысячелетий.

Здесь же есть более мелкие пирамиды и руины более мелких пирамид, и повсюду на плато находятся захоронения представителей нецарственных фамилий. Они изначально были помечены мастабами, каменными скамейками, поставленными над глубокими захоронениями, как на других мемфисских кладбищах, представленных надгробием Пернеба в музее Метрополитен в Нью-Йорке. В Гизе же все видимые сооружения были уничтожены временем и мародерами, и только шахты, засыпанные песком или расчищенные археологами, указывают на их местопребывание. Рядом с каждым захоронением находилась молельня, в которую священнослужители или родственники приносили еду и в которой молились ка, или жизненной силе усопшего. В небольших захоронениях молельни располагались в каменных мастабах, или надстройках, но молельни пирамид, в которых покоились фараоны, сооружались отдельно – каждая к востоку от своей пирамиды, и все они соединялись дорожками с довольно массивной входной молельней, или пропилеями, на краю каменного плато.

Молельня, что ведет ко второй пирамиде, почти погребенная под неугомонными песками, неожиданно разверзает свои недра к юго-востоку от сфинкса. Традиционно ее называют храмом Сфинкса, и, возможно, в этом есть смысл, если сфинкс представляет строителя второй пирамиды Хафру. О сфинксе, который был до Хафры, сохранились малоприятные легенды, но, каковы бы ни были его черты, фараон заменил их собственными, чтобы люди могли смотреть на колосса без страха.

Диоритовая статуя Хафры, которая нынче хранится в Каирском музее, была найдена в большом храме при входе, и перед этой статуей я стоял в благоговейном трепете. Не знаю, все ли теперь перенесено в музей, но в 1910 году многое еще оставалось в подземелье, и вход, как правило, надежно перекрывался на ночь. Раскопками занимались немцы, так что, возможно, война помешала им закончить работу. Многое бы я отдал, если учесть мой собственный опыт и разговоры бедуинов, мало кому известные в Каире, чтобы узнать, что сталось с одним из колодцев в поперечной галерее, где были найдены статуи фараона в довольно странном соседстве со статуями бабуинов.

Дорога, по которой мы ехали на наших верблюдах в то утро, резко поворачивала на юг, а потом на восток, минуя оставшиеся слева деревянное здание полицейского участка, почту, аптеку и магазины, и мы оказались у подножия Великой пирамиды лицом к лицу с пустыней. Мы ехали мимо этого жилища Циклопа, огибая его с восточной стороны, а впереди лежала долина небольших пирамид, за которыми на востоке сверкал вечный Нил, а на западе золотилась вечная пустыня. Три главные пирамиды были совсем близко, и у самой большой из-за полного отсутствия внешней облицовки обнажились каменные блоки, но у двух других облицовка кое-где сохранилась, и можно было представить, какими гладкими они были в свое время.

Потом мы спустились к сфинксу и молча сидели, завороженные страшными невидящими глазами. На широкой каменной груди мы с трудом различили знак Ра-Хорахти, за изображение которого сфинкса принимали во времена ушедшей династии, и хотя песок покрывал площадку между огромных лап, мы вспомнили, что Тутмос IV начертал на ней и что привиделось ему, когда он еще был принцем. Тогда улыбка сфинкса немного смутила нас и заставила вспомнить легенды о подземных переходах под чудовищным существом, которые вели все дальше и дальше в такие глубины земли, о которых никто и помыслить не смел и которые хранили тайны более древние, чем открываемый археологами династический Египет, и связанные с богами, у которых были головы животных, в древнем пантеоне Нила. И тогда я задал себе праздный вопрос, зловещее значение которого стало ясно мне лишь много часов спустя.

Мы шли по дороге к засыпанному песком храму Сфинкса, который стоял в пятидесяти ярдах к юго-востоку и о котором я уже упомянул, назвав его великими воротами к молельне второй пирамиды на плато. Большая его часть все еще была засыпана, и хотя мы спешились и по современной дороге прошли в алебастровый коридор и холл с колоннами, я чувствовал, что Абдулла и немецкий смотритель показывают нам не все.

Потом мы совершили обычную прогулку по плато, осмотрели вторую пирамиду и живописные развалины ее погребального храма чуть к востоку и третью пирамиду с ее храмом и миниатюрными пирамидами дальше к югу. Осмотрели также каменные погребения с усыпальницами четвертой и пятой династий, а также со знаменитой гробницей Кэмпбелла, зияющей черным провалом в пятьдесят три фута до страшного саркофага на дне, который один из наших погонщиков, спустившись на головокружительную глубину на веревке, очистил от песка.

От Великой пирамиды до нас донеслись крики. Это бедуины осадили группу туристов, предлагая им проверить, с какой скоростью можно подняться и спуститься с пирамиды. Рекорд составлял семь минут, однако многие сильные шейхи и сыновья шейхов уверяли, будто им хватит и пяти минут, если они получат для стимула бакшиш. Они ничего не получили, зато мы позволили Абдулле сопроводить нас на вершину пирамиды, откуда открывался ни с чем не сравнимый великолепный вид на сверкающий Каир на фоне неприступных золотисто-фиолетовых гор и на все пирамиды Мемфиса от Абу-Роаш на севере до Дашур на юге. Ясно и заманчиво вырисовывалась на фоне песков ступенчатая пирамида Сахры, которая является переходной от низкой мастабы к настоящей пирамиде. Возле этого памятника переходной эпохи было найдено знаменитое захоронение Пернеба… более чем в четырех сотнях миль к северу от фиванской горной долины, где спит Тут-Анх-Амон. И вновь я будто онемел, охваченный благоговейным трепетом. Картина подобной древности, да еще тайны, которые хранил каждый из этих почтенных памятников, наполняли меня таким благоговейным ощущением бесконечности, какого я никогда не испытывал.

Уставшие после восхождения и измученные докучливыми бедуинами, поведение которых переходило все границы приличий, мы решили не ходить внутрь пирамид, хотя видели, как некоторые особо любопытные туристы готовились ползти по коридорам Великой пирамиды Хеопса. Отпустив местных погонщиков, предварительно щедро заплатив им за услуги, мы с Абдуллой, припекаемые послеполуденным солнцем, отправились обратно в Каир, жалея и не жалея об упущенной возможности. О нижних коридорах пирамид, естественно отсутствующих в путеводителях, шепотом рассказывали самые невероятные истории, потому что их торопливо перекрывали и запечатывали те самые неразговорчивые археологи, которые отыскивали их и обследовали.

Вне всяких сомнений, слухи чаще всего были беспочвенными, но забавно заметить, что туристам упорно отказывали в ночном посещении пирамид или в посещении самых дальних коридоров Великой пирамиды. Возможно, власти боялись психологического шока, ведь оказавшийся внизу человек вполне мог ощутить себя навечно погребенным под каменной громадой, так как его соединял с наземной жизнью лишь узкий лаз, в котором он мог только ползти и который в любую минуту мог быть завален по воле случая или злого умысла. Все это показалось нам настолько таинственным и искусительным, что мы решили при первой же возможности еще раз побывать на плато. И эта возможность представилась гораздо раньше, чем я ожидал.

Вечером мои спутники почувствовали себя утомленными напряженной дневной программой, и я один отправился с Абдуллой прогуляться по живописному арабскому кварталу. Днем я его уже видел, но мне хотелось посмотреть на улочки и базары в сумерки, когда глубокие тени и мягкий закатный свет должны подчеркивать их великолепие и фантастическую нереальность. Толпы местных жителей редели на глазах, но на улицах все еще было шумно и людно, когда мы наткнулись на подгулявших бедуинов в Суккен-Наххасине, что значит рынок медников. Их заводила, наглый малый с тяжелыми чертами лица и в лихо заломленной феске, заметил нас и, по-видимому, узнал, не проявив при этом никакой радости, моего опытного, но наверняка высокомерного и насмешливого гида.

Я подумал, что, возможно, ему не по нраву забавная копия полуулыбки сфинкса, которую я сам воспринимал не без раздражения, или глухой, словно замогильный голос Абдуллы. Как бы то ни было, обмен поношениями в адрес предков не затихал, и вскоре Али Азиз, которого, как я услышал в потоке ругательств, звали именно так, стал дергать Абдуллу за одежду, Абдулла ответил ему тем же, и в конце концов это переросло в настоящую потасовку, в которой оба успели потерять свои священные головные уборы и дошли бы неизвестно до чего, если бы я не вмешался и не развел их силой.

Поначалу мое вмешательство было воспринято с неудовольствием обеими сторонами, однако мне удалось добиться перемирия. Оба противника угрюмо приводили себя в порядок, стараясь сдержать свою ярость, и, приняв высокомерный вид, что было неожиданно и впечатляюще, заключили забавный договор чести, который, как я скоро узнал, принадлежит к самым древним обычаям в Каире. Они договорились уладить свои разногласия кулачным боем на вершине Великой пирамиды после того, как поблизости не останется ни одного любителя осматривать памятники при лунном свете. Дуэлянты обязались привести с собой секундантов, и поединок, который был назначен на полночь, должен был состоять из нескольких раундов цивилизованного боя.

Все эти приготовления вызвали у меня живейший интерес. Бой обещал быть зрелищем увлекательным и неповторимым, ведь даже мысль о древней громаде, возвышающейся на доисторическом плато Гизы и освещенной бледной луной, волновала мое воображение. Моя просьба пришлась Абдулле по душе, и он немедленно принял меня в свою компанию, так что остаток вечера я сопровождал его по разным притонам в самых недоступных для закона районах города, в основном к северо-востоку от Эзбекие, где он по одному подбирал себе банду головорезов для фона и поддержки.

Сразу после девяти мы, усевшись на ослов, которые носили царственные египетские имена или имена именитых туристов – Рамзес, Марк Твен, Дж. П. Морган и Миннехаха, – отправились по лабиринту арабских и европейских улиц, пересекли по мосту с бронзовыми львами грязный и утыканный мачтами Нил и в философской задумчивости поехали под лебахиями в направлении Гизы. Миновало немногим более двух часов, когда мы, заканчивая наш путь, разминулись с последними покидавшими плато туристами и помахали последнему трамваю, после чего мы остались наедине с ночью, прошлым и призрачной луной.

В конце дороги мы увидели огромные пирамиды, таившие в себе смутную угрозу древних времен, которую я не почувствовал в дневное время. Даже самая маленькая из них несла в себе тот же ужас, ведь именно в ней заживо похоронили царицу Нитокрис из шестой династии, ту самую коварную царицу Нитокрис, которая однажды пригласила всех своих врагов на пир в храм рядом с Нилом и утопила их, открыв шлюзы. Я вспомнил, как арабы шептались о Нитокрис и держались подальше от третьей пирамиды при определенных фазах луны. Наверное, о ней думал Томас Мур, когда сочинял строки для мемфисских лодочников:

Прячется в подземном царстве нимфа,

Там, где золото и тайны скрыты,

Вечная хозяйка Пирамиды!

Мы приехали довольно рано, но Али Азиз со своими дружками нас опередил. Мы увидели их ослов, чьи контуры ясно вырисовывались на фоне пустынного плато в Кафрел-Харам. К этой арабской деревушке направились и мы, вместо того чтобы следовать обычной дорогой к «Мена-хаус», где нас могли заметить и задержать полицейские. Здесь грязные бедуины держат верблюдов и ослов в каменных гробницах придворных Хафры, и отсюда мы пошли через пески к Великой пирамиде, по стертым ступеням которой арабы взбирались без труда. Мне же Абдулла Раис предложил помощь, но я от нее отказался за ненадобностью.

Многим путешественникам известно, что первоначальной вершины пирамиды уже давно нет и наверху ровная площадка примерно в двенадцать квадратных ярдов. Мы расположились на этом мрачном пространстве, и через пару мгновений луна пустыни насмешливо взирала на поединок, который, если не считать выкриков болельщиков, вполне можно было бы увидеть в каком-нибудь второразрядном атлетическом клубе Америки. Здесь тоже хватало запрещенных приемов, и каждый удар, обманный маневр и защитный прием моему не совсем непрофессиональному глазу говорили о неразборчивости в средствах обоих противников. Впрочем, бой скоро закончился, и, несмотря на мое неприятие методов ведения боя, я почувствовал хозяйскую гордость, когда победителем был объявлен Абдулла.

Примирение совершилось на редкость быстро, и за пением и возлияниями я даже усомнился в реальности ссоры. Странно, но мне показалось, будто не бывшие противники, а я оказался в центре внимания, и, напрягая свои скромные познания в арабском, я догадался, что они обсуждают мои профессиональные представления и мое умение освобождаться из любых пут и помещений, причем делают это не только с поразившим меня знанием, но и с вполне определенными неприязнью и скептицизмом. Постепенно я задумался о том, что старинное колдовство Египта не исчезло без следа, но разрозненные фрагменты этого тайного знания, не говоря уж о культовых служениях, сохранились как суеверия среди феллахов, и до такой степени, что сила заезжего хахви, или колдуна, вызывает у них сомнение и ревность. Мне вновь пришло на ум, как сильно мой глухоголосый гид Абдулла напоминает древнего египетского священнослужителя, или фараона, или сфинкса… и я вздрогнул.

Неожиданно случилось такое, что мгновенно подтвердило правильность моих ощущений и заставило меня проклясть мою доверчивость, с которой я отнесся к событиям, оказавшимся всего лишь зловещей инсценировкой. Без предварительных согласований, но, несомненно, по не замеченному мной знаку Абдуллы все бедуины сразу набросились на меня, а так как у них при себе оказались крепкие веревки, то в мгновение ока я был связан так, как мне еще не приходилось быть связанным ни на сцене, ни вне ее.

Поначалу я сопротивлялся, но вскоре перестал, потому что один человек не в состоянии справиться с бандой из двадцати здоровых дикарей. Связав мне за спиной руки, арабы согнули мне колени, сколько было можно, и притянули лодыжки к запястьям, скрепив их неподдающимися узлами. В рот мне сунули кляп, глаза завязали непроницаемой повязкой. Потом, когда они подняли меня на плечи и понесли вниз, я услыхал язвительные насмешки моего бывшего гида Абдуллы, который довольно посмеивался надо мной своим глухим голосом и уверял, что я скоро смогу проверить свое «колдовское могущество» и это быстро собьет с меня спесь, приобретенную мной во время триумфальных побед в Америке и Европе. Египет, напомнил он мне, очень древняя страна, и в ней много тайн, непонятных сегодняшним знатокам, чьи попытки поймать меня в ловушку обычно проваливались.

Не могу сказать, куда и сколько времени меня несли, потому что обстоятельства складывались против меня. Знаю только, расстояние было незначительным, поскольку мои мучители ни разу не ускорили шаг, и я совсем недолго был на весу. Именно это обстоятельство заставляет меня содрогаться, стоит мне вспомнить о Гизе и о плато… И неудивительно, ведь туристские тропинки проходят совсем близко к тому, что было там тогда и наверняка есть теперь.

Эта зловещая ненормальность, о которой я говорю, не сразу пришла мне в голову. Когда они положили меня, как ни странно, не на камни, а на песок, то обвязали мне грудь веревкой и протащили несколько футов к яме, в которую меня почти бросили. Довольно долго я бился о выступы в стенах узкого колодца и поначалу принял его за одну из бесчисленных погребальных шахт на плато, пока не лишился всякого представления о какой бы то ни было реальности.

Мой страх усиливался с каждым мгновением. Я не мог поверить, что падение сквозь камни может быть таким долгим, будто эти камни захватили чуть ли не полпланеты, а сплетенная руками смертного веревка такой длинной, что может достать до несуществующих адских глубин, и мне было легче усомниться в собственном здравом смысле, чем принять невозможное. Даже теперь я ни в чем не уверен, ибо знаю, как обманчиво бывает ощущение времени, если находишься в непривычных условиях. Однако я абсолютно уверен, что до тех пор сохранял ясность мысли и, по крайней мере, не позволял своему воображению отягчать реальность. Единственное, что могло быть, – это своего рода мозговое отклонение, которому далеко до настоящей галлюцинации.

Однако сознание я потерял не из-за этого. Моим испытаниям суждено было идти по нарастающей. Началом моего нового страха стало явное увеличение скорости падения. Те, кто распоряжался бесконечной веревкой, уже почти не удерживали ее, и я больно бился о выступы сужающихся стен шахты во время своего головокружительного спуска. Одежда моя порвалась, я чувствовал, как по мне льется кровь, и это ощущение оказалось хуже острой боли. Мой нюх тоже подвергался едва определимой угрозе. Все более усиливающийся запах сырости, как ни странно, не напоминал мне ничего из того, что я знал, зато в нем был пряный намек на аромат благовоний, заключавший в себе как будто элемент издевательства.

Потом наступил психический катаклизм. Он был таким ужасным, таким чудовищным, что его невозможно описать словами, ибо он вырос из моей души и в нем не было никаких подробностей. Нечто вроде экстаза ночных кошмаров или апофеоза дьявольщины. Его внезапность тоже была дьявольской и апокалиптической. То я стремительно несся вниз по ощерившемуся миллионами зубьев колодцу, то летел на крыльях нетопыря сквозь бездны преисподней, взмывая вверх и падая вниз на немереных милях беспредельного пространства, поднимаясь к головокружительным высотам ледяного эфира и ныряя в засасывающие зловонные глубины… Слава богу, ибо он милостиво подарил мне забвение от когтистых фурий сознания, которые рвали на части мою душу и, как гарпии, терзали мой дух! Это первое отдохновение, каким бы коротким оно ни было, придало мне сил и здравомыслия для противостояния еще более страшным воплощениям космического безумия, которые ждали меня на всем моем пути вниз.

II

Далеко не сразу удалось мне прийти в себя после столь жуткого полета по стигийскому пространству. Это было бесконечно болезненно и окрашено невероятными фантазиями, в которых отразилось и то, что я был связан, и то, как я был связан. Я принимал эти фантазии за реальность, но стоило им покинуть меня, и они тотчас тускнели в моей памяти под влиянием последующих ужасных событий, будь они реальные или воображаемые. Я видел себя зажатым в огромной ужасной лапе. Эта желтая волосатая лапа с пятью когтями тянулась ко мне из земли, чтобы раздавить меня. Когда же я перестал в ней сомневаться, то мне почудилось, что эта лапа и есть Египет. В своем видении я оглянулся на события предыдущих недель и увидел, как меня понемногу, ловко и незаметно, обольщает и завлекает дьявольский дух-упырь из древнего египетского чародейства, такой дух, который был в Египте еще до прихода сюда людей и будет тут после их ухода.

Я увидел ужас и нездоровую древность Египта в их неразрывной связи с гробницами и храмами мертвых. Я увидел призрачные процессии жрецов с головами быков, соколов, кошек, ибисов, призрачные процессии, безостановочно шествующие по подземным коридорам и лабиринтам с гигантскими пропилеями, рядом с которыми человек был не более мухи, и приносящие неназываемые жертвы немыслимым богам. Каменные колоссы шагали в нескончаемой ночи, гоня стада усмехающихся андросфинксов к берегам неподвижных рек из дегтя. А позади этого всего я видел несказанно злобную исконную некромантию, черную, бесформенную, жадно преследующую меня во мраке, чтобы разделаться с духом, посмевшим насмехаться над нею и с нею соревноваться.

В моем спящем мозгу разыгрывалась мелодрама чудовищной ненависти и преследования, и я увидел черную душу Египта, заметившую меня и звавшую меня неслышимым шепотом, звавшую и очаровывавшую меня, искушавшую меня наружным сарацинским сверканием, но все время толкавшую меня вниз, в безумные от старости катакомбы и ужасы своего мертвого и бездонного царственного сердца.

Потом призраки стали принимать обличье людей, и я увидел моего гида Абдуллу в одеждах фараона и с усмешкой сфинкса на устах. И я знал, что его лицо – это лицо Хафры Великого, который приказал построить вторую пирамиду и переделать лицо сфинкса по своему подобию, а еще построил огромный храм при входе, мириады коридоров которого археологи собираются отнять у колдовского песка и молчаливого камня. Я смотрел на длинную узкую твердую руку Хафры, точно такую длинную, узкую и твердую, какую я видел у диоритовой статуи в Каирском музее… у той статуи, что была найдена в страшном храме при входе… И я подивился, почему я не закричал, увидев ее у Абдуллы… Эта рука! Она была отвратительно холодной, и она сжимала меня… Холодный давящий саркофаг… Холодный давящий Египет незапамятных времен… Это был сам ночной замогильный Египет… желтая лапа… и они такое шептали о Хафре…

Но тут я начал приходить в себя, по крайней мере я уже не спал и не грезил во сне. Я вспомнил драку на вершине пирамиды, предателей бедуинов, напавших на меня, мое страшное падение в нескончаемые каменные глубины и мой безумный полет в ледяном пространстве с гнилостным благоуханием. Я понял, что лежу на сыром каменном полу и мои путы все так же впиваются мне в кожу. Было очень холодно, и мне показалось, будто я чувствую зловонное дуновение. Порезы и синяки, которые я получил, ударяясь о стены каменной шахты, болели ужасно, и от странного дуновения они жгли меня совсем нестерпимо, так что стоило мне всего-навсего повернуться, и я словно впал в мучительную и непередаваемую агонию.

Я заметил, что веревка натянулась, и заключил, что, где бы я ни был, другой ее конец достает до поверхности. Правда, я не имел ни малейшего понятия, держат ее арабы или уже не держат, так же как не имел ни малейшего понятия, насколько глубоко под землей нахожусь. Вокруг меня стояла беспросветная или почти беспросветная тьма, ибо лучи луны не могли одолеть повязку, но я не сомневался, что мои ощущения обманывают меня, и не верил в бездонность колодца.

Мне показалось, будто я нахожусь в довольно просторном помещении, куда можно попасть сверху через дыру прямо над моей головой, и я подумал, что моя тюрьма, скорее всего, подземный входной храм старика Хафры, или храм Сфинкса, возможно, один из коридоров, который мои гиды не удосужились показать мне утром и из которого я мог бы легко выбраться, если бы нашел дорогу к перекрытому входу. Наверное, мне пришлось бы побродить по лабиринту, но сколько уже таких лабиринтов было в моей жизни!

Первым моим побуждением было избавиться от пут на руках и ногах, от кляпа и повязки на глазах, но это не очень меня заботило, потому что за время моей долгой карьеры выступающего на публике эскаписта куда более изощренные эксперты, ни разу не преуспев, испытали на мне весь свой ассортимент.

Потом мне пришло в голову, а почему бы арабам не поджидать меня у входа и не напасть на меня, ведь по натяжению веревки у них в руках они наверняка заметят, что я пытался освободиться. Это, конечно же, имело смысл лишь в том случае, если я в самом деле находился в Хафровом храме Сфинкса. Дыра над моей головой, где бы она ни была, не могла находиться далеко от ничем не примечательного современного входа возле сфинкса, ведь наверху расстояния совсем небольшие, и любому туристу это отлично известно. Днем я ничего похожего на второй вход не заметил, но не сомневался, что среди песчаных заносов легко спрятать и не такое.

Обдумывая свое положение, я лежал, скорчившись, на каменном полу и почти забыл кошмар долгого падения и кружения по пещерам, которые совсем недавно довели меня до бесчувственного состояния. Теперь мои мысли были заняты только тем, как получше перехитрить арабов, и я решил поскорее развязать веревку, но по возможности не шевелить ее, чтобы она не выдала мою эффективную или неудачную попытку освободиться.

Однако решить легче, чем сделать. Несколько предварительных маневров убедили меня, что подвигаться придется изрядно, и я совсем не удивился, когда после особенно энергичного напора почувствовал, что веревка кольцами ложится на меня и вокруг меня. Очевидно, подумал я, бедуины все поняли и бросили ее, спешно отправившись к настоящему выходу из храма, собираясь подождать меня там.

Перспектива намечалась не из приятных… Однако бывало и хуже, так что я решил не паниковать прежде времени. Сначала надо избавиться от пут, а потом постараться живым и невредимым выбраться из храма. Забавно, с какой легкостью я убедил себя, что нахожусь совсем неглубоко под землей в старом храме Хафры возле сфинкса.

Однако моя уверенность была поколеблена, и во мне вновь ожила первобытная боязнь сверхъестественной бездны и дьявольской тайны из-за одного обстоятельства, ужасное значение которого я начал осознавать, все еще формулируя мой философский план. Я уже сказал, что, падая, веревка свивалась надо мной в кольца. Теперь мне было ясно, что она все еще продолжает падать, хотя все нормальные веревки уже исчерпали бы свои ресурсы. Более того, она обрушилась на меня лавиной, отчего на полу выросла уже целая гора, и я оказался почти полностью погребенным под стремительно множившимися кольцами. Вскоре меня завалило совсем, и мне стало трудно дышать под тяжелой грудой пеньки.

Я растерялся, но все же, пока тщетно, старался бороться с неминуемой гибелью. Дело было не в том, что меня терзали сверх всякой меры, и не в том, что из меня по капле выжимали воздух и жизнь, а в падающих на меня неестественных количествах веревки и в неведомых и несчитаных подземных пространствах, окружавших меня в те минуты. Значит, мое падение, а потом кружение по дьявольской бездне было настоящим, и я на самом деле лежал беспомощный в безымянной пещере где-то рядом с центром земли. Перенести это неожиданное открытие у меня не хватило сил, и я во второй раз впал в спасительное беспамятство.

Когда я говорю «беспамятство», то не имею в виду отсутствие видений. Наоборот, моя отрешенность от мира разума сопровождалась несказанными страхами. Боже!.. Если бы еще я не начитался книг о Египте, собираясь в эту страну, ставшую источником тьмы и кошмара! Второе беспамятство заново потрясло мой спящий мозг осознанием того, что представляют собой Египет и его древние тайны, и по какой-то проклятой случайности в мои видения проникли старинные представления о мертвых, которые, вновь обретая дух и плоть, живут в таинственных гробницах, больше напоминающих дома, нежели могилы. Я вспомнил в своих видениях, которые, к счастью, не сохранились в моей памяти, необычное и искусное устройство погребальной камеры и ни на что не похожие ужасные учения, определившие ее устройство.

Все эти люди думали только о смерти и о мертвых. Они буквально понимали воскрешение тела, отчего с особой тщательностью мумифицировали его и рядом с ним в канопах хранили все жизненно важные органы. А кроме этого, они верили еще в две вещи – в душу, которая, взвешенная и одобренная Осирисом, живет в стране блаженных, и ка, темное таинственное жизненное начало, которое, устрашая людей, бродит по верхнему и нижнему мирам, нисходя к сохраняемому телу, чтобы насытиться жертвенной пищей, приносимой в храм мертвых священнослужителями или благочестивыми родичами, а иногда, как говорят, входит в тело или положенный рядом деревянный двойник и покидает пределы усыпальницы, чтобы сеять страх и творить черные дела.

Тысячи лет тела покоились в роскошных саркофагах, уставив вверх стеклянные глазницы, и, если их не посещали ка, ждали того часа, когда Осирис возвратит им ка и душу и поведет легионы застывших мертвецов прочь из сырых покоев, где царит сон. Вот было бы великолепное воскресение, если бы Осирис благожелательно отнесся к душам мертвых и гробницы не подверглись осквернению, а иначе приходилось остерегаться чудовищных ошибок и дьявольских искажений. И в наши дни арабы шепчутся о странных сборищах и безбожных обрядах, совершаемых в забытых нижних пространствах, куда без всякого вреда для себя могут проникать только невидимые крылатые ка да бездушные мумии.

Возможно, самые страшные легенды, от которых стынет кровь, как раз те, что рассказывают о чудовищных созданиях упадочнического жреческого искусства – о составных мумиях, у которых человеческое тело и человеческие руки и ноги, а головы разных животных – в память о старых богах. Во все исторические времена мумифицировали священных животных, чтобы священные быки, кошки, ибисы, крокодилы и прочие могли когда-нибудь в еще большей славе возвратиться на землю. Но наступило время упадка, и священнослужители стали соединять людей и животных – это было только во время упадка, когда люди забыли об особых правах и привилегиях ка и души.

Неизвестно, что сталось с составными мумиями, по крайней мере никто об этом не говорит, и совершенно точно известно, что египтологам пока не удалось отыскать ни одной. Арабы шепчутся между собой о чем-то ужасном, но на них нельзя полагаться. Они даже намекают, будто старый Хафра… которому принадлежат сфинкс, и вторая пирамида, и зияющий вход в храм… будто бы он живет со своей царицей упырей и вампиров Нитокрис в далеком подземелье и правит мумиями, которые не люди и не животные.

О них я грезил – о Хафре, о его царственной половине и о его невиданном воинстве мертвых гибридов – и поэтому несказанно счастлив, что они не задержались в моей голове. Самое страшное видение, насколько я помню, было связано с праздным вопросом, который я задавал себе накануне, когда глядел на великую загадку пустыни и спрашивал себя, в какие неведомые глубины ведут тайные ходы из храма поблизости. Тогда этот вопрос казался мне пустяковым и вполне невинным, но в моем беспамятстве он едва не довел меня до буйного помешательства… Какую исполинскую мерзость поначалу изображал сфинкс?

Во второй раз я пришел в себя… если пришел… и помню ни с чем не сравнимый ужас… разве лишь с тем, что последовало потом. А ведь в моей жизни было больше приключений, чем у многих. Помните, я потерял сознание, когда на меня обрушился веревочный каскад, подтвердивший, что я нахожусь на немыслимой глубине? А придя в себя, я не почувствовал никакой тяжести и, повернувшись на бок, убедился, что путы, кляп и повязка на месте, зато кто-то убрал едва не задушившую меня веревочную гору. Важность этого я, конечно же, осознавал постепенно, а не то не миновать бы мне опять беспамятства, которому помешало также предельное душевное изнеможение, когда я перестал бояться чего бы то ни было. Я был один… с чем?

Прежде чем я начал мучить себя новой идеей или собрался предпринять еще одну попытку освободиться, дополнительное обстоятельство заявило о себе. Непривычная боль терзала мне руки и ноги, и еще я думал, будто все мое тело покрыто засохшей кровью, а ее никак не могло быть так много, несмотря на все порезы и ссадины. К тому же мою грудь как будто рассекала сотня ран, словно ее клевал огромный кровожадный ибис. Несомненно, тот, кто убрал веревку, был враждебен мне и нанес бы мне еще больше ран, если бы что-то его не остановило. Странно, но вместо того, чтобы окончательно пасть духом, я ощутил прилив сил, и меня обуяла жажда деятельности. Теперь я точно знал, что ополчившиеся против меня злые силы – материальные существа, с которыми бесстрашный человек может биться на равных.

Несколько приободрившись, я взялся за свои путы и использовал весь опыт своей жизни, чтобы освободиться, как часто делал это в ослепительном свете огней и под аплодисменты многочисленной публики. Привычные препятствия совершенно завладели моим вниманием, к тому же исчезла длинная веревка, и я почти уверился, что немыслимые кошмары были галлюцинациями и никогда не существовало ни страшного колодца, ни бездонной бездны, ни бесконечной веревки. Неужели я все-таки в привходном храме Хафры возле сфинкса и, пока я лежал без сознания, вероломные арабы пробрались внутрь, чтобы мучить меня? Как бы то ни было, мне надо было распутать веревку. Вот встану без кляпа во рту и повязки на глазах, увижу хоть какой-нибудь лучик света и тогда буду даже рад помериться силами с коварными врагами!

Не знаю, сколько времени я стягивал с себя веревку. Наверное, дольше, чем на сцене, потому что я был ранен и измучен всем тем, через что мне пришлось пройти. Наконец ничто мне не мешало, и, глубоко вдохнув холодный сырой зловонный воздух, который не стал лучше из-за отсутствия кляпа, я почувствовал, что не могу пошевелиться. Пришлось мне еще полежать, потихоньку распрямляя руки и ноги и вглядываясь во тьму в надежде разглядеть хоть слабый лучик и понять, где я нахожусь.

Потихоньку силы вернулись ко мне, но глаза ничего не видели. С трудом поднявшись на ноги, я смотрел во все стороны, но видел только эбонитовую тьму, словно и не снимал с глаз повязку. Ноги еще плохо меня слушались, но все же я мог идти, только не знал куда. Мне было ясно, что идти наобум нельзя ни в коем случае, так как я мог оказаться еще дальше от выхода, поэтому я помедлил, чтобы определить, откуда тянет тем холодным натровым запахом, который сопровождал меня во все время моих кошмаров. Предположив, что его источник и есть выход из подземелья, я решил ориентироваться по нему и никуда не сворачивать.

Отправляясь из дома, я прихватил с собой коробок спичек и маленький электрический фонарик, но, разумеется, после всех встрясок в карманах у меня не осталось ни одного более или менее тяжелого предмета. Чем дальше я продвигался в темноте, тем сильнее чувствовал сквозняк и запах, пока наконец не уверил себя, что запах идет из какого-то отверстия, как, например, дым – из сказочной бутыли рыбака, в которой сидит джинн. Восточная сказка… Восток… Египет… Воистину эта темная колыбель цивилизации всегда была источником несказанных чудес и несказанных кошмаров!

Чем дольше я размышлял о природе подземного сквозняка, тем беспокойнее мне становилось, ибо, несмотря на вонь, я был уверен, будто, плутая, все же иду к выходу, пока наконец не сообразил, что подобный смрад не может иметь ничего общего с чистым воздухом Ливийской пустыни и что его извергает еще более глубокая и страшная бездна. Следовательно, я выбрал неправильный путь!

Поколебавшись немного, я решил не поворачивать назад. Сквозняк был моим единственным ориентиром, потому что я не обнаружил никаких особых примет в неровном каменном коридоре. Двигаясь же против непонятного смрада, я непременно должен был выйти на какую-нибудь дыру, а там и к стене, окружающей Циклопову пещеру, в которой иначе не отыскать ни входа, ни выхода. Я понимал, что, вполне возможно, обречен на неудачу. То место, в котором я находился, не имело отношения к известному всем туристам привходному храму Хафры, к тому же мне пришло в голову, что о моем коридоре не знают даже археологи и он случайно оказался открыт заключившими меня сюда любопытными и вероломными арабами. А если так, то есть ли отсюда выход в посещаемую часть храма на поверхность?

И вообще, какие у меня основания думать, будто это привходной храм? На мгновение все мои самые страшные кошмары вновь обрушились на меня, и я живо вспомнил и падение, и кружение по коридорам, и веревку, и мои раны, и видения, которые на самом деле были видениями. Неужели это конец? Впрочем, может быть, так даже милосерднее? Мои вопросы оставались без ответов, а я упрямо шел вперед, пока судьба в третий раз не ввергла меня в беспамятство.

Теперь обошлось без видений, так как неожиданность происшедшего выключила не только мое сознание, но и подсознание. Делая очередной шаг в том месте, где вонь была уже настолько сильна, что у меня не хватало физических сил ей противостоять, я поздно заметил черную каменную лестницу и покатился по ней в зловещую тьму.

Дыхание вернулось ко мне только благодаря врожденной живучести здорового организма. Я часто думаю о той ночи и нахожу смешными свои повторяющиеся обмороки, словно взятые из дешевых киномелодрам тех лет. Конечно, не исключено, что этих обмороков не было вовсе и весь мой подземный кошмар – всего лишь видения одного долгого беспамятства, которое началось из-за шока, связанного с падением в бездну, и закончилось с целительным прикосновением наземного ветерка и первых лучей поднимающегося солнца, когда я лежал, простертый на песке, перед розовевшим насмешливым ликом великого сфинкса.

Сам я предпочитаю эту версию и обрадовался, когда полицейские сказали мне, что кто-то взломал решетку, преграждавшую вход в храм Хафры, а неподалеку действительно есть довольно широкий колодец, который ведет в необследованную часть подземелья. Еще я обрадовался, когда врачи не обнаружили в моих ранах ничего такого, что не было бы естественным следствием драки, слепоты, падения – возможно, во внутреннюю галерею, – а потом я еще освобождался от пут, полз наверх, выбирался из подземелья, ну, в общем… очень утешительно. И все же я уверен, все не так просто. Я слишком хорошо помню свое ужасное падение, чтобы считать его наваждением… К тому же разве не странно, что никто не узнал по моему описанию человека, предложившего себя мне в гиды, – Абдуллу Раиса эль-Дрогмана, у которого был замогильный голос, а лицо и усмешка точь-в-точь как у фараона Хафры?

Я прервал рассказ… наверное, из-за нежелания вспоминать о том последнем, что случилось со мной и что наверняка было галлюцинацией. Однако я обещал рассказать все и не нарушу свое обещание. Когда я очнулся – или мне показалось, что я очнулся, – после падения с черной каменной лестницы, я был, как прежде, один и в полной темноте. Вонь, которая и раньше была отвратительна, стала невыносимой, однако я уже как-то принюхался к ней и стоически ее терпел. Почему-то я пополз прочь от того места, откуда шел смрад, ощущая под окровавленными ладонями гигантские блоки мощного перекрытия. Один раз я стукнулся головой обо что-то твердое и быстро определил, что это основание колонны немыслимой толщины, покрытое хорошо прощупываемыми гигантскими иероглифами.

Я пополз дальше и обнаружил на большом расстоянии друг от друга другие массивные колонны, как вдруг мое внимание привлекло нечто, уже воздействовавшее на мое подсознание, а теперь добравшееся и до сознания.

Откуда-то из еще более дальней глубины до меня доносились звуки – ритмичные, довольно громкие и ни на что не похожие. Почти интуитивно я понял, что они принадлежат какому-то старинному обряду, а так как я был порядочно начитан в египтологии, то определил их как звуки флейты, самбуки, систры и тимпана. В их мерных свисте, гудении, треске и ударах я ощутил страх, какой, к счастью, неведом земле. Он был странным образом не похож на личный страх и принял форму объективной жалости к нашей планете, терпящей в своих глубинах кошмары, что прятались за внушающей ужас какофонией. Звуки становились громче. Они приближались. Потом – пусть все боги, какие ни на есть, сделают так, чтобы никогда больше ничего подобного со мной не случилось, – я услышал вдалеке негромкую отвратительную тысячелетнюю поступь марширующих созданий.

Поразительно, как столь разные движения сочетались в идеальном ритме. За маршем подземных чудовищ стояла муштра тысяч нечестивых лет… цокот, топот, шарканье, шорох… и все это под немыслимую разноголосицу импровизировавших инструментов. А потом – боже, убери все арабские сказки из моей памяти – мумии без душ… бродячие ка… орды мучимых дьяволом мертвецов за сорок веков правления фараонов… составные мумии, ведомые сквозь ониксовую пустоту фараоном Хафрой и его царицей упырей Нитокрис…

Шаги приближались… Боже, спаси и сохрани меня от этих ног, и копыт, и когтей, которые уже стали различимы на слух! В беспредельной черной бездне мелькнул на вонючем сквозняке огонек, и я бросился за гигантскую колонну, чтобы хоть ненадолго укрыться от кошмара, надвигавшегося на меня миллиононогой толпой через гигантский гипостиль нечеловеческого страха и патологической древности. Огней стало больше. Шум шагов и музыкальная какофония тоже стали громче. В неверном оранжевом свете я увидел такую картину каменного величия, что у меня перехватило дыхание и благоговейный трепет пересилил и страх, и ужас. Основания колонн были вдвое выше человеческого роста… и это лишь основания колонн, каждая из которых сводила на нет достижения строителей Эйфелевой башни… А иероглифы, высеченные непонятно как в подземелье, где дневной свет вспоминается как полузабытая сказка…

Я не буду смотреть на тех, кто идет сюда. Едва я ухватился за это отчаянное решение, как услыхал скрип костей и смердящее хрипение, заглушавшие мертвую музыку и мертвое шарканье. Счастье еще, что они не разговаривали… Но боже мой! Их странные факелы осветили громадные колонны. У гиппопотамов не может быть человеческих рук и факелов в руках… У людей не должно быть крокодильих голов…

Я хотел отвернуться, но тени, звуки, вонь были повсюду. Тогда я вспомнил, что делал мальчишкой, когда мне снились кошмары, и начал повторять про себя:

«Это сон! Это сон!»

Никакого толку из этого не вышло, и мне осталось лишь закрыть глаза и молиться… По крайней мере, мне кажется, что я так сделал, потому что в снах никогда точно не знаешь… А я абсолютно уверен – это было видение.

Я не знал, удастся ли мне еще когда-нибудь выйти наверх, и временами приоткрывал глаза, желая еще раз убедиться, что нигде нет ни одного местечка, свободного от нездоровых испарений, от колонн с невидимыми вершинами, от колдовских гротескных теней, внушавших немыслимый ужас. Горящих факелов становилось все больше, и если бы это дьявольское место не было беспредельным, то я обязательно разглядел бы или стену, или другой ограничительный знак. Однако глаза у меня опять закрывались, едва я понимал, как много теней вокруг меня… В конце концов я узрел одну фигуру – без верхней половины, – вышагивавшую неторопливо и торжественно…

Внезапно то ли дьявольский предсмертный хрип, то ли адский вой слаженного хора легиона гибридных уродов разорвал воздух склепа, отравленного нефтяными и соляными испарениями. Помимо воли я открыл глаза и увидел зрелище, какое ни одно смертное существо не может вообразить без ужаса и физического отвращения. Существа выстроились одно за другим в направлении вонючего сквозняка, и факелы освещали их поникшие головы, если таковые имелись. Они молились перед огромной черной зловонной дырой, у которой не было видно верхнего края и к которой были приставлены две гигантские лестницы, поднимавшиеся в непроглядную тьму. По одной из них, несомненно, я и скатился сюда.

Высота дыры была пропорциональна высоте колонн… Обыкновенный дом потерялся бы в ней, а средних размеров общественное здание можно было бы без труда двигать туда и обратно. Она была такой огромной, что ее невозможно было объять взглядом, не повернув головы… такой огромной, такой непроглядно черной и такой отвратительно вонючей… Прямо перед этой разверстой дверью Полифема существа, судя по их движениям, что-то бросали, видимо религиозные приношения. Во главе их был Хафра, надменный фараон Хафра, или гид Абдулла Раис, в золотом венце, который замогильным голосом мертвых произносил бесконечные заклинания. Рядом с ним на коленях стояла прекрасная царица Нитокрис, профиль которой мне удалось на мгновение увидеть, и я заметил, что правая половина ее лица съедена крысами или какой другой нечистой силой. И я опять закрыл глаза, когда разглядел, что приносится в жертву зловонной дыре или, не исключено, местному божеству.

Мне пришло в голову, что, судя по торжественно обставленной церемонии, статус у невидимого божества должен быть высоким. Осирис? Исида? Гор? Анубис? Или неизвестный бог мертвых, который еще важнее их? Существует ведь легенда о страшных алтарях и колоссах, возведенных в честь неведомого бога еще до того, как появились ныне почитаемые боги…

Я уже достаточно закалился, чтобы без ужаса наблюдать за замогильным обрядом безымянных существ, и мне в голову вновь вернулась мысль о спасении. Кругом было сумрачно из-за колонн, отбрасывавших густые тени. Если учесть, что все в этой кошмарной толпе были поглощены своим делом, то у меня появилась возможность незаметно подобраться к одной из лестниц и невидимым взойти по ней наверх, надеясь на удачу и собственную ловкость. Я почти совсем не думал о том, где я, собственно, нахожусь, хотя на одно мгновение мне стало смешно, ведь я всерьез планировал бегство из сна. А может быть, я в самом деле был в одном из неведомых помещений храма Хафры, того самого храма, который уже несколько поколений упорно называют храмом Сфинкса? Не знаю. Однако я твердо решил, если мозг и мускулы не подведут меня, вернуться к реальной жизни и здравому смыслу.

Я лег на живот и пополз к лестнице слева, которая показалась мне более доступной. Не буду рассказывать, что я чувствовал и видел на своем пути, освещаемом зловещим и неверным светом факелов, ведь, чтобы не попасться, я должен был внимательно смотреть по сторонам. Нижние ступени лестницы, как я уже говорил, не были видны из-за темноты, а потом она круто поднималась вверх до огороженной площадки над гигантской дырой, и последние ярды я полз уже на довольно большом расстоянии от шумной толпы, зрелище которой леденило мне кровь, даже оставшись далеко справа.

В конце концов я добрался до нижних ступеней и, стараясь держаться поближе к стене, начал подниматься наверх, разглядывая отвратительную роспись и полагаясь на то, что чудовища слишком заняты своей смердящей дырой и своими непотребными приношениями, чтобы обратить на меня внимание. Крутая лестница была сложена из порфировых блоков, явно предназначенных для великанов, и показалась мне бесконечной. Мне и теперь страшно вспомнить, как я полз наверх, боясь быть обнаруженным и страдая от ушибов и ран, которые вновь разболелись из-за непосильной физической нагрузки. Я намеревался, едва достигнув площадки, немедленно карабкаться дальше, кто бы там ни был, не останавливаясь даже бросить последний взгляд на мерзких тварей, которые шаркали ногами и падали на колени футах в семидесяти-восьмидесяти подо мной. И вдруг, когда я уже почти достиг площадки, раздалось громовое бульканье-хрипение хора, которое, судя по торжественному ритму, не имело ко мне ни малейшего отношения, поэтому я остановился и поглядел вниз.

Чудовища приветствовали кого-то, кто показался из смрадной дыры забрать адские подношения. Даже с высоты моего наблюдательного пункта существо производило впечатление гиганта и было желтое, волосатое, с судорожными движениями. Пожалуй, размерами оно не превышало большого гиппопотама, но вид у него был самый фантастический. Прямо на туловище, имевшем более или менее цилиндрическую форму, росли в один ряд пять лохматых голов: первая – самая маленькая, вторая – побольше, третья и четвертая – еще побольше и равны друг другу, а пятая – поменьше, хотя и не такая маленькая, как первая.

Из голов то и дело вылезали твердые щупальца, которые жадно хватали огромные куски разложенной перед дырой неописуемой человеческим языком пищи. Существо время от времени то подпрыгивало, то довольно странным образом пряталось в дыру. Это было так необычно, что я глаз не мог оторвать от дыры, ожидая, когда оно появится целиком.

И оно появилось… Оно едва появилось, как я отвернулся и бросился вверх по темной лестнице за моей спиной, буквально взлетая по ступеням, чтобы попасть туда, куда меня вели не зрение и не логика, а, верно, направлял сам мир видений. Наверняка это было видение, иначе я не лежал бы на рассвете живой на песке Гизы перед усмехавшимся и сверкавшим в лучах солнца Великим сфинксом.

Великий сфинкс! Бог!.. Именно этот вопрос я задавал себе солнечным утром перед тем, как… Какую огромную и страшную тварь изображал сфинкс поначалу? Будь проклято видение, реальное или нереальное, которое показало мне самый страшный кошмар – неведомого бога мертвых, в немыслимой глубине предвкушающего удовольствие от еды, принесенной ему бездушными тварями, которых не должно быть. Пятиголовое чудовище появилось… пятиголовое чудовище величиной с гиппопотама… пятиголовое чудовище… и тот, у кого оно всего лишь передняя лапа…

Но я выжил, и я знаю, что это было видение.

1924

Он

Я встретился с ним в бессонную ночь, когда, боясь за свою душу и разум, в отчаянии брел по улице. Мой приезд в Нью-Йорк оказался ошибкой. Ища что-нибудь любопытное и воодушевляющее в бесконечных лабиринтах древних улочек, которые крутились между одними забытыми дворами, площадями и гаванями и другими забытыми дворами, площадями и гаванями, а также в циклопических современных башнях, встающих, наподобие вавилонской, черными тенями под убывающей луной, я нашел лишь страх и угнетенное состояние духа, которое угрожало завладеть мной, парализовать меня и уничтожить.

Разочарование нарастало постепенно. В первый раз я увидел город в сумерках с моста, и он показался мне сказочно великолепным со всеми своими пиками и пирамидами, похожими на нежные цветы, поднимающиеся над фиолетовым туманом, чтобы поиграть с огненными облаками и первыми вечерними звездами. Потом он принялся зажигать одно окно за другим над мерцающей морской водой, на которой покачивались и скользили фонари и басовитые гудки создавали причудливую гармонию, и сам стал звездным сводом мечты, навевающим воспоминания о сказочной мелодии, и таким же чудом, как Каркассон, Самарканд и Эльдорадо и все остальные величайшие и полулегендарные города. Вскоре остались позади дорогие моему сердцу древние улочки, узкие, вертлявые, застроенные домами из красного кирпича в георгианском стиле, с маленьким слуховым окошком над парадным входом, с колоннами, которые сверху посматривали на золотившиеся портшезы и деревянные кареты, и едва меня озарило это желанное видение, как я подумал, что наконец-то обрел богатства, которые со временем сделают из меня поэта.

Однако успеху и счастью не суждено было одарить меня собою. В ослепительном дневном свете бесконечные каменные подъемы, которым луна придавала колдовское очарование, стали убогими и нелепыми, а люди, толпами сновавшие по улицам-желобам, казались мне толстыми смуглыми незнакомцами с замкнутыми лицами и узкими глазами, злобными чужаками без мечтаний и родства с окружающим их пейзажем, не имеющими ничего общего с голубоглазым мужем давних времен, который в душе любил зеленые лужайки и пирамидальные крыши белых новоанглийских деревень.

Итак, вместо поэмы, о которой я мечтал, у меня была лишь внушающая дрожь чернота и невыразимое одиночество, и я наконец понял страшную правду, о которой до меня никто даже помыслить не смел, – непроизносимую тайну тайн. Я понял, что этот город из камня и шума не является естественным продолжением старого Нью-Йорка, как Лондон – старого Лондона или Париж – старого Парижа, и что на самом деле он мертвый, а его распростертое тело плохо забальзамировано и кишит странными живыми существами, которые не имеют ничего общего с теми, что населяли его при жизни. Сделав это открытие, я потерял сон, правда, потерянный покой отчасти возвратился ко мне, стоило мне понемногу выработать в себе привычку днем держаться подальше от улиц и выходить только по вечерам, когда темнота возвращает обратно то немногое из прошлого, что еще, подобно привидению, бродит поблизости, и старые белые двери домов вспоминают дюжих молодцев, входивших в них. Ощутив некоторое облегчение, я даже написал несколько стихотворений и все еще удерживался от возвращения домой, считая, что еще не потерпел поражения, которое только и могло заставить меня позорно уползти обратно.

В одну из таких бессонных ночей я встретил его. Это случилось в нелепом дворе на отшибе Гринвича, где я в своем невежестве поселился, считая этот район естественным обиталищем поэтов и художников. Архаичные дорожки и дома, площади и дворы в самых неожиданных местах пленили меня, и даже обнаружив, что поэты и художники всего лишь громко кричат, но на самом деле их эксцентричность – одна мишура, да и всем своим образом жизни они отрицают ту самую чистую красоту, которая только и может быть поэзией и искусством, я все равно из любви к ним остался в Гринвиче. Мне представлялось, что тут было поначалу, когда Гринвич еще представлял собой мирную деревушку, не поглощенную городом, и в предрассветные часы, когда даже все пьяницы отправлялись по домам, я в одиночестве бродил, исследуя таинственные закоулки и естественные наслоения, которые оставили на этом пространстве поколения и поколения людей. Моя душа оживала, и я давал волю мечтам и видениям, которые жадно требовал от меня живший во мне поэт.

Мы встретились пасмурной августовской ночью, часа в два, когда я гулял по задворкам, соединенным между собой неосвещенными коридорами домов и когда-то составлявшим бесконечную сеть живописных аллей. До меня дошли о них какие-то неясные слухи, и я понимал, что не отыщу их ни на какой современной карте, однако самая их забытость привлекала меня, и я принялся разыскивать их с удвоенной энергией. Теперь, когда я их нашел, мое любопытство не знало предела, ибо нечто в их расположении неясно намекало, будто они всего-навсего малая часть темных и сырых дворов, вклинившихся таинственным образом между высокими глухими стенами и за опустевшими трущобами или спрятавшихся за неосвещенными арками, чей покой не нарушают иноязычные орды, так как его оберегают хитрые и неразговорчивые художники, чье искусство не требует публичности и дневного света.

Он со мной разговорился, но никуда не пригласил меня, хотя мимо его внимания не прошли ни мое настроение, ни взгляды, которые я бросал на крылечки с железными поручнями и на двери с дверными молотками. Неяркий ажурный свет из окон падал на мое лицо, зато сам он стоял в тени в своей широкополой шляпе, которая отлично сочеталась с его вышедшим из моды плащом, правда, еще до того, как он обратился ко мне, я ощутил некоторое смятение. Он был очень худ – почти до истощения, и его тихий, едва слышный голос формировался где-то на самом верху дыхания. Он сказал, что уже несколько раз видел меня, и добавил, будто я напоминаю ему его самого своей любовью к старым руинам. Потом он спросил, не буду ли я возражать против сопровождающего, который отлично знает свое дело, да и владеет куда большей информацией, чем может получить новичок.

Когда я заговорил, то на мгновение увидел его лицо в желтом луче из одинокого чердачного окошка. Это было благородное, даже красивое, но немолодое лицо с утонченными чертами, которых никак нельзя было ожидать в этом месте и у человека его возраста. Его лицо понравилось мне, хотя было в нем нечто такое, от чего я пришел в смятение, наверное, оно показалось мне слишком бледным, или слишком бесстрастным, или никак не соответствующим здешнему окружению, чтобы я ощутил покой и доверие. Тем не менее я последовал за ним, потому что в то ужасное время моя душа жила лишь страстью к старинной красоте и тайне, и я счел щедрым подарком судьбы возможность заполучить в сопровождающие того, чьи изыскания наверняка превосходили мои.

Что-то в той ночи удерживало моего закутанного в плащ спутника от разговоров, и почти час мы шли почти в полном молчании, лишь изредка прерываемом комментариями, касавшимися старинных имен и дат, а также перемен, но в основном он жестами указывал мне на незаметные проходы, на коридоры, которые мы одолевали на цыпочках, на кирпичные стены, через которые приходилось перелезать, и один раз на кирпичный туннель с крутыми поворотами, по которому мы долго ползли на четвереньках, отчего я потерял всякое представление о нашем местоположении. Все, что мы видели по пути, было очень старым и красивым, или по крайней мере мне так казалось в неверном свете, однако я никогда не забуду шатающихся ионических колонн, пилястров с желобами, оградных железных столбов с урнами наверху, окон с перемычками и декоративных фонарей, которые становились все причудливей по мере того, как мы углублялись в неисчерпаемую старину.

Мы никого не встретили по пути, и, по мере того как время шло, освещенных окон становилось все меньше и меньше. Уличные фонари были керосиновыми и старинной ромбовидной формы. Позднее я заметил несколько фонарей со свечами, и в конце концов, одолев страшный неосвещенный двор, где мой провожатый в полной темноте направлял меня рукой в перчатке к узкой деревянной калитке в высокой стене, мы вышли на аллею, освещенную фонарями, поставленными перед каждым седьмым домом, и это были настоящие фонари в колониальном стиле с коническим верхом и дырками на каждой стороне. Аллея круто шла вверх – круче, нежели я мог предположить в этой части Нью-Йорка, – и в верхней части упиралась в увитую плющом ограду частного владения, за которой я рассмотрел светлый купол и верхушки деревьев, покачивавшихся на фоне бледного неба. Мой проводник достал тяжелый ключ и открыл низкую арочную калитку из почерневшего дуба с вбитыми в него гвоздями. Показывая мне дорогу, он шагал в темноте по, насколько я понял, гравийной дорожке, приведшей нас к каменной лестнице и к двери в дом, которую он отпер и распахнул передо мной.

Мы вошли, и мне сразу же стало дурно от повеявшего на нас запаха плесени, скопившейся здесь за несколько веков нездорового гниения. Мой хозяин, по-видимому, ничего не заметил, а я из чувства приличия промолчал, когда он повел меня по винтовой лестнице, потом по коридору и в комнату, заперев, как я слышал, за нами дверь. Потом я увидел, как он задергивает шторы на трех маленьких окошках, ясно различимых на фоне светлеющего неба, идет к камину, ударяет кремнем об огниво, зажигает две свечи на канделябре для двенадцати свечей и делает жест, требующий от меня молчания.

В полумраке я разглядел просторную и отлично меблированную библиотеку примерно первой четверти восемнадцатого столетия с великолепными дверными фронтонами, прекрасным дорическим карнизом и чудесным резным камином, заканчивавшимся наверху урной с завитками. Над переполненными книжными полками на одинаковом расстоянии друг от друга висели на стенах отличные фамильные портреты, потемневшие, таинственные и имевшие явное сходство с человеком, который жестом пригласил меня сесть в кресло возле изящного стола в стиле чиппендейл. Прежде чем устроиться напротив меня, мой хозяин помешкал, словно чем-то смущенный, но потом медленно стянул с себя перчатки, широкополую шляпу, плащ и театрально застыл, с головы до ног облаченный в костюм времен короля Георга – парик, кружева, бриджи, шелковые чулки и туфли с пряжками, которых я раньше не заметил. Не спеша опустившись в кресло с гнутой спинкой, он принялся внимательно меня разглядывать.

Без шляпы он показался мне очень старым, хотя прежде это не так бросалось в глаза, и я подумал, уж не стала ли причиной моего смятения не осознанная мною печать его уникального долгожития. Когда он наконец заговорил, его тихий, как будто пустой, тщательно смодулированный голос то и дело начинал дрожать, а я время от времени испытывал большие трудности в понимании его речей, в которые вслушивался с изумлением и почти нескрываемым страхом, возраставшими с каждым мгновением.

– Сэр, вы видите перед собой, – заявил мой хозяин, – человека с эксцентричными привычками, которому нет нужды извиняться за свой костюм перед гостем с вашим умом и вашими наклонностями. Подвергая сомнению лучшие времена, я не решился их принять, даже их платье и привычки, что не может никого обидеть, если не вести себя бесцеремонно. Мне очень повезло сохранить за собой городское гнездо моих предков, хотя бы поглощенное двумя городами, сначала Гринвичем, который начал строиться тут после 1800 года, а потом Нью-Йорком, соединившимся с ним около 1835 года. У моей семьи было много причин держаться за свой дом, и я остался верен моим обязательствам перед предками. Сквайр, которому дом достался в 1768 году, изучал кое-какие искусства и сделал кое-какие открытия, связанные именно с этим местом и требующие строгого присмотра. Некоторые любопытные вещи я намерен показать вам, однако буду требовать от вас соблюдения тайны. Надеюсь, меня не подвело мое знание людей и я не ошибся в вашем стремлении узнать нечто новое и в вашем умении молчать.

Он помедлил, и я кивнул ему. Я уже говорил, что боялся, и все же для моей души не было ничего ужаснее, чем реальная дневная жизнь Нью-Йорка. Будь этот человек безвредным чудаком или владетелем опасной тайны, я все равно последовал бы за ним, желая удовлетворить мою жажду чуда, что бы он ни пожелал мне предложить. Я слушал его.

– Этот… мой предок, – тихо продолжал он, – приобрел некоторые совершенно замечательные качества человеческой воли, такие качества, о которых почти никто не подозревает, но которые имеют власть над поступками не только любого человека, но и над всеми силами и материями Природы, над элементами и пространствами, выходящими за границы Природы. Позволю себе сказать, что он пренебрег святостью пространства и времени и довольно странным образом использовал обычаи краснокожих индейцев, которые когда-то жили на этом самом месте. Индейцы разгневались, увидев, как здесь все застроили, и настойчиво потребовали, чтобы их пускали сюда в полнолуние. Много лет они каждый месяц, если могли, перелезали через стену и творили свои обряды. В ’68 году новый хозяин застал их за этим как-то ночью и, замерев, долго наблюдал за ними. Потом он заключил с индейцами договор. Он отдавал им свободные земли взамен их знаний, которые они частично получили от своих краснокожих предков, а частично от старого голландца времен Генеральных штатов. Оторвать бы ему голову, ибо, боюсь, он сыграл с ними жестокую шутку, не знаю уж, нарочно или не нарочно, но через неделю после того, как он узнал тайну индейцев, он стал единственным человеком на всей земле, который ее знал. Вы, сэр, первый, кому надлежит узнать ее, и будь я проклят, если рисковал напрасно, суясь в… а вас еще не проняло от головы до пяток?

Я и впрямь содрогнулся, услышав совсем другую речь, а он продолжал:

– Знайте же, сэр, что тот… сквайр… получил от индейских ублюдков лишь малую часть того, что мог бы иметь. Он не впустую просиживал штаны в Оксфорде и не зря вел разговоры со старым аптекарем и астрологом в Париже. В конце концов он уразумел, что весь мир не более чем дым нашего разума. Дураку он нипочем, а умный вдыхает и выдыхает его, как настоящий вирджинский табак. Если мы чего-то хотим, мы это получаем, если не хотим – выдуваем прочь. Не скажу, что все оно в точности так есть, но этого хватает, чтобы время от времени устраивать веселенькие представления. Уверяю вас, вы получите больше, чем можете вообразить, так что перестаньте бояться, и я вам покажу кое-что… Идите к окну и стойте тихо.

Мой хозяин за руку подвел меня к одному из двух окошек на длинной стене зловонной комнаты, и мне стало холодно, едва он коснулся меня своими голыми пальцами. Его сухая и твердая кожа была ледяной, и я чуть не отшатнулся от него. Но вновь мне пришло в голову, как пуста и страшна реальная жизнь, поэтому я собрал в кулак все свое мужество, собираясь следовать за ним куда угодно. Подойдя к окну, он раздвинул желтые шелковые занавески и приказал смотреть прямо перед собой. Поначалу я ничего не увидел, кроме мириад крошечных пляшущих огоньков вдали. Потом, словно подчиняясь незаметному движению руки моего хозяина, передо мной разгорелся пожар, и я стал смотреть на море пышной зелени – чистой зелени, а не на море крыш, которое ожидал увидеть. Справа зловеще сверкал Гудзон, а вдалеке прямо передо мной нездоровым сиянием исходило большое соляное болото, все в созвездиях беспокойных светляков. Когда видение погасло, зловещая улыбка появилась на восковом лице старого некроманта.

– Это было до меня… до нового сквайра. Давайте попробуем еще раз.

Я совсем ослабел, был даже слабее, чем после встреч с проклятым современным городом.

– Бог ты мой! – прошептал я. – И ты можешь это в любое время?

Он кивнул и показал черные корешки когда-то желтых клыков, а когда я ухватился за занавеску, чтобы не упасть, он поддержал меня своим ужасным ледяным прикосновением, после чего опять показал на окно.

Вновь показались огоньки… Но на сей раз вид из окна не был мне совсем незнаком. Это был Гринвич, обыкновенный Гринвич, каким он должен был быть, со своими крышами, домами и прелестными зелеными лужайками. Вдалеке все так же светилось болото, а еще дальше я увидел шпили того, чем тогда был Нью-Йорк. Церковь Святой Троицы, собор Святого Павла и Кирпичная церковь доминировали над своими братьями и сестрами, а над всем этим витал слабый запах костра. Я тяжело дышал, но не столько из-за увиденного, сколько из-за того, что подсказывало мне мое воображение.

– Ты можешь… ты смеешь… еще дальше? – спросил я со страхом, и мне показалось, что он тоже испугался на мгновение, но тотчас зловещая усмешка растянула его губы:

– Дальше? От того, что я видел, не стать бы тебе дурацким булыжником! Назад, назад… вперед! Вперед… Смотри, как бы тебе не пожалеть!

Я почти не слышал его, когда он вновь шевельнул рукой и небо засверкало еще ярче, чем раньше. Целых три секунды я смотрел на демоническое зрелище, и в эти секунды я видел пространства, которые потом стали мучить меня в моих снах. Я видел небеса, населенные странными летающими существами, а внизу адский черный город с гигантскими каменными террасами, с воздвигнутыми на них богопротивными пирамидами, по-дикарски взмывающими к луне, со множеством дьявольских огней, горевших в бесчисленных окнах. Я увидел кишащих на воздушных галереях желтых косоглазых жителей города в отвратительных оранжевых и красных одеяниях, плясавших как сумасшедшие под грохот разгоряченных литавр, непристойный стук кастаньет и маниакальный стон труб, который то бесконечно возвышается, то неожиданно падает, как волны нечестивого асфальтового океана.

Я это видел и слышал мысленным слухом дьявольскую какофонию. Это было шумное воплощение того ужаса, который город-труп когда-либо пробуждал в моей душе, и, забыв о приказе молчать, я кричал, и кричал, и кричал, дав волю своим нервам, так что стены шатались вокруг меня.

Когда огонь погас, я увидел, что мой хозяин тоже дрожит, и отчаянный страх сменил на его лице змеиный гнев, вызванный моими криками. Он пошатнулся и ухватился за занавеску, как я прежде, и дико затряс головой, словно загнанный зверь. Бог свидетель, у него были на это причины, ибо едва стихли мои крики, как мы услышали другой звук… адский звук… так что только онемевшие чувства сохранили мне разум и не позволили потерять сознание. Долго и воровски скрипели ступени за запертой дверью, словно по ним поднималась босоногая или обутая в кожу орда, и наконец послышался тихий стук медного запора, поблескивавшего в слабом свете свечи. Старик зашипел на меня, раскачиваясь вместе с занавеской, которую он не выпускал из рук:

– Полнолуние… будь ты… ты… крикливый пес… Ты призвал их, и теперь они пришли за мной! Они в мокасинах… мертвые… Бог вас проклянет, красные дьяволы, потому что я не травил ваш ром… Разве я не хранил вашу проклятую тайну? Вы сами заболели, проклятые, и благодарите за это сквайра… Уходите! Не трогайте задвижку!.. Нет у меня ничего…

В это мгновение три легких, но настойчивых удара потрясли дверь, и белая пена потекла по подбородку обезумевшего от страха старика. Однако, несмотря на страх и отчаяние, он помнил обо мне и сделал шаг к столу, на который я опирался. Занавеска, которую он все еще сжимал в правом кулаке, натянулась и сорвалась с карниза, впустив в комнату лунный свет. Небо светлело на глазах. В зеленоватых лучах луны побледнел свет свечей, и новая волна гниения залила комнату с ее поеденными червями панелями, покосившимся полом, разрушенным камином, расшатанной мебелью и рваными занавесками. Она накрыла и старика тоже, то ли потому, что он был един с нею, то ли из-за его страха, но я видел, как он сморщивается и чернеет, стараясь ухватить меня своими хищными когтями. Только его глаза оставались прежними, и они горели и все сильнее разгорались на его лице, которое обугливалось и уменьшалось.

Стук повторился настойчивее, чем вначале, и на этот раз в нем был звук металла. От черного существа передо мной осталась только голова с глазами, но все равно оно тщетно пыталось одолеть разделявшее нас расстояние, извергая из себя бессмертную злобу. В прогнившую дверь застучали сильнее и чаще, и я увидел сверкнувший в щели томагавк. Я не двигался с места, потому что не мог пошевелиться, но не сводил глаз с отлетавших от двери щепок. Потом она распахнулась, и в комнату ввалилось нечто огромное, бесформенное, чернильно-черное, сверкающее злыми глазами. Оно растеклось, словно масляный поток, по комнате, перевернуло кресло, заползло под стол и наконец добралось до черной головы с горящими глазами, все еще не сводящими с меня грозного взора. Оно поглотило голову и тотчас начало отползать назад, унося с собой свою добычу и не касаясь меня, хлынуло в дверь, вниз по невидимой лестнице, которая опять стала скрипеть, но теперь все тише и тише.

Пол провалился, и я оказался в комнате внизу, весь в паутине и еле живой от страха. Зеленая луна светила в разбитые окна, и я увидел полуоткрытую дверь, а когда вскочил на ноги и отряхнулся, то мимо проскочила ужасная черная масса со множеством горящих глаз. Она искала дверь в подвал и, найдя, исчезла. Мне показалось, что пол подо мной начинает проваливаться, как провалился пол верхней комнаты, и едва до меня донесся грохот сверху, как мимо окошка на западной стене пролетело нечто, очень напоминающее купол. У меня оставалось всего несколько мгновений, и я бросился к входной двери, но не смог ее открыть, тогда схватил стул и, выбив окно, торопливо вылез на неряшливую лужайку с высокой, в ярд, травой и кустами, над которыми плясали лунные лучи. Стена была слишком высокой, ворота заперты, однако я заметил несколько ящиков и, составив их в углу, умудрился забраться наверх и ухватиться за большую каменную урну.

В моем тогдашнем изнеможении я видел лишь странные стены, окна и старинные крыши. Крутую аллею я не мог отыскать, да и то, что еще было видно, быстро покрывалось туманом, встававшим от реки, несмотря на сверкавшую луну. Неожиданно урна, к которой я прилепился, закачалась, словно разделяя мое собственное состояние, и в следующее мгновение я уже падал вниз, мысленно готовя себя к самой страшной участи.

Нашедший меня мужчина сказал, что я, верно, долго полз, несмотря на переломанные кости, потому что кровавый след тянулся за мной, сколько хватало глаз. Подоспевший дождик смыл кровь, и в отчетах было сказано только, что я появился неизвестно откуда возле входа в черный двор недалеко от Перри-стрит.

Больше я не возвращался в страшный лабиринт и ни за что не послал бы туда ни одного нормального человека, даже если бы мог. У меня нет ни малейшего представления, кем или чем был старик, однако я повторяю, что город мертв и кишит всякой нечистью. Мне неведомо, куда он подевался, и я отправился домой, в чистые переулки Новой Англии, которые метут по вечерам благоуханные морские ветры.

1926

Ужас Ред Хука

В нас есть символы как зла, так и добра, и, по моему разумению, мы живем и действуем в непознанном мире, там, где существуют пещеры, тени и обитатели сумерек. Возможно, когда-нибудь человек вернется на путь эволюции, и я верю в то, что внушающие страх предания еще не умерли.

Артур Мэкен

I

Несколько недель назад на углу улицы в деревне Паскоуг на Род-Айленд высокий, крепко сложенный, вполне здорового вида пешеход стал пищей для слухов благодаря исключительно ненормальному поведению. По всей видимости, он спускался с холма по дороге из Чепачета и, дойдя до района, где теснились дома, свернул налево, на оживленную улицу, имевшую вполне городской облик благодаря нескольким коммерческим зданиям. На этом месте без какого-либо видимого повода с ним и случился поразительный припадок: на какой-то миг он бросил странный взгляд на самый высокий из стоявших перед ним домов, а затем ужасающе, надрывно закричал и бросился бежать, не разбирая дороги, после чего споткнулся и упал на следующем перекрестке. Очевидцы помогли ему подняться и отряхнули его одежду, выяснив, что он в сознании, внешне не пострадал и, по всей видимости, припадок уже миновал. Со стыдом он пробормотал что-то о пережитом нервном срыве и, опустив глаза, поплелся назад, вверх по дороге на Чепачет, ни разу не оглянувшись. Странно, что подобное произошло с таким крепко сложенным, с виду здоровым и дееспособным мужчиной, и тем удивительнее были слова одного из случайных свидетелей, узнавшего в нем человека, квартировавшего у известного в округе владельца молочной фермы на окраине Чепачета.

Оказалось, что это полицейский детектив из Нью-Йорка, Томас Ф. Мэлоун, взявший вынужденный отпуск и находящийся под наблюдением врачей после невероятно изнурительной работы над делом о происшествии, шокировавшем всю округу, и разительно усугубившего его состояние несчастного случая. Он принимал участие в облаве, когда рухнули несколько старых кирпичных домов, и, по всей видимости, огромное число жертв, среди которых были как обвиняемые, так и его сослуживцы, окончательно лишило его силы духа. Вследствие этого каждый раз при виде здания, даже отдаленно напоминавшего разрушенные, он испытывал приступ острого, аномального ужаса, и в конце концов психиатры на неопределенный срок запретили ему смотреть на них. Судебно-медицинскому эксперту, чьи родственники жили в Чепачете, эта старомодная деревенька с домами в колониальном стиле представлялась идеальным местом для психологической реабилитации; туда и отправился пациент, дав обещание не приближаться к облицованным кирпичом домам на городских улицах, пока не получит разрешение врача из Вунсокета, на чье попечение его передали. Решив прогуляться до Паскоуга за журналами, он совершил ошибку, заплатив за неповиновение пережитым ужасом, ссадинами и унижением.

Таковы были слухи, ходившие в Паскоуге и Чепачете, и так же считали светила медицины. Впрочем, последним Мэлоун сперва сообщил куда больше, остановившись лишь из опасения пробудить в них недоверие. Так что впоследствии он держал язык за зубами и не стал возражать, когда причиной его пошатнувшегося душевного здоровья единогласно объявили обрушение нескольких заброшенных кирпичных домов в бруклинском районе Ред Хук, повлекшее за собой гибель многих доблестных стражей правопорядка. Все как один говорили, что он не щадил себя, пытаясь очистить это логово беспорядков и насилия, некоторые подробности дела были воистину отвратительными, а неожиданно случившаяся трагедия стала последней каплей. Подобная версия была простой и понятной, а поскольку Мэлоун был человеком далеко не глупым, то заключил, что сгодится и такая. Даже намекнуть этим ограниченным людям на существование ужаса, неподвластного осмыслению – чудовищных домов, кварталов, городов прокаженных, где, словно опухоль, разрасталось зло, привлеченное из древних миров, – означало выписать самому себе билет в палату, обитую войлоком, вместо ссылки на лоно природы, а Мэлоун, несмотря на свои познания в мистицизме, был человеком здравомыслящим. Ему, урожденному кельту, было присуще умение видеть все необычное и потаенное, а зоркий взгляд и логическое мышление помогали найти это в самых заурядных вещах, и благодаря подобному сплаву достоинств этот выпускник Дублинского университета, родившийся в георгианском особняке близ Феникс-парка, к своим сорока двум годам успел многого достичь, порой оказываясь в самых странных местах.

И теперь, думая о том, что он видел, пережил и чего опасался, Мэлоун утвердился во мнении ни с кем не делиться той тайной, что превратила несгибаемого борца с преступностью в дрожащего невротика, что сделала старые кирпичные трущобы и мешанину их темнолицых обитателей вестниками кошмаров и сверхъестественных предзнаменований. Уже не в первый раз плоды его умственного восприятия не получали должного истолкования – да и не являлось ли само погружение в многоязычную бездну подонков нью-йоркского общества выходкой, не поддающейся разумному объяснению? Что мог он рассказать обывателям о древнем колдовстве и фантасмагоричных чудесах, видимых острому взгляду в полном отравы котле, куда разномастная отрыжка омерзительных эпох вливалась ядом, из века в век храня их отвратительный ужас? Он видел ввергающее в трепет адское зеленое пламя, скрытое в оголтелой, беспорядочной хаотической массе, носящей маску показной алчности и таящей внутри богохульство, и кроткой улыбкой отвечал на то, как коренные ньюйоркцы глумились над его расследованием. С каким остроумием, с каким цинизмом они высмеивали его эксцентричные поиски непостижимых тайн, уверяя, что в эти дни в Нью-Йорке нет ничего, кроме дешевизны и пошлости! Один из них даже готов был поспорить с ним на значительную сумму, что он не сумеет – несмотря на множество злободневных публикаций в «Периодическом журнале Дублина» – написать по-настоящему захватывающий рассказ о жизни нью-йоркского дна; сейчас, вспоминая прошлое, он понимал, что вселенская ирония подтвердила те пророческие слова и в то же время тайно доказала ложность их дерзкого смысла. История о том ужасе, что мимолетно явился ему, как и немецкая книга, упомянутая По, «es lasst sich nicht lessen – не позволяет себя прочесть».

II

Мэлоун постоянно чувствовал, что за окружающей реальностью скрываются неведомые тайны. В юные годы он ощущал незримую красоту и упоительный восторг всего мироздания, был поэтом, но бедность, горе и бегство из родной страны вынудили его обратить свой взгляд к более темным сторонам сущего, и теперь его волновали лишь тени зла вокруг. Его повседневная жизнь превратилась в фантасмагорию наблюдений за призрачным злом, то сверкающим зловещей ухмылкой гнилостного нутра на манер Бирдсли[2], то прячущим ужасы за самыми обыденными образами и предметами, как в неброских, менее известных работах Гюстава Доре. Зачастую он считал благом насмешки большинства интеллектуально одаренных людей над сокровенными тайнами, полагая, что, если блестящие умы когда-либо соприкоснутся с таинствами, хранимыми древними, низменными культами, результат будет настолько поражающим, что не только погубит наш мир, но и пошатнет столпы самой вселенной. Без сомнений, все эти размышления были весьма мрачными, но его острый ум и крепкое чувство юмора успешно сводили их на нет. Мэлоун довольствовался тем, что его убеждения воспринимались так однобоко, а запретные видения – так легкомысленно; нервный недуг, до поры скрытый, внезапно одолел его, лишь когда чувство долга швырнуло его в адскую бездну откровений.

Он уже какое-то время числился на участке Батлер-стрит, когда его внимание привлекло происходящее в Ред Хуке. Ред Хук представлял собой лабиринт, где обитала разнородная нищета, находившийся близ старинного портового района напротив Говернорс-Айленд, с грязными улицами, что взбирались от набережной в гору, где длинные, обветшалые Клинтон-стрит и Корт-стрит вели к зданию Бруклинского муниципалитета. Дома здесь были большей частью кирпичными, строились с первой четверти до середины девятнадцатого века, а некоторые глухие улочки и закоулки несли оттенок притягательной старины, в классической литературе именуемый «диккенсовским». Не стоило и пытаться распутать загадочный клубок корней местного населения; сирийцы, испанцы, итальянцы и негры оставили здесь свой грязный след, здесь же встречались и потомки скандинавов и коренных американцев. В этом бедламе на сотнях языков говорил порок, и чужеземные крики вторили плеску маслянистых волн, бившихся в заросшие грязью сваи, и чудовищной органной литании свистков из гавани. Когда-то давно здесь можно было наблюдать куда более радостную картину: светлоглазые моряки жили на нижних улицах, а верхние на холме украшали добротные, большие здания. Пережитки славного прошлого можно было увидеть в постройках, сохранивших следы изящества, изредка встречавшихся благородных церквях, местами мелькали оригинальные детали предшествующей культуры – лестница с истертыми ступенями, обветшалый подъезд, изъеденные червями декоративные колонны или пилястры, фрагменты садов с покосившейся, проржавевшей оградой. Дома в основном возводились из цельных каменных блоков, и периодически попадавшиеся башенки со множеством окон напоминали о днях, когда здесь жили капитаны и судовладельцы, наблюдая за морем.

Из этого переплетения плотской и духовной гнили в небо возносятся богохульства на сотне наречий. Толпы галдящих и распевающих бродяг шатаются вдоль дорог и улиц, изредка чья-то рука незаметно гасит свет и опускает занавески, и чернявые, погрязшие во грехе лица исчезают из окон, стоит появиться кому-то из случайных посетителей. Полицейские потеряли всякую надежду навести здесь порядок и вместо этого пытаются оградить внешний мир от этой скверны. При звуках приближающегося патруля воцаряется призрачная тишина, и никто из задержанных здесь не сотрудничает с полицией. Преступления, что совершаются здесь, своей разнородностью не уступают количеству местных диалектов, в диапазоне от контрабанды рома и нелегальной иммиграции, различной степени беззаконного и аморального поведения до убийств и тяжких увечий в самых гнусных проявлениях. В том, что уровень преступности здесь остается на определенном уровне, нет заслуги местного населения, если только не вменять ему в заслугу искусство заметать следы. В Ред Хук прибывают многие, но немногие покидают его, во всяком случае, посуху – и у тех, кто держит язык за зубами, шансов куда больше.

В текущем положении дел Мэлоуну чудился еле уловимый дух тайн куда более ужасных, чем любой из грехов, порицаемых горожанами и оплакиваемых священниками и филантропами. Как тот, в ком сила воображения сочеталась с научным подходом, он понимал, что в условиях беззакония современным людям свойственна жуткая склонность следовать порочным, инстинктивным моделям полупримативного, дикого поведения в повседневной жизни и религиозных обрядах, и подобно антропологу он, содрогаясь, наблюдал за песнопениями и богохульством процессий, состоявших из мутноглазых, покрытых оспинами молодых людей, шествовавших по улицам в темный предрассветный час. То и дело можно было видеть кучки этих юношей; иногда они зловеще скалились на перекрестках, иногда на дешевых инструментах играли пугающую музыку у подъездов, иногда, одурманенные, клевали носом или нецензурно бранились за столиками закусочных у муниципалитета, иногда шептались у обшарпанных таксомоторов, припаркованных у высокого крыльца разваливающихся домов с плотно занавешенными окнами. Он смотрел на них с дрожью и великим интересом, в чем не мог признаться своим сослуживцам, так как видел за ними чудовищную связующую нить тайной преемственности, некий дьявольский, сокровенный древний образец, всецело лежавший за пределами и куда глубже омерзительной массы их преступлений, образа жизни и притонов, учет которых столь добросовестно и тщательно вела полиция. В душе он был уверен, что они являются наследниками какой-то безобразной первобытной традиции, носителями вульгаризированных, извращенных обрывков знаний культов и обрядов старше, чем само человечество. На это указывали согласованность и неслучайность их действий, и это проявлялось в слабом подобии порядка, таившегося под их внешней неряшливостью и запущенностью. Он не напрасно читал труды, подобные «Ведовским культам Западной Европы» мисс Мюррей[3], и точно знал, что вплоть до наших дней среди крестьян и в тайных обществах систематически практикуются внушающие страх негласные собрания и оргии, корнями уходящие в темные верования, предшествующие индоевропейскому миру, в расхожих преданиях именуемые черными мессами и ведьмиными шабашами. Он ни на мгновение не сомневался в том, что эти адские пережитки древнего туранско-азиатского колдовства и культов плодородия не вымерли полностью, и часто задавался вопросом, насколько они старше и мрачнее, чем самые зловещие из связанных с ними легенд.

III

К самой сути происходящего в Ред Хуке Мэлоуна подвело дело Роберта Сайдема. Сайдем был литературно образованным отшельником, происходившим из старинного голландского рода, обладал доходом, позволявшим сводить концы с концами, при этом оставаясь независимым, и обитал в просторном, хоть и запущенном, особняке, построенном его дедом во Флэтбуше в те времена, когда там стояли лишь приятные глазу колониальные домики, окружавшие увитую плющом реформатскую церковь с колокольней и голландским кладбищем за железной оградой. В своем одиноком доме, отделенном от Мартенс-стрит двором с вековыми деревьями, Сайдем предавался чтению и размышлениям примерно шесть десятков лет, за исключением одного эпизода, имевшего место с четверть века назад, когда он отправился в Старый Свет и на протяжении восьми лет пропадал неизвестно где. Держать слуг ему было не по карману, и редкий гость нарушал его полное одиночество; он тщательно сторонился каких-либо близких и дружеских отношений, а редких знакомцев принимал в одной из трех комнат первого этажа, что содержались в порядке, – огромной библиотеке с высоким потолком, вдоль стен которой стояли полки, где громоздились истрепанные книги, имевшие массивный, старомодный и слегка отталкивающий вид. Ни то, как разрослось поселение, ни его поглощение Бруклином ничего не значили для Сайдема, и в городе мало-помалу стали о нем забывать. Старожилы все еще узнавали его на улице, но для большинства из тех, кто был помоложе, он был всего лишь чудаковатым, обрюзгшим стариком, чьи нечесаные седые волосы, щетина на лице, засаленный черный костюм и трость с золотым набалдашником вызывали лишь удивленные взгляды, и ничего более. Мэлоун ни разу не видел его до тех пор, пока служба в полиции не свела его с этим делом, но до него доходили слухи о том, что тот обладает немалым авторитетом в области средневековых поверий, и однажды безуспешно попытался найти уже вышедшую из печати брошюру Сайдема о Каббале и легенде о Фаусте, по памяти цитируемую его другом.

«Дело» затронуло Сайдема, когда его единственные дальние родственники обратились в суд с целью признать его невменяемым. Подобные действия стали для всех неожиданностью, но были предприняты лишь после долгих наблюдений и горестных прений. Мотивация основывалась на некоторых странных переменах в его манере выражаться и привычках: нелепых упоминаниях о грядущих удивительных событиях и бесчисленных посещениях пользующихся дурной славой кварталов Бруклина. С годами он опускался все больше и теперь походил на настоящего попрошайку, которого стыдились друзья, встречая его на станциях подземки; также его видели околачивающимся на скамейках близ муниципалитета в компании чернявых приезжих зловещего вида. Едва раскрыв рот, он начинал трепаться о неограниченных силах, которыми вот-вот завладеет, и, хитро ухмыляясь, повторял таинственные слова или имена: «Сефирот», «Ашмадай», «Самаэль». В ходе судебного разбирательства выяснилось, что свои доходы и капитал он растратил на приобретение загадочных фолиантов, доставленных из Лондона и Парижа, и содержание убогой полуподвальной квартирки в Ред Хуке и там бывал почти каждую ночь, принимая странные делегации из головорезов, мешавшихся с иноземцами, и, по всей видимости, проводил некие торжественные богослужения, но за зелеными шторами в окнах ничего не было видно. Следившие за ним детективы докладывали о диких криках, песнопениях и топоте ног, что слышались во время этих ночных церемоний, содрогаясь при упоминании об их диком буйстве и остервенении, несмотря на жуткие оргии, нередкие в этом погрязшем в пороке квартале. Однако же, когда назначили слушание дела, Сайдему удалось сохранить свободу от ограничения собственной воли. В суде он держался изысканно и здраво, открыто признавая эксцентричность собственного поведения и вычурную манеру выражаться, приобретенные благодаря чересчур усердным изысканиям и исследованиям. Он утверждал, что занимался исследованием определенных европейских верований, требовавшим от него как можно более близкого знакомства с иноязычным контингентом, а также их песнями и народными танцами. Сама мысль о том, что, судя по намекам его родственников, средства его идут на содержание какого-либо низменного тайного общества, была откровенно смехотворной и говорила лишь о скудости их представлений о нем самом и его трудах. После столь невозмутимых пояснений он восторжествовал, и ему было позволено беспрепятственно удалиться из зала суда, а детективов, нанятых Сайдемами, Корлирами и Ван Брантами, с недовольством отозвали.

На этом этапе к делу привлекли федеральных агентов и полицию, в том числе и Мэлоуна. Правоохранительные органы с интересом наблюдали за действиями Сайдема и неоднократно привлекались для содействия частным детективам. В ходе расследования выяснилось, что новые сообщники Сайдема числились в рядах самых закоренелых и злокозненных преступников из подворотен Ред Хука и что по меньшей мере треть из них была известными рецидивистами, обвинявшимися в кражах, нарушении общественного порядка и незаконном ввозе мигрантов. Несомненно, можно было без преувеличения сказать, что круг ближайших к старому исследователю людей почти целиком состоял из членов шайки отъявленных преступников, промышлявших контрабандным ввозом безымянного, неописуемого азиатского сброда, который на острове Эллис благоразумно решили выслать обратно. В переполненных трущобах на Паркер-Плейс – ныне носящей другое имя, – где в полуподвале Сайдем снимал квартиру, выросла весьма необычная колония неклассифицируемых косоглазых ублюдков, пользовавшихся арабским алфавитом, от которых яро открещивались сирийцы по всей Атлантик-авеню и за ее пределами. Всех их можно было бы депортировать ввиду отсутствия каких-либо документов, но бюрократическая машина работает медленно, а в отсутствие общественного резонанса обитателей Ред Хука предпочитали не трогать.

Эти существа собирались в ветхой каменной церкви, по средам использовавшейся в качестве дансинг-холла; ее готические контрфорсы вздымались в гнуснейшей части портового района. Номинально она считалась католической, но бруклинские священники единогласно отказывали ей в данном статусе и аутентичности, и полицейские соглашались с ними, слыша те звуки, что доносились оттуда по ночам. Мэлоуну казалось, что у пустой, неосвещенной церкви он слышал ужасные, надтреснутые низкие звуки органа откуда-то из-под земли, а наблюдателей пугали дикие вопли и гул барабанов, сопровождающие видимые обряды. На допросе Сайдем утверждал, что, по его мнению, истоки этих ритуалов лежали в смеси несторианского христианства и тибетского шаманизма. Он предположил, что большинство прихожан составляли монголоиды родом из Курдистана или близлежащих земель – и Мэлоун не мог не вспомнить, что Курдистан населяют йезиды, последние потомки персидских дьяволопоклонников. Как бы там ни было, благодаря шумихе, поднявшейся из-за дела Сайдема, стало очевидным, что волна этих нелегальных мигрантов захлестнула Ред Хук, и число их все растет благодаря сговору контрабандистов и бездействию таможенников и портовой полиции; они уже заполонили Паркер-Плейс и быстро расселялись по вышележащим кварталам, пользуясь на удивление дружеским расположением обитавших там разношерстных выходцев из других стран. Их коренастые фигуры и характерные косоглазые физиономии гротескно контрастировали с броской американской одеждой, все чаще появляясь среди попрошаек и бродячих гангстеров в районе близ муниципалитета, пока наконец в полиции не сочли необходимым поставить их всех на учет, выяснив род занятий и источники дохода, и по возможности найти способ устроить на них облаву, передав на попечение иммиграционной службы. С согласия федерального бюро и городской полиции это дело было поручено Мэлоуну, и, приступив к прочесыванию Ред Хука, он понял, что балансирует на краю бездны неописуемого ужаса, где его ждала оборванная, неряшливая, сатанинская фигура врага – Сайдема.

IV

Методы работы полиции отличаются разнообразием и неординарностью. Мэлоун, с виду бесцельно болтаясь по улицам, затевая безобидные разговоры, вовремя предлагая собеседнику глотнуть из фляги или вдумчиво беседуя с напуганными заключенными, сумел собрать множество разрозненных сведений о движении, приобретавшем все более угрожающие черты. Новоприбывшие действительно были курдами, но изъяснялись на загадочном диалекте, неизвестном современным филологам. Те из них, кто был чем-то занят, большей частью работали грузчиками в порту или торговали с лотков на улице, хотя их можно было заметить прислуживающими в греческих ресторанах или продающими газеты в киосках. Однако большинство из них, не имевшее никаких источников дохода, безусловно занималось противозаконной деятельностью, и контрабанда с бутлегерством были самыми невинными из преступлений. В город их привозили на пароходах, в основном на фрахтовых судах, и скрытно, безлунными ночами, переправляли на шлюпках к определенному причалу, а затем по укромному каналу к потайному подземному водоему, расположенному под одним из домов. Мэлоун не смог найти ни причал, ни канал, ни этот дом, так как показания допрашиваемых были весьма путаными, а их точная расшифровка лежала за пределами возможностей даже самых искусных переводчиков; также он не добился от них внятного объяснения причины, по которой их систематически ввозят сюда. Они избегали говорить, откуда именно прибыли, и постоянно были настороже, не выдавая посредников, что разыскали их и сопровождали в пути. Более того, едва заслышав вопрос о том, зачем они здесь, они испытывали приступ острого ужаса. Уголовники иных кровей были столь же немногословны, и все, что удалось выяснить, – какое-то божество или великий жрец пообещали им неслыханные силы, невиданную славу и власть в чужой земле.

И новоприбывшие, и закоренелые преступники регулярно посещали тщательно охраняемые ночные сборища Сайдема, и вскоре полицейские узнали, что прежний отшельник снимал и другие квартиры, где размещались те из гостей, что знали пароль; в итоге он полностью заселил ими три дома, дав прибежище множеству своих сообщников. Теперь он все меньше времени проводил дома во Флэтбуше и появлялся там, только чтобы забирать некоторые книги, а затем возвращать их; вид его и повадки теперь стали совершенно отталкивающими. Мэлоун дважды пытался побеседовать с ним, но оба раза получил грубый отказ. Тот утверждал, что ничего не знает ни о тайных заговорах, ни о каких-либо обществах и не представляет, как здесь оказались эти курды и что им было нужно. Он всего-то желал спокойно изучать фольклор иммигрантов, поселившихся в этом районе, и не понимал, по какому праву полиция вмешивается в его дела. Мэлоун упомянул, что с восхищением прочел старую брошюру Сайдема о Каббале и других преданиях, но старик смягчился лишь на мгновение. Он подозревал, что его гость что-то вынюхивает, и категорически отказался продолжать разговор; в конце концов сам Мэлоун с отвращением отступился от него, обратив свои поиски к иным источникам информации.

Мы никогда не узнаем, что Мэлоун сумел бы вытащить на свет божий, если бы мог вести это дело непрерывно. Фактически благодаря какому-то глупому разногласию меж федеральным бюро и городскими властями расследование на несколько месяцев остановилось, а детективу была поручена иная работа. Но он нисколько не утратил былой интерес к старому делу и поразился внезапной перемене, произошедшей с Робертом Сайдемом. В то же время, когда волна похищений и исчезновений захлестнула Нью-Йорк, опустившийся ученый преобразился самым поразительным образом, противоречившим здравому смыслу. Однажды его увидели у здания муниципалитета гладко выбритым, тщательно постриженным, одетым безупречно и со вкусом, и с тех пор его облик каждый день незаметно менялся к лучшему. Он стал следить за собой с беспрерывной педантичностью, в глазах его появился необычный блеск, речь стала четкой, и тело мало-помалу утрачивало признаки былой тучности. Теперь он выглядел моложе своих лет, походка его стала упругой, вид жизнерадостным, а волосы поразительным образом переменили цвет, лишившись седины без помощи краски. Шли месяцы; одежда его становилась все более роскошной, и наконец он потряс своих новых друзей, отреставрировав и заново отделав особняк во Флэтбуше, где устроил череду приемов, пригласив всех, кого только смог вспомнить, с особой теплотой встретив своих родственников, полностью простив им недавнее намерение заключить его в сумасшедший дом. Кто-то явился из любопытства, кто-то из чувства долга, но всех пленила явная благосклонность и учтивость бывшего отшельника. Он заявил, что выпавшие на его долю труды близки к завершению и что недавно получил наследство от полузабытого европейского друга, намереваясь провести остаток лет как можно ярче благодаря вновь обретенной молодости, вернувшейся к нему после отдыха, бережного отношения к собственному здоровью и соблюдения диеты. Его все реже видели в Ред Хуке и все чаще в обществе людей, к которым он принадлежал с рождения. Полицейские отметили, что теперь криминальные элементы предпочитали встречаться в старой церкви, используемой для танцев, а не в полуподвальной квартире на Паркер-Плейс, хотя в ней, как и в других содержавшихся Сайдемом, по-прежнему кишели тлетворные сборища.

Вслед за этим, с большим интервалом, произошли два события, вызвавшие крайний интерес у Мэлоуна, напрямую связавшего их с делом. Первым было малозаметное объявление в «Игл», где говорилось о помолвке Роберта Сайдема с мисс Корнелией Герритсен из Бэйсайда, девушкой, обладавшей безупречной репутацией в обществе, являвшейся дальней родственницей престарелого жениха; вторым – полицейская облава, устроенная в старой церкви после сообщения о том, что лицо одного из похищенных детей мельком видели в одном из подвальных окон. Мэлоун лично принимал участие в рейде, тщательно осмотрев здание изнутри. Ничего не нашли – собственно, на момент прибытия полиции здание пустовало, но чуткий кельт встревожился при виде некоторых деталей интерьера. На некоторых из настенных панелей были грубо намалеваны лики святых, но черты их были слишком мирскими, слишком язвительными, и подобные вольности были непростительны даже для дилетанта, напрочь лишенного благопристойности. Надпись на греческом над кафедрой проповедника также вызывала у него неприязнь; слова ее были древним заклинанием, однажды уже встречавшимся ему во время учебы в Дублине, и буквально они переводились следующим образом:

«О подруга и спутница ночи, ты, что радуешься лаю собак и пролитой крови, скитаешься среди теней меж гробниц, жаждешь крови и несешь ужас смертным, Горго, Мормо, многоликая луна, милостиво воззри на наши жертвы!»

Он вздрогнул, прочтя эту надпись, и с тревогой вспомнил надтреснутые звуки органа, слышавшиеся по ночам у церкви будто из-под земли. При виде ржавчины на ободке металлической чаши, стоявшей на алтаре, его снова охватила нервная дрожь, и он замер в нерешительности, почуяв непонятное, жуткое зловоние, исходившее откуда-то поблизости. Воспоминание о звуках органа преследовало его, и он с особым тщанием обследовал подвал, прежде чем уйти. Эта церковь вызывала у него неимоверное отвращение, и все же, быть может, богохульные образы и надписи на ее стенах являлись всего лишь вульгарной выходкой безграмотного невежды?

Близилась свадьба Сайдема, и все разгорался скандал, раздутый газетчиками в связи со вспышкой похищений. Большинство жертв составляли дети бедноты, но их число все возрастало, равно как и гнев общественности. Пресса наперебой требовала от полиции решительных действий, и снова участок на Батлер-стрит отрядил своих сотрудников на вылазку в Ред Хук для сбора улик, выявления и задержания преступников. Мэлоун был рад вновь заняться прежним делом и охотно принял участие в обыске одного из домов Сайдема на Паркер-Плейс. Похищенных детей не нашли, несмотря на слухи об их криках и найденной поблизости красной ленточке, но картины и грубо намалеванные надписи на облупленных стенах большинства комнат, а также примитивная химическая лаборатория на чердаке убедили детектива в том, что он напал на след чего-то грандиозного. Картины были омерзительными – на них были изображены всевозможные гнусные твари и пародии на человеческие фигуры, не поддающиеся описанию. Надписи на арабском, греческом, латыни и иврите были сделаны чем-то красным. Мэлоун мало что смог разобрать, но увиденного было достаточно, чтобы судить об их зловещей, оккультной сути. Нижеприведенное изречение на подобии гебраизированного эллинистического греческого языка повторялось чаще всего, наводя на мысль о самых чудовищных заклинаниях эпохи александрийского декаданса, служивших для призыва демонов:

«HEL • HELOYM • SOTHER • EMMANVEL • SABAOTH • AGLA • TETRAGRAMMATON • AGYROS • OTHEOS • ISCHYROS • ATHANATOS • IEHOVA • VA • ADONAI • SADAY • HOMOVSION • MESSIAS • ESCHEREHEYE»[4].

Повсюду мелькали магические круги и пентаграммы, служившие бесспорным подтверждением верований и стремлений обитателей этого мерзкого логова. В подвале обнаружилось нечто престранное – куча слитков чистого золота, беспечно прикрытая мешковиной, и на сверкающей поверхности каждого из них были те же тайные знаки, что и на стенах. Косоглазые ублюдки, сыпавшиеся изо всех щелей, не оказали полиции почти никакого сопротивления. В отсутствие каких-либо существенных доказательств пришлось оставить все как есть, но капитан полицейского участка отправил Сайдему уведомление, предложив тому впредь пристальнее следить за благонадежностью своих нанимателей и протеже ввиду растущего общественного недовольства.

V

Затем пришла пора июньской свадьбы, и та произвела настоящий фурор. К полудню весь Флэтбуш был охвачен весельем, и украшенные флажками автомобили заполонили улицы близ старинной голландской церкви, где для защиты от солнца соорудили навес от дверей до самой дороги. По масштабу и элегантности свадьба, устроенная Сайдемами и Герритсенами, превзошла все остальные местные торжества, и хоть процессия, сопровождавшая невесту и жениха к пристани Канард, состояла не из самых видных представителей общества, но имена всех ее участников можно было найти в светском календаре. В пять часов прощания завершились, и громоздкий лайнер, покинув причал, медленно развернулся носом к открытому морю, отдав буксирный трос, и направился в бескрайний океан, навстречу чудесам Старого Света. К вечеру корабль оставил позади внешний рейд, и неспящие пассажиры наблюдали за звездами, мерцавшими в небе над чистыми водами.

Никто не мог сказать, что первым привлекло всеобщее внимание – гудок грузового парохода или крик. Возможно, они послышались одновременно, но смысла разбираться в этом не было. Крик раздался из каюты Сайдема, и выбивший дверь матрос мог бы рассказать о том, что за ужасное зрелище он увидел, если бы не обезумел, так как вопли его были куда громче, чем крики жертв; затем он с глупой ухмылкой принялся носиться по всему кораблю, пока его не изловили и не заковали в наручники. Корабельному врачу, вошедшему в каюту следом и спустя мгновение включившему свет, удалось сохранить рассудок, но он никому не сказал об увиденном и лишь спустя немалое время изложил все в письме, отправив его Мэлоуну в Чепачет.

Произошло убийство – жертвы были задушены, но тогда ему не было нужды упоминать о том, что отметины когтей на горле миссис Сайдем не могла оставить рука ее мужа или любого из живущих людей, как и о том, что на белой стене на миг промелькнули мерзкие красные письмена, позднее воспроизведенные им по памяти и значившие не что иное, как вселявшее ужас халдейское имя «ЛИЛИТ». Тогда не стоило говорить о них, ведь исчезли они так же быстро, как и появились; что же до Сайдема, то, по крайней мере, врачу удалось удержать остальных за дверью каюты прежде, чем самому делать какие-то выводы. В письме он недвусмысленно давал понять, что не смог разглядеть это существо. Еще до того как он включил свет, открытый иллюминатор застило нечто фосфоресцирующее, и снаружи в ночи послышалось подобие дьявольского хихиканья, но он не увидел даже силуэта. В качестве доказательства доктор приводил тот факт, что до сих пор не сошел с ума.

Вслед за этим всеобщее внимание привлек грузовой пароход. С него спустили шлюпку, и ватага темнолицых нахальных головорезов в офицерской форме поднялась на борт временно остановившегося кьюнардского лайнера. Они потребовали выдать им Сайдема или его тело – им было известно, что он отправился в путешествие, как и то, что он должен был умереть. Капитанская палуба в этот момент напоминала сумасшедший дом, так как в какой-то промежуток времени между заявлением судового врача и требованием, выдвинутым людьми с трапа, растерялись даже самые здравомыслящие и хладнокровные моряки. Внезапно возглавлявший шайку незваных гостей араб с гнусной негроидной гримасой вытащил грязный смятый лист бумаги и протянул его капитану. На нем стояла подпись Сайдема, а слова этого необычного сообщения были следующими:

«При условии моей внезапной смерти или необъяснимого несчастного случая, произошедшего со мной, прошу передать меня или мое тело в руки подателя сего документа и сопровождающих его лиц. От неукоснительного выполнения этой просьбы зависит все – как для меня, так и для вас. Разъяснения будут даны позже, а теперь не подведите меня.

Роберт Сайдем».

Капитан и доктор переглянулись, и последний что-то шепнул первому. Наконец, они с довольно беспомощным видом кивнули в знак согласия и направились в сторону каюты Сайдема. Врач посоветовал капитану отвести взгляд, открывая дверь и пуская внутрь чужеземных моряков; с облегчением он вздохнул, лишь когда после необъяснимо долгих приготовлений они наконец покинули помещение со своей ужасной ношей. Тело было спеленуто простынью из каюты, и доктор был рад тому, что под ней нельзя было разглядеть черты покойного. Каким-то образом чужакам удалось перенести тело через борт на шлюпку и убраться на свой пароход, не раскрывая тела. Лайнер снова набрал ход, а врач и корабельный гробовщик вернулись в каюту Сайдема, чтобы по возможности привести в надлежащий вид тело его супруги. И снова доктор был вынужден безмолвствовать и даже скрывать правду, так как они стали свидетелями кошмарного зрелища. Когда гробовщик спросил его, зачем он выпустил всю кровь из тела миссис Сайдем, он не стал утверждать, что непричастен к этому, как не стал и указывать на пустую полку, где раньше стояли бутылки со спиртным, от первоначального содержимого которых, судя по запаху из раковины, в спешке избавились. Карманы этих людей – если они вообще были людьми – предательски топорщились, когда они покидали судно. Двумя часами позже по радиосвязи всему миру сообщили о страшной трагедии, опустив ее подробности.

VI

Тем же июньским вечером, ничего не зная о том, что тем временем происходило в море, Мэлоун сбивался с ног, рыща по закоулкам Ред Хука. Внезапное брожение охватило весь район, и его обитатели, словно получив некий исключительно важный сигнал по сарафанному радио, в ожидании сгрудились у старинной церкви и домов на Паркер-Плейс. Только что исчезли трое детей из норвежских семей, живших у канала Гованус, и все твердили о том, что те из викингов, что покрепче, уже собираются в мстительную толпу. Мэлоун неделями пытался убедить начальствующих лиц в необходимости проведения всеобщей облавы, и вот, в конце концов, побуждаемые причинами более близкими их обывательскому мышлению, нежели догадки дублинского мечтателя, они согласились нанести решающий удар. Решающим фактором стала угроза массовых беспорядков, и практически к полуночи для рейда к Паркер-Плейс и в окрестности стянулись силы трех участков. С петель слетали двери, всех подозрительных бродяг задерживали, и под натиском полицейских комнаты, освещенные лишь свечами, изрыгали невероятное количество разносортных чужеземцев в узорчатых одеждах, митрах и прочем мистическом убранстве. Множество улик пропало во время борьбы, так как некие предметы злодеи торопливо сбрасывали в неизвестно откуда взявшиеся колодцы, а предательские запахи тонули в едком аромате зажженных в спешке благовоний. Но брызги крови были повсюду, и Мэлоун с отвращением вздрагивал, увидев жаровню или алтарь, что все еще курились дымом.

Ему хотелось везде успеть, и он решил остановиться на полуподвальной квартире Сайдема, лишь узнав от связного, что ветхая церковь совершенно пуста. Он заключил, что в той квартире должны находиться улики, связанные с сектой, лидером которой, несомненно, являлся престарелый оккультист, и потому с упоением переворачивал вверх дном комнаты, где чувствовался слабый запах плесени и мертвечины, и рассматривал странные книги, инструменты, золотые слитки, склянки с притертыми пробками, разбросанные как попало. Вдруг тощая черно-белая кошка скользнула у него между ног, и он споткнулся, опрокинув мензурку, наполовину заполненную какой-то красной жидкостью. Тогда он сильно испугался и до сих пор не уверен в том, что видел в действительности, но ему все еще снится, как чудовищно исказился облик поспешно скрывающейся кошки.

Наконец он добрался до запертой двери, ведущей в подвал, и огляделся в поисках чего-нибудь подходящего, чтобы выбить ее. Поблизости стоял тяжелый табурет, чье сиденье было куда прочнее старых досок. Сперва они треснули, а затем подалась и дверь, ломаясь с другой стороны; завыл леденящий ветер, запахло бездонным колодцем, и едва он протиснулся в образовавшийся проем, его тело, словно кольца змеи, объяла сила, подобно которой не было ни в небе, ни на земле, и потащила парализованного детектива навстречу неизмеримой, ревущей, шепчущей, взрывающейся хохотом бездне.

Разумеется, ему все приснилось. Все психиатры твердили ему об этом, и у него не нашлось доказательств для опровержения их слов. Он и в самом деле предпочел бы счесть сном все, что случилось, и тогда зрелище старых кирпичных трущоб и смуглых чужеземных лиц было бы не таким душераздирающим. Но все, что происходило с ним тогда, казалось ужасающе правдоподобным, и ничто не способно стереть из его памяти образы крипт, погруженных во мрак, колоссальных аркад и расплывчатые фигуры исполинских, жутких тварей, безмолвно бродивших, сжимая в лапах полусъеденные тела моливших о пощаде или безумно хохочущих жертв, в которых все еще теплилась жизнь. Ароматы фимиама и вонь разложения сливались в тошнотворном союзе; из полумрака таращились бессчетные глаза неясных, едва различимых, бесформенных элементалей. Где-то впереди черные волны тягуче плескались об ониксовый причал, и дрожащий, хриплый звон колокольчиков возвестил прибытие голой, фосфоресцирующей, сумасбродно хихикающей, плывущей во мгле бестии, что выбралась из воды и вскарабкалась на стоявший в тени резной золотой пьедестал, где и устроилась на корточках, зловеще осклабившись.

Со всех сторон сюда сходились туннели, где царила бесконечная ночь; казалось, здесь лежит источник заразы, которой суждено поразить и поглотить земные города, ублюдочной, погибельной волной захлестнув все человечество. Космический[5] грех гноился здесь нарывом, и здесь нечестивые обряды пробудили саму смерть, что скалилась, готовая двинуться маршем, чтобы сгноить всех нас, превратив в ноздреватых омерзительных уродов, что не примет ни одна могила. Здесь творил свой нечистый суд сам Сатана, и прокаженные члены фосфоресцирующей Лилит омывала кровь безвинных детей. Инкубы и суккубы завывали, вознося хвалу Гекате, и безглавые уродцы блеяли в честь Великой Матери. Козлы плясали под визг несносных тонких флейт, а эгипаны гнались за безобразными фавнами по камням, похожим на раздутых жаб. Явились и Молох, и Ашторет, ведь среди этой квинтэссенции грехопадения рушились все границы разума, и человеку открывались горизонты всех кошмарных сфер и запретных измерений, что зло творило по своему образу и подобию. Весь белый свет и вся природа были беспомощны перед натиском сил ночи, явившихся из ее распечатанных колодцев, и ни один колдовской знак, ни одна молитва не в силах были сдержать неистовство кошмарного шабаша, грянувшего по вине завладевшего гнусным ключом ученого мужа, случайно нашедшего запертый сундук, до края полный дьявольским знанием, во власти орды святотатцев.

Внезапно луч естественного света прорезал призрачный морок, и среди содома богохульных звуков, изрыгаемых всей этой нежитью, Мэлоун услышал плеск весел. Из тьмы явилась лодка с фонарем на носу, пришвартовалась к причалу с железным кольцом и исторгла на осклизлые камни темнокожих людей, груженных чем-то тяжелым, закутанным в простынь. Они поднесли ее к голому фосфоресцирующему порождению ада, восседавшему на резном золотом пьедестале, и тварь, хихикая, вцепилась в саван. Распеленав свою ношу, они поставили стоймя у пьедестала мертвое тело тучного старика со всклокоченной бородой и нечесаными седыми волосами. Фосфоресцирующая тварь вновь захихикала, и люди, достав из карманов бутылки, омыли ее ноги чем-то красным, а затем передали бутылки ей, и она опустошила их.

Неожиданно из бесконечной тьмы под аркадами одного из туннелей послышался демонический хрип и свист нечестивого органа, одышливо урчавшего адским, надтреснутым, зловещим басом. В тот же миг, словно наэлектризовавшись, все, что двигалось вокруг, выстроилось в церемониальном порядке, и чудовищная процессия поползла туда, где слышался звук – козлы, сатиры, эгипаны, инкубы, суккубы, лемуры[6], раздутые жабы и бесформенные элементали, воющие страшилища с песьими головами и прочие чудовища, ступавшие во тьме под предводительством омерзительной голой фосфоресцирующей твари, что сошла с резного золотого пьедестала и теперь нахально вышагивала впереди, держа на руках труп обрюзгшего старика с застывшим взглядом. Темнокожие чужеземцы приплясывали позади, и все шествие скакало и прыгало с дионисийским безумием. Одурманенный, словно в горячечном бреду, Мэлоун, шатаясь, сумел сделать несколько шагов им вслед, не понимая, где находится и реально ли все происходящее. Затем он развернулся, споткнулся и опустился на холодные влажные камни, хватая ртом воздух и дрожа, а демонический орган все хрипел, и все слабее становились завывания, барабанный бой и звон колокольцев безумного шествия.

Где-то вдали ему все еще смутно слышались чудовищные песнопения и мерзкие хрипы. Из тьмы туннеля под аркадой доносились то стоны, то завывания остервенелого сборища, постепенно сменившиеся ужасными словами греческого заклятия, уже знакомыми Мэлоуну по надписи над кафедрой старинной церкви.

«О подруга и спутница ночи, ты, что радуешься лаю собак (из чьей-то пасти вырвался жуткий вой) и пролитой крови (послышались неописуемые звуки, им вторили ужасающие вопли), скитаешься среди теней меж гробниц (свистящий вздох), жаждешь крови и несешь ужас смертным (короткие, резкие вскрики бессчетного множества глоток), Горго (и сонмище откликнулось эхом), Мормо (повторенное исступленно), многоликая луна (вздохи, визг флейты), милостиво воззри на наши жертвы!»

С последним словом заклятия вся толпа надрывно завопила, почти затмив надтреснутое хрипение басившего органа. И разом ахнуло полчище глоток, загалдело, залаяло, заблеяло: «Лилит, Великая Лилит, се князь твой!» Вновь послышались крики, затем озлобленный гвалт и дробный стук ног, бегущих по камням. Топот приближался, и Мэлоун, приподнявшись на локте, посмотрел в ту сторону.

Мрак подземелья, еще недавно столь густой, слегка рассеялся, и перед ним в дьявольском свечении явилось то, что не должно было ни бежать, ни чувствовать, ни дышать, – мертвое тело тучного старика с застывшим взглядом, теперь двигавшееся без какой-либо поддержки и вернувшееся к жизни путем только что завершившегося адского обряда. За ним гналась голая, хихикающая, фосфоресцирующая тварь, сошедшая с резного пьедестала, чуть поодаль виднелись запыхавшиеся темнокожие чужеземцы и мерзкая свора всей прочей разумной погани. Труп значительно оторвался от преследователей, всей силой гниющих мышц устремляясь к своей цели, резному золотому пьедесталу, очевидно, заключавшему в себе великую магическую силу. Всего лишь миг – и он достиг его, а полчище преследователей все ускоряло свой отчаянный бег. Но они уже опоздали, так как с последним, разрывающим жилы усилием воззрившийся в пустоту труп того, кто был Робертом Сайдемом, достиг своей победной цели и рухнул на пол, растекаясь студенистой массой. Сила толчка была неимоверной, и сперва казалось, что пьедестал выстоит, но стоило телу толкавшего превратиться в мерзкое грязное месиво, как тот покачнулся, опрокинулся и, наконец, слетел со своего ониксового основания, упав прямо в мутные воды, откуда в последний раз блеснул резным золотом, прежде чем погрузиться в невообразимую бездну мрачного Тартара. В тот же миг ужасающее зрелище померкло в глазах Мэлоуна, и он, теряя сознание, услышал оглушительный грохот, с которым, казалось, обрушилось все вселенское зло.

VII

Все то, что в полной мере удалось увидеть Мэлоуну в своем сне, прежде чем он узнал о смерти Сайдема и о том, что его тело перенесли на борт другого судна, удивительным образом дополняли странные обстоятельства дела, хоть это и не является причиной верить ему. Три старых дома на Паркер-Плейс, без сомнения находившиеся в крайней степени запустения и ветхости, обрушились без какой-либо причины; внутри в этот момент находилась половина всех сотрудников полиции вместе с большей частью преступников, и почти все они погибли под завалами. Выжили только те, кто был на цокольном этаже или в подвале, и Мэлоуну посчастливилось находиться глубоко под домом Роберта Сайдема. Он действительно был там, и никто не станет отрицать этого. Его обнаружили в бессознательном состоянии, лежащим у кромки подземного озера, воды которого были чернее ночи, а в нескольких футах поодаль покоилась чудовищная, разложившаяся груда плоти, и лишь идентифицировав зубы удалось установить, что останки принадлежат Сайдему. Теперь все было ясно: сюда вел подземный туннель контрабандистов, и люди, забравшие тело Сайдема с лайнера, доставили его домой. Их так и не нашли; по меньшей мере не удалось опознать никого из них, и судовой врач до сих пор не разделяет уверенности, с которой полиция сделала столь простые выводы.

Очевидно, что Сайдем стоял во главе крупной преступной группировки, занимавшейся незаконным ввозом иммигрантов, так как туннель под его домом был лишь одним из многих подземных каналов и туннелей в округе. Такой же туннель вел от его дома к церковной крипте, и попасть в нее из старой церкви можно было только через узкий потайной лаз в северной стене; проникнувших туда ожидали необычайные, ужасающие находки. В обширной, сводчатой часовне с деревянными скамьями и причудливо украшенным алтарем стоял хрипящий орган. Стены были усеяны небольшими нишами, в семнадцати из которых – само воспоминание об этом вызывает отвращение – обнаружились скованные цепями узники в состоянии совершенного умопомрачения, включая четырех женщин, державших на руках жуткого вида младенцев. Последние погибли, едва увидев дневной свет, и врачи сошлись на том, что участь эта была весьма милосердной. Но среди всех, кто осматривал их, один лишь Мэлоун вспомнил мрачный вопрос старого Дельрио[7]: «An sint unquam daemones incubi et succubae, et an ex tali congressu proles nasci queat?»[8]

Перед тем как туннели засыпали, по каналам прошло судно с землечерпальным снарядом, извлекшее со дна невероятное количество всевозможных распиленных и расщепленных костей. Несомненно, то были останки пропавших детей, но только двоих преступников из числа выживших удалось связать с похищениями. Их приговорили к тюремному заключению, поскольку не удалось доказать их пособничество в убийствах. Золотой резной пьедестал, столь часто упоминавшийся Мэлоуном как оккультный предмет исключительной важности, так и не удалось отыскать, хотя в канале под домом Сайдема обнаружили колодец, где лот не достигал дна. Устье канала засыпали и забетонировали, когда возводился фундамент новых домов, но Мэлоун часто размышляет о том, что лежит там, в глубине. Полицейские, довольные тем, что удалось обезвредить банду маньяков и контрабандистов, передали федеральным властям тех курдов, что не были признаны виновными, и перед тем, как их депортировали, выяснилось, что они действительно принадлежали к йезидскому культу дьяволопоклонников. Загадочный грузовой пароход и его команда бесследно исчезли, хотя скептики-детективы всегда готовы пресечь любые попытки провоза контрабанды людей и спиртного, если он снова объявится. Мэлоун считает, что его коллеги продемонстрировали крайнюю ограниченность взглядов, даже не сочтя нужным разобраться в бесчисленных необъяснимых фактах и наводящей на определенные размышления общей загадочности дела; подобным образом он относится и к газетчикам, падким на ужасные сенсации и с вожделением смаковавшим подробности раскрытия мелкого культа садистов, который могли бы объявить ужасом, произрастающим из самого сердца вселенной. Но он доволен тем, что ушел на покой и безмолвствует, давая отдых своим расшатанным нервам и моля бога о том, чтобы со временем весь ужас пережитого был вытеснен из окружающей его реальности в пределы ярких, полувымышленных образов.

Роберт Сайдем спит вечным сном подле своей жены на кладбище Гринвуд. Внезапно обнаруженные останки захоронили безо всяких церемоний, и все родственники покойных были рады, когда о деле вскоре позабыли. Фактически полиции не удалось доказать связь престарелого ученого с ужасами Ред Хука, так как его смерть опередила неизбежное новое судебное разбирательство. О том, как он окончил свои дни, почти никто не вспоминает, и Сайдемы надеются, что потомки будут вспоминать о нем как о незлобивом затворнике, увлекавшемся магией и древними преданиями.

Что же касается Ред Хука – здесь все по-прежнему. Сайдем появился и исчез, как рассеялся и заключенный здесь ужас, но злой дух невежества и запустения все еще витает над ублюдками, что селятся в старинных кирпичных домах, и толпы оборванцев все еще бредут по своим темным делам под окнами, в которых мелькают и пропадают огни и бессчетные перекошенные лица. Вековечный ужас подобен гидре с тысячью голов, и культы поклоняющихся тьме корнями уходят в мрачную бездну, что глубже демокритова колодца. Дух зверя вездесущ, победоносен, и в Ред Хуке все так же слышны песнопения, брань и завывания мутноглазых молодых людей, чьи лица покрыты оспинами; их порожденные бездной легионы колоннами бредут навстречу новой бездне, и никто не знает, где лежат начало и конец их пути, но вперед их толкают слепые законы природы, познать которые им вряд ли по силам. Как и встарь, в Ред Хук прибывают многие, но немногие покидают его, во всяком случае посуху, и здесь уже бродят слухи о новых подземных каналах, ведущих к домам, где приторговывают контрабандным спиртным и творятся иные, куда более страшные дела.

Церковь, иногда использовавшаяся в качестве дансинг-холла, теперь почти утратила свое первоначальное предназначение, и по ночам в ее окнах виднеются сомнительные лица. На днях некий полицейский озвучил всеобщее убеждение в том, что засыпанную крипту снова раскопали по неизвестной причине и с неизвестной целью. Кто мы такие, чтобы бороться с отравой, что старше истории и самого человечества? Под ее кошмарную дудку плясали еще приматы Азии, а теперь, подобно злокачественной опухоли, она затаилась в своем прибежище среди ветхого кирпича, давая метастазы.

Порою Мэлоун дрожит от страха, и не без причины – совсем недавно один из патрульных услышал, как в темном проулке меж домами чернявая косоглазая старуха что-то нашептывала маленькому ребенку на местном диалекте. Прислушавшись, тот весьма удивился тому, что она вновь и вновь повторяла одни и те же слова: «О подруга и спутница ночи, ты, что радуешься лаю собак и пролитой крови, скитаешься среди теней меж гробниц, жаждешь крови и несешь ужас смертным, Горго, Мормо, многоликая луна, милостиво воззри на наши жертвы!»

1927

Зов Ктулху

[Обнаружено в бумагах покойного Френсиса Виланда Терстона, г. Бостон.]

Можно предположить, что из этих великих стихий или существ иные выжили… выжили со времен бесконечно отдаленных, когда… сознание, вероятно, проявляло себя в обличиях и формах, давным-давно отступивших пред натиском человеческой цивилизации… мимолетное воспоминание об этих формах сохранили лишь легенды да поэзия, нарекшие их богами, чудовищами, мифическими существами всех родов и видов…

Элджернон Блэквуд

I. Глиняный ужас

По мне, неспособность человеческого разума соотнести между собою все, что только вмещает в себя наш мир, – это великая милость. Мы живем на безмятежном островке неведения посреди черных морей бесконечности, и дальние плавания нам заказаны. Науки, трудясь каждая в своем направлении, до сих пор особого вреда нам не причиняли. Но в один прекрасный день разобщенные познания будут сведены воедино, и перед нами откроются такие ужасающие горизонты реальности, равно как и наше собственное страшное положение, что мы либо сойдем с ума от этого откровения, либо бежим от смертоносного света в мир и покой нового темного средневековья.

Теософы уже предугадали устрашающее величие космического цикла, в пределах которого и наш мир, и весь род человеческий – не более чем преходящая случайность. Они намекают на странных пришельцев из тьмы веков – в выражениях, от которых кровь бы застыла в жилах, когда бы не личина утешительного оптимизма. Но не от них явился тот один-единственный отблеск запретных эпох, что леденит мне кровь наяву и сводит с ума во сне. Это мимолетное впечатление, как и все страшные намеки на правду, родилось из случайной комбинации разрозненных фрагментов – в данном случае, вырезки из старой газеты и записей покойного профессора. Надеюсь, никому больше не придет в голову их сопоставить; сам я, если останусь жив, ни за что не стану сознательно восполнять звенья в столь чудовищной цепи. Думается мне, что и профессор тоже намеревался сохранить в тайне известную ему часть и непременно уничтожил бы свои заметки, если бы не внезапная смерть.

Впервые я ознакомился с ними зимой 1926–1927 годов: именно тогда умер мой двоюродный дед Джордж Гаммелл Эйнджелл, почетный профессор семитских языков в Брауновском университете города Провиденс, штат Род-Айленд. Профессор Эйнджелл был широко известен как крупный специалист по древним надписям; к нему то и дело обращались директора крупных музеев; так что его кончина в возрасте девяноста двух лет вызвала изрядный резонанс. В местном масштабе интерес подогревался еще и тем, что причина смерти осталась невыясненной. Профессор возвращался из Ньюпорта: он сошел с корабля – и, по словам свидетелей, рухнул как подкошенный после того, как его толкнул какой-то негр, с виду – моряк, что нежданно-негаданно вынырнул из странноватого темного дворика на холме, по крутому склону которого пролегал кратчайший путь от порта до дома покойного на Уильямс-Стрит. Врачи не обнаружили зримых признаков какого бы то ни было расстройства и, посовещавшись немного в замешательстве, заключили, что причиной трагедии послужило некое скрытое нарушение сердечной деятельности, спровоцированное быстрым подъемом в гору – в профессорские-то преклонные годы! В ту пору я не видел повода ставить диагноз под сомнение, но в последнее время я склонен задуматься на этот счет… очень серьезно задуматься.

Как наследнику и душеприказчику моего двоюродного деда – ибо он умер бездетным вдовцом, – мне полагалось сколь возможно тщательно просмотреть его архивы; с этой целью я перевез все его коробки и папки на свою бостонскую квартиру. Бо́льшую часть разобранных мною материалов со временем опубликует Американское археологическое общество, однако ж среди ящиков нашелся один, изрядно меня озадачивший: вот его-то мне особенно не хотелось показывать чужим. Ящик был заперт, ключа нигде не оказалось; но в конце концов я догадался осмотреть брелок, что профессор всегда носил в кармане. И действительно: открыть замок мне удалось, но тут передо мною воздвиглось препятствие еще более серьезное и непреодолимое. Что, ради всего святого, означали странный глиняный барельеф и разрозненные записи, наброски и газетные вырезки, мною обнаруженные? Или дед мой, на закате дней своих, стал жертвой самого банального надувательства? Я решил непременно разыскать эксцентричного скульптора, по всей видимости, нарушившего душевный покой старика.

Барельеф представлял собою неровный прямоугольник площадью приблизительно пять на шесть дюймов и менее дюйма толщиной, явно современного происхождения. Но изображалось на нем нечто крайне далекое от современности и по духу, и по замыслу; ибо хотя бессчетны и сумасбродны причуды кубизма и футуризма, нечасто воспроизводят они таинственную упорядоченность, сокрытую в доисторических надписях. А бо́льшая часть этих узоров, вне всякого сомнения, представляла собою именно письмена; хотя память моя, невзирая на близкое знакомство с бумагами и коллекциями деда, не сумела ни опознать эту разновидность, ни хотя бы намекнуть на какие-то отдаленные параллели.

Над этими несомненными иероглифами просматривалась фигура – явно изобразительного плана, хотя импрессионистический стиль исполнения не позволял распознать ее природу. Что-то вроде чудища, или символ, представляющий чудище, породить которое способна разве что больная фантазия. Я нимало не погрешу против сути этого образа, если скажу, что моему взбалмошному воображению одновременно представились осьминог, дракон и карикатура на человека. Мясистая голова с щупальцами венчала гротескное, чешуйчатое тулово с рудиментарными крыльями; но особенно жуткое впечатление производили общие очертания всего в целом. На заднем плане смутно проступало некое подобие циклопической кладки.

К этой диковинке, помимо подборки газетных вырезок, прилагался целый ворох свежих записей, сделанных рукою профессора Эйнджелла и не претендующих на какую бы то ни было литературность. Основной, по всей видимости, документ было озаглавлен «КУЛЬТ КТУЛХУ» – тщательно прорисованными печатными буквами, чтобы предотвратить ошибки в прочтении столь неслыханного слова. Рукопись состояла из двух частей; первая – под рубрикой «1925 – Сон и творчество по мотивам снов Г. Э. Уилкокса, проживающего по адресу: штат Род-Айленд, г. Провиденс, Томас-Стрит, д. 7», и вторая – «Рассказ инспектора Джона Р. Леграсса, проживающего по адресу: штат Луизиана, г. Новый Орлеан, Бьенвиль-Стрит, д. 121; 1908 г. – заседание А.А.О. – протокол и доклад проф. Уэбба». Остальные бумаги представляли собою краткие заметки, в некоторых содержалось описание странных снов самых разных людей, тут же попадались выдержки из теософских книг и журналов (в частности, из «Истории Лемурии и Атлантиды» У. Скотт-Эллиота), а также комментарии на тему сохранившихся с давних времен тайных обществ и секретных культов, вместе со ссылками на соответствующие пассажи в таких справочных изданиях по мифологии и антропологии, как «Золотая ветвь» Фрэзера и «Культ ведьм в Западной Европе» за авторством мисс Мюррей. В газетных вырезках речь шла по большей части о странных психических расстройствах и о вспышках группового помешательства или мании весной 1925 года.

В первой части основной рукописи пересказывалась прелюбопытная история. 1 марта 1925 года к профессору Эйнджеллу явился худощавый, смуглый юноша вида неврастенического и до крайности возбужденного, с необычным глиняным барельефом, на тот момент еще мягким и влажным. На визитке значилось имя: Генри Энтони Уилкокс. Дед узнал в нем младшего сына некоего уважаемого семейства, отдаленно ему знакомого. Юноша вот уже некоторое время учился в Род-айлендской художественной школе на отделении скульптуры, а жил один, в здании «Флер-де-лис» неподалеку от учебного заведения. Уилкокс, многообещающий вундеркинд, славился как своим недюжинным талантом, так и изрядной эксцентричностью и с детства удивлял окружающих диковинными историями и пересказами странных снов. Сам он говорил о своей «физической гиперсензитивности», но респектабельные жители старинного торгового города считали его просто-напросто «чудаком». С людьми своего круга он никогда особенно не общался, а постепенно и вовсе выпал из светской жизни; теперь его знала разве что небольшая группка эстетов из других городов. Даже насквозь консервативный Провиденский клуб искусств убедился, что юноша безнадежен.

Что до визита, сообщалось в профессорской рукописи, скульптор нежданно-негаданно воззвал к археологическим познаниям хозяина, попросив идентифицировать иероглифы на барельефе. Изъяснялся он в этакой отрешенной, напыщенной манере, что наводила на мысль о позерстве и сочувствия не пробуждала, и дед мой отвечал довольно резко, поскольку очевидная новизна глиняной таблички наводила на мысль о чем угодно, кроме археологии. Ответ молодого Уилкокса, впечатливший деда настолько, что тот запомнил и записал его дословно, был облечен в причудливо-поэтическую форму, свойственную речи юноши в целом; впоследствии я убедился, что такая манера изъясняться для него и впрямь весьма характерна. «Воистину табличка нова; я создал ее прошлой ночью, грезя о невиданных городах; а сны – древнее, чем угрюмый Тир, или задумчивый Сфинкс, или венчанный садами Вавилон».

Тут-то юноша и повел свой бессвязный рассказ, внезапно разбередив дремлющие воспоминания деда и пробудив в нем лихорадочный интерес. Накануне ночью случилось небольшое землетрясение – самое значительное в Новой Англии за последние несколько лет, и впечатлительный Уилкокс остро ощутил на себе его влияние. Ночью ему привиделся небывалый сон: великие города Циклопов, сплошь – исполинские глыбы и устремленные в небеса монолиты; все они сочились зеленой слизью и таили в себе неизъяснимый ужас. Стены и колонны были покрыты иероглифами, а откуда-то снизу доносился голос, что и голосом-то не назовешь: хаотическое ощущение, что преобразовать в звук способна лишь фантазия. И тем не менее юноша попытался передать его почти непроизносимым набором букв: «Ктулху фхтагн».

Эта словесная невнятица и послужила ключом к воспоминанию, что одновременно взволновало и встревожило профессора Эйнджелла. Он расспросил скульптора с дотошностью ученого – и с жадной скрупулезностью изучил барельеф. Если верить Уилкоксу, ночью, проснувшись, как от толчка, потрясенный юноша обнаружил, что работает над пресловутой глиняной табличкой – продрогший, в одной пижаме. Впоследствии Уилкокс рассказывал, что дед списывал не иначе как на свои преклонные годы тот досадный факт, что не сразу распознал иероглифы и изображение. Многие его вопросы показались гостю в высшей степени неуместными – в особенности те, что намекали на его связь со странными культами или обществами. Уилкокс в упор не понимал настойчивых обещаний хранить тайну в обмен на допуск и членство в каком-то разветвленном мистическом или языческом религиозном сообществе. Когда же профессор Эйнджелл уверился, что скульптор действительно понятия не имеет ни о каком культе и ни о каком тайном знании, он засыпал гостя просьбами сообщать о своих снах и дальше. Результаты, причем на постоянной основе, не заставили себя ждать. После первой беседы в рукописи отмечались ежедневные визиты юноши, в ходе которых он пересказывал впечатляющие фрагменты ночных видений: в них неизменно фигурировали жуткие виды исполинских городов из темного влажного камня и подземный голос или разум, размеренно подающий загадочные импульсы смысла, что в записанном виде представляли собою полную тарабарщину. Чаще всего повторялись два звука: если передать их буквосочетаниями, то получалось «Ктулху» и «Р’льех».

23 марта, как гласила рукопись, Уилкокс не пришел на встречу. Профессор навел справки на квартире скульптора; выяснилось, что юношу поразила некая загадочная болезнь и его увезли в семейный особняк на Уотерман-стрит. Ночью он кричал во сне, перебудив еще несколько художников, проживающих в здании, а с тех пор пребывал либо в беспамятстве, либо в бреду. Дед немедленно позвонил его родственникам и отныне и впредь бдительно следил за развитием событий и то и дело захаживал в кабинет доктора Тоби на Тайер-стрит, выяснив, что пациента поручили ему. Лихорадочный разум юноши, по всей видимости, одолевали странные видения; пересказывая их, доктор то и дело вздрагивал. В них не только повторялись прежние сны, но в общем сумбуре возникала какая-то исполинская тварь «во много миль высотой» – ковылявшая тяжело и неуклюже. Уилкокс так и не описал это существо в подробностях, но отрывочные безумные восклицания в пересказе доктора Тоби убедили профессора, что оно, по всей видимости, тождественно безымянному чудовищу, изображенному на скульптуре из сна. Доктор добавил, что, заговорив о глиняном барельефе, юноша неизменно впадал в летаргию. Как ни странно, температура его была немногим выше обычной, но общее состояние наводило на мысль скорее о горячке, нежели о душевном расстройстве.

2 апреля около трех часов пополудни все симптомы недуга разом исчезли. Уилкокс сел в постели, с превеликим изумлением обнаружив, что находится дома. Он понятия не имел, что происходило с ним начиная с ночи 22 марта, будь то во сне или в действительности. Врач объявил его здоровым; спустя три дня юноша вернулся к себе на квартиру, но профессору Эйнджеллу он больше ничем помочь не мог. С выздоровлением все странные видения прекратились; примерно с неделю дед выслушивал бесполезные, не относящиеся к делу пересказы самых что ни на есть обыкновенных снов, после чего записи вести перестал.

На этом заканчивалась первая часть рукописи, но ссылки на разрозненные заметки дали мне немало материала для размышлений – на самом деле, так много, что мое сохранившееся недоверие к художнику объясняется разве что моей тогдашней философией, насквозь пропитанной скептицизмом. В пресловутых заметках описывались сны разных людей в течение того же периода, когда молодого Уилкокса посещали его странные химеры. Дед очень быстро, по всей видимости, создал разветвленную, обширную сеть наведения справок, охватив едва ли не всех своих друзей, которым мог задавать вопросы, не рискуя показаться дерзким: от них он требовал еженощных отчетов о снах – и даты каких-либо примечательных видений за прошедшее время. На подобные просьбы люди, надо думать, реагировали по-разному, и все же при самых скромных подсчетах дед явно получал куда больше ответов, нежели удалось бы обработать без помощи секретаря. Исходная корреспонденция не сохранилась, но дедовы заметки представляли собою детальный и весьма показательный обзор. Люди самые что ни на есть обыкновенные, те, что вращаются в светском обществе и в деловых кругах – пресловутая «соль земли» Новой Англии, – результаты представили в большинстве своем отрицательные. Однако ж тут и там фигурировали отдельные случаи тревожных, но бесформенных ночных впечатлений: все они приходились на период между 23 марта и 2 апреля – когда молодой Уилкокс пребывал в бреду. Ученые оказались чуть более восприимчивы: четыре случая расплывчатых описаний наводят на мысль о мимолетных проблесках странных ландшафтов, и в одном случае упоминается ужас перед чем-то паранормальным.

Ответы по существу дали поэты и художники; я уверен, что будь у них возможность сравнить свои записи, вспыхнула бы настоящая паника. Но, поскольку оригиналов писем в моем распоряжении не было, я отчасти заподозрил, что составитель либо задавал наводящие вопросы, либо отредактировал тексты сообразно желаемому результату. Вот почему мне по-прежнему казалось, что Уилкокс, каким-то образом получив доступ к более ранним сведениям, которыми располагал мой дед, намеренно ввел маститого ученого в обман. Отклики эстетов складывались в пугающую повесть. С 28 февраля и по 2 апреля многим из них снились странные, причудливые сны, причем их яркость безмерно усилилась в тот период, когда скульптор пребывал в бреду. Примерно одна четвертая из числа тех, кто согласился поведать о своем опыте, сообщали о ландшафтах и отзвуках, очень похожих на описания Уилкокса; а кое-кто из сновидцев признавался, что ближе к концу появлялась гигантская безымянная тварь, внушавшая беспредельный страх. Один из случаев, весьма печальный, рассматривался особенно подробно. Субъект – широко известный архитектор, склонный к теософии и оккультизму, – в день, когда с молодым Уилкоксом приключился приступ, впал в буйное помешательство, неумолчно кричал, умоляя спасти его от какого-то сбежавшего из ада демона, – и несколькими месяцами позже скончался. Если бы дед ссылался на эти случаи, приводя имена, а не просто номера, я бы предпринял независимое расследование в поисках доказательств, но так, как есть, мне удалось установить личность лишь нескольких человек. Однако ж все они дословно подтвердили записи. Я частенько гадаю, все ли опрошенные были столь же озадачены, как эти немногие. Хорошо, что объяснения они так и не получат.

В газетных вырезках, как я уже сообщал, речь шла о вспышках паники, о маниях и психозах в указанный период. Профессор Энджелл, должно быть, нанял целое пресс-бюро, потому что количество выдержек было огромно, а источники – разбросаны по всему земному шару. Тут – ночное самоубийство в Лондоне: одинокий жилец с душераздирающим криком выбросился во сне из окна. Там – бессвязное письмо издателю газеты в Южной Америке: какой-то одержимый видениями фанатик предсказывал мрачное будущее. Официальное сообщение из Калифорнии описывало, как целая колония теософов облеклась в белые одежды ради некоего «великого совершения», которое так и не последовало; в то время как в статьях из Индии сдержанно говорилось о серьезных волнениях в среде местного населения ближе к концу марта. По Гаити прокатилась волна шаманских оргий; африканские аванпосты докладывали о недовольстве и ропоте. Американские офицеры на Филиппинских островах докладывали, что примерно в то же время отдельные племена сделались неспокойны, а в ночь с 22 на 23 марта в Нью-Йорке полицейских атаковала толпа истеричных левантинцев. В западной части Ирландии множились самые дикие слухи и легенды; весной 1926 года художник-фантаст именем Ардуа-Бонно выставил в Парижском салоне свое кощунственное полотно под названием «Пригрезившийся пейзаж». А в психиатрических больницах отмечалось такое количество беспорядков, что не иначе как чудо помешало медицинской братии отследить странные параллели и прийти к озадачивающим выводам. В общем и целом – жутковатая подборка вырезок; и сегодня я с трудом понимаю свой тогдашний бездушный рационализм, заставивший меня от них отмахнуться. Впрочем, на тот момент я и впрямь был убежден, что молодой Уилкокс знал о событиях более давних, профессором упомянутых.

II. История инспектора леграсса

События более давние, в связи с которыми сон скульптора и барельеф показались моему деду столь важными, излагались во второй части пространной рукописи. Как выяснилось, в прошлом профессор Эйнджелл уже видел адские очертания безымянного чудовища, и ломал голову над неведомыми иероглифами, и слышал зловещую последовательность звуков, которую можно передать только как «Ктулху». И все это – в таком тревожном и страшном контексте, что не приходится удивляться, раз он принялся забрасывать молодого Уилкокса расспросами и настойчиво требовать все новых сведений.

Этот его более ранний опыт датируется 1908 годом, семнадцатью годами раньше. Американское археологическое общество съехалось на ежегодную конференцию в Сент-Луис. Профессор Эйнджелл, как оно и подобает ученому настолько авторитетному и заслуженному, играл значимую роль во всех дискуссиях. Именно к нему в числе первых обратились несколько неспециалистов, что пришли на заседание, дабы получить правильные ответы на свои вопросы и разрешить проблемы силами экспертов.

Главным среди этих неспециалистов был ничем не примечательный человек средних лет, приехавший из самого Нового Орлеана в поисках узкоспециальной информации, которую местные источники предоставить ему не могли. Именно он вскорости оказался в центре внимания всего почтенного собрания. Звали его Джон Реймонд Леграсс; работал он полицейским инспектором. Он принес с собой то, ради чего приехал: гротескную, омерзительную, по всей видимости, очень древнюю каменную статуэтку, происхождение которой определить затруднялся. Нет, инспектор Леграсс нисколько не интересовался археологией. Напротив, его любопытство было подсказано исключительно профессиональными соображениями. Статуэтку, идол, фетиш или что бы уж это ни было, захватили несколькими месяцами раньше в заболоченных лесах к югу от Нового Орлеана, в ходе облавы на сборище предполагаемых шаманов-вудуистов. И столь необычные и отвратительные обряды были связаны с этой статуэткой, что полицейские не могли не осознать, что столкнулись с каким-то неведомым темным культом, бесконечно более страшным, нежели самые что ни на есть дьявольские секты африканских колдунов. О происхождении культа ровным счетом ничего не удалось выяснить – если не считать обрывочных и неправдоподобных признаний, исторгнутых у пленников. Поэтому полиция и решила обратиться к ученым, знатокам древности, в надежде с их помощью понять, что из себя представляет кошмарный символ, и через него выйти к истокам культа.

Инспектор Леграсс даже представить себе не мог, какую сенсацию произведет его приношение. При одном только взгляде на загадочный предмет собрание ученых мужей разволновалось не на шутку. Окружив гостя плотным кольцом, все так и пожирали глазами фигурку: ее явная чужеродность и аура неизмеримо глубокой древности наводили на мысль о доселе неоткрытых архаичных горизонтах. Художественную школу, породившую эту страшную скульптуру, так и не удалось опознать, однако ж тусклая, зеленоватая поверхность неизвестного камня словно бы хранила в себе летопись веков и даже тысячелетий.

Статуэтка, которую неспешно передавали из рук в руки для ближайшего и внимательного рассмотрения, в высоту была около семи-восьми дюймов и поражала мастерством исполнения. Она изображала чудовище неопределенно антропоидного вида, однако ж с головой, как у спрута, с клубом щупалец вместо лица, с чешуйчатым, явно эластичным телом, с гигантскими когтями на задних и передних лапах и длинными, узкими крыльями за спиной. Это существо, по ощущению, исполненное жуткой, противоестественной злобности, обрюзгшее и тучное, восседало в отвратительной позе на прямоугольной глыбе или пьедестале, покрытом непонятными письменами. Концы крыльев касались черного края камня сзади, само сиденье помещалось в центре, а длинные, изогнутые когти поджатых, скрюченных задних лап цеплялись за передний край и спускались вниз примерно на четверть высоты пьедестала. Моллюскообразная голова выдавалась вперед, так, что лицевые щупальца задевали с тыльной стороны громадные передние лапы, обхватившие задранные колени. Все в целом выглядело неправдоподобно живым – и тем более неуловимо пугающим, что происхождение идола оставалось неизвестным. В запредельной, устрашающей, бесконечной древности статуэтки не приходилось сомневаться, и однако ж ничто не указывало на какой-либо известный вид искусства, возникший на заре цивилизации – либо в любую другую эпоху. Перед нами было нечто особое, ни на что не похожее; даже сам материал и тот являл собою неразрешимую загадку: мылообразный, зеленовато-черный камень с золотыми и радужными вкраплениями и прожилками не походил ни на что знакомое из области геологии либо минералогии. Вязь письмен, начертанных вдоль основания постамента, озадачивала не меньше; никто из участников – несмотря на то что в собрании присутствовала половина мировых экспертов в этой области – не имел ни малейшего представления о том, с какими языками это наречие хотя бы самым отдаленным образом соотносится. Иероглифы, точно так же, как сама скульптура и ее материал, принадлежали к чему-то устрашающе далекому и чуждому человеческой цивилизации – такой, какой мы ее знаем; к чему-то пугающему, наводящему на мысль о древних и кощунственных циклах жизни, к которым наш мир и наши представления вообще неприложимы.

И однако ж, пока участники конференции по очереди качали головами и признавали свое бессилие перед задачей инспектора, нашелся в собрании один человек, которому померещилось, будто чудовищная фигура и письмена ему до странности знакомы. Он-то и рассказал, смущаясь, о некоей памятной ему странной безделице. То был ныне покойный Уильям Чаннинг Уэбб, профессор антропологии Принстонского университета и небезызвестный исследователь. Сорок восемь лет назад профессор Уэбб участвовал в экспедиции по Гренландии и Исландии в поисках рунических надписей, отыскать которые ему так и не удалось. В верхней части побережья Западной Гренландии он обнаружил примечательное племя выродившихся эскимосов (а может, и не племя, а что-то вроде культа). Их религия, любопытная разновидность сатанизма, до глубины души ужаснула профессора своей нарочитой кровожадностью и гнусностью. Об этой вере прочие эскимосы почти ничего не знали, упоминали о ней с содроганием и говорили, что пришла она из бездонных глубин вечности за миллиарды лет до того, как был создан мир. В придачу к отвратительным обрядам и человеческим жертвоприношениям эта религия включала в себя извращенные, переходящие из поколения в поколение ритуалы, посвященные высшему, древнейшему дьяволу, иначе известному как торнасук; профессор Уэбб тщательно записал этот термин в транскрипции со слов престарелого жреца-шамана (иначе – ангекок), как можно точнее передав звучание латинскими буквами. Но на данный момент интерес представлял фетиш, связанный с пресловутым культом: идол, вокруг которого отплясывали эскимосы, когда высоко над ледяными утесами полыхало северное сияние. То был примитивный каменный барельеф с изображением кошмарного монстра, покрытый загадочными письменами. Насколько профессор мог судить, в основных чертах этот фетиш походил на чудовищную статуэтку, представленную ныне собранию.

Ученые мужи внимали Уэббу настороженно и потрясенно, а инспектор Леграсс разволновался больше прочих; он в свою очередь принялся засыпать профессора расспросами. Полицейский некогда записал и скопировал устный ритуал со слов арестованных служителей болотного культа и теперь попросил ученого по возможности вспомнить последовательность звуков, зафиксированную среди дьяволопоклонников-эскимосов. Последовало придирчивое, дотошное сличение записей – и в зале повисло благоговейное молчание. Детектив и ученый установили, что фраза, общая для двух адских ритуалов, проводимых в разных концах земного шара, фактически идентична! То, что шаманы-эскимосы и жрецы с луизианских болот выкликали нараспев, взывая к своим родственным идолам, по сути представляло собою приблизительно следующее:

«Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн».

Причем деление слов угадывалось по традиционным паузам во фразе в ходе пения.

Здесь инспектор Леграсс на шаг опередил профессора Уэбба: несколько его арестантов-метисов сообщили ему со слов старших участников обряда, что означало пресловутое заклинание. А именно:

«В своем чертоге в Р’льехе мертвый Ктулху грезит и ждет».

Теперь же, в ответ на общую настоятельную просьбу, инспектор Леграсс поведал сколь можно более подробно о своем знакомстве со служителями болотного культа и рассказал историю, которой дед, как я понял, придавал огромное значение. В ней ощущался привкус безумных снов мифотворца и теософа и размах воображения воистину космического масштаба, – совершенно, казалось бы, неожиданный в среде отверженных полукровок.

1 ноября 1907 года в новоорлеанскую полицию поступил срочный вызов из края озер и болот к югу от города. Тамошние скваттеры, люди по большей части простые, но добродушные, потомки отряда Лафита[9], пребывали во власти слепого ужаса – нечто неведомое подкралось к ним в ночи. Магия вуду, по всей видимости, причем самой что ни на есть чудовищной, прежде неизвестной разновидности. С тех пор, как в черной чаще заколдованного леса, куда не смел заходить никто из местных жителей, зазвучали неумолчные тамтамы, стали пропадать женщины и дети. Оттуда доносились безумные крики, душераздирающие вопли, пение, от которого кровь стыла в жилах, там плясало адское пламя, и, добавил перепуганный посыльный, люди не в силах больше выносить этот кошмар.

И вот, ближе к вечеру, отряд из двадцати полицейских в двух каретах и одном автомобиле выехал на место событий. Дрожащий от страха скваттер указывал путь. Со временем проезжая дорога закончилась; все вышли и на протяжении нескольких миль шлепали по грязи в безмолвии жутких кипарисовых лесов, не знающих света дня. Безобразные корни и зловеще нависающие петли «испанского мха» преграждали им путь; тут и там груда влажных камней или фрагмент гниющей стены, наводя на мысль о мрачном обиталище, еще больше усиливали ощущение подавленности, в которое вносили свой вклад каждое уродливое дерево, каждый губчатый островок. Наконец впереди показалось поселение скваттеров – жалкое скопление лачуг. Перепуганные жители выбежали за двери и обступили группу с фонарями тесным кольцом. Где-то далеко впереди и впрямь слышался приглушенный бой тамтамов; время от времени, когда менялся ветер, долетал леденящий душу вопль. Сквозь блеклый подлесок, откуда-то из-за бескрайних аллей ночной чащи просачивался красноватый отблеск. Все до одного скваттеры – даже притом, что они панически боялись снова остаться одни, – наотрез отказались приближаться к сцене нечестивой оргии хотя бы на шаг. Так что инспектор Леграсс и его девятнадцать соратников без проводника нырнули под темные аркады ужаса, туда, где никто из них не бывал прежде.

Область, куда ныне нагрянула полиция, испокон веков пользовалась дурной славой – белые туда не заглядывали и почти ничего о ней не знали. Легенды рассказывали о потаенном озере, которого вовеки не видел взгляд человеческий; там обитала гигантская, бесформенная белесая полипообразная тварь со светящимися глазами; скваттеры перешептывались, что в полночь-де к ней на поклон из пещер в недрах земли вылетают дьяволы на крыльях летучих мышей. Поговаривали, что тварь эта жила там до д’Ибервилля[10], до Ла Саля[11], до индейцев и даже до привычных лесных зверей и птиц. В ней словно ожил ночной кошмар; увидеть чудище означало – умереть. Но тварь насылала на людей сны, так что они знали достаточно, чтобы не соваться куда не надо. Нынешняя вудуистская оргия происходила на самой окраине ненавистной области, но и этого было довольно: возможно, поэтому место, выбранное под святилище, внушало скваттерам еще больший ужас, чем кошмарные звуки и происшествия.

Лишь поэт или безумец сумел бы воздать должное звукам, что слышали люди Леграсса, пробираясь вперед сквозь черную трясину в направлении алого отблеска и приглушенного рокота тамтамов. Разные тембры голоса присущи человеку и зверю; и страшно слышать одно вместо другого. Животная ярость и разнузданное непотребство здесь нарастали до демонического размаха: завывания и экстатические вопли неистовствовали и эхом прокатывались из конца в конец по ночному лесу, точно чумные бури из пучин ада. То и дело беспорядочное улюлюканье смолкало, и, по всей видимости, вымуштрованный хор хриплых голосов принимался монотонно выпевать эту мерзкую фразу или целое заклинание:

«Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн».

Наконец полицейские выбрались из болота туда, где деревья поредели, – и глазам их внезапно открылось жуткое зрелище. Четверо пошатнулись, один рухнул в обморок, двое не сдержали исступленного крика – по счастью, голоса их потонули в безумной какофонии оргии. Леграсс плеснул водой в лицо потерявшему сознание; все застыли на месте, дрожа крупной дрожью, загипнотизированные ужасом.

На прогалине среди болот обнаружился поросший травой островок, протяженностью примерно в акр, безлесный и относительно сухой. На этом островке скакала и извивалась неописуемая орда – скопище человеческих уродств, нарисовать которые не под силу никому, кроме разве Сайма или Ангаролы[12]. Голые, в чем мать родила, эти разношерстные ублюдки ревели, мычали и, корчась, выплясывали вокруг чудовищного кольца огня. Сквозь разрывы в огненной завесе можно было разглядеть, что в центре возвышается гигантский гранитный монолит примерно восьми футов в высоту; а на нем, несообразно-миниатюрная, стоит мерзкая резная статуэтка. На равном расстоянии от окаймленного огнем монолита по широкому кругу были расставлены десять виселиц, и на них висели, головами вниз, чудовищно изуродованные тела злополучных пропавших скваттеров. Внутри этого круга и бесновались с ревом служители культа, в массе своей двигаясь слева направо в нескончаемой вакханалии между кольцом мертвых тел и кольцом огня.

Возможно, это просто фантазия разыгралась; возможно, это было всего лишь эхо – но только одному из полицейских, впечатлительному испанцу, почудилось, будто он слышит ответные отзвуки, как бы вторящие ритуальному пению – откуда-то издалека, из неосвещенной тьмы в глубине чащи, средоточия древних легенд и ужасов. Этого человека, именем Джозеф Д. Калвез, я впоследствии отыскал и расспросил; и да, как ни досадно, воображения ему было не занимать. На что он только не намекал – и на шелестящие взмахи гигантских крыльев, и на отблеск сверкающих глаз, и на смутно белеющую за дальними деревьями громаду – но я так полагаю, это он местных суеверий наслушался.

Строго говоря, потрясенное замешательство полицейских продлилось недолго. Служба – прежде всего; и хотя одержимой швали в толпе насчитывалось человек под сто, блюстители порядка, полагаясь на огнестрельное оружие, решительно ринулись в самую гущу гнусного сборища. Шум, гвалт и хаос первых пяти минут не поддаются никакому описанию. Сыпались яростные удары, гремели выстрелы, кому-то удалось бежать; но в конце концов Леграсс насчитал сорок семь угрюмых пленников. Их заставили по-быстрому одеться и выстроили в цепочку между двумя рядами полицейских. Пятеро идолопоклонников были убиты на месте, а двоих тяжелораненых унесли на импровизированных носилках их же арестованные собратья. А статуэтку инспектор Леграсс осторожно снял с монолита и забрал с собой.

Путь назад оказался чрезвычайно тяжелым и утомительным. В полицейском отделении пленников допросили; все они оказались умственно отсталыми полукровками – самые что ни на есть отбросы общества. В большинстве своем это были матросы, и среди них – несколько мулатов и негров – главным образом уроженцев Вест-Индии и португальцев с Брава и других островов Кабо Верде: они-то и привносили оттенок вудуизма в разношерстный культ. Но уже после первых вопросов стало ясно, что речь идет о веровании более глубоком и древнем, нежели негритянский фетишизм. При всем своем невежестве и убожестве эти несчастные с удивительной согласованностью держались ключевой идеи своей омерзительной религии.

По их словам, они поклонялись Великим Древним, которые жили за много веков до появления первых людей и явились в только что созданный мир с небес. Теперь Древние ушли, они в недрах земли и в морских глубинах; но их мертвые тела поведали свои тайны через сны – первым людям, а те создали культ, и культ этот жив по сей день. Это он и есть; арестанты уверяли, что культ существовал всегда и пребудет вечно, в дальней глуши и в темных укрывищах по всему свету – до тех пор, пока великий жрец Ктулху не восстанет в своем черном чертоге в могучем городе Р’льех под водой – и снова не подчинит себе землю. Однажды, при нужном положении звезд, он позовет – а до тех пор тайный культ неизменно ждет своего часа – дабы освободить Ктулху.

А до тех пор – более ни слова. Даже под пыткой служители культа не выдали бы своего секрета. Среди мыслящих земных существ человек не вовсе одинок, ибо из тьмы к немногим верным приходят призраки. Но это – не Великие Древние. Великих Древних никому из людей видеть не доводилось. Резной идол изображает великого Ктулху, но никто не взялся бы утверждать, насколько похожи на него все прочие. Ныне никому не под силу прочесть древние письмена, но многое передавалось из уст в уста. Ритуальный речитатив тайной не являлся – о тайнах говорили не вслух, но шепотом. Песнопение означало всего-навсего: «В своем чертоге в Р’льехе мертвый Ктулху грезит и ждет».

Только двое арестованных оказались достаточно вменяемы, чтобы отправить их на виселицу; остальных поместили в соответствующие лечебницы. Свое участие в ритуальных убийствах все отрицали, уверяя, будто жертв умерщвляли Черные Крылья, прилетавшие со своего исконного места встречи в колдовском лесу. Но никакой связной информации об этих загадочных пособниках получить так и не удалось. Почти все, что полиции посчастливилось выяснить, сообщил престарелый метис по имени Кастро: он утверждал, будто причаливал в чужеземных гаванях и беседовал с бессмертными вождями культа в горах Китая.

Старик Кастро припомнил обрывки жуткой легенды, пред которой бледнели домыслы теософов, а мир и человек казались воистину юны и скоротечны. В незапамятные эпохи на земле царили Иные: Они возвели величественные города. То, что от Них осталось (как якобы рассказывали бессмертные китайцы), сохранилось и по сей день: циклопическая кладка на островах Тихого океана. Все Они вымерли за много веков до появления человека; однако ж с помощью тайных искусств Их можно оживить, когда звезды снова встанут в нужное положение в цикле вечности. Сами Они некогда пришли со звезд и принесли с собою Свои изваяния.

Эти Великие Древние, продолжал Кастро, – не вполне из плоти и крови. У Них есть обличия – разве не подтверждает того статуэтка со звезд? – но обличие это нематериально. При должном расположении звезд Они могут переноситься по небу из мира в мир; но когда звезды неблагоприятны, Они не живут. Однако и не будучи живыми, Они не могут умереть в полном смысле этого слова. Все они покоятся в каменных чертогах в Своем великом городе Р’льех, защищенные чарами могучего Ктулху в преддверии славного воскрешения, когда звезды и земля снова будут готовы принять Их. Но в нужный час понадобится некая внешняя сила, дабы помочь освободить Их тела. Чары, сохранявшие Их нетленными, не дают Им и воспрять; Они могут лишь бодрствовать во тьме, погруженные в думы, пока над землей текут бессчетные миллионы лет. Они знают обо всем, что происходит во вселенной, ибо речью Им служит обмен мыслями. Даже сейчас Они беседуют в Своих гробницах. Когда же на смену беспредельному хаосу появились первые люди, Великие Древние воззвали к наиболее чутким из них, придавая форму их снам, ибо только так мог Их язык воздействовать на плотский разум млекопитающих.

Тогда, прошептал Кастро, эти первые люди создали культ вокруг небольших идолов, что явили им Великие, – идолов, принесенных в сумеречные эпохи с темных звезд. Этот культ не умрет вовеки – до тех пор, пока звезды не примут вновь нужное положение; тогда тайные жрецы выведут великого Ктулху из гробницы, дабы Он оживил Своих подданных и вновь воцарился на земле. Распознать, что время пришло, будет нетрудно: ибо в ту пору человек уподобится Великим Древним – станет свободен и дик, вне добра и зла, отринет закон и мораль; мир захлестнут крики и вопли, кровопролитие и разгульное веселье. Тогда освобожденные Древние научат людей по-новому кричать, убивать, ликовать и радоваться, и по всей земле запылает губительный пожар экстатической свободы. Между тем культ, посредством подобающих обрядов, должен хранить память о древних обычаях, предвосхищая пророчество об их возрождении.

В былые времена избранные говорили с погребенными Древними через сны, а потом случилась великая катастрофа. Каменный город Р’льех вместе с его монолитами и гробницами ушел под воду. Бездонная пучина, средоточие той единственной исконной тайны, сквозь которую не проникнет даже мысль, оборвала призрачное общение. Но память не умирает; и верховные жрецы говорят, будто при благоприятном расположении звезд город поднимется вновь. Тогда из глубинных недр появились черные духи земли, гнилостные и неясные, неся смутные слухи из пещер под позабытым дном моря. Но о них старик Кастро не смел распространяться подробнее. Он тут же прикусил язык, и никакими уговорами и хитростями так и не удалось вытянуть из него больше. Любопытно, что про размер Древних он тоже отказался рассказывать. Что до культа, по предположениям Кастро, центр его находится в нехоженых пустынях Аравии, где дремлет Ирем многоколонный, сокрыт и нетронут. Культ никак не связан с европейским чернокнижием и за пределами круга посвященных практически неизвестен. Ни в одной книге не содержится о нем даже намеков, хотя бессмертные китайцы говорили, будто в «Некрономиконе» безумного араба Абдула Альхазреда многие фразы несут в себе двойной смысл, и посвященные вольны прочитывать их так, как считают нужным, особенно знаменитые строки:

«Не мертв, кого навек объяла тьма.

В пучине лет умрет и смерть сама».

Леграсс, глубоко потрясенный и немало озадаченный, напрасно допытывался о месте культа в истории. Кастро, по всей видимости, не солгал, утверждая, что культ хранится в глубокой тайне. Специалисты из Тулейнского университета не смогли сказать ничего определенного ни о культе, ни о статуэтке. И вот теперь инспектор обратился к светилам из светил, ведущим специалистам страны – и вынужден был удовольствоваться всего-то навсего рассказом о Гренландии из уст профессора Уэбба.

Лихорадочный интерес, вызванный сообщением Леграсса и подогретый еще больше благодаря статуэтке, эхом звучит в последующей переписке участников конференции; хотя в официальных публикациях общества тема эта почти не затрагивается. Осмотрительность – девиз тех, кто привык то и дело сталкиваться с подлогом и шарлатанством. Леграсс на время ссудил идола профессору Уэббу, но после смерти ученого статуэтка вернулась к Леграссу и по сей день находится у него; не так давно я имел возможность с нею ознакомиться. Скульптура воистину жуткая и, несомненно, сродни барельефу из сна молодого Уилкокса.

Надо ли удивляться, что деда взволновала история скульптора! Ведь он уже знал о культе со слов Леграсса – и вот вам, пожалуйста, судьба столкнула его с гиперчувствительным юношей, которому приснились не только изображение и точные иероглифы как с болотного идола, так и с гренландской адской таблички, но который во сне услышал по меньшей мере три слова из заклинания, повторяемого как дьяволопоклонниками-эскимосами, так и полукровками-луизианцами. Естественно, профессор Эйнджелл тотчас же взялся за доскональное расследование; хотя я все еще подозревал про себя, что молодой Уилкокс каким-то косвенным образом прослышал о культе и просто-напросто выдумал серию сновидений, дабы нагнетать и всячески раздувать таинственность за счет моего деда. Записи снов и газетные вырезки из коллекции профессора, несомненно, явились весомыми доказательствами; но мой неистребимый рационализм и необычность всей этой истории неумолимо подталкивали меня к, казалось бы, самым разумным выводам. Так что, еще раз тщательно изучив рукопись и сопоставив фрагменты из теософских и антропологических трудов с леграссовым рассказом о культе, я отправился в Провиденс, чтобы лично повидаться со скульптором и осыпать его, как мне казалось, заслуженными упреками за беззастенчивое издевательство над пожилым ученым.

Уилкокс по-прежнему проживал в одиночестве в здании «Флер-де-лис» на Томас-стрит – в этой чудовищной викторианской имитации бретонской архитектуры семнадцатого века, что выставляет напоказ оштукатуренный фасад среди очаровательных особняков колониальной эпохи на древнем холме, под сенью роскошнейшего из георгианских шпилей Америки. Я застал юношу за работой и уже по разбросанным тут и там образцам с первых же минут понял, что имею дело с подлинным, несомненным гением. Полагаю, в один прекрасный день он прославится как один из великих декадентов; ибо он запечатлел в глине, а в один прекрасный день отразит и в мраморе те фантазии и кошмары, что Артур Макен[13] воплощает в прозе, а Кларк Эштон Смит[14] являет в стихах и в живописи.

Темноволосый, хрупкого сложения и несколько неряшливого вида, он томно обернулся на мой стук и, не вставая, осведомился, что у меня за дело. Я представился; он выказал некоторый интерес – мой дед некогда возбудил его любопытство: расспрашивая о странных снах, он, однако ж, так и не объяснил, в чем состояла суть его исследований. На этот счет и я его просвещать не стал, но ненавязчиво попытался его разговорить. Очень скоро я убедился в совершенной его искренности: он говорил о снах в манере весьма характерной. Эти сновидения и отпечаток их в подсознании глубоко повлияли на его творчество: Уилкокс показал мне чудовищную статую, очертания которой просто-таки дышали зловещей недоговоренностью. Скульптор не помнил, чтобы ему доводилось видеть оригинал, вот разве что на его собственном барельефе из сна, но контуры фигуры возникали под его рукой сами собою. Несомненно, именно этот гигантский фантом являлся ему в бреду. Вскоре стало очевидно, что юноша в самом деле ничего не знал о тайном культе, кроме разве того, что проскальзывало ненароком в ходе дедова безжалостного допроса; и я вновь принялся ломать голову, где же Уилкокс мог почерпнуть эти жуткие образы.

О снах Уилкокс рассказывал в причудливой поэтической манере, так, что я с ужасающей яркостью представлял себе и сырой циклопический город из склизкого зеленого камня, геометрия которого, по невразумительному отзыву юноши, насквозь неправильная, – и с боязливым предвкушением слышал неумолчный, словно бы мысленный зов из-под земли: «Ктулху фхтагн», «Ктулху фхтагн». Эти слова складывались в страшный ритуал, повествующий о сонном бдении мертвого Ктулху в каменном склепе Р’льеха; и, несмотря на весь мой рационализм, меня пробрало до самых костей. Наверняка Уилкокс где-то краем уха услышал о культе и вскорости позабыл о нем под наплывом столь же странных впечатлений от книг и грез. Однако ж впечатление запало юноше в душу и позже нашло выражение через бессознательное – в снах, в барельефе и в кошмарной статуе, что ныне стояла передо мной. Разумеется, деда он ввел в заблуждение не нарочно. Такой тип молодых людей – одновременно слегка претенциозный и несколько развязный – я всегда не жаловал; однако ж теперь я был готов признать как незаурядный талант Уилкокса, так и его порядочность. Я дружески с ним распрощался и пожелал многообещающему гению всяческих успехов.

Между тем история культа по-прежнему меня завораживала; а порою я мечтал о том, как прославлюсь, досконально изучив происхождение культа и его связи. Я побывал в Новом Орлеане, потолковал с Леграссом и другими полицейскими, участниками той давней облавы, своими глазами увидел страшного идола и даже допросил нескольких арестантов-метисов, что дожили до сего дня. К сожалению, старик Кастро вот уже несколько лет как умер. То, что я теперь узнал из первых рук как наглядное подтверждение всего того, что записал мой дед, взволновало меня заново. Я был уверен, что напал на след самой настоящей, архисекретной и весьма древней религии и открытие это принесет мне известность как антропологу. Я по-прежнему подходил к культу с позиций убежденного материалиста – хотел бы я оставаться таковым и сейчас! – и с необъяснимым упрямством сбрасывал со счетов совпадения между записями снов и подборкой странных газетных вырезок, составленной профессором Эйнджеллом.

Единственное, что я тогда заподозрил, а теперь, боюсь, уверен в том доподлинно, – дед мой умер отнюдь не естественной смертью. Он рухнул как подкошенный на узкой улочке, уводящей вверх по холму от старинной набережной, где кишмя кишел всякий заезжий сброд, – упал после того, как его случайно толкнул матрос-негр. Я хорошо помнил, что представляли собою служители культа в Луизиане: по большей части полукровки, по роду занятий связанные с морем, – не удивлюсь, если существуют разнообразные тайные способы и отравленные иголки, известные издревле и столь же неумолимые, как и загадочные обряды и верования. Леграсса и его людей оставили в покое, что правда, то правда; а вот некий моряк из Норвегии, насмотревшийся на то и это, тоже мертв. Что, если подробные расспросы моего деда после того, как он пообщался со скульптором, дошли до недобрых ушей? Думается мне, профессор Эйнджелл погиб, потому что слишком много знал – или был к тому близок. Посмотрим, постигнет ли та же участь и меня – ибо теперь я и впрямь знаю слишком много.

III. Безумие с моря

Если небеса когда-либо захотят меня облагодетельствовать, пусть они целиком и полностью сотрут из моей памяти последствия того, что однажды взгляд мой по чистой случайности упал на полку, застеленную ненужной бумагой. В моих повседневных занятиях ничего подобного мне бы в жизни не подвернулось: то был старый номер австралийского журнала «Сиднейский вестник» за 18 апреля 1925 года. Он ускользнул даже от внимания пресс-бюро моего деда, которое на тот момент жадно собирало материал для профессорских исследований.

Я уже почти бросил наводить справки о том, что профессор Эйнджелл называл «культом Ктулху». В ту пору я гостил у одного своего высокоученого друга в Патерсоне, штат Нью-Джерси: он был хранителем местного музея и известным минералогом. Однажды, рассматривая экспонаты резервного фонда, в беспорядке разложенные на полках хранилища в самой глубине музея, я случайно наткнулся на странную иллюстрацию в одном из старых журналов, подстеленных под камни. Это и был вышеупомянутый «Сиднейский вестник», ибо друг мой имел широкие связи во всех мыслимых уголках мира; иллюстрация представляла собою полутоновое изображение отвратительного каменного идола – точную копию того, что нашел на болотах Леграсс.

Жадно высвободив журнал из-под ценных образцов, я внимательно просмотрел заметку: к моему вящему сожалению, она оказалась недлинной. Однако ж содержание ее оказалась чрезвычайно важным для моих безуспешных розысков; я аккуратно вырвал страницу, это нежданное руководство к действию. Говорилось в заметке следующее:

«В МОРЕ ОБНАРУЖЕНО ЗАГАДОЧНОЕ ПОКИНУТОЕ СУДНО

«Бдительный» возвращается с неуправляемой тяжеловооруженной новозеландской яхтой на буксире.

На борту обнаружены люди: один выживший и один покойник. История отчаянной битвы и смертей на море. Спасенный моряк отказывается делиться подробностями о пережитом. При нем найден странный идол. Ведется расследование.

Грузовое судно «Бдительный» компании «Моррисон», идущее из Вальпараисо, причалило нынче утром к пристани в гавани Дарлинг, ведя на буксире поврежденную, выведенную из строя, но тяжеловооруженную паровую яхту «Сигнал» из Данидина (Новая Зеландия). Яхта была обнаружена 12 апреля на 34°21′ южной широты, 152°17′ западной долготы, с двумя людьми на борту; один из них жив, один – мертв.

«Бдительный» покинул Вальпараисо 25 марта, а 2 апреля отклонился от курса заметно южнее по причине исключительной силы штормов и чудовищных волн. 12 апреля было замечено покинутое судно; на первый взгляд, на нем не было ни души, но, поднявшись на борт, моряки обнаружили одного уцелевшего в полубредовом состоянии и один труп – по всей видимости, этот человек умер больше недели назад. Выживший судорожно сжимал в руке кошмарного каменного идола неизвестного происхождения, примерно в фут высотой, о природе которого специалисты из Сиднейского университета, Королевского общества и музея на Колледж-стрит пребывают в полном недоумении. Спасенный утверждает, что нашел статуэтку в каюте яхты, в маленьком, ничем не примечательном резном ковчеге.

Этот человек, придя в сознание, рассказал историю в высшей степени странную – о пиратстве и смертоубийстве. Зовут его Густав Йохансен, он – норвежец; умом не обделен; был вторым помощником капитана на двухмачтовой шхуне «Эмма» из Окленда; шхуна отплыла в Кальяо 20 февраля, с экипажем из одиннадцати человек на борту. По словам Йохансена, «Эмма» изрядно задержалась в пути и отклонилась от курса далеко к югу по причине сильного шторма, разыгравшегося 1 марта. 22 марта на 49°51′ южной широты, 128°34′ западной долготы она повстречала «Сигнал», команда которого, состоящая из канаков и метисов, вид имела недобрый и крайне подозрительный. Капитану Коллинзу безапелляционно приказали поворачивать назад; тот отказался; тогда странная шайка без предупреждения открыла яростный огонь по шхуне из батареи тяжелой артиллерии – из медных пушек, которыми была укомплектована яхта. Команда «Эммы» вступила в бой, рассказал уцелевший, и хотя шхуна начала тонуть – ее обстреляли ниже ватерлинии, – ей удалось-таки подойти вплотную к яхте. Матросы «Эммы» высадились на палубу неприятельского судна, схватились со свирепыми дикарями, которым ненамного уступали числом, и вынуждены были перебить их всех – ибо те сражались пусть и неумело, однако не на жизнь, а на смерть, не щадя никого.

Трое с «Эммы» погибли, в том числе капитан Коллинз и первый помощник Грин; а оставшиеся восемь под командованием второго помощника Йохансена взяли на себя управление захваченной яхтой и поплыли дальше в первоначальном направлении – проверить, в силу какой причины им велели поворачивать вспять. На следующий день они якобы высадились на небольшом островке, хотя в этой части океана никаких островов не отмечено; и шестеро членов экипажа там загадочным образом погибли. Эту часть истории Йохансен, как ни странно, замалчивает – говорит лишь, что они сгинули в скальном провале. Потом он и его единственный спутник, по-видимому, вернулись на яхту и попытались управлять ею, но 2 апреля разыгрался шторм и корабль оказался во власти ветров и волн. С того момента и вплоть до 12 числа, когда его спасли, Йохансен почти ничего не помнит – не знает даже, когда умер его напарник, Уильям Бриден. Смерть Бридена наступила по невыясненной причине: видимо, вследствие перевозбуждения или переохлаждения. По телеграфу из Данидина сообщили, что островное торговое судно «Сигнал» было там хорошо известно и пользовалось в порту самой дурной репутацией. Владела им странная шайка, состоящая из людей смешанной крови: их частые сборища и ночные вылазки в лес вызывали немалое любопытство. Сразу после бури и землетрясения 1 марта судно поспешно снялось с якоря и вышло в море. Наш корреспондент из Окленда дает прекрасные отзывы об «Эмме» и ее экипаже, а Йохансен охарактеризован как человек порядочный и здравомыслящий. Начиная с завтрашнего дня адмиралтейство назначит расследование дела, в ходе которого Йохансена постараются убедить рассказать о происшедшем подробнее».

И это было все – в придачу к изображению адской скульптуры; но что за поток мыслей всколыхнулся в моем сознании! Вот она – новая сокровищница фактов о культе Ктулху, вот оно – наглядное свидетельство тому, что культ ведет престранную деятельность как на суше, так и на море. Что за мотив побудил разношерстную команду приказать «Эмме» поворачивать вспять, в то время как сами эти люди плыли куда-то со своим омерзительным идолом? Что это еще за неведомый остров, на котором погибло шесть человек из экипажа «Эммы» и о котором второй помощник Йохансен упорно хранил молчание? Что выявило расследование вице-адмиралтейства и многое ли известно о пагубном культе в Данидине? И самое удивительное – что это за подспудная и не иначе как сверхъестественная связь дат – связь, наделившая зловещей и теперь уже бесспорной значимостью разнообразные повороты событий, столь тщательно задокументированные моим дедом?

1 марта – наше 28 февраля согласно международной демаркационной линии времени: землетрясение и буря. «Сигнал» и его гнусная команда поспешно покидают Данидин, словно торопясь на властный зов; а на другой стороне земного шара поэты и художники видят во сне странный и сырой циклопический город и молодой скульптор вылепливает во сне фигуру кошмарного Ктулху. 23 марта команда «Эммы» высаживается на неизвестный остров; шесть человек гибнут. В тот же самый день сны гиперчувствительных людей обретают небывалую яркость и живость, окрашиваются ужасом перед злобным преследованием гигантского монстра; некий архитектор сходит с ума, а скульптор внезапно впадает в бредовое состояние! А как насчет шторма 2 апреля – именно тогда все сны о сыром городе прекратились, а Уилкокс воспрял от странной лихорадки живой и невредимый? Как это все понимать – и как понимать намеки старика Кастро касательно погруженных в пучину, звезднорожденных Древних, Их грядущего царства, преданного Им культа и Их способности управлять снами? Уж не балансирую ли я на самой грани космических ужасов, вынести которые человеку не под силу? А если так, то это, должно быть, ужасы чисто умозрительного характера, ведь каким-то непостижимым образом второе апреля положило конец чудовищной угрозе, взявшей было в осаду душу человечества.

Тем же вечером, в спешке отправив несколько телеграмм и предприняв все необходимые приготовления, я распрощался с моим хозяином и сел на поезд, идущий в Сан-Франциско. И месяца не прошло, как я уже был в Данидине, где, однако ж, обнаружил, что о странных служителях культа, некогда захаживавших в старые приморские таверны, почти ничего не известно. Порты вечно кишат всяким отребьем; но кто ж его запоминает? Однако ж ходили смутные слухи о том, как однажды эта разношерстная команда отправилась вглубь острова, и тогда на дальних холмах зажглось алое пламя и слышалось эхо барабанного боя. В Окленде я узнал, что по возвращении с поверхностного, чисто формального допроса в Сиднее Йохансен вернулся седым, притом что прежде был светловолос; продал свой домик на Уэст-Стрит и отплыл с женой на родину, в Осло. Друзьям о своем необычайном приключении он рассказал не больше, чем чиновникам адмиралтейства; все, чем они смогли мне помочь, – это дать мне адрес Йохансена в Осло.

Я отправился в Сидней и поговорил с моряками и представителями адмиралтейского суда, да только все без толку. На Круговой набережной в Сиднейской бухте я своими глазами видел «Сигнал»: яхту продали, и теперь она использовалась в коммерческих целях. Ее ничем не примечательный корпус не открыл мне ничего нового. Фигурка монстра с моллюскообразной головой, драконьим телом и чешуйчатыми крыльями, замершего в полуприседе на покрытом иероглифами пьедестале, хранилась в музее в Гайд-Парке. Я долго и придирчиво изучал статуэтку – то была скульптура воистину зловещая в своем утонченном совершенстве, столь же непостижимо загадочная и чудовищно древняя, как и уменьшенная копия Леграсса – и из того же странного внеземного материала. Геологи, как сообщил мне хранитель музея, до сих пор ломают головы, уверяя, что в мире такого камня просто не существует. Я вздрогнул, вспомнив, что старик Кастро рассказывал Леграссу о первобытных Древних: «Они некогда пришли со звезд и принесли с собою Свои изваяния».

Все перевернулось в моей душе. Потрясенный как никогда, я решил во что бы то ни стало отыскать в Осло второго помощника Йохансена. Я отплыл в Лондон, тут же пересел на корабль, идущий в столицу Норвегии, и ясным осенним днем высадился на аккуратной как картинка пристани под сенью горы Эгеберг. Дом Йохансена, как выяснилось, находился в Старом городе короля Харальда Сурового, что хранил имя Осло на протяжении всех веков, пока город более обширный щеголял названием «Христиания». Я сел в такси и очень скоро уже постучался с неистово бьющимся сердцем в дверь чистенького старинного особнячка с оштукатуренным фасадом. Мне открыла печальная женщина в черном – и можете представить себе мое разочарование, когда она сообщила мне на ломаном английском, что Густава Йохансена больше нет в живых.

После своего возвращения он прожил недолго, рассказывала миссис Йохансен, – происшедшее на море в 1925 году окончательно его сломило. Жене он рассказал не больше, чем общественности, но оставил объемную рукопись – «технические материалы», как сказал он сам, – причем на английском языке, по всей видимости, чтобы жена случайно не прочла опасную исповедь. Йохансен прогуливался по узкой улочке близ Гётеборгского дока, как вдруг из чердачного окна выпала пачка бумаг – и сбила его с ног. Двое матросов-индийцев тут же подбежали к нему и помогли подняться, но еще до прибытия «Скорой помощи» он испустил дух. Врачи так и не смогли установить причину смерти и списали все на болезнь сердца и ослабленный организм.

Тут-то я и ощутил, как гложет меня изнутри темный ужас, которому не суждено утихнуть вплоть до того момента, когда и я расстанусь с жизнью, «по чистой случайности» или как-то иначе. Убедив вдову, что мое непосредственное отношение к пресловутым «техническим материалам» дает мне право на рукопись, я увез документ с собой и, еще не успев взойти на корабль, идущий в Лондон, тут же погрузился в чтение. То было безыскусное, сбивчивое повествование – попытка простодушного моряка вести дневник постфактум и описать день за днем то последнее, страшное путешествие. Я не возьмусь скопировать рассказ дословно, при всех его длиннотах и невнятице, но перескажу самую суть: достаточно, чтобы показать, почему плеск воды о корабельный борт сделался для меня невыносим и я заткнул уши ватой.

Йохансен, благодарение Господу, знал далеко не все, хотя и видел своими глазами и город, и Тварь. Но не знать мне ни сна, ни покоя, пока я думаю об извечных ужасах, что затаились за гранью жизни во времени и в пространстве, и о тех богомерзких дьяволах с древних звезд, что погружены в сон на дне морском – их знают и чтят служители страшного культа и только и ждут своего часа, дабы выпустить их в мир, как только очередное землетрясение вновь вознесет чудовищный каменный город навстречу солнцу и воздуху.

Плавание Йохансена началось ровно так, как он и рассказывал представителям вице-адмиралтейства. «Эмма» вышла в балласте из Окленда в феврале 1920 года и в полной мере ощутила на себе силу порожденной землетрясением бури, которая, должно быть, и вознесла из пучины кошмары, наводнившие людские сны. Когда кораблем снова стало возможно управлять, «Эмма» начала быстро нагонять упущенное время. 22 марта ее попытался задержать «Сигнал»; с искренним сожалением писал помощник капитана о том, как корабль обстреляли и затопили. О темнолицых служителях дьявольского культа с «Сигнала» Йохансен говорит с неподдельным страхом. Ощущалось в них нечто неописуемо омерзительное, отчего уничтожить это отребье представлялось едва ли не священным долгом; и Йохансен с нескрываемым недоумением выслушал обвинение в жестокости, выдвинутое против его людей в ходе расследования. Затем побуждаемые любопытством моряки поплыли дальше на захваченной яхте под командованием Йохансена, завидели, что над морем торчит гигантская каменная колонна, и на 47°9′ южной широты, 126°43′ западной долготы причалили к береговой линии, где над грязью и илом громоздилась затянутая водорослями циклопическая кладка. Это была не иначе как осязаемая реальность величайшего из ужасов земли – кошмарный город-могильник Р’льех, возведенный за необозримые миллиарды лет до начала истории отвратительными гигантскими пришельцами с темных звезд. Там покоился великий Ктулху и его полчища, сокрытые в зеленых илистых склепах; оттуда, наконец-то, спустя бессчетные века, они слали мысли, насаждавшие страх в снах чутких провидцев, и властно обращались к своим преданным адептам, призывая их к паломничеству во имя освобождения и возрождения. Обо всем об этом Йохансен даже не подозревал, но, Господь свидетель, вскорости увидел он достаточно!

Полагаю, что над водой поднялась только одна из горных вершин – чудовищная, увенчанная монолитом цитадель, ставшая гробницей для Ктулху. Когда же я задумываюсь об истинном размахе всего того, что, вероятно, таится там, внизу, я с трудом удерживаюсь от самоубийства. Йохансен и его товарищи благоговейно взирали на космическое величие этого сочащегося влагой Вавилона старейших демонов; они, должно быть, и без подсказки догадались, что город не имеет отношения ни к этой, ни к любой другой нормальной планете. В каждой строчке пугающего описания живо ощущается священный ужас перед неправдоподобной величиной зеленоватых каменных глыб, и головокружительной высотой гигантского изваянного монолита, и ошеломляющим сходством колоссальных статуй и барельефов со странной статуэткой, обнаруженной в ковчеге на борту «Сигнала».

Йохансен ведать не ведал, что такое футуризм, и однако ж, рассказывая про город, он достиг весьма близкого эффекта; ибо, вместо того, чтобы описывать какое-то определенное строение или здание, он передает лишь общие впечатления от неохватных углов и каменных плоскостей – поверхностей слишком обширных и явно неуместных для этой земли и в придачу испещренных богопротивными изображениями и иероглифами. Я упомянул про его рассуждения об углах, поскольку они отчасти перекликаются с тем, что поведал мне Уилкокс о своих жутких снах. Скульптор настаивал, что геометрия пригрезившегося ему места была аномальной, неевклидовой, и просто-таки дышала тошнотворными сферами и измерениями, чуждыми нам. А теперь и необразованный матрос ощутил то же самое перед лицом страшной реальности.

Йохансен и его люди высадились на отлогом илистом берегу этого чудовищного Акрополя и, оскальзываясь, вскарабкались наверх по исполинским влажным глыбам явно нечеловеческой лестницы. Даже солнце небес словно бы представало в искаженном виде сквозь рассеивающие свет миазмы, клубящиеся над этим уродливым порождением моря. Извращенная угроза и смутная тревога плотоядно затаились среди безумных, ускользающих от понимания углов и плоскостей резного камня: там, где только что была выпуклость, мгновение спустя взгляд различал впадину.

Еще до того, как глазам открылось что-либо более определенное, нежели камень, ил и водоросли, исследователи ощутили нечто похожее на страх. Каждый из них уже обратился бы в бегство, если бы не опасался пасть в глазах остальных; с явной неохотой искали они – как выяснилось, напрасно, – хоть что-нибудь, что можно было бы унести на память.

Португалец Родригес взобрался к самому подножию монолита – и громким криком возвестил о какой-то находке. Прочие последовали за ним и с любопытством уставились на громадную резную дверь с уже знакомым барельефом в виде не то кальмара, не то дракона. По словам Йохансена, дверь была огромная, вроде амбарных ворот, и безошибочно распознавалась по изукрашенной притолоке, порогу и косяку, хотя было не вполне понятно, установлена ли она вплотную, вроде как дверца люка, или наклонно, как в подвале. Как сказал бы Уилкокс, геометрия этого места – насквозь неправильная. Невозможно было поручиться, что море и земля лежат в горизонтальной плоскости, и потому взаимное расположение всего прочего представлялось изменчивой фантасмагорией.

Бриден толкнул камень в нескольких местах – но безрезультатно. Затем Донован осторожно ощупал дверь вдоль края, нажимая на каждую из точек по очереди по мере продвижения. Он бесконечно долго карабкался вверх вдоль гротескного каменного карниза – то есть можно было бы сказать «карабкался», не будь эта плоскость все-таки горизонтальной, – а все недоумевали, откуда только взялась во вселенной дверь настолько огромная. И тут, беззвучно и плавно, панель площадью в акр в верхней своей части подалась внутрь; как выяснилось, она находилась в равновесии. Донован не то соскользнул, не то съехал вниз – или вдоль – косяка и присоединился к товарищам. Все завороженно наблюдали, как покрытый чудовищной резьбою портал непостижимо уходит в глубину. В этом бреду призматического искажения он двигался неестественно, по диагонали, нарушая тем самым все законы материи и перспективы.

Провал наполняла тьма – тьма почти что материальная. Эта мгла воистину обладала положительным свойством: она затушевывала те части внутренних стен, что в противном случае открылись бы взгляду, и просто-таки выплескивалась наружу как дым из своего многовекового заточения, зримо затмевая солнце – по мере того, как расползалась все дальше, выплывала на съежившееся плоско-выпуклое небо, взмахивая перепончатыми крыльями. Из разверстых глубин поднимался невыносимый смрад. Со временем чуткому Хокинсу почудилось, будто он слышит там, внизу мерзкий хлюпающий звук. Все насторожились – все чутко вслушивались, когда показалось Оно: истекая слизью, тяжело и неуклюже Оно на ощупь протиснулось в черный проем всем своим зеленым и желеобразным громадным телом – и вылезло в тлетворную атмосферу отравленного града безумия.

Когда Йохансен дошел до этого места, у бедняги едва не отнялась рука. Из шестерых матросов, что до корабля так и не добрались, двое, по всей видимости, скончались на месте от ужаса. Описанию Тварь не поддается – не придумано еще языка, дабы воздать должное этим безднам истерического древнего безумия, этому сверхъестественному противоречию материи, силе и вселенскому миропорядку. Ходячая, ковыляющая гора! Боже праведный! Стоит ли удивляться, что в этот проклятый миг мыслепередачи на другом конце земли великий архитектор сошел с ума, а злополучный Уилкокс метался в лихорадочном бреду? Тварь, увековеченная в идолах, зеленое, липкое исчадие звезд, пробудилась – и явилась требовать своего. Звезды вновь встали в нужное положение, и то, чего не сумел исполнить преднамеренно многовековой культ, по чистой случайности совершила команда бесхитростных моряков. Спустя вигинтиллионы лет великий Ктулху вновь вырвался на свободу – и не было пределов его ликованию.

Никто и оглянуться не успел, как Тварь уже подцепила троих своими вислыми когтями. Да упокоит бедняг Господь, если только есть во вселенной покой! То были Донован, Геррера и Ангстрем. Остальные трое сломя голову кинулись через бесконечные нагромождения позеленевшего камня обратно к кораблю. Паркер поскользнулся; и Йохансен клянется, что его поглотил угол здания, которого там и быть не могло: острый угол, который вел себя как тупой. Так что до лодки добежали только Бриден с Йохансеном; они отчаянно схватились за весла и во весь дух понеслись к «Сигналу», а чудовищная громадина плюхнулась на камни и замешкалась, барахтаясь на мелководье.

Несмотря на то что вся команда сошла на берег, паровой котел не был отключен вовсе, так что понадобилось лишь несколько секунд лихорадочной беготни между штурвалом и машинным отделением, чтобы «Сигнал» пришел в движение. Мотор заработал – медленно, на фоне извращенных ужасов этой неописуемой сцены, взрезая смертоносные воды, – а на каменной кладке этого нездешнего берега-мавзолея исполинская Тварь-со-звезд пускала слюни и бормотала что-то невнятное, как Полифем, проклинающий корабль бежавшего Одиссея. Но великий Ктулху оказался храбрее легендарных Циклопов: он маслянисто сполз в воду и кинулся вдогонку, широкими, вселенски-мощными взмахами поднимая громадные волны. Бриден оглянулся – и лишился рассудка: он пронзительно расхохотался – и с тех пор то и дело разражался хохотом, пока однажды ночью смерть не пришла за ним в каюту, когда Йохансен метался в бреду.

Но Йохансен не сдался. Понимая, что Тварь всенепременно настигнет «Сигнал», пока яхта не набрала скорость, он решился на отчаянную меру; и, прибавив тягу, молнией метнулся на палубу и крутнул штурвал, дав обратный ход. Зловонная пучина вспенилась, взбурлила гигантским водоворотом, паровой котел набирал мощность – а храбрый норвежец направил корабль прямиком на преследующее его желе, что поднималось над грязной пеной точно корма какого-то демонического галеона. Чудовищная кальмарья голова и шевелящиеся щупальца были почти вровень с бушпритом крепкой яхты – но Йохансен безжалостно гнал яхту вперед. Раздался взрыв – словно с треском лопнул громадный пузырь; гнусно, слякотно захлюпало, точно вспороли медузу, в воздухе разлилась вонь, точно из тысячи разверстых могил, послышался звук, воспроизводить который на бумаге автор записей не пожелал. На краткое мгновение корабль накрыло едкое и слепящее зеленое облако; за кормой ядовито вскипала и побулькивала вода, где – Господи милосердный! – вязкие ошметки этого неназываемого исчадия неба текуче воссоединялись в исходную отвратительную форму. Но с каждой секундой расстояние между ним и кораблем все увеличивалось: двигатель работал на полную мощность, и «Сигнал» набирал скорость.

Вот, в сущности, и все. После того Йохансен лишь мрачно размышлял над идолом в каюте да время от времени стряпал нехитрую еду себе и хохочущему маньяку рядом. После первого героического прорыва он уже не пытался управлять кораблем; на смену возбуждению пришел упадок сил, из души словно что-то ушло. Затем 2 апреля разразилась буря, и в сознании его сгустилась тьма. Было ощущение призрачного круговорота в водной пучине бесконечности, головокружительной гонки через мятущиеся вселенные на хвосте кометы и отчаянных прыжков из бездны до луны и с луны обратно в бездну, и все это оживлялось безудержным хохотом уродливых и разнузданных древних богов и зеленых насмешливых бесов с крылами летучей мыши из преисподней.

Из этого сна явилось спасение: «Бдительный», суд вице-адмиралтейства, улицы Данидина, долгая дорога обратно домой в старый особнячок близ холмов Эгеберга. Рассказать всю правду как есть Йохансен не мог – его бы сочли сумасшедшим. Он мог лишь записать все, что знал, перед тем, как умрет, – но только так, чтобы жена ни о чем не догадалась. Смерть была бы благом – если бы только обладала властью стереть воспоминания.

Вот какой документ я прочел; теперь я кладу его в жестяную коробку вместе с барельефом и бумагами профессора Эйнджелла. Туда же отправятся и эти мои записи – доказательство моего душевного здоровья; в них собрано вместе все то, что, я надеюсь, никогда больше не будет сведено воедино. Я узрел весь тот ужас, что содержит в себе вселенная, и теперь даже весенние небеса и цветы лета отныне и впредь будут для меня что яд. Но не думаю, что мне суждено прожить долго. Как ушел из жизни мой двоюродный дед, как ушел бедняга Йохансен, так уйду и я. Я слишком много знаю, а культ – жив.

Жив и Ктулху, полагаю я – все в той же каменной расселине, в которой укрывался с тех пор, как солнце было молодо. Его проклятый город вновь ушел под воду, ибо «Бдительный» проплыл над тем местом после апрельского шторма; но служители Ктулху на земле и по сей день орут и вопят, отплясывают и проливают кровь вокруг увенчанных идолами монолитов в глухих укрывищах. Должно быть, монстр оказался в ловушке, когда канул на дно, запертый в своей черной бездне, иначе мир уже оглох бы от воплей безумия и страха. Но кому известен финал? То, что поднялось из глубин, может и затонуть; то, что затонуло, может подняться на поверхность. Тошнотворная мерзость ждет и грезит в пучине, города людей рушатся, расползается распад и тлен. Настанет время – но я не должен думать об этом, я не могу! Об одном молюсь: если я не переживу своей рукописи, пусть в моих душеприказчиках осторожность возобладает над храбростью и они позаботятся о том, чтобы страницы эти никому больше не попались на глаза!

1928

Фотография с натуры

Только не думайте, Элиот, будто я сошел с ума, – у других бывают причуды похуже. Почему бы вам не посмеяться над дедушкой Оливера, который не желает садиться в автомобиль? Мне не нравится ваше проклятое метро, но это мое дело, да и на такси сюда добираться быстрее. Если бы мы приехали на метро, нам пришлось бы идти в горку от Парк-стрит.

Знаю, с виду я еще психованнее, чем был в нашу последнюю встречу в прошлом году, но врачи мне пока ни к чему. Хотя столько всего случилось, что, видит бог, странно, как я не спятил. Только не устраивайте мне допрос третьей степени. Помнится, прежде вы не были таким любопытным.

Ладно, хотите знать, что произошло, не вижу причин, почему бы вам об этом не узнать. Может быть, вам даже нужно знать, потому что вы стали писать мне, словно огорченный отец, с тех пор, как я порвал с Клубом искусств и стал держаться подальше от Пикмана. Теперь он исчез, и я вновь стал время от времени заходить в клуб, но нервы у меня не такие, как прежде.

Увы, мне неизвестно, что приключилось с Пикманом, но и строить догадки я тоже не хочу. Вероятно, вы догадались, что я не зря порвал с ним, и именно поэтому у меня нет желания даже задумываться о том, куда он мог подеваться. Это дело полиции, но ей не много удастся разыскать, судя по тому, что ей до сих пор неизвестно о старом доме в Норт-Энде, который Пикман нанимал под фамилией Питерс. Не уверен, что сам смогу найти его – да я и пытаться не стану, даже при свете дня! Ну да, мне известно, боюсь, в самом деле известно, зачем ему был нужен этот дом. И я расскажу вам. Уверен, вам не понадобится много времени, чтобы понять, почему я не обратился в полицию. Там меня попросят показать дом, а у меня нет сил снова идти туда, даже если бы я помнил дорогу. Что-то там было такое – теперь я боюсь спускаться в метро и (можете посмеяться надо мной) даже в подвал.

Надеюсь, вы понимаете, что я не бросил бы Пикмана по тем дурацким причинам, по которым его бросили вздорные старухи типа доктора Рейда, Джо Майнота или Розворта. Меня не пугает патологическое искусство, и если художник гениален, как был гениален Пикман, знакомство с ним делает мне честь, неважно, какое направление принимает его работа. В Бостоне никогда не жил более великий художник, чем Ричард Аптон Пикман. Я говорил это прежде и говорю сейчас и никогда не говорил ничего другого с тех пор, как он показал свою картину «Обед упыря». Помните, тогда Майнот отвернулся от него?

Знаете, нужно быть настоящим художником и по-настоящему понимать природу, чтобы творить, как Пикман. Любому журнальному поденщику под силу наляпать побольше краски и назвать это ночным кошмаром, или шабашем ведьм, или портретом дьявола, но лишь великий художник внушит вам ужас правдоподобием своего творения. Это потому, что настоящий художник досконально изучил анатомию ужаса и физиологию страха – линии и пропорции, соединяющиеся со скрытыми инстинктами или наследственной памятью о страхе, правильные цветовые контрасты и световые эффекты, пробуждающие ощущение новизны. Не стоит объяснять вам, почему от Фюсли по коже бегут мурашки, а от какой-нибудь дешевой картинки, помещенной на фронтисписе книжки о привидениях, нас разбирает смех. Что-то этим людям удается зацепить – помимо жизни, – и благодаря им мы тоже можем это на мгновение зацепить. У Доре такое есть. И у Сайма. И у Ангаролы в Чикаго. И у Пикмана это было так, как ни у кого не было до него и после – дай бог – не будет.

Не спрашивайте меня, что именно они видят. Вам ведь известно, в признанном искусстве весь мир делится на то, что живет, дышит и принадлежит природе, и на манекены или искусственный хлам, который коммерческая сошка тиражирует, как правило, в пустой мастерской. Ну, я хочу сказать, что у того, кто живописует сверхъестественное, должно быть воображение, подсказывающее ему образы, или, составляя реальные сцены, он заимствует понемногу из призрачного мира, в котором живет. В любом случае ему удается получить результаты, отличающиеся от сладких мечтаний симулянта точно так же, как творения художника натуральной школы отличаются от вымыслов карикатуриста соответствующей школы. Если бы мне повезло увидеть то, что видел Пикман, – нет! Что ж, пора выпить, пока мы не забрались в дебри. Господи, меня бы давно не было в живых, если бы я увидел то, что видел этот человек, – если он был человеком!

Надеюсь, вы помните, что Пикман был особенно силен в изображении лиц. Не знаю, удавалось ли кому-нибудь после Гойи показать настоящий ад в чертах или выражении лица. А до Гойи были лишь средневековые мастера, из рук которых вышли горгульи и химеры, украшающие Нотр-Дам и Мон-Сен-Мишель. Они верили в разные вещи – и, может быть, они видели их. Помнится, однажды, за год до того, как уехали, вы спросили Пикмана, откуда, в конце концов, он берет свои образы и идеи. Правда, его смех был ужасен? Отчасти из-за этого смеха сбежал Рейд. Знаете ли, Рейд только что занялся сравнительной патологией и был переполнен медицинской чепухой о биолого-эволюционном значении психических и телесных симптомов. Он говорил, что Пикман вызывал у него день ото дня все большую неприязнь и почти пугал его – тем, как медленно и неприятно менялись черты его лица и весь облик; менялись не по-человечески. Постоянно рассуждая о диете, он говорил, что Пикман, по-видимому, проявляет полную ненормальность и эксцентричность в своих вкусах. Полагаю, если об этом предмете шла речь в ваших письмах, вы дали понять Рейду, что он позволил картинам Пикмана болезненно задеть его воображение и расстроить нервную систему. Я уверен в этом, потому что именно так говорил с ним сам – тогда.

Однако имейте в виду, что я порвал с Пикманом совсем по другой причине, потому что мое восхищение им, наоборот, становилось день ото дня сильнее; «Обед упыря» – величайшее достижение. Вам известно, что клуб не захотел выставить картину, Музей изящных искусств не принял ее в дар, и могу добавить, что никто не купил ее, поэтому Пикман держал ее до самого конца в своем доме. Теперь она у его отца в Салеме – вам ведь известно, что Пикман родом оттуда и среди его предков была ведьма, повешенная в 1692 году.

У меня выработалась привычка довольно часто заходить к Пикману, и особенно после того, как я начал собирать материал для монографии о сверхъестественном в искусстве. Возможно, идею мне подала его картина, но, так или иначе, сам Пикман стал для меня благодатным источником и фактов, и идей. Он показал мне все свои картины и рисунки, включая сделанные пером наброски, из-за которых, если бы они попались кому-нибудь на глаза, его наверняка исключили бы из клуба. Довольно скоро я стал искренним почитателем Пикмана и, словно школьник, часами слушал его искусствоведческие и философские рассуждения, настолько дикие, что они вполне могли привести их автора в Данверскую лечебницу. Из-за моего преклонения перед ним, да еще из-за того, что все меньше и меньше людей желало поддерживать с ним отношения, Пикман приблизил меня к себе и однажды вечером намекнул, что, если я не из слабонервных и умею держать язык за зубами, он может показать мне нечто совершенно необычное – куда более мощное, чем все картины, которые я видел в его доме.

– Знаете, – сказал он, – есть вещи, которые не подходят для Ньюбери-стрит, – те вещи, которые здесь неуместны и которые нельзя по-настоящему понять здесь. Мое дело – искать обертоны души, а какие могут быть обертоны у выскочки, живущего на улицах, проложенных на искусственной насыпи? Бэк-Бей пока не Бостон – пока он ничто, потому что у него не было времени накопить воспоминания и привлечь к себе местных духов. Если здесь еще остались привидения, то это смирные привидения из низины и обмелевшей бухты, а мне нужны человеческие привидения – привидения высших существ, которые заглянули в ад и поняли смысл того, что увидели.

Художнику надо жить в Норт-Энде. Настоящий эстет примиряется с трущобами ради накопленных ими преданий. Черт побери, приятель, неужели не понятно, что такие места не сделаны, что они выросли? Поколение за поколением жили, мучились, умирали в них, причем в те времена, когда люди еще не боялись жить, мучиться и умирать. Неужели вам не известно, что в 1632 году на Коппс-Хилл была мельница, а половина сегодняшних улиц проложена до 1650 года? Я могу показать вам дома, которые простояли два с половиной века, а то и дольше; дома, которые были свидетелями того, что обратит в пыль современное здание. А что современным людям известно о жизни и властвующих над ней силах? Вы называете салемское колдовство обманом, но, держу пари, моя четырежды прабабка могла бы кое-что вам порассказать. Ее повесили на Виселичном холме, и при этом присутствовал ханжа Коттон Мэзер. Он, черт его подери, боялся, как бы кто-нибудь не вырвался на волю из его проклятой скучной клетки – жаль, никому не удалось его заколдовать и попить у него ночью кровь!

Я могу показать вам дом, в котором жил Мэзер, и еще один дом, в который он боялся входить, несмотря на все свои храбрые словеса. Ему-то были известны вещи, которые он не посмел вставить в свою дурацкую «Magnalia» или простодушные «Чудеса невидимого мира». Послушайте, а вы знаете, что под Норт-Эндом когда-то была целая сеть ходов, благодаря которым люди могли незаметно бывать друг у друга дома, на кладбище и под морем? Наверху занимались расследованиями и преследованиями – а внизу, под землей, день за днем творилось всякое, и по ночам неизвестно откуда доносился смех!

Клянусь, дружище, из уцелевших в первозданном виде десяти построек семнадцатого столетия в восьми найдется что-нибудь необычное в подвале. Месяца не проходит, чтобы нам не сообщили о рабочих, то тут, то там наткнувшихся на кирпичные своды и колодцы, которые никуда не ведут, – один возле Хенчмен-стрит можно было увидеть еще в прошлом году с эстакады. В прошлом были ведьмы со своим колдовством, пираты с награбленным добром, контрабандисты, капитаны каперов – и, скажу я вам, в прежние времена люди умели жить и умели раздвигать границы жизни! Наш мир был не единственным, который открывал для себя храбрый и умный человек, – ну уж нет! А теперь возьмите для сравнения наши дни и наших людей с их бледно-розовыми мозгами, из которых даже так называемые художники сразу начинают корчиться от страха, если на картине больше того, о чем позволено говорить за чайным столом на Бикон-стрит!

С настоящим меня мирит только одно – оно настолько глупо, что не позволяет себе заглянуть подальше в прошлое. Все ваши карты и путеводители ровным счетом ничего не сообщают о Норт-Энде! Да-да! Не задумываясь, я могу назвать вам тридцать-сорок улиц и целые лабиринты к северу от Принс-стрит, о которых никому не известно, кроме, может быть, десяти человек, если не считать кишащих там иностранцев. А что в них понимают даго? Нет, Тербер, в этих старых поселениях великолепно мечтается, ибо они переполнены чудесами и чудовищами и совсем не похожи ни на что привычное, и все же ни одна живая душа их не понимает и не пользуется ими. Хотя как раз одна живая душа понимает – я-то уж не напрасно копался в прошлом!

Послушайте, вас же это интересует. А что, если я скажу вам, что у меня есть вторая мастерская там, где я ловлю ночной дух древнего ужаса и рисую вещи, о которых даже подумать нельзя на Ньюбери-стрит? Естественно, мне незачем болтать об этом с нашими, будь они прокляты, старыми девами в клубе – с Рейдом, черт его побери, который всем уже нашептал, что я чудовище и мчусь куда-то на тобогане обратной эволюции. Правильно, Тербер, когда-то давно я решил, что кто-то должен живописать ужас, а не только красоту жизни, поэтому и отправился в те места, где у меня были основания искать его.

Я нашел дом, о котором вряд ли знают и трое из ныне живущих представителей нордической расы. Он находится совсем недалеко от эстакады, но его история уходит очень далеко в глубь столетий. Мне захотелось снять его из-за необычной кирпичной кладки расположенного в подвале колодца – одного из тех, о которых я рассказывал вам. Дом на глазах разваливается, так что вряд ли кто-нибудь поселится в нем, и мне даже стыдно сказать, как мало я за него плачу. Окна там заколочены, но это даже к лучшему, ибо мне совсем не нужен дневной свет. Пишу я в подвале, где вдохновляюсь сильнее всего, но все же обставил несколько комнат на первом этаже. Принадлежит дом некоему сицилийцу, а я снял его под фамилией Питерс.

Итак, если не возражаете, сегодня же и отправимся туда. Думаю, вам понравятся картины, ибо, как я уже сказал, позволил себе зайти в них немножко дальше. Это недалеко – иногда я хожу пешком, чтобы не привлекать внимания любопытных, появляясь в таком месте на такси. От Южного вокзала до Бэттери-стрит доедем на поезде, а там всего ничего пешком.

Итак, Элиот, когда я выслушал все это, то уже с трудом сдерживал себя, чтобы не припустить бегом и нормальным шагом дойти до первого попавшегося нам свободного такси. На Южном вокзале мы пересели в поезд и около двенадцати часов, выйдя на Бэттери-стрит, направились мимо старого причала по набережной Конституции. Куда и где мы свернули, я не запомнил и не могу ничего сообщить вам об этом, знаю лишь, что мы были не на Гриноу-лейн.

Когда же мы свернули, то нам пришлось подниматься в гору по безлюдной улочке, самой старой и самой грязной, какую я только видел в своей жизни; все дома на ней были с ветхими крышами, разбитыми окошками и древними полуразрушенными трубами, отчетливо видными на фоне лунного неба. Похоже, там не было и трех домов, которые строились не во времена Коттона Мэзера, – в самом деле, я разглядел два дома с низко нависающими крышами, а один раз даже нам попалась островерхая крыша, почти забытая предшественница двускатной крыши, хотя, говорят, ни одной такой крыши не сохранилось в Бостоне.

С этой плохо освещенной улицы мы свернули налево, на такую же безлюдную и еще более узкую, погруженную во тьму улочку и через минуту вновь повернули, но уже направо. Почти тотчас Пикман достал фонарик, и я увидел старинную дверь, обшитую десятью филенками, всю изъеденную червями. Когда он отпер ее и впустил меня внутрь, моим глазам предстала пустая прихожая, когда-то, по-видимому, великолепно смотревшаяся благодаря дубовым панелям, – очень простая на вид, она будоражила воображение напоминанием о временах Андроса и Фиппса и ведьмовства. Мне было предложено пройти в дверь налево, где Пикман зажег керосиновую лампу и предложил располагаться как дома.

Вам известно, Элиот, что я принадлежу к тому типу людей, которых обычно называют видавшими виды, но, признаюсь вам, меня повергло в ужас то, что я увидел на стенах в той комнате. Я увидел его картины – которые он не мог написать и даже показать на Ньюбери-стрит – правильно он говорил, что «разрешил себе повольничать». Вот – хотите еще выпить? – мне не помешало!

Не имеет смысла рассказывать, что было на них изображено, потому что никакие слова не в силах описать невыносимый адский ужас, немыслимую мерзость и нравственный смрад, исходившие от обычных мазков. Там и в помине не было экзотической техники, например, Сидни Сайма или сатурнианских пейзажей и лунных поганок, которыми леденит кровь зрителей Кларк Эштон Смит. Фон, как правило, составляли старинные кладбища с церквами, лесные чащи, морские утесы, кирпичные подземные ходы, обшитые деревянными панелями комнаты или обыкновенные подвалы. Чаще всего встречалось кладбище на Коппс-Хилл, которое, по всей видимости, располагалось недалеко от дома Пикмана.

На первом плане располагались чудовищные безумцы – в своем патологическом искусстве Пикман отдавал предпочтение демоническим портретам. Фигуры большей частью были не вполне человеческими, но в разной степени приближавшимися к человеческим. Как правило, двуногие, они чем-то напоминали псов и заваливались вперед. Кожа у них тоже производила малоприятное впечатление, словно была резиновой. Фу-ты, я и теперь их вижу словно воочию! Их занятия – нет, даже не проси меня рассказывать в подробностях. В основном они ели – не знаю что. Иногда Пикман писал целые группы на кладбищах или в подземных ходах, которые, похоже, дрались из-за добычи, – скорее из-за найденного сокровища. Поражала экспрессия на невиданных лицах его тайных натурщиков! На нескольких картинах эти существа прыгали ночью в открытые окна или сидели на спящих людях, вгрызаясь им в горло. На одной он показал их, сбившихся в круг и лающих на повешенную на Гэллоус-Хилл ведьму, чье мертвое лицо несло на себе следы несомненного сходства с их лицами.

Только не подумайте, что мне стало не по себе от всех этих страхов. В конце концов, мне не три года и я успел повидать много подобного. Нет, Элиот, это лица, проклятые лица, которые распускали слюни и с вожделением, как живые, взирали на меня с картин. Господи, я в самом деле поверил, что они могут быть живыми! Ужасному колдуну удалось зажечь краски адским пламенем, а его кисть, как по волшебству, умела создавать кошмары. Подайте-ка мне, Элиот, графин!

Одна картина называлась «Урок» – я видел ее, пусть смилуется надо мной господь! Представьте – только вообразите – церковное кладбище и немыслимых собакоподобных существ, усевшихся на корточки в круг, чтобы научить маленького ребенка есть по-ихнему! Цена подмены, полагаю, – вам ведь известен древний миф о таинственных существах, подкладывающих в люльки своих детенышей взамен нормальных младенцев, которых они крадут. Вот и Пикман показал, что происходит с украденными детьми – какими они вырастают, – и мне показалось, что я вижу отталкивающее сходство в человеческих и нечеловеческих фигурах. Какая бы ни была степень патологии в его явных нелюдях и деградировавших людях, ехидная кисть Пикмана показывала их связь и эволюцию. Собакоподобные существа произошли от людей!

Не успел я спросить, что он сотворил с подкинутыми людям младенцами собакоподобных, как мой взгляд упал на картину с их изображением. Старый дом пуританина – комната с нависающими балками, решетчатыми окнами и тяжелой мебелью семнадцатого века, где вся семья собралась вокруг отца, читающего Писание. Благородством и почтительностью были отмечены все лица, кроме одного, на котором лежал отсвет глумливой преисподней. Лицо принадлежало юноше, якобы сыну благочестивого отца, а на самом деле отродью нечистых тварей. Это был подменыш – и, позволяя себе нечеловеческий сарказм, Пикман придал его чертам сходство со своими чертами.

К этому времени Пикман зажег лампу в соседней комнате и вежливо придерживал дверь, спрашивая, не желаю ли я взглянуть на его «современные этюды». У меня не хватило сил высказать ему свои впечатления – от страха и отвращения я потерял дар речи, но, думаю, он все понял и был доволен результатом. Хочу уверить вас, Элиот, что я никогда не был тряпкой и не поднимаю шум, если вижу какую-нибудь чертовщину. Мне уже немало лет, я получил приличное образование, да и нам с вами пришлось довольно много беседовать во Франции, чтобы вы принимали меня за человека, которого легко выбить из колеи. Не забывайте, что я к тому же занимался этим искусством и привык к пугающим картинам, на которых колониальная Новая Англия – нечто вроде ада на земле. И все же, несмотря на это, следующая комната исторгла из меня вопль ужаса, и мне пришлось прислониться к дверной раме, чтобы не упасть. В ней Пикман показал стаю упырей и ведьм, проникших в мир наших предков, и как раз она превратила в кошмар мою жизнь!

Черт, этот человек был настоящим художником! Там висела картина «Происшествие под землей», на которой несколько отвратительных существ вылезают из неведомых катакомб через трещину в полу на станции «Бойлстон-стрит» и нападают на стоящих на платформе людей. На другой картине был изображен современный фон и пляски между могилами на Коппс-Хилл. Я обратил внимание еще на несколько сценок в подвалах, куда чудовища вылезли из нор и щелей, чтобы усесться на корточки за бочками и печами и, осклабясь, ждать появления первой жертвы.

Еще одно мерзкое полотно изображало поперечный разрез Бикон-Хилл и похожие на муравьиные армии смердящих чудовищ, протискивавшихся в узких ходах, которые пронизали всю землю. Там было много полотен с плясками на современных кладбищах, но мне попалась на глаза картина, которая почему-то подействовала на меня сильнее всех остальных, – на ней был изображен какой-то склеп, где десятки тварей сгрудились вокруг одной, державшей в руках всем известный путеводитель по Бостону и, по-видимому, вслух читавшей из него. Все показывали на одно место в книге, причем лица тварей были искажены эпилептическими гримасами громового хохота, так что мне даже показалось, что я слышу его мерзкие отголоски. Под картиной была подпись: «Холмс, Лоуэлл и Лонгфелло похоронены на горе Оберн».

Постепенно мне удалось вернуть присутствие духа и пообвыкнуться в этой комнате с ее чертовщиной и извращенностью, и я стал анализировать свое неприятное болезненное состояние. Во-первых, сказал я себе, картины отталкивают меня абсолютной бесчеловечностью и низменной жестокостью их автора. Наверняка он непримиримый враг всего человечества, если так наслаждается муками души и тела и деградацией смертной оболочки. Во-вторых, они внушают ужас, потому что написаны талантливой рукой. Искусство Пикмана – то искусство, которое убеждает; когда мы смотрим на его картины, мы видим как будто живых демонов и пугаемся их. И самое интересное заключается в том, что Пикман не пользуется никакими ухищрениями. У него нет размытых контуров, нет смещений в пропорциях, нет условных изображений; его рисунок тверд и точен, и все детали прорисованы с болезненной ясностью. А лица!

Перед нами не художественная интерпретация, а сам ад, показанный нам с кристальной ясностью и предельной объективностью. Господи, так оно и есть! Этот человек ничего не фантазировал и не романтизировал – он даже не пытается навязать нам болтушку из эфемерных мечтаний, но холодно и иронически показывает неизменный, механистический, крепко укорененный мир кошмаров, который он видит целиком, ярко, точно и безошибочно. Один бог знает, каким был этот мир и где Пикман подглядел своих богопротивных тварей, которые скачут, прыгают и ползают в нем; но каков бы ни был нечестивый источник его образов, одно ясно как день: Пикман был во всех смыслах – в своих идеях и их воплощении – неизменным, последовательным, почти убежденным реалистом.

Тем временем мой хозяин уже вел меня в подвал, в свою любимую мастерскую, и я старался заранее взять себя в руки, чтобы не поддаться адскому воздействию незаконченных картин. Едва мы достигли последней отсыревшей ступеньки, как он осветил фонариком угол довольно большого пространства, показав мне круглую кирпичную кладку того, что наверняка было большим колодцем в земляном полу. Мы подошли поближе, и мне показалось, что он не меньше пяти футов в диаметре, со стенами в добрый фут толщиной и дюймов на шесть выступает над полом – надежная работа семнадцатого века, если я не ошибался. Пикман сказал, что как раз это он имел в виду – вход в туннели, которые пронизывают весь холм. Случайно я обратил внимание, что вход не замурован и его закрывает тяжелый деревянный диск. Представив себе, куда может привести этот ход, если дикие намеки Пикмана не были простой риторикой, я вздрогнул, но потом повернулся и отправился следом за ним в узкую дверь, что вела в довольно большую комнату с деревянным полом, обставленную как мастерская. Необходимое для работы освещение исходило от карбидной лампы.

Незаконченные картины на мольбертах и вдоль стен были такими же отвратительными, как картины наверху, и демонстрировали тщательность художественного стиля Пикмана, который скрупулезно планировал рисунок, и карандашные линии лишь подтверждали дотошность, с какой Пикман выверял перспективу и пропорции. Великий человек – я говорю это даже теперь, зная столько, сколько не знает больше никто. Мое внимание привлек большой фотоаппарат, лежавший на столе, и Пикман сказал, что берет его с собой, когда ищет задний план для своих работ, и фотографии помогают ему вспоминать тот или иной пейзаж, а также избавляют от необходимости тащить мольберт куда-нибудь в город. Фотографию он считал ничем не хуже реального пейзажа, если предстояла долгая работа, и заявил, что уже привык пользоваться фотоаппаратом.

Меня что-то беспокоило, когда я рассматривал внушающие отвращение абрисы и полузаконченных чудовищ, заполонивших мастерскую и злобно взирающих на нас, но когда Пикман сдернул тряпку с большого полотна, стоявшего сбоку, я не смог удержаться от громкого крика – второго за ту ночь. Эхо повторяло и множило его под темными сводами древнего вонючего подвала, и мне пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не разразиться истерическим хохотом. Боже милостивый! Не знаю, Элиот, что там было правдой, а что горячечным бредом. Не может быть, чтобы на земле существовало нечто подобное!

Это было нечто огромное и богопротивное, со сверкающими красными глазами, державшее в острых когтях то, что некогда было человеком, и грызшее его голову, как ребенок грызет конфетку. Застыв в полусогнутом положении, он – это сразу чувствовалось, стоило лишь посмотреть на него, – был готов в любую минуту бросить свою жертву и искать добычу повкуснее. Дьявол его побери, ведь даже не потусторонний сюжет нагонял на смотревшего вселенский ужас – не сюжет и не песья голова с торчащими ушами, не налитые кровью глаза, не плоский нос и не слюнявый рот. Не чешуйчатые лапы, не плесень, покрывавшая его тело, и не копытца – хотя даже все это по отдельности могло лишить чувствительного человека рассудка.

Техника, Элиот, – дьявольская, богопротивная, потрясающая техника! Сколько я живу, а мне ни разу не приходилось видеть столько жизни на полотне. Это было чудовище – оно сверкало глазами и грызло добычу, грызло добычу и сверкало глазами, – а я думал только о том, что, лишь наплевав на законы природы, человек сумел написать такое, не имея натуры – не видя другой мир, на который не мог взглянуть ни один смертный, не продав душу дьяволу. К свободной части полотна был прикноплен листок бумаги, скрутившийся в трубочку, – вероятно, подумал я, фотография, с которой Пикман будет писать страшный, как уже явленный кошмар, фон. Протянув руку, чтобы развернуть листок и взглянуть на него, я вдруг увидел, что Пикман бросился ко мне. С тех пор как я, в ужасе, закричал во второй раз, Пикман почему-то внимательно прислушивался к гулкому эху, непривычному в этом подвале, а тут чего-то испугался, правда, не так сильно, как я, и его страх был более материальный, чем мой. Он вынул револьвер и жестом приказал мне молчать, а сам вышел из мастерской и закрыл за собой дверь.

Кажется, на мгновение меня как будто парализовало. Прислушавшись, подобно Пикману, я вроде бы уловил слабый шорох, а потом что-то похожее на тихий визг или блеяние, доносившиеся неведомо откуда. Мне привиделись крысы, и я содрогнулся всем телом. Потом раздался приглушенный грохот, и у меня мурашки поползли по спине – как будто кто-то боролся, не желая шуметь, хотя мне трудно передать словами, как все было на самом деле. Разве что с таким шумом тяжелое дерево падает на камень или кирпичную кладку – дерево на кирпич. Почему именно это пришло мне в голову?

Грохот раздался вновь и теперь был громче. Все вокруг закачалось, как будто дерево упало дальше, чем в первый раз. После этого послышались громкий скрип, неразборчивые выкрики Пикмана и оглушительная пальба из шестизарядного револьвера, столь же драматичная, как пальба укротителя львов в цирке. Опять я услыхал приглушенный то ли визг, то ли стон и шум от падения, по-видимому, тела. До меня вновь донеслись удары дерева о кирпич, а потом наступила тишина и открылась дверь – признаюсь, вот тут меня заколотило как следует. Появился Пикман с еще дымящимся револьвером, на чем свет стоит поносивший крыс и старый колодец.

– Один бог знает, Тербер, что они едят, – с усмешкой произнес он, – а здешние древние туннели проходят под кладбищем, под обиталищем ведьм и под морским берегом. Как бы там ни было, они, видно, совсем изголодались, потому что все их проклятое племя примчалось сюда. Думаю, ваши крики всполошили их. В этих местах надо всегда быть настороже – наши милые грызуны всегда рядом, хотя мне иногда кажется, что в них есть что-то положительное с точки зрения антуража и колорита.

Собственно, Элиот, на этом наше ночное приключение закончилось, Пикман обещал показать свой дом, и он, господь свидетель, выполнил обещание. Потом он повел меня по улице, но как будто в другом направлении, потому что когда мы подошли к горевшему фонарю, то мне показалось, я узнал улицу с обычной застройкой, то есть стоящими вперемежку многоквартирными домами и старыми постройками. Мы были на Чартер-стрит, однако как попали на нее, я, признаюсь, из-за волнения не заметил. Поезда уже не ходили, и мы отправились пешком по Ганновер-стрит. Это я помню. С Тремонт-стрит мы свернули на Бикон-стрит, и на углу Джой-стрит, где мне предстояло свернуть, Пикман меня покинул. Больше я с ним ни разу не разговаривал.

Почему? Не торопитесь. Сначала я позвоню, чтобы нам принесли кофе. Выпили мы уже достаточно, так что кофе не помешает. Нет, меня поразили не картины, которые я увидел в его доме, хотя, держу пари, из-за них его наверняка выгнали бы из девяти десятых домов и клубов Бостона, и теперь вам понятно, почему я избегаю метро и подвалов. Это было кое-что, найденное мной утром в кармане пальто. Помните свернутый в трубочку листок бумаги, прикнопленный к ужасному полотну в подвале? Тогда мне подумалось, что это фотография какого-то места, в которое он собирался поместить своего монстра. Последний удар я получил, когда развернул фотографию, зачем-то сунутую мной в карман. А вот и кофе – если вы человек умный, Элиот, то выпьете его черным.

Так вот, из-за этой бумажки я и перестал видеться с Пикманом; с Ричардом Антоном Пикманом, величайшим художником, с каким я когда-либо был знаком, и отвратительнейшим из людей, которому не хватало обычной жизни и понадобились потусторонние тайны и потустороннее безумие. Элиот, старик Рейд оказался прав. Пикман не совсем человек. Либо он сам порождение некоей тени, либо нашел способ отпереть запретную дверь. Сейчас уже все равно, потому что его нет – он навсегда ушел в неведомую тьму, в которую любил наведываться. Пожалуй, надо зажечь люстру.

Только не спрашивайте у меня объяснений, ничего не спрашивайте по поводу листка бумаги, который я сжег. И не спрашивайте, что я думаю о кротовьей возне, которую Пикман постарался свалить на крыс. Знаете ли, есть тайны, которые дошли до нас из старого Салема, да и Коттон Мэзер рассказывает иногда вещи еще более странные. Теперь вам известно, почему чудовищные картины Пикмана дышат жизнью: помните, как мы недоумевали, откуда он берет свои лица?

Ну вот – на том листке не оказалось пейзажа. На нем было всего лишь чудовищное существо, которое Пикман писал на той ужасной картине. Он писал с фотографии – а фоном служила выписанная во всех деталях стена в подвальной мастерской. Клянусь богом, Элиот, фотография была сделана с натуры.

1927

Серебряный ключ

В тридцать лет Рэндольф Картер утратил ключ, отмыкавший врата в мир его снов. Прежде он мог компенсировать прозаичность повседневного существования увлекательными ночными странствиями по затерянным древним городам и сказочно прекрасным землям на берегах эфемерных морей, но с годами чудесные сны все реже посещали Картера, и наконец тот мир стал для него недоступным. Его галеры уже не могли подняться к верховьям полноводного Украноса мимо золоченых шпилей Франа, а караваны слонов не брели сквозь напоенные ароматами джунгли Кледа, где в лунном свете сонно белели давно опустевшие, но незатронутые временем колоннады прекрасных дворцов.

Он прочел много книг об окружавшем его реальном мире и много беседовал с различными людьми. Исполненные благих побуждений философы учили его рассуждать логически и анализировать процессы, подспудно формировавшие его желания и фантазии. Так понемногу он утратил способность удивляться и позабыл о том, что вся наша жизнь – это лишь цепь возникающих в сознании образов, а поскольку нет никакой существенной разницы между отражениями объективной реальности и образами, порожденными фантазией, то нет и причин отдавать кому-то из них предпочтение. Вместо этого ему внушали почти суеверное благоговение перед материальными, осязаемыми вещами, заставляя его втайне стыдиться своих странных видений. Умудренные опытом люди называли их детскими глупостями, тем более нелепыми, что эти видения настойчиво претендовали на особую значимость и некий скрытый смысл, тогда как бестолковое вращение вселенной продолжало перемалывать нечто в ничто лишь затем, чтобы из этого ничто вновь сделать нечто, не замечая искорок чьих-то желаний и устремлений, вспыхивающих и тут же гаснущих в беспредельном мраке.

Эти трезвые умы хотели прочно приковать его к незыблемому порядку вещей, разъясняя суть и практическое назначение каждой вещи, дабы изгнать ненужные тайны из мира, где должно властвовать знание. Он инстинктивно сопротивлялся, надеясь вернуться в те сумеречные сферы, где разрозненные фрагменты видений и мимолетные ассоциации волшебным образом сливались в сознании, даря ему трепетное предвкушение чуда; они же в свою очередь обращали его к чудесам современной науки, побуждая искать красоту в схеме строения атома и траекториях движения небесных тел. Когда же ему не удавалось по достоинству оценить все прелести чего-то давно изученного, рассчитанного и измеренного, его называли лишенным воображения, интеллектуально незрелым типом, поскольку он предпочитал зыбкие иллюзии своих снов добротным и очевидным иллюзиям утвержденного миропорядка.

Картер, как мог, старался не выделяться из толпы, на словах признавая превосходство простейших обывательских эмоций над вычурными фантазиями немногих изощренных душ. Он не возражал, когда ему говорили, что реальные физические ощущения – вроде предсмертной боли свиньи под ножом мясника или желудочных колик у какого-нибудь хлебопашца – значат для этого мира куда больше, нежели бесподобная красота Нарафа с его сотней узорчатых ворот и хрустальными куполами, смутные воспоминания о которых сохранились у него от прежних снов. Следуя мудрым советам, он усердно воспитывал в себе общепринято полезную способность к сопереживанию и состраданию.

При всем том он не мог не замечать, какими мелкими, переменчивыми и, по сути, бесцельными были все наши устремления и как печально контрастировали истинные побудительные мотивы наших действий с высокими идеалами, эти действия якобы направляющими. Для маскировки своих истинных чувств он пользовался легкой иронией – тем самым средством, которое его учили применять в борьбе с абсурдными, напрочь оторванными от реальности видениями. Он ясно сознавал, что наша повседневность насквозь фальшива и ничуть не менее абсурдна, чем его сны, которые еще много выигрывали при сравнении с этим обделенным красотой и упрямо не желающим признавать собственную несостоятельность миром. Как следствие, он превратился в своего рода юмориста, еще не ведая, что юмор тоже бесполезен как прибежище в нашей дремучей вселенной, неспособной уловить элементарную связь между причиной и следствием.

С утратой снов оказавшись целиком во власти реального мира, он сначала попытался найти утешение в религии – в той наивной вере отцов, которая предполагала некий мистический путь ухода от обыденности. Однако при ближайшем рассмотрении он обнаружил, что здесь правят бал те же банальность и косность вкупе с чахлым подобием красоты, глупой напыщенностью и смехотворными претензиями на непогрешимость. Его никак не могли впечатлить неуклюжие попытки церкви законсервировать в качестве непреложной истины суеверные страхи и домыслы наших далеких предков, которые таким образом реагировали на что-либо недоступное их пониманию. С возрастающим раздражением наблюдал Картер за тем, как люди всерьез пытаются строить земную жизнь на базе отживших преданий и мифов, убедительно опровергаемых каждым новым открытием их же собственной хваленой науки. Эта неуместная серьезность окончательно убила в Картере интерес, который он вполне мог бы питать к древним верованиям, если бы их эмоциональный заряд и красочные ритуалы представали в своем истинном, сказочно-фантазийном обличии.

Впоследствии Картер свел знакомство с людьми, отвергавшими старые мифы, но те оказались еще безнадежнее религиозных фанатиков. Им было не дано усвоить, что красота неразрывно связана с гармонией и потому в суетливом многообразии космоса возможно только одно приемлемое для всех понятие красоты: это нечто гармонирующее с нашими снами, мечтами и воспоминаниями и позволяющее нам сотворить свой собственный маленький мир, отгороженный от вселенского хаоса. Эти люди не понимали, что добро и зло, красота и уродство являются всего лишь декоративным обрамлением картины мира, а вся их ценность заключается в том, что они дают нам некоторое представление о мыслях и чувствах наших предков, создававших те или иные детали орнамента, сугубо индивидуального для каждой культуры и каждой расы. Вместо этого «вольнодумцы» либо полностью отрицали все эти понятия, либо сводили их к примитивным и грубым инстинктам, тем самым практически не отличаясь от дикарей и животных. В их уродливо искаженном сознании каким-то образом угнездилось чувство гордости за свое «духовное освобождение», при том что они оставались рабами предрассудков ничуть не менее пагубных, нежели те, от которых они якобы освободились. В сущности, они всего-навсего сменили идолов: место слепого страха и бездумного благочестия заняли вседозволенность и анархия.

Картера не прельстили эти новомодные, обретенные по дешевке и дурно пахнущие «свободы»; они оскорбляли его представление о красоте, а его разум восставал против убогих логических потуг, посредством которых доморощенные идеологи пытались облагородить свои изначально ущербные постулаты, навесив на них культовую мишуру, снятую с ими же ниспровергнутых старых идолов. Большинство из них пребывало в заблуждении относительно смысла жизни, полагая его некой самодовлеющей категорией, одинаково применимой ко всем и каждому. При этом они не могли обойтись без привычных понятий морали и долга, никак не соотносимых с понятием красоты, хотя сама Природа в свете их научных открытий подтверждала свою абсолютную независимость от каких-то там умозрительных нравственных норм. Приняв за аксиому иллюзии справедливости, свободы и формальной логики, они поспешили отвергнуть прежние знания и верования, даже не дав себе труда подумать о том, что эти же самые знания и верования лежат в основе их нынешних убеждений и являются их единственным ориентиром в бессмысленной и хаотичной вселенной. Лишившись этого ориентира, их жизнь вместе с тем лишилась и конкретной цели, что вынудило их искать спасение от смертной тоски в нарочитой деловитости, в диких буйствах и грубых чувственных наслаждениях. А когда все это приелось до тошноты, они обратились к иронии и сарказму, избрав главным объектом нападок очевидные всем недостатки общественного устройства. Этим несчастным было невдомек, что их сознательно упрощенный и огрубленный подход к действительности покоится на столь же шаткой основе, что и религиозное мировоззрение их предшественников, а сегодняшняя удовлетворенность жизнью может завтра обернуться жестоким разочарованием. По-настоящему насладиться спокойной и неувядающей красотой можно только в счастливых снах, однако наш мир лишил себя такой возможности, в угаре идолопоклонства утратив драгоценный дар детской чистоты и невинности.

Посреди этого хаоса Картер пытался вести образ жизни, подобающий благоразумному и воспитанному человеку своего круга. С годами воспоминания о чудесных снах слабели, а утвердиться в какой-либо новой вере он так и не смог, но стремление сохранить душевную гармонию вынуждало его следовать правилам поведения, обусловленным его расовой принадлежностью и социальным статусом. Бесстрастно проходил он улицами разных городов и только порою вздыхал, когда игры солнечных бликов, золотящих высокие кровли, или мягкий свет вечерних фонарей на окруженной балюстрадами старой площади напоминали о давних снах и пробуждали тоску по сказочным мирам, куда у него уже не было доступа. Путешествия не могли послужить им достойной заменой, и даже мировая война оказалась для Картера лишь слабой встряской – это при том, что он воевал чуть ли не с первых дней, завербовавшись во французский Иностранный легион. На фронте он завел было друзей, но вскоре начал тяготиться их обществом, однообразием и приземленностью их чувств. Отсутствие контактов с родственниками, оставшимися за океаном, его скорее радовало, нежели огорчало, так как среди этой кровной родни он не имел по-настоящему родственных душ, за исключением дедушки да еще двоюродного деда Кристофера, но эти двое уже давно умерли.

По окончании войны он вернулся к сочинительству, которое забросил, когда его перестали посещать сны. Но и это занятие не приносило ему удовлетворения, поскольку теперь он уже не мог оторваться от земной суеты, и свободный полет фантазии остался в прошлом. Язвительная ирония без труда разрушала хрупкие минареты, сотворенные его воображением, а боязнь неправдоподобия оказалась губительной для нежных цветов, которые он взращивал в сказочных садах. Попытки сопереживать героям своих книг лишь придавали этим образам слезливо-сентиментальный налет, тогда как стремление к жизненной убедительности низводило повествование до уровня неуклюжей аллегории либо пошлой социальной сатиры. При все том его новые романы имели куда больший успех, чем прежние. Осознавая, сколь пустым должно быть сочинение, способное угодить вкусам пустоголовой толпы, он сжег свои рукописи и оставил литературное поприще. В тех стилистически изысканных романах он иногда посмеивался над собственными сновидениями, обрисовывая их как бы мимоходом, небрежными штрихами, отчего сны теряли живую энергию, задушенные пустопорожней игрой слов.

Следующей попыткой стало сознательное удаление в мир иллюзий, обращение к загадочному и сверхъестественному как к противоядию от обыденности. Однако и здесь он вскоре столкнулся с идейным убожеством и бесплодием: модные оккультные учения на поверку оказались столь же выхолощенными и закостеневшими, как научные доктрины, с которыми он имел дело прежде, но в отличие от последних не содержали даже слабого намека на истину, способного хоть как-то оправдать их существование. Откровенная глупость, фальшь и бессвязность мыслей не имели ничего общего с его снами; такие учения не могли дать прибежище умам, превосходящим жалкий уровень их адептов. Продолжая поиски в этом направлении, Картер приобретал и штудировал самые невероятные книги и искал общества самых странных людей, чей круг знаний и интересов выходил далеко за обычные рамки. Он проникал в те сферы человеческого сознания, где мало кому доводилось бывать до него, изучал потаенные глубины жизни, легенды и скупые свидетельства, восходящие к незапамятным временам. Его дом в Бостоне был максимально приспособлен к смене настроений владельца: для каждого настроения существовала особая комната, окрашенная в подходящие тона, снабженная подходящими к случаю книгами и предметами, с соответственно подобранными освещением, температурой, звуковым оформлением и запахами.

Как-то раз до него дошли сведения об одном человеке на Юге, который чуждался общества и постоянно пребывал в страхе перед какими-то чудовищными откровениями из древних книг и клинописных глиняных табличек, привезенных из Индии и Аравии. Картер отправился к нему и на протяжении семи лет делил с ним жилище и ученые занятия, но как-то в полночь на старом кладбище неизъяснимый ужас объял обоих – и только один из них вернулся оттуда, куда уходили двое. После этого Картер перебрался в Аркхем, овеянный мрачными колдовскими легендами городок в Новой Англии, с которым была тесно связана история его рода. Кое-что из пережитого им здесь, в ночной тьме среди вековых деревьев и обветшалых домов с островерхими крышами, так напугало исследователя, что он зарекся впредь открывать некоторые страницы в дневнике одного из своих безрассудных предков. Все эти занятия приблизили его к пределам реального мира, но так и не указали путь в заветную страну сновидений. К пятидесяти годам он отчаялся найти душевный покой в мире, слишком суетном, чтобы замечать красоту, и слишком практичном, чтобы дать простор мечтаниям.

Окончательно разуверившись в этой ничтожной реальности, Картер жил отшельником, тоскуя о дивных снах своей юности. Сомневаясь, стоит ли продолжать такое существование, он раздобыл через одного знакомого в Южной Америке особенный эликсир, с помощью которого можно было без мучений и боли кануть в небытие. От этого шага его до поры удерживали только апатия и сила привычки; мысленно возвращаясь к прошлому, он решил устранить все последние изменения в интерьере дома и постарался вернуть ему тот облик, который помнил с детства, включая оконные витражи и викторианскую мебель.

С течением времени добровольный уход из жизни перестал привлекать Картера, благо строгое затворничество в привычной с юных лет обстановке надежно отгородило его от постылой повседневности, а в его снах появились намеки на близость удивительных перемен. Уже много лет подряд ему, как и большинству людей, снились только сцены и образы, так или иначе порожденные дневными впечатлениями; однако теперь их перемежали видения иного порядка, чей потаенный смысл скрывался за внешне безобидными картинками из его детства, напоминающими о вроде бы незначительных мелочах, которые он полагал давно и прочно забытыми. Неоднократно в момент пробуждения он громко звал мать или деда, к тому времени уже четверть века покоившихся в могилах.

И наконец однажды ночью дед рассказал ему о ключе. Седой ученый муж, представший в его сне на редкость ясно и отчетливо, сначала долго рассуждал о древности их рода и о странных видениях, которые в разное время посещали отдельных его представителей, наделенных от природы повышенной чувствительностью. Он говорил о крестоносце с пламенным взором, который узнал некие страшные тайны, пребывая в сарацинском плену, и о сэре Рэндольфе Картере, первом в роду носителе этого имени, практиковавшем магию во времена королевы Елизаветы. Он говорил также об Эдмунде Картере, который только чудом избежал петли в ходе Салемского ведьмовского процесса, – именно он упрятал в старинную шкатулку большой серебряный ключ, передававшийся в их семье по наследству. Прежде чем Картер проснулся, старик успел сообщить, где нужно искать эту дубовую, с причудливым резным орнаментом шкатулку, которую никто не открывал вот уже два столетия.

И Картер нашел ее там, где было указано: в выдвижном ящике огромного комода, пылившегося на чердаке. Шкатулка, имевшая примерно фут в длину и в ширину, была покрыта готической резьбой столь устрашающего вида, что нежелание потомков Эдмунда Картера знакомиться с ее содержимым стало понятным без дополнительных разъяснений. Это содержимое не выдало себя ни единым звуком при интенсивном встряхивании шкатулки, от которой исходил тонкий аромат каких-то экзотических пряностей. Она была окована по углам тронутым ржавчиной железом и заперта на хитроумный замок. Упомянутый дедом серебряный ключ вполне мог оказаться всего лишь одним из семейных преданий; во всяком случае, отец Рэндольфа даже не знал о существовании шкатулки. Самого же Картера не покидало смутное предчувствие, что эта находка поможет ему вернуться в давно утраченный мир сновидений, хотя дед ни словом не обмолвился на сей счет.

Старик-слуга взломал замок и не без содрогания поднял темную дубовую крышку, с которой на него злобно взирали морды каких-то отвратительных существ. Внутри, обернутый ветхим пергаментом, действительно хранился массивный ключ из потускневшего серебра с изображенными на нем загадочными знаками. Пергамент также был покрыт иероглифическими письменами на неведомом языке. Картер вспомнил, что похожие иероглифы он видел на папирусе, принадлежавшем ученому отшельнику, который однажды в полночь бесследно исчез посреди старого кладбища. Всякий раз, читая те письмена, ученый буквально трясся от страха. Невольно вздрогнул и Картер, впервые прикоснувшись к пергаменту.

Он очистил серебряный ключ от налета и с той поры держал его у себя в спальне вместе со старой шкатулкой. Сны меж тем становились все более живыми и красочными, хотя в них и не появлялись фантастические города и волшебные сады, знакомые по прежним видениям. Вместо этого к нему из глубины времен взывали голоса множества предков, направляя к чему-то скрытому у самых истоков их рода. Когда Картер понял, что ему предстоит возвращение в прошлое, его мысленный взор устремился на север – к лежащему за дальними холмами Аркхему, к берегам стремительного Мискатоника, к затерянной в сельской глуши родовой усадьбе.

И вот в один из дней на пике багряной осени Картер поехал знакомой дорогой, минуя гряду округлых холмов и луга за каменными оградами, светлую просторную долину и сумрачный лесной массив, одинокие фермы и плавные изгибы Мискатоника с перекинутыми через поток бревенчатыми или каменными мостами. За очередным поворотом он увидел рощу гигантских вязов, в которой полтора века назад таинственным образом сгинул один из его предков, и тревожно напрягся, когда деревья качнули ветвями под порывом ветра, словно подавая ему знак. Далее путь лежал мимо былого обиталища старой ведьмы Гуди Фаулер с угрюмо-черными провалами окошек и несоразмерно громоздкой крышей, перекосившейся настолько, что края стропил едва не упирались в землю у северной стены дома. Картер нажал педаль газа, стремясь поскорее миновать недоброе место, и снизил скорость только перед холмом, чью вершину венчал старинный белый особняк – здесь родилась и жила его мать, а также ее предки в нескольких поколениях. Дом по-прежнему гордо взирал через ленту шоссе на впечатляющую панораму долины у подножья скалистого кряжа и на далекие шпили Кингспорта, за которыми у самого края неба угадывалась дремотная океанская синева.

Следующий, более крутой холм был уже вотчиной его родни по отцовской линии. Прошло более сорока лет с тех пор, как Картер навещал эти места в последний раз. Дорога петлями взбиралась вверх по склону. Добравшись до середины подъема, он остановил машину, чтобы оглядеться. Было уже далеко за полдень, солнце клонилось к западу, и потоки волшебного золота проливались с закатного неба на долину в ее осеннем убранстве. В загадочном безмолвии этого пейзажа улавливалось некое сходство с его последними снами: и тут и там присутствовало ожидание чуда. Картер попытался представить себе одиночество, каким оно может быть в неизмеримой дали от этого мира, на других, неведомых планетах, а его взор меж тем рассеянно блуждал по бархатной зелени давно запущенных полей с кое-где еще заметными останками изгородей, по лесам, что желто-багряными шапками покрывали уходящие вдаль холмы, по темным пятнам сырых тенистых лощин, на дне которых лениво журчали ручьи, вымывая грунт из-под набухших узловатых корней.

У него возникло ощущение, что автомобиль будет лишним, чужеродным элементом в тех местах, куда он направлялся. Поэтому он оставил машину на заросшей обочине и, положив серебряный ключ в карман пальто, пешком продолжил путь. Густой лес сомкнул над ним ветви, но ближе к вершине холма деревья должны были расступиться – насколько он помнил, заросли вплотную подходили к усадьбе только с одной, северной, стороны. Он попытался угадать, в каком состоянии окажется дом, пустовавший вот уже лет тридцать, после смерти его чудаковатого двоюродного деда Кристофера. Мальчишкой он охотно и подолгу гостил в усадьбе, всем занятиям и развлечениям предпочитая блуждания в полном тайн и загадок лесу за пределами фруктового сада.

Лесные тени сгущались, предупреждая о скором наступлении ночи. Справа меж деревьев открылся небольшой просвет, и он разглядел внизу часть долины и колокольню конгрегационалистской церкви на холме в центре Кингспорта – закат окрасил ее стены в розовый цвет и сверкал отраженным пламенем в маленьких круглых окнах. Через несколько шагов вновь углубившись в тень, он с запоздалым удивлением сообразил, что только что увиденное могло относиться лишь к воспоминаниям из его детства, а никак не к современности, ибо та церковь была уже давно снесена, уступив место зданию благотворительной лечебницы. Помнится, он в свое время с интересом прочел газетную публикацию о подземных ходах непонятного назначения, обнаруженных строителями в скальной толще холма под фундаментом старой церкви.

Он еще не оправился от первого потрясения, когда за ним последовало новое: до его слуха донесся хорошо знакомый пронзительный голос. Бениджа Кори, слуга дяди Кристофера, уже был в преклонных летах в ту пору, когда Картер приезжал сюда ребенком. Теперь ему не могло быть менее ста лет, однако этот высокий и резкий голос ничуть не изменился и не мог принадлежать никому другому – хотя отдельные слова разобрать было трудно, характерные интонации и тембр не оставляли ни малейших сомнений. Кто бы мог подумать, что старый Бениджа до сих пор жив!

– Мистер Рэнди! Мистер Рэнди! Куда вы запропастились? Хотите до срока загнать в гроб тетушку Марту? Сколько раз она вас просила не шастать по лесу, особливо когда дело к ночи! Рэнди! Рэ-энди! Вот паршивец, небось опять ходил на старую вырубку и полдня проторчал у Змеиного логова… Ау, Рэ-энди!

Рэндольф Картер стоял в кромешной тьме и тер глаза тыльной стороной руки. Произошло нечто странное. Он только что побывал в очень далеких, чужих местах, где ему быть совсем не полагалось, и вот сейчас непозволительно опаздывал с возвращением домой. Он не догадался уточнить время по часам на Кингспортской колокольне, для чего можно было бы воспользоваться подзорной трубой; но его больше тревожило не опоздание само по себе, а то, чем оно было вызвано. Он сунул руку в карман курточки, чтобы проверить, на месте ли подзорная труба. Ее там не оказалось, зато в кармане лежал большой серебряный ключ, вроде бы найденный им в каком-то ящике. Помнится, дядя Крис что-то рассказывал о старинной шкатулке со спрятанным внутри ключом, но тетя Марта тогда его прервала, заявив, что не годится пичкать подобными историями ребенка, чья голова и без того забита невесть какими фантазиями. Рэндольф попытался восстановить в памяти события, связанные с обретением ключа, но мысли путались и цельной картины не получалось. Он смутно помнил чердак их дома в Бостоне и то, как он пообещал Парксу половину его недельного жалованья, если слуга поможет открыть шкатулку и сохранит это дело в тайне от старших. Он мысленно представлял себе эту сцену, когда лицо Паркса вдруг невероятным образом исказилось, покрываясь морщинами, и бойкий коротышка-кокни как будто разом постарел на десятки лет.

– Рэ-энди! Рэ-энди-и!.. Эй, Рэнди!

Качающийся фонарь вынырнул из-за темных кустов на дорожном изгибе, и старый Бениджа чуть не сбил с ног маленького бродягу, в безмолвном изумлении застывшего на месте.

– Вот он где, негодник! Я тут глотку деру битый час, нешто нельзя откликнуться? Язык бы небось не отсох. Это ж надо – на дворе тьма кромешная, тетушка Марта вся извелась, а наш мистер Рэнди гуляет себе хоть бы хны! Вот погодите, я все расскажу дяде Крису, он вам задаст по первое число! Сколько раз вам говорили не соваться затемно в лес! Этим часом тут всякая бесовщина творится, мне про то еще мой дед сказывал. Давайте-ка поживее, мистер Рэнди, Ханна не будет всю ночь напролет держать на плите ваш ужин.

И Рэндольф Картер зашагал вверх по дороге. Любопытные звезды мигали сквозь поредевшую осеннюю листву; чуть погодя залаяли собаки, и за последним поворотом он увидел желтый свет в окнах дома и мерцающие Плеяды над высокой двускатной крышей, черный силуэт которой смутно проступал на фоне ночного неба. Тетушка Марта дожидалась их, стоя в дверях, и на сей раз ограничилась беззлобным ворчанием, когда блудное дитя под конвоем Бениджа переступило порог. Она слишком хорошо знала дядю Криса, чтобы удивляться подобным выходкам его внучатого племянника – что поделаешь, если у Картеров это в крови. Рэндольф никому не сказал о ключе, покорно проглотил свой ужин, но заупрямился, когда его стали укладывать спать. Зачастую ему лучше грезилось наяву, и он хотел поскорее найти верное применение своей находке.

На следующее утро Рэндольф проснулся очень рано с намерением тотчас бежать на старую вырубку, но дядя Крис перехватил его на крыльце и повел в гостиную завтракать. За столом он нетерпеливо вертелся, обводя взглядом знакомую комнату с истертым ковром на полу, низкими потолочными балками и выступающими гранями угловых столбов, и лишь однажды на его лице промелькнула улыбка, когда ветви садовых деревьев легонько постучались в оконное стекло. Деревья и холмы были ему по-настоящему близки, ибо они обрамляли врата в иной мир – тот мир вне времен и пространств, к которому принадлежал и он сам.

Вновь обретя свободу после завтрака, он потрогал в кармане ключ, дабы увериться в его сохранности, и припустил через сад в ту сторону, где над усадьбой нависал лесистый склон смежной горы. Толстый слой мха пружинил под ногами; покрытые лишайником скалы тут и там возникали из предрассветной мглы подобно алтарям друидов среди уродливо разбухших и скрюченных стволов священной рощи. В одном месте пришлось перебираться по камням через ручей, который чуть ниже по течению обрывался водопадом, выпевавшим рунические рулады для невидимых фавнов, сатиров и дриад.

Наконец он достиг отверстия пещеры, темневшего среди зарослей. Это и было таинственное Змеиное логово, к которому боялись приближаться окрестные жители и от которого его не раз пытался отвадить старый Бениджа. Пещера была глубока – гораздо глубже, чем полагали все, кроме Рэндольфа. Еще ранее он обнаружил в самом дальнем углу расщелину, ведущую в подземный зал с высоким потолком и гранитными стенами, чья поверхность наводила на мысль об их скорее искусственном, нежели природном происхождении. Он пополз уже знакомым путем, время от времени зажигая спички, которые утащил из комода в гостиной, и протиснулся в расщелину с нетерпеливой поспешностью, удивившей его самого. Не менее странной была уверенность, с какой он двинулся прямиком к противоположной стене зала, на ходу извлекая из кармана серебряный ключ…

Как бы то ни было, он в самом деле осуществил задуманное и поздним вечером явился домой с торжествующим видом, отказавшись назвать причины опоздания к ужину – не говоря уж про обед – и пропустив мимо ушей вполне заслуженные им суровые упреки.

Сейчас вся дальняя родня Рэндольфа Картера сходится во мнении, что на десятом году его жизни случилось нечто, совершившее переворот в сознании мальчика. Его чикагский кузен Эрнест Б. Эспинуолл, будучи десятью годами старше Рэндольфа, отчетливо помнит странную перемену, которая произошла в нем осенью 1883-го. С той поры он нередко в подробностях описывал фантастические сцены, какие мало кто исхитрился бы вообразить даже в самых общих чертах, а временами высказывал нестандартные суждения по самым что ни на есть практическим вопросам. Это можно было назвать своего рода предвидением, ибо его намеки, изначально казавшиеся лишенными смысла, потом получали реальное подтверждение. В последующие десятилетия исторический процесс порождал новые изобретения, имена и события, и окружающие порой с изумлением вспоминали, что Картер еще за много лет до того мимоходом говорил об этих вещах как о чем-то хорошо известном и само собой разумеющемся. Он и сам часто не понимал смысл им сказанного и не мог объяснить, почему то или иное явление вызывает у него такую реакцию, полагая возможной причиной этого некий полузабытый сон. Когда в 1897 году один турист случайно упомянул в его присутствии название французского местечка Беллуа-ан-Сантер, лицо Картера вдруг покрыла смертельная бледность. Его знакомые припомнили эту деталь спустя без малого двадцать лет, в 1916-м, когда он, будучи солдатом Иностранного легиона, лишь чудом выжил после тяжелого ранения, полученного близ того самого местечка.

Родственники Картера много рассуждали обо всех этих странностях после его необъяснимого исчезновения. Коротышка Паркс, его старый слуга, долгие годы стоически сносивший хозяйские причуды, сообщил, что в последний раз видел Картера в то утро, когда он отъезжал от дома за рулем машины, прихватив с собой найденный накануне серебряный ключ. Паркер сам помогал ему вскрыть старинную шкатулку с резным орнаментом, в которой хранился ключ. По словам слуги, этот орнамент и еще нечто связанное со шкатулкой, но не поддающееся четкому определению, оказали на него самое гнетущее воздействие. Перед отъездом Картер сказал, что собирается посетить родину своих предков в окрестностях Аркхема.

Его автомобиль нашли на обочине дороги, ведущей к старой усадьбе Картеров на Вязовой горе; там же находилась и резная шкатулка, вид которой сильно испугал наткнувшихся на автомобиль поселян. Внутри шкатулки был только свиток пергамента с текстом, который не сумели расшифровать ни лингвисты, ни палеографы. Следы ног уничтожил прошедший накануне ливень, однако детективы из Бостона установили, что кто-то совсем недавно копался в руинах картеровской усадьбы, а позади нее, в лесу на горном склоне, был найден белый носовой платок без инициалов или иных меток, которые помогли бы идентифицировать его владельца.

Некоторое время назад был поднят вопрос о разделе имущества Рэндольфа Картера между его наследниками, однако я считаю это неправильным, поскольку не верю в его смерть. Время и пространство, видимость и реальность – все это тесно переплетено и подвержено прихотливым изменениям, распознать которые могут лишь немногие ясновидцы. Картер, судя по всему, нашел способ преодолеть этот сложнейший лабиринт. Вернется он когда-нибудь оттуда или нет, предсказать не берусь. Он очень долго искал утерянный мир своих снов, чудесный мир своего детства. В конце концов он обрел нужный ключ и, похоже, сумел правильно им воспользоваться.

Я спрошу его об этом при встрече, ибо надеюсь вскоре увидеться с ним в том краю снов, где нам обоим не раз доводилось бывать. С недавних пор в Ултаре, за рекой Скай, ходят слухи о новом правителе, взошедшем на опаловый трон Илек-Вада – легендарного города стрельчатых башен, что возносятся над прозрачно-стеклянными утесами и отражаются в сумеречном море, на дне которого бородатые ласторукие гнорри строят свои неподражаемые лабиринты, – и теперь я догадываюсь о первопричине этих слухов. И конечно же, мне не терпится своими глазами увидеть тот самый серебряный ключ с загадочной символикой, быть может, скрывающей в себе истинные тайны безликого и бесстрастного космоса.

1929

Таинственный дом в туманном поднебесье

Каждое утро на скалистый берег в Кингспорте выплывает из моря туман. Белый, пушистый, он поднимается из глубины, грезя о сырых пастбищах и пещерах Левиафана, к своим братьям-облакам. А потом в тихих летних дождях, падающих на крутые крыши, под которыми живут поэты, облака проговариваются об этих грезах, потому что людям худо жить без преданий о тайнах и чудесах, которыми по ночам обмениваются звезды. Когда сказкам становится тесно в гротах тритонов и раковины в приморских городах вспоминают давно забытые напевы, тогда собираются на небесах нетерпеливые туманы, и если подняться на скалу и посмотреть на море, то видна лишь одна таинственная белизна, словно скала стоит на краю земли, и тогда торжественные колокола бакенов начинают вовсю звонить в волшебном эфире.

В северной части старого Кингспорта скалы причудливо вздымаются ввысь, оставляя позади одну террасу за другой, пока самый северный уступ не повисает в небе, подобно серому застывшему облаку. В безграничном пространстве он – одинокое блеклое пятно, потому что берег крут там, где впадает в море, издалека неся свои воды и минуя Аркхем, великий Мискатоник, переполненный легендами лесов и не забывший еще о горах Новой Англии. Жители Кингспорта глядят на уступ, как жители в других местах глядят на Полярную звезду, и сверяют часы по тому, когда он прячет или открывает Большую Медведицу, Кассиопею и Дракона. Среди них есть еще одна звезда, правда есть, но ее тоже не видно, когда туман прячет звезды и солнце.

К некоторым скалам жители приморья питают особую нежность, как, например, к той, которую за утрированный силуэт называют Батюшкой Нептуном, или к той, которую за то, что она похожа на лестницу с колоннами, называют Дорогой, но ее они боятся, потому что она поднялась слишком высоко в небо. Португальские моряки, когда заходят в порт, осеняют себя крестом, едва завидя ее, а старые янки верят, будто лезть на нее страшнее смерти, даже если кому-то такое под силу. Тем не менее на этой скале стоит древний домишко, и полуночники могут видеть свет в его окошках.

Этот домишко там с незапамятных времен, и говорят, будто живет в нем тот, кто разговаривает с поднимающимися из глубины утренними туманами, и, возможно, он видит в океане то, что никто не видит, когда скала становится краем земли и торжественные бакены вовсю звонят в белом волшебном поднебесье. Так говорят люди, которые никогда не поднимаются на запретную скалу и даже не любят наводить на нее телескопы. Летние визитеры старательно обследовали ее с помощью своих всевидящих биноклей, но рассмотрели лишь старую серую крышу, островерхую и крытую дранкой, спускающуюся чуть ли не до серого фундамента, да загорающийся в сумерках мутный желтый свет в окошках под нею. Эти летние визитеры не верят, что один и тот же Некто уже много столетий живет в древнем домишке, однако коренные жители Кингспорта не обращают внимания на их ереси. Даже Страшный Старик, который разговаривает с серыми маятниками в бутылках, золотыми испанскими монетами столетней давности расплачивается за овощи в лавке и держит каменных идолов во дворе своего допотопного домишка на Водной улице, и тот говорит, что ничего не изменилось с того времени, когда его дед был мальчишкой, или с тех более давних времен, когда губернатором королевской провинции Массачусетс был Белчер, Ширли, Паунелл или Бернард.

В одно прекрасное лето в Кингспорт приехал философ. Звали его Томас Олни, и учил он всяким скучным вещам в колледже в Наррангассетт-Бей. Приехал он в Кингспорт с толстой женой и шкодливыми отпрысками, и в глазах у него была тоска, ибо он много лет видел одно и то же и думал одно и то же.

Он поглядел на диадему из туманов на голове Батюшки Нептуна и отправился по гигантским ступеням Дороги в таинственный белый мир. День за днем он лежал на скалах и с края земли вглядывался в загадочное поднебесье, вслушиваясь в призрачные колокола и отчаянные крики, по-видимому чаек. Потом, когда туман уходил ввысь и показывалось скучное море с дымом пароходов, он вздыхал и спускался в город, где ему нравилось бродить по узким крутым улочкам и изучать безумную пляску покосившихся крыш и ни на что не похожие двери, за которыми прожило жизнь не одно поколение крепких морских людей. Он даже познакомился с не любившим приезжих Страшным Стариком и был приглашен в его пугающе ветхий дом, низкие потолки и изъеденные жучками перекрытия которого эхом откликались на бурные монологи в темные полночные часы.

Естественно, Олни не мог не обратить внимания на серый одинокий дом, в который никто не входил и из которого никто не выходил, на вершине мрачной северной скалы, где не было ничего, кроме туманов и неба. Скала испокон века нависала над Кингспортом, и не было времени, когда о ее тайнах не шептались в кривых улочках Кингспорта. Сиплым голосом Страшный Старик рассказал Олни историю, которую когда-то ему рассказал отец, о молнии, однажды ночью вылетевшей из дома на скале и взмывшей в облака поднебесья, а бабушка Орна, чей домишко на Корабельной улице весь покрыт мхом и плющом, прокаркала ему, что ее бабушка слыхала от кого-то, будто из восточных туманов не то живые существа, не то тени ныряют в единственную узкую дверь недоступного жилища, ибо дверь расположена на ближней к океану стороне и видна лишь тем, кто вышел на корабле в открытое море.

В конце концов жадный ко всему новому и непонятному и не удерживаемый ни страхом коренных кингспортцев, ни ленью летних визитеров, Олни принял ужасное решение. Несмотря на консервативное воспитание, а может быть, благодаря ему, ибо от скучной жизни люди начинают тосковать и мечтать о необыкновенном, Олни поклялся страшной клятвой взойти на одинокую северную скалу и побывать в необыкновенно старом сером домишке, вознесшемся в небеса. Вполне возможно, его здравый смысл подсказывал ему, что дом должен быть обитаем, а если так, то люди, которые в нем живут, наверняка поднимаются наверх более легкой дорогой, которая должна идти вдоль реки Мискатоник. Не исключено, что они работают в Аркхеме, потому что знают, как не любят их обиталище в Кингспорте, или потому что не имеют возможности спуститься вниз с этой стороны. Олни начал свой поход с менее высоких скал, имея целью великана, нагло взмывшего вверх из желания поспорить с небесами и совершенно уверенного, что ни одному человеку не одолеть нависший над городом южный склон. С востока и севера скала на тысячи футов поднималась над морем отвесной стеной, так что оставался только западный склон со стороны Аркхема.

Ранним августовским утром Олни вышел из дома с целью отыскать дорогу на неприступную вершину и двинулся на северо-запад по живописной тропинке мимо Хуперова пруда и старой мельницы и дальше наверх к пастбищам над Мискатоником, с которых открывался чарующий вид на другой берег реки, где Аркхем притягивал взгляд своими белыми колокольнями в георгианском стиле. Здесь Олни нашел давно заброшенную дорогу в Аркхем, однако хоть какую-нибудь дорогу на побережье, как ни искал, отыскать не смог. Леса и луга покрывали высокие берега в устье реки, и ничто не говорило о присутствии человека, не видно было ни одного каменного дома, ни одной заблудившейся коровы – лишь высокая трава повсюду, да гигантские деревья, да заросли эрики, которые наверняка видел и первый пришедший сюда индеец. Медленно поднимаясь вверх с восточной стороны и оставляя слева устье реки на своем пути к морю, Олни замечал, что шагать становилось все труднее, пока не задумался о том, как жители этого малопривлекательного места общаются с внешним миром и часто ли позволяют себе выбираться на рынок в Аркхем.

Потом деревья расступились, и далеко внизу с правой стороны Олни увидел древние крыши и шпили Кингспорта. Даже Центральный холм казался с такой высоты карликом, и Олни разглядел лишь старое кладбище возле церковной больницы, под которым, по слухам, скрывались какие-то страшные пещеры или норы. Перед ним была лишь нетронутая трава и видимо-невидимо черники, а еще дальше – голый камень и узкий выступ со страшным серым обиталищем. Чем выше он поднимался, тем у́же становилась скала и тем головокружительнее было его одиночество в поднебесье. На южной стороне далеко внизу лежал Кингспорт, на северной – на дне крутого обрыва, примерно в миле, было устье реки. Внезапно перед Олни разверзлась пропасть футов в десять, так что ему пришлось сначала повиснуть на руках, потом прыгать вниз, а потом карабкаться наверх, цепляясь за каждый мало-мальски подходящий выступ. Вот, значит, как путешествуют между небом и землей обитатели дома, наводящего на всех ужас!

Когда Олни выбрался из расщелины, предутренний туман уже сгущался, однако он еще ясно видел в вышине негостеприимный дом с серыми под стать скале стенами и сам утес, дерзко выставивший себя на фоне молочно-белых морских испарений. Тут он заметил, что с его стороны в доме нет двери, а есть только пара круглых решетчатых окошек с грязноватыми стеклами по моде семнадцатого века.

И больше ничего, кроме неба и белых облаков, закрывших от Олни землю. Он остался наедине со странным, непонятным домом. Опасливо обойдя его кругом, Олни обнаружил, что передняя стена дома находится на самой кромке скалы, так что до единственной узкой двери добраться можно только по воздуху, и тут его охватил страх, который никак нельзя было объяснить высотой. Поразило его то, что совершенно изъеденное червями дерево не рассыпалось в прах, а ни на что не похожие кирпичи сохраняли положенную для трубы форму.

Прижимаясь к стене, Олни подошел в густеющем тумане сначала к окнам на северной стороне, потом на западной и, наконец, на южной, но все они оказались запертыми. Однако он даже обрадовался этому, потому что чем дольше он смотрел на дом, тем меньше ему хотелось попасть внутрь. Вдруг его остановил какой-то шум. Он услыхал, как кто-то прогрохотал замком и проскрежетал засовом, а потом заскрипела, словно ее открывали медленно и с опаской, дверь. Все это происходило на стороне, обращенной к морю, которую Олни не мог видеть и на которой единственная узкая дверь выходила в туманное поднебесье на высоте нескольких тысяч футов над морем.

Потом раздались тяжелые шаги в доме, и Олни услышал, как открываются окна сначала на северной – противоположной от него – стороне, а после на западной, за углом. Следующей должна была наступить очередь окон с южной стороны, где он стоял под низко нависшей крышей, и, нужно сказать, ему стало не по себе при мысли о страшном доме, с одной стороны, и туманном просторе – с другой. Когда шаги приблизились, он скользнул за угол на западную сторону и прижался к стене возле уже открытых окон.

Олни понял, что возвратился хозяин дома, однако он никак не мог явиться со стороны суши, но и воздушного корабля или воздушного шара тоже нигде не было видно. Вновь послышались шаги, и Олни метнулся на северную сторону, но не успел найти для себя убежище, как его тихо окликнули, и он понял, что должен предстать перед хозяином дома.

Из окошка на западной стороне высунулась голова с черной бородой и глазами, в которых запечатлелись и сверкали невиданные картины мира. Однако голос был ласковый и звучал не по-сегодняшнему, так что Олни даже не вздрогнул, когда коричневая рука потянулась ему на помощь. Он перелез через подоконник и оказался в комнате с низким потолком, обитыми черными дубовыми панелями стенами и резной мебелью времен Тюдоров. На мужчине были старинные одежды, и весь он был как будто в сиянии, сотканном из морских сказок и грез высоких галеонов. Потом Олни много чего не мог припомнить из поведанных ему чудес, да и о самом хозяине дома он ничего не узнал, но говорил, будто бы он ни на кого не похож и добрый, а еще будто бы он переполнен волшебством бесконечного времени и безграничного пространства. Маленькая комната казалась зеленой в сумеречном свете, и еще Олни заметил, что окна на восточной стене не только не были открыты, а даже, наоборот, были заперты, и толстые мутные стекла, похожие на донышки старых бутылок, не пускали внутрь туманный воздух.

Бородатый хозяин хоть и казался с виду молодым, но его глаза светились печалью многих давних тайн, а его рассказы о великолепной старине подтверждали, что местные жители, едва они здесь появились и обратили внимание на странный дом в вышине, были правы, когда думали, будто он накоротке с морскими туманами и небесными облаками. День шел своим чередом, а Олни все внимал рассказам о прежних временах и дальних странах. Он узнал, как короли Атлантиды сражались с осклизлыми тварями, выползавшими из щелей в морском дне, и как одиноким кораблям является ночью весь покрытый водорослями дворец Посейдона с колоннами, увидав который моряки смиряются с неизбежным. Они вспомнили о времени Титанов, однако хозяин несколько оробел, едва заговорил о смутном первоначальном хаосе еще до рождения богов, даже Старших богов, когда другие боги приходили плясать на утес Хатег-Кла в каменной пустыне близ Ултара, что за рекой Скай.

И в эту минуту раздался стук в дверь, в ту самую утыканную гвоздями старинную дубовую дверь, за которой не было ничего, кроме белого тумана. Олни от страха вскочил, но бородатый хозяин махнул ему рукой, приказывая сидеть тихо, а сам на цыпочках подкрался к двери и поглядел в крохотную дырочку. То, что он увидел, ему не понравилось, и, прижав палец к губам, он все так же на цыпочках отправился закрывать и запирать окна, прежде чем воротиться и вновь сесть на старинную скамью рядом с гостем. Олни заметил, как во всех окнах по очереди промелькнула черная тень, словно незваный визитер проверял перед уходом, нет ли где щели, и обрадовался, что хозяин не отозвался на стук. В беспредельном пространстве водятся разные существа, и искатель грез должен быть осторожен, чтобы не потревожить, себе на беду, недобрые силы.

В это время начали собираться тени: первыми появились маленькие пугливые – под столом, за ними в темных углах – те, что похрабрее. Бородатый хозяин, сделав нескольких загадочных молитвенных жестов, зажег свечи в причудливо изогнутых медных подсвечниках. То и дело он поглядывал на дверь, словно ждал кого-то, и в конце концов был вознагражден легким стуком, по-видимому сказавшим ему нечто очень старым и тайным кодом. На сей раз он даже не стал смотреть в дырку, а сразу снял засов и распахнул тяжелую дубовую дверь навстречу звездам и туману.

В комнату под звуки непонятной мелодии вплыли мечты и воспоминания утонувших богатырей земли. Золотые языки пламени сверкали в их кудрях-водорослях, и Олни не мог скрыть своего удивления, когда приветствовал их. Здесь же был Нептун с трезубцем в окружении юрких тритонов и фантастических нереид, а на спинах дельфинов в большой зубчатой раковине явился седой и страшный Ноденс – властелин великой бездны. Тритоны в своих раковинах издали непонятные звуки, и нереиды ударили в раковины неведомых существ, обитающих в черных морских пещерах, после чего седой Ноденс протянул высохшую руку и пригласил Олни и его хозяина в просторную раковину, где тотчас ракушки и гонги заиграли громкую приветственную музыку. Чудесная повозка умчалась вон из дома на беспредельный простор, но шум, поднятый ею, потерялся в раскатах грома.

В Кингспорте всю ночь не сводили глаз с высокой скалы, которую почти не было видно из-за бури и туманов, а когда ближе к рассвету потемнели мутные окошки, люди зашептались о кошмарах и несчастьях. Дети Олни и его толстая жена молились доброму и правильному баптистскому богу в надежде, что путешественник сумеет одолжить у кого-нибудь зонтик и галоши, если дождь утром не прекратится.

Потом выплыла из моря мокрая заря в венке из туманов и бакены торжественно загудели в белом просторе. А в полдень протрубил над морем волшебный рог, когда совсем не промокший Олни начал легко спускаться со скалы по направлению к старому Кингспорту и в глазах у него сверкали видения дальних стран. Он не мог вспомнить, о чем грезил в хижине посреди неба, принадлежащей безымянному отшельнику, и не знал, как спустился со скалы, недоступной другим путешественникам. Да и говорить о своем пребывании наверху он мог разве лишь со Страшным Стариком, который потом долго и удивленно бурчал что-то в длинную седую бороду, клянясь всеми богами подряд, что человек, сошедший со скалы, не совсем тот самый, что на нее поднялся, мол, то ли под островерхой крышей дома, то ли среди немыслимых просторов зловещего белого тумана осталась тихо пребывать потерянная душа того, кто был Томасом Олни.

С тех пор прошло еще много тоскливых лет, когда, одолеваемый скукой и усталостью, философ работал, ел, спал и исправно, не жалуясь, исполнял свой долг. Больше он не стремился к волшебным далеким горам и не вздыхал о тайнах, которые, как зеленые рифы, выглядывают из бездонного моря. Он не печалился оттого, что дни похожи один на другой, а послушные его воле мысли вытеснили фантастические видения. Его добрая жена стала еще толще, дети выросли, поскучнели и стали подавать большие надежды, а сам он не упускает случая правильно и горделиво улыбнуться, когда того требуют обстоятельства. В глазах Олни не светится беспокойный огонек, и если ему случается услышать торжественные колокола или волшебный рог, то такое случается лишь ночью, когда оживают старые мечты. Он больше ни разу не приезжал в Кингспорт, потому что его жене и детям не понравились старые смешные дома, а еще больше не понравилась вода. Олни купил щеголеватый дом в Бристольских горах, где нет скал и в соседях у него цивилизованные горожане.

А в Кингспорте не стихают разговоры, и даже Страшный Старик теперь вынужден признать то, о чем ему не рассказывал его дедушка. Ибо теперь, когда неистовый ветер летит с севера мимо старого дома, который неотделим от неба и тумана, уже и в помине нет той тяжелой зловещей тишины, которая была проклятием тружеников моря. Старики рассказывают о приятных напевах и веселом смехе, звенящем недосягаемой для земли радостью, и об окошках, что светятся по ночам куда ярче, чем прежде. Еще они рассказывают о том, что лютая северная Аврора теперь стала являться чаще, и она сверкает голубыми видениями застывших миров, в то время как скала и дом чернеют на фоне ее безудержных блистаний. Туманы по утрам тоже стали гуще, и моряки не всегда в силах отличить звон бакенов от других морских звонов.

Но хуже всего то, что страх покидает сердца кингспортских юношей, которые уже не боятся слушать по ночам завывания далекого северного ветра. Они заявляют, будто нет ничего страшного в доме на скале, ибо в новых голосах бьется радость и эхо доносит до них иногда смех и музыку. Не зная, какими сказками населяют туманы свой любимый северный дом, они страстно мечтают хотя бы краем глаза взглянуть на чудеса, которые стучатся в распахивающуюся перед ними дверь, когда все вокруг укрыто особенно непроницаемой пеленой. Вот и боятся старики, как бы когда-нибудь они и впрямь не забрались один за другим на неприступную скалу и не узнали вековые тайны, хранящиеся под островерхой, покрытой дранкой крышей, которая неотделима от скал, и от звезд, и от древних страхов Кингспорта. В том, что отважные юноши вернутся, старики не сомневаются, но им страшно, как бы свет не ушел из их глаз и воля не покинула их сердца, ведь они не желают своему старому Кингспорту с его верткими улочками и старинными крышами сонно тащиться сквозь годы, когда, голос к голосу, громче и неистовее становится смеющийся хор в непонятном и страшном пристанище, где туманы и грезы туманов делают передышку на пути от моря к небу.

Они не желают, чтобы души кингспортских юношей забывали милый домашний очаг и старые таверны с островерхими крышами, а смех и песни в поднебесном доме становились громче. Каждый новый голос приносит с собой свежий туман из моря и огонь с севера, поэтому, как они говорят, чем больше голосов, тем больше туманов и огней, а там, не исключено, старые боги (которых они поминают намеками и шепотом из страха перед пастором конгрегационной церкви) явятся из глубин и из неведомого Кадата в ледяной пустыне и поселятся на облюбованной ими во зло скале вблизи милых холмов и долин, где живут простые тихие рыбаки. Они этого не желают, потому что обыкновенным людям не нужно того, что не из земли, да и Страшный Старик часто вспоминает, как Олни рассказывал о стуке в дверь, которого испугался одинокий хозяин дома, и о черной тени, заглядывавшей в чудные круглые окошки.

Но все это под силу разрешить лишь Старшим богам, а пока морской туман так же поднимается к вершине взмывшей в небо скалы, где стоит мрачный, с низкими карнизами дом, в котором никого не видать, но в котором вечерами горит свет в окнах, пока северный ветер рассказывает о странном тамошнем веселье. Белый, пушистый, он поднимается из глубины к своим братьям-облакам, грезящим о сырых пастбищах и пещерах Левиафана. Если сказок становится слишком много, тритоны в своих гротах и раковины в водорослевых городах трубят буйные песни, известные со времен Тех, Что Были Прежде, и тогда пары, нагруженные преданиями старины, во множестве поднимаются к небесам, а Кингспорт, беспокойно притаившийся на скалах пониже страшного каменного стража, видит лишь таинственную белую пелену над морем, словно край скалы на самом деле край земли, и слышит, как торжественные колокола бакенов вовсю звонят в волшебном эфире.

1931

Цвет из иных миров

К западу от Аркхема много высоких холмов и долин с густыми лесами, где никогда не гулял топор. В узких темных лощинах на крутых склонах чудом удерживаются деревья, а в ручьях даже в летнюю пору не играют солнечные лучи. На более пологих склонах стоят старые фермы с приземистыми каменными и заросшими мхом постройками, хранящие вековечные тайны Новой Англии. Теперь дома опустели, широкие трубы растрескались и покосившиеся стены едва удерживают островерхие крыши.

Старожилы перебрались в другие края, а чужакам здесь не по душе. Никто не прижился на фермах, ни франкоканадцы, ни итальянцы, ни поляки. Как ни старались, ничего у них не получилось. У всех с первых же дней пробуждалась фантазия, и, хотя жизнь текла своим чередом, воображение лишало покоя и навевало тревожные сны. Потому чужаки и спешили уехать, а ведь старый Эмми Пирс не рассказывал им ничего из того, что он помнит о старых временах. С годами Эмми стал совсем чудным, вроде как не в своем уме. Он единственный, кто знает всю правду о прошлом и не боится расспросов, но ему не позавидуешь. Ведь не боится он потому, что его дом стоит на отшибе рядом с полем и проезжими дорогами.

Когда-то по холмам и долинам вилась тропка, которая вела прямо к Окаянной пустоши, но по ней давно перестали ходить, так как здесь проложили другую дорогу, обогнувшую ее с юга. Следы прежней виднеются, несмотря на наступающий лес, и она сохранится, даже когда большая часть низин уйдет под новое водохранилище. Почерневшие деревья вырубят, и проклятая пустошь погрузится в воду. Тайны тех странных дней останутся неразгаданными, вроде тайн старого океана или происхождения Земли.

Когда я отправился по холмам и долинам наметить место для будущего водохранилища, меня предупредили, что это проклятый край. Я услыхал о пустоши в Аркхеме, а поскольку этот старинный городок весь пропитан легендами о ведьмах, то я подумал: видно, речь идет о чем-то таком, о чем бабушки шепчут своим внукам. Да и само выражение «Окаянная пустошь» показалось мне неожиданным и каким-то театральным. Любопытно, как оно попало в предания благочестивых пуритан, подумал я тогда, но, увидев темную чересполосицу долин и склонов, перестал удивляться чему-либо, кроме древних тайн самого края. Я оказался в пустоши утром, но ее застилала густая тень. Деревья росли слишком близко друг к другу, и у них были слишком толстые стволы для здорового леса Новой Англии. Слишком тихо было под их кронами, а земля после долгих лет запустения размякла, опрела и покрылась мхом.

На открытых местах вдоль старой дороги притулились заброшенные фермы. На одних уцелели и дома, и все пристройки, на других – дом и один-два сарая, а иногда в глаза бросались лишь труба или погреб. Там царствовали сорняки и вереск, и в них чудилось что-то неуловимо дикое. Во всем ощущалось беспокойство и вместе с тем уныние, присутствие чего-то нереального, словно неведомая сила исказила перспективу или светотень. Неудивительно, что тут никто не задерживался, в таких местах нельзя жить. Местность напоминала пейзажи Сальватора Розы или гравюру, иллюстрирующую готический роман.

Но окрестности не шли ни в какое сравнение с самой Окаянной пустошью. Я понял это, как только спустился в долину. Никакое иное название ей бы не подошло, да другую впадину так бы и не назвали. Можно подумать, что неизвестный поэт увидел выжженное пространство и отчеканил это определение. Должно быть, пожар уничтожил дома и посевы, но почему на пяти акрах земли с тех пор ничего не выросло и они зияли среди полей и лесов, как страшное, серое пятно? Пустошь раскинулась к северу от старой дороги, заняв клочок земли и по другую сторону. Мне не хотелось к ней приближаться, но мой путь пролегал через долину, и я никак не мог ее обойти. Вокруг не росло ни травинки. Землю застилали груды серой пыли или пепла, почему-то не тронутые порывами ветра. Поодаль стояли чахлые, низкие деревья, а омертвевшие стволы или повалились, или, чернея, догнивали на корню. Я прибавил шаг, заметив раскиданные кирпичи от печной трубы и погреба и черную пасть заброшенного колодца. Его застоявшиеся пары переливались на солнце фантастическими оттенками. Даже темная лесная гряда по сравнению с пустошью казалась благополучной, и меня больше не изумлял боязливый шепот жителей Аркхема. Вблизи не было ни домов, ни развалин – наверное, край с давних пор считался глухим и уединенным. Возвращаясь в сумерках, я не решился вновь пересечь пустошь и добрался до города окольными дорогами. Темное, бескрайнее небо без единого облака усугубляло тревогу, и я почувствовал, как ледяной страх с каждой минутой все глубже проникает мне в душу.

Вечером я спросил стариков об Окаянной пустоши и поинтересовался, что значит выражение «странные времена» и почему о них избегают говорить. Мне отвечали невнятно и сбивчиво, но все же я понял, что речь идет не о старом предании, а о событиях, случившихся всего сорок с лишним лет назад – в восьмидесятые годы. Мои собеседники многое забыли, их воспоминания противоречили одно другому, но можно было догадаться, что в «странные времена» в долине сгорела ферма, а жившая на ней семья то ли исчезла, то ли погибла в огне. Они не ручались за точность своих слов, но все как один просили меня не обращать внимания на бредовые россказни старого Эмми Пирса. Именно поэтому я наведался к нему следующим утром, узнав, что он живет один в полуразвалившейся хижине с густым запущенным садом. Его жилище внушало страх своей ветхостью, от него исходил гниловатый запах, типичный для домов, простоявших слишком долго. Мне пришлось настойчиво стучать. Наконец вышел старик и неуверенно прошаркал к двери. Похоже, мое появление его совсем не обрадовало. Эмми выглядел бодрее, чем я ожидал, но его глаза были как-то странно потуплены, а неряшливая одежда и длинная седая борода красноречиво свидетельствовали о том, что он давно махнул на себя рукой и ни с кем не общается.

Я притворился, будто зашел по делу, надеясь, что он рано или поздно разговорится, рассказал ему о прогулке по окрестностям и задал несколько общих вопросов о здешних краях. Но он сразу сообразил, что к чему, да и вообще оказался неглупым и образованным. В отличие от местных жителей Эмми не возражал против того, что леса и фермы окажутся под водой, хотя, возможно, потому, что его дом стоял у дороги и ему ничего не угрожало. Казалось, он испытывал облегчение от того, что мрачные долины, которые исходил вдоль и поперек за свою долгую жизнь, наконец исчезнут. Хорошо, что они уйдут под воду, сказал он, но лучше бы их затопило еще в те странные времена. Его сиплый голос перешел в шепот, он наклонился и погрозил кому-то указательным пальцем правой руки.

Так я впервые услышал эту историю. Он тихонько бормотал, а меня не однажды пробирал озноб, хотя день выдался по-летнему жарким. Мне часто приходилось прерывать старика и уточнять научные термины, которые он запомнил, прислушиваясь к разговорам ученых, и восстанавливать логику происходившего, так как он многое пропускал. Когда он закончил, я уже не удивлялся, что память его подводила, а другие и вовсе не желали говорить об Окаянной пустоши. Я поспешил вернуться в отель до заката и первых звезд и наутро выехал в Бостон. Ноги моей здесь больше не будет, твердил я себе. Да пропади он пропадом, этот сумрачный край с его вымершей долиной, пеплом и проклятым колодцем. Черт с ними, с его темными тайнами, скоро от них ничего не останется, уйдут на дно, и слава богу. Но даже тогда меня не потянет ночью в окрестные долины, и, уж во всяком случае, я не отправлюсь туда при зловещем сиянии звезд. А если мне доведется еще раз побывать в Аркхеме, я ни за что не стану пить тамошнюю воду.

Все началось с метеорита, сказал старый Эмми. В наших местах давным-давно, наверное со времен охоты на ведьм, ни о каких диковинных легендах и слуха не было. В лесные чащи на западе ходили спокойно, а если и боялись чего-либо, то уж не их, а маленького острова в Мискатонике, где дьявол вершил суд возле старого каменного алтаря, который был там еще до индейцев. Ни леса, ни темень в них никого не пугали. Но как-то днем на небо выплыло большое облако, послышались взрывы, а над долиной поднялся столб дыма. К вечеру весь Аркхем знал, что с неба на ферму Нейхема Гарднера упала огромная скала, прямо за колодцем. В ту пору на месте Окаянной пустоши стоял чистый, белый дом Нейхема Гарднера и его окружал цветущий сад.

Нейхем отправился в город рассказать о камне и по дороге завернул к Эмми, которому было сорок лет, поэтому любую странность он запоминал на всю жизнь. На другое утро из Мискатоникского университета приехали три профессора, и Эмми с женой отправились вместе с ними на ферму Нейхема поглядеть на посланца небес, наличие которого пришлось признать даже профессорам. Он лежал на выжженной земле возле колодца, и ученых удивило, что Нейхем назвал камень огромным. Он уменьшился за день, пояснил озадаченный фермер, и указал на выемку в земле и примятую траву у колодца. Ему резонно возразили, что камни не уменьшаются. От метеорита исходил ровный жар, и, по словам Нейхема, ночью он чуть заметно светился. Профессора постучали по нему молотками. Камень оказался непривычно мягким, и они не стали его раскалывать, а отрезали кусок. Он жег руки и никак не остывал, тогда его положили в ведро и повезли в лабораторию. На обратном пути ученые остановились у Эмми. Миссис Пирс обратила внимание, что кусок сплющился и прожег днище, но профессора уже не проявили прежнего скептицизма.

Через день – все это случилось в июне 1882 года – профессора не на шутку встревожились. Заехав по дороге к Эмми, они сообщили ему, что обломок начал выкидывать странные номера и под конец исчез вместе со стеклянной колбой. Ученые упомянули о его чувствительности к кремнию. Опыты повергли их в замешательство. Сначала его разогрели на углях, но он даже не выделил газ. Соединение с раствором борной дало отрицательный результат. Он не реагировал на перепады температуры, в том числе и в кислородно-водородной трубке с гремучим газом. Обломок легко ковался и светился в темноте, но по-прежнему не желал остывать. Вскоре это вызвало в университете настоящий переполох. Спектроскоп выявил в нем полосы необычайных тонов, не похожих ни на один из оттенков цветовой гаммы. Ученые робко заговорили о новых элементах, причудливой оптике и прочих особенностях камня и признали, что столкнулись с неизвестным феноменом.

В ходе опытов обломок соединяли с разными реагентами. Ни вода, ни хлористая кислота на него не подействовали. От азотной кислоты и царской водки он зашипел и стал разбрызгивать плевки. Эмми с трудом припомнил названия, но узнал некоторые растворы, когда я перечислил их в привычном порядке. Там были нашатырный спирт и едкий натр, спирт и эфир, тошнотворный карбон дисульфид и дюжина других. Хотя за это время он стал гораздо легче и немного остыл, его составляющие не изменились, а значит, по сути, ничего не изменилось. Несомненно, это был металл, обладавший магнетическими свойствами. После погружения в жидкие растворы на нем обозначились таинственные отпечатки, похожие на те, что раньше обнаруживали на железных метеоритах. Когда обломок еще похолодел, решили переложить его в стеклянную колбу. О результатах профессора уже сказали, добавив, что утром на деревянной полке остался обгорелый след. Все это они рассказали Эмми, задержавшись у его двери. Он вновь поехал с ними посмотреть на каменного посланца звезд, но на сей раз не взял с собой жену. Метеорит ощутимо уменьшился, и даже здравомыслящие ученые не могли усомниться в истинности этого. Возле колодца у сжавшейся коричневой глыбы образовалось пустое пространство с впадинами, а сам он занимал пять футов вместо семи. Он по-прежнему был горячим. Профессора достали молоток и долото и откололи еще один кусок, покрупнее. Теперь им удалось продолбить метеорит довольно глубоко, и они обнаружили, что структура камня неоднородна.

В него был впаян цветной шар, похожий по оттенку на один из составляющих цветов метеора. Впрочем, цвет – это условное обозначение, и это слово возникло лишь из-за невозможности подобрать какое-то другое. Глобула была гладкой, хрупкой, что выяснилось при постукивании. Один из профессоров довольно сильно ударил по ней молотком, и она с хлопком взорвалась. Ничего не осталось, даже маленького осколка. Они увидели пустое пространство около трех дюймов в диаметре. Все подумали, что в сердцевине могут быть скрыты и другие глобулы, которые выявятся по мере уменьшения камня.

Вскоре профессора уехали, забрав с собой обломок. В лаборатории быстро выяснилось, что его состав столь же загадочен, как и состав его предшественника. Он был пластичен, горяч, неярко светился, немного остывал при соприкосновении с крепкими кислотами, обладал неизвестной в природе цветовой гаммой и растворялся в воздухе, выделяя кремниевую смесь. По окончании опытов ученые не смогли его классифицировать. Ничего подобного на Земле не встречалось, это был осколок мира, наделенный непонятными свойствами и подчинявшийся чуждым законам.

В ту ночь в округе бушевала гроза. Когда на следующий день профессора в очередной раз приехали на ферму к Нейхему, их ждало горькое разочарование. Должно быть, магнитный камень обладал электрическими свойствами. По выражению Нейхема, он только и делал, что «притягивал свет». За час фермер насчитал шесть вспышек, но когда гроза закончилась, от камня осталась только яма возле старого колодца. Раскопки ни к чему не привели, и ученые подтвердили факт исчезновения метеорита. Им ничего не оставалось, как вернуться в лабораторию и наблюдать за тающим день ото дня обломком, который они держали в свинцовом ящике. Он просуществовал неделю, но ничего нового они не узнали.

Через некоторое время ученые уже и сами не верили своим глазам. Они сомневались, что видели частицу бездонной небесной пропасти, странного, таинственного вестника иных миров и другой реальности.

Естественно, что в аркхемских газетах появилось много статей и заметок на эту тему. Упавший метеорит быстро стал сенсацией, и к Нейхему Гарднеру и его семье зачастили репортеры. Статью о метеорите напечатала и одна бостонская газета. Нейхем сделался местной достопримечательностью. По словам Эмми, это был худощавый, приветливый человек лет пятидесяти, мирно живший в своем доме с женой и тремя сыновьями. Он и Эмми знали друг друга с давних пор, дружили семьями, и Эмми даже спустя полвека отзывался о нем с неизменной теплотой. Кажется, Нейхему немного льстило, что его ферма привлекла такое внимание. Летом он частенько говорил о метеорите, хотя свободных минут у него было мало. В июле и августе он целыми днями косил и заготавливал на зиму сено на десятиакровой пашне вдоль Чепменс-Брук, и от его дребезжащей повозки на дороге осталась глубокая колея. Работа утомляла его сильней, чем в прошлые годы, и он решил, что понемногу начинает сказываться возраст.

Затем настала пора сбора урожая. Груши и яблоки неторопливо наливались соками, и Нейхем мог поклясться, что такого изобилия в его садах еще не наблюдалось. Плоды выросли на удивление крупными и наливными, а так как для них не хватало бочек, то ему пришлось заказать новые. Но когда все созрело, на него обрушилась первая беда. Во всем этом красочном великолепии не нашлось ни одного съедобного плода. Яблоки и груши горчили до тошноты, и Гарднеры с отвращением выплевывали полупрожеванные куски. Помидоры и лимоны оказались ничуть не лучше. Нейхему стало ясно, что метеор отравил почву, но, слава богу, его пашни были далеко от дома, на холмах.

Зима нагрянула рано и обрушила на округу сильные морозы. Эмми виделся с Нейхемом реже обычного, но заметил, что тот выглядел огорченным. Его близкие тоже как будто притихли. Они стали реже ходить в церковь и на собрания в местном клубе. Никто не мог понять причину их глубокой меланхолии, но Гарднеров словно подменили. Они стали жаловаться на здоровье и смутное беспокойство. Нейхем объяснил их волнение тем, что на снегу появились непонятные следы. Это были обычные следы зайцев, белок и лисиц, но теперь они как-то странно переставляли лапы, заявил он. Эмми выслушал приятеля без особого интереса и решил, что ему в последнее время мерещится всякий вздор. Но однажды, проезжая ночью мимо фермы, он увидел зайца. Светила луна, и Эмми разглядел, что прыжки перебегавшего дорогу зайца на диво широкие. И Эмми, и его коню это не понравилось, а конь к тому же чуть не пустился прочь во весь опор, но Эмми, к счастью, его удержал. С тех пор он с большим доверием стал относиться к рассказам Нейхема и задумался, отчего собаки Гарднеров по утрам трясутся от каждого шороха и будто разучились лаять.

В феврале мальчишки Макгрегоров из Мидоу-Хилл отправились поохотиться на сурков и невдалеке от фермы Гарднеров подстрелили странного зверька. Его пропорции немного изменились, хотя описать это невозможно, а на мордочке застыло выражение, какого никто никогда у сурков не видел! Мальчишки перепугались и бросили его, так что все узнали об этом только из их рассказов. Однако то, что лошади ускоряют шаг возле дома Нейхема, заметили многие, и это стало пищей для местных легенд.

Люди божились, что на ферме Нейхема снег тает быстрее, чем в других местах, а в начале марта в лавке Поттера разгорелся жаркий спор. Стивен Райс проезжал утром мимо фермы Гарднеров и заметил вдоль дороги под деревьями громадные вонючие кочаны невиданного цвета. Они были чудовищного вида, и его лошадь захрапела от вони, которую нельзя описать словами. Днем несколько человек отправились поглядеть на чудо природы и решили, что на здоровой земле такое не вырастет. Пошли разговоры о неудачном урожае прошлого года, и вскоре слух об отравленной почве облетел всю округу. Никто не сомневался, что яд просочился в почву от метеорита. Фермеры припомнили, что камень показался очень странным ученым из города, и обратились к ним за разъяснениями.

Профессора вновь посетили Нейхема, но, изначально не любя сказки и предания, были весьма консервативны в своих оценках. Они согласились, что кочаны ни на что не похожи, но у них всегда причудливая форма, хотя не исключено, что в землю проникли какие-то частицы метеорита, но их скоро вымоют весенние дожди. Что же до следов и перепуганных лошадей, то это всего лишь местные небылицы, и не более того. Да и чему удивляться? Метеориты не каждый день падают в сельской глуши. Однако серьезные люди не верят в предрассудки и не прислушиваются к глупым россказням. Тем дело и закончилось, ученые пожали плечами и уехали, поэтому в странное время их не было рядом. Лишь один из них, когда полтора года спустя ему дали в полиции для анализа две колбы с пылью, вспомнил, что цвет кочанов был очень близок неземной окраске обломка камня, исследованного в лаборатории, а также хрупкой глобулы. У пыли был тот же цвет, однако со временем он поблек.

Почки на деревьях Нейхема набухли раньше времени, и по ночам их ветки зловеще шелестели на ветру. Теддиус, средний сын Нейхема, парень лет пятнадцати, утверждал, что они раскачиваются и в безветренную погоду, но от его слов поспешили отмахнуться. Тревога словно витала в воздухе. Гарднеры приобрели привычку прислушиваться к чему-то, что сами не могли определить, к какому-то неуловимому источнику мучивших их предчувствий. В это время их сознание отключалось и они погружались в странный полусон. К сожалению, с каждой неделей это случалось все чаще, и в округе стали откровенно поговаривать о том, что Гарднеры рехнулись. Когда расцвела камнеломка, она не составила исключения, и цветы у нее были пусть иного оттенка, чем у кочанов, но очень похожего и, главное, никому не известного. Нейхем отвез несколько цветов в Аркхем и показал редактору «Газетт», но этот солидный господин лишь посмеялся над сельским простаком и опубликовал шутливую статью о невежестве и суевериях. Что говорить, Нейхем совершил ошибку, рассказав флегматичному горожанину о бабочках-траурницах, полюбивших камнеломки.

В апреле на окрестных фермеров что-то нашло, и они перестали ездить по дороге, что шла рядом с фермой Нейхема, отчего она вскоре пришла в негодность. Дело было в растительности – плодовые деревья расцвели ярко и пышно, сверкая фантастическими красками, а во дворе сквозь каменистую почву пробились редкостные травы, известные, верно, только ботаникам, которые могли бы установить связь между ними и местной флорой. Вокруг не было ни дерева, ни куста нормального цвета, кроме зеленой травы и листьев на деревьях, а все остальное стало больного, лихорадочного оттенка, неизвестного на Земле. «Голландские брыжи» источали угрозу, а в разросшихся кровянках угадывалось что-то вызывающее и порочное. Эмми и Гарднеры решили, что цветом большинство деревьев похожи на глобулу из метеорита. Нейхем раскопал и засеял десятиакровое пастбище и поле за холмом, но не стал трогать землю вокруг дома. Взрыхлять и окучивать ее не имело смысла, и он надеялся лишь, что дикая летняя поросль высосет из нее весь яд. Теперь он был готов почти ко всему и не мог избавиться от ощущения, будто кто-то прячется неподалеку и ждет, чтобы его услышали. Конечно, на него подействовала изоляция, но еще больше отверженность повлияла на его жену. Сыновья держались спокойнее, все-таки они каждый день ходили в школу, но и они не остались равнодушными к злобным слухам. Больше других страдал Теддиус, да он и был самым впечатлительным.

В мае на ферме появились насекомые, и от непрестанного жужжания и гудения Гарднеров одолела бессонница. Нашествие мошкары превратилось в ночной кошмар. Мухи и комары тоже заметно изменились и летали не так, как прежде. Гарднеры боязливо озирались по сторонам и за чем-то следили, но за чем именно, и сами не могли сказать. Они признали, что Теддиус был прав, говоря о деревьях. Миссис Гарднер тоже увидела из окна качающиеся ветки, когда ей не спалось, и она глядела, как набухшие кленовые ветви шевелились в лунном свете, хотя ночь выдалась безветренной. Должно быть, в них бродили соки. Теперь все стало странным. Однако следующее открытие принадлежало не Гарднерам, ибо их внимание притупилось и они проглядели очередную странность, бросившуюся в глаза заезжему робкому коммивояжеру из Болтона, который не имел ни малейшего понятия о местных легендах. В Аркхеме он рассказал об увиденном, и когда «Газетт» напечатала короткую заметку, фермеры и сам Нейхем обратили внимание на ночную темь. Коммивояжер добрался до долины поздней беззвездной ночью, но за несколько миль от фермы мгла начала рассеиваться, и это его удивило. Дом и сад неярко, но отчетливо светились. Казалось, что свет исходил от деревьев, травы, листьев и цветов, а в какую-то минуту что-то сверкнуло во дворе рядом с амбаром.

До поры до времени болезнь как будто щадила траву, и коровы мирно паслись около дома, но к концу мая у них испортилось молоко. Нейхем перегнал стадо на взгорье, и все пришло в норму. Но вскоре после этого травы и листья постигла общая участь – их зелень выцвела, они посерели и сделались чахлыми и ломкими. Из посторонних на ферме бывал только Эмми, да и то все реже и реже. Когда в школе кончились занятия, Гарднеры оказались отрезанными от мира. Иногда они поручали Эмми купить им что-нибудь в городе. Их душевный надлом и общая слабость стали очевидны, и никто не удивился, узнав, что миссис Гарднер сошла с ума.

Это случилось в июне, незадолго до первой годовщины падения метеорита. Бедная женщина кричала и билась в истерике, уверяя, что воздух дрожит и светится. В ее речи не было ни одного существительного, лишь глаголы и местоимения. Что-то двигалось, менялось, светилось, и в ушах у нее звучали сигналы, которые не были похожи на обычные звуки. Что-то у нее забрали, что-то из нее вытянули… что-то к ней привязали, чего не надо было. Нейхем не стал отправлять ее в психиатрическую лечебницу, позволив ей бродить по дому, пока она не представляла угрозу для близких. Даже когда она начала буйствовать, он не предпринял никаких шагов. Но когда она принялась пугать сыновей и Теддиус чуть не потерял сознание, увидев, как она строит ему дикие гримасы, Нейхем запер ее на чердаке. К июлю она разучилась говорить и стала ползать на четвереньках, а на исходе месяца муж заметил, что в темноте от нее исходит свечение. Теперь он понял, что мутация коснулась и ее.

Незадолго до этого беда стряслась с лошадьми. Что-то разбудило их среди ночи, от чего они громко заржали и принялись бить копытами. Успокоить их оказалось невозможно, и едва Нейхем отпер двери, они понеслись прочь, как испуганные олени. Понадобилась неделя, чтобы отыскать и вернуть всю четверку, но они стали совершенно неуправляемыми, и Нейхем был вынужден их пристрелить ради их же блага. Он одолжил лошадь у Эмми для перевозки сена, однако она не желала приближаться к амбару. Лошадь упиралась, била копытами, выла, как собака, так что в конце концов Нейхем отвел ее во двор и сам с сыновьями принялся тянуть тяжелые телеги к сеновалу. Растения покрывались пепельным налетом и ломались при каждом прикосновении. Даже цветы с их диковинными лепестками приобрели сероватый оттенок. Фрукты сморщились, и на них нельзя было смотреть без отвращения, не то что есть. У астр и золотарников были больные и серые цветы, а розы, циннии и алтеи внушали такой страх, что Зенас, старший сын Нейхема, немедленно их срезал. Раздувшиеся насекомые к середине лета сдохли. Даже пчелы покинули свои ульи и улетели в лес.

К сентябрю от растений осталась лишь груда пепла. Гарднер боялся, что деревья тоже засохнут и отомрут, не успев высосать отраву из почвы. Его жена целыми днями истошно кричала, не давая ему и сыновьям ни минуты покоя. Теперь они сами остерегались соседей, и, когда в школе возобновились занятия, мальчики остались дома. В один из своих несчастных визитов Эмми заметил, что вода в колодце испортилась. У нее изменился вкус, не то чтобы она стала гнилой или соленой, но для питья совершенно не годилась. Эмми посоветовал приятелю выкопать новый колодец в другом месте и пользоваться им до тех пор, пока земля не обезвредится. Однако Нейхем пропустил его слова мимо ушей, очевидно смирившись с тем, что вокруг него все гибнет и рушится. Он и мальчики продолжали черпать воду из отравленного источника, не думая о последствиях. Столь же безразлично относились они и к еде, питаясь оставшимися в амбаре скудными запасами, и монотонно благодарили господа за каждый прожитый день, хотя эти дни протекали бесцельно и однообразно. Ими овладела апатия, как будто они уже наполовину перебрались в иной мир и шаг за шагом продвигались к неотвратимому концу.

Теддиус обезумел в сентябре, выйдя из дома к колодцу. Он вышел с ведром, а вернулся без ведра, крича и размахивая руками. Порой он начинал дурацки хихикать или бормотал что-то «о плавающих в глубине полосах света». Два сумасшедших в доме – тяжкое испытание, однако Нейхем держался стойко. Неделю его сын оставался на свободе, пока не начал спотыкаться и падать. Тогда отец был просто вынужден запереть его наверху, через коридор от матери. То, как они кричали за запертыми дверями, было очень страшно. Больше всех пугался маленький Мервин, которому казалось, что они говорят на каком-то жутком, неземном языке. Когда заболел старший брат, мальчик стал очень впечатлительным и беспокойным.

Примерно в то же время на ферме подохли птицы и начался падеж скота. Куры окрасились в серый цвет и быстро испустили дух, а их мясо было сухим и дурно пахло. Свинья страшно разжирела, а затем непонятно почему превратилась в настоящее чудовище. Ее мясо, конечно же, оказалось несъедобным, и Нейхем впал в отчаяние.

Сельские ветеринары как огня боялись фермы Гарднеров, да и врачи из Аркхема не желали к нему ехать. Подобно птицам, свинья покрылась серым налетом, и хрупкие кости ломались у нее на ходу. Перед тем как сдохнуть, она развалилась на части и у нее изменились глаза и мускулы. Это было необъяснимо, ведь она не ела ничего растущего на ферме. Чуть позже та же беда обрушилась на коров. Они ссыхались на глазах, и признаки распада всегда были одинаковы – естественная окраска сменялась пепельной, а костяк истончался и дробился. Нейхем по-прежнему не понимал, как в них проникла эта отрава, – и свиней и коров держали в большом сарае, а корма привозили с дальнего пастбища на холмах. Занести смертоносный вирус было просто неоткуда, а значит, болезнь развивалась естественным путем. Но ни одна известная болезнь не вызывала подобных симптомов. К августу – ко времени сбора урожая – на ферме вымерла вся живность, а три собаки убежали как-то ночью, и больше о них не слышали. Пять кошек удрали еще раньше, но Гарднеров это не слишком встревожило. Мышей на ферме не осталось, а без миссис Гарднер кошкам здесь стало невмоготу. Она единственная заботилась о них и любовалась их грациозными движениями.

Девятнадцатого октября Нейхем с трудом добрел до дома Эмми и сообщил ему ужасную новость. Теддиус умер в комнате наверху, и обстоятельства его кончины были столь чудовищны, что отец не рискнул поведать о них даже близкому другу. Нейхем выкопал могилу на огороженном семейном кладбище за фермой и похоронил жалкие останки. Болезнь, погубившая его сына, не могла прийти извне – никто не дотрагивался до маленького оконца и запертой двери, – но она протекала почти так же, как у скота в сарае. Эмми и его жена постарались утешить убитого горем отца, но сами были не в силах унять нервную дрожь. Казалось, что Гарднеры притягивали к себе разрушение и смерть. Все, с чем они соприкасались, гибло в страшных мучениях. Их дом словно овевало дыхание иных, безымянных миров. Эмми без всякой охоты проводил Нейхема и помог ему успокоить истерически рыдавшего Мервина. Зенас вел себя иначе. В последнее время он ничего не делал, всматривался куда-то в даль и безропотно повиновался отцу. Эмми подумал, что судьба решила его пощадить. Мервин снова и снова заходился в громком плаче, и в ответ сверху доносился чуть слышный жалобный вой. Когда Эмми удивленно посмотрел на Нейхема, тот объяснил, что его жена очень ослабела. Надвигалась ночь, и Эмми поспешил распрощаться с хозяином. Даже многолетняя дружба не могла удержать его на земле, где в темноте светились растения, а деревья независимо от ветра то раскачивались, то вдруг замирали. К счастью, Эмми был человеком уравновешенным и не любил фантазировать. Сопоставь он факты, проанализируй все до конца и дай волю воображению, его бы захлестнуло безумие. Но и для него пережитое не прошло бесследно. Он не стал маньяком, но все же утратил прежнее здравомыслие. Он возвращался в сумерках, и в его ушах звучали голоса сошедшей с ума женщины и крики нервного мальчика.

Через три дня Нейхем прибежал к Пирсам и, не застав хозяина, рассказал его жене еще одну страшную новость. Он запинался от волнения и с трудом подбирал слова. На сей раз жертвой неведомой силы стал маленький Мервин. Он исчез. Отправился куда-то ночью с фонарем и ведром и… пропал. До этого он сутками плакал навзрыд и не понимал, что творится вокруг. Нейхем проснулся от его отчаянного вопля, подошел к двери, но мальчик как сквозь землю провалился. Ни следов на дорожке, ни отсвета от фонаря. Отец решил, что фонарь и ведро исчезли вместе с ним, но наутро после бесплодных поисков в окрестных лесах он заметил у колодца сплющенный кусок железа. Присмотревшись, он различил в нем согнутую ручку, обручи и остов фонаря. Истинная правда, а хуже всякого наваждения. Миссис Пирс обомлела от ужаса, а вернувшийся Эмми, выслушав рассказ, впервые растерялся. Мервин пропал, и советоваться с другими соседями не имело смысла, они уже давно остерегались Гарднеров. Ехать в Аркхем ему тем более не стоило, горожане подняли бы его на смех. Тед ушел, и вот настал черед Мервина. Что-то подкрадывалось и ждало, когда его увидят и услышат. Скоро уйдет и Нейхем. Он попросил Эмми позаботиться о его жене и Зенасе, если те его переживут. Наверное, это наказание, но за что? Ведь он всю жизнь как мог следовал божьим заповедям.

После этого Эмми две недели не виделся с Нейхемом, а потом забеспокоился и, приготовившись к худшему, преодолел свой страх. Из высокой трубы не вился дымок. От одного вида фермы невольно пробирала дрожь – вокруг дома на серой, ломкой траве лежали такие же серые, пожухлые листья, со старых стен свисали расслоившиеся виноградные лозы, а черные сухие ветви упрямо тянулись к тусклому ноябрьскому небу. Нейхем был жив, хотя совсем обессилел и лежал на кушетке в низенькой кухне. Сознание не покидало его, и он указывал Зенасу, что надо делать. В доме не топили, и когда Эмми зябко поежился, хозяин охрипшим голосом позвал Зенаса и попросил принести побольше дров. Дрова в самом деле были нужны, потому что камин был не зажжен и пуст. Порывы ледяного ветра из трубы поднимали лишь горстку пепла. Нейхем спросил, не согрелся ли он, и Эмми все понял. Самый крепкий стержень сломался, и от новых бед несчастного фермера защитило безумие.

Эмми стал осторожно расспрашивать, куда подевался Зенас, но из ответов Нейхема ничего не понял, так как он только твердил: «В колодце… он живет в колодце…»

Гость внезапно вспомнил о сумасшедшей жене и переменил тему.

– Нэбби? Ну как же, она здесь, – удивленно откликнулся бедный Нейхем. Дальнейшие расспросы были бесполезны. Оставив друга, который продолжал шептать какую-то бессмыслицу, Эмми взял висевшие на гвозде ключи и поднялся наверх по шаткой скрипучей лестнице. Коридор показался ему очень узким. Ниоткуда не доносилось ни звука. Он увидел запертую дверь и стал пробовать ключи из связки. Первые два не подошли, но третий, щелкнув, повернулся, и Эмми распахнул низкую белую дверь.

Его окутала густая тьма, так как маленькое окошко с деревянной решеткой не пропускало свет. Он на ощупь двинулся по широким половицам, но чуть не задохнулся от невыносимой вони и бросился в соседнюю комнату, где смог немного отдышаться. Вернувшись, он увидел в углу что-то черное, присмотрелся и вскрикнул. Ему представилось, что окно заволокло липкое, влажное облако. Эта мерзкая волна ворвалась в комнату, подхватила Эмми и отнесла в сторону. У него зарябило в глазах от причудливых красок, и если бы он не оцепенел от ужаса, то подумал бы о глобуле метеорита, расколотого учеными, и предсмертной мутации растений. Но Эмми не мог оторвать глаз от напавшего на него чудовища. Подобно Теддиусу и погибшим животным, оно разваливалось на части, но двигалось и пыталось бороться. От ужаса Эмми едва не лишился чувств.

Больше никаких подробностей он мне не сообщил, но, судя по его сбивчивому рассказу, очертание в углу не изменилось и осталось на прежнем месте. Я не решился его расспрашивать – есть вещи, о которых невозможно говорить. К тому же поступки, продиктованные гуманными чувствами, нередко караются законом. По-моему, в комнате наверху никого не было и Эмми обознался в темноте. Держать взаперти людей, способных передвигаться, тяжкое преступление, и совершивший его обречен на вечные муки. Эмми собрался с силами, вышел в коридор и запер на ключ комнату с ее проклятой тайной.

Ему нужно было помочь Нейхему, накормить его, а потом отвезти к кому-нибудь из соседей, способных позаботиться о больном.

Эмми стал спускаться по лестнице и услыхал глухой гул. Он подумал, что на этой странной ноте оборвался его собственный крик, и вспомнил, как в комнате взметнулась липкая волна. На кого же так подействовало его появление? Смутный страх заставил его ускорить шаги. Сверху до Эмми снова донеслись непонятные звуки. Похоже, что кто-то начал с грохотом передвигать мебель. В этом стуке угадывалось нечто отвратительное, словно тяжелый предмет с силой отдирали от липкого пола или вытаскивали из грязи. От волнения у Эмми наконец разыгралось воображение и стали возникать ассоциации. Он опять подумал обо всем увиденном в комнате. Господи, неужели он только что столкнулся с призраками? Эмми застыл на месте, боясь вернуться наверх. В его сознании промелькнули события последнего получаса. Звуки, жуткие предчувствия, тьма, крутизна узких ступеней и сулящий избавление тусклый свет из деревянной пристройки.

Его лошадь громко заржала во дворе и зацокала копытами, а потом помчалась во весь опор. Что могло ее так напугать, задал он себе вопрос. Он уловил новый звук, похожий на всплеск воды, и подумал, что в колодец упал большой камень. Эмми не привязывал Геро, и повозка, покатившись по плитам, наверное, задела о стену колодца. Старая деревянная постройка вновь неярко засветилась. Какой же ветхий дом у Нейхема! Очевидно, его начали строить еще до 1670 года, а двускатную крышу возвели не позднее 1730-го.

Внизу кто-то принялся царапать пол. Эмми сжал в руках деревянную палку, подобранную в мансарде, и направился на кухню. Но остановился на полпути, потому что навстречу ему двигался Нейхем или, точнее, оболочка прежнего Нейхема. Эмми не мог сказать, идет ли он сам или его ведут какие-то силы. Смерть уже основательно поработала над хозяином дома. Он сделался пепельно-серым, а от хрупкого тела на ходу отлетали усохшие части. Эмми не рискнул к нему приблизиться и с оторопью посмотрел на искаженную маску, некогда бывшую человеческим лицом.

– Что же это было, Нейхем? Что это было? – прошептал он.

Опухшие, растрескавшиеся губы зашевелились:

– Ничего… ничего… цвет… он горит… холодный и влажный… но он горит… он живет в колодце… Я видел его… Он вроде дыма… совсем как цветы прошлой весной… колодец светился по ночам… Тед, и Мервин, и Зенас… все живое… изо всего высасывает жизнь… В этом камне… должно быть… он возник из этого камня… и распространился повсюду… не знаю, что ему надо… Эта круглая штука… ученые выломали ее из камня… и раскололи… она была такого же цвета… совсем такого, как у цветов и деревьев… их должно быть больше… семена… семена… они растут… Я впервые увидел на этой неделе… наверное… сильно подействовало на Зенаса… Он был крепким парнем, полным жизни… свет сводит нас с ума… а потом подчиняет… сжигает нас… вода в колодце… ты был прав, сказав о ней… дурная вода… Зенас пошел к колодцу и не вернулся… не смог вернуться… засасывает нас… уносит… знаешь, что-то возникает, но пользы от этого нет… я снова видел его после того, как унесло Зенаса… Где Нэбби, Эмми?.. Я ничего не понимаю… Не знаю, когда я ее кормил… она погибнет, если мы будем неосторожны… просто цвет… у нее по вечерам лицо бывает такого же цвета… он горит… Высасывает жизнь… Он из другого мира… Там все не похоже и здешнее… мне сказал один из профессоров… и он был прав… Посмотри, Эмми… теперь он горит сильнее… высасывает жизнь.

Это были последние слова Нейхема. Он сдался, покорившись непонятной силе. Эмми накрыл умершего красной клетчатой скатертью и вышел в поле через черный ход. Он поднялся на холм, миновал пашню в десять акров и двинулся по северной дороге через леса. Эмми побоялся пройти мимо колодца, от которого понеслась вскачь его лошадь. Перед уходом он поглядел в окно и увидел, что все камни остались целы. Значит, накренившаяся повозка ничего не разрушила и плеск был вызван иной причиной. Что-то упало в колодец после того, как оно погубило бедного Нейхема.

Лошадь с повозкой опередила Эмми, и он с облегчением вздохнул, заметив ее во дворе. Жена не понимала, что случилось, и в панике металась по дому. Он успокоил ее, но не стал ничего объяснять и тут же отправился в Аркхем. Эмми доложил полиции, что в семье Гарднеров больше никого не осталось. Вкратце, без подробностей рассказал о смерти Нейхема и Нэбби, о судьбе Теддиуса в городе уже знали. Упомянул, что хозяева фермы, по всей вероятности, умерли от странной болезни, чуть раньше уже уничтожившей скот. Не забыл сообщить и о том, что Мервин и Зенас бесследно исчезли. Полицейские задали Эмми еще несколько вопросов, уточнили детали и попросили поехать на ферму вместе с ними, судебным следователем, медицинским экспертом и ветеринаром. Ему очень не хотелось туда возвращаться, он опасался, что не успеет выбраться до темноты из этого проклятого места, но полицейские были готовы ему содействовать, и в конце концов он согласился.

Шесть человек разместились в открытом экипаже и последовали за повозкой Эмми. Они прибыли на страшную ферму где-то около четырех часов дня. Полицейские постоянно имели дело с поджогами, убийствами и другими темными сторонами жизни, но, осмотрев комнаты наверху и приподняв красную скатерть, долго не могли оправиться от шока.

Ферма, засыпанная серым пеплом, внушала ужас, но раскрошившиеся трупы превосходили любую фантазию. Даже медицинский эксперт признал, что их незачем исследовать. Конечно, он должен был взять образцы на пробу. Тут-то и выяснилось, что неведомую болезнь давно успели обнаружить. В лаборатории колледжа провели опыты с оставшейся в колбах пылью, сравнили ее с частицами тканей и получили удивительные результаты. Под спектроскопом серая масса окрасилась в необычные тона, и многие полосы совпали по цвету с полученными в прошлом году от обломков метеорита. И хотя через месяц от этих обломков не осталось и следов, в составе пыли нашли фосфаты алкалина и углекислую соль.

Эмми не сказал бы ни слова о колодце, знай, что они рискнут его обследовать. Солнце уже клонилось к закату, и он мечтал поскорее удрать, однако не удержался и окинул тревожным взглядом массивное каменное кольцо. Один из полицейских спросил его, и Эмми признался, что Нейхем боялся кого-то на дне колодца и даже не стал искать Мервина и Зенаса. Тогда полицейские твердо решили спуститься вниз и принялись вычерпывать воду. Эмми ждал и вздрагивал каждый раз, когда из глубины поднималось ведро с очередной порцией застоявшейся, вонючей воды. Ее выплескивали поодаль на пересохшую землю. Горожане брезгливо воротили носы, а когда воду вычерпали до самого дна, то вонь стала невыносимой. Воды оказалось совсем немного, и они справились с работой быстрее, чем думали. Не стоит подробно описывать, что они там нашли. На дне лежали раздробленные скелеты Мервина и Зенаса, сгнившие трупы олененка и большой собаки да еще кости мелких животных. Тина вздымалась и пузырилась, а опустившийся на веревке человек, ткнув в дно шест, не смог добраться до твердого слоя. Сумерки сгущались, работа продолжалась при принесенных из дома фонарях. Когда в колодце искать стало нечего, все пошли в дом и расселись в старой гостиной, пока полумесяц высвечивал своими лучами серые пятна пустоши. Мужчины пребывали в замешательстве и откровенно говорили, что не в силах разобраться в случившемся и связать воедино мутацию растений, поразившую людей и домашний скот, неизвестную болезнь и гибель Мервина и Зенаса в отравленном колодце. Конечно, до них доходили слухи, но они в них не верили и считали их досужей болтовней сельских невежд, уж больно все они противоречили законам природы. Несомненно, метеорит отравил почву, но ни люди, ни скот не ели ничего растущего на ферме, значит, страшная болезнь вызвана чем-то другим. Может быть, яд проник в воду? Не исключено. Ее нужно как следует проанализировать. Но какой приступ безумия заставил мальчиков прыгнуть в колодец? Обломки скелетов показали, что к ним тоже подкралась серая смерть. Почему все живое на ферме сделалось серым и ломким?

Судебный следователь сидел у окна, выходившего во двор, и первым заметил, как в колодце запульсировал свет. Уже настала ночь, и на выжженную землю ложились блики от тусклого полумесяца, но эти переливы были ярче и отчетливее их. Они, как рентгеновские лучи, прорезали густую мглу и озаряли пересохшие выемки, а их цвета невольно останавливали внимание. Мужчины столпились у окна, и Эмми с отчаянием вспомнил, что ему хорошо знаком этот странный отблеск из разложившихся и гниющих глубин. Он видел его не раз, но страх мешал ему сосредоточиться и сделать нужный вывод. Он видел его в омерзительной хрупкой глобуле метеорита два года назад, видел весной в ненормальных растениях и, как ему подумалось, видел сегодня утром из окна комнаты наверху, когда его подхватил липкий поток. Стоп, стоп. Уж не эта ли вспышка убила бедного Нейхема? Ведь он сказал под конец, что такой же цвет был у глобулы и растений. А потом лошадь рванулась и помчалась прочь со двора, а из колодца послышался плеск. И вот теперь из колодца вновь поднимался бледный, с дьявольскими переливами луч.

Сознание Эмми словно пробудилось от долгого сна, и сейчас, в столь напряженный момент, он сопоставлял детали и разгадывал тайну. Его удивило, что влажное облако на утреннем небе и полоса, сверкнувшая в испарениях ночного тумана, производили сходное впечатление. «Да, тут все не так, все не по природе», – подумал он, и в его памяти всплыли слова умирающего Нейхема:

«Он из другого мира, там все не похоже на здешнее. Мне сказал один из профессоров, и он был прав».

Три лошади, привязанные к высохшим деревьям у дороги, громко заржали и забили копытами. Возница направился к двери, но Эмми положил ему руку на плечо.

– Не ходите, – прошептал он. – Мы еще многого не знаем. Нейхем говорил, что какой-то странный цвет в колодце высасывает из всего жизнь. Он возник из круглого шарика, сказал Нейхем. Один такой мы видели в июне, когда камень упал на землю. Высасывает и сжигает, а с виду просто цветное облако вроде этого света. Его нелегко разглядеть, а уж что он собой представляет, и вовсе неизвестно. Нейхем думал, будто он поглощает людей, животных, растения и так набирается сил. Он заметил его на прошлой неделе. Должно быть, это обитает высоко в небе. Ученые говорили, камень упал с неба. Он не из нашей Вселенной.

Мужчины не знали, на что решиться, а свет из колодца становился все ярче, и лошади совсем ошалели. Из-за их топота и ржания продолжала нарастать тревога. Старый проклятый дом, четыре чудовищных трупа, два здесь и два в колодце, из грязных глубин которого струился непонятный свет с жуткими переливами красок. Эмми инстинктивно удержал возницу, забыв, что он сам сумел спастись, когда в комнате наверху его закружил влажный разноцветный поток, но, может быть, он был прав. Никто не узнает, что случилось ночью во дворе, и хотя до сих пор космическое проклятие не коснулось ни одного человека в твердой памяти, нельзя было предвидеть, на что оно окажется способно, когда стало сильнее и открыто заявило о своих намерениях. Луна все еще светила сквозь тучи.

Один из полицейских у окна вскрикнул, и остальные, увидев, куда он смотрит, тоже поглядели наверх. Любые слова были напрасны. То, что прежде казалось нелепой фантазией и вызывало возражения, отныне сделалось бесспорным. Поэтому они дали клятву никогда не рассказывать в Аркхеме о странном времени. Ветер поднялся чуть позже, а в ту минуту не шевелились ни сухие верхушки изгородей, ни бахрома на экипаже. Однако обнаженные ветви деревьев нарушали царивший в воздухе покой – они изгибались и корчились, как припадочные, пытались дотянуться до облаков и хватали ночную мглу, словно некая неведомая сила дергала их из-под черных корней.

На несколько секунд все затаили дыхание. Потом месяц затянула черная туча, и переплетенные ветви мгновенно поблекли. Все закричали в ужасе, но это еще не был конец. В темноте появились тысячи неярко светящихся точек, которые плотно окружали каждую ветку, как огонь Сент-Элмс или пламя, сходящее на головы апостолов в День Святой Троицы. Чудовищное созвездие вроде кишащей массы светлячков, облепивших падаль и заплясавших на ней сарабанду, было того дьявольского цвета, который Эмми уже видел. Лучи из колодца разгорались все ярче и ярче, и семеро мужчин сбились в тесную кучку. Они в полной мере ощутили собственное бессилие и обреченность. Происходящее не укладывалось в их сознании. Это уже было не сияние, а мощное извержение: поток неведомого цвета вырвался из колодца и направился в небо.

Ветеринар дрожал и двинулся к двери, чтобы подпереть ее тяжелой доской. Эмми дрожал не меньше, и ему изменил голос, когда он захотел привлечь внимание остальных к засверкавшим деревьям. Ржание и цокот конских копыт сделались нестерпимыми, но никто не посмел бы выйти из дома ни за какие блага. За несколько мгновений сияние на деревьях усилилось во много раз, а их непокорные ветки приняли почти вертикальное положение. Деревянные планки колодца тоже заблестели, и полицейский кивнул на сараи и ульи рядом с каменной стеной на западной стороне. Они тоже уже начали светиться, хотя повозки приезжих все еще темнели рядом. На дороге неожиданно раздался отчаянный грохот. Эмми погасил лампу, и все увидели, что обезумевшие кони оборвали привязь и умчались прочь вместе с повозкой.

От шока у приезжих развязались языки, и они испуганно зашептались.

– Он поглощает все созданное природой, – пробормотал медицинский эксперт.

Ему никто не ответил, но полицейский, спускавшийся в колодец, дал понять, что его длинный шест, очевидно, взболтал какой-то слой, который не надо было трогать.

– Это был настоящий кошмар, – признался он. – Там нет дна. Одна тина и пузыри. Такое ощущение, будто под ними кто-то прячется.

Лошадь Эмми по-прежнему отчаянно ржала и била копытами, ее гиканье разносилось по дороге, заглушая остальные звуки. Когда ее хозяин напряг голос и выдавил из себя несколько слов, его никто не услышал.

– Он возник из этого камня… вырос внизу и поглощает все живое… Это его пища. Мервин, Тед, Зенас и Нэбби, а последним был Нейхем… Пили воду из этого колодца… потому на них так сильно подействовало. Он из иной Вселенной… там другие законы… и теперь он возвращается туда…

В этот момент колонна неведомого цвета ярко зажглась и приняла фантастические очертания. Впоследствии каждый из наблюдавших описывал ее по-разному. Привязанная Геро издала дикий, пронзительный звук, какого никто никогда не слышал от лошади. Мужчины зажали уши, а Эмми с отвращением отпрянул от окна. Когда он нашел в себе силы снова посмотреть, несчастная лошадь распростерлась на земле между обломками повозки. На следующий день Геро закопали, но сейчас у ее хозяина не было времени горевать. Не успел он перевести дух, как полицейский вновь обвел комнату выразительным взглядом, и все обратили внимание на засветившийся пол. В доме не осталось ни одного безопасного уголка. Сначала засверкали половицы и тряпичный ковер, потом оконные рамы, шкафы и камин и, наконец, дверь. Всем стало ясно, что дом доживает последние часы и из него нужно немедленно бежать.

Эмми повел всех через черный ход на дорожку, петлявшую между полями и лугами. Люди шли как сомнамбулы, то и дело оступаясь, и оглянулись, лишь поднявшись на пригорок. Их обрадовало, что путь пролегал вдали от колодца, но все же в первые минуты они натерпелись страха, проходя мимо ярко светящихся сараев и почерневших, зловещих деревьев с поднятыми вверх ветвями, которые, слава богу, качались высоко в небе. Когда они пересекли мост над Чепменс-Брук и вышли к лугам, месяц скрылся за черными тучами и вокруг не было видно ни зги.

Они опять обернулись, посмотрели на долину и не поверили своим глазам. Оставшаяся позади ферма переливалась фантастическими цветами, все сверкало – деревья, здания и островки еще не посеревшей травы, языки грязного пламени уже лизали крыши дома, сарая, хлева. Все было охвачено мертвенным заревом. Такую картину мог бы написать Фюссли. Буйный светоносный хаос разрушал ферму, сгоравшую в его адском огне. Радужная отрава из колодца бурлила, переплескивалась, вытягивалась, уменьшалась и вздувалась зловещими пузырями. От ее космического многоцветья рябило в глазах и захватывало дух.

Затем без всякого сигнала страшный поток устремился в небо, как ракета или метеор, и скрылся в круглой дыре между облаками. Он не оставил за собой не только хвоста, но даже слабой искорки. Мужчины изумленно наблюдали, не в силах крикнуть или вздохнуть. Они запомнили этот полет на всю жизнь. Эмми не отрывал взора от созвездия Большого Креста, за которым на Млечном Пути растворился таинственный фейерверк. Но треск в долине заставил его обернуться. Это был именно треск расколовшегося дерева, а вовсе не взрыв, как потом уверяли остальные, но от него, совсем как от взрыва, над фермой взвилась россыпь сверкающих искр. В гигантском калейдоскопе плясали причудливые гирлянды, сменявшиеся блестящими ромбами и кругами. Потом они слились в ослепительное цветное облако, которое взмыло ввысь вслед за первым потоком света. На мгновение в ночном воздухе повеяло сыростью. Ферму вновь окутала густая мгла. Все застыли на месте, боясь сделать хоть шаг. Задул сильный ветер. Казалось, его ледяные, сбивающие с ног порывы исходили из межзвездных сфер. Он обрушился на оставшиеся посевы, с воем хлестал травы и ломал искривленные ветки. Эмми и его спутники дрожали от холода и страха, но ждать, когда из-за облаков появится луна и осветит разрушенную ферму, не имело смысла.

Слишком напуганные, чтобы строить теории, все семеро поспешили в Аркхем по северной дороге. Эмми чувствовал себя хуже других и попросил своих спутников проводить его, а уж потом идти дальше. Ему не хотелось расставаться с ними на полдороге и одному одолевать обезображенный лес. На его долю выпало много лишних испытаний, от которых шестеро горожан, к счастью, были избавлены. Он не подозревал, что страх поработит его на долгие годы, и позднее никогда не говорил об этом. Пока остальные смотрели на дорогу, Эмми опять обернулся и окинул взглядом Окаянную пустошь и темную долину – последний приют его несчастного друга. Он заметил, как от выжженного пятна словно поднялось еще что-то, но, еле вспыхнув, упало в колодец, из которого взлетело на небо бесформенное чудище. Это был просто цвет – не земной и не небесный. Эмми узнал его и понял, что жалкий остаток исчез на дне колодца. Выходит, он ошибся и отрава еще не раз напомнит о себе. С тех пор он не знал покоя.

Эмми больше ни разу не приблизился к гиблому месту. Прошло сорок четыре года, и уже мало кто помнил об ужасах на ферме Гарднеров, а он радовался, что скоро ее затопит водохранилище. Я тоже, наверное, испытаю облегчение. Признаюсь, мне не понравилось, когда солнечные лучи изменили свой цвет, упав на заброшенный колодец. Надеюсь, воды в нем не прибавилось, но даже если прибавилось, я все равно не буду ее пить. Вряд ли мне доведется еще раз побывать в Аркхеме. Трое спутников Эмми на другое утро вновь приехали на ферму. Им хотелось осмотреть руины при ярком дневном свете, но они не нашли даже руин. Только кирпичи от трубы, камни от погреба, обломки железа и камней да обруч от страшного колодца. Они оттащили подальше и закопали лошадь Эмми и вернули ему повозку. Жизнь навсегда покинула эти пять акров земли, они засыпаны серой пылью и похожи на пятно, выеденное кислотой. Мимо них проезжают лишь редкие смельчаки. Они-то и окрестили бывшую ферму Окаянной пустошью.

О ней ходят легенды одна чуднее другой. Возможно, в округе сочинили бы истории и похлеще, но химики из университета почему-то не взяли для анализа ни воду из заброшенного колодца, ни сгустки пыли, так и не развеянные ветром. Да и ботаникам не помешало бы исследовать образчики уцелевшей по краям флоры. Они могли бы подтвердить или опровергнуть слухи, будто пустошь каждый год увеличивается на дюйм. Говорят, травы и кусты вокруг от весны к весне меняют свой цвет, а зимой на снегу появляются непонятные следы. Впрочем, снега тут выпадает немного. Настала пора машин, и в притихшей долине уныло пасутся последние лошади, а охотники не подпускают своих собак к грудам пыли.

Говорят, здешние условия разрушают психику, и немало местных жителей сошло с ума вслед за Гарднерами. Все они лишались воли и отказывались уезжать. Узнав об этом, их здравомыслящие соседи спешно покинули гиблый край, и лишь чужаки время от времени селятся в старых полуразрушенных хижинах. Но никто не пустил здесь корни. Трудно судить, какая сила влекла их в Окаянную пустошь. Может быть, на них действуют местные легенды с их мрачными чарами, а может быть, что-то еще. Как бы то ни было, их иллюзиям быстро наступает конец. По ночам их мучают кошмары, днем они стараются успокоиться и бороться с наваждениями, но в этом забытом богом, нелепом уголке их протесты тоже кажутся дикой выходкой. Да иначе и быть не может. Стоит поглядеть на это царство тьмы, и в голове начинают роиться диковинные фантазии. Путешественников охватывает оторопь при виде глубоких ущелий, да и художники рисуют темные леса со старыми деревьями, дрожа от страха. Я и сам проявил любопытство, и мне хватило впечатлений еще до встречи с Эмми, во время той первой прогулки по долине. Я уже говорил, что, когда померк свет, меня испугало бескрайнее небо без единого облака.

Не спрашивайте, что я об этом думаю. Ничего я не знаю, вот и все. Ответ может дать только Эмми. Жители Аркхема не будут говорить о «странном времени», а три профессора, видевшие метеорит и его цветную глобулу, давно умерли. В сердцевине камня были и другие глобулы. Одна из них, очевидно, впитала в себя соки земли и исчезла, а вторую не успели вовремя обнаружить. Не сомневаюсь, что она осталась на дне колодца, а иначе лучи не меняли бы свой цвет, падая на его отравленные края. Если в народе говорят, что пустошь с каждым годом увеличивается на дюйм, то, наверное, яд еще бродит в почве. Дьявольский свет затаился и ждет своего часа, но что-то сдерживает его и не дает развернуться, а иначе сотни миль превратились бы в такую же серую пустошь. Может быть, его крепко сдавили корни деревьев с тянущимися вверх ветвями? В Аркхеме я слышал новую быль о том, как могучие дубы светятся и движутся по ночам.

Одному богу известно, в чем тут причина. Похоже, Эмми рассказал о каком-то газе, неподвластном законам нашего космоса. Телескопы и фотокамеры обсерваторий не способны уловить лучи из иных миров, и мы не знаем, какие солнца сияют за пределами Вселенной. Астрономы вычислили и определили траектории небесных тел и признали, что земные меры не подходят для гигантских далеких планет. Источник страшного сияния по-прежнему не разгадан. Это просто был некий цвет из пространства – пугающий вестник бесформенных сфер за пределами земного мира. Когда эти черные сверхкосмические бездны возникают перед нашим мысленным взором, у нас холодеет кровь в жилах и замирает сердце.

Я глубоко сомневаюсь, что Эмми лгал и хотел ввести меня в заблуждение. Не думаю также, что его рассказ – причуда расстроенного ума, о чем меня предупреждали в Аркхеме. Метеор принес много горя в мирные края. Не только люди, но и долины и холмы пережили настоящую катастрофу и до сих пор не оправились от нее. Я буду рад, когда выроют водохранилище. Надеюсь, с Эмми ничего не случится, ведь он не раз видел радужное сияние и знает, что оно сулит мучительную смерть. Почему он не решился уехать и точно ли запомнил слова умирающего Нейхема: «Не могу отсюда уйти, знаешь, что-то тянет, но пользы от этого нет…»? Эмми – добрый старик, и, когда гидрологи приступят к работе, я обязательно напишу главному инженеру, чтобы он не спускал с него глаз. Неужели он превратится в серое, сгорбленное чудовище с ломкими костями и будет являться мне в кошмарных снах? Одна мысль об этом внушает мне беспокойство и не дает спать.

1927

Жизнь Чарльза Декстера Варда

Соли Животных таким образом приготовляемы и сохраняемы могут быть, что изобретательному Человеку не составит труда заполучить в свой Кабинет весь Ноев Ковчег и по своему желанию восстановить в первоначальном виде любое животное; и подобным же методом из определенных Солей человеческого Праха под силу Философу, не прибегая к преступной Некромантии, восстановить Облик любого Мертвеца из Праха, в коий его Тело успело обратиться.

Бореллий

I. Заключение и пролог

1

Из частной клиники для душевнобольных возле Провиденса (штат Род-Айленд) недавно исчез на редкость необычный пациент. Его имя – Чарльз Декстер Вард, а поместил его в клинику, причем весьма неохотно, удрученный горем отец, у которого на глазах происходило помрачение рассудка сына, проявлявшееся сначала в кое-каких странностях, а потом превратившееся в тяжелый маниакальный синдром, возможно, с манией убийства. Очевидны были также необычные изменения в мозге больного, и сами врачи признавали, что этот случай не меньше ставит их в тупик с точки зрения физиологической патологии, чем психической.

Во-первых, больной выглядел гораздо старше своих двадцати шести лет. Умственное расстройство, несомненно, старит быстрее, однако в лице молодого человека было нечто такое, что обыкновенно бывает только у много поживших людей.

Во-вторых, органические процессы представляли собой такую немыслимую нелепость, какой не знает медицинская практика. В дыхательной и сердечной деятельности больного наблюдалось отсутствие ритмичности, голос он потерял, так что мог только шептать, пищеварительный процесс был до крайности замедлен и сведен к минимуму, а нервные реакции на обычные раздражители не имели ничего общего с известными реакциями, будь они нормальные или патологические. Кожа стала сухой и холодной, как у мертвеца, а лабораторные исследования показали ее необычную рыхлость и жесткость. Большая овальная родинка исчезла с правого бедра, зато на груди появилось непонятное черное пятно, которого раньше там не было. Короче говоря, все медики согласились с тем, что обмен веществ у больного немыслимо замедлен и подобный прецедент наукой не зафиксирован.

С психикой у Чарльза Варда тоже происходило что-то непонятное. Его безумие не было похоже ни на что описанное даже в наиновейших и подробнейших ученых трудах, зато сопровождалось таким интеллектуальным напором, который мог бы сделать его гением или вождем, не прими он столь необычную и уродливую форму.

Доктор Виллетт, домашний врач Вардов, утверждал, что и прежде неординарные умственные способности больного, если судить по его реакциям, несоизмеримо возросли. Правда, Вард был ученым и знатоком древностей, но даже в самых блестящих ранних работах он не выказывал такой удивительной хватки и такого проникновения в суть предмета, как в беседах с психиатрами. Понятно, что законным путем отправить такого человека в сумасшедший дом было нелегко, столь сильным и ясным являл он врачам свой разум, и лишь свидетельства окружавших его людей и неправдоподобные провалы в знаниях при уникальной образованности позволили в конце концов поместить его в больницу.

До самого своего исчезновения Чарльз Вард продолжал очень много читать и разговаривать, сколько ему позволял его голос, и люди, считавшие себя проницательными, однако оказавшиеся неспособными предвидеть его бегство, говорили, что его недолго будут держать взаперти.

Лишь доктор Виллетт, принявший Чарльза Варда в этот мир и с тех пор наблюдавший за ростом его тела и ума, казалось, пугался одной мысли о его будущей свободе. Ему пришлось стать свидетелем ужасных событий, и он сделал ужасное открытие, о котором не смел поведать своим скептически настроенным коллегам. Кстати, Виллетт, по всей видимости, хранит какую-то тайну, ведь он последним видел больного перед его бегством и после разговора с ним явно испытывал ужас и облегчение, о чем вспоминали видевшие его, когда три часа спустя стало известно об исчезновении Варда. Да и само его исчезновение из больницы доктора Уэйта так и осталось неразрешенной загадкой. Открытое окно на высоте в шестьдесят футов тоже ничего не объяснило, и все же, поговорив с Виллеттом, молодой человек бесследно пропал.

Никаких публичных заявлений Виллетт не делал, хотя он явно стал спокойнее, чем раньше. Были люди, которым казалось, будто он готов к разговору, но боится, что ему не поверят. Он разговаривал с Вардом в его палате, однако вскоре после его ухода санитары напрасно стучали в дверь, а отперев ее, не обнаружили больного. В открытое окно дул прохладный апрельский ветер и поднимал облачко мелкого голубовато-серого порошка, который едва не задушил их. Правда, немного раньше ни с того ни с сего развылись собаки, но в то время Виллетт еще был с Вардом, а потом они быстро успокоились.

Об исчезновении Варда немедленно сообщили по телефону его отцу, однако он больше расстроился, чем удивился. Вызвали доктора Уэйта. Он побеседовал наедине с доктором Виллеттом, и после этого оба врача самым решительным образом отрицали свою причастность к бегству. Кое-что удалось узнать лишь от ближайших друзей Виллетта и от старшего Варда, однако их сведения были слишком фантастичны для широкой публики. Неопровержимым фактом остается лишь то, что до сих пор не обнаружено никаких следов пропавшего сумасшедшего.

Чарльз Вард с детства обожал всякие древности, очевидно испытав на себе влияние старого города, в котором он жил, и многих реликвий, до отказа наполнявших старый особняк его родителей на Проспект-стрит, что на вершине холма. С годами его любовь к старине усиливалась, так что история, генеалогия, колониальная архитектура, мебель и ремесла вытеснили все остальное из сферы его интересов. Это важно с точки зрения его будущего безумия, ибо если это и не стало причиной болезни, то все-таки сыграло в дальнейшем важную роль. Провалы в его знаниях, замеченные психиатрами, все без исключения имели отношение к современности и компенсировались довольно обширными, хотя и как будто скрываемыми познаниями в делах дней минувших, что показали исследования врачей. Пациент словно переносился в прошлое, пользуясь чем-то вроде самогипноза.

Непонятным было то, что в какой-то момент Вард утратил интерес к древностям, которые так хорошо знал, и перестал относиться к ним с почтением, словно они были надоевшими предметами домашнего обихода, а все свое внимание сконцентрировал на изучении общеизвестных фактов современной истории, которые совершенно изгладились из его памяти. Он, правда, тщательно скрывал свое незнание, однако всем, кто наблюдал за ним, по подбору книг и беседам с окружавшими его людьми было очевидно, что он лихорадочно поглощает информацию о своей собственной жизни, а также социальной и культурной жизни двадцатого столетия, которую должен был бы знать, как свою, ибо родился в 1902 году и учился в современной школе. Психиатры до сих пор не понимают, как при полном незнании современного мира убежавшему больному удалось приладиться к его сложностям, поэтому превалирует мнение, что он «лег на дно» и, не высовываясь в интеллектуальные сферы, набирает знания, чтобы ничем не отличаться от нормального человека.

Психиатры не пришли к согласию относительно того, когда началась болезнь Варда. Доктор Лиман, известный ученый из Бостона, считал, что это случилось в 1919 или 1920 году, когда Вард оканчивал школу Мозеса Брауна и неожиданно бросил старину, чтобы заняться оккультизмом, а потом отказался сдавать выпускные экзамены на том основании, что занят куда более важными делами. Его мнение подтверждали изменившиеся к этому времени привычки Варда, и особенно его упорные сидения в городском архиве, а также поиски среди старых захоронений могилы 1741 года, принадлежавшей одному из его предков по имени Джозеф Карвен, кое-какие бумаги которого он, по его собственному признанию, нашел за панелью в очень старом доме на Олни-стрит, что на Стэмперс-Хилл, где Карвен когда-то жил.

По правде говоря, трудно отрицать, что зимой 1919/20 года Вард сильно изменился, по крайней мере, он в один момент прекратил занятия древностью и, забыв обо всем на свете, набросился на оккультные науки, посвящая им все свое время дома и в поездках за границу, прерываясь разве что на непонятные поиски могилы своего предка.

Однако доктор Виллетт оспорил вердикт ученого коллеги, обосновав свое возражение близким и непрерывавшимся знакомством с больным, а также собственными исследованиями и открытиями, сделанными в последнее время. Эти исследования и открытия наложили на него свою печать, ибо голос его дрожит, когда он говорит о них, и рука не подчиняется ему, когда он хочет их описать. Виллетт признает, что изменения в поведении Варда в 1919–1920 годах обозначили начало процесса, который завершился в 1928 году в высшей степени печальным и противоестественным перерождением больного, тем не менее его наблюдения подсказывают ему другую интерпретацию происходившего тогда. Не скрывая, что Чарльз Вард был неуравновешенным мальчиком и склонен к бурным проявлениям чувств, он не пожелал признать, что тогдашнее изменение в поведении стало началом перехода от здоровья к болезни, доверяя собственному утверждению Варда, будто он создал или воссоздал нечто такое, что должно иметь неоценимое значение для человеческого разума.

Доктор Виллетт уверял, что настоящее безумие нагрянуло позже, после того как были обнаружены портрет Карвена и старинные документы, после того как Вард совершил несколько странных путешествий за границу, после того как при загадочных обстоятельствах были произнесены ужасные заклинания, после того как были получены ответы на эти заклинания и напуганный до глубины души юноша написал отчаянное письмо, после волны вампиризма и страшных слухов в Потюксете и после того, как из памяти больного начали выпадать сведения о современной жизни, он потерял голос и его физическое состояние претерпело значительные перемены, известные коллегам.

Именно в это время, заявлял доктор Виллетт, которому не откажешь в наблюдательности, у больного появились чудовищные отклонения, и при этом доктор абсолютно уверен, что у него достаточно свидетельств, подтверждающих реальность рокового открытия Варда. Во-первых, два весьма образованных человека видели бумаги Джозефа Карвена. Во-вторых, мальчик и ему тоже показывал эти бумаги и страницу из дневника Карвена, которые не вызвали у него ни малейшего сомнения в их подлинности. Сохранился тайник, отысканный Вардом. И Виллетт на всю жизнь запомнил, как в последний раз смотрел бумаги в обстоятельствах, в которые все равно никто не поверит, тем более что у него нет доказательств их реальности. К этому надо добавить письма Орна и Хатчинсона с их неразгаданными тайнами и совпадениями, почерк Карвена, сведения о докторе Аллене, добытые сыщиками, – все это и еще ужасное послание, написанное средневековым письмом, которое Виллетт нашел у себя в кармане, придя в сознание после одного опасного опыта.

Но самое убедительное – два чудовищных результата, при помощи пары формул полученные доктором во время последних изысканий и неопровержимо доказавшие аутентичность бумаг и их чудовищного содержания, но всего на одно мгновение, после которого они были навсегда изъяты из человеческого познания.

2

Обращаясь к детству Чарльза Варда, не следует забывать, что он жил среди старинных вещей, которые были его страстью. Осенью 1918 года, явив довольно большой интерес к тогдашней военной подготовке, Чарльз Вард начал обучение в школе Мозеса Брауна, располагавшейся рядом с домом. Старое здание, возведенное в 1819 году, всегда нравилось юному любителю древностей, а большой парк, в котором располагалась сия академия, обращал его взгляд к природе. Развлечения, приятные детям, его не привлекали, и бо́льшую часть времени мальчик проводил дома, в бесцельных скитаниях по улицам, в школе и на военных занятиях, а еще он был постоянно занят историческими и генеалогическими изысканиями в городском архиве, в мэрии, в публичной библиотеке, в «Атенеуме», в Историческом обществе, в библиотеках Джона Картера Брауна и Джона Хэя в университете Брауна и в недавно открытой библиотеке Шепли на Бенефит-стрит. В то время он был высоким, худым, со светлыми волосами и внимательным взглядом, немного сутулился, одевался несколько небрежно и производил впечатление не очень привлекательного, но безобидного юноши со странностями.

Его скитания всегда были путешествиями в прошлое, во время которых ему удавалось из множества реликвий чудесного старого города восстанавливать живую и связную картинку его давней жизни. Дом родителей Варда представлял собой огромный особняк в георгианском стиле, построенный на довольно высоком холме на восточном берегу реки, и из задних окон его довольно странных флигелей мальчик мог оглядывать все множество шпилей, куполов, крыш и вознесшихся в небо верхних этажей нижнего города вплоть до пурпурных холмов предместий. В этом доме он родился, и с его красивого, в классическом стиле портика со стороны кирпичного фасада с двойным рядом колонн няня в первый раз свезла его в коляске на улицу, чтобы прокатить мимо небольшой белой фермы, построенной двести лет назад и с тех пор оказавшейся внутри города, к старинным колледжам по солидной улице богатых домовладельцев, чьи старые кирпичные и деревянные – поменьше – особняки с узкими, в дорическом стиле портиками, украшенными тяжелыми колоннами, чинно дремали посреди просторных дворов и парков.

Его также катали по сонной Конгдон-стрит, которая проходила немного ниже на крутом склоне холма, отчего все дома на восточной стороне стояли на высоких столбах. Здешние деревянные домики были еще старше, ибо город, разрастаясь, карабкался вверх по склону холма, и, наверное, во время этих прогулок Вард прикипел душой к колоритному поселению в колониальном стиле. Обыкновенно няня останавливалась на Проспект-террас, где присаживалась на скамейку, чтобы поболтать с полицейским, и одним из первых воспоминаний мальчика было безбрежное море крыш, куполов, шпилей и далеких холмов, подернутых туманной дымкой. Однажды зимним днем он увидел город с высокой огороженной набережной лиловым и таинственным на фоне горячечного апокалипсического заката, в котором красные языки пламени переплелись с золотыми, а пурпурные – с невесть откуда взявшимися зелеными. Он хорошо видел черную глыбу широкого мраморного купола мэрии со статуей на самом верху, вдруг вспыхнувшей фантастическим светом, когда на мгновение разошлись тяжелые тучи, скрывавшие пылающее небо.

Когда он подрос, начались его знаменитые скитания сначала с задерганной няней, а потом в одиночестве, позволявшем ему беспрепятственно предаваться своим мыслям и мечтам. Он уходил все дальше вниз по почти вертикальному склону, каждый раз добираясь до более древней и таинственной части города. Помедлив от страха перед отвесной Дженкс-стрит, которая со своими каменными оградами и фронтонами в колониальном стиле пересекалась с Бенефит-стрит, мальчик обратил внимание на уникальный деревянный особняк с двумя входами, окруженными пилястрами в ионическом стиле, а рядом оказалось доисторическое строение под двускатной крышей и с кусочком скотного двора, чуть дальше – большой дом судьи Дарфи, остатки былого георгианского великолепия, но теперь трущобы в окружении гигантских тополей, прятавших их в своей тени. Мальчик шел дальше на юг мимо дореволюционных домов с высокими трубами посреди крыши и с классическими портиками. На восточной стороне они стояли на высоких фундаментах, а к дверям вели два марша каменных лестниц с перилами, и маленький Чарльз легко мог вообразить не только какими они были, когда улицу только застроили, но и людей в башмаках с красными каблуками и в пудреных париках, ступавших по отполированной веками каменной мостовой.

С западной стороны склон так же круто шел вниз – к старой Городской улице, которую основатели города проложили вдоль берега в 1636 году. Здесь было без числа проулков с покосившимися ветхими домишками немыслимой старины, но, несмотря на всю свою тягу к ним, мальчик не скоро осмелился углубиться в них из опасения, как бы они не развеялись как сон или не обернулись вратами в мир неведомых кошмаров. Он предпочел сначала пойти по Бенефит-стрит мимо железной ограды, прятавшей за собой двор церкви Святого Иоанна, мимо дома, в котором в 1761 году находилось Управление колониями, и полуразвалившегося постоялого двора «Золотой мяч», где когда-то останавливался Вашингтон. Помедлив на Митинг-стрит, бывшей Гаол-лейн, а потом Кинг-стрит, он посмотрел вверх и увидел с восточной стороны арку с лестницей, облегчавшей путь вверх и вниз, а потом посмотрел вниз и с западной стороны увидел старую кирпичную школу, которая почтительно взирала на старинное здание с доской на стене, на которой была изображена голова Шекспира. Здесь до Революции печатались «Провиденс газетт» и «Кантри джорнал». Рядом расположилась красавица – первая баптистская церковь, построенная в 1775 году, с несравненной колокольней Гиббса, с кровлей и куполами в георгианском стиле.

К югу дома были получше, а чуть подальше сохранилось даже несколько великолепных старинных особняков, однако и отсюда тропинки вели вниз на западную сторону, где стояли едва ли не призрачные дома с архаичными остроконечными крышами, доживавшие свой век возле старого всезнающего порта, который еще помнил славные вест-индские денечки среди многоязычного порока и нищеты, гниющих верфей и подслеповатых корабельных фонарей, улочек и переулков с сохранившимися названиями: Добыча, Слиток, Золото, Серебро, Монета, Дублон, Соверен, Гульден, Доллар, Грош и Цент.

Становясь сильнее и азартнее, юный Вард иногда осмеливался спуститься в эту мешанину ветхих домов, разбитых окон, покореженных лестниц, сломанных ограждений, загорелых лиц и безымянных запахов, пройтись от Саут-Мейн до Саут-Уотер в поисках причалов, где еще стояли спущенные на воду пароходы, а потом понизу возвратиться на север мимо складов с островерхими крышами, построенных в 1816 году, и большой площади возле Великого моста, где еще крепко стоит крытый рынок, построенный в 1773 году. На площади он обычно останавливался, чтобы впитать в себя немыслимую красоту старого города, уходящего на восточной стороне в заоблачную высь, украшенного георгианскими шпилями и увенчанного огромным новым куполом дома Христианской науки, как Лондон увенчан куполом собора Святого Павла. Больше всего ему нравилось приходить сюда в конце дня, когда косые лучи солнца золотили крыши и рынка, и древних домов, и стройные колокольни и тайна преображала сонные причалы, где когда-то становились на якорь корабли, ходившие из Провиденса в Индию. Юный Вард долго не мог оторвать от всего этого взор, пока тот не затуманивался слезами поэтической любви к здешним местам, и тогда он отправлялся в сумерках домой – мимо старой белой церкви, по узким крутым улочкам, по обеим сторонам которых зажигались желтые огни в маленьких окошках над двумя маршами лестниц с необычными коваными перилами.

Повзрослев еще больше, он ощутил вкус к ярким контрастам и, например, половину прогулки посвящал колониальным кварталам к северо-западу от своего дома, где холм круто обрывается вниз к чему-то вроде уступа Стэмперс-Хилл с его гетто и негритянским кварталом, окружившим то место, откуда до Революции отправлялись в Бостон почтовые дилижансы, а другую половину – великолепной южной части города, где находятся улицы Джордж, Беневолент, Рауэр, Уильямс и где сохранились неизменными роскошные особняки, огороженные парки и крутая зеленая дорога, с которой связано множество сладостных воспоминаний. Эти скитания вместе с усердными архивными изысканиями, естественно, подарили Чарльзу Варду блестящее знание старины, в конце концов вытеснившее из его головы современный мир и подготовившее богатую почву, в которую роковой зимой 1919/20 года упали семена, давшие столь диковинные и чудовищные плоды.

Доктор Виллетт уверен, что до той злополучной зимы увлечение Чарльза Варда не таило в себе никакой угрозы. Кладбища не представляли для него особого интереса, кроме эстетического и исторического, и в его характере не было ничего похожего на влечение к насилию. Но именно тогда, правда очень постепенно, начали проявляться необычные последствия одного из его генеалогических открытий, сделанного годом раньше, когда он отыскал среди своих давних предков по материнской линии некоего Джозефа Карвена, который приехал из Салема в марте 1692 года и о котором ходило множество самых фантастических слухов.

Уэлком Поттер, прапрадедушка Чарльза Варда, в 1785 году взял в жены некую Анну Тиллингаст, дочь миссис Элизы, дочери капитана Джеймса Тиллингаста, об отце которой в семье не сохранилось никаких сведений. В конце 1918 года, просматривая старинную книгу записей в городском архиве, юный историограф неожиданно обнаружил запись об изменении фамилии, согласно которой миссис Элиза Карвен, вдова Джозефа Карвена, в 1772 году возвратила себе и, следовательно, своей семилетней дочери Анне девичью фамилию Тиллингаст на том основании, что «фамилия Супруга стала ее Позором по Причине, ставшей известной после его Смерти и подтвердившей прежние Слухи, которым не верила добропорядочная Жена, пока существовала хоть тень Сомнения». Эта запись обнаружилась совершенно случайно, когда Вард разлепил две страницы, намеренно и тщательно склеенные и пронумерованные как одна.

Мальчик сразу понял, что нашел до сих пор неведомого прапрапрадедушку, и это открытие вдвойне взволновало его, потому что он уже слышал кое-какие туманные намеки, касающиеся этого человека, о котором не осталось никаких официальных сведений, не считая тех, что стали доступны в последнее время, словно все сговорились стереть саму память о нем. Увы, это возымело обратный результат, ибо возбуждало у Варда желание узнать, что хотели скрыть и забыть «отцы города» и какие у них на то были причины.

До этого открытия романтический интерес Варда к Джозефу Карвену не переходил границы обыкновенного любопытства, однако, обнаружив родственную связь с очевидно «замалчиваемым» персонажем, Вард принялся систематически искать все, что только можно было найти о нем. И в своем вдохновенном поиске он преуспел сверх всяких ожиданий, ибо старые письма, дневники и неопубликованные воспоминания, найденные на затянутых паутиной чердаках Провиденса и из легкомыслия не уничтоженные их владельцами, содержали множество ценных сведений. Важное сообщение пришло из далекого Нью-Йорка, где в одном из музеев хранились письма колониальных времен, в частности из штата Род-Айленд. Однако решающее значение, с точки зрения доктора Виллетта, который считал ее причиной всего случившегося с Вардом, имела находка августа 1919 года – бумаги, отысканные за панелью ветхого дома на Олни-корт. Вне всякого сомнения, это они открыли черные перспективы, которые были глубже могильного покоя.

II. Прошлое и кошмар в провиденсе

1

Джозеф Карвен, как сообщали предания, услышанные и прочитанные Вардом, был человеком удивительным, загадочным и внушавшим непонятный страх окружавшим его людям. Он бежал из Салема в Провиденс – приют всех чудаков, свободолюбцев и бунтарей – в самом начале великой охоты на ведьм, так как боялся, что его обвинят в колдовстве из-за его нелюдимости и странных химических и алхимических опытов. Это был невзрачный человек лет тридцати, который вскоре стал полноправным гражданином Провиденса и купил участок под дом в начале Олни-стрит и севернее дома Грегори Декстера. Дом был построен на Стэмперс-Хилл, западнее Городской улицы, на том месте, которое потом стало называться Олни-корт, и в 1761 году заменен там же на более просторный, сохранившийся до наших дней.

Первая странность Джозефа Карвена заключалась в том, что он почти не менялся со временем. Он вошел в корабельный бизнес, приобрел верфь возле Майл-Энд-коув, пожертвовал деньги на перестройку Великого моста в 1713 году, а в 1723 году стал одним из строителей конгрегационной церкви на холме, и все это время хоть и не блистал красотой, но выглядел лет на тридцать – тридцать пять. Миновали десятилетия, и это стало очевидно всем, однако Карвен неизменно ссылался на крепких предков и здоровый образ жизни. Жители же Провиденса недоумевали, как этот здоровый образ жизни сочетался с непонятными отлучками таинственного торговца и странным светом в его окнах до самого утра, и им приходили на ум другие причины его нескончаемой молодости и редкого долголетия. В конце концов все сошлись на том, что все дело в химических опытах Карвена.

Ходили слухи о странных веществах, которые он привозил на своем корабле из Лондона и из Индии или заказывал в Ньюпорте, Бостоне и Нью-Йорке, а когда из Реховота приехал старый доктор Джейбз Боуэн и открыл аптеку «Единорог и ступка» напротив Великого моста, начались бесконечные пересуды, сколько лекарств, кислот и металлов закупил или заказал неразговорчивый отшельник. Придя к заключению, что Карвен владеет тайным лекарским искусством, многие несчастные ринулись к нему за помощью, но хотя он и не разуверял никого и по первой же просьбе давал странного цвета порошки, пользы они приносили мало. Прошло лет пятьдесят, как Карвен поселился в Провиденсе, но изменения на его лице и во всем его облике тянули не больше чем лет на пять, и тогда люди заговорили громче, а уж его изначальную тягу к одиночеству теперь скорее приветствовали, чем порицали.

Частные письма и дневники того времени рассказывают о множестве других причин, почему Джозеф Карвен вызывал поначалу удивление, потом страх, потом ужас – не меньше чумы. Его страсть к кладбищам, которые он посещал в любое время и в любую погоду, была хорошо известна, хотя никто не мог бы сказать, что он там делал. Он владел фермой на Потюксет-роуд, на которой он обыкновенно жил летом и на которую довольно часто наезжал в самое разное время дня и ночи.

Из слуг, сторожей и работников там видели только угрюмых с виду мужа и жену из племени наррагансеттов. Немой муж был весь в каких-то странных шрамах, а жена отличалась на редкость отталкивающей внешностью, возможно из-за примеси негритянской крови. В пристройке Карвен оборудовал для себя лабораторию, где и занимался в основном своими химическими опытами. Любопытные носильщики и рассыльные, вносившие бутылки, мешки, ящики в маленькую заднюю дверь, обменивались впечатлениями о фантастических флягах, тиглях, перегонных кубах и печах в низкой комнате со стеллажами на всех стенах и шепотом предрекали державшему рот на замке «химику» – на их языке это означало «алхимик» – открытие философского камня.

Ближайшие соседи по фамилии Феннер, ферма которых располагалась примерно в миле от фермы Карвена, могли бы рассказать много любопытного о странных звуках, доносившихся до них по ночам. Они будто слышали крики и приглушенный вой и, конечно же, были не в восторге от огромного количества животных, заполонивших пастбища. Их было слишком много для одинокого пожилого джентльмена и пары слуг, даже если они намеревались полностью обеспечивать себя мясом, молоком и шерстью. Кстати, животных привозили чуть не каждую неделю с ферм Кингстауна. Да и большое каменное здание с высокими узкими бойницами вместо окон производило малоприятное впечатление.

Любители погулять на Великом мосту также могли порассказать много интересного о городском доме Карвена на Олни-корт, правда, не о новом доме, построенном в 1761 году, когда владельцу было уже под сто лет, а о старом – низком, с двускатной крышей, с чердаком без окон и обшитыми тесом стенами, которые он сам позаботился сжечь после того, как дом разобрали. Таинственного в этом, правда, мало, однако из-за огня по ночам, неразговорчивости двух чернокожих чужаков, единственных слуг-мужчин в доме, загадочного бормотания древней француженки-домоправительницы, немыслимого количества провизии, доставляемой всего для четырех человек, и странных голосов, которые вели приглушенные разговоры в самое неподходящее время, – из-за всего этого, да еще из-за фермы на Потюксет-роуд о доме Карвена ходила худая слава.

В избранных кругах дом Карвена тоже обсуждали вовсю. По мере того как его хозяин постепенно, но все больше включался в религиозную и деловую жизнь города, он, естественно, заводил знакомства среди приличных людей, от общения с которыми, если судить по его положению и рождению, мог бы получить удовольствие, ведь он происходил из богатой семьи Карвенов, или Карвенов из Салема, которые не нуждались в представлении в Новой Англии. Сам Джозеф Карвен много путешествовал в юности, какое-то время жил в Англии и дважды совершал путешествия на Восток, поэтому по его речам, когда он находил нужным что-то сказать, можно было составить представление о нем как об образованном и отлично воспитанном англичанине.

Тем не менее Карвен не нуждался ни в чьем обществе. Никогда не позволяя себе никаких грубостей, он умел воздвигнуть такую стену между собой и гостем, что немногие решались на беседу с ним, боясь показаться глупее, чем им хотелось бы.

Было в его обхождении непонятное насмешливое высокомерие, словно он всех людей почитал за ничтожества, имея возможность общаться с неведомыми и более умными существами. Когда в 1783 году из Бостона прибыл знаменитый остроумец доктор Чекли, назначенный ректором в Королевскую церковь, он не преминул нанести визит человеку, о котором был много наслышан, однако быстро покинул его дом, испугавшись чего-то в поведении хозяина.

Однажды зимним вечером, когда Чарльз Вард беседовал с отцом о Карвене, он сказал, что все отдал бы, лишь бы узнать, чем таинственный старик так напугал жизнерадостного священника, что он ни при каких обстоятельствах не желал об этом говорить, судя по записям в дневниках того времени. Благочестивый доктор Чекли испытал, по-видимому, отчаянный страх, ибо с тех пор от одного упоминания о Джозефе Карвене мгновенно терял свою прославленную светскость.

Известно, однако, почему другой столь же образованный и воспитанный человек избегал общества высокомерного отшельника. В 1746 году мистер Джон Мерритт, пожилой английский джентльмен со склонностью к литературе и наукам, приехал из Ньюпорта в быстрорастущий Провиденс и построил великолепный загородный дом на Перешейке, который теперь считается самым роскошным городским районом. Жил он богато, ни в чем себе не отказывал, первым завел коляску с лакеями в ливреях и очень гордился своими телескопом, микроскопом и отлично подобранной библиотекой английских и римских авторов. Услыхав от кого-то о Карвене как о владельце лучшей в Провиденсе библиотеки, мистер Мерритт немедленно нанес ему визит и был принят куда сердечнее, чем кто бы то ни было еще. Он был восхищен вместительными полками, на которых помимо греческой, римской и английской классики была собрана великолепная библиотека философских, математических и прочих научных трудов, в частности Парацельса, Агриколы, Ван Хельмонта, Сильвиуса, Глаубера, Бойля, Бургаве, Бехера и Шталя. Наверное, поэтому Карвен пригласил его на свою ферму и в лабораторию, куда никого еще не приглашал, и они вместе отправились за город в коляске мистера Мерритта.

Впоследствии мистер Мерритт утверждал, что не видел ничего страшного на ферме, однако признавался, что одни названия книг по магии, алхимии и теологии могли на кого угодно нагнать страху. Возможно, правда, этому способствовало выражение лица хозяина, показывавшего гостю свое странное собрание, которое помимо обычных книг, не вызывавших зависти у мистера Мерритта, включало в себя почти всю известную каббалистику, демонологию и магию и было настоящей сокровищницей знаний в сомнительных областях алхимии и астрологии. Гермес Трисмегист в издании Менара, «Turba Philosopharum», «Liber Investigationis» аль-Джабера, «Ключ мудрости» Артефия – все они были тут, а еще каббалистический «Зохар», «Albertus Magnus» среди прочих книг Питера Джемма, «Ars Magna et Ultima» Раймонда Луллия в издании Затцнера, «Thesaurus Chemicus» Роджера Бэкона, «Clavis Alchimiae» Фладда и «De Lapide Philosophico» Тритемия стояли рядом на полке. В изобилии были представлены средневековые евреи и арабы. Мистер Мерритт побледнел, когда, взяв в руки великолепный том, озаглавленный «Qanoon-e-Islam», обнаружил запрещенный «Necronomicon» сумасшедшего араба Абдулы Алхазреда, о котором несколько лет назад ему шепотом рассказали чудовищные вещи после того, как стало известно о безымянных обрядах в маленьком рыбацком городке Кингспорт, что на берегу Массачусетского залива.

Как ни странно, беспокойство достойному джентльмену внушила малозначительная деталь. На большом столе из красного дерева лежало очень потрепанное издание Бореллия с множеством таинственных знаков и надписей, сделанных на полях и между строк рукой Карвена. Книга была открыта почти на середине, и в одном параграфе все строчки были подчеркнуты такими жирными и неровными линиями, что Мерритт не смог удержаться и прочитал его. Он так и не понял, что внушило ему ужас – то ли содержание отчеркнутых строк, то ли жирные, проведенные в возбуждении линии, то ли то и другое вместе. До конца жизни он помнил этот параграф и записал его по памяти в свой дневник, а однажды даже попытался пересказать своему близкому другу доктору Чекли, но вовремя остановился, заметив, как тот переменился в лице. Вот этот кусок:

«Соли Животных таким образом приготовляемы и сохраняемы могут быть, что изобретательному Человеку не составит труда заполучить в свой Кабинет весь Ноев Ковчег и по своему желанию восстановить в первоначальном виде любое животное; и подобным же методом из определенных Солей человеческого Праха под силу Философу, не прибегая к преступной Некромантии, восстановить Облик любого Мертвеца из Праха, в коий его Тело успело обратиться».

Однако хуже всего о Джозефе Карвене говорили в доках в южной части Городской улицы. Моряки – народ суеверный, и, просоленные всеми морями, перевозившие ром, рабов и патоку на каперах и больших кораблях Браунов, Кроуфордов и Тиллингастов, они все как один делали разные оберегающие знаки, стоило им только завидеть стройного, моложавого, рыжеволосого и слегка сутулящегося Джозефа Карвена, идущего на свой склад на Дублон-стрит или разговаривающего с капитанами и суперкарго на длинном причале, возле которого беспокойно покачивались на воде его корабли.

И клерки, и капитаны ненавидели и боялись его, а свои команды он набирал из отпетых бандитов на Мартинике, на Святом Евстафии, в Гаване и Порт-Ройале, причем часто менял их, поддерживая и этим тоже неизбывный ужас в тех, кто приходил им на смену. Получив разрешение сойти на берег, моряки рассеивались по городу, да еще, как правило, несколько человек посылали куда-нибудь с тем или иным поручением, но возвращались обратно не все. Если поручения касались фермы на Потюксет-роуд, то обратно не возвращался почти никто, и об этом люди не забывали, так что со временем Карвену стало трудно удерживать у себя не совсем обычным образом подобранные команды. Несколько человек обязательно сбегали сразу же, как только до них доходили слухи о верфях в Провиденсе. Вербовать же людей в Вест-Индии в конце концов превратилось для Карвена в почти неразрешимую проблему.

К 1760 году Джозеф Карвен стал настоящим изгоем, подозреваемым в самых ужасных связях с дьяволом, которые казались тем страшнее, что их нельзя было назвать, понять или хотя бы доказать. Последней каплей была пропажа солдат в 1758 году. В марте и апреле того года два королевских полка, направлявшихся в Новую Францию, квартировали в Провиденсе и к концу этого срока поредели гораздо сильнее, чем это бывает при обычном дезертирстве. Поползли слухи о том, что Карвена часто видели разговаривающим с одетыми в красные мундиры чужаками, а когда они исчезли, то люди вспомнили и об исчезавших странным образом моряках. Трудно сказать, что было бы, не получи полки приказ двигаться дальше.

Тем временем дело Карвена процветало. Он владел монополией на городскую торговлю селитрой, черным перцем, корицей и с легкостью опередил все остальные торговые дома, кроме фирмы Браунов, в импорте медной посуды, индиго, хлопка, шерсти, соли, одежды, железа, бумаги и всевозможных английских товаров. Торговля Джеймса Грина из Чипсайда, на вывесках которого красовался слон, и Расселлов с их золотым орлом, и Кларка с Найтингейлом с их сковородкой и рыбой почти полностью зависела от поставок Карвена, а его контракты с местными виноделами, наррагансеттцами-коневодами и маслоделами и ньюпортскими свечных дел мастерами сделали его одним из первых экспортеров колонии.

Хоть Карвен и был отверженным, но все же он жил среди людей, поэтому, когда сгорело здание, в котором размещалось Управление колониями, и решили устроить лотерею, Карвен подписался на довольно значительную сумму. И новое кирпичное здание, все еще украшающее главную улицу, было возведено в 1761 году. В том же году он дал деньги на восстановление Великого моста, разрушенного октябрьскими штормами. Для публичной библиотеки он закупил много новых книг, чтобы заменить погибшие во время пожара в Управлении колониями, а также устроил лотерею, благодаря которой были вымощены булыжником Маркет-парад и славившаяся своими ямами Городская улица, где к тому же сделали посередине пешеходную дорожку.

Примерно в это время Карвен построил еще один довольно обычный снаружи, но отличавшийся роскошью и всеми возможными новинками дом, двери которого представляли собой чудо деревянной резьбы. Когда в 1743 году последователи Уайтфилда отделились от церкви доктора Коттона на холме и основали против Великого моста собственную церковь, в которой дьяконом стал доктор Сноу, Карвен присоединился к ним, хотя вскоре его энтузиазм несколько поутих. Однако с этих пор он вновь стал заботиться о своей репутации, желая как будто рассеять тень, из-за которой он оказался в изоляции и которая могла положить конец его благоденствию.

2

Зрелище, которое представлял собой этот необычный бледный мужчина средних лет, хотя на самом деле ему уже стукнуло все сто, наконец-то решивший отделаться от окутавшего его облака страха и ненависти, слишком зыбкого, чтобы его можно было пощупать и взять на анализ, одновременно было трогательным, драматичным и вызывавшим презрение. Однако такова власть денег и публичных жестов, что понемногу отношение к Карвену стало меняться, особенно после того, как перестали исчезать его матросы. К тому же и свои кладбищенские прогулки он теперь окружал строжайшей тайной. Потихоньку смолкли разговоры о криках на ферме. Продуктов и скота он продолжал закупать непомерно много, однако до самого последнего времени, когда Чарльз Вард изучил счета своего предка в библиотеке Шепли, никому и в голову не приходило – кроме одного любознательного юноши – сравнить огромное количество чернокожих, доставляемых им из Гвинеи вплоть до 1766 года, с непостижимо малым количеством чеков, удостоверявших их продажу работорговцам, обосновавшимся возле Великого моста, и плантаторам из Наррагансетта. Конечно же, этот ужасный человек мог гордиться своей хитростью и изобретательностью, когда обстоятельства принудили его к осторожности.

Тем не менее результат этих запоздалых усилий был ничтожно мал. Карвена все так же обходили стороной, ему не доверяли хотя бы потому, что в старости он умудрялся выглядеть почти юношей, и он понял, что в конце концов потеряет все. Его исследования и сложные опыты, чем бы он ни занимался, требовали много денег, и если бы его вдруг лишили тех преимуществ, которые он имел в торговом деле в Провиденсе, то даже начни он все заново в другом месте, это не возместило бы ему потерь.

Здравый смысл требовал немедленно менять отношения с гражданами Провиденса, чтобы люди не умолкали в его присутствии, чтобы не бежали от него под любыми предлогами, чтобы не смотрели на него со страхом и недоверием. Беспокоили его и служащие, так как у него остались только самые беспомощные и безденежные, которых никто больше не брал на работу, а своих капитанов и помощников капитанов ему удавалось держать при себе лишь необычайным умением обретать власть над людьми с помощью закладных, векселей или информации, способствующей их успеху. В большинстве дневников люди писали со страхом, что Карвен каким-то колдовским способом умел выведывать семейные секреты. В последние пять лет жизни он пугал сограждан такими тайнами, которые мог узнать только из непосредственного общения с давно умершими людьми.

В это время всезнающий ловкач решил предпринять последнюю отчаянную попытку завоевать себе место в обществе Провиденса. Вечный отшельник, он надумал заключить выгодный брак с девушкой из семьи с безупречной репутацией, чтобы изоляция его дома стала совершенно невозможной. Наверное, у него были и другие, более веские причины добиваться брака, но они выходили далеко за пределы известного космического пространства, так что только документы, найденные через полтора столетия после его смерти, дали ключ к разгадке, но и тогда ничего определенного установить не удалось.

Естественно, он понимал, какой ужас вызовет его ухаживание, поэтому стал искать девицу, на родителей которой мог бы оказать давление. Это оказалось делом непростым, так как у него были довольно высокие требования к красоте, воспитанию и общественному положению невесты. В конце концов поиск привел к одному из его лучших старших капитанов, вдовцу Дьюти Тиллингасту с высоким положением в обществе благодаря рождению и безупречной репутации, чья единственная дочь Элиза обладала всеми возможными достоинствами, кроме видов на наследство. Карвен полностью подчинил себе капитана Тиллингаста, и после ужасного разговора в доме с высоким куполом на Пауэрс-лейн он дал согласие на святотатственный союз.

Элизе Тиллингаст в то время было восемнадцать лет, и она получила лучшее воспитание, какое только позволили средства капитана, посещала школу Стивена Джексона, что напротив мэрии, и прилежно училась рукоделию и искусству вести хозяйство у матушки, пока та не умерла в 1757 году от оспы. Одну из вышивок девятилетней Элизы, то есть 1753 года, можно и теперь увидеть в Историческом музее штата Род-Айленд. После смерти матери Элиза сама с помощью одной лишь негритянки вела хозяйство.

Наверное, ее споры с отцом насчет предложения Карвена были весьма бурными, однако мы не располагаем о них никакими сведениями. Достоверно известно лишь о разрыве помолвки Элизы Тиллингаст и юного Эзры Уидена, второго помощника капитана на корабле «Энтерпрайз», принадлежавшем Кроуфорду, и о венчании Элизы Тиллингаст с Джозефом Карвеном седьмого марта 1763 года в баптистской церкви, состоявшемся в присутствии самого избранного общества города Провиденс и совершенном Сэмюэлем Уинсоном-младшим. «Газетт» откликнулась на это событие короткой заметкой, но она вырезана или вырвана из большинства сохранившихся экземпляров. После долгих поисков в одном из частных архивов Вард все-таки нашел нетронутый экземпляр и позабавился бессмысленной светскостью выражений:

«В понедельник вечером мистер Джозеф Карвен, живущий в Провиденсе, купец, обвенчался с мисс Элизой Тиллингаст, дочерью капитана Дьюти Тиллингаста. Юная леди, не обойденная ни одним из Достоинств, которые лишь подчеркивают Прелесть ее облика, украсит сей брачный Союз и непременно сделает его Счастливым».

Переписка Дарфи Арнольда, незадолго до первых приступов безумия обнаруженная Чарльзом Вардом в частном собрании Мелвилла Ф. Питерса, живущего на Джордж-стрит, относится к этому и более раннему периоду и проливает свет на то возмущение, с каким общество Провиденса восприняло соединение в браке столь разных людей. Однако влияние Тиллингастов на общественное мнение свое дело сделало, и Джозефа Карвена посещали в его доме люди, которых иначе он никак не мог бы заманить. Тем не менее нельзя сказать, чтобы его приняли с открытой душой, и больше всех от этого страдала его поневоле храбрая жена. Тем не менее глухая стена, изолировавшая Карвена, была все-таки разрушена.

И его жена, и все общество были удивлены неожиданной галантностью и обходительностью не совсем обычного мужа. В новом доме на Олни-корт не было ничего пугающего, и хотя Карвен довольно много времени проводил на ферме на Потюксет-роуд, куда его жена не ездила ни разу, теперь он, несомненно, больше походил на обыкновенного человека, чем когда бы то ни было.

Только один человек продолжал открыто враждовать с ним – юный помощник капитана Эзра Уиден, чья помолвка с Элизой Тиллингаст была неожиданно разорвана. Эзра Уиден публично поклялся отомстить обидчику и хотя до этого был человеком спокойным и мягким, теперь посвятил себя одной-единственной цели, которая не сулила ничего доброго сопернику, отнявшему у него невесту.

Седьмого мая 1765 года родилась Анна, единственная дочь Карвена, и она была крещена преподобным Джоном Грейвсом в Королевской церкви, прихожанами которой вскоре после свадьбы стали Карвены, найдя для себя такой компромисс, ибо он принадлежал к конгрегационистам, а она – к баптистам. Запись о рождении девочки, так же как запись о венчании двумя годами раньше, была вычеркнута почти из всех копий церковной книги и из книги мэрии тоже, и Чарльз Вард, приложив немало сил, отыскал ее после того, как нашел извещение о перемене фамилии вдовы, которое побудило его к дальнейшим поискам своего родственника и внушило губительное волнение, закончившееся сумасшествием. Запись о рождении была найдена совершенно случайно благодаря переписке с наследниками верного королю доктора Грейвса, который, покидая свою паству во время Революции, сделал копию церковных книг. Вард написал им, зная, что его прапрабабушка Анна Тиллингаст Поттер принадлежала к епископальной церкви.

Вскоре после рождения дочери, которому Джозеф Карвен радовался с откровенностью, необычной для его естественной замкнутости, он решил позировать для портрета, заказанного очень талантливому шотландцу Космо Алекзэндеру, поселившемуся потом в Ньюпорте и прославившемуся в качестве первого учителя Джилберта Стюарта. Портрет сначала висел в библиотеке дома на Олни-корт, но отыскать его дальнейшие следы оказалось невозможно. В это время Джозеф Карвен как будто не замечал никого вокруг и все время проводил на ферме. Есть записи о том, что он был очень возбужден, словно ждал чего-то невероятного или находился на пороге некоего открытия. По всей видимости, его опыты были связаны с химией или алхимией, потому что он забрал на ферму почти все книги по этому предмету.

Тем не менее его интерес к городской жизни не иссяк, и он не упускал возможности помочь энтузиастам Стивену Хопкинсу, Джозефу Брауну и Бенджамину Уэсту в их стремлении повысить культурный уровень города, который в то время был ниже, чем в Ньюпорте, покровительствовавшем современному искусству. Он содействовал Дэниэлю Дженксу, открывшему в 1763 году книжный магазин, и стал его завсегдатаем, а также «Газетт», выходившей каждую среду в здании, на стене которого красовалась голова Шекспира. В политике он горячо поддерживал губернатора Хопкинса против партии Варда, которая в основном работала в Ньюпорте, и его по-настоящему яркая речь в Хачерс-Холле в 1765 году против отделения Северного Провиденса, который желал отдать свои голоса за избрание Варда в Генеральную ассамблею, принесла ему наконец победу над самыми предубежденными согражданами.

Один только Эзра Уиден, не спускавший с него глаз, довольно скептически относился ко всей этой шумихе и публично заявлял, что Карвен всего-навсего маскирует свои связи с черными безднами Тартара. Мстительный юноша постоянно следил за Карвеном, едва возвращался из плавания, и проводил целые ночи на причале, когда на складах Карвена горел свет, держа наготове легкую лодку и неслышно сопровождая небольшой бот, который иногда отплывал от берега, а потом возвращался обратно. Но, кроме того, он старался держаться как можно ближе к ферме и один раз был серьезно искусан собаками, спущенными на него индейцами.

3

В 1766 году Джозеф Карвен переменился в последний раз. Это случилось неожиданно и было замечено любопытными жителями Провиденса. Как старое пальто, он сбросил с себя нетерпеливое ожидание и с трудом подавлял рвавшийся наружу восторг. Казалось, он из последних сил удерживается, чтобы не кричать на всех углах о своем открытии, однако победила осторожность, и он никому ничего не сказал. После этого, то есть с начала июля, зловещий изыскатель принялся удивлять сограждан информацией, похороненной вместе с далекими предками.

Однако лихорадочная тайная деятельность Карвена продолжалась. Более того, он даже еще больше активизировался, и корабли один за другим отправлялись в путь под командой капитанов, которых он привязывал к себе страхом не менее крепко, чем угрозой банкротства. Карвен отказался от работорговли, заявив, что доходы от нее постоянно уменьшаются.

Каждую свободную минуту он проводил на ферме, и так как вновь пошли слухи, что его видели если не на кладбищах, то неподалеку от них, то многие задумались, действительно ли старый купец изменил своим привычкам. Эзра Уиден, хотя и не мог беспрерывно шпионить за Карвеном из-за своих отлучек, упорствовал в своей ненависти, о которой забыли занятые своими делами горожане и фермеры, и изучал дела Карвена с небывалой тщательностью.

Странные маневры кораблей, принадлежавших таинственному купцу, никого не удивляли в то беспокойное время, когда любой колонист считал своим долгом действовать вопреки Сахарному акту, который мешал оживленной торговле. В Наррагансеттской бухте приветствовалась любая контрабанда, поэтому ночная разгрузка была делом обычным. Однако Уиден, который ночь за ночью следил за лихтерами и шлюпами, тайно покидавшими склады Карвена на причалах Городской улицы, вскоре убедился, что его страшный противник старается избежать встречи не только с вооруженными кораблями его величества. До 1766 года, когда Карвен столь сильно переменился, в них большей частью перевозили закованных в цепи негров, которых высаживали на безлюдном берегу к северу от Потюксета, а потом доставляли на ферму Карвена и запирали в большом каменном доме с высокими узкими бойницами вместо окон. Потом, однако, все переменилось. В одночасье перестали прибывать рабы, и Карвен прекратил ночные прогулки по бухте.

Но примерно весной 1767 года началось кое-что новое. Опять лихтеры отчаливали от черных тихих причалов, только на сей раз они направлялись дальше в бухту, возможно, до Нанкит-Пойнта, где встречали и принимали груз у неизвестных и разнотипных, но довольно больших кораблей, после чего матросы Карвена перевозили этот груз на прежнее место на берегу, а уже потом транспортировали его на ферму и запирали в том же самом загадочном каменном доме, в котором прежде томились негры. Груз представлял собой в основном коробки и ящики, которые, как правило, были прямоугольными, тяжелыми и напоминали гробы.

Уиден упорно следил за фермой, приходя к ней каждую ночь и лишь изредка позволяя себе недельный перерыв, если землю покрывал предательский снежок. Но даже тогда он старался по возможности приблизиться к ней по наезженной дороге или по льду, сковавшему речку неподалеку, чтобы взглянуть на следы. Когда же служба вынуждала его покинуть Провиденс, он нанимал своего приятеля из таверны по имени Элеазар Смит, и они могли бы пустить в оборот не один фантастический слух. Если они этого не делали, то только потому, что разговоры могли бы насторожить Карвена и помешать им. Они решили во что бы то ни стало узнать сначала что-то определенное, а уж потом действовать.

И они в самом деле узнали нечто потрясающее, так как Чарльз Вард много раз сетовал в разговорах со своими родителями на то, что Уиден сжег записные книжки. Об их открытиях известно лишь из отрывочных дневниковых записей Элеазара Смита и из других дневников и писем, повторивших сделанные ими в конце концов заявления о том, что ферма была лишь видимым прикрытием большой и опасной бездны, размеры которой недоступны для осознания человеческим разумом.

Известно, что Уиден и Смит давно знали о бесчисленных туннелях и катакомбах под фермой, в которых обитало довольно много народу, кроме индейской четы. Фермерский дом уцелел и представляет собой постройку середины семнадцатого столетия с высокой крышей, огромной трубой и круглыми окошками. Лаборатория размещалась в северной пристройке, крыша которой доходит почти до земли. Несмотря на то что дом стоял далеко от других строений, под ним должны были быть тайные ходы, так как из него довольно часто доносились разные голоса, которые до 1766 года представляли собой невнятное бормотание, перешептывания негров, леденящие кровь крики, а также странные песнопения и заклинания. После 1766 года это была уже беспрерывная какофония человеческих голосов, в которой слышались то глухое покорное причитание, то крик ярости, то беспокойная беседа, то плач, то душный шепот, то протестующий вопль. Люди говорили на множестве языков, известных Карвену, который отвечал, упрекал, угрожал.

Иногда казалось, что в доме находится много народа – Карвен, пленники и стражники, которые их стерегли. В этих случаях Уиден и Смит не понимали, на каком языке говорят собравшиеся, хотя они побывали во многих разноязыких портах, однако их беседы были похожи на что-то вроде катехизиса, словно Карвен всеми силами добывал информацию у испуганных или непокорных узников.

Уиден записывал, что запоминал из услышанных вопросов и ответов, потому что довольно часто допросы велись если не на английском, то на французском или испанском языках, которые он знал, однако его записи не сохранились. Тем не менее он говорил, что, если не считать нескольких отвратительных бесед о преступлениях, совершенных предками уважаемых семейств Провиденса, речь шла, насколько он понимал, об истории и науках, иногда о далеких землях и временах. Один раз, например, кто-то, отвечая на вопросы, то кричал в бешенстве, то едва ли не шептал по-французски об убийстве Черного Принца в Лиможе в 1370 году, словно у него выпытывали тайну, которую он должен был знать. Карвен спрашивал узника – узника ли? – о том, что послужило причиной приказа: Знак Козла, обнаруженный на алтаре в старой римской гробнице рядом с собором, или Три Слова, произнесенные неизвестным членом Высшего Совета Вены? Не добившись ответа, мучитель прибегнул к крайним мерам, потому что после минутного молчания раздался ужасный крик, потом стон, а потом Уиден услышал, будто упало что-то тяжелое.

Ни Уидену, ни Смиту не удалось подсмотреть ни один из допросов, потому что окна всегда были наглухо закрыты. Правда, однажды, когда разговор шел на неизвестном языке, на занавеску упала тень, испугавшая Уидена до самой глубины души, ибо она напомнила ему одну из кукол, которых он видел на хитром механизированном представлении в Хачерс-Холле в 1764 году, даваемом неким жителем Джермантауна (Пенсильвания) и объявленном как «Взгляд на знаменитый город Иерусалим, в котором представлены Иерусалим, храм Соломона, его царский трон, прославленные башни и горы наряду со страданиями Спасителя Нашего, которые Он претерпел от Гефсиманского сада до креста на Голгофе, – искусный образец механического искусства, достойный внимания любопытствующих». Именно в тот раз Уиден подошел слишком близко к окну, чем всполошил индейцев, спустивших на него собак. Больше Уиден и Смит не могли ничего подслушать и решили, что Карвен перенес свою деятельность в подвал.

То, что подвал действительно был, совершенно очевидно по многим причинам. Крики и стоны время от времени доносились из-под земли, на которой ничего не стояло, а кроме того, в долине Потюксет на крутом берегу реки в кустах приятели отыскали дубовую дверь в крепкой каменной раме, которая, несомненно, вела внутрь холма.

Когда и кто устроил здесь катакомбы, Уиден не знал, но он часто указывал на легкость, с какой можно было тайно доставить по реке строителей. Джозеф Карвен и в самом деле умел находить применение своим собранным со всего света матросам! Во время обильных дождей в 1769 году два приятеля глаз не сводили с крутого склона, надеясь узнать хоть что-то о тайном подземелье, и их терпение было вознаграждено видом множества человеческих костей и костей животных в тех местах, где дождевые потоки подмыли берег. Естественно, можно найти множество объяснений этой куче костей на окраине фермы, да еще на месте индейских захоронений, однако Уиден и Смит держались на этот счет собственного мнения.

В январе 1770 года, когда Уиден и Смит, все еще не придя ни к какому решению, обсуждали, что им думать и делать с их непонятным преступлением, случились неприятности на корабле «Форталеза». Разозленный поджогом таможенного шлюпа «Либерти» в Ньюпорте летом 1769 года, адмирал Уоллес, командовавший всеми таможенными судами, приказал особенно тщательно проверять иностранные корабли, и Гарри Леш, капитан его королевского величества военной шхуны «Лебедь», после недолгого преследования захватил как-то утром небольшой, приписанный к Барселоне (Испания) корабль «Форталеза» под командованием капитана Мануэля Арруды, следовавший с грузом из Каира (Египет) в Провиденс. Корабль был обыскан, но вместо обычной контрабанды обнаружился фантастический груз египетских мумий, получателем которого числился «матрос А.Б.В.». Он должен был забрать его на лихтере возле Нанкит-Пойнта.

О подлинном имени получателя капитан Арруда умолчал, считая себя не вправе разглашать доверенную ему тайну. Вице-адмиралтейство в Ньюпорте, не зная, как поступить с неконтрабандным грузом, с одной стороны, но доставленным тайно, без соблюдения необходимых формальностей – с другой, решило последовать предложению контролера Робинсона и пойти на компромисс, освободив корабль, но запретив ему вход в воды Род-Айленда. Позднее ходили слухи, что корабль видели в Бостонской гавани, хотя официально он в порт как будто не вошел.

Удивительное происшествие обсуждали в Провиденсе все кому не лень, и немногие сомневались в связи злополучных мумий с Джозефом Карвеном. О его экзотических изысканиях и странных химикатах, привозимых со всего света, знали все, а его страсть к кладбищам и вовсе была притчей во языцех, так что не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы соединить вечно вызывавшего подозрения купца с отвратительным грузом, который никому другому в городе не пришло бы в голову заказать. Словно зная, что все только о нем и говорят, Карвен позаботился как бы случайно обронить несколько замечаний о химической ценности бальзамов, которыми пользовались при мумифицировании трупов, вероятно полагая, что ему удастся представить перевозку мумий как дело довольно обычное, однако о своей причастности к грузу он помалкивал. Конечно же, Уиден и Смит не сомневались в ценности не полученных Карвеном мумий и строили самые фантастические предположения относительно его самого и его чудовищных «занятий».

Следующей весной, как год назад, выдались затяжные дожди, и добровольные сыщики не сводили глаз с берега реки за фермой Карвена. Дождевые потоки сильно подмыли склон и обнажили довольно большое количество костей, однако ничего похожего на подземные помещения не оказалось. Тем не менее странные слухи поползли из деревни Потюксет, которая располагалась в миле ниже по течению реки, где, одолев каменный порог, она текла широко и привольно. Здесь причудливые старые домишки словно карабкались по склону холма сразу за деревянным мостом, а рыбачьи лодки дремали на причале. Люди же рассказывали о том, что проплывало мимо них и на мгновение показывалось из воды на перекате. Конечно, Потюксет большая река и протекает мимо многих населенных пунктов, в которых имеются кладбища, и, ничего не поделаешь, весной всегда идет большая вода, однако рыбакам на мосту не понравилось, как грозно глядело на них что-то, падавшее в тихую воду, и кричало еще что-то, что никак не могло кричать.

Смит, ибо Уиден как раз был в плавании, помчался на берег за фермой, рассчитывая отыскать там какие-нибудь доказательства имеющихся подземелий. Однако он ничего не нашел, хотя поток унес с собой большой кусок земли вместе с кустами. Смит даже принялся копать в этом месте, но вскоре бросил, не веря в успех – или боясь успеха. Интересно, как бы на его месте поступил упорный и не забывший о мести Уиден?

4

Осенью 1770 года Уиден решил, что настало время рассказать о своих открытиях. У него набралось достаточно фактов, из которых можно было составить целостную картину, и к тому же имелся свидетель, не позволявший свалить все на ревность и фантазии. В качестве первого слушателя он выбрал капитана Джеймса Мэтьюсона с корабля «Энтерпрайз», который, с одной стороны, хорошо его знал, чтобы не усомниться в его искренности, а с другой – был достаточно влиятелен в городе.

Разговор состоялся на втором этаже в таверне «Сабина» возле причала в присутствии Смита, подтверждавшего каждое слово Уидена, и произвел на капитана Мэтьюсона, как легко было заметить, большое впечатление. Подобно почти всем остальным в городе, капитан не доверял Джозефу Карвену и поверил сразу, как только Уиден выложил ему факты. Под конец он совсем помрачнел и взял с молодых людей клятву, что они не проронят ни слова о своих открытиях. Сам же он, по его словам, собирался передать информацию с глазу на глаз десяти самым образованным и надежным гражданам Провиденса, чтобы выслушать их мнения и последовать их советам. В любом случае следовало соблюдать тайну, ведь полицейские с таким преступлением не могли справиться, да и легко возбудимую толпу лучше было держать в неведении, время-то беспокойное, не дай бог вспыхнет паника, подобная салемской, которая случилась меньше века назад и привела Карвена в Провиденс.

Капитан считал, что разумно было бы поставить в известность доктора Бенджамина Уэста, чей труд о прохождении Венеры через меридиан снискал ему славу настоящего ученого, преподобного Джеймса Мэннинга, ректора колледжа, который совсем недавно переехал из Уоррена и поселился в новой школе на Городской улице, пока не был отстроен его дом на холме над Пресвитериан-лейн, бывшего губернатора Стивена Хопкинса, члена Философского общества в Ньюпорте и чрезвычайно широко образованного человека, Джона Картера, издателя «Газетт», всех четырех братьев Браун – Джона, Джозефа, Николаса и Мозеса, известных городских магнатов, из которых Джозеф, кстати, был ученым-любителем, старого доктора Джейбза Боуэна, который славился своей образованностью и из первых рук владел информацией о странных заказах Карвена, и капитана капера Абрахама Уиппла, славившегося необыкновенной храбростью и силой, который при необходимости мог бы возглавить активные действия. Этих людей в случае надобности можно было собрать вместе для коллективного обсуждения проблемы и возложить на них ответственность за решение, информировать или не информировать губернатора Джозефа Уонтона, который живет в Ньюпорте, перед началом активных действий.

Капитан Мэтьюсон преуспел выше всяких ожиданий. Хотя один или двое из выбранных им людей усомнились в мистической части рассказа Уидена, все сочли необходимым предпринять тайные и скоординированные меры против Карвена, который, как они понимали, представлял угрозу благосостоянию города и колонии и должен был быть уничтожен любой ценой.

В конце декабря 1770 года именитые граждане Провиденса встретились в доме Стивена Хопкинса и обсудили неотложные меры. Записи Уидена, которые он передал капитану Мэтьюсону, были внимательно прочитаны, и его со Смитом призвали на совет прояснить кое-какие детали. Всех собравшихся охватил страх, однако его пересилила мрачная решимость, которую лучше других выразил громогласный и прямолинейный капитан Уиппл. Губернатора решено было не ставить в известность, так как никакой закон тут не требовался. Карвена, властвовавшего над тайными силами, о могуществе которых оставалось только гадать, нельзя было так просто выдворить из города, ведь он мог наслать на него ответные кары. Но даже если бы этот страшный человек согласился уехать, он всего-навсего перенес бы свою дьявольскую деятельность в другое место. Времена наступили беззаконные, и люди, служившие на королевских таможенных судах, ни перед чем не останавливались, если этого требовал долг.

Карвена следовало застать врасплох на его ферме в Потюксете, послав туда большой отряд испытанных матросов, и дать ему шанс объясниться. Если бы он оказался безумцем, забавляющимся разговорами на разные голоса, то его отправили бы в сумасшедший дом. Если же дело серьезнее и подземные ужасы – реальность, то и он, и все остальные должны были умереть. Действовать следовало втайне, чтобы даже жена и ее отец ничего не заподозрили.

Пока шли обсуждения, ужасное и необъяснимое событие потрясло город, так что некоторое время на много миль вокруг больше ни о чем не говорили. Посреди лунной январской ночи, когда земля была укрыта толстым слоем снега, над рекой и на холме вдруг раздались такие вопли, что люди повскакали с постелей и прилипли к окнам. Жители Уэйбоссет-Пойнта увидели, как что-то огромное и белое стремительно бежит по снегу перед таверной «Голова турка». Вдалеке залаяли собаки, но все кончилось так же неожиданно, как началось, едва зашумел проснувшийся город. Мужчины выбежали на улицы с фонарями и мушкетами, однако их поиски не увенчались успехом.

Тем не менее на другое утро на ледяных заторах у южных опор Великого моста было обнаружено совершенно голое тело очень большого и мускулистого мужчины, которого никто не знал и о котором шептались все кому не лень, правда, большей частью старики, потому что у них заледеневшее лицо с выпученными от ужаса глазами пробудило воспоминания. С дрожью в голосе они обменивались ужасными догадками, ибо в застывших искаженных чертах находили поразительное сходство с человеком, который умер не меньше пятидесяти лет назад.

Эзра Уиден был в числе тех, кто нашел тело, и, вспомнив лай собак ночью, отправился по Уэйбоссет-стрит и через мост Мадди-Док туда, откуда ночью доносились крики. У него было странное предчувствие, которое его не обмануло, и, дойдя до окраины города, где начинается Потюксет-роуд, он заметил на снегу довольно любопытные следы. Голого гиганта преследовало много обутых людей и собак, и проследить их обратный путь не представляло труда. Они повернули, едва приблизились к городу, и Уиден мрачно усмехнулся, решив довести дело до конца. Как он и предвидел, следы привели его на ферму Джозефа Карвена, и он все отдал бы за то, чтобы двор не был слишком истоптан.

Однако в разгар дня проявлять слишком большой интерес к ферме было опасно, и Уиден немедленно вернулся в город. Он отправился с рассказом к доктору Боуэну, который уже произвел вскрытие странного трупа и обнаружил нечто такое, что привело его в полное недоумение. Гигант как будто никогда не использовал свои органы пищеварения, а его кожа была такой грубой и пористой, какой не бывает у нормального человека.

Уиден сразу уловил суть в бессвязном бормотании старика, изумленного сходством трупа с давно умершим кузнецом Дэниэлем Грином, чей правнук Аарон Хоппин служил суперкарго у Карвена, и стал задавать вопрос за вопросом, пока не узнал, где похоронили Грина. Ночью десять мужчин явились на старое Северное кладбище на Херренден-лейн и вскрыли могилу, которая, как они и ожидали, оказалась пустой.

Тем временем всех почтмейстеров города попросили задерживать корреспонденцию на имя Джозефа Карвена, и незадолго до появления голого трупа было перехвачено письмо от некоего Иедедии Орна из Салема, которое заставило призадуматься объединившихся жителей Провиденса. Куски из него Чарльз Вард отыскал в разных дневниках, хранящихся в семейных архивах. Вот оно:

«Я рад, что вы не оставили свои Прежние Занятия, и не думаю, что мистер Хатчинсон в Салеме сумел добиться большего. Конечно же, не получилось Ничего, кроме живейшего Ужаса, в Том, что X. воссоздал из имевшейся у него Части. Присланное вами не Сработало, может быть, из-за отсутствия Чего-то, может быть, из-за неправильно Записанных вами или Произнесенных мной Слов. В одиночестве я обречен на Неудачу. У меня нет достаточных познаний в Химии, чтобы следовать Бореллию, и я не могу должным образом прочитать рекомендованную вами книгу VII «Necronomicon». Однако я настоятельно советую вам соблюдать Осторожность в выборе того, кого вы вызываете, ибо вам известно, что мистер Метер писал в «Маргиналиях…», и сами можете судить, как справедлива его запись. Снова и снова я повторяю вам, не вызывайте Того, кого вы не в состоянии укротить, потому что Он может сделать что-нибудь такое, против чего вся ваша Власть будет бесполезной. Довольствуйтесь Малым, если великий не пожелает Отвечать, ведь тогда в его власти можете оказаться не только вы. Я испугался, когда прочитал о том, как вы узнали, что Бен Заристнатмик прятал в своей Эбонитовой Шкатулке, потому что догадываюсь, кто вам сказал об этом. И вновь я прошу вас писать мне на имя Иедедии, а не Саймона. Здесь Человек не может жить слишком долго, и вам известен мой План, по которому я вернусь сюда в качестве моего Сына. Я с нетерпением жду, когда вы Познакомите меня с тем, что Черный Человек узнал от Сильвана Коцидия в Склепе под Римской стеной, и буду премного вам благодарен, если вы Одолжите мне на время рукопись, о которой вы говорили».

Другое неподписанное письмо из Филадельфии тоже наводило на размышления, особенно это место:

«Я позабочусь о том, чтобы отправлять заказанный вами Груз только на ваших Кораблях, однако мне, как правило, неизвестно, когда их ожидать. В нашем с вами Деле я требую только одного, но хочу быть уверенным, что правильно вас понял. Вы ставите меня в известность, что ни одна Часть не должна быть утеряна, а иначе вам невозможно добиться желаемых Результатов, однако вы должны знать, как трудно быть в чем-либо уверенным. Весьма Рискованно, да и Тяжело выносить Гроб целиком, а в Городе (я имею в виду соборы Святого Петра, Святого Павла, Святой Марии или церковь Христа Спасителя) это и вовсе не возможно. Однако я знаю, сколь несовершенны были воссозданные в Октябре и как много живых Образцов вы были принуждены использовать, прежде чем нашли правильный Путь в 1766 году, так что остаюсь вашим учеником в сих Изысканиях. Я с нетерпением жду ваш Корабль и каждый день наведываюсь на причал мистера Биддла».

Третье подозрительное письмо было на неизвестном языке с неизвестным алфавитом. В дневнике Смита, найденном Чарльзом Вардом, сохранилась единственная и довольно топорная копия, изученная в университете Брауна и признанная амхарским, или абиссинским, алфавитом, однако понять не удалось ни слова.

Ни одно из этих писем не было доставлено Карвену, хотя вскоре стало известно об исчезновении из Салема некоего Иедедии Орна, из коего следовало, что граждане Провиденса взялись за дело. В Пенсильванском историческом музее также хранится несколько любопытных писем, полученных доктором Шиппеном, относительно появления в Филадельфии подозрительного субъекта.

Однако назрела необходимость более решительных действий, и главный результат открытий Уидена заключался в тайных ночных собраниях проверенных матросов и преданных старых шкиперов на складах Браунов. Медленно, но неуклонно разрабатывался план кампании, которая не должна была оставить и следа от зловещих тайн Джозефа Карвена.

Несмотря на все предосторожности, Карвен что-то учуял, потому что никогда еще у него не было такого озабоченного вида. Его коляску в самое разное время видели в городе и на Потюксет-роуд, и мало-помалу на его лице не осталось притворной веселости, с помощью которой он в последнее время противостоял всеобщему недоверию. Его ближайшие соседи Феннеры однажды ночью видели яркий луч света, вылетевший в небо из дыры в крыше таинственного каменного здания с окнами-бойницами, о чем они немедленно сообщили в Провиденс Джону Брауну. Мистер Браун, который стал во главе граждан, решивших покончить с Карвеном, сообщил Феннерам, что в ближайшем будущем против Карвена будут приняты решительные меры.

Он счел это необходимым, ибо они все равно стали бы свидетелями нападения на ферму, однако объяснил заговор тем, что Карвен якобы шпион ньюпортских таможенников, которых ненавидели все до единого шкиперы, торговцы и фермеры Провиденса. Неизвестно, поверили или не поверили ему Феннеры, которые видели много странного на ферме Карвена, однако они с готовностью приняли эту версию. На них мистер Браун возложил обязанность следить за фермой и сообщать ему обо всем, что на ней происходит.

5

Вероятно, развязку ускорило то, что Карвен насторожился и вознамерился предпринять что-то совсем уж необычное, недаром над крышей каменного дома появился свет. Как явствует из дневника Смита, около ста мужчин в десять часов вечера в пятницу двенадцатого апреля 1771 года сошлись в большом зале таверны «Золотой лев» в Уэйбоссет-Пойнте, принадлежавшей Тарстону. Из «отцов города», кроме Джона Брауна, там были доктор Боуэн со своим хирургическим саквояжем, ректор Мэннинг без своего знаменитого парика (самого пышного в колониях), губернатор Хопкинс в черном плаще, пришедший с братом-моряком Изехом, которого он поставил обо всем в известность с согласия остальных заговорщиков, Джон Картер, капитан Мэтьюсон и капитан Уиппл, которому было поручено возглавить экспедицию.

Сначала они уединились в задней комнате, а потом капитан Уиппл вышел в залу, чтобы взять с собравшихся последнюю клятву и дать им последние указания. Элеазар Смит находился в комнате с главными заговорщиками, ожидая прибытия Эзры Уидена, чьей обязанностью было не спускать глаз с Карвена и немедленно сообщить о его отъезде на ферму.

Около половины десятого с Великого моста донесся громкий стук копыт, после чего шум постепенно стих на Потюксет-роуд и отпала необходимость дожидаться Уидена, чтобы узнать, куда и зачем отправился колдун. Буквально через минуту, едва наступила тишина, появился Уиден, и рейдеры, вооруженные мушкетами, охотничьими ружьями и гарпунами, молча построились на площади перед таверной. Уиден и Смит были вместе с ними так же, как капитан Уиппл, принявший на себя командование, капитан Изех Хопкинс, Джон Картер, ректор Мэннинг, капитан Мэтьюсон и доктор Боуэн. В одиннадцать часов к ним присоединился Мозес Браун, который не присутствовал на собрании в таверне. Все эти именитые граждане Провиденса и сотня матросов без промедления отправились в путь, немного помрачнев и забеспокоившись, когда позади остался мост Мадди-Док и они пошли по Броуд-стрит к Потюксет-роуд.

Сразу за церковью старшего Сноу несколько человек обернулись, чтобы попрощаться с Провиденсом, освещенным весенними звездами. Черные четкие силуэты шпилей и двускатных крыш поднимались высоко в небо, соленый ласковый ветер летел к ним с моря. Вега стояла над большим холмом с другой стороны бухты, на котором недостроенное здание колледжа было словно окружено непроходимыми лесами. У подножия холма и вдоль узких, поднимающихся вверх улиц спал старый город, старый Провиденс, ради безопасности и здравомыслия которого необходимо было стереть с лица земли чудовищного свято-татца.

Через час с четвертью рейдеры, согласно предварительной договоренности, явились к Феннерам, где они выслушали последнее сообщение относительно намеченной жертвы. Карвен приехал на свою ферму полчаса назад, и странный свет вновь один раз появился над крышей, хотя окна оставались темными. Так всегда было в последнее время. В это мгновение еще один луч поднялся вверх и повернул к югу, и у всех появилось предчувствие чего-то ужасного.

Капитан Уиппл приказал рейдерам разделиться на три отряда. Первый отряд из двадцати человек под командованием Элеазара Смита должен был идти к реке и следить там за пристанью на случай, если к Карвену прибудет подкрепление, пока вестовой не принесет другой приказ. Второй отряд из двадцати человек под командованием капитана Изеха Хопкинса должен был бесшумно пройти в долину за фермой Карвена и разбить топорами или выстрелами дубовую дверь на крутом берегу. А третий отряд должен был окружить дом и все прочие постройки на ферме. Из этого отряда одна треть под командованием капитана Мэтьюсона должна была идти к таинственному каменному дому с окнами-бойницами, другая треть под командованием самого капитана Уиппла – идти к фермерскому дому, и оставшаяся треть – окружить ферму и ждать сигнала.

Отряду, который направлялся на крутой берег, надлежало, услыхав один свисток, взломать дверь и взять в плен всех, кто бы ни оказался за ней. Два свистка означали, что ему надо ворваться в подземелье и там сразиться с врагом или соединиться со своими.

Отряд, направлявшийся к каменному зданию, должен был действовать примерно так же: услышав один свисток, взломать дверь, услышав два – прорываться внутрь и соединяться с нападающими в подземелье. Сигнал из трех свистков означал незамедлительное возвращение резервного отряда и разделение его на десять и десять человек, которым следовало прорываться в подземелье через фермерский дом и каменный дом. Капитан Уиппл ни секунды не сомневался в существовании подземных помещений и не продумал запасного варианта. У него был при себе свисток с очень громким и пронзительным звуком, и он не боялся, что кто-то перепутает его сигналы. Лишь резервный отряд мог не расслышать сигнал, и тогда пришлось бы посылать к нему гонца.

Мозес Браун и Джон Картер отправились вместе с капитаном Хопкинсом на берег реки, а ректор Мэннинг должен был сопровождать капитана Мэтьюсона к каменному дому. Доктор Боуэн и Эзра Уиден оставались в распоряжении капитана Уиппла, чтобы с ним вместе штурмовать фермерский дом. Атаку решили начать, как только гонец от капитана Хопкинса принесет капитану Уипплу известие о готовности капитана Хопкинса и его отряда. Тогда капитан Уиппл дунет в свисток, и все отряды начнут действовать. Около часа ночи три отряда покинули ферму Феннеров. Один отправился сторожить пристань, другой – искать дубовую дверь, и третий, разделившись на два отряда, – захватывать два дома на ферме Карвена.

Элеазар Смит, который был в первом отряде, сделал в своем дневнике запись о беспрепятственном переходе и долгом ожидании, прерванном один раз далеким сигналом, а потом странным приглушенным рычанием, криками и последовавшим за ними взрывом в том же направлении. Позднее один из его людей как будто расслышал далекие выстрелы, и еще позднее сам Смит услыхал, как содрогнулся воздух от громовых слов.

Незадолго до рассвета к ним прибежал измученный гонец с диким взглядом, от одежды которого исходил зловещий и непонятный запах, и он сказал, чтобы все тихо расходились по домам и думать забыли о ночной экспедиции и о том, кого называли Джозеф Карвен. Было в этом человеке что-то такое, что убедило рейдеров лучше всяких слов, хотя он служил обыкновенным матросом, как остальные, и многие его знали, но только душа у него стала после этой ночи другая, и он до конца жизни предпочитал держаться в стороне от людей.

То же самое было с другими рейдерами, которых отряд Смита встретил позже и которые прошли через зону ужаса. Все они изменились, то ли потеряв, то ли приобретя что-то почти неуловимое и невыразимое. Они увидели, или услышали, или почувствовали что-то не предназначенное для смертных и не могли об этом забыть. Никому они не сказали ни слова, видно, даже самый естественный человеческий инстинкт имеет определенные пределы. От гонца всему отряду Смита передался невыразимый страх, запечатавший им уста. Почти ничего не узнали от них люди, и дневник Элеазара Смита – единственный письменный документ, оставшийся от экспедиции, которая началась в таверне «Золотой лев» в звездную весеннюю ночь.

Чарльз Вард тем не менее отыскал косвенные свидетельства в письмах Феннеров, обнаруженных им в Новом Лондоне, где, как ему стало известно, проживала другая ветвь этой семьи. Из дома Феннеров была неплохо видна соседняя ферма, и, похоже, они смотрели вслед рейдерам. Потом они услышали злой лай карвенских собак и первый сигнальный свисток. За ним последовала новая вспышка света над каменным домом, и сразу же раздался второй сигнал, после чего до них донеслись приглушенные выстрелы и ужасный крик, который Люк Феннер изобразил в письме как «Вааахррр – Р’вааахрр». Было в этом крике что-то такое, чего нельзя передать никакими буквами, и Люк Феннер приписал, что его мать потеряла сознание, заслышав его. Потом крик повторился еще раз, но уже не так громко, снова стали стрелять из мушкетов, и на реке прогремел взрыв.

Примерно через час испуганно залаяли собаки, и земля как будто начала качаться, по крайней мере зазвенели подсвечники на каминной полке. Появился сильный запах серы, и отец Люка Феннера заявил, что слышит третий сигнал, хотя никто больше его не слышал. Опять раздались приглушенные выстрелы, и кто-то закричал негромко, но страшнее прежнего, правда, это был даже не крик, а отвратительный кашель самых разных видов, идущий глубоко из горла, который на крик был похож только тем, что продолжался невыносимо долго и был громким.

Потом на месте фермы будто вспыхнуло пламя и появилась огненная фигура. Отчаянно закричали люди. Затрещали мушкеты. Она упала на землю. Появилась вторая огненная фигура, и опять завопили люди. Феннер записал, что он даже расслышал несколько слов, выкрикнутых в отчаянии: «Защити, Всемогущий, агнца Твоего!»

Опять начали стрелять, и вторая фигура тоже упала. Примерно три четверти часа стояла тишина. А потом маленький Артур Феннер, братишка Люка, крикнул, что видит «красный туман», который поднимается к звездам от проклятой фермы. Никто, кроме малыша, его не видел, но Люк заметил, что как раз в этот момент их трех кошек, которые были в комнате, охватил панический страх, отчего они выгнули спины и шерсть встала у них дыбом.

Через пять минут подул ледяной ветер, и воздух наполнился таким нестерпимым зловонием, что только благодаря сильному ветру с моря никто не заметил его ни на берегу, ни в деревне Потюксет. Ничего подобного Феннеры не знали раньше, но они испытали непонятный страх, словно стояли на краю разверстой могилы. И сразу же они услышали ужасный голос, который им не забыть до самой смерти. Он гремел с неба, словно наступил день Страшного суда, и когда он стих, слышно стало, как звенят стекла в окнах. Голос был низкий и звучный, властный, как музыка большого органа, но злой, как запретные книги арабов.

Никто не понял слов, потому что они были произнесены на незнакомом языке, но Люк Феннер все же попытался записать их так, как услышал: «ДИИСМИИС – ДЖЕШЕТ – БОНИДОСИФИДЬЮВИМА – ЭНТТИМОСС». До самого 1919 года ни один человек не находил в этой записи ничего интересного, и Чарльз Вард первым узнал слова, которые Мирандолла с дрожью назвал самым ужасным заклинанием в черной магии, и побелел от ужаса.

На этот дьявольский вызов ответил человек, нет, целый хор человеческих голосов с фермы Карвена, после чего к зловонию примешался еще какой-то нестерпимый запах. Послышался вой, совсем не похожий на прежние крики, который то становился громче, то почти затихал. Временами в нем даже удавалось различать отдельные звуки, но не слова, а один раз он перешел в ужасный истерический хохот. Вопль беспредельного ужаса и ярости вырвался из десятков человеческих глоток, и он был отлично слышен, несмотря на глубину, из которой поднялся, а потом наступили тьма и тишина. Едкий дым клубами поднимался в небо, закрывая звезды, хотя нигде не было никакого пожара, и на другой день все постройки на ферме Карвена стояли, как стояли там прежде.

Ближе к утру два посланца с ужасным запахом, исходившим от их одежды, постучались к Феннерам и попросили дать им ром, за который они щедро заплатили. Один из них сказал, что с Джозефом Карвеном покончено раз и навсегда, а Феннерам не надо никому рассказывать о событиях этой ночи. Вряд ли этот человек имел право приказывать, однако было в нем что-то такое, отчего никому в голову не пришло его ослушаться, и лишь случайно сохранившиеся письма Люка Феннера, которые он посылал родственнику в Коннектикут и заклинал уничтожить, рассказывают нам о том, что он видел и слышал той ночью.

Благодаря необязательности родственника письма сохранились и не позволили тем событиям кануть в небытие. В результате долгих поисков и бесконечных бесед с жителями деревни Чарльз Вард мог бы добавить к рассказу Люка лишь одну подробность. Старый Чарльз Слокум сказал ему, будто до его деда дошел странный слух об обуглившемся, изуродованном трупе, найденном в поле через неделю после объявленной смерти Джозефа Карвена. Запомнили же об этом потому, что тело, насколько можно было судить по его состоянию, не принадлежало ни человеку, ни известному жителям Потюксета – хотя бы по книгам – животному.

6

Ни один человек, участвовавший в ночной экспедиции, ни разу не проронил о ней ни слова, и все нам известное исходит от людей, не имевших отношения к последнему сражению. Есть что-то пугающее в том, с какой тщательностью рейдеры уничтожали память о том событии.

Восемь матросов были убиты, и семьям, которым не были возвращены тела, пришлось довольствоваться рассказом о столкновении с таможенниками. Той же причиной объяснили бесчисленные ранения, тщательно забинтованные и пролеченные доктором Джейбзом Боуэном, сопровождавшим рейдеров. Труднее было объяснить запах, исходивший от одежды, и об этом в городе шушукались несколько недель подряд.

Из городских столпов больше других досталось капитану Уипплу и Мозесу Брауну, и письма их жен подтверждают, с какой страстью раненые отказывались от их помощи, когда дело касалось перевязок. Все рейдеры без исключения как-то сразу постарели и помрачнели после той ночи. Счастье еще, что все они привыкли встречаться лицом к лицу с опасностью и были людьми попросту и искренне верующими, потому что, имей они привычку копаться в своих переживаниях или сомневаться в непререкаемых истинах, им бы пришлось куда хуже.

В этом смысле более других пострадал ректор Мэннинг, но и ему с помощью молитв удалось заглушить воспоминания. Каждый из руководителей экспедиции в последующие годы активно участвовал в каких-нибудь событиях, и, наверное, так было для них лучше. Чуть больше чем через год капитан Уиппл повел за собой толпу, которая сожгла таможенный корабль «Гаспи», и этот его храбрый поступок, вероятно, был одним из шагов к избавлению от ужасных воспоминаний.

Вдова Джозефа Карвена получила запечатанный свинцовый гроб очень странного вида, несомненно, вовремя найденный на ферме, в котором, как ей сказали, лежало тело ее мужа. Его будто бы убили во время стычки с таможенниками, о чем, принимая во внимание политику, лучше не распространяться. Больше никто ни единым словом не обмолвился о кончине Джозефа Карвена, и Чарльз Вард имел в своем распоряжении лишь один малопонятный намек, на котором выстроил целую теорию.

Ниточка, за которую он уцепился, была отчеркнутым дрожащей рукой пассажем из утаенного от Карвена письма Иедедии Орна, частично переписанного Эзрой Уиденом. Его копия обнаружилась у потомков Смита, и нам остается только гадать, то ли сам Уиден в качестве ключа к имевшей место дьявольщине в конце концов отдал ее приятелю, то ли, что гораздо правдоподобнее, она еще раньше оказалась у Смита и это он подчеркнул строчки, выудив из Уидена все, что только было возможно. Вот этот отрывок:

«Снова и снова я повторяю вам, не вызывайте Того, кого вы не в состоянии укротить, потому что Он может сделать что-нибудь такое, против чего вся ваша Власть будет бесполезной. Довольствуйтесь Малым, если великий не пожелает Отвечать, ведь тогда в его власти можете оказаться не только вы».

Перечитывая эти строчки и размышляя о том, каких неупоминаемых союзников побежденный колдун мог призвать к себе в минуту непосредственной опасности, Чарльз Вард имел основания усомниться в том, что жители Провиденса убили Джозефа Карвена.

Руководители экспедиции приложили немало усилий, чтобы уничтожить всякую память о погибшем в умах жителей и в документах города Провиденс. Вначале они были настроены менее решительно и позволили вдове, ее дочери и ее отцу оставаться в неведении относительно истинного положения дел, однако капитан Тиллингаст был человеком проницательным и вскоре, сопоставив слухи, в ужасе велел дочери и внучке поменять фамилию, сжечь библиотеку и все бумаги, а также стереть надпись с надгробия Джозефа Карвена. Он дружил с капитаном Уипплом и, вполне вероятно, выудил из храброго моряка больше сведений, чем кто-либо другой, о гибели проклятого колдуна.

С этого времени началось постепенное уничтожение памяти о Карвене, которое привело к изъятию его имени из городских документов и из всех номеров «Газетт». Сравнить это по духу можно разве что с запретом на имя Оскара Уайльда в течение десяти лет после его позора, а по всеохватности – с судьбой провинившегося короля Рунагура из рассказа лорда Дансейни, которого боги решили не только извести, но и предать полному забвению.

Миссис Тиллингаст, как вдова стала называть себя после 1772 года, продала дом на Олни-корт и жила вместе с отцом на Пауэр-лейн до своей смерти в 1817 году. Ферма на Потюксет-роуд, на которую не заглядывала ни одна живая душа, вскоре пришла в запустение, а потом начала с невиданной быстротой разваливаться. В 1780 году кирпичные и каменные строения еще были в целости и сохранности, а в 1880 году от них остались лишь бесформенные груды кирпичей и камней. Никто не смел даже приближаться к кустам на берегу реки, за которыми могла скрываться дубовая дверь, и никто даже не пытался восстановить обстоятельства, при которых Джозеф Карвен покинул им же порожденный кошмар.

Лишь старый капитан Уиппл, бывало, бормотал при свидетелях:

– Чума ему в бок… нечего было смеяться, коли кричишь, так кричи. Похоже, проклятый… уж не припрятал ли он чего? Моя бы воля, я бы сжег его… дом.

III. Сбор сведений и вызов духов

1

Известно, что Чарльз Вард узнал о своем предке Джозефе Карвене в 1918 году. И не стоит удивляться, что он немедленно и очень живо заинтересовался его тайнами. С той поры любой слух о Карвене стал жизненно важным для юноши, в котором текла кровь колдуна. Все историки и все исследователи генеалогий, наделенные талантом и воображением, повели бы себя в этой ситуации точно так же и непременно принялись бы за систематический поиск сведений о Карвене.

Что касается первых находок Чарльза Варда, то ему и в голову не приходило делать из них тайну, так что даже доктор Лиман колебался в диагнозе до конца 1919 года. Вард откровенно и обо всем говорил с родителями, хотя его матери не очень нравилось иметь в предках Карвена, и со служителями разных музеев и библиотек, в которых он работал. Обращаясь за содействием к владельцам семейных архивов, он не скрывал цели своих изысканий и разделял с ними насмешливый скептицизм в отношении авторов давних дневников и писем. Но при этом выказывал явное любопытство к тому, что произошло полтораста лет назад на ферме в Потюксете, следы которой он напрасно пытался отыскать, и кем на самом деле был Джозеф Карвен.

Когда ему в руки попались дневники Смита, а также кое-какие архивы и переписанное письмо Иедедии Орна, он решил поехать в Салем и поискать там следы деятельности и жизни Карвена, что и сделал во время пасхальных каникул 1919 года. Его весьма благожелательно встретили в институте Эссекса, который был ему хорошо знаком по прежним визитам в очаровательный старинный городок с разрушающимися фронтонами и двускатными крышами на домах пуритан, и он обнаружил там довольно много материалов о Карвене.

Теперь ему было известно, что его предок родился в деревне Салем, теперешнем Данверсе, расположенной в семи милях от города, восемнадцатого февраля (по старому стилю) то ли 1662-го, то ли 1663 года и в возрасте пятнадцати лет сбежал за море, явившись обратно через девять лет в платье, с манерами и выговором настоящего англичанина, чтобы опять поселиться в Салеме. Он почти не поддерживал связей со своей семьей, зато бо́льшую часть времени проводил, читая привезенные из Европы странные книги и ставя опыты с веществами, доставляемыми ему из Англии, Франции и Голландии. Его прогулки по окрестностям вызывали немалое любопытство местных жителей, которые шепотом пересказывали слухи о таинственных ночных кострах в горах.

Близкими друзьями Карвена стали Эдвард Хатчинсон из деревни Салем и Саймон Орн из самого Салема. Его часто видели беседующим с ними об их Общих Делах, и они нередко хаживали друг к другу в гости. У Хатчинсона имелся дом возле самого леса, к которому чувствительные салемцы относились с предубеждением из-за криков, доносившихся оттуда по ночам. Поговаривали, будто он принимал странных визитеров и свет в его окнах не всегда был одного цвета. Подозрительным было и то, что он довольно много знал – и не скрывал этого – о давно умерших людях и давно забытых событиях, а когда началась ведьминская паника, он исчез, и больше о нем в Салеме не слышали.

В это же время исчез и Джозеф Карвен, однако в Салеме скоро стало известно, что он поселился в Провиденсе. Саймон Орн оставался в Салеме до 1720 года, пока его моложавость не начала вызывать пристальное внимание окружавших его людей. Тогда он тоже уехал, но через тридцать лет явился его сын, похожий на него как две капли воды, и предъявил права на наследство, которое он получил, так как невозможно было оспорить документы, написанные рукой Саймона Орна, и Иедедия Орн прожил в Салеме до 1771 года, пока письма из Провиденса, адресованные преподобному Томасу Барнарду и другим почтенным жителям Салема, не побудили их без лишнего шума выпроводить его подальше от этих мест.

Некоторые документы о том времени вообще и о странных событиях того времени были предоставлены Варду институтом Эссекса, судебным архивом и архивом мэрии, и они включали в себя как безобидные списки местных названий и договоров о продаже, так и весьма интересные сведения, например, четыре или пять непосредственных откликов на суды над колдунами. Так, например, некая Хепзиба Лоусон свидетельствовала десятого июля 1692 года в суде под председательством судьи Хеторна о том, что «сорок Ведьм и один Черный Мужчина сходились на шабаши в Лесу за домом мистера Хатчинсона», а некая Эмити Хау заявила восьмого августа судье Гедни, что «мистер Д.Б. (Джордж Берроуз) в одну из ночей наложил Дьявольский Знак на Бриджет С., Джонатана А., Саймона О., Деливеранс У., Джозефа К., Сьюзан П., Митабл К. и Дебору Б.». Здесь же отыскался каталог непотребных книг из библиотеки Хатчинсона, которую он бросил из-за спешного бегства, и незаконченный трактат, написанный его рукой и зашифрованный так, что прочесть его никому не удалось.

Вард заказал фотокопию трактата и, получив ее, сразу же засел за расшифровку. После августа его работа приобрела лихорадочный характер, и есть основания думать, судя по его тогдашним речам и поведению, что в октябре или ноябре он нашел ключ к шифру. Однако сам он ни разу не признался в этом.

Необыкновенный интерес представляли материалы Орна. Варду не потребовалось много времени, чтобы по почерку сохранившихся документов и письма, адресованного Карвену, доказать, что Саймон Орн и его так называемый сын – один и тот же человек. Ведь и сам Орн сообщал своему адресату о трудностях, возникших в связи с его долголетием, из-за которых он вынужден был на тридцать лет покинуть Салем и вернуться обратно в качестве собственного сына. Орн предусмотрительно уничтожил бо́льшую часть своей корреспонденции, однако граждане Салема, занявшиеся им в 1771 году, нашли и сохранили несколько писем и документов, которые привлекли их особое внимание, ибо состояли из загадочных формул и диаграмм, написанных его и не его почерками. Вард или сам тщательно скопировал их, или заказал фотокопии, а в почерке одного особенно таинственного письма, которое изыскатель сличил с книгой актов в архиве мэрии, он безоговорочно узнал руку Джозефа Карвена.

Это письмо Карвена с необозначенным годом не могло быть тем, на которое прислал известный конфискованный ответ Орн, но по его содержанию Вард установил, что оно было написано если не в 1750 году, то ненамного позже. Имеет смысл привести это письмо целиком как образчик стиля того, чья жизнь была столь ужасна. Адресовано оно «Саймону», однако имя зачеркнуто (неизвестно, то ли Карвеном, то ли Орном).

«1 мая, Провиденс.

Брат! Приветствую тебя, мой Старый добрый друг в Поклонении и истинном Служении Тому, Кто наделит нас беспредельной Властью. Мне только что стало известно нечто интересное и для тебя относительно Последних Событий и того, как теперь должно поступать. Я не расположен следовать твоему примеру и бежать Прочь из-за моих лет, ибо в Провиденсе, в отличие от других мест, не гоняются за необычными Людьми и не тащат их в Суд. Меня привязывают к месту Корабли и Товары, и я не могу поступить, как ты, еще и из-за моей фермы в Потюксете, под которой есть То, что не будет тридцать лет ждать моего Возвращения под Другим именем.

Однако и я готов к тяжелым временам, как я уже писал тебе, поэтому постоянно думал о том, как возвратиться к Начатому, если придется все Бросить. Вчера Ночью я узнал наконец Слова, которыми теперь могу призвать ЙОГ-СОТОТА, и в первый Раз лицезрел того, о ком писал Ибн Шакабак в……………………

Он сказал, что в третьем псалме Проклятой Книги содержится Ключ. Когда Солнце перей-дет в пятый Дом и Сатурн будет в Триаде, начерти пентаграмму Огня и трижды повтори девятый стих. Этот же Стих повторяй каждую Страстную пятницу и в канун Дня Всех Святых, и нечто появится во Внешних Сферах.

Из Старого Семени родится Тот, кто поглядит Назад, хотя и не будет знать, что он ищет.

Но не будет Ничего, если не будет Наследника и если Соли или Способ приготовления Солей не будет Прочитан для Него. А в этом, признаюсь, я не предпринимал почти никаких Шагов и не преуспел. Дело это трудное и движется медленно, а также требует большого количества Опытов, для которых мне Не хватает материала, несмотря на матросов из Вест-Индии. Да и Люди начинают любопытствовать, хотя мне до сих пор удавалось держать их на расстоянии. Купечество хуже Простонародья, ибо более Дотошно и пользуется доверием. Парсон и мистер Мерритт, боюсь, уже ведут разговоры за моей спиной, но пока я не предвижу Опасность. Химические вещества доставать легче, ибо в городе есть две хорошие аптеки, которые принадлежат доктору Боуэну и Сэму Кэрью. Я следую за Бореллием и много полезного нахожу у Абдулы Алхазреда в седьмой книге. Все, что станет мне известно, будет известно и тебе. А пока не пренебреги Словами, которые я пишу тебе отдельно, ибо они Правильные, если пожелаешь увидеть ЕГО. Скажи нужные Стихи в Святую пятницу и в День Всех Святых, и если Род не прервется, через много лет придет тот, кто оглянется назад и использует те Соли или те Вещества для Солей, которые ты оставишь ему. Смотри Книгу Иова XIV, 14.

У меня есть отличная лошадь, и я подумываю купить коляску, так как в Провиденсе одна уже есть (у мистера Мерритта), хотя дороги у нас плохие. Если ты расположен отправиться в путь, то заверни ко мне. В Бостоне садись в почтовый дилижанс и езжай через Дедхам, Рентам и Аттлборо, где есть отличные таверны. Остановись у мистера Болкома в Рентаме, ибо у него постели лучше, чем у мистера Хэтча, но обедать ходи к мистеру Хэтчу, ибо у него повар лучше. Поверни в Провиденс возле Потюксетского переката и поезжай мимо таверны мистера Сейлса. Мой дом стоит против таверны мистера Эпенетуса Олни рядом с Городской улицей, первый дом на Олни-корт. От Бостона до Провиденса прим. XLIV мили.

Остаюсь твоим преданным другом и слугой во имя Алмонсин-Метратона.

Джозефус К. Мистеру Саймону Орну, Уильям-лейн, Салем».

Как ни странно, именно из этого письма Вард узнал о точном местоположении дома Карвена в Провиденсе, ибо никакие архивы не сохранили эти сведения. Находка оказалась вдвойне ценной, так как указывала на место, где Карвен поставил свой новый дом в 1761 году и где он стоит до сих пор. Вард отлично знал его еще из своих скитаний по Стэмперс-Хилл. Кстати, он находился совсем недалеко от его собственного дома, построенного чуть выше на холме, и принадлежал негритянской семье, занимавшейся стиркой, уборкой и чисткой дымоходов.

Вард был под большим впечатлением от находки, сделанной в далеком Салеме, которая дала ему доказательство того, чем это семейное гнездо было в истории его собственной семьи, и он решил немедленно по приезде обследовать его. Более загадочные куски письма он счел символическими и не обратил на них внимания, хотя и отметил с изумлением, что отлично помнит стих четырнадцатый в четырнадцатой главе Книги Иова: «Когда умрет человек, то будет ли он опять жить? Во все дни определенного мне времени я ожидал бы, пока придет мне смена».

2

Юный Вард возвратился домой в состоянии приятного возбуждения и всю субботу посвятил осмотру дома на Олни-корт. Этот дом, обветшавший со временем, никогда не был роскошным – обыкновенное деревянное строение городского типа в два с половиной этажа в стиле колониального Провиденса, с остроугольной крышей, широкой трубой посередине, великолепной резной дверью, над которой было окошко веером, с треугольным фронтоном и стройными дорическими колоннами. Он почти не подвергся переделкам, и Вард чувствовал, что подобрался совсем близко к страшной цели своих изысканий.

С негритянской семьей он был знаком, и Аза с толстой женой Ханной почтительно проводили его внутрь. Здесь перемен оказалось больше, чем можно было предположить, глядя на дом снаружи, и Вард посетовал, что уже нет доброй половины каминных украшений и резных шкафов, а великолепные деревянные панели и лепнина поломаны, замазаны, расцарапаны или заклеены дешевыми бумажными обоями. В целом он узнал гораздо меньше, чем ожидал, однако он удовольствовался волнением, которое испытал, стоя в стенах дома, принадлежавшего такому страшному человеку, как Джозеф Карвен. Его затрясло, когда он заметил, как тщательно стерта монограмма владельца со старинного медного дверного молотка.

С этого времени и до самого окончания школы Вард все время проводил за расшифровкой рукописи Хатчинсона и сбором сведений о Карвене. С расшифровкой у него ничего не получалось, но сведений у него вскоре скопилось довольно много, и много документов оказалось в частных архивах Нового Лондона и Нью-Йорка, так что он собрался в путь. Поездка оказалась очень продуктивной, ибо подарила ему письма Феннера с рассказом об экспедиции на ферму Карвена и переписку Найтингейла Талбота, из которой он узнал о портрете на деревянной панели в библиотеке Карвена. Его особенно заинтересовал портрет, потому что ему очень хотелось знать, как выглядел Джозеф Карвен, и он решил еще раз осмотреть дом на Олни-корт в надежде найти изображение своего предка под слоем старой краски или под обоями.

В начале августа Вард начал поиски, внимательно осматривая все стены во всех комнатах, которые могли служить библиотекой их первому и зловещему хозяину. Особое внимание Вард уделил большим панелям над каминами и уже через час испытал ни с чем не сравнимое волнение, когда соскреб немного краски с широкой панели над камином на первом этаже и убедился, что она темнее остальных. Сделав острым ножом еще несколько аккуратных соскобов, он уже твердо знал, где находится писанный маслом портрет.

Проявив, как настоящий ученый, недюжинную выдержку, мальчик не стал рисковать портретом, хотя ему очень хотелось немедленно его увидеть, и удалился за профессиональной подмогой. Через три дня он возвратился с известным художником, мистером Уолтером Дуайтом, чья мастерская располагалась недалеко от Колледж-Хилл. Опытный реставратор немедленно принялся за работу, действуя профессионально и применяя правильные химикаты. Старый Аза и его жена, несколько встревоженные поведением странных визитеров, были щедро вознаграждены за причиненное неудобство.

День за днем, пока художник делал свое дело, Чарльз Вард с возрастающим любопытством следил за появлением новых линий и теней, извлекаемых из забвения. Дуайт начал с нижней части панели, а так как портрет был сделан в три четверти натуральной величины, то лицо появилось далеко не сразу. Сначала Вард убедился, что перед ним худощавый стройный мужчина в темно-синем камзоле, вышитом жилете, коротких штанах из черного атласа и белых шелковых чулках, сидевший в резном деревянном кресле на фоне окна, в котором видны были причал и корабли.

Когда Дуайт расчищал голову, то первым делом он взялся за аккуратный парик, а потом за тонкое, спокойное, ничем не примечательное лицо, показавшееся знакомым и Варду, и художнику. Лишь в самом конце, когда бледное лицо было расчищено полностью, у художника и его заказчика от изумления перехватило дыхание. Они поняли, какую зловещую шутку сыграла непредсказуемая наследственность. Только когда художник в последний раз прикоснулся к портрету и на свет явилось то, что столетиями было скрыто от людских глаз, пораженный Чарльз Декстер Вард, вечно устремленный в прошлое, увидел самого себя в облике своего ужасного прапрапрадедушки.

Вард привел родителей, чтобы они тоже посмотрели на его открытие, и его отец немедленно решил купить портрет, хотя он был выполнен на деревянной стенной панели. Сходство с сыном, несмотря на облачение восемнадцатого века, было поразительным. Природа ровно через полтора столетия создала двойника Джозефа Карвена. Зато миссис Вард совсем не походила на своего предка, хотя она вспомнила кое-кого из своих родственников, которые были похожи и на ее сына, и на давно умершего Джозефа Карвена.

Ей открытие пришлось не по душе, и она сказала мужу, что портрет лучше сжечь, чем тащить в дом. Она уверяла, что не видит в нем ничего хорошего, наоборот, он противен ей своим сходством с Чарльзом. Однако мистер Вард был человеком действия, властным дельцом, который заправлял большими делами, имея многочисленные ткацкие фабрики в Риверсайде и долине Потюксет, поэтому не имел обыкновения прислушиваться к женской болтовне. Портрет произвел на него неизгладимое впечатление сходством с его сыном, и он не сомневался, что мальчик заслужил такой подарок. Нечего и говорить, что тот немедленно встал на сторону отца, и через несколько дней мистер Вард, пригласив владельца дома и нотариуса, маленького человечка с крысиным лицом и глуховатым голосом, стал владельцем камина и панели с портретом, сразу назвав сумму, которая исключила возможность торговли и почти неизбежных сетований на трудную жизнь.

Оставалось только перенести панель в дом Вардов, где для нее уже было приготовлено место над электрическим камином в кабинете Чарльза на третьем этаже. На Чарльза была возложена обязанность проследить за перемещением портрета, и двадцать восьмого августа он сопровождал двух опытных рабочих из фирмы Крукера в дом на Олни-корт, где камин и панель над камином были с большой осторожностью вынуты из стены и перенесены в машину.

Глазам присутствовавших открылась кирпичная кладка дымохода, и там-то юный Вард обнаружил углубление шириной в фут, по-видимому, на уровне нарисованной головы. Сгорая от любопытства, он заглянул внутрь и нашел, кроме пыли, пожелтевшие бумаги и толстую тетрадь в переплете, а еще несколько кусочков истлевшей ткани, в которую они, видимо, были когда-то завернуты. Сдув пыль и обтерев грязь, Вард взглянул на надпись и сразу же узнал почерк, который в первый раз увидел в институте Эссекса: «Журнал и заметки Джоз. Карвена, джентльмена, родом из Салема и проживающего в городе Провиденс».

Безмерно взволнованный своей находкой, Вард показал тетрадь рабочим, которые были с ним. Они клятвенно подтвердили подлинность найденных бумаг, и доктор Виллетт опирается на их свидетельство, выстраивая свою теорию, говорящую о том, что юноша не был сумасшедшим, когда проявились первые странности в его поведении. Все бумаги были исписаны рукой Карвена, и на одной из них, вероятно самой важной, Вард прочитал: «Тому, кто придет потом; как ему одолеть время и пространство». Другая оказалась шифрованной, однако Вард не стал расстраиваться, предположив, что шифр тот же, что в рукописи Хатчинсона, который до тех пор ему не поддавался. Зато на третьем листе он нашел ключ к шифру. Четвертый и пятый листы были адресованы «Эдв. Хатчинсону, эсквайру, и Иедедии Орну, эсквайру, либо их наследнику или наследникам, либо лицам, их представляющим». Шестой – последний – лист был озаглавлен: «Джозеф Карвен, его жизнь и путешествия между годами 1678 и 1687, где он бывал, кого видел и что узнал».

3

Мы как раз подошли к тому времени, которое более ортодоксальные психиатры считают началом психического заболевания Чарльза Варда. Обнаружив бумаги и тетрадь, мальчик тотчас же заглянул в них и нашел нечто, поразившее его до глубины души. Показывая заглавия рабочим, он принял все предосторожности, чтобы они не прочитали больше, и беспокоился об этом гораздо сильнее, чем предполагало историческое значение находки. Возвратившись домой, он смущенно сообщил новость родителям, словно ему хотелось внушить им, как важны попавшие ему в руки бумаги, но так, чтобы они поверили ему на слово. Он даже не показал им заголовки, а только сказал о документах, написанных рукой Джозефа Карвена, «в основном шифрованных», которые требуют тщательного изучения для понимания их истинного смысла. Похоже, он и рабочим ничего не показал бы, если бы они не загорелись любопытством. Скорее всего, ему не хотелось демонстрировать нарочитую скрытность, чтобы не возбуждать лишнего интереса.

Всю ночь Чарльз Вард в своей комнате читал найденные бумаги и не оторвался от них, даже когда наступило утро. Его еда, по его настоятельной просьбе, после того как мать послала узнать, почему он не спускается к завтраку, была послана ему наверх, и он появился лишь на несколько минут, когда пришли рабочие устанавливать камин в его кабинете и вешать деревянную панель с портретом. Следующую ночь он спал урывками, не раздеваясь, и лихорадочно расшифровывал рукопись. Утром его мать обратила внимание, что он занимается фотокопией трактата Хатчинсона, который раньше часто ей показывал, но в ответ на ее расспросы он сказал, что ключ Карвена к нему не подходит. Днем, оторвавшись от бумаг, он нетерпеливо следил за тем, как рабочие крепили панель над великолепным электрическим камином, выдвигая чуть вперед стену над ним, словно в ней в самом деле есть дымоход, и закрывая ее другими панелями под стать остальным в комнате. Передняя панель с портретом была установлена на петлях и стала заодно дверью устроенного за ней шкафа. Когда рабочие ушли, он перешел в кабинет и то смотрел в разложенные перед ним бумаги, то на портрет, словно видел перед собой историческое зеркало.

Припоминая его поведение в это время, родители Чарльза Варда говорили о том, как в нем проявлялась отсутствовавшая раньше скрытность. От слуг он редко прятал бумаги, которыми занимался, так как совершенно справедливо полагал, что они все равно не разберут причудливый несовременный почерк Джозефа Карвена. А вот с родителями он вел себя осторожнее. Если изучаемая им страница не представляла собой сплошной шифр, россыпь загадочных знаков или непонятных идеограмм (как, например: «Тому, кто придет потом…»), то он закрывал ее ничего не значащей писаниной, пока посетитель не покидал его комнату. На ночь он запирал бумаги на ключ в старинный ларец и так же поступал, уходя из комнаты. Вскоре его жизнь вошла в привычную колею, разве что он прекратил свои долгие скитания по городу и теперь почти постоянно находился дома.

Начались занятия в школе, в которой он учился в последнем классе, и это, по-видимому, ужасно ему досаждало, отчего он постоянно повторял, как ему не хочется тратить время на колледж. Он говорил, что проводит собственные важные исследования, благодаря которым получит куда больше доступа к любым знаниям, чем в каком бы то ни было университете.

Естественно, только человек, уже имеющий репутацию кабинетного червя со странностями, мог бы долго вести такой образ жизни, не привлекая к себе особого внимания. Вард же всегда этим отличался, и его родители не столько удивились, сколько огорчились его скрытности. Но и они сочли довольно странным то, что он ничего им не показывает из своих сокровищ и не рассказывает о расшифрованных документах. Однако Чарльз просил их подождать, пока у него будет что-то стоящее внимания, но шли недели, и в отношениях между мальчиком и старшими стала нарастать напряженность, тем более что его мать постоянно выражала недовольство его интересом к Джозефу Карвену.

В октябре Вард снова зачастил в библиотеки, однако теперь его не интересовала старина. Колдовство и магия, оккультизм и демонология стали предметом его изучения, а когда хранилища Провиденса иссякли, он отправился в Бостон в библиотеку на Копли-сквер, прославившуюся своими богатыми фондами, в библиотеку Уайденера в Гарварде и Сионистскую научную библиотеку в Бруклине, где можно было отыскать самые редкие книги по библейской тематике. Он и сам накупил множество книг и даже заказал стеллаж для них в свой кабинет, а на рождественские каникулы совершил несколько поездок, в том числе в Салем, чтобы просмотреть рукописные материалы в институте Эссекса.

Примерно в середине января 1920 года на лице Варда появилось выражение победителя, которое он никак не объяснял. За работой над рукописью Хатчинсона его больше не видели. Вместо этого он взялся за химические опыты, приспособив для них неиспользуемый чердак, и изучение статистических данных в городских архивах Провиденса. Опрошенные впоследствии местные поставщики лекарств и химических веществ для научных лабораторий представили на редкость бессмысленный список того, что заказывал Вард, зато в архивах и библиотеках пришли к единому мнению насчет интересовавших Варда материалов. Он лихорадочно искал могилу Джозефа Карвена, с надгробия которой когда-то предусмотрительно стерли его имя.

Понемногу родителям Варда стало ясно, что с их сыном творится неладное. Чарльз и прежде самозабвенно предавался своим увлечениям, но такая таинственность и поглощенность странными поисками были ненормальными даже для него. Школьные занятия его совсем не интересовали, и хотя все экзамены он сдавал благополучно, было совершенно очевидно, что от былого усердия не осталось и следа. Совсем другое занимало его мысли. Если он не работал в своей новой лаборатории, обложенный со всех сторон алхимическими трактатами, то штудировал погребальные книги или изучал оккультные науки в кабинете, где с панели над камином на северной стене бесстрастно взирал на своего потомка поразительно – и все больше – походивший на него Джозеф Карвен.

В конце марта Вард прибавил к своим занятиям в архиве малопривлекательные поездки на старые городские кладбища. Зачем это было ему надо, стало ясно позже, когда в городском архиве сообщили, что он как будто нашел ключ к разгадке. Он резко изменил направление поиска, и теперь ему требовалась могила некоего Нафтали Филда, а не Джозефа Карвена, и эту перемену удалось объяснить, когда по его стопам была отыскана оборванная на середине запись о захоронении необычного гроба Карвена, чудом избежавшая уничтожения: «10 фут. южнее и 5 фут. западнее могилы Нафтали Филда на ___________». Отсутствие в уцелевшей половине указания на кладбище осложнило поиск, и могила Нафтали Филда долгое время казалась такой же ирреальной, как могила самого Джозефа Карвена, однако в отношении Нафтали Филда не существовало всеобщего заговора молчания, и можно было надеяться рано или поздно отыскать надгробный камень, даже если не повезет в архиве. Вот Чарльз и ходил по всем кладбищам, начиная с церкви Святого Иоанна (бывшей Королевской) до старинных захоронений конгрегационалистов посреди кладбища в Свон-Пойнте, так как он уже нашел запись о том, что единственный живший в Провиденсе Нафтали Филд (умерший в 1729 году) был баптистом.

4

Ближе к маю доктор Виллетт, по просьбе отца Варда ознакомившись со всеми сведениями о Джозефе Карвене, которые Чарльз сообщил родителям, взялся поговорить с юношей. Толку от этого не было почти никакого, ибо Виллетт все время чувствовал, что Чарльз прекрасно владеет собой и занят действительно важными делами, но по крайней мере он дал рациональное объяснение своему поведению в последнее время. Довольно сухой и бесстрастный по своему типу человек, которого нелегко чем-либо вывести из равновесия, Чарльз с готовностью рассказал о своих поисках, но умолчал об их цели. Он заявил, что бумаги его предка содержат потрясающие тайны, неизвестные тогдашней науке, и хотя большей частью они зашифрованы, все равно по своему значению сравнимы лишь с открытиями монаха Бэкона и даже превосходят их. Однако они совершенно бессмысленны, если существуют в отрыве от пока недоступных Чарльзу знаний, так что открывать их миру, вооруженному лишь современной наукой, значит лишить их привлекательности. Чтобы занять достойное место в истории человеческой мысли, они должны быть соотнесены со своим временем и окружением, чем, собственно, Вард как раз и занимается. Он старается как можно быстрее восстановить для себя забытые старые искусства, с помощью которых сможет правильно интерпретировать сведения, полученные им о Карвене, и тогда обо всем подробно расскажет всему миру. Даже Эйнштейн, заявил Чарльз, не сумел так революционизировать современную концепцию мироздания.

Что же до кладбищенских прогулок, цель которых Чарльз немедленно подтвердил, не вдаваясь в подробности, то он сказал, будто у него имеются основания предполагать наличие неких мистических символов, выгравированных на надгробии, согласно завещанию Джозефа Карвена, и не стертых вместе с его именем благодаря невежеству горожан, а они совершенно необходимы для окончательной разгадки его шифровальной системы. Карвен, по его мнению, хотел сохранить тайну и поэтому разбросал свои данные в самом причудливом порядке.

Когда доктор Виллетт попросил показать ему загадочные документы, Вард проявил большое недовольство и постарался отделаться от доктора, подсунув ему фотокопию рукописи Хатчинсона, формулу Орна и диаграммы, но в конце концов все-таки уступил и показал кое-что – «Журнал и записки», шифрованное (заглавие тоже шифрованное) послание с формулами «Тому, кто придет потом…», позволив взглянуть на непонятные письмена.

Еще он тщательно выбрал в дневнике самую невинную страницу, и доктор Виллетт познакомился с почерком Карвена, отметив про себя, что и почерк, и стиль принадлежат семнадцатому столетию, хотя автор прожил довольно долго в восемнадцатом веке, и удостоверившись в подлинности документа. Текст показался ему незначительным, и позднее он вспомнил только кусочек из него:

«Среда, 16 окт. 1754. Сегодня мой шлюп покинул Лондон, имея на борту новых двадцать человек из Вест-Индии, испанцев с Мартиники и голландцев с Суринама. Похоже, голландцы что-то прослышали и готовы сбежать, но я пригляжу за ними. Для мистера Найта Декстера в Массачусетсе 120 штук камлота, 100 штук цветного тонкого камлота, 20 штук синей фланели, 100 штук саржи «шаллун», 50 штук каламянки, по 300 штук чесучи и легкого шелка. Для мистера Грина из «Слона» 50 галлонов сидра, 20 больших кастрюль, 15 котлов, 10 связок копченых языков. Для мистера Перриго 1 набор столярных инструментов. Для мистера Найтингейла 50 стоп лучшей писчей бумаги. Ночью трижды сказал САВАОФ, но никто не явился. Надо получше расспросить мистера X. в Трансильвании, хотя очень трудно до него добраться, но странно, что он не может научить меня тому, чем сам владеет уже сто лет. Саймон не пишет несколько недель, но скоро, верно, будет письмо».

Едва доктор Виллетт дочитал эту страницу и перевернул ее, как Вард едва не вырвал тетрадь у него из рук, так что на другой странице доктор увидел всего пару фраз, однако, как ни странно, они крепко врезались ему в память: «Стих из Проклятой Книги говорить пять Страстных пятниц и четыре Дня Всех Святых, и тогда, будем надеяться, нечто родится Вне Сфер. Я призову Того, кто должен Прийти, если буду уверен, что он будет и будет думать о Прошлом и смотреть сквозь годы, и для него я должен приготовить Соли либо То, из чего приготовлять их».

Больше Виллетт ничего не успел прочитать, однако и этого было довольно, чтобы нарисованное лицо Джозефа Карвена, бесстрастно взиравшего на них с портрета, вселило в него неясный страх. С тех пор у него появилась странная фантазия – по крайней мере, его медицинское образование убедило его в том, что это фантазия, – будто глаза на портрете хотели бы следить, если на самом деле не следили, за юным Вардом, когда он отправлялся ходить по комнате.

Перед уходом доктор Виллетт еще раз близко подошел к портрету, вновь удивляясь поразительному сходству его с Чарльзом и запоминая каждую черточку бледного загадочного лица вплоть до крошечного шрама на гладком лбу над правым глазом. Доктор Виллетт решил, что Космо Алекзэндер был художником, достойным Шотландии, которая дала миру Реборна, и не хуже своего знаменитого ученика Джилберта Стюарта.

Успокоенные доктором насчет того, что душевное здоровье их сына вне опасности и он занят исследованиями, которые и вправду могут оказаться очень важными, Варды довольно спокойно отнеслись к тому, что Чарльз отказался от колледжа. Он заявил, что у него дела посерьезнее, и выразил желание поехать на следующий год за границу, чтобы получить сведения, которых он не может добыть в Америке. Старший Вард отклонил столь нелепое для восемнадцатилетнего мальчишки требование, но сдался перед его упорным нежеланием учиться в университете, так что после неблестящего окончания школы Мозеса Брауна три года Чарльз упорно занимался оккультизмом и обследованием кладбищ.

Он уже заимел репутацию молодого человека со странностями и еще упорнее избегал встреч с друзьями его семьи, чем раньше, много времени посвящая своей работе, которую прерывал только ради поездок в другие города, где он мог найти интересовавшие его сведения. Однажды он отправился на юг, чтобы поговорить со старым мулатом, который жил на болоте и о котором в газете была напечатана любопытная заметка. Он посетил деревушку в Адирондаксе, где еще хранили верность старым и непонятным обрядам, однако в Старый Свет, куда он рвался всей душой, родители его не отпускали.

В апреле 1923 года Чарльз Вард стал совершеннолетним, а до этого он получил небольшое наследство от дедушки с материнской стороны, так что решил наконец совершить до тех пор невозможное путешествие по Европе. О своем предполагаемом маршруте он не сказал почти ничего, разве что его занятия требуют посещения разных мест, но обещал обо всем писать своим родителям. Когда они поняли, что отговорить его не удастся, то перестали ему препятствовать и даже оказали существенную поддержку.

Итак, в июне молодой человек отплыл в Ливерпуль, получив прощальное благословение отца и матери, которые проводили его до Бостона и долго махали ему с набережной Белая Звезда в Чарлстауне. Письма вскоре подтвердили, что он без всяких неприятностей добрался до Лондона и поселился в хорошей квартире на Грейт-Расселл-стрит, где собирался жить долго, но избегать встреч с друзьями семьи, пока не изучит все интересующие его фонды Британского музея. О своей будничной жизни он почти не писал, да и писать-то, в общем, было нечего. Все его время занимали занятия в библиотеке и опыты, и он упомянул о лаборатории, которую устроил в одной из комнат. О скитаниях среди древностей великого старого города с его старинными соборами и путаницей улиц и переулков, которые то таинственно кружат на одном месте, а то неожиданно выводят на удивительный простор, Чарльз Вард ничего не писал, и родители сочли это добрым знаком, предположив, что он полностью поглощен своими новыми занятиями. В июне 1924 года коротеньким письмом он сообщил о своем отъезде в Париж, куда уже совершил две короткие поездки ради Национальной библиотеки. Следующие три месяца он посылал лишь открытки, поселившись на улице Святого Иоанна и сообщая о каких-то особых поисках в редких рукописях неизвестного частного владельца. Знакомств Чарльз избегал, и никто из туристов не привозил о нем весточки. Потом он перестал писать. А в октябре Варды получили открытку с видом Праги, из которой следовало, что Чарльз уже в этом старинном городе ради одного очень старого человека, который является последним живым носителем загадочной средневековой информации. Он послал свой адрес в Нойштадте, где собирался пробыть до следующего января, а потом отправил несколько открыток из Вены, в которых сообщил, что едет немного восточнее, куда его пригласил один из его корреспондентов и коллег по оккультизму.

Следующая открытка пришла из Клаузенбурга в Трансильвании, и в ней Чарльз писал, что близок к цели. Он собирался посетить барона Ференци, чье поместье располагалось в горах восточнее Рагузы, и просил писать ему туда на имя благородного господина. Через неделю пришла еще одна открытка из Рагузы, сообщавшая, что его ждет экипаж, присланный за ним из горной деревни, и после этого Чарльз Вард долго не давал о себе знать.

До мая он не отвечал на частые послания своих родителей и только тогда сообщил, что летом не сможет встретиться с матерью ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Риме, так как его родители тоже собрались в путешествие. Он писал, что его изыскания требуют его постоянного присутствия, а замок барона Ференци не приспособлен для приема гостей. Он находится на крутом склоне в заросших лесом горах, и даже местные жители обходят эти места стороной, так что нормальным людям здесь трудно чувствовать себя комфортно. Да и барон не такой человек, чтобы понравиться добропорядочным путешественникам из Новой Англии. Его внешность и поведение не совсем обычные, да и возраст способен внушить некоторые опасения. Чарльз писал, что родителям лучше оставаться в Провиденсе и там ждать его возвращения, которое уже совсем близко.

Однако Чарльз Вард возвратился лишь в мае 1925 года. Заранее предупредив родителей несколькими открытками, юный путешественник без приключений добрался до Нью-Йорка на корабле «Гомерический», долгий путь от Нью-Йорка до Провиденса проделал на поезде, с жадностью впитывая запахи и краски зеленых холмов, цветущих садов и белых городов весеннего Коннектикута – вновь почти после четырехлетнего перерыва пробуя на вкус старую Новую Англию. Когда он пересек Покатук и оказался в Род-Айленде, сверкающем позолотой весеннего солнечного дня, сердце у него забилось учащенно, а въезд в Провиденс по Резервуар-авеню и Элмвуд-авеню был таким чудесным, что у Чарльза перехватило дыхание, несмотря на мистические бездны, в которых он пребывал в последнее время. С площади, где сходятся Броуд-стрит, Уэйбоссет-стрит и Эмпайр-стрит, в огне заходящего солнца ему открылся вид на милые знакомые дома и купола и шпили старого города, и он странно дернул головой, когда поезд повез его дальше на вокзал за Билтмор, открывая его взгляду огромный купол и нежную зелень древнего холма, утыканного домами с высокими крышами, и шпиль колониальных времен Первой баптистской церкви, розовевшей в сказочном вечернем свете на фоне свежей весенней листвы.

Старый Провиденс! Это место и таинственные силы его долгой истории подарили ему жизнь и призвали его обратно к чудесам, границы которых не ведомы никакому пророку. В этом городе его ждали прекрасные или ужасные тайны, к открытию которых он готовился долгие годы путешествий и упорной работы. Такси привезло его на Почтовую площадь, с которой видны река и старый крытый рынок, и кусочек бухты, потом оно поехало вверх по крутой Уотермен-стрит, откуда были видны большой сверкающий купол и освещенные заходящим солнцем ионические колонны церкви Крисчен-Сайенс, мимо великолепных старых особняков, с детства знакомых его глазам, и кирпичных тротуаров, по которым он часто ходил в юности.

Наконец белая ферма осталась справа, а слева показался старый портик и солидный кирпичный фасад дома, в котором он родился. В сумерках Чарльз Вард переступил порог родного дома.

5

Психиатры чуть менее ортодоксальные, чем доктор Лиман, приписывают начало душевного нездоровья Чарльза Варда его путешествию в Европу. Соглашаясь с тем, что он был в здравом уме, когда уезжал из Америки, они утверждают, что его поведение кардинальным образом изменилось после его возвращения. Однако доктор Виллетт с ними не согласен. Он настаивает на том, что все началось позже, и странности молодого человека на этой стадии приписывает ритуалам, которые он узнал за границей, очень странным ритуалам, это правда, но никоим образом не вызывающим психических отклонений в отправляющем их человеке.

Повзрослевший и возмужавший Вард сохранил совершенно нормальные реакции и в нескольких беседах с доктором Виллеттом выказал уравновешенность, на какую ни один безумец – даже скрывающий свое безумие – не способен. Слухи о безумии, возникшие в это время, были спровоцированы звуками, которые в любое время суток доносились из чердачной лаборатории, где Вард проводил почти все время. Люди слышали распевы, заклинания, громовые декламации в самых необычных ритмах, и хотя звучал всегда голос самого Варда, что-то в нем появлялось такое, отчего у случайных слушателей кровь стыла в жилах. Ни от кого не укрылось, что Ниг, любимый черный кот Вардов, шипел и выгибал спину, едва первые звуки доносились сверху.

Запахи, которые время от времени вырывались из лаборатории, тоже были на редкость странными, иногда неприятными, но чаще легкими, почти неуловимыми, внушавшими фантастические образы. Вдохнувшие их люди обыкновенно видели, сколько хватало глаз, причудливые холмы или бессчетных сфинксов и гиппогрифов, которые терялись вдали.

Вард не возобновил своих прежних скитаний по городу и с головой ушел в изучение странных книг, которые он привез с собой. Он сразу же стал ставить не менее странные опыты, сказав, что путешествие по Европе во много раз расширило его возможности и вскоре он сделает великое открытие. Повзрослевший юноша стал еще больше походить на портрет Карвена в его кабинете, и доктор Виллетт частенько останавливался возле камина, когда приходил в дом, каждый раз заново поражаясь неправдоподобному сходству и отмечая, что только шрам над правым глазом отличает мертвого колдуна от его живого потомка.

Доктор Виллетт приходил по просьбе родителей Чарльза Варда, и его беседы с Чарльзом были весьма любопытны. Тот никогда не отказывался поговорить с доктором, однако нельзя было не понять, что душа младшего Варда для всех закрыта. Часто доктор замечал в его комнате странные вещи – маленькие восковые и несколько утрированные изображения на полках и на столе, полустертые круги, треугольники и пентаграммы, нарисованные мелом или углем на полу посреди комнаты. И каждую ночь уже чуть ли не по всему дому разносились песнопения и заклинания, так что Вардам стало трудно удерживать у себя прислугу и пресекать разговоры о безумии их сына.

В январе 1927 года произошло нечто странное. Как-то в полночь, когда Чарльз, по своему обыкновению, громко распевал у себя, со стороны бухты налетел ледяной ветер и земля слабо закачалась под ногами. Не было ни одного человека по соседству, который бы этого не заметил. Кот выказал невиданный прежде страх, и все собаки, не меньше чем на милю кругом, разом залаяли. Это было прелюдией к страшной грозе, совершенно небывалому явлению в это время года, да еще такой грозе, что мистер и миссис Вард испугались, как бы дом не сгорел.

Они побежали наверх посмотреть на возможные повреждения, но у двери на чердак их встретил Чарльз – бледный, спокойный и решительный, с почти пугающим выражением триумфа и важности на лице. Он уверил, что с домом ничего не случилось, а буря скоро закончится. Немного постояв в нерешительности, они увидели в окно, что Чарльз прав, так как молния вспыхивала все дальше и дальше от их дома и деревья перестали гнуться до земли под ветром и дождем. Гром постепенно стих, слышался уже только глухой рокот, потом и его не стало. Вновь выглянули звезды, и ликование на лице Чарльза Варда сменилось весьма необычным выражением.

Месяца два после этого Вард гораздо меньше времени проводил в своей лаборатории, выказав странный интерес к погоде и сделав странные запросы насчет весеннего таяния снега. Как-то в марте он около полуночи вышел из дома и вернулся только под утро, по крайней мере его мать услыхала шум мотора, затихший возле их двери. До нее донеслись приглушенные ругательства, и она подошла к окну. Четыре человека в темном вытащили из машины длинный ящик и по указанию Чарльза понесли его к боковой двери. Она слышала тяжелое дыхание и топот ног, потом глухой стук на чердаке, после чего мужчины спустились по лестнице, вновь появились на улице и уехали на своем грузовике.

На другой день Чарльз вновь заперся в своей лаборатории и, задернув шторы, стал работать с каким-то металлом. Дверь он никому не открывал и упорно отказывался от еды. Около полудня послышался как будто шум борьбы, потом страшный крик и грохот, словно что-то упало, но когда миссис Вард постучала в дверь, ее сын слабым голосом сказал, что ничего не случилось. Еще он сказал, что отвратительная и ни на что не похожая вонь, выползавшая из-под двери, совершенно безвредна и придется ее потерпеть. Короче говоря, он отказался выйти, но обещал обедать вместе со всеми. И он появился ближе к вечеру, когда перестало слышаться странное шипение с чердака, появился как будто сильно постаревший и осунувшийся, запретив кому бы то ни было подходить к двери лаборатории. Это стало началом нового периода тайн, потому что с того дня никому не разрешалось входить в его загадочную лабораторию и примыкавший к ней «склад», которые он сам мыл, сам чистил и сам расширил, прибавив к уже имеющимся помещениям спальню. Чарльз переселился на чердак, забрав туда из библиотеки все нужные ему книги, пока он не купил бунгало в Потюксете и не перебрался туда со всем оборудованием для опытов.

Вечером Чарльз первым взял газету и, верно, случайно оторвал от нее кусок. Позднее доктор Виллетт установил, в какой день это случилось, опросив членов семьи и прислугу, отыскал в редакции «Джорнал» экземпляр и восстановил утраченную заметку.

«НА СЕВЕРНОМ КЛАДБИЩЕ ОРУДУЮТ ПОХИТИТЕЛИ ТРУПОВ

Сегодня утром Роберт Харт, ночной сторож на Северном кладбище, наткнулся среди самых старых захоронений на группу мужчин, у которых был грузовик, и, по-видимому, спугнул их прежде, чем они успели сделать свое дело.

Это случилось в четыре часа утра. Внимание Харта привлек шум мотора, и он, отправившись посмотреть, что происходит, увидел метрах в ста большой грузовик на главной аллее, но не смог приблизиться к нему, так как топотом выдал свое присутствие. Мужчины торопливо засунули ящик в грузовик и быстро уехали. Поскольку ни одна могила не была потревожена, Харт решил, что они хотели закопать ящик.

Вероятно, копатели долго работали, прежде чем их обнаружили, потому что Харт увидел глубокую яму немного в стороне, в том месте, которое называется Амоса-филд и с которого давно уже исчезли многие надгробные камни. Яма оказалась широкой и глубокой, как могила, и пустой. Судя по кладбищенским регистрационным книгам, в ней не было захоронения.

Сержант Райли осмотрел яму и высказал предположение, что ее вырыли бутлегеры, которые постоянно ищут место, где можно надежно спрятать крепкие напитки. Отвечая на вопросы, Харт упомянул, что грузовик как будто поехал в сторону Рошамбо-авеню, но утверждать это он не мог».

В течение нескольких дней домашние почти не видели Чарльза. Устроив себе на чердаке спальню, он вовсе не показывался на глаза, так как по его приказу еду ему приносили наверх и он забирал ее после ухода служанки. Непонятные заклинания и немелодичные песнопения время от времени возобновлялись, а между ними можно было слышать звяканье стекла, шипение реактивов, шум воды, рев газовой горелки. Из-под двери часто просачивались неведомые запахи, ничего общего не имевшие с теми, что бывали раньше. Растерянность же молодого человека, стоило ему хотя бы ненадолго покинуть свое убежище, была такого рода, что могла пробудить самые невероятные подозрения. Однажды он чуть ли не бегом отправился в «Атенеум» за нужной ему книгой, а в другой раз нанял кого-то, чтобы ему привезли в высшей степени загадочную книгу из Бостона. Родители Варда не могли избавиться от тревожного ожидания, но и они, и доктор Виллетт признавались себе в своей полной беспомощности.

6

Пятнадцатого апреля произошло нечто важное. Хотя, в общем-то, качественно все оставалось по-прежнему, но количественно это было не так, и доктор Виллетт считает это важным. Дело было в Страстную пятницу, кое обстоятельство прислуга сочла едва ли не основополагающим, а остальные восприняли как простое совпадение. К вечеру молодой Вард принялся необычно громко повторять одно и то же заклинание, одновременно что-то сжигая, отчего запах распространился по всему дому.

Заклинание было так хорошо слышно в коридоре, несмотря на запертую дверь, что миссис Вард, притаившаяся там в беспокойном ожидании, невольно его запомнила, а потом записала по просьбе доктора Виллетта. Впоследствии доктор Виллетт узнал, что это заклинание почти в точности совпадает с найденным в мистических писаниях Элифаса Леви, этого таинственного человека, который первым ткнулся в запретную дверь и видел пугающие запредельные дали. Вард произносил его на латыни:

Заклинаю Адонаи Элоимом, Адонаи Иеговой,

Адонаи Саваофом, Метратоном Оу Агла Метоном,

Словом питона, тайной саламандр,

Духом сильфа, телом гнома,

Демонов Божеством, Альмонсином, Гибором,

Иехошуа, Эвамом, Зариатнатмиком,

Приди, приди, приди!

Это продолжалось без перерыва часа два, и все время заходились в лае собаки. Собаки лаяли не только по соседству, о чем можно судить по газетам, вышедшим на другой день, но и в доме Вардов. На них не обратили внимания из-за просочившегося во все комнаты непонятного и зловещего запаха, какого они до этого ни разу не слышали и с тех пор не слышали тоже. Неожиданно вспыхнула как будто молния, которая была очень яркой, даже ослепительной, если бы она случилась не днем, а потом раздался голос, который напомнил о дальнем раскате грома и который никто из слышавших его не забыл, потому что он был низким, зловещим и совсем не похожим на голос Чарльза Варда. Он сотряс дом, и по крайней мере двое соседей ясно слышали его, несмотря на лай собак.

Миссис Вард, в отчаянии не покидавшая чердак, задрожала, узнав его дьявольское происхождение, ибо Чарльз рассказывал ей, как писали о нем старые книги и как он гремел, судя по письмам Феннера, над фермой в Потюксете в ту ночь, когда исчез Джозеф Карвен. Она не могла ошибиться, так как Чарльз когда-то, когда они еще много разговаривали о Карвене, очень живо все ей описал и она запомнила часть давнего и непонятного заклинания: «ДИЕС МИЕС ДЖЕХЕТ БЕНЕ ДОСЕФ ДУВЕМА ЭНИТЕМАУС».

Сразу после этого ненадолго потемнело вокруг, словно вдруг наступил вечер, потом появился новый сильный запах, совершенно незнакомый и столь же невыносимый, как прежний. Чарльз продолжал произносить заклинание, и его мать слышала нечто, звучавшее как «Йи-наш-Йог-Сотот-хе-лглб-фи-тродаг» – и заканчивавшееся фанатичным воплем «Йах!». Потом до миссис Вард донесся дьявольский истерический хохот.

Преодолевая страх, миссис Вард, движимая материнским отчаянием, постучала в дверь, но ей никто не ответил. Тогда она постучала еще раз, но тотчас затаилась, едва кто-то закричал опять. Она безошибочно узнала голос своего сына, который звучал одновременно с продолжавшимся хохотом другого голоса. Тут она лишилась чувств, хотя потом никак не могла вспомнить непосредственную причину своего беспамятства. Память милосердно изменила ей.

Мистер Вард возвратился домой в четверть седьмого и, не найдя жену в нижних комнатах, узнал от слуг, что она, вероятно, стоит возле двери в лабораторию Чарльза, откуда доносятся еще более странные, чем обычно, звуки. Поспешив наверх, мистер Вард обнаружил свою жену лежащей без сознания и бросился налить воды из ближайшего крана. Она тотчас пришла в себя и все вспомнила, и тут мистер Вард, не сводивший с нее глаз, тоже почувствовал странный озноб и едва не упал с ней рядом. Затихшая лаборатория совсем не была тихой, ибо из нее доносилась приглушенная беседа, внушавшая непонятный ужас, но слишком тихая, чтобы разобрать отдельные слова.

Чарльз и раньше произносил заклинания, однако теперешнее бормотание совсем не походило на прежние. Это был тихий диалог или имитация диалога с вопросами и ответами, утверждениями и возражениями. Один голос, несомненно, принадлежал Чарльзу, но другой был таким низким и глухим, какого молодой человек даже при всем своем желании не смог бы изобразить. Он производил пугающее, дьявольское, ненормальное впечатление, и если бы не крик жены, вряд ли Теодор Хоуленд Вард мог бы и дальше хвалиться тем, что никогда в жизни не лишался чувств.

Как бы то ни было, он схватил жену и помчался вниз прежде, чем она обратила внимание на испугавшие его голоса. Однако, как он ни торопился, все же до его ушей донеслось нечто такое, отчего он едва не потерял равновесие. Крик миссис Вард был услышан за запертой дверью, и в ответ на него были произнесены слова, которые он наконец-то разобрал. Они были произнесены взволнованным Чарльзом, однако отец уловил в них страх оттого, что он может услышать, о чем говорят в лаборатории. А и сказано-то всего было:

– Ш-ш-ш-ш! Пиши!

После обеда мистер и миссис Вард долго обсуждали происшедшее, и мистер Вард решил немедленно и серьезно поговорить с сыном. Как бы Чарльз ни дорожил своими занятиями, такое поведение больше нельзя было допускать, ибо последние события перешли грань разумного и стали угрозой для порядка и душевного спокойствия всех, кто жил в доме. Молодой человек, видно, совсем потерял рассудок, ибо только безумец способен на подобные дикие крики и воображаемые разговоры разными голосами, какие случились в этот день. Все это следовало немедленно прекратить, чтобы не заболела миссис Вард и не разбежались слуги.

Мистер Вард встал из-за стола и отправился на чердак в лабораторию Чарльза. На третьем этаже он помедлил, услышав шум в заброшенной библиотеке сына, словно кто-то в спешке раскидывал там книги. Открыв дверь, он увидел, как Чарльз собирает в охапку книги и бумаги самого разного вида и формата. Мальчик очень похудел и выглядел усталым. Услышав голос отца, он все уронил на пол, словно его застали за недозволенным занятием, и послушно сел. Довольно продолжительное время он безмолвно внимал заслуженным упрекам. Скандала не было. Когда отец замолчал, Чарльз сказал, что полностью с ним согласен и, конечно же, голоса, заклинания, запахи – совершенно непростительные его упущения. Он обещал вести себя тише, хотя твердо стоял на своем уединении. Однако он заметил, что большая часть его будущей работы связана с чтением книг, ну а для шумных песнопений, если они ему потребуются в будущем, он снимет где-нибудь дом.

В отношении испуга и обморока матери он выразил живейшее сожаление и объяснил, что беседа, которую она слышала, была частью сложного символического действа ради создания определенной духовной атмосферы. Из-за непонятной химической терминологии мистер Вард несколько растерялся, однако у него исчезли все сомнения по поводу душевного нездоровья его сына, несмотря на его напряженное состояние и необычную мрачность. Разговор, в сущности, закончился ничем. Чарльз собрал свои книги и бумаги и пошел наверх, а мистер Вард остался думать, что ему делать дальше. Он ничего не понял насчет занятий Чарльза, как не понял, отчего умер старый бедный Ниг, которого с выпученными глазами и открытым ртом нашли за час до этого в подвале.

Ведомый сыщицким инстинктом, несчастный родитель с любопытством оглядел опустошенные полки, чтобы определить, какие книги Чарльз забрал с собой. С детских лет Чарльз содержал свою библиотеку в строгом порядке, так что не составило особого труда узнать, чего не хватает. Мистер Вард удивился, обнаружив, что книги по оккультизму и древней истории остались на месте, зато исчезли книги, содержавшие современные знания по истории, разным наукам, географии, философии, а также современная художественная литература, некоторые газеты и журналы.

Это был неожиданный поворот в чтении Чарльза Варда, и его отец долго стоял в раздумье о странной метаморфозе. В комнате было еще что-то очень странное, отчего у старшего Варда теснило грудь, и он огляделся, стремясь обнаружить неладное. Он чувствовал его в самой атмосфере комнаты. Едва он вошел сюда, как понял, что здесь чего-то не хватает, и в конце концов доискался до ответа.

На северной стене над камином все так же хороши были резные деревянные панели из дома на Олни-корт, однако тщательно отреставрированного портрета Карвена как не бывало. Жара и время не пощадили масляные краски, и во время последней уборки в комнате случилось непоправимое. Краска отстала от дерева и внезапно вся отвалилась. Портрет Джозефа Карвена навсегда перестал следить за юношей, на которого был неправдоподобно похож, и теперь лежал на полу кучкой мелкой голубовато-серой пыли.

IV. Мутация и безумие

1

В течение недели после печально знаменитой Страстной пятницы родные видели Чарльза Варда чаще обычного. Он все время ходил с книгами то в библиотеку, то в лабораторию. Держался он спокойно, вел себя разумно, однако у него появился странный взгляд, как у загнанного зверя, который совсем не нравился его матери, и еще более странный аппетит, судя по заказам кухарке.

Доктор Виллетт был обо всем поставлен в известность и во вторник имел долгий разговор с юношей в его библиотеке, где осыпавшийся портрет уже ни за кем не следил. Разговор, как всегда, оказался малорезультативным, однако Виллетт и теперь настаивал, что мальчик в своем уме. Тот обещал в скором будущем рассказать о своих открытиях и говорил о необходимости перевести лабораторию в какое-нибудь уединенное место. О потере портрета он не сожалел, как это ни странно, особенно если вспомнить его тогдашнее волнение, но даже находил нечто смешное в его неожиданном разрушении.

Пошла вторая неделя, и Чарльз стал надолго исчезать из дома, а когда добрая старая Ханна пришла помочь с весенней уборкой, она рассказала, что он довольно часто бывает на Олни-корт, приходит с большим портфелем и возится в подвале. Чарльз был щедр к ней и к Азе, однако выглядел более расстроенным, чем обычно, и это ее очень огорчало, ведь она знала его с пеленок.

Второе сообщение поступило из Потюксета, где друзья мистера Варда на удивление часто стали видеть его сына, правда, они с ним не разговаривали. Похоже было, что ему нравится в Родон-Потюксет, и он сделался частым гостем на лодочной станции, а доктор Виллетт, съездив туда на разведку, выяснил, что Чарльз доплывает до излучины, а оттуда идет в северном направлении и возвращается обычно очень не скоро.

В мае он возобновил ритуальные песнопения на чердаке, чем его отец остался очень недоволен и вырвал у сына обещание больше этого не делать. Однажды утром повторилось нечто очень похожее на воображаемый разговор в Страстную пятницу. Чарльз то ли страстно спорил, то ли в чем-то горячо уговаривал самого себя, потому что сверху слышались возмущенные крики на разные голоса, похожие на требования и отказы, из-за которых миссис Вард немедленно отправилась к двери лаборатории. Она мало что разобрала и поняла только: «… три месяца нужна кровь…» После этого она не выдержала и постучала, но голоса тотчас стихли. Когда позднее отец призвал Чарльза к ответу, он сказал, что существуют определенные конфликты в сферах сознания, которых можно избежать, только овладев знаниями и опытом, однако он попытается перевести их в другие сферы.

В середине июня ночью опять произошло нечто странное. Едва наступил вечер, как из лаборатории донесся шум, и мистер Вард отправился туда, но шум неожиданно стих. В полночь, когда домочадцы уже спали, едва привратник запер входную дверь, как, судя по его словам, на лестнице показался, шатаясь, Чарльз, который держал в руке большой чемодан и делал ему знак, что хочет уйти.

Чарльз не произнес ни слова, однако почтенный йоркширец заглянул ему в глаза и содрогнулся, сам не зная почему. Он открыл дверь, Чарльз ушел, однако утром привратник высказал свое недовольство миссис Вард. Он заявил, что во взгляде Чарльза было что-то святотатственное, когда он смотрел на него, и молодые люди не должны так смотреть, поэтому он больше ни одной ночи не проведет под крышей этого дома. Миссис Вард отпустила его, не обратив, впрочем, внимания на его слова. Она даже представить не могла, что ее Чарльз мог быть в каком-то особо диком состоянии, ведь она сама, пока не заснула, слышала наверху тихие звуки, словно Чарльз мерил шагами лабораторию и плакал, а его вздохи говорили лишь о бездне его отчаяния. Миссис Вард уже привыкла к шуму по ночам, ибо все ее мысли и чувства были поглощены тайной ее сына.

На другой вечер так же, как три месяца назад, Чарльз Вард первым завладел газетой и случайно потерял одну из страниц. Об этом вспомнили гораздо позже, когда доктор Виллетт начал сводить концы с концами и искать недостающие звенья цепи. В редакции «Джорнал» он нашел газету, из которой Чарльз утаил страницу, и отметил две статейки, возможно имевшие определенное значение.

«ОПЯТЬ ГРОБОКОПАТЕЛИ

Роберт Харт, ночной сторож на Северном кладбище, обнаружил сегодня утром, что копатели не прекратили своей чудовищной деятельности в старой части кладбища. Могила Эзры Уидена, который родился в 1740 году и умер в 1824 году, судя по его перевернутому и разбитому надгробию, была разрытой и пустой. По-видимому, воры орудовали лопатой, украденной из соседней сторожки.

Что бы ни оставалось в могиле после прошедших полутора столетий, исчезло все, кроме пары полусгнивших досок. Следов грузовика полиция не обнаружила. Однако найдены следы мужчины, судя по обуви, принадлежащего к обеспеченному кругу.

Харт считает, что этот случай связан с другим, мартовским, когда он спугнул копателей, приехавших на грузовике и успевших вырыть глубокую яму. Однако сержант Райли опровергает это и указывает на явные различия в обоих инцидентах. В марте рыли там, где не было никакой могилы, а сегодняшние раскопки происходили на месте ухоженной могилы, следовательно, имели вполне определенную, хотя и непонятную цель, и к тому же злодейскую, ибо разбито надгробие, до сих пор бывшее в отличном состоянии.

Члены семейства Уиденов, извещенные о случившемся, выразили свое удивление и огорчение, но не могли назвать ни одного врага, который был бы способен надругаться над могилой их предка. Хазард Уиден, проживающий на Энджелл-стрит, 598, вспомнил семейное предание о том, что Эзра Уиден незадолго до Революции был вовлечен в некое предприятие, впрочем ничем не запятнавшее его честь. Однако никакие нынешние враги или тайны Уиденам не известны. Расследование поручено инспектору Каннингему, и будем надеяться, что в ближайшее время мы узнаем что-нибудь определенное.

В ПОТЮКСЕТЕ ЛАЮТ СОБАКИ

В три часа ночи жители Потюксета были разбужены небывалым лаем собак, которые сбежались к реке с северной стороны Родон-Потюксет. Жители утверждают, что собаки лаяли очень странно, а Фред Лемдин, ночной сторож в Род, заявил, что он еще слышал крики человека, который будто бы агонизирует в смертельном ужасе. Сильная, но короткая гроза, разразившаяся неподалеку, положила конец непонятному происшествию, с которым также связывают ни на что не похожий, неприятный запах, возможно, из нефтяных хранилищ, расположенных вдоль берега бухты. Может быть, он напугал собак».

Чарльз выглядел как никогда растерянным, и позднее все пришли к выводу, что, вероятно, именно в это время его охватил настоящий ужас и он готов был во всем признаться. Постоянно прислушивавшаяся ко всем ночным шорохам, миссис Вард узнала, что ее сын довольно часто покидает дом под покровом ночи, и ортодоксальные психиатры единодушно обвинили его в вампиризме, о котором пресса делала сенсационные материалы как раз в то время, но в котором не нашла кого обвинить. Жертвами этих преступлений, происшедших совсем недавно и слишком известных, чтобы о них рассказывать, стали и мужчины, и женщины разного возраста, но волею судьбы оказавшиеся либо в жилом районе на вершине холма в Норт-Энде неподалеку от дома Варда, либо в пригороде возле Потюксета.

Нападению подвергались поздние прохожие или люди, привыкшие спать с открытыми окнами, и те из них, кто остался в живых, рассказывают о худом подвижном чудовище с горящими глазами, которое зубами впивалось в шею или в предплечье и жадно глотало кровь.

Доктор Виллетт, который отказался признать началом безумия Варда даже это время, был очень осторожен в своих попытках объяснить этот кошмар. Он сказал лишь, что у него собственная теория на этот счет, и свое заявление ограничил довольно странными словами:

– Не буду строить предположения насчет того, что или кто совершил эти нападения и убийства, однако я утверждаю, что Чарльз Вард в них невиновен. У меня есть причины полагать, что он не знал вкуса крови, и это лучше всего доказывает его прогрессировавшая анемия. Вспомните, каким он был бледным. Вард играл с очень опасными вещами, и он заплатил за это, но он не был ни чудовищем, ни преступником. Что же до теперешнего Варда, то мне не хочется об этом думать. В нем произошла перемена, и мне приятнее считать, что прежний Чарльз Вард умер. По крайней мере, умерла его душа, ибо у сумасшедшей плоти, сбежавшей из больницы, душа другая.

Виллетт знал, что говорит, ибо он часто бывал в доме Вардов, наблюдая миссис Вард, не выдержавшую нервного напряжения. Ее ночные бодрствования породили ужасные галлюцинации, в которых она не без колебаний призналась доктору, успокоившему ее, но глубоко задумавшемуся об их природе, когда он остался один. Ей постоянно казалось, что она слышит у себя над головой, причем в самое неподходящее время, приглушенные всхлипывания и вздохи. В начале июля Виллетт приказал миссис Вард ехать в Атлантик-Сити и постараться как следует отдохнуть, а мистеру Варду и исхудавшему, избегавшему его Чарльзу писать ей только веселые письма. Наверное, только благодаря своему отсутствию она сохранила жизнь и душевное здоровье.

2

Вскоре после отъезда матери Чарльз предпринял переговоры насчет покупки бунгало в Потюксете. Это был запущенный деревянный домишко с бетонным гаражом, который стоял на самом высоком месте крутого и почти не заселенного берега реки. По какой-то причине домишко настолько понравился Чарльзу, что он не желал ничего другого и не давал покоя агентам по продаже недвижимости до тех пор, пока один из них не уговорил сопротивлявшегося владельца, поманив его несообразно большими деньгами. Тотчас, едва сделка была совершена, Чарльз под прикрытием темноты перевез туда в большой закрытой машине всю свою лабораторию, а также старинные и современные книги, взятые им из библиотеки. Нагружал он машину в темноте, и его отец вспоминал потом, как сквозь сон слышал приглушенную ругань рабочих и топот ног на лестнице. После этого Чарльз возвратился в свои комнаты на третьем этаже и больше на чердаке не появлялся.

В бунгало в Потюксете Чарльз перевез все свои тайны, которые до этого оберегал на чердаке, правда, теперь он делил их с полукровкой-португальцем разбойничьего вида, которого привел к себе с набережной Саут-Мейн-стрит и который стал исполнять у него обязанности слуги, и тощим незнакомцем, похожим на ученого, в черных очках и с окладистой, словно приклеенной бородой, явно занимавшим положение коллеги Чарльза. Тщетно пытались соседи разговорить этих странных людей. Мулат Гомес почти не понимал по-английски, да и бородатый мужчина, назвавшийся доктором Алленом, как будто следовал его примеру. Сам Вард старался быть более общительным, однако лишь спровоцировал любопытство своими несвязными рассказами о химических опытах. Прошло немного времени, и не гаснувшие всю ночь окна стали причиной распространившихся странных слухов, а чуть позже, когда в окнах исчез свет, люди стали поговаривать о непомерно большом заказе на мясо в лавке и о приглушенных криках, восклицаниях, пении, доносившихся из подвала.

Благопристойные буржуа крепко невзлюбили необычного соседа, и неудивительно, что они соединили в своем воображении подозрительное обиталище с обрушившейся на город эпидемией убийств и нападений вампиров, особенно после того, как она ограничилась в основном Потюксетом и прилегающими улицами Эджвуда.

Вард почти все время проводил в бунгало, правда, иногда отправлялся спать домой, и считалось, что он все еще живет под отцовской крышей. Дважды он примерно на неделю отлучался из города, но зачем – никто не знал. Он еще сильнее побледнел и исхудал, и казалось, ему не хватало былой уверенности, когда он повторял доктору Виллетту уже устаревшую сказку о важных исследованиях и скорых открытиях. Виллетт постоянно пытался перехватить Чарльза в доме его отца, потому что старший Вард был очень напуган и растерян и всеми силами старался устроить так, чтобы за его сыном хоть как-то приглядывали, насколько это возможно по отношению к совершеннолетнему человеку, к тому же чрезвычайно независимому и скрытному. И все же доктор стоит на том, что молодой человек и в это время еще был здоров, и в доказательство приводит свои беседы с ним.

В сентябре случаи вампиризма сошли на нет, однако в январе Вард чуть не попал в беду. Некоторое время соседи судачили о грузовиках, которые подъезжали по ночам к бунгало, и по непредвиденному стечению обстоятельств открылось, по крайней мере частично, какой груз они возили.

Однажды в безлюдном месте возле долины Надежд на грузовики было совершено нападение, но решившие разжиться спиртным налетчики на сей раз испытали ни с чем не сравнимый ужас. Длинные ящики, которые они вскрыли, содержали в высшей степени неприятные вещи, настолько неприятные, что представители преступного мира не смогли удержать язык за зубами. Воры немедленно зарыли свою находку, но когда слух дошел до полиции штата, было проведено тщательное расследование.

Задержанный незадолго до этого бродяга, которого обещали не преследовать за какое-то совершенное им преступление, в конце концов согласился отвести полицейских на заинтересовавшее их место, где было найдено нечто совершенно ужасное. Трудно сказать, что было бы с национальной и даже международной благопристойностью, если бы сведения об украденном грузе дошли до общественности. Никакой ошибки быть не могло, и в Вашингтон в лихорадочной спешке были посланы телеграммы.

Ящики были адресованы Чарльзу Варду в Потюксет, и полиция немедленно нанесла визит в бунгало, где обнаружила насмерть перепуганного, бледного хозяина с двумя его странными приятелями. Полицейские потребовали объяснений и получили довольно логичное свидетельство его невиновности. Ему будто бы для опытов, важность которых могли подтвердить все знавшие его в последние десять лет, были нужны анатомические образцы, поэтому он совершенно открыто заказал необходимое ему в нескольких агентствах, также не нашедших в его действиях ничего противозаконного. О принадлежности образцов ему ничего не известно, и для него совершенная неожиданность то, что полицейские намекают на ужасное воздействие на национальные чувства и национальное достоинство народа, если тайное станет явным. В этом его твердо поддержал его бородатый коллега доктор Аллен, чей глухой голос оказался гораздо убедительнее, чем срывавшийся от волнения голос Варда, так что в итоге полицейские ничего не предприняли, разве что аккуратно записали имя и адрес нью-йоркского агента, которые дал им Вард, но расследование ни к чему не привело. Остается только добавить, что анатомические образцы были по-тихому возвращены на свои места, и общественное мнение осталось в неведении насчет совершенного святотатства.

Девятого февраля 1928 года доктор Виллетт получил от Чарльза Варда письмо, которое он считает чрезвычайно важным и по поводу которого не раз спорил с доктором Лиманом. Лиман считает, что оно содержит убедительное доказательство запущенного случая dementia praecox, Виллетт же уверен, что это последнее здравое послание несчастного молодого человека. Он обращает особое внимание на обычный почерк Варда, хотя и выдающий его не совсем спокойное душевное состояние, но все же, несомненно, принадлежавший ему. Вот это письмо:

«Провиденс, Род-Айленд, Проспект-стрит, 100,8 февраля 1928

Уважаемый доктор Виллетт!

Наступило наконец время, когда я должен сделать признание, которое много раз Вам обещал и которого Вы давно ждете. Я очень ценю и никогда не забуду о Вашем терпении по отношению ко мне и о Вашем доверии к моему здравому смыслу.

Теперь я готов говорить и первым делом считаю своим долгом с покорностью признать, что мне не удалось добиться долгожданной победы. Вместо триумфа меня ждал кошмар, и в моем письме Вы прочитаете не похвальбу победителя, а мольбу о помощи и совете ради спасения меня и всего мира от кошмара, который не в силах осознать и измерить человечество. Помните письма Феннера о давней экспедиции в Потюксет? Это надо повторить, и как можно быстрее. От нас зависит больше, чем можно сказать словами. Я вызвал к жизни чудовище, но сделал это ради науки. Теперь ради жизни на земле Вы должны помочь мне вернуть его обратно во тьму.

Я покинул Потюксет навсегда, и мы должны уничтожить все, что там есть живого или мертвого. Я больше туда не поеду, и Вы не верьте, если кто-то скажет, будто видел меня. Об этом я расскажу Вам при встрече. Теперь я дома и надеюсь, Вы сразу же придете, как только у Вас появятся пять-шесть часов свободного времени, чтобы выслушать меня. Мне нужно много времени, но поверьте, еще никогда и никому Вы не были так нужны. Моя жизнь и мой разум – самое меньшее, что сейчас находится под угрозой.

У меня не хватает смелости открыться отцу, ибо он вряд ли в состоянии понять все. Однако я сообщил ему об угрожающей мне опасности, и он нанял четырех частных детективов охранять дом. Не уверен, что это поможет, ибо они действуют против сил, которым даже Вы вряд ли сможете противостоять. Приходите быстрее, если хотите застать меня живым и узнать, как Вы можете спасти Вселенную от ада.

Приходите в любое время. Я не выхожу из дома. Не звоните, потому что неизвестно, не захочет ли кто-нибудь помешать Вам. Будем молиться всем богам, какие только есть, чтобы мы встретились.

В отчаянии

Чарльз Декстер Вард.

P. S. Если увидите, убейте доктора Аллена и растворите его тело в кислоте. Не сжигайте его».

Доктор Виллетт получил это письмо в половине одиннадцатого и тотчас отменил все дела на день и на вечер. Однако до четырех он был занят и все это время терялся в самых страшных догадках, так что выполнял свою работу не более чем с механической добросовестностью. Хотя для любого постороннего человека это письмо звучало бы странно, будто его писал сумасшедший, доктор Виллетт слишком хорошо знал Чарльза, чтобы отмахнуться от его слов. Он был совершенно уверен, что в дело замешаны какие-то древние и ужасные силы, и замечание насчет доктора Аллена вполне совпадало со слухами, ходившими о таинственном коллеге Варда. Виллетт ни разу его не видел, однако много слышал о его внешности и поведении, поэтому предполагал, чьи глаза скрываются за черными очками, не сходившими с языка соседей.

Точно в четыре доктор Виллетт был у дверей дома Вардов, однако, к своему огорчению, узнал, что Чарльз не сдержал обещания никуда не выходить. Охранники были на месте, но заявили, что молодой человек, по-видимому, сумел преодолеть свой страх. Он довольно много говорил утром по телефону, казался испуганным, спорил. Один из детективов запомнил, как он отвечал какому-то незнакомому голосу фразами типа: «Я очень устал и хочу отдохнуть», «Я не могу никого сейчас видеть, вам придется меня извинить», «Пожалуйста, подождите с решительными действиями, пока мы не придем к какому-нибудь компромиссу», «Извините меня, но мне надо от всего отрешиться, поговорим позже».

Потом, вероятно, подумав и осмелев, он выскользнул из дома так, что этого никто не заметил, и вернулся в час. Не проронив ни слова, он поднялся по лестнице, и там, видно, страх вернулся к нему, потому что он ужасно закричал, войдя в библиотеку, а потом захрипел, словно его пытались задушить. Когда же привратник поднялся наверх, чтобы узнать, в чем дело, он смело встал на пороге и молча прогнал его, напугав почти до бесчувствия. Потом он, верно, принялся двигать шкафы, потому что были слышны грохот, скрип, скрежет, а закончив с этим, куда-то ушел. Виллетт спросил, не оставил ли он ему записку, и получил отрицательный ответ. Привратник никак не мог прийти в себя, испугавшись чего-то в облике и поведении Чарльза, и попросил лекарства, чтобы привести нервы в порядок.

Почти два часа доктор Виллетт напрасно прождал Чарльза Варда в библиотеке, посматривая на покрытые пылью, пустые книжные полки и мрачно усмехаясь при взгляде на пустую панель над камином, с которой еще год назад смотрел Джозеф Карвен. Через какое-то время в комнате начали сгущаться тени, исчезло веселое солнышко, и доктор ощутил непонятный страх, который является в сумерках, предваряющих приход ночи. Наконец приехал мистер Вард, удивленный и рассерженный отсутствием сына, для охраны которого он потратил много сил. Он понятия не имел о просьбе Чарльза встретиться с доктором Виллеттом и обещал немедленно поставить его в известность, как только Чарльз появится. Прощаясь с доктором, он выразил отчаянное беспокойство по поводу состояния своего сына и попросил доктора сделать все возможное, чтобы вернуть его к нормальной жизни.

Виллетт с удовольствием покинул библиотеку, в которой как будто все еще оставалось что-то страшное и нечистое, несмотря на пропажу портрета. Он ему никогда не нравился, и даже теперь, хотя доктор не жаловался на свои нервы, он ощущал настоятельную потребность поскорее оказаться на улице.

3

Наутро Виллетт получил записку от старшего Варда с сообщением, что Чарльз так и не вернулся. Мистер Вард упомянул о телефонном звонке доктора Аллена, который сообщил, что Чарльз некоторое время пробудет в Потюксете и его не надо беспокоить. Это-де необходимо, потому что самого доктора Аллена неожиданно и неизвестно на какой срок отзывают дела, и Чарльзу придется присмотреть за опытами. Чарльз передавал всем привет и сожалел, если внезапное изменение его планов причинило кому-то беспокойство. Мистер Вард в первый раз слышал голос доктора Аллена, и он пробудил в нем неясное воспоминание и внушил ему страх.

Получив столь противоречащие друг другу послания, доктор Виллетт растерялся. Он не сомневался в искренности Чарльза, но что ему думать, если Чарльз сам изменил собственные планы? Молодой Вард писал, что его новое жилище таит в себе чудовищную угрозу, что и его, и его бородатого приятеля надо любой ценой уничтожить, что сам он ни за что не вернется в Потюксет, и вот он уже обо всем забывает и едет в самый эпицентр зла. Здравый смысл подсказывал доктору оставить в покое молодого человека со всеми его странностями, однако, наверное, инстинкт не позволял забыть об отчаянной мольбе.

Виллетт еще раз перечитал письмо и еще раз убедился, что оно не бессмысленное и не сумасшедшее, хотя написано довольно бессвязно. От него веяло неподдельным страхом, и в соединении с тем, что доктор уже знал, оно несло в себе такие явные намеки на некий кошмар вне времени и пространства, что доктор не посмел дать ему примитивное объяснение. Несомненно, где-то есть кошмары, и не имеет значения, что мы о них не знаем. В любую минуту мы должны быть готовы им противостоять.

Почти целую неделю доктор Виллетт обдумывал возникшую дилемму и все более склонялся к мысли нанести Чарльзу визит в Потюксет. Ни один приятель молодого человека не осмеливался нагрянуть туда, да и старший Вард знал о внутреннем устройстве дома только то, что сын сам ему рассказывал, однако Виллетт понимал, что назрела необходимость серьезно поговорить с пациентом.

Тем временем мистер Вард стал получать от своего сына короткие, отпечатанные на машинке записки, которые он должен был пересылать миссис Вард в Атлантик-Сити. В конце концов доктор решил действовать, и, несмотря на странные чувства, пробуждаемые старыми преданиями о Джозефе Карвене, а также новейшие открытия и предупреждения Чарльза Варда, храбро отправился в бунгало, стоявшее на высоком берегу реки.

Движимый любопытством, Виллетт уже бывал в здешних местах, хотя ни разу не заходил в дом и даже не объявлял о своем присутствии, поэтому дорогу он знал. В конце февраля, во второй половине дня, он сел в свой маленький автомобиль и отправился по Броуд-стрит, размышляя об экспедиции, которая началась на этой самой дороге сто пятьдесят семь лет назад и должна была совершить нечто непонятое до сих пор.

Поездка по приходящей в упадок окраине не заняла много времени, и вскоре показались чистый Эджвуд и сонный Потюксет. Виллетт повернул направо, к Локвуд-стрит, и доехал до самого конца дороги, потом заглушил мотор и отправился на север, туда, где над прелестной речкой возвышался крутой берег на фоне затянутых туманом просторов. Домов здесь было мало, так что никакой ошибки не могло быть насчет одинокого бунгало с бетонным гаражом, расположившегося на высоком берегу слева. Быстро пройдя неухоженную гравийную дорожку, доктор твердой рукой постучал в дверь и без дрожи в голосе заговорил с бандитского вида мулатом, когда он приоткрыл ее.

Доктор сказал, что ему необходимо тотчас же повидаться с Чарльзом Вардом по очень важному делу. Никаких отказов не принимается, а если его не впустят, то он расскажет об этом мистеру Варду-старшему. Мулат пребывал в растерянности, но, когда доктор Виллетт толкнул дверь, все же прижал ее, на что доктор, лишь повысив голос, повторил свое требование. После этого где-то в темноте раздался громкий шепот, от которого у доктора по телу побежали мурашки, хотя он сам не понимал, чего так испугался:

– Впусти его, Тони. Почему бы нам не поговорить?

Шепот внушил доктору страх, но от того, что последовало за этим, его охватил ужас. Дощатый пол скрипнул, и обладатель странного резонирующего шепота явился его глазам. Это был не кто иной, как сам Чарльз Декстер Вард.

Тщательность, с которой доктор Виллетт вспоминал и записывал состоявшуюся в тот день беседу, говорит о том значении, которое он ей придал в то время. Ему пришлось признать очевидные изменения, происшедшие в Чарльзе Декстере Варде, и поверить, что молодой человек говорил с ним волею разума, не имевшего ничего общего с тем разумом, развитие которого доктор наблюдал в течение двадцати шести лет.

Спор с доктором Лиманом вынуждал доктора Виллетта стремиться к максимальной точности, поэтому он определенно датирует безумие Чарльза Варда тем временем, когда он начал посылать своим родителям письма, отпечатанные на машинке. Они совсем другие, нежели Вард писал раньше, и отличаются даже от последнего, не очень связного письма, полученного доктором Виллеттом. В них есть странная архаичность, словно изменения, происшедшие в мозге Чарльза Варда, высвободили поток ощущений и впечатлений, сохранившихся в его подсознании с детского увлечения стариной. Автор делает определенное усилие казаться человеком сегодняшнего дня, однако дух писем и даже отчасти язык принадлежат прошлому.

Когда Вард решился принять доктора в полутемном бунгало, его речи и жесты тоже несли на себе печать прошлого. Он сделал легкий поклон, предлагая доктору Виллетту сесть, и сразу же заговорил своим странным шепотом, первым делом решив объясниться по поводу голоса:

– Я простудился, – сказал он, – из-за проклятого речного воздуха. Вы должны простить меня. Полагаю, вы приехали по поручению моего отца, ибо он обеспокоен моим здоровьем, однако тешу себя надеждой, что вам не из-за чего тревожить его.

Виллетт внимательно вслушивался в слова Варда, но с еще большим вниманием изучал его лицо. Он нюхом чуял – что-то тут было не так. И вдруг вспомнил, как ему рассказывали об испуге привратника-йоркширца. Увы, в комнате было темно, но он не стал просить, чтобы открыли ставни. Вместо этого он всего-навсего задал вопрос, почему Вард неделю назад написал ему такое горячечное письмо.

– Я как раз подходил к этому, – ответил хозяин дома. – Вы ведь знаете, нервы у меня совсем никуда не годятся, поэтому иногда я говорю странные вещи, за которые не могу отвечать. Я уже не раз ставил вас в известность, что нахожусь на пороге величайшего открытия и от этого у меня временами голова идет кругом. Любой бы испугался, узнай он то, что знаю я, но теперь уже недолго ждать. Я совершил глупость, засев дома и позволив охранять себя. Нельзя останавливаться на полдороге. Мое место здесь! Мне известно, что соседи болтают всякое, и, увы, я позволил себе слабость поверить им. В том, что я делаю, нет ничего дурного, пока я делаю это правильно. Если вы будете терпеливы и подождете еще полгода, то ваше терпение будет вознаграждено сторицей.

Вам, наверное, известно, что я нашел способ изучать прошлое по источникам куда более надежным, чем книги, и вы сами сможете оценить значение того, что я в состоянии предложить историографии, философии, изящным искусствам благодаря открытым мною вратам к знанию. Мой предок уже знал все это, когда безмозглые людишки ворвались к нему и убили его. Я должен пройти его путь по мере своих слабых сил. На сей раз ничто не должно помешать, и уж тем более не должны помешать мои собственные дурацкие страхи.

Молю вас, сэр, забудьте все, что я вам написал, и не бойтесь ни этого дома, ни тех, кто в нем работает. Доктор Аллен – достойный человек, и я ужасно виноват перед ним, ибо говорил о нем дурно. Жаль, что нам пришлось расстаться, но у него есть и другие дела. Его вклад в мои исследования никак не меньше моего, и теперь мне кажется, что, когда я испугался достигнутых мной результатов, я испугал и его, ибо он – мой первый помощник.

Вард замолчал. Доктор не знал, что ему думать и что говорить. Он чувствовал себя дурак дураком, слушая на удивление спокойное отречение от письма, но не мог отделаться от мысли, что только что произнесенная речь – бредовая, чужеродная и явно сумасшедшая, тогда как трагическое послание не вызывало у него сомнений в авторстве Чарльза Варда, каким он знал его всегда. Виллетт попытался перевести разговор на прошлое и напомнить молодому человеку кое-какие случаи, желая воссоздать обычную атмосферу их прежних бесед, однако это привело к непредсказуемым результатам.

То же самое происходило потом в беседах с другими психиатрами. Из мозга Чарльза Варда как будто исчез целый пласт памяти, в котором было заложено главным образом знание современных реалий и его собственной жизни, словно поток сведений о старине, полученных им в детстве, всплыл из бездны подсознательного и затопил все остальное.

Знания молодого человека о прошлом производили ненормальное и нечистое впечатление, и он всеми силами старался их не выдавать. Стоило Виллетту упомянуть о каком-то любимом старинном объекте его мальчишеских изысканий, и Вард не мог удержаться, чтобы не рассказать нечто такое, чего никак нельзя было ждать от простого смертного, и, слушая его гладкую речь, доктор лишь пожимал плечами.

Ну откуда молодой человек узнал о том, что одиннадцатого февраля 1762 года, которое пришлось на четверг, с головы жирного шерифа свалился парик, когда он перегнулся через перила на представлении в Театральной академии мистера Дугласа, располагавшейся на Кинг-стрит, или о том, что актеры чудовищно искромсали текст «Искренних любовников» Стила и публика едва ли не обрадовалась закрытию театра, случившемуся через две недели по настоянию баптистов. Вероятно, в старых письмах можно было бы найти упоминание о «дьявольски неудобной» коляске Томаса Сабина, которую он привез из Бостона, однако ни один здравомыслящий историк никогда не сказал бы, что у Эпенетуса Олни вывеска (аляповатая корона, которую он велел намалевать, когда переименовал свою таверну в «Королевское кафе») скрипела, в точности следуя первым нотам новой джазовой пьесы, которую с утра до вечера можно слышать по радио в Потюксете.

Вард, однако, недолго распространялся о старине. Современные и личные темы он отмел сразу же, а дав себе волю и повспоминав прошлое, довольно быстро заскучал. Он явно желал утомить своего гостя, чтобы он ушел и никогда больше не возвращался. Для этого он предложил Виллетту осмотреть дом и, не дожидаясь ответа, повел его по всем помещениям, от подвала до чердака. Виллетт зорко глядел вокруг, однако лишь обратил внимание, что книг слишком мало, если вспомнить опустевшие книжные шкафы в доме Варда, а так называемая лаборатория – всего-навсего видимость, следовательно, и настоящая библиотека, и настоящая лаборатория находятся где-то в другом месте, но где?

Не выведав ничего о тайных занятиях молодого человека, доктор Виллетт до наступления вечера возвратился в город и все в подробностях пересказал старшему Варду. Они пришли к единодушному выводу, что мальчик явно не в себе, но решили пока не предпринимать никаких действий. Самое главное, миссис Вард должна была оставаться в совершенном неведении насчет состояния ее сына, несмотря на его странные, напечатанные на машинке послания.

Мистер Вард решил сам навестить Чарльза, устроив ему что-то вроде сюрприза. Однажды вечером доктор Виллетт усадил его в свою машину, отвез к бунгало и стал терпеливо ждать его возвращения. Визит затянулся, а когда отец покинул дом, на нем лица не было. Принимали его почти в точности как Виллетта, разве что Чарльз очень долго не появлялся после того, как его отец заставил впустить себя и властным жестом отослал прочь португальца, да в его поведении не было даже намека на сыновнюю любовь. В комнате горели совсем слабые лампы, и все равно Чарльз жаловался на рези в глазах. Говорить нормально он не мог будто бы потому, что у него в ужасном состоянии горло, и в его натужном шепоте было что-то пугающее, отчего мистер Вард никак не мог о нем забыть.

Решив действовать совместно ради спасения душевного здоровья молодого человека, мистер Вард и доктор Виллетт стали по крупицам собирать все сведения, какие только могли им понадобиться в их деле. Начали они со слухов в Потюксете, и это оказалось не самым трудным, потому что у обоих были друзья в тамошних местах.

Бо́льшая часть работы легла на плечи доктора Виллетта, так как с ним говорили охотнее, чем с отцом, и он сделал вывод, что жизнь молодого Варда представляет собой нечто несусветное. Досужие языки не переставали обвинять домочадцев молодого Варда в вампирских преступлениях прошлого лета, и приезжавшие и уезжавшие по ночам грузовики все более будоражили людей, которые предполагали самое ужасное.

Местные торговцы рассказывали о странных заказах, которые передавал им, как правило, бандитского вида мулат, но главным образом о непомерном количестве мяса и свежей крови, поставлявшихся двумя мясными лавками по соседству. В доме жило всего три человека, которые при самом болезненном аппетите не могли съесть все, что закупали.

Еще люди слышали шум, доносившийся из-под земли. Проверить эти слухи было гораздо труднее, тем не менее даже самые нелепые из них имели реальную основу. Ритуальное пение также продолжалось, но исключительно когда в окнах гас свет. Возможно, шум доносился из подвала, но люди настаивали, что слышали голоса из-под земли. Вспомнив старые предания о катакомбах Джозефа Карвена и предположив, что дом был выбран исключительно благодаря его местоположению, ибо где-то здесь была ферма Карвена, как следовало из документов, найденных за портретом, Виллетт и мистер Вард уделили этим слухам особое внимание и довольно долго, но безуспешно искали дверь на крутом берегу реки, о которой упоминали старые рукописи.

Что же до мнения соседей об обитателях бунгало, то скоро стало ясно, что мулат вызывал омерзение, бородатый доктор Аллен в очках – страх, а бледного молодого ученого попросту ненавидели. За последние одну-две недели Вард очень изменился, даже не пытался быть любезным и говорил только неприятным шепотом, да и то в случае крайней необходимости.

Эти сведения, полученные из самых разных источников, мистер Вард и доктор Виллетт обсуждали довольно долго и педантично. Они пробовали, как могли, использовать дедукцию, индукцию и конструктивное воображение и сопоставлять все известные факты из последних лет жизни Чарльза, включая отчаянное письмо, которое доктор показал его отцу, со скудными документальными свидетельствами о Джозефе Карвене. Они бы ничего не пожалели за возможность заглянуть в бумаги, найденные Чарльзом, так как им было совершенно ясно, что ключ к безумию молодого человека заключен в том, что он узнал о колдуне и его делах.

4

И все же в том, какой оборот приняла эта непонятная история, нет ни малейшей заслуги мистера Варда или доктора Виллетта. Отец и врач пребывали в полной растерянности и бездействовали, не зная, как им распорядиться тем неопределенным и неосязаемым, с чем они столкнулись, а напечатанные на машинке письма молодого Варда приходили все реже и реже. Наступило первое число, когда происходят все банковские расчеты, и служащие в банке стали в изумлении качать головами и звонить друг другу.

В конце концов в бунгало к Чарльзу Варду были отправлены знавшие его в лицо официальные представители, которые спросили, почему подпись на его чеках похожа на грубую подделку, и не очень успокоились, когда молодой человек шепотом объяснил им, что это результат нервного потрясения, который он никак не может исправить. Он сказал, что почти не в состоянии написать правильно ни одну букву и может доказать это письмами к родным, которые вынужден печатать на машинке.

Однако банковских служащих привело в недоумение не столько это неприятное обстоятельство, в котором, в общем-то, не было ничего особенного и подозрительного, и не столько слухи, распространившиеся в Потюксете, которые дошли до кого-то из них, сколько непонятная речь молодого человека, свидетельствовавшая о полной потере памяти в отношении всего, что касалось финансовых дел, а ведь прежде он с ними справлялся без всякого напряжения. Что-то с ним случилось ненормальное, несмотря на его связную и разумную речь, если он неожиданно стал совершенно невежествен в жизненно важных делах. Более того, хотя эти люди не были близко знакомы с Вардом, они не могли не обратить внимания на перемену в его речах и манерах: конечно же, они слыхали, что он занимается стариной, но даже самый увлеченный историк или археолог не мог с такой достоверностью перенять фразеологию и жесты другого века.

Короче говоря, странный шепот, параличные руки, плохая память, изменившиеся речь и поведение убеждали банковских служащих в тяжелой болезни стоявшего перед ними человека, которая стала причиной зловещих слухов. Покинув бунгало, они решили немедленно и решительно поговорить с Вардом-отцом.

Таким образом, шестого марта 1928 года состоялась долгая и серьезная беседа в конторе мистера Варда, после чего доведенный до крайности отец, чувствуя свое бессилие, вызвал доктора Виллетта. Виллетт посмотрел на нелепые каракули на чеках и мысленно сравнил их с почерком, каким было написано последнее отчаянное письмо. Разница была совершенно очевидной, однако в новом почерке доктору Виллетту почудилось что-то очень знакомое. Похожие на птичьи следы, буквы имели явно старинное написание и резко отличались от тех букв, которые прежде выводила рука Чарльза Варда. Доктор не мог прийти в себя от изумления… Но где он мог их видеть? Теперь не оставалось никаких сомнений в том, что Чарльз сошел с ума. Совсем никаких сомнений. А так как в этом состоянии он не мог распоряжаться своим имуществом и поддерживать контакты с окружающим его миром, то необходимо было немедленно поместить его под присмотр врачей и начать лечение.

Именно тогда вызвали психиатров – доктора Пека и доктора Уэйта из Провиденса и доктора Лимана из Бостона, – которым мистер Вард и доктор Виллетт дали исчерпывающую информацию и которые совещались в заброшенной библиотеке их молодого пациента, не забыв посмотреть те книги и рукописи, которые там еще оставались, чтобы получить представление о его духовных запросах. Они также прочитали письмо, которое Чарльз отправил Виллетту, и согласились с тем, что занятия Чарльза Варда могли разрушить или в лучшем случае покалечить обыкновенный разум. При этом они выразили сожаление, что не могут познакомиться с теми книгами и бумагами, которые Чарльз держит под рукой, однако с пониманием отнеслись с тому, что если это и возможно, то только после посещения бунгало.

Виллетт с лихорадочной энергией еще раз просмотрел все имевшиеся у него документы и опросил встречавшихся с Чарльзом людей. Именно в это время он разговаривал с рабочими, ставшими свидетелями того, как Чарльз нашел документы за деревянной панелью с портретом Карвена, а также отыскал вырезанные из «Джорнал» статьи с описанием странных происшествий в городе.

В четверг, восьмого марта, доктор Виллетт, доктор Пек, доктор Лиман и доктор Уэйт в сопровождении мистера Варда нанесли молодому человеку краткий визит, не скрывая его цели и дотошно расспрашивая своего несомненного пациента. Чарльз же, хотя долго не появлялся перед неожиданными гостями и был весь пропитан странными и малоприятными запахами лаборатории, когда наконец пришел, кстати, очень взволнованный чем-то, был настроен мирно и тотчас признал, что его память и душевное равновесие много претерпели от непосильных занятий. Ему как будто даже не пришло в голову возражать против настоятельного желания гостей осмотреть другие помещения, и вообще он продемонстрировал блестящие умственные способности, если не считать провалов в памяти.

Несомненно, врачи растерялись бы, наблюдая такую спокойную уверенность в себе, если бы слишком архаичные речи и подмена в его сознании современных идей также архаичными не выдавали его душевную болезнь. О своей работе он рассказал не больше того, что уже прежде сообщал родным и доктору Виллетту, а о своем отчаянном письме доктору Виллетту отозвался как об обыкновенной истерике. Судя по его словам, в доме не было никакой другой библиотеки и никакой другой лаборатории, кроме тех, которые он и не думал скрывать, а свое бегство из-под родительского крова ему не составило труда объяснить пропитавшими все и вся запахами. На вопрос о слухах, ходивших в Потюксете, ответ тоже нашелся: мол, все это не больше чем разыгравшееся воображение любопытных соседей. Что касается местонахождения доктора Аллена, то ему об этом известно не было, однако он уверил своих визитеров, что бородатый мужчина в очках появится, как только возникнет необходимость в его присутствии.

Рассчитываясь с неразговорчивым мулатом, который не пожелал ответить ни на один вопрос, и запирая бунгало, которое пока надежно оберегало свои ночные тайны, Вард не выказал никакого беспокойства, разве что несколько раз останавливался и как будто прислушивался к каким-то очень далеким звукам.

Было совершенно очевидно, что он относится к происходящему с философским спокойствием, даже смирением, словно это – временное и незначительное препятствие, которое доставит гораздо меньше хлопот, если пойти ему навстречу и раз и навсегда с ним разобраться. Несомненно, он был убежден в том, что благодаря своим выдающимся способностям одолеет неприятности, к которым его привели провалы в памяти, потерянный голос, изменившийся почерк, его таинственные занятия и эксцентричное поведение. Все согласились с тем, что пока не стоит ничего сообщать его матери, и мистер Вард взял на себя обязанность якобы от имени сына посылать ей напечатанные на машинке письма.

Варда привезли в частную больницу доктора Уэйта, расположенную в уединенном и живописном месте на Конаникут-Айленд, где его подвергли тщательному и всестороннему обследованию. Именно тогда были обнаружены физиологические отклонения от нормы – замедленный обмен веществ, странная кожа и несбалансированные нервные реакции. Больше других обеспокоился этим доктор Виллетт, так как он наблюдал Варда с младенчества и единственный мог реально представить, сколь ужасны перемены в деятельности его организма. Даже овальная родинка, с которой он родился, исчезла с бедра, зато на груди появилось большое черное пятно, может быть, шрам, неизвестный доктору Виллетту и заставивший его задуматься о том, не был ли молодой человек отмечен «дьявольской печатью» участников святотатственных ночных сборищ в безлюдных и малодоступных местах.

Доктор никак не мог выбросить из головы фразу из отчета о суде над салемскими ведьмами, который Чарльз показывал ему в давние времена, когда еще ни от кого не прятался со своими находками. Она гласила: «Мистер Д. Б. в одну из ночей наложил Дьявольский Знак на Бриджет С., Джонатана А., Саймона О., Деливеранс У., Джозефа К., Сьюзан П., Митабл К. и Дебору Б.».

Безотчетный ужас наводило на доктора Виллетта лицо Чарльза Варда, пока он не понял причину этого. На лбу над правой бровью появилось нечто, чего там никогда не было, – крошечный шрам, и в точности такой, какой был на старом портрете Джозефа Карвена, возможно, след таинственного ритуального надреза, которому оба подверглись на определенной стадии своих оккультных занятий.

Пока Вард ввергал в недоумение врачей в больнице, самое пристальное внимание было уделено почте, адресованной ему или доктору Аллену, которую мистер Вард приказал пересылать ему. Виллетт предполагал, что это почти ничего им не даст, так как все действительно важное, вероятно, передавалось с оказией. Тем не менее во второй половине марта на имя доктора Аллена пришло письмо из Праги, которое заставило и доктора, и мистера Варда серьезно задуматься. Написанное старинными неразборчивыми буквами, но не иностранцем, оно выдавало тот же разрыв его автора с современным английским языком, какой был в речи Варда. Вот это письмо:

«Клейнштрассе, 11, Альтштадт, Прага, 11 февраля 1928 года

Брат в Алмусине-Метратоне!

Нынешним днем я получил твое сообщение о результате твоих манипуляций с присланными мною Солями. Сия ошибка может означать только то, что Надгробия были переставлены до того, как Барнабус предоставил мне Материал. Такое часто случается, и тебе сие не хуже известно по Тому, какой результат ты сам имел с Материалом, взятым с кладбища Королевской церкви в 1769 году и со Старого кладбища в 1690 году, коий тебе пришлось уничтожить. То же самое случилось и у меня в Египте тому лет семьдесят пять, на память о чем мне остался Шрам, который твой Мальчишка видел в 1924 году. Я когда-то говорил тебе и повторяю ныне: не вызывай Того, с чем не можешь справиться, ни из мертвых Солей, ни из потусторонних Сфер. Помни всегда Слова и остановись, ежели появится Сомнение в том, Кто явился тебе. Из десяти камней Девять давно уже другие. Пока не спросишь, до тех пор не узнаешь наверняка. Этими днями я имел весточку от X., у которого вышла Неприятность с Солдатами. Вроде он жалеет, что Трансильвания теперь не венгерская, а румынская, и уехал бы, не будь его Замок полон Того, о чем мы знаем. Однако об этом он уже, верно, сам отписал тебе. В следующий раз ты получишь от меня Кое-что из Восточного Кургана, что, смею надеяться, доставит тебе большое удовольствие. А пока не забудь, что мне нужен Б. Ф., если есть возможность заполучить его. Г. из Филадельфии ты знаешь лучше меня. Бери его первым, если хочешь, но только не доводи его до Упрямства, потому что мне тоже нужно поговорить с ним Потом.

Йог-Сотот Неблод Зин. Саймон О. Мистеру Д. К. в Провиденсе».

Мистер Вард и доктор Виллетт пребывали в полной растерянности от этого очевидного доказательства чьего-то безумия. Потребовалось время, чтобы они проникли в суть прочитанного. Получалось, что исчезнувший доктор Аллен, а не Чарльз Вард, был главной фигурой в Потюксете. Это объясняло прежде необъяснимые вещи в последнем отчаянном письме Варда. И что означают инициалы «Д. К.» в отношении бородатого незнакомца в черных очках?

Единственное объяснение, которое приходило в голову, было слишком фантастичным даже для не имеющей границ дьявольщины. Кто такой старый «Саймон О.», которому Чарльз четыре года назад наносил визит? В прошлом уже был один Саймон Орн, или Иедедия, в Салеме, исчезнувший в 1771 году, чей своеобразный почерк доктор Виллетт наконец-то сопоставил с почерком, каким была написана формула на фотокопии, показанной ему когда-то Чарльзом. Какие кошмары и тайны, какие противоречия и ошибки природы вернулись через сто пятьдесят лет будоражить старый Провиденс с его мирными двускатными крышами и древними куполами?

Отец Чарльза и его старый доктор не знали, что им думать и что делать, поэтому отправились в больницу к Чарльзу, чтобы как можно деликатнее расспросить его о докторе Аллене, о визите в Прагу и о том, чему он научился от Саймона, или Иедедии Орна, из Салема. Молодой человек был вежлив, но неуступчив, и просипел только, что, насколько ему известно, доктор Аллен прекрасно умеет общаться с душами усопших, следовательно, его коллега из Праги, кто бы он ни был, владеет тем же даром. Покинув больницу, мистер Вард и доктор Виллетт пришли к малоутешительному выводу, что они сами подверглись дотошному допросу, и, не открыв для себя ничего нового, выложили своему сидящему взаперти подопечному все, что было в письме из Праги.

Доктор Пек, доктор Уэйт и доктор Лиман не сочли нужным придавать большое значение странной переписке молодого Варда, ибо им было известно тяготение людей эксцентричных и страдающих одинаковой манией держаться друг друга, и они решили, что Чарльз или Аллен попросту разыскали какого-нибудь эмигранта, возможно, видевшего почерк Орна и старавшегося тщательно копировать его, чтобы стать как бы новым воплощением давно умершего человека. Наверное, Аллен такой же, и не исключено, что он уговорил молодого человека стать как бы аватарой давно умершего Карвена.

Такие случаи известны. Ими же руководствовались упрямые врачи, успокаивая растущее беспокойство доктора Виллетта насчет изменившегося почерка Чарльза Варда, о котором он мог судить с полным основанием по нескольким образцам, добытым с помощью разных уловок. Виллетт наконец-то вспомнил, что ему напоминает этот почерк – почерк Джозефа Карвена, однако остальные психиатры рассматривали сходство почерков как естественное проявление болезни и не желали осознавать важность открытия.

Убедившись в твердолобости своих коллег, Виллетт посоветовал мистеру Варду никому не говорить о письме, адресованном доктору Аллену и пришедшем второго апреля из Трансильвании, которое, без всяких сомнений, было написано той же рукой, что и шифрованная рукопись Хатчинсона, отчего и отец, и доктор довольно долго медлили, прежде чем сломать печать. Вот это письмо:

«Замок Ференци,

7 марта 1928 года

Дорогой К.!

Из-за распускаемых местными жителями слухов у меня в замке побывал отряд из двадцати милиционеров. Придется рыть глубже, чтобы Шума было меньше. Эти румыны чертовски докучливы и изображают важных чиновников в тех случаях, когда мадьяра можно уговорить вином и обедом. В прошлом месяце М. раздобыл для меня Саркофаг Пяти Сфинксов из Акрополя, где он должен был быть, по словам Того, которого я вызвал, и трижды говорил с Тем, кто там был. Сначала я пошлю его в Прагу к С. О., а оттуда ждите его к себе. Он очень упрямый, но Вы знаете, Как с Такими быть. Поистине, Вы учитесь мудрости, уже не стараясь добиться сразу многого, и правильно, ибо в этом случае не надо держать Видимых Стражей, ведь пользы от них меньше, чем расходов, а также, и вам обоим сие уже хорошо известно, при Неприятностях не приходится почти ничего прятать. Вы теперь можете путешествовать и Работать где угодно, не совершая без Особой надобности Убийств, однако, хочу надеяться, Ничто не подвигнет Вас в скором времени на столь Утомительное Существование. Не могу скрыть своей радости оттого, что Вы более или менее прекратили сношения с Теми, Кто Извне, ибо ими Вы постоянно подвергаете себя смертельной опасности и сами знаете, что было, когда Вы попросили Защиты у того, кто не захотел вам ее дать. Вы превзошли меня в составлении формул так, что ими с Успехом может пользоваться другой, но еще Бореллий предполагал главное в правильно подобранных Словах. Часто ли пользуется ими Мальчишка? Искренне сожалею, что он становится строптивым. Увы, я это предвидел, когда он гостил у меня целых пятнадцать месяцев, однако не сомневаюсь, вы с ним справитесь. С помощью Формулы вам его не повергнуть, потому что она Действенна только на тех, кто с помощью другой Формулы поднят из Солей. Однако у вас сильные Руки, наверняка есть нож и пистоль, да и Могилу выкопать нетрудно или воспользоваться Кислотой. О. писал мне, будто Вы обещали ему Б. Ф. Буду ждать своей очереди. Б. скоро отправляется к Вам и, наверное, предоставит Вам то, что Вам нужно от Тьмы под Мемфисом. Не забывайте об осторожности и остерегайтесь Юноши. Не более чем через год Вы сможете заполучить Легионы из-под земли, тогда для нас не будет Пределов. Верьте мне, ибо Вы знаете О., и у меня было на сто пятьдесят лет больше.

Нефреу-Ка най Хадот. Эдв. Х. Д. Карвену, эсквайру, Провиденс».

Однако, если Виллетт и мистер Вард не показали письмо психиатрам, это не значит, что они сами сидели сложа руки. Никакая ученая софистика не могла опровергнуть тот факт, что доктор Аллен с его странной бородой и не менее странными очками, называемый Чарльзом в его последнем отчаянном письме чудовищной угрозой всему живому, поддерживал постоянную и зловещую переписку с двумя загадочными людьми, которых Вард посетил во время своего путешествия и которые открыто объявляли себя аватарами двух колдунов и современников Карвена из Салема. Себя он, по-видимому, считал воплощением Джозефа Карвена и строил (по крайней мере, ему это советовали) планы относительно убийства «мальчишки», которым мог быть только Чарльз Вард, и никто другой.

На людей надвигался какой-то кошмар, и кто бы его ни начал, в центре всего был исчезнувший доктор Аллен, поэтому, благодаря бога за то, что Чарльз находится в безопасности, мистер Вард, не теряя даром времени, нанял сыщиков узнать все, что только можно, о таинственном бородатом докторе, откуда он явился в Потюксет и что о нем там известно, а также, если возможно, где он пребывает теперь. Вручив им ключи от бунгало, взятые у Чарльза, мистер Вард попросил их тщательно осмотреть комнату, в которой жил доктор Аллен и которая стала известна как его, когда Чарльз собирал вещи, отправляясь в больницу, чтобы добыть хоть какой-то ключ в оставшихся после него вещах. Мистер Вард беседовал с сыщиками в библиотеке своего сына, которую они покинули с явным облегчением, ибо в ней они ощущали злую ауру. Возможно, они наслушались рассказов о стародавнем колдуне, чей портрет прежде висел над камином, возможно, их пугало что-то другое и менее конкретное, но в любом случае они все словно надышались ядовитых миазмов, исходивших от резного камина и временами сгущавшихся чуть ли не до физически ощутимой плотности.

V. Кошмар и катастрофа

1

Вскоре произошло ужасное событие, оставившее неизгладимый след в душе Маринуса Бикнелла Виллетта и на добрый десяток лет состарившее доктора, молодость которого и без того осталась далеко позади. После долгих переговоров доктор Виллетт и мистер Вард сошлись во мнении насчет нескольких вещей, по поводу которых психиатры подняли бы их на смех. Они не сомневались, что в мире есть какая-то злая сила, чья непосредственная связь с некромантией куда более давняя, чем салемское колдовство. То, что по крайней мере два здравствующих человека – и еще один, о котором они не смели даже подумать, – были в полной власти разумов или личностей, которые существовали в 1690 году или того раньше, они считали доказанным, хотя это и противоречило всем известным законам природы.

Из писем и других сведений, добытых в прошлом и настоящем, было совершенно ясно, что эти чудовищные существа – и Чарльз Вард тоже – делали или пытались сделать. Во все времена они опустошали могилы, включая могилы самых знаменитых и самых мудрых людей, в надежде получить от воскрешенного праха все возможные знания.

Дьявольские создания наладили между собой сообщение, благодаря которому с безмятежной расчетливостью школьников, обменивающихся переводными картинками, посылали друг другу славные кости, а с помощью исторгнутых из праха знаний они обретали такое могущество и такую мудрость, какие недоступны обыкновенному смертному человеку или даже группе людей. Найдя святотатственный способ сохранять живым свой разум в одном и том же или разных телах, они, несомненно, знали способ, как выкачивать знания из мертвых, которых заполучали в свои руки.

Наверное, создатель химер Бореллий все-таки что-то знал, когда писал о приготовлении «основных солей» из истлевшего праха для вызова тени давно умершего человека. Есть даже формула для вызова тени и другая формула, чтобы прогнать ее, причем действо так отработано, что ему с успехом можно научить кого угодно. Надо только тщательно проверять могилы, потому что с течением времени и на кладбищах тоже происходят изменения.

Виллетт и мистер Вард содрогались, делая один вывод за другим. Нечто – тени или голоса – может быть вызвано из неведомых бездн, а не только из могил, но тут надо соблюдать осторожность. Джозеф Карвен наверняка совершал немало такого, что даже у колдунов считается запретным, а Чарльз – что же Чарльз? Какие силы из «потусторонних сфер» настигли его из времени Джозефа Карвена и обратили его разум к забытому? Они направляли его, и он был им послушен. Он беседовал со страшным человеком в Праге и долго гостил у владельца замка в горах Трансильвании. Скорее всего, ему удалось найти могилу Джозефа Карвена. Заметка в газете, а также то, что его мать слышала по ночам, лучшее тому подтверждение. Потом он кого-то вызвал, и тот пришел. Громкий голос, слышанный всеми в Страстную пятницу, и разные голоса в запертой лаборатории на чердаке. Чьи они – необычно глухие и как будто извлекаемые из пустоты? Возможно, предшественников зловещего доктора Аллена с его резонирующим голосом. Недаром мистер Вард испугался, лишь один раз поговорив с этим человеком – человеком ли? – по телефону.

Дьявольский разум или голос, тень или живое существо явилось в ответ на тайные призывы Чарльза Варда в запертую лабораторию? Голоса спорили… «Кровь нужна три месяца…» Боже милосердный! Не после ли этого появились вампиры? Оскверненная могила Эзры Уидена, крики в Потюксете… Чей разум спланировал месть и отыскал забытые кошмары? Потом появились бунгало и бородатый незнакомец, поползли слухи, люди испугались.

Ни отец, ни доктор Виллетт не осмеливались обсуждать безумие Чарльза, но они знали – на землю вновь явился разум Джозефа Карвена, чтобы продолжать злое дело. Неужели не выдумка то, что называется «одержимость дьяволом»? Аллен имеет к этому прямое отношение, и сыщики должны разузнать о нем как можно больше, ибо самое его существование угрожает жизни молодого человека. Тем временем, коли под бунгало в самом деле есть нечто таинственное, надо узнать, что это. Виллетт и мистер Вард, предвидя скептическое отношение психиатров, во время своей последней встречи решили сами все досконально разведать. Они договорились встретиться наутро возле бунгало, не забыв прихватить сумки, лопаты и другие инструменты, необходимые для наземных и подземных поисков.

Утро шестого апреля выдалось солнечным, и в десять часов следопыты были на месте. Мистер Вард ключом открыл дверь, и работа началась. Судя по беспорядку в комнате доктора Аллена, профессиональные сыщики здесь уже потрудились, и сыщики-любители загорелись надеждой, что их труд не был напрасен. Конечно, главное – это подвал. Не теряя времени даром, доктор Виллетт и мистер Вард отправились вниз по лестнице, осматривая все по дороге, как они уже делали это по отдельности и в присутствии молодого безумца. Поначалу все было безрезультатно.

Утоптанный земляной пол и каменные стены казались столь непроницаемыми, что невозможно было представить даже щель, которая вела бы дальше, в глубь земли. Виллетту пришло в голову, что подвал устроен человеком, понятия не имевшим ни о каких катакомбах, поэтому вход в настоящее подземелье должен быть в другом месте, и это место, вероятно, там, где молодой Вард и другие обитатели бунгало совсем недавно копали землю в поисках старых ходов, о которых могли узнать нечестивым способом.

Доктор попытался представить себя на месте Чарльза, чтобы понять, откуда бы он начал, однако этот метод не сработал. Тогда он решил действовать по-полицейски, то есть методом исключения, и вновь осмотрел и выстучал пол и стены подвала. Вскоре пространство его поисков резко уменьшилось, и наконец остался лишь небольшой участок пола возле труб, который он уже один раз и совершенно напрасно осматривал.

Теперь, проэкспериментировав как только было возможно и приложив вдвое больше сил, Виллетт обнаружил, что плита поворачивается и скользит в сторону, а под ней оказалась залитая цементом поверхность с железным люком посередине, к которому тотчас бросился взволнованный мистер Вард. Поднять крышку оказалось нетрудно, и отец Чарльза уже почти справился с этим, как мистер Виллетт заметил, что он переменился в лице. Он покачнулся и бессильно опустил голову, когда в нос ему ударило зловоние из черной дыры, показавшейся доктору довольно большой.

Доктор тотчас уложил терявшего сознание мистера Варда на полу и с помощью холодной воды привел его в чувство. Мистер Вард начал подавать слабые признаки жизни, однако видно было, что ядовитые испарения сильно повредили ему. Не желая рисковать, доктор Виллетт поспешил на Броуд-стрит за такси и отправил слабо сопротивлявшегося мистера Варда домой.

После этого доктор вооружился фонариком, надел на нос и рот стерильную повязку и отправился осматривать обнаруженный им вход в подземелье. Зловонный поток немного ослабел, и доктор смог направить луч света в стигийскую тьму. Бетонная труба с железной лестницей на стене шла вниз, насколько видел доктор, футов на десять, а за ней начиналась истертая каменная лестница, верхние ступени которой, по-видимому, находились южнее бунгало.

2

Виллетт не скрывает, что вспомнил все известное ему о Карвене и не сразу решился лезть, да еще в одиночестве, в зловещие катакомбы. У него из головы не выходил рассказ Люка Феннера о последней ночи колдуна. Но победило чувство долга, и доктор, отыскав портфель, чтобы забрать важные бумаги, если таковые найдутся, шагнул в бездну. Медленно, как подобает человеку его лет, он спускался по железной лестнице, пока не встал на каменную ступеньку. Включив фонарик, он увидел старинную каменную кладку и нездоровый многовековой мох на мокрых стенах.

Лестница вела вниз, вниз и еще вниз, делая три крутых поворота, потому что это была не винтовая лестница, и даже два человека разминулись бы на ней с большим трудом. Виллетт насчитал тридцать ступенек, когда услыхал какой-то слабый звук, и после этого ему стало не до счета.

В этом звуке было что-то богопротивное, и он напоминал о тех коварных созданиях природы, существования которых нельзя допускать. Назвать это глухим стоном, или предсмертным поскуливанием, или безнадежным воплем злобной и обреченной на гибель безмозглой плоти – значит забыть о заключенной в нем душераздирающей жалобе. Не к ней ли прислушивался Вард, медля уйти из бунгало? Виллетт никогда не слышал ничего подобного, но это не прекращалось ни на минуту и доносилось неведомо откуда. Сойдя с лестницы, Виллетт повел вокруг себя фонариком и увидел высокие сводчатые стены и бесчисленные черные коридоры.

Помещение, в котором он оказался, было примерно четырнадцати футов в высоту до середины свода и десяти или двенадцати футов в ширину. Пол был выложен огромными каменными плитами, а стены и потолок покрыты штукатуркой. О площади помещения судить он не мог отчасти из-за темноты. На некоторых арках, но не на всех, он разглядел двери в колониальном стиле, то есть из шести деревянных панелей.

Пересиливая ужас, внушаемый ему вонью и нескончаемым воем, Виллетт принялся осматривать арку за аркой, находя за ними комнаты с куском каменного свода наверху, средних размеров и непонятного предназначения, но почти во всех он замечал камины, устройство которых наверняка заинтересовало бы инженеров. Никогда прежде и никогда потом ему не доводилось видеть таких инструментов или отдельных частей инструментов, которые валялись кругом в накопившихся за полтора столетия пыли и паутине. Не вызывало сомнения, что их разбросали нарочно, вероятно рейдеры. Во многих комнатах он не замечал никаких следов пребывания нынешних людей. Наверное, здесь Джозеф Карвен ставил свои первые и самые примитивные опыты.

В конце концов Виллетт отыскал более или менее современное помещение, по крайней мере то, в котором недавно жили или работали, так как в нем имелись керосиновые горелки, книжные стеллажи, столы, стулья и шкафы, а также письменный стол, заваленный старинными и современными рукописями и документами. Свечи и керосиновые лампы стояли повсюду, и, найдя коробок спичек, Виллетт зажег те из них, что не были использованы до конца.

Когда стало светлее, Виллетт понял, что находится в кабинете-библиотеке Чарльза Варда. Многие книги он уже видел прежде, да и мебель в основном переехала из дома на Проспект-стрит. То тут, то там ему попадались на глаза знакомые вещи, и вскоре в этой привычной обстановке он даже как будто забыл о шуме и стонах, которые здесь были слышнее, чем возле лестницы.

Он уже давно решил, что первым делом постарается отыскать документы, имеющие отношение к болезни Варда, в частности те, что Чарльз нашел когда-то за портретом в доме на Олни-корт. Во время поисков доктор понял, какую непосильную задачу взвалил на свои плечи. Он брал одну папку за другой, и все они были до отказа заполнены бумагами со странными рисунками и не менее странными писаниями, так что наверняка потребовались бы месяцы, если не годы, чтобы расшифровать их и прочитать. Неожиданно ему попалась пачка писем из Праги и Рагузы, как он сразу же понял, от Орна и Хатчинсона, которую он сунул в портфель, чтобы забрать с собой.

Наконец в запертом шкафчике красного дерева, украшавшем когда-то дом Варда, Виллетт обнаружил бумаги Карвена. Ему хватило одного взгляда, чтобы узнать их, ведь Чарльзу один раз пришлось, хотя и без особой охоты, показать их ему. Молодой человек, по-видимому, намеренно хранил их отдельно от остальных бумаг и в точности в том виде, в каком отыскал за панелью на стене, потому что все названия, которые запомнили рабочие, тут присутствовали, разве что исчезли бумаги, адресованные Орну и Хатчинсону, а также ключ к шифру. Все это тоже переместилось в портфель, после чего Виллетт продолжил обыск. Поскольку Виллетта больше всего беспокоило душевное состояние молодого Варда, то он искал в основном документы недавнего времени и с удивлением обратил внимание на одну странность. Эта странность заключалась в том, что он почти не находил страниц, исписанных нормальным почерком Чарльза, а что касается двух последних месяцев, то таких не было вообще. С другой стороны, целые груды бумаг были заполнены архаичным почерком, неотличимым от почерка Джозефа Карвена, хотя относились они к нынешнему времени. Очевидно, Чарльз много тренировался в подделке почерка старого колдуна и весьма в этом преуспел, доведя свою имитацию до совершенства. Никаких писаний третьего человека, то есть доктора Аллена, здесь и в помине не было. Если он в самом деле возглавлял работу, то, вероятно, заставлял молодого Варда служить ему писцом.

В материалах последнего времени довольно часто мелькала мистическая формула, или скорее пара формул, и Виллетт запомнил их раньше, чем завершил хотя бы половину работы. Они представляли собой две параллельные колонки, из которых левая была увенчана стародавним символом под названием «Голова дракона», используемым в календарях для обозначения восхода солнца, а правая – знаком «Хвост дракона», используемым для обозначения захода солнца. В целом все выглядело примерно так, и почти бессознательно доктор отметил, что вторая половина представляет собой всего лишь повторение первой, но только с переставленными строками и написанными в обратном порядке буквами. Исключением были последние «слова» и страшное имя Йог-Сотот, которое он уже знал в разных написаниях из других рукописей, прочитанных им в связи с этим страшным делом. Вот эти формулы – в точности эти, и Виллетт может это подтвердить. Первая чем-то поразила его и до тех пор не давала покоя, пока он не вспомнил ее, просматривая свои записи об ужасных событиях прошлогодней Страстной пятницы.

Й’АИ’НГ’НГАХ ОГТРОД АИ’Ф

ЙОГ-СОТОТ ГЕБ’Л – ИИ’Х

Х’ИИ – Л’ГЕБ ЙОГ-СОТОТ

Ф’АИ ТРОДОГ «НГАХ» НГ АИ’Й

УАААХ ЗХРО

Эти формулы попадались доктору так часто, что, сам того не замечая, он стал повторять их про себя.

Наконец он решил, что добыл достаточно материалов, и прекратил поиски до того времени, когда ему удастся привести сюда скептиков-психиатров для более тщательного осмотра помещений и документов. А пока ему надо было отыскать лабораторию. Оставив портфель в освещенной комнате, доктор вновь отправился во тьму коридора, под сводами которого ни на минуту не утихал глухой пугающий стон.

Следующие несколько комнат, в которые ткнулся доктор, были или пусты, или заставлены полусгнившими деревянными или свинцовыми гробами довольно зловещего вида. Доктор был до глубины души потрясен размахом деятельности Джозефа Карвена. Он вспоминал исчезнувших рабов и матросов, оскверняемые во всех частях света могилы и положившую всему этому конец экспедицию, которая бог знает что увидела в подземелье, а потом решил, что лучше ему ни о чем не думать. Неожиданно справа от себя он увидел еще одну каменную лестницу и предположил, что она должна вести в одну из дворовых построек Карвена, возможно, в знаменитый каменный дом с окнами-бойницами, если принять за аксиому, что первая лестница начиналась в фермерском доме.

Неожиданно стены словно раздвинулись, и вонь и стоны стали слышнее. Виллетт оказался в просторном зале, таком большом, что фонарик оказался бессилен его осветить, и он пошел дальше от одной неохватной колонны к другой, державших на себе потолок.

Вскоре он добрался до нескольких колонн, образовавших круг и похожих на монолиты Стоунхенджа. Посреди располагался большой резной алтарь, к которому вели три ступеньки, и рисунок на алтаре был столь необычен, что доктор со своим фонариком подошел поближе. Но, только взглянув на него, он отшатнулся и даже не остановился посмотреть на темные пятна, покрывавшие поверхность алтаря, и такие же темные тонкие полосы по бокам.

Вместо этого он бросился к дальней стене и пошел вдоль нее, делая гигантский круг, прерываемый время от времени черными провалами дверей и бесчисленным множеством забранных решетками ниш, в глубине которых были видны прибитые к каменной стене ручные и ножные кандалы. Камеры пустовали, однако отвратительный запах становился сильнее и тихий стон громче, правда, иногда он чередовался с негромкими бессильными шлепками.

3

Виллетт больше не мог не думать о пугающей вони и нечеловеческих стонах, так как и то и другое в зале с колоннами было слышнее, чем прежде, и создавало впечатление, будто и запах и стон доносятся из еще большей бездны, хотя и этот зловещий зал находился довольно глубоко. Прежде чем ступить на одну из ведущих вниз лестниц, доктор осветил фонариком каменный пол и обнаружил, что плиты уложены не вплотную, а на неравном расстоянии друг от друга, в кое-каких камнях заметны беспорядочно пробитые дырки и тут же неподалеку брошена очень длинная лестница. От этой-то лестницы, похоже, исходила большей частью та вонь, что пропитала все вокруг.

Виллетт медленно обошел ее кругом, и неожиданно ему пришло в голову, что стон и запах сильнее всего возле камней с дырками, словно они – двери-западни, открывающие дорогу в еще более ужасные бездны. Встав на колени возле одного камня, Виллетт подвигал его и подумал, что если он приложит все свои силы, то сможет сдвинуть его с места. Неожиданно стоны стали громче, и лишь страх помог Виллетту поднять тяжелый камень. Непонятная вонь шла снизу, и у доктора закружилась голова, но он все же заставил себя аккуратно положить камень и направить в черный провал луч фонарика.

Если он рассчитывал увидеть лестницу, ведущую в неведомые бездны, то, наверное, был разочарован, потому что, не считая вони и стона, он нашел лишь выложенный кирпичами круглый колодец диаметром примерно в ярд, без лестницы и чего-либо другого, приспособленного для спуска. Когда свет достиг дна, вой сменился ужасными криками, в добавление к которым вновь послышались царапанье и бессильные шлепки.

Виллетт дрожал, не желая даже представлять, что корчится во тьме, однако не прошло и минуты, как он собрал все свое мужество и, улегшись во весь рост на краю ямы, засунул внутрь руку с фонариком. Поначалу он ничего не мог разглядеть, кроме сырых, поросших мхом кирпичных стен, уходящих вниз, откуда поднимались ядовитые миазмы, а потом примерно в футах двадцати – двадцати пяти он различил что-то темное, неловко и отчаянно карабкающееся вверх, но неизменно падающее на дно. Фонарик дрожал у него в руке, однако Виллетт заставил себя посмотреть еще раз внутрь рукотворного колодца, чтобы узнать, какое именно существо молодой Вард оставил умирать от голода, когда врачи увезли его с собой, в полной уверенности, что таких существ не одно и не два под камнями с дырками, которых было великое множество в просторной зале. Кем бы ни были эти существа, они не могли даже лежать в своих колодцах, наверное, сидели скорчившись и стонали, и ждали, и тянулись вверх все недели с тех пор, как хозяин покинул их.

Потом Маринус Бикнелл Виллетт жалел, что заглянул внутрь, хотя в качестве хирурга он сделал немало операций, а в качестве патологоанатома провел не одно вскрытие, но это было совсем не то. Трудно объяснить, почему всего один взгляд на существо, пусть даже немыслимо уродливое, но вполне материальное, мог до такой степени потрясти и изменить человека. Мы в состоянии только предположить, что существуют определенные формы, которые обладают великой силой внушения и плохо воздействуют на разум чувствительного человека, воспринимающего их как кошмарные тени таинственных сил Вселенной и безымянных реальностей, которые обыкновенный человек, защищенный своим иллюзорным здравым смыслом, не в силах осознать. Всего одно мгновение доктор Виллетт видел, наверное, такую форму, а потом какое-то время был охвачен безумием и ничем не отличался от любого пациента частной больницы доктора Уэйта.

Фонарик выпал из ослабевшей руки доктора Виллетта, над которой его мозг потерял всякую власть, но он не обратил внимания на хруст внизу, который ясно сказал о его участи. Он кричал, и кричал, и кричал таким паническим фальцетом, который никогда не слышал ни один из его знакомых на земле, а так как он был не в силах встать на ноги, то отползал и откатывался подальше от сырых адских камней, сквозь которые поднимались наверх вонь и стоны в ответ на его собственные безумные вопли. Виллетт исцарапал себе все руки о камни и несколько раз больно ударился головой о встававшие на его пути колонны, но он не мог остановиться.

Наконец он пришел в себя, несмотря на тьму и вонь, и закрыл уши, чтобы не слышать стоны, прерываемые редкими криками. Он не мог зажечь свет, был весь в испарине, испуган до смерти кошмарами непроглядной тьмы и подавлен воспоминанием, которое не покидало его память. Под ним, все еще живые, копошились десятки существ, а с одного из колодцев он сам снял крышку. Виллетт понимал, что увиденное им нечто не сможет вскарабкаться наверх по скользким стенам, однако дрожал от одной мысли, что оно найдет выход из своего узилища.

Он никогда не говорил, что это было за существо. Но оно походило на резное изображение на алтаре и было живое. Однако не природа облекла его в его форму, потому что оно, что совершенно очевидно, осталось недоделанным. То, что у него было, имело самую неправдоподобную форму, а уж о диспропорциях и говорить не приходится. Если Виллетт и говорил, так только то, что это существо, вероятно, представляло собой одно из тех, которых Вард восстанавливал из несовершенных солей и которых оставлял в живых для ритуальных целей. Если бы это существо не играло никакой роли, то он не был бы высечен на проклятом алтарном камне… однако другие узилища он не открывал. Первое более или менее связное, что пришло ему на ум, была фраза, которую он прочитал когда-то давно в одном из конфискованных писем то ли Саймона, то ли Иедедии Орна:

«Конечно же, не получилось Ничего, кроме живейшего Ужаса, в Том, что X. воссоздал из имевшейся у него Части».

Потом, словно чтобы усилить свой ужас, а не изгнать воспоминание, он вдруг подумал о давних слухах насчет обгоревшего существа, найденного в поле через неделю после экспедиции против Карвена. Чарльз Вард как-то сказал доктору, будто старый Слокум говорил, что он не походил ни на человека, ни на зверя, известного жителям Потюксета по собственному опыту или по прочитанным ими книгам.

Эти слова словно молотом кто-то вколачивал доктору Виллетту в голову, пока он метался на каменном полу. Он хотел забыть их и повторял про себя слова молитвы, которые потом почему-то превратились в некий мнемонический винегрет наподобие модернистской «Бесплодной земли» Т. С. Элиота, а потом – в повторявшуюся им очень много раз формулу, которую он нашел в подземной библиотеке Варда: «Й’аи’нг’нгах, Йог-Сотот», – и так далее до последнего слова: «Зхро».

Понемногу это его успокоило, а там еще немного – и он поднялся на ноги, проклиная себя за потерянный в страхе фонарик и судорожно оглядываясь кругом в поисках какого-нибудь источника света в непроглядной тьме. Ни о чем не думая, он смотрел то в одну, то в другую сторону, не мелькнет ли где слабый огонек или отражение ламп и свечей, оставленных им в библиотеке.

Через какое-то время ему показалось, что вдалеке вспыхнул огонек, и он пополз в ту сторону, стараясь не обращать внимания на вонь и вой и глядя прямо перед собой, чтобы не удариться о какую-нибудь из бесчисленных колонн и не провалиться в ту самую яму, которую он открыл.

Когда его дрожащие пальцы нащупали ступень, ведущую к дьявольскому алтарю, он с отвращением отпрянул. В другой раз он коснулся рукой камня с дырками, им же сдвинутого с места, и от страха застыл на месте. Однако он не упал в страшную яму, и из нее никто не выскочил, чтобы наброситься на него. Тот, кто был в ней, не издавал ни звука, наверное, электрический фонарик не пошел ему на пользу. Однако каждый раз, когда пальцы доктора Виллетта нащупывали подобный камень с дырками, он не мог сдержать дрожи. Перебираясь через него, он слышал, как глухие стоны переходят в вопли, но чаще не слышал ничего, потому что двигался почти бесшумно. Несколько раз огонек впереди исчезал, и он понимал, что, наверное, одна за другой гаснут зажженные им лампы и свечи.

При мысли, что он останется в полной темноте, без спичек, в кошмарном подземном лабиринте, доктор Виллетт вскочил на ноги и побежал, потому что теперь он не боялся упасть в открытую яму, оставшуюся позади. Он знал: если не будет света, ему нечего рассчитывать на спасение, если только мистер Вард, напрасно прождав его какое-то время, не организует поисковую группу.

Наконец доктор Виллетт увидел узкий коридор и свет в одной из комнат с правой стороны. В то самое мгновение, когда он, дрожа от пережитого волнения, встал на пороге тайной библиотеки Варда, затрепетал и погас огонек в последней, спасшей его от смерти, лампе.

4

В следующую минуту доктор уже торопливо заливал лампы керосином из бутыли, которую приметил, когда обыскивал библиотеку, и едва снова загорелся свет, он огляделся в надежде найти фонарик, чтобы продолжить поиски. Как он ни испугался, все же долг был сильнее страха, и он твердо вознамерился все здесь перевернуть, но найти причину непонятного безумия Чарльза Варда.

Фонарика он не нашел, поэтому взял самую маленькую лампу, не забыв положить в карманы свечи и спички и захватить с собой галлоновую бутыль с керосином на случай, если все же под или за ужасной залой с дьявольским алтарем и безымянными узилищами отыщется тайная лаборатория. Ему потребовалось все его мужество, чтобы решиться еще раз пойти в залу, но другого выхода он не видел. К счастью, ужасный алтарь и открытый колодец были далеко от стены с камерами, которая окружала залу и черные коридоры которой составляли естественную цель нового этапа поисков.

Итак, Виллетт возвратился в залу с колоннами, вонью и воем и прикрутил фитиль, чтобы даже случайно не увидеть дьявольский алтарь или отверстую яму и брошенный рядом камень с дырками. За большей частью дверей находились небольшие помещения, частью пустые, частью заваленные ненужными вещами, среди которых попадались весьма любопытные. В одном, например, оказалась истлевшая и покрытая толстым слоем пыли одежда, и Виллетт вздрогнул, безошибочно узнав панталоны, куртки и сюртуки стопятидесятилетней давности. В другом обнаружилось так много современной одежды, словно хозяева собирались экипировать небольшую армию. Однако больше всего Виллетту не понравились то и дело попадавшиеся на пути вместительные чаны – и они сами, и отвратительная корка на них. Они не понравились ему даже больше, чем причудливой формы свинцовые гробы, еще частично сохранившие свое содержимое и испускавшие такой отвратительный смрад, что он заглушал даже загадочную едкую вонь, пропитавшую все вокруг. Обследовав примерно половину стены, Виллетт наткнулся на еще один коридор, подобный тому, из которого он пришел. В нем многие двери были открыты.

Он повернул в него. Обследовав три небольшие комнаты и не найдя в них ничего интересного, он наконец вошел в просторную овальную залу, рабочий вид которой – чаны, столы, горелки, современный инструментарий, кое-какие книги и бесконечные полки с кувшинами и бутылями – говорил о ее предназначении. Здесь была таинственная лаборатория Чарльза Варда и, несомненно, задолго до него – Джозефа Карвена.

Доктор Виллетт зажег три лампы, доверху залитые керосином, и принялся с живейшим интересом все осматривать, быстро сообразив по стоявшим на полках реактивам, что Вард главным образом уделял внимание органической химии. Однако по оборудованию лаборатории, которое включало в себя еще и отвратительного вида стол для вскрытий, было трудно сказать, чем конкретно занимался Вард, так что доктор Виллетт почувствовал разочарование.

Среди книг доктор нашел старинное издание Бореллия и очень удивился, обнаружив, что Вард подчеркнул то же место, которое больше ста пятидесяти лет назад так напугало почтенного мистера Мерритта, когда он приехал на ферму Карвена. Но тот экземпляр наверняка погиб от рук рейдеров вместе со всей оккультной библиотекой Карвена.

В лаборатории были еще три старинные двери, и доктор открыл их все по очереди. Две открывались в небольшие складские помещения, которые он тщательно осмотрел, обратив особое внимание на ряд гробов, от совсем сгнивших до почти не тронутых временем, и содрогнувшись от ужаса, когда ему удалось прочитать две или три таблички на них. Здесь тоже было много одежды и стояло несколько тщательно забитых новых гробов, которые доктор не стал вскрывать. Самым интересным, на взгляд доктора, были непонятные предметы, которые, вероятно, служили лабораторным оборудованием еще Джозефу Карвену. Естественно, оно пострадало от рук рейдеров, однако было вполне узнаваемо как оборудование XVIII столетия – времени правления короля Георга.

Третья дверь открылась в довольно большое помещение, все стены которого были заставлены шкафами, а посередине стоял стол с двумя лампами. Виллетт зажег их и, когда в комнате стало светло как днем, принялся изучать содержимое окружавших его шкафов. Верхние полки оказались пустыми, а остальные занимали старинного вида свинцовые кувшины двух типов – высокие и без ручек, наподобие греческого лекифа, или кувшина для масла, и с одной ручкой в пропорциях фалернского кувшина. У всех имелись металлические пробки, и на всех не очень рельефно были отлиты непонятные символы. Доктору не понадобилось много времени, чтобы понять, в каком строгом порядке расставлены сосуды. Лекифы разместились по одну сторону комнаты, и над ними была прибита доска с надписью «Custodes», а фалернские кувшины – по другую сторону, и над ними висела доска с надписью «Materia». Все кувшины, за исключением разве что самых верхних, были пусты, и на каждом висела бирка с номером, очевидно отраженным в некоем каталоге, который Виллетт решил немедленно отыскать.

Однако ненадолго он отвлекся на содержимое сосудов и наудачу открыл несколько лекифов и фалернских кувшинов, чтобы взглянуть на него. Это оказалось малоинтересным. И те и другие сосуды содержали немного одинакового порошка, совсем мелкого, как пудра, почти невесомого и разных тусклых оттенков. Никакой закономерности относительно оттенков, чем единственно отличались порошки в разных сосудах, Виллетт не обнаружил, соответственно, он не понял, чем отличается порошок в лекифе от порошка в фалернском кувшине. Если голубовато-серый порошок находился рядом с розовато-белым на одной стороне, то точно такое же сочетание можно было найти и на другой стороне. Самым примечательным свойством порошка было то, что он ни к чему не прилипал. Виллетт высыпал немного себе на руку, а когда стал ссыпать обратно в кувшин, то ни одной крупицы не осталось у него на ладони.

Поначалу он никак не мог сообразить, что означают надписи и почему эти сосуды строго отделены от стеклянных на полках. Латинские слова «Custodes» и «Materia» означают «Стражи» и «Материал», и неожиданно доктор Виллетт вспомнил, что видел слово «Стражи» в каких-то документах, связанных с этим ужасным делом. Ну конечно, оно было в письме, адресованном доктору Аллену как будто Эдвардом Хатчинсоном. Вся фраза читалась так: «В этом случае не надо держать Видимых Стражей, ведь пользы от них меньше, чем требуется расходов, а также, и вам обоим сие уже хорошо известно, при Неприятностях не приходится почти ничего прятать».

Что бы это значило? Впрочем… Было как будто в этом деле еще одно упоминание о «стражах», о котором он совершенно забыл за письмом Хатчинсона. В давние времена, когда Вард еще ничего не скрывал, он рассказал о дневнике Элеазара Смита, в котором тот записывал, как они с Уиденом следили за фермой Карвена, и в этой кошмарной хронике упоминались разговоры, подслушанные до того, как колдун спрятался под землей. Смит и Уиден настаивали, что ходили ужасные слухи о Карвене, его пленниках и стражах, приставленных к пленникам. Эти «стражи», по словам Хатчинсона, или его аватары, требовали слишком много расходов, поэтому теперь доктор Аллен не держал их «видимыми». А если он не держал их «видимыми», то наверняка хранил их в виде «солей», из которых эта банда колдунов могла создать сколько угодно человеческих тел или скелетов.

Вот что, значит, хранили в себе лекифы – чудовищный плод святотатственных ритуалов и деяний, усмиренный прах, который, вызванный к жизни дьявольским заговором, должен, ни о чем не спрашивая, защищать своего хозяина или приводить к повиновению непокорных! Виллетта охватила дрожь при одном воспоминании о том, что он пересыпал из ладони в ладонь, и на мгновение он ощутил неодолимое желание бежать подальше от зловещих шкафов с молчаливыми, но, возможно, наблюдающими за ним часовыми.

Тогда он вспомнил о «Materia» во множестве фалернских кувшинов на другой стороне. В них ведь тоже соли… И если это не соли «стражей», то кого? Боже милостивый! Неужели тут останки половины великих мыслителей всех времен, похищенные злодеями из гробниц и могил, где они должны пребывать в мире? Неужели они тут, чтобы повиноваться воле безумцев, которые готовы воспользоваться их знаниями ради исполнения чудовищного замысла, в результате которого, как писал в своем последнем отчаянном письме бедняга Чарльз, под угрозой будут «цивилизация, человечество, возможно, Солнечная система, Вселенная»? И Маринус Бикнелл Виллетт играл их прахом!

Он заметил маленькую дверь в дальней стене и, взяв себя в руки, подошел поближе, чтобы получше рассмотреть знак, выбитый над ней. Знак был как знак, однако он наполнил его смутным ужасом, потому что один его болезненный и мечтательный друг однажды начертил на бумаге этот знак и рассказал ему, что он означает в черной бездне сна. Это знак Коф, который спящие видят над входом в черную башню, стоящую одиноко в сумерках… Виллетту не понравилось, что его друг Рэндольф Картер сказал о его могуществе.

Минуту спустя он забыл о знаке, учуяв новый едкий запах в знакомом зловонии. Это был скорее химический запах, нежели звериный, и он шел из комнаты за дверью. Несомненно, именно этот запах исходил от одежды Чарльза Варда, когда его забирали в больницу. Значит, он был здесь, когда к нему пришли? Что ж, он оказался умнее своего предка Джозефа Карвена и не оказал сопротивления.

Виллетт, полный решимости узнать все тайны и кошмары, какие только есть в подземелье, взял маленькую лампу и переступил через порог. Его тотчас накрыла волна необъяснимого страха, однако он не дал воли ни воображению, ни интуиции. Никого живого тут не было, никто не мог причинить ему зло и помешать понять, что скрывает таинственное облако, поглотившее его пациента.

Комната оказалась небольшой и совсем без мебели, если не считать стола и стула и двух непонятных приспособлений с зажимами и винтами, в которых, немного подумав, Виллетт узнал средневековые орудия пытки. По одну сторону двери висели на подставке страшного вида плети, а над ними на полках теснились пустые оловянные чаши на ножках, наподобие греческих килик. По другую сторону был стол, на нем стояла довольно мощная лампа, лежали блокнот и карандаш. Еще Виллетт обратил внимание на две лекифы с пробками, словно оказавшиеся здесь временно и в спешке не убранные.

Доктор зажег лампу и стал внимательно читать записи в блокноте, которые, по-видимому, делал Вард, когда его прервали, однако он не нашел ничего интересного, кроме разрозненных фраз, написанных витиеватым почерком Карвена и не проливающих свет на безумие молодого человека:

«Б. не умер. Сбежал в стену и нашел Место внизу».

«Видел старика В., сказал Саваоф и узнал Путь».

«Трижды вызывал Йог-Сотота, на другой День отослал его».

«Ф. хотел уничтожить знание того, как вызывать Тех, кто за Пределами».

Когда лампа осветила всю комнату, доктор увидел, что стена напротив двери между двумя приспособлениями для пыток утыкана колышками и с них свисают бесформенные желтоватые одежды. Однако более интересными оказались две других пустых стены, сверху донизу покрытые высеченными в камне мистическими символами и формулами.

На сыром полу тоже было что-то высечено, и Виллетт без труда расшифровал большую пентаграмму посередине, а на одинаковом расстоянии между ней и всеми четырьмя углами обнаружил по обыкновенному кругу диаметром около трех футов. В одном из этих четырех кругов, который был поближе к желтоватой одежде, свисавшей с колышка, стоял мелкий килик – один из тех, что были на полке над плетьми, а за пределами круга стоял фалернский кувшин с полки в другой комнате и с цифрой 118 на бирке. Он не был заткнут пробкой и оказался пустым, однако доктор с содроганием увидел, что килик не пустой. Внутри его только благодаря отсутствию ветра сохранился сухой зеленоватый порошок, наверное пересыпанный из кувшина.

У доктора Виллетта чуть голова не пошла кругом, когда, понемногу соединив частности в целое, он представил, что творилось в этой комнате.

Плети, пыточные орудия, соли в порошке из кувшина под названием «Materia», два лекифа с полки «Custodes», одежды, формулы на стенах, записи в блокноте, рассыпанные по письмам и передаваемые в легендах намеки, тысяча озарений, сомнений и предположений, которые терзали друзей и родителей Чарльза Варда, – все это нахлынуло на доктора кошмарной волной, пока он смотрел на сухой зеленоватый порошок в оловянном килике на полу.

Сделав над собой усилие, Виллетт принялся изучать формулы, выбитые на стенах. Они, судя по плесени и стертым буквам, принадлежали времени Джозефа Карвена, и их смысл не мог быть не знаком тому, кто много читал о Карвене или занимался магией. Одна формула в точности повторяла то, что миссис Вард слышала год назад в Страстную пятницу и что, по словам специалиста, было ужасным заклятием, обращенным к тайным богам из неизвестных нормальному человеку сфер. Здесь оно было не совсем таким, как его записала по памяти миссис Вард и как оно выглядело на запрещенных страницах Элифаса Леви, однако сходство показалось Виллетту несомненным, и имена Саваоф, Метратон, Альмусин, Зариатнамик нагнали на доктора такого страха, что он задрожал всем телом, так как совсем рядом, за углом, уже видел слишком много космических мерзостей.

Это было на левой стене, как входишь в комнату. Правая стена была менее плотно исписана, и Виллетт сразу же узнал две формулы, постоянно попадавшиеся ему, пока он занимался поисками в библиотеке. Короче говоря, все было то же самое, включая знаки «Голова дракона» и «Хвост дракона», различались лишь старое и новое написания, словно Карвен по-другому слышал звуки или более поздние изыскания предлагали варианты помощнее и поточнее. Доктор попытался сравнить высеченную в камне версию с той, которая все еще звучала у него в голове, но обнаружил, что это нелегко сделать. Он запомнил начало как «Й’аи ‘нг’нгах, Йог-Сотот», – а здесь оно звучало как «Айе, кнгенгсюс, Йог-Сотот». На его слух, это были разные заклинания.

Несходство обеспокоило его, и он вдруг обнаружил, что громко повторяет первую из формул, пытаясь соединить звуки с буквами на стене. Его голос, произносящий древнее богохульство, неожиданно зазвучал грозно, он уже произносил слова нараспев, словно поддаваясь неведомому колдовству или дьявольскому, леденящему душу вою тех, кто сидел в ямах, который доносился до него то утихавший, то становившийся громче сквозь вонь и тьму.

Й’АИ ‘НГ’НГАХ

ЙОГ-СОТОТ

Х’ИИ – Л’БЕГ

Ф’АИ’ ТРОДОГ

УАААХ!

Почему вдруг поднялся холодный ветер? Почему беспокойно затрепетал огонь в лампах и сгустилась тьма, так что не стало видно букв на стенах? Откуда появились дым и ядовитый запах, который совсем поглотил вонь из далеких колодцев? Виллетт уже знал этот запах, только теперь он был намного сильнее и нестерпимее.

Доктор повернулся посмотреть, что делается у него за спиной. Из килика на полу, в котором находился тусклый порошок, вдруг поднялось густое темно-зеленое облако. Порошок!.. Великий боже! Этот порошок был из тех, что назывались «Materia». И что теперь? Что так подействовало на него? Формула! Формула, которую доктор произносил вслух – первая из двух, – с «Головой дракона», с восходом… Боже милостивый, неужели…

Ему стало плохо. Обрывочные слова, фразы, которые он слышал или читал об ужасных деяниях Джозефа Карвена и Чарльза Декстера Варда, замелькали у него в голове: «Снова и снова я повторяю вам, не вызывайте Того, кого вы не в состоянии укротить… Помни всегда Слова и остановись, ежели появится Сомнение в том, Кто явился тебе… Трижды Говорил с тем, Кто там был…» Милостивые Небеса, кто это прячется в дыму?

5

Маринус Бикнелл Виллетт не рассчитывал, что ему поверит кто-нибудь, кроме нескольких особенно близких друзей, поэтому никому другому он даже не пытался ничего рассказывать. Из немногих узнавших кое-что из третьих рук большинство откровенно смеялось. Они говорили, будто доктор постарел. Ему советовали взять длительный отпуск и в будущем не заниматься сумасшедшими.

Однако мистер Вард знал, что старый доктор говорит одну ужасную правду. Он и сам видел дыру, из которой слышались стоны. Разве Виллетт не привез его домой совершенно больным в одиннадцать часов того самого утра? Разве он не звонил напрасно весь вечер и следующее утро доктору, а потом не поехал сам в бунгало и не нашел своего друга без чувств, но живого на одной из кроватей наверху? Виллетт дышал с трудом и открыл глаза, только когда Вард влил ему в рот немного бренди, которое он привез с собой в машине. Тогда он вздрогнул и завопил:

– Борода… глаза… Боже, кто ты?

Очень странные слова, если учесть, что они относились к стройному, голубоглазому, отлично выбритому джентльмену, знакомому ему с юности.

В лучах полуденного солнца бунгало казалось в точности таким же, как накануне утром. Одежда Виллетта тоже была в полном порядке, если не считать нескольких пятен и порванных на коленях брюк, тем не менее едва уловимый запах напомнил мистеру Варду о запахе, исходившем от его сына в тот день, когда его увезли в больницу. Доктор потерял свой фонарик, однако портфель уцелел, но был совершенно пустым.

Прежде чем пуститься в объяснения, Виллетт с видимым усилием побрел в подвал и попытался оттащить плиту возле труб, но она не поддалась. Тогда он взял сумку с инструментами, которую принес с собой и которая ему не понадобилась прежде, и, достав из нее ломик, принялся методично разбивать плиту. Под ней показался цементный пол, но никакого люка не было и в помине. И вони тоже не было, от которой стало плохо отцу Чарльза, на сей раз тоже последовавшему за доктором в подвал. Гладкая зацементированная поверхность – и никакого шума, никаких потусторонних кошмаров, никакой тайной библиотеки, никаких бумаг Карвена, никаких дьявольских колодцев с вонью и воем, никакой лаборатории со шкафами и выбитой в стене формулой… Ничего… Побледневший доктор Виллетт схватил за руку своего более молодого друга.

– Вы помните, как вчера… – спросил он едва слышно. – Вы видели здесь люк?.. Вы слышали запах?

Когда же напуганный и ничего не понимающий мистер Вард нашел в себе силы утвердительно кивнуть, доктор, то ли застонав, то ли вздохнув, кивнул ему в ответ.

– Тогда я вам расскажу, – сказал он.

Они отыскали самую солнечную комнату в бунгало, и около часа потребовалось доктору, чтобы шепотом поведать свою страшную историю изумленному отцу Чарльза. Последнее, что он помнил, были неясные очертания, которые он не умел описать словами, в рассеивающемся черно-зеленом дыме над киликом, и он слишком устал и измучился, чтобы даже себе задать вопрос: каким образом он очутился наверху? Оба собеседника то и дело покачивали в растерянности головами, и в конце концов мистер Вард все же спросил шепотом:

– Думаете, стоит там копать?

Доктор промолчал. Разве может человек ответить на такой вопрос, когда могущественные силы из неведомых сфер объявляются по ту сторону Великой Бездны? Но мистер Вард не утерпел и спросил:

– Куда же оно делось после того, как принесло вас сюда и замуровало вход?

Доктор Виллетт опять помолчал.

Однако это еще не конец.

Прежде чем встать и уйти, доктор Виллетт полез в карман за платком и нащупал в кармане не только спички и свечи, взятые им на всякий случай, когда он отправился на поиски тайной лаборатории, но и бумажку, которой там раньше не было. Бумажка оказалась самая обыкновенная, вырванная из дешевенького блокнота, что лежал на столе в той самой комнате ужасов под землей, да и запись была сделана обыкновенным карандашом, наверняка тем, что лежал рядом с блокнотом. Небрежно сложенная пополам, она бы ничем не отличалась от любой другой бумажки, если бы не еле слышный едкий запах таинственного мира.

Зато сам текст не мог не вызвать недоумения. Замысловатое письмо не принадлежало новому времени. Так писали только в темное Средневековье, и современные мужи долго ничего не могли разобрать, пока доктор не нашел что-то неуловимо знакомое в сочетании символов. Торопливо начертанное послание тем не менее придало сил растерянным исследователям, и они, покинув дом, пошли к машине Варда. Сначала они приказали отвезти себя в какой-нибудь тихий ресторан, а потом в библиотеку Джона Хэя на вершине холма. Вот оно:

В библиотеке им не составило труда отыскать хорошие издания по палеографии, и они просидели над ними, пока в зале не зажгли большую люстру. В конце концов они нашли ответ. На самом деле буквы не представляли собой ничего сверхтаинственного, так писали грамотные саксы, правда, в очень далекие времена, возможно, в восьмом или девятом веке нашей эры, когда, как было известно мистеру Варду и доктору Виллетту, времена были неспокойные, и под тонким христианским покрывалом бурлили старинные верования с их еще не забытыми ритуалами, и бледная британская луна видела иногда странные вещи в римских развалинах Керлеона и Гексхауса, а также в башнях разваливающегося Адрианова вала. Слова были написаны на той латыни, которую знали в самые варварские времена.

«Corvinus necandus est. Cadaver aq (ua) forti dissolvendum, neс aliq (ui) d retinendum. Tace ut pores».

Это можно перевести как «Карвен должен быть убит. Тело следует растворить в кислоте, не оставив ни малейшего кусочка. Никому ни о чем не рассказывай».

Виллетт и мистер Вард обессиленно молчали. Они нашли ответ, но у них не осталось сил на реакцию, которая, как они понимали, была бы уместной. В первую очередь нечеловечески измученный Виллетт не находил в себе мужества для новых, возможно, самых страшных потрясений.

Молча просидели они до самого закрытия библиотеки, а потом поехали в особняк Варда на Проспект-стрит, где проговорили далеко за полночь, но так и не пришли ни к какому решению. Доктор, не поехав домой, прилег отдохнуть. Утром он тоже никуда не поехал и в воскресенье днем был еще у Варда, когда позвонили с отчетом сыщики, которым было поручено все узнать о докторе Аллене.

Мистер Вард, который нервно расхаживал в халате по дому, сам взял трубку и попросил сыщиков прийти пораньше с утра в понедельник, едва услышав, что они почти закончили свою работу. И Виллетт, и он обрадовались, что этот этап работы подошел к концу, потому что, кто бы ни подложил им странное, писанное минускулами послание, они оба понимали – «Карвен», которого требовалось уничтожить, мог быть только носившим бороду и очки доктором Алленом. Чарльз тоже боялся его и в своем последнем отчаянном письме просил убить его и уничтожить с помощью кислоты. Кроме того, Аллен под именем Карвена получал письма из Европы и явно считал себя аватарой жившего полтора столетия назад колдуна. Теперь вот еще одна просьба, невесть от кого, убить «Карвена» и тело растворить в кислоте. Такое совпадение не может быть случайным. Да и доктор Аллен наверняка собирался последовать совету некоего Хатчинсона и убить Чарльза Варда. Правда, то письмо не дошло до бородатого чужеземца, но из содержания понятно, что Аллен вынашивал план разделаться с молодым человеком, если он станет слишком «строптивым». Вне всяких сомнений, Аллен был опасен, и, пока он не исполнил задуманное, следовало отправить его туда, откуда он не сможет повредить Чарльзу Варду.

В тот же день, надеясь – вопреки всему – получить хоть какую-то информацию насчет подземных тайн от единственного человека, который мог ее дать, отец и доктор отправились на остров и навестили Чарльза в больнице.

Виллетт без лишних слов приступил к рассказу о том, что он обнаружил под бунгало, и видел, как Чарльз бледнеет от каждой подробности, подтверждающей правдивость доктора, который, наблюдая за реакцией Чарльза, постарался быть подраматичнее, когда дошел до колодцев и неописуемых гибридов в них. Однако Чарльз молчал. Виллетт тоже замолчал, но прежде выразил свое негодование по поводу обреченных на голод существ. Он обвинил молодого человека в чудовищной негуманности и вздрогнул, услыхав в ответ иронический смешок.

Чарльз, не став ничего отрицать, казалось, увидел в происходящем плохую шутку и хмыкнул, будто в словах Виллетта обнаружил что-то забавное. Потом громким шепотом, еще более ужасным из-за произнесенных им слов, он проговорил:

– Черт с ними! Они едят, но им это необязательно! Да им и нечасто выпадает! Месяц, говорите, без еды? Ничего, сэр, не беда! Знаете, какую шутку сыграли с бедным хвастуном Уипплом? Он-то думал, будто вправду всех убил. Сам едва не оглох от шума, а в колодцах никого не увидел и не услышал. Так и не узнал ничего! Дьявол вас раздери, эти проклятые твари воют там с тех пор, как сто пятьдесят семь лет назад убили Карвена!

Больше Виллетт ничего не добился от молодого человека. Покоробленный, но против воли поверивший в эти слова, Виллетт продолжал рассказ в надежде, что хоть какая-нибудь подробность лишит молодого человека его ненормального самообладания. Глядя на его лицо, доктор не мог не ужаснуться происшедшим на нем за несколько месяцев переменам. Если честно, то Чарльз теперь внушал страх. Разволновался он в первый раз, когда доктор Виллетт упомянул комнату с формулой и зеленоватый порошок. Насмешливое выражение появилось на его лице, стоило Виллетту сказать о надписях на стенах подземной комнаты. Он даже посмел возразить, мол, они все очень старые и не имеют никакого смысла для человека, незнакомого по-настоящему с историей колдовства.

– Знай вы слова, – сказал он, – которые могут вызвать к жизни порошок в чаше, вас бы сейчас тут не было. Это номер сто восемнадцатый в моей картотеке, и, уверяю вас, вы были бы потрясены, загляни вы в список, который находится в другой комнате. Я его еще ни разу не вызывал, но как раз собирался это сделать, когда вы приехали, чтобы сопроводить меня в больницу.

Тут Виллетт сказал ему о произнесенной формуле и о черно-зеленом дыме и в первый раз увидел страх на лице Чарльза Варда.

– Он явился, и вы живы!

Вард забыл о шепоте и произнес это звучным и неестественно резонирующим голосом, а доктор Виллетт, словно осененный свыше, ответил ему запомнившейся фразой из письма:

– Говорите, номер сто восемнадцатый? Не забывайте, однако, что из десяти камней девять давно уже другие. Пока не спросишь, до тех пор не узнаешь наверняка.

И в ту же минуту он достал послание из кармана и помахал им перед лицом своего пациента, никак не ожидая, что Чарльз Вард лишится из-за этого чувств.

Беседа проходила, естественно, в полной тайне от психиатров, работавших в больнице, чтобы они не обвинили отца Чарльза Варда и семейного врача Вардов в стимуляции бреда у их подопечного. Поэтому, не зовя никого на помощь, доктор Виллетт и мистер Вард сами подняли несчастного молодого человека и положили на кровать.

Приходя в себя, он несколько раз сказал что-то насчет одного слова, которое должен немедленно сообщить Орну и Хатчинсону, а когда сознание полностью вернулось к Чарльзу, то доктор заявил, что из этих двух людей по крайней мере один люто его ненавидит и подал доктору Аллену совет убить его. Это открытие не произвело на больного никакого впечатления, но еще прежде, чем оно было сделано, посетители могли заметить, что у него затравленный вид.

Больше он беседовать не захотел, так что Виллетт и его отец немедленно удалились, не забыв еще раз напомнить об опасности, угрожающей со стороны бородатого Аллена, и получив в ответ уверения о принятых мерах предосторожности. Чарльз произнес это с такой зловещей усмешкой, что обоим пожилым джентльменам стало не по себе. Однако они не обеспокоились насчет переписки Чарльза с парочкой чудовищных колдунов в Европе, ибо знали о строжайшей перлюстрации его корреспонденции.

История Орна и Хатчинсона имела любопытное продолжение, если только они в самом деле были изгнанными из Салема колдунами. Движимый неясным предчувствием среди кошмаров тех месяцев, доктор Виллетт заключил договор с международным пресс-центром, попросив отслеживать для него все материалы, связанные с несчастными случаями и преступлениями в Праге и Восточной Трансильвании, и через полгода среди множества полученных им вырезок он отыскал два важных сообщения, которые перевел на английский язык.

Одно касалось разрушения среди ночи дома в старейшем районе Праги и исчезновения злого старика по имени Джозеф Наде, который, насколько помнили соседи, всегда жил в нем в полном одиночестве.

Другое касалось сильного взрыва в Трансильванских горах восточнее Рагузы, в результате которого ничего не осталось от пользовавшегося дурной славой замка Ференци. Его хозяина так невзлюбили крестьяне и солдаты, что ему пришлось бы в скором времени отправляться в Бухарест для сурового допроса, если бы взрыв не положил конец столь долгой жизни, что никто не знал, когда она началась.

Виллетт понял – рука, написавшая ему записку, в силах иметь дело и с более грозным оружием. И если Карвен оставлен на его попечении, то найти Орна и Хатчинсона и расправиться с ними автор счел своим долгом.

6

Наутро доктор Виллетт постарался как можно раньше приехать к мистеру Варду, желая присутствовать на его беседе с сыщиками. Он понимал, что необходимо любой ценой уничтожить или засадить в тюрьму Аллена – или Карвена, если кто-то воспримет всерьез его якобы реинкарнацию, – и сказал об этом мистеру Варду, пока они ждали в комнате на нижнем этаже, так как непонятный и неприятный запах пропитал верхние этажи дома. Слуги поговаривали, что это – проклятие исчезнувшего портрета Карвена.

В девять часов явились три сыщика и немедленно приступили к докладу. К сожалению, им не удалось отыскать ни мулата, которого звали Брава Тони Гомес, на что они очень рассчитывали, ни одного свидетельства о том, откуда взялся доктор Аллен и куда он подевался, тем не менее они собрали довольно много сведений о загадочном чужестранце. Аллен поразил воображение жителей Потюксета своим не вполне естественным видом, и все единодушно утверждали, что борода у него фальшивая или крашеная. Сыщики подтвердили общее мнение, обнаружив и фальшивую бороду, и черные очки в его комнате в зловещем бунгало.

Его голос, и это мистер Вард мог засвидетельствовать сам, ибо имел с ним телефонный разговор, был таким глубоким и словно пустым, что забыть его оказалось невозможно, а взгляд – невыносимо тяжелым, даже несмотря на черные очки в роговой оправе.

Один торговец, которому пришлось иметь с ним дело, обратил внимание на его почерк, который поразил его своей несовременной причудливостью. Торговцу показали какие-то заметки неясного содержания, найденные в его комнате, и он идентифицировал почерк.

Большинство людей приписывало не столько Варду, сколько Аллену нападения вампиров, которых случилось довольно много предыдущим летом. Были опрошены также полицейские, посетившие бунгало после неприятного инцидента с грабежом грузовика. Они не заметили ничего особенно страшного в докторе Аллене, однако признали, что он вел себя как главный в странном темном доме. Разглядеть его там по-настоящему им, в общем-то, не удалось, но они все равно узнали бы его, если бы увидели вновь. Им тоже борода показалась ненатуральной, и еще они заметили у него справа на лбу, прямо над черными очками шрам. Что касается обыска комнаты, то он ничего не дал, кроме бороды и очков, да еще нескольких страничек с причудливым почерком, в котором Виллетт сразу же узнал почерк Карвена, известный ему по его рукописям, и почерк Чарльза Варда, которым было исписано множество страниц в исчезнувших кошмарных катакомбах.

Теперь, когда доктор Виллетт и мистер Вард уже столько знали, им открылись такие глубокие всеобъемлющие космические бездны страха, что они внутренне содрогнулись, ибо обоим тотчас пришла в голову одна смутная и неправдоподобная догадка. Фальшивая борода и черные очки, причудливый почерк Карвена, старый портрет с крошечным шрамом на лбу – в больнице непохожий на себя Чарльз с таким же шрамом, – по телефону глухой и словно пустой голос, который вспомнился мистеру Варду, когда его сын от волнения забыл о жалком шепоте, на который он был якобы обречен болезнью.

Кто видел Чарльза и Аллена вместе? Полицейские видели один раз. А потом? Аллен уехал, когда Чарльз неожиданно забыл о своем страхе и переселился в Потюксет. Карвен – Аллен – Вард. По какому дьявольскому умыслу сплавились воедино две эпохи и два человека? Еще это проклятое сходство портрета с Чарльзом… Разве он не следил постоянно за мальчиком? Разве не следовал за ним взглядом? И зачем Аллену и Чарльзу подделывать почерк Джозефа Карвена, даже когда они наедине с собой и за ними никто не наблюдает? А их ужасная работа – исчезнувший тайный кошмар, состаривший доктора, голодные чудовища в зловещих ямах, страшная формула, произнесение которой привело к неописуемым результатам, послание, писанное минускулами, в кармане Виллетта, документы, письма, разговоры о могилах и «солях», открытие… Ради чего все это?

Мистер Вард сделал самое разумное из всего возможного. Заставив себя не думать, зачем он так поступает, он дал сыщикам нечто для показа торговцам в Потюксете, которые видели доктора Аллена. Нечто было фотографией его несчастного сына, на которой он аккуратно пририсовал чернилами массивные очки и черную бороду, взятые в комнате Аллена.

Два часа он и доктор просидели в ожидании, не выходя из гнетуще действовавшего на всех дома, в котором сгущались страх и вонь и пустая панель в библиотеке наверху зловеще глядела, глядела, глядела. Наконец возвратились сыщики. Да, на подрисованной фотографии торговцы узнали доктора Аллена. Мистер Вард побелел, а доктор Виллетт вытер платком неожиданно вспотевший лоб. Аллен – Вард – Карвен. Даже думать об этом и то было страшно. Что мальчик вызвал из небытия и что оно с ним сделало? Что в действительности произошло? Кем был Аллен, который хотел убить Чарльза за «строптивость», и почему обреченный юноша в постскриптуме своего последнего отчаянного письма требовал уничтожить Аллена кислотой? И почему в послании, писанном минускулами, о происхождении которого никто не осмеливался сказать ни слова, тоже говорится о кислоте, но только в отношении «Карвена»?

Кто кого заменил и когда это случилось? В тот день, когда доктор получил последнее отчаянное письмо Чарльза… он нервничал с утра, а потом стал неузнаваем. Выскользнул незаметно из дома и открыто возвратился обратно, пройдя мимо охранявших его людей. Значит, пока его не было дома? Нет… Он же кричал в ужасе, когда вошел в свой кабинет… в эту самую комнату. Что он нашел? Нет, не так… Кто нашел его? Двойник, который открыто возвратился в дом, ведь никто не видел, как он ушел?.. Чужеродная кошмарная тень набросилась на дрожащее человеческое существо, которое не покидало стен дома? Привратник вроде говорил о странном шуме…

Виллетт позвонил, попросил позвать привратника и на ухо задал ему несколько вопросов. По-видимому, что-то здесь было неладное. Шум был – крик, стон, хрипение, потом то ли грохот, то ли треск, то ли топот, то ли и то, и другое, и третье вместе. И мистер Чарльз как будто стал совсем другим, когда молча вышел из дома. Привратник заметно дрожал, пока рассказывал, и все время принюхивался к вони, шедшей из распахнутого наверху окна.

В доме поселился неодолимый страх, и только деловитые сыщики, казалось, не желали ничего замечать. Правда, и в них была заметна некоторая растерянность, так как они обнаружили нечто такое, что им пришлось не по вкусу. Доктор Виллетт, не обращая ни на кого внимания, погрузился в недолгие и пугающие размышления. Время от времени он принимался что-то бормотать, выстраивая в голове новую устрашающую цепочку кошмарных событий.

В конце концов мистер Вард подал знак, что беседа закончена, и все, кроме него и доктора, покинули комнату. Стоял полдень, однако в комнате царили сумерки, словно ночь примерялась поглотить захваченный фантомом дом. Виллетт с самым серьезным видом заговорил с хозяином и потребовал, чтобы дальнейшее расследование дела он предоставил ему. Он предполагал, что возникнут некоторые неприятные обстоятельства, которые другу вынести легче, чем отцу. В качестве семейного врача он хотел получить полную свободу действий и сообщил, что в первую очередь отправляется в заброшенную библиотеку, ибо у деревянной панели над камином стала слишком зловещая аура, какой не было, даже когда сам коварный Джозеф Карвен смотрел с нее, после чего попросил не тревожить его, пока он сам не сочтет нужным появиться вновь.

Мистер Вард, у которого голова шла кругом от обрушивавшихся на него со всех сторон – одно страшнее другого – известий, ничего не возразил, и через полчаса доктор уже заперся в темной комнате, где на стене висела деревянная панель с Олни-корт. Отец чутко прислушивался к доносившимся оттуда звукам – сначала к скрипу передвигаемой мебели, потом к стуку и треску открываемой тугой двери. После этого до него донесся приглушенный крик, подавленное рыдание и стук торопливо захлопнутой двери.

Почти тотчас повернулся ключ и непохожий на себя Виллетт появился на пороге, требуя дров для настоящего камина в южной стене. В комнате-де холодно, а от электрического камина никакого толка. Мистер Вард не посмел задать ему ни одного вопроса, но немедленно послал за поленьями, и слуга, который складывал их в библиотеке, заметно дрожал от страха. Тем временем Виллетт успел побывать в заброшенной лаборатории и забрать оттуда кое-что, оставшееся после июльского переезда Чарльза и сложенное им в прикрытую сверху корзину – подальше от глаз мистера Варда.

Потом доктор опять заперся в библиотеке, и по дыму, повалившему в небо и застлавшему окна, нетрудно было догадаться, что он разжег огонь в камине. Довольно долго до мистера Варда доносилось лишь шуршание газет, потом он опять услыхал стук открываемой двери, следом грохот, словно что-то упало, и удары, которые не понравились всем, кто прислушивался к происходящему в библиотеке. Дважды Виллетт приглушенно крикнул, и тотчас непонятный омерзительный шорох наполнил дом.

Прибиваемый ветром дым стал черным и вонючим, и все принялись жалеть, что погода не помогает развеять тяжелую едкую завесу. У мистера Варда закружилась голова, а слуги сбились в кучу и, не отрываясь, смотрели в окно. Время тянулось долго, но в конце концов дым начал светлеть, и за закрытой дверью доктор принялся скрести, мыть, тереть. Потом, хлопнув какой-то дверью, Виллетт – мрачный, бледный, измученный – покинул библиотеку, держа в руках ту самую корзину, которую он взял в лаборатории. Окно он оставил открытым, и в проклятую комнату, где по-новому пахло дезинфицирующими средствами, хлынул чистый свежий воздух с улицы.

Старинная панель осталась на месте, однако она уже не вселяла ужас, наоборот, казалась чистой и красивой, словно никогда не было на ней портрета Джозефа Карвена. Близился вечер, но на сей раз сумерки никого не страшили, разве что внушали легкую грусть. Доктор никогда никому не рассказывал, что он делал в библиотеке. И даже мистеру Варду он лишь заметил:

– Я не могу ответить ни на один вопрос, но знайте, что есть разное колдовство. На сей раз дом очищен от зла. Спите спокойно.

7

Это «очищение» стало для доктора Виллетта почти таким же тяжелым испытанием, как его блуждания по подземелью, поэтому едва он добрался до собственного дома, как свалился замертво. Три дня он не выходил из своей комнаты, хотя слуги и болтали что-то насчет его отлучки в ночь под среду, когда входная дверь небывало тихо открылась и закрылась. К счастью, воображение у слуг небогатое, а иначе они заволновались бы, прочитав заметку в «Ивнинг баллетин» за четверг.

«НА СЕВЕРНОМ КЛАДБИЩЕ ОПЯТЬ ОРУДУЮТ ГРОБОКОПАТЕЛИ

После десяти тихих месяцев, прошедших с той ночи, когда гробокопатели осквернили могилу Уидена на Северном кладбище, ночной сторож Роберт Харт вновь застал злоумышленника за работой. В два часа ночи, случайно выглянув в окно, Харт заметил луч фонарика в северной части кладбища и, открыв дверь, отлично разглядел силуэт мужчины с лопатой в руках. Он бросился к нему, однако мужчина побежал к главным воротам и скрылся в уличной темноте, прежде чем сторож сумел его догнать.

Подобно прежним гробокопателям, орудовавшим в прошлом году, этот нарушитель спокойствия тоже не нанес кладбищу особого урона. На участке, принадлежащем семье Вардов, остались следы лопаты, однако ни одна могила не повреждена.

Харт не может в подробностях описать внешность мужчины, однако говорит, что он маленького роста и у него большая борода. Сторож считает, что все три случая связаны между собой, однако полицейские с ним не согласны из-за второго дикого инцидента, когда выкопали гроб и разбили памятник.

Первый инцидент, когда, как считается, злоумышленники пытались что-то закопать, имел место в марте прошлого года, и в преступлении подозревались бутлегеры, искавшие место для тайного склада спиртных напитков. Возможно, как говорит сержант Райли, третий инцидент того же рода. Полиция принимает меры, чтобы обезвредить банду, ответственную за совершенные преступления».

Весь четверг доктор Виллетт отдыхал, словно набираясь сил после трудных дел или в преддверии их. Вечером он сел за письмо мистеру Варду, которое отправил утром и из-за которого совсем было растерявшийся отец надолго задумался. Мистер Вард все эти дни не работал, так как никак не мог оправиться от шока, вызванного пугающим отчетом сыщиков и зловещим «очищением», однако письмо доктора несколько успокоило его, несмотря на обещанное им несчастье и новые тайны.

«Барнс-стрит, 10,

Провиденс, Род-Айленд,

12 апреля 1928 года

Дорогой Теодор!

Я понимаю, что должен кое-что объяснить тебе, прежде чем сделать то, что я собираюсь сделать завтра утром. Этим завершится то страшное, через что нам пришлось пройти (мне кажется, ни одна живая душа теперь не отыщет то дьявольское место, о котором мы с тобой знаем), однако, боюсь, тебе не обрести покоя, пока я не уверю тебя, что это и в самом деле конец.

Ты знаешь меня с малолетства, поэтому, смею думать, ты мне доверяешь, когда я говорю, что некоторых вещей не стоит касаться. Для тебя будет лучше, если ты не станешь расследовать дальше дело Чарльза и не скажешь его матери больше того, что она уже знает. К тому времени, когда я приеду к тебе завтра, Чарльз исчезнет из больницы. Пусть это только и останется в памяти людей. Он был безумен, и он сбежал. Ты не будешь больше посылать его матери напечатанные на машинке письма и постепенно расскажешь ей о его болезни. Советую тебе поехать к ней в Атлантик-Сити и отдохнуть там. Один Бог знает, как тебе необходим сейчас отдых, да и мне тоже. Я отправлюсь на юг, чтобы немножко успокоиться и собраться с силами.

Не задавай мне никаких вопросов, когда я приеду. Возможно, что-то у меня не получится, но тогда я сам обо всем тебе расскажу. Отныне тебе не о чем беспокоиться. Чарльзу уже никто, совсем никто не угрожает. Он теперь… теперь он в гораздо большей безопасности, чем когда-либо. И не бойся Аллена, или то… того, что он есть. Он в прошлом. Там же, где портрет Джозефа Карвена. Когда я позвоню в дверь, можешь быть совершенно уверен, что этого существа нет на свете. И пусть писанное минускулами послание никогда больше не потревожит твой покой и покой твоих близких.

Однако тебе надо приготовиться к большому горю и подготовить к нему твою жену. Скажу тебе откровенно. Бегство Чарльза не означает его возвращения к тебе. Он стал жертвой необычной болезни, как ты, верно, сам догадался по изменениям, происшедшим в его организме и в его душе. Не надейся увидеться с ним вновь. Пусть тебе станет утешением то, что он никогда не был злодеем или сумасшедшим. Живого, умного, любознательного мальчика погубила страсть к таинственному прошлому. Он столкнулся с вещами, о которых простому смертному лучше не знать, и дошел до таких глубин, какие не нужны людям, а потом что-то вышло из тех лет и поглотило его.

А теперь о деле, по поводу которого я должен просить тебя поверить мне на слово. Увы, нам не приходится сомневаться в судьбе Чарльза. Думаю, за год, если ты пожелаешь, ты сможешь придумать приемлемую историю о смерти мальчика. Поставь памятник на своем участке в десяти футах севернее могилы твоего отца, ибо там точное место последнего успокоения твоего сына. И не бойся ничего ненормального и сверхъестественного. Прах в могиле принадлежит твоему сыну, твоей плоти и крови – настоящему Чарльзу Декстеру Варду, душу которого ты пестовал с младенчества, – настоящему Чарльзу, у которого есть родинка на бедре и нет черного колдовского пятна на груди и шрама на лбу. Тому самому Чарльзу, который не совершал зла и заплатил жизнью за «строптивость».

Вот и все. Чарльза нет, и через год ты поставишь ему памятник. Не спрашивай меня завтра ни о чем. И верь, что честь твоей семьи осталась незапятнанной.

С самой искренней любовью и пожеланием быть сильным, спокойным и стойким.

Твой друг Маринус Б. Виллетт».

Итак, утром тринадцатого апреля 1928 года, в пятницу, Маринус Бикнелл Виллетт навестил Чарльза Декстера Варда в частной больнице доктора Уэйта на Конаникут-Айленд. Молодой человек не пытался уклониться от встречи, однако смотрел угрюмо и, по-видимому, не собирался начинать разговор, как того хотелось Виллетту. Обнаруженное доктором тайное подземелье и то, что он пережил там, породило новый источник взаимного недоверия, поэтому, обменявшись обычными приветствиями, оба затаились. Напряжение усилилось, когда Вард впервые за все время угадал по застывшему лицу доктора страшную цель его прихода. Он испугался, поняв, что со времени последнего визита с Виллеттом произошла перемена и перед ним не заботливый семейный врач Вардов, а беспощадный, неумолимый мститель.

Вард побелел как мел, и Виллетту пришлось заговорить первым.

– Я еще кое-что нашел, – сказал он, – и предупреждаю, пришел час расплаты.

– Опять копали и обнаружили еще парочку голодных малышек? – иронически переспросил молодой человек.

Было очевидно, что он решил не сдаваться.

– Нет, – медленно проговорил Виллетт. – На сей раз я не копал. Мы наняли сыщиков навести справки о докторе Аллене, и они отыскали в бунгало фальшивую бороду и черные очки.

– Прекрасно, – отозвался взволнованный хозяин палаты, стараясь держать оскорбительно-насмешливый тон. – Надеюсь, они вам идут больше, чем ваши очки и борода.

– Они бы вам подошли, – спокойно, словно заранее все продумав, ответил Виллетт. – Да ведь они и шли вам.

Когда Виллетт произнес эти слова, ему показалось, будто туча закрыла солнце, хотя тени на полу лежали по-прежнему.

Вард рискнул:

– И это все, за что я должен расплачиваться? А если мне хотелось время от времени менять обличье?

– Нет, – сурово возразил Виллетт, – вы меня опять не поняли. Если человек хочет время от времени менять обличье, это его дело, но только в том случае, если он вообще имеет право на обличье и если он не убивает того, кто вызвал его из небытия.

Вард не выдержал:

– Ну же, сэр, что вы еще там отыскали и чего вы от меня хотите?

Доктор немного помолчал, словно подбирая слова для решительного объяснения.

– Я нашел, – наконец проговорил он, – кое-что в шкафу за деревянной панелью, на которой был портрет, сжег это и похоронил на том месте, где должна быть могила Чарльза Декстера Варда.

Сумасшедший, тяжело дыша, вскочил со стула:

– Черт подери, кто вам сказал?.. Кто поверит, что это он, когда уже два месяца есть я? Что вы намерены делать?

Виллетт, хоть и был маленького роста, выглядел столь величественно, что одним взмахом руки заставил его замолчать.

– Я никому ничего не сказал. Это не обыкновенное дело… Безумие вне времени, кошмар вне пространства… Такое не под силу полиции, адвокатам, судам и психиатрам. Слава богу, природа одарила меня толикой воображения, и я смог докопаться до истины. Тебе не обмануть меня, Джозеф Карвен, потому что я верю в твое колдовство!

Я знаю, ты сотворил колдовство и заполучил благодаря ему своего потомка и двойника. Я знаю, как ты заставил его интересоваться прошлым и выкопать тебя из забытой могилы. Я знаю, что он прятал тебя в своей лаборатории, пока ты изучал современные науки и вампирствовал по ночам. А потом ты надел бороду и очки, чтобы никому не пришло в голову поинтересоваться вашим безбожным сходством. Я знаю, что ты задумал сделать, когда ему не понравилось святотатственное осквернение могил по всей земле, и что ты задумал совершить потом, и я знаю, как ты это сделал.

Ты снял бороду и очки и обманул охранявших дом людей. Они подумали, будто это он вернулся, и они подумали, будто он ушел, когда ты задушил его и спрятал тело в шкафу. Однако тебе в голову не пришло, что вы разные внутри. Ты сглупил, Карвен, положившись на внешнее сходство. Почему ты не подумал о том, как будешь разговаривать, о своем голосе, о своем почерке? Видишь, у тебя ничего не вышло. Тебе лучше знать, кто подложил мне записку в карман, однако предупреждаю, он сделал это не напрасно. Есть кошмары, которые надо стирать с лица земли, и, не сомневаюсь, автор записки навестит Орна и Хатчинсона. Один из них как-то предостерег тебя, чтобы ты не вызывал того, с кем не можешь справиться. Один раз ты уже поплатился наверняка за это, и теперь твое собственное злое колдовство убьет тебя. Карвен, человек может бороться с Природой, но только до определенных пределов. Все кошмары, которые ты породил, восстанут против тебя.

Доктор замолчал, услыхав вопль, вырвавшийся у того, кто стоял против него. Понимая, что он на острове один, без оружия и любая попытка насилия с его стороны приведет в палату дюжину санитаров, Джозеф Карвен прибег к помощи старинного и испытанного средства и принялся указательными пальцами творить каббалистические знаки, произнося одновременно глухим резонирующим голосом, который уже не считал нужным скрывать, слова ужасной формулы:

– ПЕР АДОНАИ ЭЛОИМ, АДОНАИ ИЕГОВА, АДОНАИ САВАОФ, МЕТРАТОН…

Но и Виллетт не стал ждать. Едва во дворе завыли собаки, едва с воды потянуло холодным ветром, как доктор торжественно продекламировал то, что приготовил для Карвена – око за око, колдовство за колдовство, – отлично запомнив урок, выученный им в подземелье! Звучным голосом Маринус Бикнелл Виллетт произнес вторую часть формулы, первая часть которой вызвала из небытия автора минускул, то таинственное заклинание, написанное под знаком «Хвоста дракона», под знаком уходящим:

«ОГТРОД АИ’Ф

ГЕБ’Л-ИИ’Х

ЙОГ-СОТОТ

‘НГА’НГАИ’Й

ЗХРО!»

Как только Виллетт начал говорить, слова замерли на губах больного. Не в силах ничего сказать, чудовище продолжало отчаянно чертить в воздухе колдовские знаки, пока у него не онемели руки. Наконец Виллетт произнес имя Йог-Сотота, и тут началось нечто невообразимое. Это не было простым исчезновением, это было преобразованием, или рекапитуляцией, и Виллетт закрыл глаза, чтобы не лишиться чувств, пока не договорит до конца заклинание.

Он не лишился чувств, и человек, порожденный безбожным временем и запретными тайнами, больше ни разу не обеспокоил землю. Это был конец безумия, пришедшего из глубины веков, и конец истории Чарльза Декстера Варда.

Открыв глаза, прежде чем покинуть комнату, ставшую вместилищем кошмара, доктор Виллетт понял, что не зря хранил формулу в памяти. Как он предполагал, ему не понадобилась кислота. Подобно своему портрету за год до этого, Джозеф Карвен рассыпался на полу мелким голубовато-серым порошком.

1941

Данвичский кошмар

Горгоны, Гидры и Химеры – страшные рассказы о Келено и Гарпиях – могут вновь возникать в суеверных умах, но они были там и раньше. Они – копии, типы, а архетипы заключены в нас самих испокон веку. Почему бы иначе то, что нам известно как ложное, волнует нас? Неужели это естественно, что мы ужасаемся ему, считая, будто в его силах причинить нам зло? Его жизнь исчисляется не телесным бытием… оно было и без телесной оболочки и было таким же… Страх, который мы испытываем, чисто душевный страх – и он тем сильнее, чем беспредметнее, и более всего мучает нас в безгрешные детские годы, – и в этом трудность, преодоление которой могло бы помочь заглянуть в доземную жизнь или, по крайней мере, на темную сторону дожизни.

Чарльз Лэм. «Ведьмы и другие ночные страхи»

I

Если путешественник, оказавшись в северной части центрального Массачусетса, выберет неправильный путь на развилке дорог сразу за Страной Священника, где соединяются Вилы Эйлсбери, то он попадет в прелюбопытную пустошь. Отсюда ему придется все время идти вверх, и поросшие эрикой камни будут сужать и без того неширокую петляющую дорогу. Деревья довольно часто встречающихся рощ покажутся ему слишком большими, да и буйство привольно растущих трав и кустов здесь, какое нечасто встретишь в других местах. В то же время поля редкие и жалкие, и дома, расположенные довольно далеко друг от друга, все как один несут на себе печать старости, нищеты и разрушения. Сам не зная почему, путешественник поостережется спрашивать дорогу у угрюмых жителей, изредка провожающих его взглядами то с покосившегося крыльца, то с горного луга. Эти люди даже с виду так замкнуты и несговорчивы, что волей-неволей приходят на ум мысли о неких запретных вещах, от которых лучше держаться подальше. По мере того как дорога поднимается выше и внизу остаются густые леса, ощущение беспокойства нарастает. Слишком тут круглые и симметричные вершины, чтобы чувствовать себя легко и спокойно, тем более время от времени на фоне чистого неба ясно видны высокие каменные колонны, как бы завершающие гору.

Дорогу то и дело пересекают лощины и овраги неведомой глубины, и деревянные мосты не производят впечатления надежности. Когда же дорога начинает спускаться вниз, то зрелище болот не доставляет путешественнику удовольствия, а вечером может даже напугать, когда вдруг закричат скрытые от глаз козодои и видимо-невидимо светляков пускаются в пляс под хриплые и неотвязные ритмы лягушачьих песен.

Когда видишь горы вблизи, то леса на их крутых склонах пугают больше, чем увенчанные колоннами каменные вершины. Они такие темные и непроглядные, что не хочется приближаться к ним, но другой дороги нет. С крытого моста видна деревушка, притулившаяся между рекой и вертикальной стеной Круглой горы, прогнившие крыши которой куда как старее всех остальных в округе. Если подойти поближе, то зрелище брошенных и разрушающихся домов, а также полуразвалившейся церкви на месте когда-то процветавшего поселения действует угнетающе. Ступать на мост страшно, но и другого пути нет. К тому же от деревенской улицы, то ли на самом деле, то ли так кажется, поднимается слабый и удушливый запах, словно именно так должны пахнуть плесень и гниль веков. Эти места всегда покидаешь с радостью, а там узкая дорога идет вокруг гор через равнину и вновь выходит к Вилам Эйлсбери. Через какое-то время путешественник, возможно, узнает, что он побывал в Данвиче.

Чужаки редко сюда заглядывают, а после одного кошмара с дорог убрали все указатели. Если мерить обычными эстетическими мерками, то места здесь на редкость красивые, однако нашествия художников и туристов не наблюдается. Два столетия назад, когда никто не смеялся над разговорами о ведьминской крови, о поклонении Сатане и о странных обитателях леса, в обычае было как-то объяснять свое нежелание ехать туда. В наш разумный век, поскольку данвичское чудовище 1928 года постарались замолчать те, кому было дорого процветание города, люди объезжают его стороной, сами не зная почему. Вероятно, одна из причин, хотя это не относится к неинформированной части туристов, заключается в отталкивающей деградации местного населения, которое почти без сопротивления поддалось, увы, обычному для задворок Новой Англии явлению. Оно как будто сформировалось в особую расу с вполне определенными умственными и физическими показателями вырождения в результате браков между близкими родственниками. Средний уровень интеллекта тут чрезвычайно низок, но в летописях дым стоит коромыслом от ничем не прикрытых пороков, слегка завуалированных убийств, инцеста и прочих деяний немыслимой жестокости и извращенности. Здешняя аристократия, состоящая из потомков двух или трех привилегированных семейств, которые явились сюда из Салема в 1692 году, держится чуть выше общего уровня, хотя многие ее ветви уже настолько растворились в своем окружении, что только имена еще напоминают о предках, которых они позорят. Некоторые из Уэйтли и Бишопов до сих пор посылают своих сыновей в Гарвард и Мискатоник, после чего те редко возвращаются под гниющий родительский кров.

Никто, даже знающие о данвичском кошмаре, не скажет вам в точности, что происходит в Данвиче, хотя старинные легенды рассказывают о не освященных Церковью обычаях и тайных собраниях индейцев, во время которых они вызывали запретных духов тьмы из больших круглых гор и устраивали оргиастические моления, на которые те отвечали из-под земли страшным грохотом. В 1747 году преподобный Абийах Хоадли, явившись в конгрегационную церковь в Данвиче, произнес знаменитую проповедь о близости Сатаны и его бесов, в которой сказал:

– Следует признать, что богохульство адских демонов слишком хорошо всем известно, чтобы его отрицать, ибо проклятые Голоса Азазела и Вузраэла, Вельзевула и Велиала слышали из-под земли десятки заслуживающих доверия Свидетелей. Я сам не более двух недель назад слышал Речи злых Сил за моим Домом на Горе, сопровождавшиеся такими Треском, Грохотом, Стонами, Визгом и Шипением, какие не под силу издать Земным Творениям. Они пришли из Пещер, отыскать которые можно только с помощью черной Магии, а отпереть – во власти одного лишь дьявола.

Мистер Хоадли вскоре после этой проповеди исчез, однако ее текст, отпечатанный в Спрингфилде, существует и поныне. О шуме в горах не переставали говорить из года в год, и до сих пор он вызывает удивление у геологов и физиографов.

Еще рассказывают о мерзкой вони возле каменных колонн на вершинах и о том, что в определенные часы и с определенного места на дне пропасти можно услышать, как поднимаются наверх бестелесные существа. А некоторые до сих пор не оставляют попыток объяснить происхождение Дьявольского Хмельника – открытого и продуваемого ветрами склона, на котором не растет ни дерева, ни кустика, ни травинки. К тому же местные жители до смерти боятся бесчисленных козодоев, которые в теплые ночи не дают спать своими криками. Говорят, эти птицы, как психопомпы, лежат и ждут души умерших, и их жуткие крики усиливаются и затихают в такт прерывистому дыханию страдальца. Если им удается поймать едва отлетевшую душу, то они устремляются прочь, заходясь в дьявольском хохоте, а если не удается, они разочарованно смолкают, хотя и не сразу.

Эти сказки, конечно же, наивны и смешны, ибо дошли до нас из далекой древности. В самом деле, Данвич немыслимо стар, он гораздо старше любого из поселений на тридцать миль кругом. В южной его части еще сохранились стены в подвале и труба на крыше дома Бишопов, построенного до 1700 года, тогда как развалины мельницы на водопаде, построенной в 1806 году, представляют собой образец самой поздней архитектуры. Промышленность здесь не привилась, и фабричное движение девятнадцатого столетия оказалось скоротечным. Древнее всего здесь круглые кольца каменных колонн, воздвигнутых на вершинах, но обыкновенно их относят ко времени, когда тут жили индейцы, то есть до прихода белых поселенцев. Огромное количество черепов и вообще костей, найденных внутри их и вокруг довольно просторной и похожей на стол вершины Сторожевой горы, укрепило всеобщую уверенность в том, что здесь в прежние времена были кладбища покамтуков, хотя многие этнографы, утверждая абсурдность этой теории, настаивают на том, что в этих местах находятся останки кавказцев.

II

В Данвиче, в большом и лишь частично жилом доме, расположившемся на отшибе, милях в четырех от поселка и полутора милях от ближайшего жилья, в воскресенье второго февраля 1913 года в пять часов утра родился Уилбер Уэйтли. День запомнили потому, что он пришелся на Сретенье, которое жители Данвича верно блюдут, но под другим именем, а еще потому, что в горах очень шумело и собаки накануне пролаяли до самого утра без перерыва. Менее достойно упоминания то, что мать новорожденного, принадлежавшая к вырождающейся ветви Уэйтли, была кособокой и некрасивой альбиноской лет тридцати пяти и жила вдвоем со старым полусумасшедшим отцом, о колдовском искусстве которого со страхом шептались в Данвиче. У Лавинии Уэйтли не было законного мужа, однако она, вопреки здешнему обычаю, и не подумала отказаться от младенца, предоставив людям болтать, сколько им вздумается, что они и делали, о его отце. Более того, она как будто даже гордилась своим смуглым и козлоподобным сыном, который не перенял от нее болезненный красноглазый альбинизм, и, никого не стесняясь, пророчила ему великую силу и необыкновенное будущее.

Лавиния могла себе это позволить, потому что единственная во всем Данвиче бродила в грозу по горам и пыталась читать огромные, странно пахнущие книги, которые двести лет собирали ее предки и которые были все в дырках от червей и рассыпались, стоило взять их в руки. Она ни одного дня не училась в школе, но была напичкана древними сказаниями, которые ей рассказывал старик Уэйтли. Люди боялись их одинокого дома, потому что думали, будто Уэйтли занимается черной магией, и внезапная насильственная смерть миссис Уэйтли, когда Лавинии исполнилось всего двенадцать лет, только ухудшила положение. Предоставленная самой себе в отцовском доме, Лавиния целыми днями предавалась неуемным фантазиям или придумывала себе разные занятия, так как заботы о домашнем хозяйстве, в котором не наблюдалось ни чистоты, ни порядка, отнимали у нее немного времени.

В ту ночь, когда родился Уилбер, страшные крики заглушали привычный шум в горах и лай псов, но ни доктор, ни акушерка, насколько известно, не присутствовали при его появлении на свет. Лишь через неделю соседи узнали о младенце, когда старик Уэйтли приехал в Данвич и, не вдаваясь в подробности, поделился новостью с несколькими бездельниками в лавке Осборна. В нем как будто что-то изменилось, словно в его затуманенном сознании появилась тайна, превратившая его из объекта страха в субъект страха, хотя он был не из тех, кого выбивают из седла семейные обстоятельства. При этом он выказывал гордость, замеченную потом в его дочери, а то, что он сказал об отце своего внука, многие крепко запомнили и вспоминали много лет спустя.

– Плевать мне, что люди думают… Коли парнишка Лавинии вырастет в отца, вам еще надоест удивляться. Думаете, кроме вас, тут нет людей? Лавиния кое-что читала и кое-что видела, о чем вы только болтаете между собой. По мне, ее парень получше любого мужа по эту сторону Эйлсбери. Знай вы о горах, сколько я знаю, вы бы тоже в церкви не венчались. Вот что я вам скажу… Когда-нибудь все услышат, как парнишка Лавинии назовет имя своего отца с вершины Сторожевой горы.

В первый месяц жизни только старик Зехария Уэйтли из неугасающей ветви рода Уэйтли видел Уилбера да Мами Бишоп, невенчанная жена Эрла Сойера. Визит Мами был продиктован единственно любопытством, и то, что она потом рассказывала, делало честь ее наблюдательности. Зехария же привел Уэйтли пару коров олдернейской породы, которые тот купил у его сына Кертиса. Это положило начало закупкам скота маленьким семейством Уилбера, которые продолжались вплоть до 1928 года, когда случился данвичский кошмар, однако Уэйтли никогда не жаловался на тесноту в своем полуразвалившемся коровнике. Время от времени обуянные любопытством соседи задавались целью пересчитать стадо, которое паслось на крутом склоне горы над старой фермой, но каждый раз обнаруживали там не больше десяти-двенадцати анемичных доходяг. Несомненно, высокую смертность в стаде Уэйтли можно было бы объяснить отравлением, вызываемым ядовитой травой на пастбище или грибами на гнилых бревнах вечно грязного коровника, если бы не непонятные раны и язвы вокруг надрезов. Кстати, в первые месяцы жизни Уилбера соседи, заходившие к Уэйтли, видели такие же язвы на шее седого небритого старика и его неряхи дочери, вечно ходившей с растрепанными белыми волосами.

Весной, после рождения Уилбера, Лавиния вновь принялась бродить по горам, однако теперь она не выпускала из длинных рук смуглого младенца. Постепенно всеобщий интерес к семейству Уэйтли, едва люди повидали сына Лавинии, сошел на нет, и никто не обращал ни малейшего внимания на его стремительное развитие, в прямом смысле слова не по дням, а по часам. И вправду, Уилбер – это было удивительно, ибо всего-навсего трехмесячным он ни в росте, ни в силе не уступал годовалому ребенку. Двигался он и вопил тоже не как новорожденная кроха, поэтому никому и в голову не пришло удивляться, когда в семь месяцев он сделал первые самостоятельные шаги, а в восемь зашагал вполне уверенно.

Примерно в это время или чуть позже, накануне Дня Всех Святых, люди увидели в полночь высокое пламя на вершине Сторожевой горы, где находится старый, похожий на стол камень, вокруг которого валяется множество отбеленных временем костей. Однако разговоры пошли только после того, как Сайлас Бишоп из процветающих Бишопов сказал, что видел мальчишку и его мать, бежавших на гору за час до появления огня. Сам Сайлас искал заблудившуюся телку, но совсем забыл о ней, когда заметил в свете фонаря две фигуры, почти бесшумно скользившие между деревьями, тем более что нечаянному свидетелю они привиделись совсем голыми. Потом, правда, он засомневался насчет Уилбера, на котором вроде были длинные штаны на ремне с бахромой. Живого и бодрствующего Уилбера всегда видели застегнутым на все пуговицы, и любой беспорядок в одежде, даже угроза такого беспорядка, неизменно внушал ему злобу и страх. Соседи с одобрением отмечали это его отличие от равнодушных к своему виду деда и матери, пока кошмар 1928 года не открыл причину этой аккуратности.

В январе сплетники без особого интереса отметили тот факт, что «чернявый мальчишка Лавинии» заговорил, когда ему исполнилось всего одиннадцать месяцев, причем удивительно, его выговор ничем не напоминал местный, и он совсем не лепетал, как это делают детишки даже лет трех-четырех. Уилбер не был разговорчив, но, произнося слова, он почти неуловимо подражал кому-то явно не из местных, и эта непохожесть на местный говор заключалась не в словах и не в простейших идиомах, которые он употреблял, а в интонации, вероятно, в строении его горла, отчего звуки у него получались какие-то не такие. Его лицо тоже поражало своей взрослостью. Хотя он унаследовал от деда и матери сильно скошенный подбородок, но крупный не по годам нос и огромные, черные, итальянские глаза придавали ему выражение недетской и почти сверхъестественной смышлености. И оно поражало редкой уродливостью. Что-то козлиное или звериное было в его толстых губах, желтоватой пористой коже, жестких курчавых волосах и необычно вытянутых ушах. В Данвиче его вскоре невзлюбили даже больше, чем деда или мать, и едва о нем заходила речь, как все тотчас вспоминали былое колдовство старика Уэйтли и как содрогнулись однажды горы, когда он крикнул страшное имя Йог-Сотот, стоя посреди каменного круга с открытой книгой в руках. Собаки ненавидели мальчика и угрожающе лаяли на него, поэтому ему всегда приходилось быть настороже.

III

Тем временем старик Уэйтли продолжал скупать скот, хотя его стадо не увеличивалось в числе. Кроме того, он срубил несколько деревьев и принялся за ремонт пустовавшей части своего дома – довольно просторного, под островерхой крышей и упиравшегося боком в гору, – тогда как ему с дочерью всегда хватало трех комнат на первом этаже. Судя по тому, как он взялся за столь тяжелую работу, у старика еще было много сил, и хотя временами он бормотал что-то невразумительное, его плотничанье доказывало, что считать он не разучился. Это началось после рождения Уилбера, когда один из сараев с инструментами оказался вдруг приведенным в порядок, заново обшит досками и даже снабжен новым надежным замком. Обновляя второй этаж дома, старик Уилбер продемонстрировал не меньшее мастерство, и его мания сказалась только в том, что он наглухо заколотил все окна. Правда, многие считали это предприятие полным безумием. Менее непонятным было то, что он занялся еще одной комнатой в нижнем этаже – для своего внука. Эту комнату несколько человек видели, но ни один из них не был допущен во второй этаж. Все стены здесь были в прочных полках чуть не до потолка, на которых он самым аккуратным образом расставил изъеденные червями старинные книги и даже куски книг, до этого валявшиеся по углам.

– Я неплохо ими попользовался, – говорил он, пытаясь склеить черную страницу сваренным на ржавой плите домашним клеем, – а мальчишка попользуется еще лучше. Он уж не упустит случая все их прочитать, других-то все равно нет.

Когда Уилберу исполнилось год и семь месяцев, а случилось это в сентябре 1914 года, он совсем напугал соседей своим ростом и своими познаниями. Внешне он походил на четырехлетнего и говорил на редкость разумно. Ему позволялось свободно бегать по горам и полям, и он часто сопровождал мать в ее блужданиях по окрестностям. Дома он разглядывал странные картинки и карты в дедушкиных книгах, пока старик Уэйтли длинными вечерами что-то объяснял ему, а потом задавал вопросы. К этому времени с ремонтом дома было покончено, и все, кто его видел, удивлялись, зачем надо было одно из окон превращать в крепкую дверь, то самое окно, что находилось в стене с восточной стороны и смотрело прямо на гору. Тем более никто не понимал, зачем Уэйтли понадобилось подводить к этой новой двери деревянную лестницу. Примерно в это же время все обратили внимание на то, что старый сарай, после рождения Уилбера тщательно обшитый досками и без окон, но с крепким замком, опять стоит брошенный. Дверь, открываясь и закрываясь, скрипела на петлях, и когда Эрл Сойер один раз заглянул в нее, приведя очередную партию коров старику Уэйтли, то ему стало не по себе от тамошнего ни на что не похожего запаха, в котором, по его собственному утверждению, нет ничего земного и которого нигде нет, кроме как возле индейских кругов на горах. И это притом что дома и сараи в Данвиче никогда не отличались райскими ароматами.

Прошло еще несколько месяцев, в которые не случилось ничего особенного, разве лишь все жители как один готовы были поклясться, что непонятный шум внутри гор усилился еще больше. В 1915 году под самый май начались подземные толчки, которые нельзя было не заметить даже в Эйлсбери, а полгода спустя в День Всех Святых подземный грохот странно совпал по времени со вспышкой пламени – «происки колдунов Уэйтли» – на вершине Сторожевой горы. Уилбер рос не по дням, а по часам и на четвертом году жизни выглядел десятилетним. Он уже сам читал одну книгу за другой, однако говорить стал меньше прежнего. То и дело он, погружаясь в глубокую задумчивость, словно отдалялся ото всех, и тут люди впервые обратили внимание на злобное выражение его козлиного лица. Иногда он бормотал что-то на непонятном языке или напевал странные мелодии, а у слушателей мурашки бежали по спине от необъяснимого ужаса. Собаки ненавидели его пуще прежнего, и ему приходилось брать с собой пистолет, чтобы в целости и сохранности пройти по деревне. Иногда он использовал его, и это не добавляло к нему любви владельцев сторожевых псов.

Немногие посетители дома Уэйтли обычно заставали Лавинию одну на нижнем этаже, тогда как со второго этажа доносились крики и шаги. Она никогда не рассказывала, что ее отец и сын делали там, хотя однажды побелела от страха, когда торговец рыбой, любитель пошутить, дернул закрытую дверь. Потом он рассказывал бездельникам, крутившимся в данвичской лавке, что слышал как будто лошадиный топот у себя над головой. Все тотчас заговорили об отдельном входе наверх и о непонятно куда девающемся скоте и с дрожью в голосе стали пересказывать легенды из юности старика Уэйтли, не забыв о странных существах, которых можно вызывать из недр земли, если вовремя принести вола в жертву языческим богам. Оказывается, все уже заметили, что собаки стали ненавидеть и бояться ферму Уэйтли с не меньшей силой, чем они боялись юного Уэйтли.

В 1917 году началась война, и сквайр Сэйер Уэйтли в качестве председателя местной призывной комиссии прилагал напрасные усилия, чтобы набрать достаточно юношей для отправки в учебный лагерь. Обеспокоенное таким вырождением целого региона, правительство послало в Данвич своих чиновников и медицинских экспертов, о проведенном расследовании которых, вероятно, еще помнят читатели газет Новой Англии. Поднятый шум навел репортеров на Уэйтли, после чего «Бостон глоуб» и «Аркхем адвертайзер» опубликовали цветистые воскресные репортажи о раннем развитии Уилбера, о черной магии старика Уэйтли, о полках со странными книгами, о запертом втором этаже дома, о жуткой таинственности Данвича и о шуме внутри гор. Уилберу уже исполнилось четыре с половиной года, а выглядел он на все пятнадцать. На щеках, над верхней губой и на подбородке у него уже пробивалась черная щетина, да и голос начинал ломаться.

Эрл Сойер привел репортеров и фотографов к Уэйтли и обратил их внимание на странный запах, который как будто просачивался из второго заколоченного этажа фермерского дома. Он сказал, что запах напоминает ему тот, что он уже слышал в сарае, когда его открыли после перестройки дома, а еще тот, который иногда шел от каменных кругов на вершинах гор. Жители Данвича читали репортажи в газетах и смеялись над откровенными нелепостями. Они никак не могли понять, почему столько внимания городские писаки уделили золотым старинным монетам, которыми Уэйтли расплачивался за купленный скот. Сами Уэйтли принимали визитеров с плохо скрываемым раздражением, хотя не осмеливались возбуждать еще большее любопытство своим отказом разговаривать с газетчиками.

IV

На десять лет семейная хроника Уэйтли потерялась в повседневной хронике нездоровой жизни Данвича, привыкшего к их странностям и переставшего обращать внимание на их оргии в Вальпургиеву ночь и в День Всех Святых. Дважды в год они жгли костер на вершине Сторожевой горы, и тогда в горах поднимался шум, раз от раза все громче и громче. А в остальное время странные вещи происходили на ферме, расположенной на отшибе. Время от времени редкие посетители замечали, что шум на втором этаже не прекращается, даже когда вся семья собирается внизу, и они задумались о том, как быстро или, наоборот, медленно приносят в жертву корову или вола. Соседи хотели было обратиться с жалобой в Общество защиты животных, но из этого ничего не вышло, потому что данвичцы не любят привлекать к себе внимание внешнего мира.

В 1923 году, когда Уилберу исполнилось десять лет, а своим умом, голосом, фигурой и заросшим бородой лицом он производил впечатление зрелого мужчины, начался второй великий этап плотницких работ в старом доме. Они велись в пределах верхнего этажа, и по отдельным наблюдениям соседи сделали вывод, что мальчишка и его дед сломали все перегородки и даже потолок или пол чердака, освободив все пространство между потолком первого этажа и высокой крутой крышей. Они разобрали также большую печь, стоявшую посередине, вместе с дымоходом, а вместо нее приспособили железную печурку с легкой трубой, которую вывели в окно.

Весной старик Уэйтли заметил, что очень много козодоев стало прилетать из лощины Холодного Ручья кричать по ночам под его окном. Казалось, он со всей серьезностью отнесся к этому и даже сказал бездельникам в лавке Осборна, что, видно, пришел его час.

– Они всё-то, когда кричат, ладятся под меня, – пожаловался он. – Верно, прилетели по мою душу. Они все знают и уж своего-то не упустят. А вы, ребята, слушайте, как они кричат, и будете знать, заполучили они меня или нет. Если заполучат, то будут кричать и хохотать до рассвета, а если нет – сразу замолчат. Уж мне-то поверьте. Правда, думается мне, не все души, за которыми они охотятся, легко им достаются.

В ночь под праздник урожая в 1924 году Уилбер Уэйтли срочно вызвал доктора Хоутона из Эйлсбери, прискакав ночью на своей единственной лошади в лавку Осборна, где был телефон. Доктор нашел старика Уэйтли в весьма плачевном состоянии. Сердце работало плохо, дыхание сбивалось, предвещая близкий конец. Растолстевшая альбиноска-дочь и не по возрасту бородатый внук стояли возле его кровати, а в это время с пустого второго этажа доносился какой-то тревожный шум: то ли шорох, то плеск, словно морские волны набегали на берег. На доктора, однако, более удручающее впечатление произвели вопли ночных птиц за окном. Бесчисленные полчища козодоев выкрикивали свое дьявольское послание, то затихая, то вновь поднимая голос в точном соответствии с хрипами умирающего. Доктору Хоутону все казалось жутким и противоестественным в этом доме… Он думал, что здесь даже слишком жутко, недаром ему совершенно не хотелось ехать на срочный вызов.

Около часа ночи к старику Уэйтли вернулась память, и он, превозмогая себя, сказал несколько слов внуку:

– Скоро надо будет больше места, Уилли… больше места. Ты растешь… а то растет еще быстрее. Скоро оно сослужит тебе службу, мальчик. Открой ворота Йог-Сототу длинной песней, которую найдешь на странице семьсот пятьдесят первой полного издания, а потом подожги узилище. Только земной огонь тебе тут не в помощь.

Старику Уэйтли стало совсем худо. Он помолчал немного, и козодои за окном закричали по-другому, а потом послышался шум в горах, и он продолжал:

– Корми его вовремя, Уилли, и соблюдай меру. Он не должен слишком расти, а то ему станет тесно прежде, чем ты откроешь для Йог-Сотота… И тогда все пропало. Только те, что внизу, могут заставить его работать… Только они, прежние, которые хотят обратно…

Он опять захрипел, и Лавиния закричала, услыхав, как завопили козодои. Так продолжалось с час, пока он не затих навсегда. Доктор Хоутон закрыл старику Уэйтли глаза, и козодои понемногу умолкли. Лавиния рыдала, а Уилбер лишь хмыкнул, так как гул в горах продолжался.

– Он им не попался, – пробасил Уилбер.

К этому времени он уже стал большим знатоком в единственно интересовавшей его области знаний и был хорошо известен по переписке многим библиотекарям в самых разных уголках страны, где с давних времен хранились редкие и запрещенные книги. В Данвиче его ненавидели все сильнее и сильнее, подозревая, что по его вине в округе стали исчезать молодые люди, однако ему удавалось затыкать людям рты, одних взяв на испуг, других купив старинными золотыми монетами, которыми он, как дед, расплачивался за поставляемый скот. Выглядел он совсем зрелым мужчиной среднего роста, однако все еще продолжал расти. В 1925 году, когда к нему приехал один из его ученых корреспондентов из Мискатоникского университета, уехавший бледным и трясущимся от страха, в нем было уже не меньше шести с тремя четвертями футов.

Все эти годы Уилбер относился к своей уродливой альбиноске-матери с возраставшим презрением и в конце концов запретил ей сопровождать его на гору в Вальпургиеву ночь и в День Всех Святых, а в 1925 году бедняжка пожаловалась Мами Бишоп, что боится своего сына.

– Я много чего знаю такого, о чем не могу тебе сказать, Мами, – призналась она. – Но и я не знаю всего. Клянусь Господом, я понятия не имею, чего он хочет и что собирается делать.

В тот год шум в горах в День Всех Святых был громче обыкновенного и огонь горел, как всегда, на Сторожевой горе, однако данвичцев больше интересовали многочисленные стаи припозднившихся козодоев, которые слетелись к погруженному во тьму дому Уэйтли. Сразу после полуночи они уже не просто кричали, а вопили в едином дьявольском порыве, вселяя ужас в души местных жителей, и так продолжалось до самого рассвета. Потом они исчезли, на целый месяц позже обычного улетев на юг. Сразу никто ничего не понял. Вроде не умер ни один человек… Однако бедняжку Лавинию Уэйтли, уродливую альбиноску, больше в Данвиче не видели.

Летом 1927 года Уилбер привел в порядок два сарая на своей ферме и начал перетаскивать туда книги из дома. Вскоре Эрл Сойер сообщил бездельникам в лавке Осборна, что Уилбер вновь взялся за переделки в доме. Теперь он заколотил все окна и двери на первом этаже и сломал стены между комнатами, как четыре года назад сделал его дед на втором этаже. Жил он теперь в одном из сараев, и Сойеру показалось, что выглядит он необычно удрученным и даже как будто испуганным. Данвичцы подозревали, что ему известны подробности исчезновения его матери, и теперь редко кто осмеливался подойти близко к его дому. Ростом он был уже больше семи футов, но расти продолжал по-прежнему.

V

Зимой произошло нечто из ряда вон выходящее. Уилбер впервые отправился за пределы Данвича. Несмотря на переписку с библиотекой Уайденера в Гарвардском университете и Национальной библиотекой в Париже, с университетом в Буэнос-Айресе и библиотекой Мискатоникского университета в Аркхеме, он не смог достать книгу, в которой отчаянно нуждался, поэтому в конце концов отправился сам, грязный, небритый, одетый в лохмотья и странно произносящий слова, в ближайший к дому Мискатоникский университет. Он уже был почти восьми футов и держал в руке дешевый новый саквояж, купленный им в лавке Осборна. Вот эта темнокожая и козлоподобная горгулья появилась в один прекрасный день в Аркхеме в поиске ужасной книги, хранившейся под замком в библиотеке колледжа, под названием «Necronomicon», которую написал сумасшедший араб Абдула Алхазред, перевел на латынь Олаус Вормий и издали в Испании в семнадцатом веке.

Никогда прежде Уилберу не приходилось бывать в городе, однако он думал только о том, как найти дорогу в университет, а там он не глядя прошел мимо огромного белозубого пса, который с необычной яростью облаял его и стал рваться с цепи.

У Уилбера была при себе бесценная, однако несовершенная копия английского перевода доктора Ди, которую ему завещал его дед, поэтому, заполучив латинский вариант, он немедленно принялся сравнивать оба текста в поиске тех слов, которые у него были пропущены на странице семьсот пятьдесят первой. Этого он не мог скрыть от библиотекаря, чтобы не показаться ему невежливым, от того самого многознающего Генри Армитейджа (члена-корреспондента Мискатоникской академии, доктора философии Принстонского университета, лауреата премии Джонса Хопкинса), который когда-то приезжал на ферму и который теперь самым вежливым образом его допрашивал. Уилбер признался, что ему нужна некая формула, или заговор, содержащая страшное имя Йог-Сотот, и его удивляет количество разночтений, повторов и сомнительных слов, которое весьма затрудняет его работу. Наконец он принялся переписывать найденную формулу, и доктор Армитейдж, невольно заглянув через его плечо на открытую страницу, прочитал слева в латинской книге самые ужасные угрозы миру и здравомыслию человечества.

«Не следует думать, – гласил текст, который Армитейдж мысленно переводил на английский язык, – будто человек – первый и последний хозяин на земле или обычное представление о жизни и ее физическом представлении может быть только таким и никаким другим. Старый Народ был, Старый Народ есть, и Старый Народ будет. В неведомых нам пространствах, сам по себе, Он пребывает в тишине и первозданности, невидимый нами. Йог-Сотот знает ворота. Йог-Сотот и есть ворота. Йог-Сотот – ключ и страж ворот. Прошлое, настоящее, будущее сошлись в Йог-Сототе. Он знает, где Старый Народ вырвался из старины и где Он вырвется из нее вновь. Он знает, где Он топтал земные поля и где Он еще топчет их и почему никто не видит Его, когда Он является людям. Иногда Его выдает Запах, но какой Он с виду, не знает ни один человек, если не считать черт, которые Он подарил людям, а таких много, и разнятся они от самого обыкновенного облика человеческого до того невидимого и бестелесного, какой Он Сам. Старый Народ вонюче и незримо бродит в безлюдных местах, где Слова произносятся и Обряды отправляются в положенное Время. Ветер торопит голоса, и земля проговаривает мысли. Он гнет деревья и крушит город, и не могут лес и город остановить безжалостную руку. В холодном отчаянии Кадат познал Старый Народ, но кто из людей знает Кадат? Ледовая пустыня на юге и затонувшие острова в океане хранят камни, на которых стоит Его печать, но кто из людей видел замороженный город или опутанную морскими водорослями затонувшую башню? Великий Ктулху – родич Его, но и он видит Его тайком и издалека. Йол Шуб-Ниггурат! Как вонь ты знаешь Его. На твоем горле Его руки, и все же ты не видишь Его, хотя живет Он на твоем охраняемом пороге. Йог-Сотот – вот ключ к воротам, что разделяют два мира. Люди правят там, где прежде властвовал Он, но скоро Он будет править там, где теперь властвуют люди. После лета приходит зима, но после зимы вновь приходит лето. Он ждет, терпеливый и могущественный, ибо Его час недалек».

Доктор Армитейдж, сопоставив то, что он читал, с тем, что он знал о Данвиче и его невидимых обитателях, а также о самом Уилбере Уэйтли и его темной страшной ауре, которая со времени его непонятного рождения превратилась в черную тучу возможного матереубийства, ощутил наплывшую на него волну страха, такого же осязаемого, как липкий холод могилы. Склонившийся над книгой козлоподобный гигант был похож на выходца с другой планеты или из другого мира, как будто он только частично был человеком и крепкие узы связывали его с черными безднами сущности и бытия, которые простираются как гигантские фантомы над всем тем, что является мощью, материей, пространством и временем. Неожиданно Уилбер поднял голову и заговорил в своей странной резонирующей манере, которая наводила на мысль о нечеловеческом строении его горла.

– Мистер Армитейдж, – сказал он, – я подумал, что мне придется взять эту книгу домой. Здесь есть такое, что мне нужно опробовать в определенных условиях, а у вас их нет. Я совершу смертный грех, если останусь тут из-за ваших правил. Позвольте мне взять ее, сэр, и я клянусь вам, что никто ничего не заметит. Не стану даже говорить, как я буду беречь ее. У меня с вашей драгоценной книгой ничего не случится…

Уилбер замолчал, прочитав ответ на лице библиотекаря, и на его козлином лице появилось хитрое выражение. Армитейдж уже было собрался сказать, что он может скопировать все, что ему нужно, но, задумавшись о последствиях, остановил себя. Слишком большую ответственность он взял бы на себя, позволив такому существу получить ключ к богомерзким сферам. Уэйтли все понял и постарался, чтобы его слова прозвучали безразлично:

– Ладно, если вы так решили. Может быть, в Гарварде они не такие щепетильные.

Ничего больше не сказав, он встал и зашагал прочь, склоняя голову перед каждой дверью.

Армитейдж слышал, как злобно лаял большой сторожевой пес, пока он из окна глядел вслед гиганту, по-горильи, вприпрыжку пересекавшему кампус. Он припомнил страшные сказки, которые ему рассказывали и которые он читал в воскресных выпусках «Адвертайзер», а еще те, что он слышал от простых людей в Данвиче во время своей поездки. Невидимые существа неземного происхождения, по крайней мере не трехмерной земли, зловонные и страшные, носились по узким долинам Новой Англии и сидели на горных вершинах. В это он верил. А теперь сам ощутил близость чего-то неведомого и ужасного, словно на него полыхнуло адом в черном царстве какого-то далекого ночного кошмара. Передернувшись от отвращения, Армитейдж спрятал и запер «Necronomicon», однако из комнаты не выветривалась непонятная и жуткая вонь.

– По вони их узнаете их, – процитировал доктор Армитейдж.

Вонь и вправду была точно такой же, от какой ему стало плохо, когда он приблизился много лет назад к ферме Уэйтли. Доктор Армитейдж вновь припомнил козлиный зловещий облик Уилбера и натужно посмеялся над деревенскими слухами об его отце.

– Дед ни при чем! – пробормотал он негромко. – Ну и простаки же там живут, господи! Покажите им великого бога Пана, сотворенного Артуром Мейченом, и они увидят в нем обыкновенного данвичского возмутителя спокойствия. Кто же – какой проклятый невидимка на этой земле или за пределами трехмерного пространства – был отцом Уилбера Уэйтли? Он родился на Сретенье, через девять месяцев после Вальпургиевой ночи 1912 года, когда разговоры о странном шуме в горах достигли Аркхема. Что же там было в мае? Исчадие чего подарило себя земле в этих получеловеческих плоти и крови?

Несколько недель доктор Армитейдж занимался тем, что собирал данные об Уилбере Уэйтли и невидимых данвичских обитателях. Он списался с доктором Хоутоном из Эйлсбери, который принял последний вздох старика Уэйтли, и нашел для себя много интересного в последних словах умирающего, которые запомнил его врач. Поездка в Данвич, однако, не дала почти ничего нового, зато «Necronomicon» в тех местах, которые читал Уилбер, снабдил его новыми и страшными ключами к пониманию природы, методов и целей непонятного зла, неуловимо угрожающего планете. Беседы с некоторыми исследователями старинного фольклора в Бостоне и обмен письмами с исследователями в других городах привели его в конце концов в состояние изумления, которое, медленно пройдя через разные степени беспокойства, превратилось в самый настоящий праведный ужас. Проходили летние дни, и он смутно чувствовал, что что-то надо делать с невидимыми кошмарами в верховьях Мискатоника и с чудовищем, которое людям известно как Уилбер Уэйтли.

VI

Данвичский кошмар случился в 1928 году между праздником урожая и равноденствием, и доктор Армитейдж был среди тех, кто оказался свидетелем страшного пролога. До него дошли слухи о нелепой поездке Уэйтли в Кембридж и его отчаянных, но безрезультатных попытках добыть или скопировать «Necronomicon» в библиотеке, так как Армитейдж настоятельно просил всех библиотекарей не сводить глаз с ужасной книги. В Кембридже Уилбер очень нервничал. Ему во что бы то ни стало надо было достать книгу и вернуться побыстрее домой, словно он боялся последствий своего долгого отсутствия.

В начале августа случилось неизбежное. Рано утром третьего числа доктор Армитейдж проснулся, разбуженный злобным лаем сторожевого пса. Он заходился в полубезумном рыке, который становился раз от разу все громче и громче, но паузы были еще страшнее и многозначительнее. Потом раздался крик другого существа, разбудивший половину жителей Аркхема и потом не раз вторгавшийся в их сны, ибо так кричать не мог рожденный от земли или единственно от земли.

Армитейдж торопливо оделся и бросился по улице и через газон к университетским зданиям. Впереди бежали еще люди, и все слышали сирену, истошно вопившую о взломе библиотеки. Открытое окно при свете луны казалось черной дырой. Но это было только начало, потому что изнутри доносились лай и крики, стихшие до приглушенного рычания и стонов. Инстинкт предупредил Армитейджа о том, что происходящее там не для неподготовленных глаз, поэтому он твердо отодвинул толпу и открыл дверь. Среди прибежавших на сигнал тревоги он заметил профессора Уоррена Райса и доктора Френсиса Моргана, которым рассказывал кое-что из своих догадок и опасений, и он махнул им рукой, чтобы они следовали за ним. К этому времени из библиотеки слышались только жалобные стоны пса, и больше ничего, однако Армитейдж обратил внимание на неожиданный и громкий хор козодоев, расположившихся в кустах и то поднимавших голос, то утихавших в ритме предсмертных хрипов человека.

Дом был полон ужасной вони, уже знакомой доктору Армитейджу, и трое мужчин торопливо прошествовали по коридору в маленький читальный зал, где хранились манускрипты и книги с родословными и откуда слышалось тихое повизгивание. Несколько мгновений они медлили зажечь свет, пока доктор Армитейдж не собрал все свое мужество и не щелкнул выключателем. Один из трех мужчин – неизвестно, кто – громко завопил, разглядев того, кто лежал между перевернутыми столами и стульями. Профессор Райс говорил потом, что ненадолго потерял сознание, хотя он не только не упал, но и не пошатнулся.

То, что лежало, скрючившись, в зловонной луже зеленовато-желтой сукровицы и чего-то дегтярно-липкого, было почти девяти футов роста. Собака сорвала с него одежду и даже кое-где кожу, но оно еще не умерло и молча дергалось в судорогах, а из его груди вылетали жуткие хрипы в унисон чудовищному пению ждущих своего часа козодоев. По всей комнате были разбросаны куски кожи от ботинок и ткани от костюма и рубашки, а возле самого окна лежал, где его, по-видимому, бросили, пустой холстяной мешок. У ножки стола в центре валялся неразряженный револьвер с поврежденным патроном, который никак не мог выстрелить. Однако в то время все внимание пришедших занимало лежавшее на боку существо. Я бы погрешил против истины, если бы стал утверждать, что человеческому перу не под силу описать его, так как гораздо правильнее сказать, что ни один человек, чьи представления ограничены общепринятыми формами жизни на нашей планете и тремя известными измерениями, не мог бы даже увидеть его в точности таким, каким он был, хотя отчасти он, без сомнения, походил на обыкновенного смертного – руками, головой и козлоподобным лицом со срезанным подбородком, как у всех Уэйтли. Однако торс и нижняя часть тела были с точки зрения тератологии невероятными, так что только благодаря одежде он оставался среди людей неузнанным и неуничтоженным.

Выше пояса он был получеловек, хотя на его груди, с которой пес все еще не спускал лап, кожа скорее напоминала рисунком крокодилью. Спина была пестрой, желто-черной и отдаленно походила на чешуйчатую оболочку некоторых видов змей. Зато своим видом ниже пояса он производил ужасное впечатление, ибо в нем не было ничего человеческого и все было исключительно фантастично. Кожа здесь густо заросла жестким черным мехом, и из живота тянулось множество длинных зеленовато-серых щупалец с красными присосками. Располагались они в причудливом порядке, повторяя, по-видимому, некую космическую геометрию, неизвестную на Земле и в Солнечной системе. На обоих боках располагалось по одному рудиментарному глазу, глубоко погруженному в розоватую орбиту с длинными ресницами, а вместо хвоста у него была трубка или щупальце с красными кольцеобразными метками, которое, судя по всему, представляло собой неразвитый рот или горло. Ноги, если не считать черного меха, в какой-то мере напоминали задние лапы доисторических гигантских ящеров, живших на Земле, и заканчивались мягкими складчатыми подушечками без копыт и когтей. Когда существо делало вдох, его хвост и щупальца меняли цвет, верно, благодаря системе циркуляции, унаследованной от нечеловеческих предков. Щупальца становились темно-зелеными, а хвост желтел, и на нем появлялись нездоровые серо-белые полосы между красными кольцами. Из жил умирающего существа не кровь, а вонючая зеленовато-желтая сукровица струей текла на крашеный пол за потемневший и загустевший край лужи, оставляя за собой странный светлый след.

Появление трех мужчин взволновало умиравшего, и он, не поднимая и не поворачивая головы, принялся что-то бормотать. Доктор Армитейдж не сделал тогда записей, но запомнил совершенно точно, что говорил он не по-английски. Поначалу издаваемые им звуки вообще не были похожи на земную речь, но постепенно доктор Армитейдж распознал несвязные куски «Necronomicon», этого чудовищного богохульства, в погоне за которым погибало лежавшее перед людьми существо. Насколько Армитейдж запомнил, он говорил так:

– Н’гай, н’гха’гхаа, багг-шоггот, ай’хах; Йог-Сотот, Йог-Сотот…

Постепенно его голос стихал, тогда как козодои в нечестивом предвкушении орали все громче и громче.

Потом умирающий затих, и пес, задрав морду, зашелся в долгом скорбном вое. Желтое козлиное лицо простертого на полу существа изменилось, и огромные черные глаза страшно провалились. За окном неожиданно умолкли козодои, а над толпой началось паническое кружение и хлопанье крыльев. Бесчисленные стаи крылатых наблюдателей поднялись, закрыв собой луну, и, словно обезумевшие, стали исчезать с глаз.

Опять испуганно залаяла собака и выпрыгнула в открытое окно. В толпе завопили, и доктор Армитейдж торопливо крикнул, чтобы никто не входил в дом до приезда следователя или медицинского эксперта. Он радовался высоким окнам библиотеки, через которые, к счастью, никто не мог заглянуть внутрь, и сам тщательно их занавесил. К этому времени появились двое полицейских, и доктор Морган, выйдя в коридор, попросил их ради их же блага не ходить в провонявший читальный зал, пока нет медицинского эксперта и нельзя прикрыть тело.

Тем временем пугающие изменения продолжались. Нет смысла описывать род и степень уменьшения и разложения, происходивших на глазах доктора Армитейджа и профессора Райса, однако позволю себе заметить, что, если не считать лица и рук, в Уилбере Уэйтли было совсем мало человеческого. Когда приехал медицинский эксперт, на крашеном полу оставалась лишь клейкая беловатая масса и ужасная вонь тоже почти исчезла. Оказалось, что у Уэйтли не было ни черепа, ни скелета, по крайней мере в их земном понимании. Таким его сделал его неизвестный отец.

VII

Однако все это только пролог к данвичскому кошмару. Изумленные представители власти соблюли все формальности, сохранив в тайне от прессы и публики чудовищные подробности. В Данвич и Эйлсбери отправились чиновники, которые должны были оценить имущество и отыскать, если таковые имеются, наследников покойного Уилбера Уэйтли. Они нашли тамошних жителей в большом волнении из-за усиливавшегося в горах шума, а также из-за вони и громкого плеска, доносившихся из огромной пустой конуры, которую представлял собой теперь дом Уэйтли. Эрл Сойер, приглядывавший за лошадью и коровами в отсутствие Уилбера, превратился в болезненный комок нервов. А чиновники, придумав себе оправдания, чтобы не входить в шумящее огороженное логово, с радостью свели осмотр жилья умершего и заново отремонтированных сараев до одного-единственного визита. Они представили длиннющий отчет в суд Эйлсбери, и, говорят, бесчисленные Уэйтли с верхнего Мискатоника – как процветающие, так и вымирающие – до сих пор судятся из-за наследства.

Почти бесконечная рукопись на непонятном языке в виде толстенного гроссбуха, похожая на дневник из-за неравных расстояний между записями, сделанными разными чернилами и разными почерками, поставила в тупик тех, кто нашел ее на старом бюро, служившем владельцу письменным столом. Проспорив неделю, они отослали ее вместе с коллекцией старинных книг в университет для изучения и, возможно, расшифровки, однако даже самые опытные лингвисты скоро пришли к выводу, что разгадать эту загадку не так-то просто. Золота, которым платили свои долги Уилбер и старик Уэйтли, и след простыл.

Кошмар начался ночью девятого сентября. Вечером шум в горах был особенно громким и отчаянно лаяли собаки. Те, кто встал пораньше десятого сентября, учуяли в воздухе странный запах. Около семи часов мальчишка Лютер Браун, пастушонок Джорджа Кори, который живет между лощиной Холодного Ручья и деревней, весь похолодевший от страха прибежал с коровами с десятиакрового луга, куда обыкновенно по утрам гонял скот. Он был чуть не в судорогах, когда ввалился в кухню, а во дворе жалко мычала не меньше его напуганная скотина, разделившая с мальчиком паническое бегство. Задыхаясь, Лютер рассказал миссис Кори следующее:

– Там это за лощиной, миссис Кори… там это! Пахнет там как в грозу, и все кусты и деревья поменьше повыдернуты из земли, как будто была буря. Но ничего такого не было. Там следы, миссис Кори… Большие круглые следы, как будто от бочек, и очень глубокие, как будто это слон там ходил, только я вам скажу, это следы не четвероногих! Я посмотрел на один, нет, на два до того, как убежал, и они покрыты линиями, которые все начинаются в одном месте, как на большом веере из пальмового листа… Но только они в два или три раза больше… И их там много на земле. А вонь там… точь-в-точь как возле дома колдуна Уэйтли…

На этом месте голос изменил ему, и он вновь задрожал от страха, прогнавшего его домой. Не в силах больше ничего из него выудить, миссис Кори принялась звонить по телефону соседям, таким образом положив начало панике, предшествовавшей еще большим ужасам. Когда же ей ответила Салли Сойер, домоправительница Сета Бишопа, который жил ближе всего к Уэйтли, настала ее очередь слушать, а не делиться новостями. Саллин сын Чонси, которого мучила бессонница, пошел на гору к дому Уэйтли, и едва взглянул на него и на луг, на котором мистер Бишоп оставил на ночь коров, как бросился в ужасе обратно.

– Представляете, миссис Кори, – звенел в проводах дрожащий голос Салли, – Чонси мой до того припустился, что до сих пор никак не отдышится! Он говорит, от дома старика Уэйтли ничего не осталось, и вокруг полно бревен, словно его взорвал кто-то динамитом, только пол целый, но он весь покрыт как будто дегтем и пахнет ужасно, а там, где стены обвалились, еще что-то капает. И во дворе страшные следы… Большие и круглые, больше бочки, и на них тоже что-то липкое, как на развалинах. Чонси мой говорит, следы ведут на луг, и там яма больше сарая, и никаких построек не осталось.

А еще, миссис Кори, он говорит, будто пошел искать коров Сета, хоть и очень испугался, и нашел их в ужасном состоянии на верхнем пастбище, где Дьявольский Хмельник. От них и половины не осталось, а у тех, что остались, будто вся кровь начисто выпита, и язвы на них, как были на коровах Уэйтли, когда Лавиния своего ублюдка родила. Сет пошел сам посмотреть, что там, хотя я просила его, чтобы он держался подальше от дома колдунов! Чонси не подумал посмотреть, куда ведет след, но он считает, что след ведет в лощину.

Вот что я вам скажу, миссис Кори, они не такие были, как мы, и, я думаю, черный Уилбер Уэйтли заслужил свой конец, вы только вспомните, как он родился. Не человек он, вот что я вам скажу, и, думается мне, старик Уэйтли вырастил в своем доме что-то совсем нечеловеческое. В Данвиче много водится нечисти, хоть мы ее не видим… живут тут… но не люди они, и нам нечего ждать от них добра.

Ночью мы слышали шум, миссис Кори, а под утро, Чонси говорит, стали орать козодои. Громко они орали, и знаете где, в лощине Холодного Ручья. Чонси никак не мог заснуть. А потом ему показалось, будто он слышал кого-то в доме колдуна Уэйтли… скрип какой, что ли, будто кто-то открывает большой ящик. Ну, и не спал он до утра, все прислушивался, а рассвело, так он сразу же пошел к Уэйтли посмотреть, что там такое. Много он там увидел, миссис Кори, так я вам скажу! Не к добру это. Думается мне, надо всем мужчинам собраться вместе и что-то сделать. Чудится мне нехорошее, верно, время мое пришло, хотя один бог знает, когда и чей черед.

А ваш Лютер посмотрел, куда следы ведут? Нет? Ну, миссис Кори, коли они были на этой стороне лощины и никто еще у вас там не объявился, тогда, верно, в лощину, он в лощину пошел. Должно быть, так и есть. Я всегда говорила, лощина Холодного Ручья – плохое место. Козодоев там как светляков, и ведут они себя не как божьи твари. Недаром говорят, будто там можно услышать много непонятного, если встать на нужном месте между скалой и Медвежьей Берлогой…

Около полудня три четверти всех мужчин и юношей Данвича шли по дорогам и лугам между руинами Уэйтли и лощиной Холодного Ручья, в ужасе глядя на огромные следы, на покалеченных коров Бишопа, на разгромленную ферму, на затоптанный луг и дороги. Что бы ни было ниспослано на землю, оно отправилось в мрачное ущелье, потому что все деревья на берегу были погнуты и поломаны, а широкая дорога превратилась в опасные болота, укрытые подлеском. Похоже было, будто дом унесла лавина, и он оказался у подножия почти вертикального склона. Наверх не доносилось ни звука, зато поднималась непонятная вонь, поэтому неудивительно, что мужчины предпочли остаться на краю утеса и спорить, нежели сойти вниз и смело двинуться против кошмарного циклопа в его логове. Три пса, которые сопровождали людей, поначалу остервенело лаяли, но чем ближе они подходили к лощине, тем становились тише и трусливее. Кто-то позвонил в «Эйлсбери транскрипт», однако редактор, привыкший к страшным слухам из Данвича, только и сделал, что состряпал смешную заметку в несколько строк, вскоре перепечатанную другими газетами.

В тот вечер все жители Данвича, придя домой, постарались понадежнее забаррикадировать дома и сараи. Нечего и говорить, что ни одной коровы не осталось на лугу. А в два часа ночи ужасающая вонь и отчаянный лай собак разбудили семейство Элмера Фрая, которое жило на восточной стороне лощины Холодного Ручья, и они сошлись на том, что снаружи слышится шуршание или плеск. Миссис Фрай предложила позвонить соседям, и Элмер уже готов был с ней согласиться, как их дискуссии был положен конец. Кто-то принялся ломать деревянные стены сарая. Почти сразу же раздались страшные крики коров и громкий топот. Собаки пустили слюни и прижались к ногам онемевших от страха людей. Повинуясь привычке, Фрай зажег фонарь, но он знал, что смерти подобно идти теперь из дома. Дети и женщины тихонько хныкали, удерживаемые от рыданий во весь голос рудиментарным инстинктом, подсказывавшим им, что их жизнь зависит от их молчания. Наконец крики в сарае сменились жалобными стонами, и вновь люди услышали треск и грохот падающих стен. Члены семейства Фраев, собравшиеся в гостиной, не смели пошевелиться, пока шум не стих в лощине Холодного Ручья. Тогда, не обращая внимания на скорбные стоны животных и демонические крики козодоев, Селина Фрай подошла к телефону и всем рассказала о втором этапе обрушившегося на Данвич кошмара.

На другой день охваченные паническим страхом люди приходили молчаливыми группами посмотреть на дьявольский погром. Два гигантских разрушительных следа тянулись из лощины к ферме Фраев. Чудовищные круги отпечатались на голой земле. Одной стены старого красного сарая как не бывало. Из стада коров в живых осталась лишь четверть хоть на что-то похожих животных. Да и эти уцелели фрагментарно, поэтому их пришлось пристрелить. Эрл Сойер предложил обратиться за помощью в Эйлсбери и Аркхем, однако остальные решили, что это бесполезная трата времени. Старый Зебулон Уэйтли из ветви, балансировавшей между процветанием и угасанием, неожиданно и угрожающе заговорил об обрядах, которые необходимо совершить на вершинах гор. Он происходил из семьи, не забывшей старые обычаи, и его воспоминания о пении в каменных кругах не были связаны исключительно с Уилбером и его дедом.

Темнота сошла на испуганную деревню, которая оказалась не в силах организовать какое бы то ни было сопротивление. В нескольких случаях тесно связанные между собой семьи соединились под одной крышей в ожидании неизбежного, но в основном повторилось то, что было накануне, то есть люди баррикадировали дома, непонятно зачем заряжали мушкеты и держали под руками вилы. Однако ничего не произошло, разве только в горах шумело, и наутро многие решили, что кошмар как неожиданно начался, так и закончился. Нашлись даже смельчаки, которые предложили наступательную операцию на лощину, правда, они не посмели показать пример храбрости трусоватому большинству.

Наступила ночь, и вновь жители забаррикадировали свои дома, но уже не объединялись под одной крышей. Утром семейства Фрая и Сета Бишопа сообщили о неспокойном поведении собак, а также о шуме и вони, а ранние охотники за новостями с ужасом рассказали о новых чудовищных следах вокруг Сторожевой горы. Обе стороны дороги, как прежде, представляли собой что-то нечеловечески ужасное, и следы вели в двух противоположных направлениях, как будто гора сошла с места в лощине Холодного Ручья и вернулась обратно той же дорогой. Тридцатифутовая полоса покореженного кустарника поднималась круто вверх, и искатели едва не потеряли дар речи, когда увидели, что даже отвесные склоны не помеха неумолимой напасти. Что бы ни представляло собой данвичское чудовище, оно могло одолеть любой подъем, и искатели более безопасными тропами поднялись на вершину посмотреть, где оно закончило свой путь… или скорее повернуло обратно.

Как раз тут, возле каменного стола, Уэйтли обыкновенно жгли свои дьявольские костры и пели дьявольские песни в Вальпургиеву ночь и в День Всех Святых. Сейчас камень оказался в середине огромного перекопанного пространства, и его немного вогнутая поверхность была покрыта толстым слоем чего-то липкого и вонючего, что оставалось на полу разрушенного дома Уэйтли после исчезновения оттуда чудовища. Мужчины переглядывались и бормотали ругательства. Потом они поглядели вниз. Чудовище, по всей очевидности, спустилось с горы той же дорогой, какой на нее поднялось. Делать какие-то предположения казалось делом бессмысленным. Здравый смысл, логика и естественное обоснование поступков были здесь ни при чем. Только Зебулон, не входивший в эту группу, мог бы правильно оценить ситуацию и предложить приемлемое объяснение.

Ночь в четверг началась как обычно, однако закончилась куда менее приятно. Козодои в лощине орали с такой силой, что многие не могли заснуть, а около трех часов утра у всех тревожно зазвонили телефоны. Снимавшие трубку слышали обезумевший от страха крик:

– Помогите! О нет! Господи…

И некоторым казалось, что едва смолкал крик, как они слышали грохот. И всё. Никто не посмел ничего предпринять, и никто до самого утра не знал, откуда звонили. Потом один из слышавших крик позвонил всем подряд и выяснил, что не отвечает семейство Фрая. Через час стала известна страшная правда, когда торопливо собравшаяся группа вооруженных мужчин отправилась к дому Фрая возле лощины. Зрелище было ужасное, но не неожиданное. Они опять увидели покореженные деревья и круглые следы, но никакого дома не было и в помине. На его месте они нашли вмятину, похожую на половинку яичной скорлупы, но среди руин не оказалось никого, ни живого, ни мертвого. Только запах и дегтярная слизь. Семья Элмера Фрая покинула Данвич.

VIII

Тем временем более тихая, но духовно куда более мучительная стадия данвичского кошмара разворачивалась в Аркхеме за запертой дверью комнаты с книжными стеллажами. Непонятная рукопись, возможно дневник Уилбера Уэйтли, отправленный на расшифровку в университет Мискатоника, породил много волнений и споров среди знатоков как старых, так и современных языков. Даже буквы, несмотря на их сходство с полузабытым арабским письмом Месопотамии, были совершенно незнакомы специалистам. Окончательное заключение лингвистов гласило, что в представленном тексте использован искусственный алфавит, похожий на шифр, хотя обычные методы расшифровки не дали результата ни на одном из известных языков. Старинные книги, вывезенные из дома Уэйтли, хотя и были исключительно интересными и многообещающими для новых и страшных открытий философов и других ученых, в этом случае оказались бесполезными. Одна из них, тяжелый том с металлической застежкой, тоже оказалась написанной на непонятном языке, но совсем на другом, более напоминающем санскрит. Старый гроссбух попал в единоличное ведение доктора Армитейджа, во-первых, из-за его особого интереса к Уэйтли и, во-вторых, из-за его широких лингвистических познаний в мистических текстах, как совсем старых, так и средневековых.

Армитейджу пришло в голову, что язык, на котором писали Уэйтли, может быть тайным языком какого-нибудь запрещенного культа, сохранившего его с давних времен и унаследовавшего множество обрядов и традиций от сарацинских колдунов. Впрочем, он не считал эту мысль очень важной, ибо необязательно знать происхождение символов, если, как он подозревал, они используются в качестве шифра на современном языке. Он был убежден, что, принимая во внимание количество текста, писавший вряд ли взваливал на себя лишние трудности в виде чужого языка, если только не вносил в текст формулы и заклинания. И доктор Армитейдж пошел в наступление на рукопись, предварительно решив, что ее язык может быть только английским.

Доктор Армитейдж знал благодаря неудачам своих коллег, что загадка и трудная, и сложная и бесполезно даже пытаться применять к ней простой ключ. Всю вторую половину августа он пополнял свои знания криптографии, используя богатые ресурсы своей библиотеки и проводя ночь за ночью в тайнописях «Polygraphiae» Тритемия, «De Furtivis Literarum notis» Жанбаттисты Порта, «Traicté des Chiffres» Де Виженера, «Cryptomenysis Patefacta» Фальконера, трудов Дэвиса и Тикнеса восемнадцатого столетия, а также более или менее современных авторитетов, таких, как Блейр, фон Мартен и «Kryptographik» Клюбера. Перемежая изучение книг с атаками на рукопись, он в конце концов пришел к выводу, что имеет дело с одной из самых хитрых и остроумных криптограмм, в которой многие листы расположены как таблица умножения, и смысл текста скрыт за произвольными ключевыми словами, известными лишь посвященному. Более старые авторитеты оказались полезнее современных, и Армитейдж сделал вывод, что код рукописи принадлежит далекой древности и, несомненно, изменялся под влиянием экспериментаторов-мистиков. Несколько раз он думал, что разгадка совсем близко, и его вновь отбрасывали назад непредвиденные препятствия. Потом наступил сентябрь, и тучи рассеялись. Определенные буквы в определенных частях рукописи были точно и безошибочно идентифицированы, и оказалось, что текст действительно писан по-английски.

Вечером второго сентября, взяв последний высокий барьер, доктор Армитейдж в первый раз прочитал большой кусок из писаний Уилбера Уэйтли. Это на самом деле оказался дневник, в чем никто не сомневался, и его стиль ясно демонстрировал одновременно оккультную эрудицию и абсолютное невежество странного автора. Едва ли не первой доктор Армитейдж расшифровал запись от двадцать шестого ноября 1916 года, которая его очень обеспокоила. Он вспомнил, что Уилберу в то время было три с половиной года, а выглядел он на все двенадцать или тринадцать.

«Сегодня изучал АКЛО для Субботы, – читал он, – и, похоже, на нее отвечают из гор, а не из воздуха. Кажется, тот, что наверху, обгоняет меня быстрее, чем я думал, и, похоже, у него совсем нет земных мозгов. Убил пса Джека, принадлежавшего Эламу Хатчинсу, когда он чуть было не укусил меня, и Элам сказал, что убил бы меня, если бы мог. Думаю, он не убьет. Вчера вечером дед заставлял меня повторять формулу ДХО, и мне показалось, что я видел внутренний город возле двух магнетических полюсов. Пойду туда, когда земля очистится, если смогу правильно сказать формулу ДХО-ХНА. Те, что из воздуха, сообщили мне в субботу, что пройдут годы, прежде чем я смогу очистить землю. Наверное, дед уже умрет к тому времени, так что надо получше запомнить углы уклонов и все формулы между ИР и НХХНГР. Те, что извне, помогут, только им не стать видимыми без человеческой крови. Тот, что наверху, вроде такой, как надо. Я вижу его немного, когда делаю правильный знак или кидаю в него порошком Ибн Гази, и он похож на тех, которые бывают в Вальпургиеву Ночь на Горе. Другое лицо, наверное, сотрется немного. Интересно, каким я буду, когда земля очистится и на ней не останется ни одного человека. Тот, который пришел с субботней АКЛО, сказал, что я могу стать больше похожим на тех, что извне, если буду как следует работать».

Когда наступило утро, доктор Армитейдж был в холодном поту от страха и бессонной ночи. Он ни на минуту не отрывался от дневника, дрожащими руками торопливо переворачивал страницу за страницей в свете электрической лампы и едва успевал расшифровывать записи. Испуганный, он позвонил жене и сказал, что не придет домой, а когда она принесла ему из дома завтрак, он не смог проглотить ни ложки. Весь следующий день он продолжал читать, недовольно останавливаясь, только если требовался новый шифр. Ланч и обед ему принесли в библиотеку, но есть он был не в состоянии. В середине следующей ночи он заснул в своем кресле, однако вскоре его разбудили кошмары, почти такие же ужасные, как правда об угрозе человечеству, которую он разгадал.

Утром четвертого сентября к нему заглянули профессор Райс и доктор Морган и ушли от него с посеревшими лицами и дрожа от страха. Вечером он лег в постель, но почти не спал. В среду, на другой день, доктор Армитейдж возвратился к рукописи и принялся выписывать из нее куски расшифрованного текста. Вечером он поспал немного в мягком кресле, не покидая свой кабинет, но еще до рассвета вновь засел за рукопись. Незадолго до полудня его врач доктор Хартвелл зашел к нему и стал настаивать на отдыхе. Доктор Армитейдж отказался, заявив, что для него жизненно необходимо прочитать дневник до конца, и обещал все рассказать в свое время. Вечером, едва стемнело, он закончил свою страшную работу и, измученный, откинулся на спинку кресла. Принеся ему обед, жена обнаружила его в полукоматозном состоянии, однако он был в сознании настолько, чтобы прогнать ее, едва заметив, что ее глаза прикованы к заметкам, которые он делал в последние дни. С трудом поднявшись, доктор Армитейдж собрал их, запечатал в большой конверт и положил во внутренний карман пиджака. Ему хватило сил добраться до дома, однако он так явно нуждался в медицинской помощи, что тотчас вызвали доктора Хартвелла. Когда доктор уложил его в постель, он все шептал и шептал:

– Господи, что же делать?

Доктор Армитейдж заснул, однако в течение следующего дня часто терял сознание. Хартвеллу он ничего не объяснил, однако, приходя в себя, настаивал на срочной встрече с Райсом и Морганом. Другие его высказывания были совершенно непонятны окружающим, ибо он со страхом сообщал о том, что кого-то надо уничтожить в запертом доме, или делал еще более фантастические заявления о грядущем уничтожении земных людей, животных и растений какой-то ужасной старой расой из другого измерения. Он кричал, что мир пребывает в опасности, так как Старый Народ пожелал обезлюдить его и перетащить на другую планету или в другую фазу пространства, из которой он выпал много вечностей назад. В другое время он требовал принести ему «Necronomicon» и «Daemonolatreia» Ремигия, где он надеялся отыскать некую формулу, с помощью которой сможет предотвратить беду.

– Остановите их! Остановите их! – кричал он. – Уэйтли задумали впустить их к нам, и самый страшный еще жив! Скажите Райсу и Моргану… мы должны что-то предпринять… мы не будем действовать вслепую, я знаю, как сделать порошок… Его не кормили со второго августа, когда Уилбер нашел тут свою смерть, и в его состоянии…

Однако доктор Армитейдж был, несмотря на свои семьдесят три года, довольно крепок физически, поэтому ему достаточно было отоспаться ночь, и его не скрутила настоящая лихорадка. В пятницу он проснулся поздно, с ясной головой, но обуреваемый страхом и удрученный непосильной ответственностью за жизнь человечества. В субботу днем он почувствовал себя настолько окрепшим, что отправился в библиотеку и встретился там с Райсом и Морганом, и остаток дня и весь вечер трое мужчин мучили свои мозги в отчаянных спорах и самых невероятных предположениях. Странные и страшные книги были во множестве сняты с полок и вытащены из надежных хранилищ, и ученые с лихорадочной торопливостью выписывали из них бессчетные диаграммы и формулы. О скептицизме и речи не могло идти. Все трое видели тело Уилбера Уэйтли, простертое на полу того самого здания, где они теперь сидели, и после этого ни у одного из них не возникло желания рассматривать дневник как бред сумасшедшего.

Мнения разделились по другому поводу – надо ли ставить в известность массачусетскую полицию. В конце концов решено было этого не делать. Не всему могли поверить люди, не видевшие труп, и это станет очевидно в ближайшем будущем. Поздно вечером ученые разошлись, не выработав четкого плана действий, однако все воскресенье Армитейдж сравнивал формулы и смешивал химические вещества, раздобытые им в университетской лаборатории. Чем больше он вникал в дьявольский дневник, тем больше сомневался в эффективности материальных средств воздействия на существо, оставшееся в запертом доме Уилбера Уэйтли и угрожающее жизни на Земле, на то существо, которое было неизвестно ему и могло вырваться наружу в ближайшие часы, чтобы стать памятным данвичским кошмаром.

Понедельник был для доктора Армитейджа таким же, как воскресенье, поскольку его задача требовала бесконечных исследований и опытов. Дальнейшее чтение чудовищного дневника вносило изменения в первоначальный план действий, но доктор Армитейдж знал, что, даже завершив работу, он не сможет быть до конца уверенным в успешном результате. Ко вторнику у него окончательно созрело решение, так как он понял, что ему не миновать поездки в Данвич в течение ближайшей недели. А в среду случилось самое страшное. Случайно заглянув в нижний угол газеты «Аркхем адвертайзер», он обратил внимание на короткую заметку, пришедшую из агентства Ассошиэйтед Пресс и сообщавшую о невиданном чудовище, недавно объявившемся в Данвиче. Испуганному Армитейджу хватило сил позвонить Райсу и Моргану. Далеко за полночь они обсуждали, как им поступить, и следующий день все трое провели в стремительных сборах. Армитейдж знал, что ему придется иметь дело с могущественными силами, однако не видел другого способа уничтожить зло, сотворенное до него другими.

IX

Утром в пятницу Армитейдж, Райс и Морган отправились на машине в Данвич и приехали в деревню около часа дня. День выдался теплый, но в этих нездоровых местах даже под ярким солнцем не исчезал необъяснимый ужас перед колоколоподобными горами и их глубокими лесистыми лощинами. То на той, то на другой горе ученые замечали мрачную каменную колонну на фоне синего неба. По страху, который не могли скрыть люди в магазине Осборна, они поняли, что случилось нечто ужасное, и вскоре им рассказали об уничтожении дома и семьи Элмера Фрая. Весь день они ездили по Данвичу, расспрашивали жителей и с ужасом осматривали ни на что не похожие руины, покрытые черной слизью, покалеченный скот Бишопа, дьявольские следы во дворе Фраев и широкие полосы покореженной земли в разных местах Данвича. След, который вел на вершину и с вершины Сторожевой горы, показался Армитейджу особенно важным, и он уделил много внимания зловещему камню, похожему на алтарь.

Наконец ученые, которым стало известно о приехавших утром полицейских из Эйлсбери, которых послали в Данвич в ответ на сообщение о трагедии семьи Фраев, решили повидаться с ними и сравнить свои впечатления. Однако это оказалось легче решить, нежели сделать, поскольку никаких полицейских нигде не было видно. В машине их явилось пятеро, но машина стояла пустая возле развалин во дворе Фраев. Местные жители, которые разговаривали с полицейскими, поначалу тоже ничего не поняли, а потом старый Сэм Хатчинс задумался и побледнел. Он толкнул локтем Фреда Фарра и показал на сырую глубокую лощину неподалеку.

– Господи, – пробормотал он, – я же им говорил, чтобы они туда не ходили. Не думал я, что они посмеют туда идти, когда там эти следы и вонь и козодои вопят по ночам…

И ученые, и местные жители содрогнулись и сразу же инстинктивно прислушались, затаив дыхание. Армитейдж, теперь уже реально столкнувшись с чудовищем и его делами, пришел в ужас от ощущения страшной ответственности за происходящее. Скоро ночь, и тогда гигантское чудовище снова будет грозить людям. Negotium perambulans in tenebris… Старый библиотекарь произнес вслух формулу, которую он запомнил, и взял в руки бумаги, где была записана другая формула, которую он не запомнил. Его фонарик исправно работал. Райс, державшийся поблизости, достал из портфеля металлический распылитель, какие обычно используют для уничтожения вредных насекомых, а Морган расчехлил ружье, казавшееся ему более надежным, хотя коллеги и предупреждали его, что никакое огнестрельное оружие здесь не годится.

Армитейдж, читавший ужасный дневник, отлично знал, чего надо ждать, однако ему даже намеком не хотелось еще больше пугать жителей Данвича. Он рассчитывал победить чудовище, не раскрывая миру его суть. Когда начали сгущаться тени, жители понемногу разошлись по домам, торопясь забаррикадироваться, хотя уже получили достоверные доказательства, что никакие замки и запоры не в силах устоять перед чудовищем, легко валящим деревья и крушащим дома. Они покачали головами на предложение ученых поставить заграждение на руинах дома Фраев возле лощины и ушли, не рассчитывая еще раз встретиться с ними.

В горах вечером вновь поднялся шум и грозно закричали козодои. В конце концов порыв ветра испортил свежий ночной воздух, принеся из лощины Холодного Ручья ту самую вонь, которую трое дозорных уже познали, стоя над умирающим, прожившим пятнадцать с половиной человеческих лет. Однако ожидаемое чудовище не явилось. Кто бы ни был в лощине, он выжидал свое время, и Армитейдж сказал коллегам, что смерти подобно пытаться одолеть его в темноте.

Потом наступило утро, и шум стих. День был серый и хмурый, то и дело начинал накрапывать дождик, и тяжелые черные тучи собирались на северо-западе за горами. Приехавшие из Аркхема ученые не знали, что делать дальше. Найдя укрытие в одной из двух уцелевших построек на дворе Элмера Фрая, они спорили, что им предпочесть – мудрое ожидание или атаку на неизвестное чудовище, прячущееся в лощине. Дождь усиливался. Потом вдалеке послышались раскаты грома. Сверкнула зарница. Совсем рядом на мгновение вспыхнула раздвоенная молния, словно ей не терпелось заглянуть в проклятую лощину. Небо быстро темнело, и городские дозорные надеялись, что гроза не будет долгой.

Все еще было пасмурно и темно, когда всего через час или даже меньше с дороги послышался нечеткий говор. Мгновением позже горожане увидели группу испуганных мужчин, не больше дюжины, которые вопили на бегу и истерически рыдали. Тот, что бежал впереди, прокричал какие-то слова, и ученые встрепенулись, едва они поняли их смысл.

– О господи боже мой! – выкрикивал мужчина. – Опять пришел, теперь днем! Он там… Там он… Идет… Только бог знает, что с нами со всеми будет!

Он замолчал, и его рыдания подхватил другой житель Данвича:

– Час назад у Зеба Уэйтли зазвонил телефон. Это была миссис Кори, жена Джорджа, они живут на пересечении дорог. Она сказала, что мальчишка, который у них работает, Лютер, бежал с коровами от грозы и увидел поваленные деревья у выхода из лощины… с другой стороны… и вонь там была в точности как в тот день, в понедельник, когда он в первый раз напал на следы. Еще она сказала, что он сказал, будто он слышал шорох или плеск и тотчас деревья стали валиться набок, и кусты тоже, а ему послышалось тяжелое чавканье в грязи. И знаете, Лютер никого там не разглядел, только видел, как деревья валятся.

А потом, – продолжал он, – возле Епископского ручья, который по другую сторону дороги, он услышал, как трещит и ломается мост. Он говорит, будто хорошо это слышал. Но он никого не видел, только падающие деревья и кусты. А потом раздался свист на Сторожевой горе… Лютер не побоялся подняться на вершину, откуда доносился свист, и осмотреться. Там под ногами у него было болото, над головой – черное небо. Дождь-то смыл все следы. А на выходе из лощины, где полегли деревья, следы еще оставались, и они были в точности такими, какие он видел в понедельник.

На этом месте его перебил первый мужчина, который никак не мог успокоиться:

– Не в этом дело сейчас… Это всего лишь начало. Зеб всем нам сказал, чтобы мы были настороже, когда позвонил Сет Бишоп. Его экономка Салли закатила истерику… сказала, что видела поваленные деревья возле дороги, и еще, что слышала пыхтенье, так, верно, слон дышит. Оно направлялось к дому. Потом она учуяла вонь, и ее мальчишка Чонси крикнул, что вонь такая же, как была, когда в понедельник разрушился дом Уэйтли. И все псы как залают!..

А потом она страшно закричала и сказала, что тот, который шел по дороге, ввалился во двор, будто буря поднялась, но ведь ветра никакого не было. Все мы слушали, затаив дыхание. А потом Салли опять завопила, будто баррикады на дворе как не бывало, но все равно никого не видно. И тут мы услышали крик Чонси и старого Сета Бишопа, потом Салли, и дом обрушился, хотя ни молнии не было, ни ветра, ничего, только кто-то большой стал бросаться на переднюю стену, и раз бросался, другой, но вы бы все равно никого там не увидели. А потом… потом…

Морщины на всех лицах словно стали глубже, но потрясенный Армитейдж все же попросил говорившего продолжать.

– Ну, потом… Салли потом закричала: «Спасите, в стене дыра!» И мы все слышали грохот и крики… в точности такие, как когда был разрушен дом Элмера Фрая, лишь…

Он замолчал, и заговорил еще один мужчина из толпы:

– Это все. Больше не было ни звука. Тишина. Ну, мы собрали побольше здоровых мужчин и пошли к Кори, а по дороге решили спросить вас, что же нам делать, если только это не божье возмездие, которого уж точно ни одному смертному не избежать.

Армитейдж понял, что пришло время действовать, и твердо заявил испуганным фермерам:

– Нам, ребята, надо идти за ним. – Он старался, чтобы его голос звучал по возможности уверенно. – Думаю, у нас есть шанс извести его. Вы знаете, что Уэйтли были колдунами… Так что это чудовище – результат их колдовства, и убить его можно тоже только колдовством. Я читал дневник Уилбера Уэйтли и еще некоторые из тех страшных старых книг, которые он тоже читал, и мне кажется, я знаю, каким заклинанием можно заставить его уйти. Конечно, мы не можем быть до конца уверены, но почему бы нам не попытаться? Чудовище невидимо… Я так и думал… но у нас в распылителе есть порошок, от которого он сразу нам покажется. Мы его используем потом. Это чудовище ужасное, но останься Уилбер жив, оно было бы еще ужаснее. Вы даже не представляете, какой опасности избежала земля. Пока мы должны сразиться всего лишь с одним чудовищем, и оно никак не может размножиться. Однако оно может причинить нам много вреда, поэтому нельзя медлить ни минуты.

Надо идти к нему… И сначала мы пойдем к разрушенному дому. Показывайте дорогу… Я не знаю, как тут у вас, но мне кажется, должен быть короткий путь. Правильно?

Мужчины поколебались некоторое время, и Эрл Сойер, тыча грязным пальцем в утихающий дождь, тихо сказал:

– Самое быстрое – это пересечь нижний луг, перейти ручей, потом подняться вверх по лесу. Вы выйдете на верхнюю дорогу, а там дом Сета совсем рядом… чуть в сторону.

Армитейдж вместе с Райсом и Морганом зашагали в указанном направлении, и за ними медленно последовали мужчины Данвича. Небо просветлело, и было очевидно, что гроза заканчивается. Когда Армитейдж случайно повернул не в ту сторону, Джо Осборн окликнул его, а потом сам пошел вперед. Побеждали смелость и уверенность в себе, хотя почти отвесный лесистый склон и фантастические старые деревья, между которыми пришлось пробираться, словно по крутой лестнице, устроили людям жестокую проверку.

Что бы там ни было, но когда они выбрались на раскисшую дорогу, на небе показалось солнышко. Дом Сета Бишопа был уже близко, о чем говорили поваленные деревья и непонятные, но уже известные следы. Еще несколько минут, и они подошли к развалинам. Все было как с Фраями. Ни живых, ни мертвых среди балок и досок дома и сараев. Никто не хотел задерживаться тут, среди липких вонючих следов, и мужчины, не раздумывая, повернули к цепи отвратительных следов, которая вела к развалинам Уэйтли и дальше к Сторожевой горе.

Проходя мимо фермы Уилбера Уэйтли, все заметно содрогнулись и засомневались в своих силах. Дело нешуточное разрушить такой большой дом, и хотя того, кто это сделал, не видно, власть у него дьявольская. Возле Сторожевой горы следы сошли с дороги и появилась новая полоса поваленных деревьев, в точности такая же, как прежняя, что отмечала путь чудовища на вершину и обратно вниз.

Армитейдж достал довольно сильный карманный бинокль и навел его на крутой зеленый склон. Вскоре он передал его Моргану, у которого зрение было получше. Морган стал смотреть в него и вдруг, вскрикнув, отдал бинокль Эрлу Сойеру, показывая пальцем на какую-то точку вдали. Подобно всем людям, непривычным к подобным инструментам, Сойер замешкался, но в конце концов с помощью Армитейджа отфокусировал линзы и тотчас закричал не хуже Моргана:

– Боже всемилостивейший, трава и кусты движутся! Оно идет наверх… медленно… ползет… почти на вершине сейчас, один бог знает зачем!

Паника охватила присутствующих. Одно дело – преследовать нечто безымянное, но совсем другое дело – найти его. Заклятия должны сработать… а если нет? Данвичцы принялись расспрашивать Армитейджа, что он знает о чудовище, но его ответы никого не успокоили. В непосредственной близости других фаз Природы и совершенно немыслимого существа все ощущали себя вне разумного опыта человечества.

X

В конце концов трое ученых из Аркхема – старый, с белой бородой доктор Армитейдж, коренастый, с проседью профессор Райс и моложавый доктор Морган – отправились на гору одни. После довольно долгого и терпеливого объяснения, как настраивать бинокль и как им пользоваться, они отдали его испуганным данвичцам, оставшимся стоять на дороге, а сами полезли наверх под неотступным присмотром увеличительных стекол.

Дорога оказалась нелегкой, и Армитейдж мог одолевать ее только с помощью своих коллег. Высоко над головами смельчаков волновалось большое болото, по мере того как его дьявольский создатель с медлительностью улитки продвигался вперед. Было совершенно очевидно, что преследователи его догоняли.

Когда маленькая группа круто свернула с пути, бинокль был в руках Куртиса Уэйтли – из неугасающих Уэйтли. Он сказал остальным, что ученые люди, видимо, хотят залезть на соседнюю вершину, которая возвышалась над болотистой полосой довольно далеко от того места, где были последние поломанные кусты. Так это и оказалось. На глазах данвичцев они одолели небольшой подъем чуть-чуть позже невидимого чудовища.

Потом Уэсли Кори, который смотрел в бинокль, закричал, что Армитейдж достал распылитель и теперь надо ждать результата. Мужчины переглянулись и зашевелились, вспомнив, что невидимое чудовище должно стать ненадолго видимым. Двое или трое закрыли глаза, но только не Куртис Уэйтли, который вернул себе бинокль и торопливо настроил его. Он увидел, что у Райса, так как ученые оказались выше чудовища и позади него, появилась отличная возможность с наибольшей отдачей использовать свой распылитель.

Те, у которых бинокля не было, разглядели лишь неожиданно появившееся серое облако – с дом средних размеров – возле самой вершины. Тут Куртис с отчаянным криком уронил бинокль в грязь, в которой они утопали по колено. Он весь скорчился и упал бы, не поддержи его двое или трое мужчин.

– Ох, ох, всемогущий боже… это… это…

Все обрушились на него с вопросами, и лишь Генри Уилер нагнулся за биноклем, поднял его и насухо вытер. Куртис никак не мог прийти в себя, и даже отрывочные пояснения давались ему с трудом:

– Оно больше сарая… все из перекрученных веревок… похоже как будто на куриное яйцо, но такое большое… и ноги, ноги похожи на щупальца… они наполовину исчезают. Когда оно идет… в нем нет ничего твердого… похоже на желе с веревками… и всюду огромные выпученные глаза… десять или двадцать ртов или трубок со всех сторон… они большие, как дымоходы, и все время открываются и закрываются… серые с синими и красными кругами… а еще, боже всемогущий, наверху у него пол-лица!

Это последнее почему-то особенно сильно поразило беднягу Куртиса, и он лишился чувств, ничего больше не сказав. Фред Фарр и Билл Хатчинс оттащили его на обочину и уложили на сырую траву. Генри Уилер, весь дрожа, навел бинокль на гору. Он увидел три крошечные фигурки, бежавшие что было мочи на вершину. И все… Больше ничего не было. Неожиданно все обратили внимание на шум в лощине и в кустах на Сторожевой горе. Это подали голос козодои, и в их быстро крепнущем хоре слышалось напряженное и недоброе ожидание.

Бинокль взял Эрл Сойер и сообщил, что три человека стоят на самом верху, на одном уровне с алтарным камнем, но не рядом с ним. Один человек, говорил он, через определенные промежутки времени вздымает руки над головой, и, когда он это говорил, данвичцы услышали негромкое пение вдалеке, сопровождавшее движения рук. Причудливая фигурка на вершине горы наверняка представляла собой нелепое и внушительное зрелище, однако ни один из смотревших не был в состоянии оценить эстетическую сторону действа.

– Верно, он творит заклинание, – прошептал Уилер, поднося бинокль к глазам.

Козодои надрывались от крика, однако ритм их воплей не совпадал с тем, что происходило на глазах данвичцев.

Неожиданно потемнело, хотя ни туч, ни облаков видно не было. Это странное явление заметили все данвичцы. Внутри гор начал нарастать ропот, который непонятным образом смешивался с ропотом, который шел от неба. Сверкнула молния, и ничего не понимающие люди напрасно искали приметы бури. Ученые из Аркхема пели все громче, и Уилер увидел в бинокль, что теперь они все в определенном ритме вздымали руки к небу. С какой-то отдаленной фермы доносился отчаянный лай собак.

Тьма становилась все гуще, и данвичцы с удивлением посмотрели на небо, яркая голубизна которого, сгущаясь до черноты, давила на гудящие горы. Потом опять сверкнула молния, еще ярче, чем раньше, и данвичцы увидели в ее свете туман над алтарным камнем. В ту минуту, правда, никто не смотрел в бинокль. Козодои продолжали кричать через неравные промежутки времени, и всем было ясно, что грядет нечто страшное, пока еще таящееся в воздухе.

Неожиданно они услыхали глубокие хрипловато-надтреснутые звуки, которые никогда не сотрутся из памяти слышавших их. Эти звуки не могли быть человеческими, потому что человеческое горло не в силах издать ничего подобного. Можно было бы подумать, что они выходят из подземелья, если бы они не рождались, как все безошибочно определили, на алтарном камне на вершине горы. Впрочем, звуками это назвать было нельзя, потому что они страшным инфрабасовым голосом взывали к самым дальним тайникам сознания и страха, а не к уху, и все же иначе их не назовешь, поскольку они совершенно определенно слагались в полупонятные слова. Они были громкими… громче, чем грохот и гром, сквозь которые прорывались… но исходили они от невидимого существа. А так как воображение всегда может подсказать соответствующий источник из мира невидимых существ, то люди, которые и так жались друг к другу, встали еще теснее и замерли, словно в ожидании удара.

– Игнаайих… игнаайих… поду’нгха… Йог-Сотот… – разносилось в воздухе громкое карканье. – Т’бдмш… в’яая – н’гркдл’лх…

На этом месте речь изменила существу, словно оно переживало тяжелое психическое давление. Генри Уилер схватился за бинокль, однако увидел только три нелепые человеческие фигурки, которые нелепо и торопливо махали руками, продолжая свое заклинание и уже почти доведя его до кульминации. Из каких черных колодцев адского страха, из каких немереных бездн внекосмического сознания или непонятной, долго ждавшей своего часа наследственности доносились эти полупонятные громовые раскаты? Но вот они набрали новую силу и теперь звучали еще страшнее, яснее и неистовее.

– Э – я-я-я-яздеее – е’яаяаяаяаааа… нг’аааааа… нг’ааа… де’тыы… де’тыы… ПОМОГИ! ПОМОГИ!.. от-от-от-ОТЕЦ! ОТЕЦ! ЙОГ-СОТОТ!..

И всё. Мертвенно-бледных данвичцев на дороге шатало от абсолютно английских слов, которые тяжело падали на них из обезумевшей пустоты возле ужасного алтарного камня и которые они слышали в первый и последний раз. Они подпрыгнули, едва раздался ответный оглушительный грохот, едва не расколовший каменные горы. Никто не понял, с неба он или из-под земли. Одна-единственная раздвоенная молния полыхнула из фиолетового зенита на алтарный камень, и большая невидимая волна необыкновенной силы, оставляющая позади себя неописуемую вонь, окатила с горы всю местность кругом. Она с яростью хлестала деревья, траву, кусты и едва не сбила с ног испуганных и полузадохнувшихся людей у подножия горы. Вовсю залаяли вдалеке собаки, зеленая трава и листья стали невиданного нездорового желто-серого цвета, и на поле и лес посыпались трупы гибнущих козодоев.

Вонь скоро выветрилась, однако овощи и сейчас плохо растут в тех местах. До наших дней есть что-то странное и нечестивое на горе и возле нее. Куртис Уилер только тогда вновь пришел в себя, когда ученые из Аркхема не торопясь спустились с горы в лучах солнца, вновь ярко осветившего все кругом. Серьезные и молчаливые, они были потрясены своими видениями, еще более ужасными, чем те, которые приводили в содрогание ожидавших внизу жителей Данвича. На все вопросы они лишь качали головой, не скрыв лишь самое главное.

– Оно навсегда исчезло, – сказал Армитейдж. – Стало тем, чем было раньше, и больше его никогда не будет. В нормальном мире такое невозможно. Оно никак не соответствовало нашим земным понятиям. Похоже было на своего отца… и большая его часть ушла к отцу в какую-то запредельную реальность или неведомое нам измерение вне нашего материального мира, откуда его ненадолго призвали с помощью самых злых заклинаний, какие только известны нечестивым богохульникам.

Все молчали, и как раз в это время чувства начали возвращаться к Куртису Уилеру, так что он обхватил руками голову и застонал. Он вспомнил то, что так его потрясло, и вновь его охватил ужас.

– Ой, ой, господи, пол-лица… всего пол-лица сверху… пол-лица с красными глазами, и белыми, как у альбиноса, волосами, и со срезанным, как у всех Уэйтли, подбородком… Само-то похоже на спрута, на сороконожку, на паука, а половина лица у него человеческая и в точности как у колдуна Уэйтли, разве лишь большая, во много ярдов…

Он затих, не имея сил продолжать, тогда как все данвичцы во все глаза смотрели на него в изумлении, которое вполне могло опять стать страхом. И тогда заговорил старик Зебулон Уэйтли, еще помнивший кое-что из старины и до сих пор не открывавший рта.

– Пятнадцать лет назад, – невпопад проговорил он, – я слышал, как старик Уэйтли обещал, что когда-нибудь сын Лавинии назовет имя своего отца на вершине Сторожевой горы…

Его перебил Джо Осборн, чтобы вновь обратиться к ученым мужам из Аркхема:

– Что же это все-таки было и как колдуну Уэйтли удалось вызвать это на Землю?

Армитейдж тщательно подбирал слова:

– Это было… Это было большей частью то, что не принадлежит нашему миру. Оно живет, действует и формируется по другим законам, нежели предписывает наша Природа. Незачем нам вызывать эти силы извне, но дурные люди и дурные секты никак не могут остановиться. Сам Уилбер Уэйтли тоже был таким отчасти… но вполне достаточно, чтобы стать дьяволом и скороспелым чудовищем и уйти, представляя собой ужасное зрелище. Я сожгу его проклятый дневник, а вы поступите дальновидно, если взорвете динамитом здешний алтарный камень и разобьете каменные колонны на других горах. Они привлекают к себе существа, которых так любили Уэйтли… те самые существа, что в любой момент могут уничтожить человечество и утащить Землю в какое-нибудь неизвестное место для неизвестных целей.

Что же до того, – продолжал Армитейдж, – которого мы только что отослали обратно… Уэйтли вырастили его для самого страшного. Оно быстро росло по той же причине, по которой быстро рос Уилбер… но оно превзошло его, потому что в нем было больше неземного. Не надо спрашивать, как Уилбер вызвал его извне. Он его не вызывал. Это был его брат-близнец, но только он больше походил на своего отца.

1929

Шепчущий из тьмы

I

Запомните накрепко: в последний момент никакого зримого ужаса я не увидел. И сказать, будто окончательный вывод я сделал в состоянии психологического шока – последней соломинки, заставившей меня среди ночи спешно покинуть уединенную ферму Эйкли и помчаться в его автомобиле по безлюдной дороге меж округлых холмов Вермонта, – значит игнорировать элементарные факты. Невзирая на все серьезные вещи, которые я увидел и услышал, невзирая на всю наглядность впечатления, произведенного на меня этими тварями, я даже теперь не могу в точности сказать, прав я был или нет, придя к ужасающему умозаключению. Ведь, в конце концов, исчезновение Эйкли ни о чем не говорит. В его доме не нашли ничего подозрительного, за исключением следов от пуль, продырявивших стены снаружи и внутри. Можно было подумать, что он просто вышел на прогулку по окрестным горам и не вернулся. Ничто не указывало на то, что в доме побывали некие гости, и в его кабинете не нашли тех жутких металлических цилиндров и машин. А в том, что высокие лесистые горы и бесконечный лабиринт журчащих ручьев, среди которых он родился и вырос, внушали ему смертельный ужас, тоже нет ничего необычного; ведь тысячи людей подвержены аналогичным болезненным страхам. Странное же поведение, как и обуревавшие его приступы страха, можно легко объяснить эксцентричностью натуры.

События, сыгравшие столь значительную роль в моей жизни, случились во время печально знаменитого Вермонтского наводнения 3 ноября 1927 года. Тогда – как и сейчас – я преподавал литературу в Мискатоникском университете в Аркхеме, штат Массачусетс, и изучал древние поверья Новой Англии. Вскоре после того небывалого в истории наводнения среди множества публикаций в прессе о разрушениях, бытовых тяготах населения и помощи пострадавшим появились и странные сообщения о существах, обнаруженных в речных запрудах; тогда многие мои знакомые пустились с азартом обсуждать эти новости и попросили меня пролить свет на сей предмет. Мне было лестно сознавать, что они столь серьезно относятся к моим штудиям местного фольклора, и я постарался разоблачить те дикие россказни, которые, как мне представлялось, выросли на почве невежественных деревенских суеверий. Меня немало забавляло, как некоторые весьма образованные люди с полной серьезностью настаивали на том, будто циркулировавшие слухи основывались на фактах – пусть даже искаженных и неверно истолкованных.

Источником небылиц, привлекших мое внимание, были главным образом газетные публикации; впрочем, одну историю, или скорее сплетню, мой приятель узнал из письма матери, жившей в Хардвике, штат Вермонт. В нем описывалось примерно все то же самое, что и в прочих слухах, но речь шла о трех не связанных между собой находках – одна была обнаружена в Уинуски-ривер близ Монпелье, другая – в Вест-ривер в округе Уиндэм за Ньюфаном, а третья – в реке Пассампсик в округе Каледония выше Линдонвилля. Разумеется, разные источники упоминали о множестве находок, но по всему выходило, что они толкуют именно об этих трех. В каждом случае местные жители сообщали о замеченных в бурных водах, что низвергались с пустынных холмов, неких диковинных жутковатых объектах, причем молва связывала эти объекты с циклом тайных и очень древних преданий, о которых ныне помнили лишь немногие старики.

Людям чудилось, будто они видели фрагменты органических существ, не похожих ни на какие доселе им известные. Естественно, в те трагические дни разлившиеся реки выбрасывали на берег тела погибших при наводнении; но очевидцы, описывавшие странные фрагменты, уверяли, что это не были человеческие останки, хотя и походили на людей размерами и общими очертаниями. Вместе с тем утверждалось, что эти фрагменты явно не принадлежали ни одному из животных, что водятся в Вермонте. Они были розоватого цвета, длиной около пяти футов; по виду напоминали ракообразных и имели множество пар то ли спинных плавников, то ли перепончатых крыльев и несколько пар членистых конечностей, а иные напоминали спиралевидный эллипсоид, покрытый множеством крохотных щупальцев – там, где у обычных ракообразных находится голова. Что особенно удивляло – так это точность, с какой совпадали описания из разных источников. С другой стороны, чему тут удивляться? Ведь старинные легенды этого горного края изобиловали живописными подробностями, которые исподволь питали возбужденное воображение так называемых очевидцев и расцвечивали их россказни. Мой же вывод заключался в том, что очевидцы – а они в каждом случае были наивными и простодушными обитателями провинциальной глуши – замечали в потоках вод изуродованные и вздутые трупы людей и домашних животных; но тем не менее, под влиянием полузабытых местных легенд, приписывали несчастным жертвам наводнения самые фантастические свойства.

Предания старины, туманные, невнятные и большей частью давно забытые нынешним поколением, были весьма необычны и явно отражали влияние еще более древних индейских сказаний. Все это мне было прекрасно известно (хотя никогда до той поры я не бывал в Вермонте) по редчайшей монографии Эли Давенпорта, где описаны устные народные предания, собранные до 1839 года среди долгожителей штата. Эти предания к тому же совпадали с рассказами, которые я лично слышал от стариков в горных селениях Нью-Гэмпшира. Если суммировать все эти рассказы, то в них речь шла о неведомой расе ужасных существ, обитавших в самых отдаленных горных районах – в глухих чащах, на вершинах высоких пиков и в уединенных долинах, где протекают ручьи, берущие начало из неведомых ключей. Этих тварей редко когда удавалось увидеть воочию, и свидетельства их существования передавались теми, кто некогда отважился зайти на самые дальние склоны гор или спуститься в глубокие горные ущелья, которых избегали даже волки.

На илистых берегах тамошних ручьев и на иссохших клочках земли они находили диковинные отпечатки лап и клешней, а также выложенные из камней таинственные круги с вытоптанной по диаметру травой, которые явно не были созданы природой. А на склонах гор обнаруживались диковинные пещеры неведомой глубины, заваленные – отнюдь не случайно! – гигантскими валунами, и множество следов, ведущих как внутрь пещер, так и прочь от них – если, конечно, направление следов было верно определено. Но хуже того, там были найдены предметы, на которые даже самым безрассудным следопытам редко когда удавалось наткнуться в сумеречных долинах и в непроходимых чащах мачтового леса, далеко за границами областей, обычно посещаемых путешественниками.

Все это вызывало бы куда меньшую тревогу, если бы отрывочные рассказы об этих предметах не были столь похожи. А так сложилось, что почти все местные байки сходились в ряде важных подробностей: очевидцы уверяли, будто эти существа напоминают гигантских алых крабов с множеством пар лап и с парой огромных крыльев, точно у летучей мыши, посередине спины. Иногда существа передвигались на всех конечностях, но иногда лишь на паре задних лап, используя остальные для переноски крупных предметов неясного назначения. Кто-то однажды наблюдал целую их стаю значительной численности, которая организованно передвигалась по обмелевшей речушке стройными колоннами по трое в ряд. Как-то этих тварей видели в полете – они взмыли с вершины одинокой голой скалы ночью и исчезли в вышине, шумно махая огромными крыльями и на миг заслонив яркий диск луны.

Похоже, горным чудовищам не было дела до людей, хотя их кознями объясняли загадочные исчезновения поселенцев – особенно тех, кто намеренно строил дома слишком близко к печально известным долинам или слишком высоко на склонах печально известных гор. Многие места в тех краях считались нежелательными для поселения, причем даже и после того, как повод для этого общераспространенного опасения давно позабылся. На иные окрестные горы люди смотрели с содроганием, хотя никто уже и не помнил, сколько поселенцев пропало в горных лесах и сколько домов сгорело дотла у подножия этих угрюмых зеленых часовых.

Согласно самым ранним легендам, жуткие твари нападали лишь на тех, кто осмеливался нарушать пределы их владений, но вот более поздние поверья рассказывали о том, что они выказывали любопытство в отношении людей и даже высылали тайные отряды слежения за поселенцами. Известны также рассказы о странных отпечатках когтей, что находили по утрам на оконных рамах фермерских домов, а также об исчезновении людей вдали от всем известных опасных мест. И еще рассказывали о странных жужжащих голосах, явно копирующих человеческую речь, которые делали ужасающие предложения одиноким путникам на тропинках или проезжих дорогах в лесных чащах, и о детишках, насмерть перепуганных увиденным или услышанным в тех местах, где вековые леса вплотную подступали к их жилищам. И наконец, в преданиях совсем недавнего прошлого – когда все прежние суеверия уже стерлись из памяти и люди вовсе перестали посещать те заповедные места – фигурируют ужасные истории об отшельниках и обитателях уединенных ферм, которые внезапно подвинулись рассудком и будто бы продали душу богомерзким тварям. А в одном из северо-восточных округов в самом начале XIX века возникло даже поветрие обвинять эксцентричных и нелюдимых затворников в том, что они-де заключили союз с отвратительными тварями или стали их посланцами в нашем мире.

Что же до самих тварей, то тут описания, понятное дело, разнились. Обыкновенно их называли «те самые» или «те древние», хотя в разных местах бытовали и другие термины, но они не смогли закрепиться надолго. Возможно, многие поселенцы-пуритане считали их порождением дьявола и на этом основании пускались истово строить теологические спекуляции. Те же, в чьих жилах текла кельтская кровь – а таковыми были нью-гэмпширские потомки шотландцев и ирландцев и их сородичи, прибывшие в Вермонт осваивать дарованные губернатором Уэнтвортом земли, – связывали этих тварей со злыми духами или болотным «малым народцем» и оберегали себя от их козней заговорами, передававшимися из поколения в поколение. Но самые фантастические домыслы на их счет распространяли местные индейцы. При всем различии древних сказаний у разных индейских племен они совпадали в некоторых важнейших деталях. Так, существовало единодушное мнение, что эти твари – порождение не земного мира. В изобилующих живописными подробностями мифах пеннакуков рассказывается, что Крылатые прилетели с неба, с Большой Медведицы, и вырыли в земных горах глубокие шахты, где они добывают особые минералы, которых не найти нигде в других мирах. Они вовсе не поселились на Земле, говорят нам мифы, а просто выставили тут временные форпосты и регулярно летают к своим звездам в северной части неба с грузом добытых минералов. И уничтожают они лишь тех земных жителей, которые подбираются к ним чересчур близко или пытаются их выслеживать. Дикие звери сторонятся их из природного инстинкта, а не потому, что твари на них охотятся. Питаться земными растениями и животными Пришлые не могут, поэтому они принесли с собой свою пищу с далеких звезд. Подходить к их колониям опасно – вот почему молодые охотники, забредавшие в облюбованные тварями горы, пропадали навсегда. Столь же опасно вслушиваться в их ночное перешептывание в лесах, когда они жужжат точно пчелы, пытаясь подражать человеческой речи. Им ведом язык всех людей – пеннакуков, гуронов, пяти ирокезских племен, – но у них самих, похоже, нет своего языка, да они в нем и не нуждаются. Они переговариваются, меняя цвет головы, что и служит им для передачи осмысленных сообщений.

Разумеется, все легенды и предания, как индейские, так и белых поселенцев, в течение девятнадцатого века почти полностью забылись, лишь местами сохраняясь в форме древних суеверий. После того как жители Вермонта прочно обосновались на земле и начали строить дороги и поселения по четкому плану, они все реже вспоминали о старинных страхах и запретах, в угоду которым эти планы составлялись. Большинство фермеров просто знали, что такие-то горные районы издавна считаются опасными, невыгодными для освоения или непригодными для проживания, и чем дальше от них держаться, тем лучше. Со временем вошедшие в привычку обычаи и соображения экономической выгоды столь глубоко укоренились, что поселенцам более не было смысла выходить за границы своих мест обитания, а запретные горы так и остались необитаемыми – скорее волею случая, нежели по умыслу. И за исключением нечастых вспышек панических страхов в тех местах, лишь суеверные старухи да девяностолетние деды, вспоминая свою юность, судачили о тварях, обитающих в дальних горах; но даже пересказывая шепотом древние предания, рассказчики соглашались, что теперь нечего бояться тварей, ведь они давно смирились с присутствием ферм и поселков, коли люди раз и навсегда оставили их в покое, не посягая на выбранные ими для обитания места.

Все это мне давно было известно из книг и устных преданий, собранных мною в Нью-Гэмпшире; вот почему, когда после наводнения появились все эти нелепые слухи, я легко догадался, на какой благодатной почве они возникли. Мне стоило немалых усилий объяснить все это моим друзьям, и меня соответственно позабавило, когда некоторые особливо задиристые спорщики продолжали настаивать, будто во всех этих нелепых сообщениях содержится изрядная доля истины. Эти упрямцы указывали на то, что все древние предания объединяет сходство общей канвы событий и деталей и что было бы крайне глупо безапелляционно судить о таинственных обитателях малоизученной вермонтской глухомани. Их сомнения не могли развеять даже мои заверения, что все мифы повторяют хорошо известную, общую для всего человечества сюжетную структуру и что они возникли на ранних стадиях творческой деятельности человека и отражают одинаковые заблуждения.

Было бесполезно доказывать таким оппонентам, что в сущности вермонтские мифы мало чем отличаются от универсальных легенд о персонификации природных явлений, благодаря которым Древний мир населяли фавны, дриады и сатиры, а уже в современной Греции возникли легенды о калликанзарах, а в древнем Уэльсе и Ирландии – предания о троглодитах и землероях, жутких существах, обитающих глубоко под землей. И было бесполезно ссылаться на удивительно схожую веру народов горного Непала в ужасного Ми-го или «мерзких снежных людей», что бродят по ледникам Гималайских хребтов. Когда я сослался на эти факты, мои оппоненты обратили их против меня, увидев в них намек на историческую достоверность старинных преданий и лишний аргумент в пользу реального существования диковинной расы древних обитателей Земли, вынужденных прятаться от господствующего на планете homo sapiens и, с большой долей вероятности, кое-где доживших до относительно недавних времен – а то и существующих по сей день.

И чем больше я поднимал на смех теории моих друзей, тем с большим упорством они настаивали на их истинности, добавляя, что даже без влияния древних мифов недавние сообщения слишком недвусмысленны, подробны и объективны, чтобы от них можно было просто отмахнуться. Два-три самых отъявленных фанатика сослались на древние индейские сказания, в которых говорилось о внеземном происхождении таинственных тварей, и цитировали экстравагантные писания Чарльза Форта, уверявшего, будто посланцы иных миров из глубин космоса частенько посещали нашу Землю в прошлом. Большинство же моих противников, однако, были всего лишь романтиками, упрямо пытавшимися пересадить на реальную почву фантастические вымыслы о таинственном «малом народце», которые популяризовал блистательный мастер литературы ужасов Артур Мейчен.

II

Естественным образом так получилось, что наши острые дебаты в конце концов были опубликованы в форме писем, направленных в редакцию «Аркхем эдвертайзер»; кое-какие из них были затем перепечатаны в газетах тех районов Вермонта, где и возникли фантастические россказни в связи с недавним наводнением. «Ратлэнд геральд» посвятила половину полосы выдержкам из писем с обеих сторон, в то время как «Братлборо реформер» полностью перепечатало мой обширный историко-мифологический обзор, проницательно снабдив публикацию глубокомысленным комментарием своего обозревателя, пишущего под псевдонимом Пендрифтер, который целиком и полностью поддержал и одобрил мои скептические выводы. К весне 1928 года я стал в Вермонте чуть ли не местной знаменитостью, притом что никогда не посещал этот штат. Вот тогда-то я и начал получать от Генри Эйкли письма с опровержениями моих взглядов, которые произвели на меня глубокое впечатление и вынудили в первый – и последний – раз в жизни посетить этот удивительный край безмолвных зеленых гор и говорливых лесных ручьев.

Многое из моих сведений о Генри Уэнтворте Эйкли было почерпнуто из переписки с его соседями и его единственным сыном, проживающим в Калифорнии, уже после моего посещения его уединенной фермы. Он был, как я выяснил, последним представителем старинного и уважаемого во всей округе семейства юристов, администраторов и землевладельцев. Однако именно на нем древний род резко уклонился от практических занятий в сторону чистой науки, и он многие годы посвятил изучению математики, астрономии, биологии, антропологии и фольклора в Вермонтском университете. До той поры я никогда не слышал его имени, и он не слишком щедро делился автобиографическими подробностями в письмах, но из них мне сразу стало ясно, что это человек большого ума и эрудиции, с сильным характером, давно уже живущий затворником и посему мало искушенный в обычных житейских делах.

Несмотря на всю фантастичность высказанных Эйкли идей, я с самого начала отнесся к нему куда более серьезно, чем к кому-либо из иных своих оппонентов. Во-первых, он, похоже, и впрямь сталкивался с конкретными явлениями – зримыми и осязаемыми, – о которых он высказывался в столь фантастической манере; а во-вторых, его отличало подкупающее стремление облекать свои умозаключения в форму предположений и гипотез, как и подобает истинному ученому мужу. Он не старался убедить меня в чем-либо и в своих выводах основывался исключительно на том, что считал неопровержимым свидетельством. Разумеется, первым моим побуждением было объявить его гипотезы ошибочными, но при всем том я не мог не отдать должное его уму и эрудиции. И я никогда не был склонен, в отличие от его знакомых, объяснять взгляды Эйкли, равно как и его безотчетный страх перед безлюдными лесистыми горами вокруг его фермы, безумием. Я убедился, сколь неординарной личностью был этот человек, и понимал, что излагаемые им факты, безусловно, порождены весьма странными и требующими изучения обстоятельствами, – пусть даже они и не вызваны теми фантастическими причинами, на которые он ссылался. Позднее я получил от него и вещественные доказательства, в свете которых все изложенное им сразу предстало в ином, пугающе-странном виде.

Я не могу придумать ничего лучше, нежели полностью пересказать, насколько это возможно, длинное письмо, в котором Эйкли поведал кое-что о своей жизни и которое сыграло поворотную роль в моей интеллектуальной биографии. Я более не располагаю этим письмом, но в моей памяти запечатлелось буквально каждое слово; и я вновь хочу подтвердить, что не сомневаюсь в душевном здоровье его автора. Вот это письмо – дошедший до меня текст, замечу, был написан несколько старомодными затейливыми каракулями, что вполне соответствовало образу ученого отшельника, почти не поддерживающего связей с внешним миром.

п/я № 2

д. Тауншенд, округ Уиндхэм, Вермонт.

5 мая 1928 года

Альберту Н. Уилмарту, эск.,

Солтонстолл-ст., 118,

Аркхэм, Масс.

Уважаемый сэр,

я с большим интересом прочитал в «Братлборо реформер» (от 23 апреля 1928 г.) перепечатку Вашего письма касательно недавних сообщений о странных телах, замеченных в наших реках во время наводнения прошлой осенью, и о любопытных народных преданиях, с которыми они столь детально совпадают. Легко понять, почему у чужака возникла высказанная Вами точка зрения и по какой причине м-р Пендрифтер с Вами согласился. Подобной позиции обыкновенно придерживаются образованные люди как в самом Вермонте, так и за его границами, таковой была и моя собственная позиция в юности (сейчас мне 57 лет), задолго до того, как научные изыскания общего характера и изучение книги Давенпорта заставили меня обратиться к исследованию некоторых здешних гор, куда никто не осмеливается заходить.

На эти исследования меня натолкнули странные древние сказания, которые я слышал от престарелых фермеров, не отличавшихся ученостью, но теперь я убежден, что было бы лучше, если бы я не брался за эти изыскания вовсе. Должен сказать, со всем должным смирением, что антропология и фольклор не чужды моим интересам. Я много занимался этими предметами в колледже и хорошо знаком с трудами признанных корифеев в данной области – таких, как Тайлор, Лаббок, Фрэзер, Катрфаж, Мюррей, Осборн, Кит, Буль, Дж. Эллиот Смит и т. д. Мне отнюдь не в новинку, что предания о скрывающихся расах стары как человечество. Я читал перепечатки Ваших писем, а также и тех, кто с Вами согласен, в «Ратлэнд геральд», и, пожалуй, понимаю, в чем суть Вашего диспута.

Пока же я спешу заявить, что Ваши противники, боюсь, скорее более правы, нежели Вы, хотя, как представляется, здравый смысл на Вашей стороне. Они даже более правы, нежели сами это осознают, – ибо, разумеется, они руководствуются лишь теорией и не могут знать того, что известно мне. Если бы мои познания в данном предмете были столь же ничтожны, я ни за что не поддержал бы их точку зрения. И был бы целиком на Вашей стороне.

Как видите, мне весьма непросто перейти к предмету моего письма, вероятно, потому, что меня страшит этот предмет, но дело в том, что я располагаю определенными свидетельствами о жутких лесных тварях, обитающих в горах, где никто не осмеливается ходить. Сам я не видел останки тварей, замеченных после наводнения, как о том писали в газетах, но я лично встречал подобных тварей при обстоятельствах, говорить о коих мне просто страшно. Я видел их следы, которые в последнее время стали появляться в непосредственной близости от моего дома (я живу на старой ферме Эйкли, южнее деревни Тауншенд, на склоне Темной горы). Несколько раз в лесу я слышал голоса, которые не осмелился бы даже вкратце описать.

В одном месте я слышал их настолько долго, что даже записал их с помощью фонографа и диктофона на восковый валик – постараюсь прислать Вам сделанную мной запись. Я воспроизвел эту запись на аппарате и дал ее послушать нашим старикам, и их буквально парализовал страх, когда они услыхали один из голосов, очень похожий на тот, о котором в детстве им рассказывали бабушки и даже пытались имитировать (о таком же жужжащем голосе в лесу упоминает Давенпорт). Я знаю, как большинство обывателей относится к человеку, который будто бы «слышал голоса», – но прежде чем сделать свой вывод, просто прослушайте мою запись и поинтересуйтесь у кого-нибудь из сельских стариков, что они об этом думают. Если Вы сможете найти этому нормальное объяснение, очень хорошо; но за этим стоит нечто неведомое. Ибо, как Вы сами знаете: Ex nihilo nihil fit[15].

Итак, цель моего письма не в том, чтобы затеять с Вами спор, но предоставить Вам информацию, которую, я полагаю, человек Вашего склада сочтет весьма и весьма интересной. Но это в приватном порядке. Публично же я на Вашей стороне, ибо, как свидетельствует ряд вещей, людям нет нужды знать слишком много об этом деле. Мои собственные исследования носят сугубо частный характер, и я бы не стал делать какие-либо заявления, могущие привлечь внимание широкой публики и побудить людей к посещению обследованных мною мест. Но правда – ужасная правда – в том, что за нами постоянно наблюдают существа внеземного происхождения, чьи шпионы из числа людей собирают о нас сведения. От одного несчастного человека, который являлся таким шпионом (так он сам утверждал, и я не вижу причин ему не верить), я почерпнул большую часть разгадки этой тайны. Потом он покончил с собой, но у меня есть основания полагать, что, помимо него, есть еще и другие.

Эти твари прибыли с другой планеты, они способны жить в межзвездном пространстве и перемещаться в эфире с помощью неуклюжих, но весьма мощных крыльев; ими довольно трудно управлять, вот почему эти крылья практически бесполезны для полетов в земной атмосфере. Я остановлюсь на этом подробнее чуть позже, если Вы не сочтете меня безумцем, недостойным Вашего внимания. Они прилетают к нам ради добычи металлов в глубоких горных шахтах, и, мне кажется, я знаю, откуда они родом. Они не причинят нам вреда, если мы оставим их в покое, но никто не может предсказать, что произойдет, если мы будем проявлять слишком большое любопытство. Разумеется, армия вооруженных людей могла бы стереть с лица земли их горную колонию. Вот этого они и опасаются. Но если так случится, из космоса сюда прилетят их бесчисленные полчища. Они с легкостью смогут завоевать Землю и до сих пор не пытались этого сделать только потому, что это им не нужно. Они скорее оставят все как есть – лишь бы не предпринимать лишних усилий.

Я думаю, они хотят избавиться от меня – из-за моих открытий. В лесу на Круглом холме, что к югу отсюда, я нашел большой черный камень, покрытый полустертыми загадочными иероглифами; и после того, как я принес его домой, все изменилось. Если твари сочтут, что я узнал о них слишком много, они меня либо убьют, либо утащат с Земли на свою планету. Они имеют обыкновение время от времени похищать кого-нибудь из наших ученых, чтобы оставаться в курсе событий человеческого мира.

Итак, я подошел ко второй цели моего обращения к Вам, а именно: побудить Вас притушить разгоревшийся в прессе спор, а не раздувать его ради более широкой огласки. Местные жители должны держаться подальше от этих гор, и, чтобы отвадить их, нам не следует возбуждать любопытство публики. Бог свидетель, местных жителей и так подстерегает масса иных опасностей, исходящих от предпринимателей и торговцев недвижимостью, наводнивших Вермонт, и от орд дачников, спешащих захватить свободные участки земли и застроить горные склоны дешевыми коттеджами.

Буду рад получить от Вас ответ и попытаюсь отправить Вам экспресс-почтой фонографический валик с записью и черный камень (надписи на нем настолько стерты, что никакая фотография их не передаст), если Вы соизволите проявить свой интерес. Я говорю «попытаюсь», ибо думаю, что эти мерзкие твари способны вмешиваться в ход событий. Есть тут у нас один тип по имени Браун, угрюмый и скрытный, он живет на ферме неподалеку от нашей деревни… Так вот, я полагаю, что он их шпион. Мало-помалу твари стараются пресечь все мои связи с внешним окружением, потому что я слишком много узнал об их мире.

Они ухитряются разными способами выведывать все, чем я занимаюсь. Это письмо, возможно, даже не попадет к Вам в руки. Думаю, если ситуация ухудшится, мне придется покинуть родные места и переехать к сыну в Сан-Диего, в Калифорнию, хотя будет очень нелегко покинуть дом, где ты родился и вырос и где прожили шесть поколений твоего рода. К тому же едва ли я осмелюсь продать кому-нибудь дом именно теперь, когда эти твари взяли его на заметку. Вероятно, они попытаются завладеть этим черным камнем и уничтожить фонографическую запись, но я, если смогу, им в этом воспрепятствую. Мои большие сторожевые псы всегда отпугивают тварей, потому как в здешних краях они все еще малочисленны и боятся разгуливать в открытую. Как я уже сказал, их крылья не приспособлены для коротких полетов над землей. Я вплотную подошел к расшифровке иероглифов на камне и надеюсь, что Вы, с Вашими познаниями в области фольклора, поможете мне восполнить недостающие элементы. Полагаю, Вам многое известно о страшных мифах, предшествующих периоду возникновения человека, – в частности, о циклах Йог-Сотота и Ктулху, на которые есть ссылки в «Некрономиконе». Как-то я держал в руках сию книгу, и, как я слышал, у Вас в университетской библиотеке хранится под замком один ее экземпляр.

В заключение, мистер Уилмарт, хочу выразить убеждение, что с багажом наших знаний мы можем оказаться весьма полезными друг другу. Я вовсе не желаю, чтобы Вы каким-то образом пострадали, и должен Вас предупредить, что обладание камнем и записью представляет опасность; но я уверен, что Вы сочтете любой риск во имя знания оправданным. Я поеду в Ньюфан или Братлборо, чтобы отправить Вам все, что Вы сочтете желательным, так как тамошняя почтовая служба заслуживает больше доверия, чем наша. Должен заметить, что теперь я живу в совершенном одиночестве, ибо никто из местных не хочет наниматься ко мне на ферму. Они боятся тварей, которые по ночам подбираются близко к дому, заставляя моих псов беспрестанно лаять. Мне остается радоваться, что я не увлекся всеми этими вещами еще при жизни моей жены, ибо все это свело бы ее с ума.

С надеждой, что Вы не сочтете меня чересчур назойливым и захотите связаться со мной, а не выбросите это письмо в мусорную корзину, сочтя его бредом сумасшедшего, остаюсь

искренне Ваш,

Генри У. Эйкли.

P. S. Я собираюсь сделать дополнительные отпечатки некоторых фотографий, которые, надеюсь, помогут проиллюстрировать ряд моих утверждений. Местные старики находят их отвратительными, но правдоподобными. Я их незамедлительно вышлю, если Вам интересно.

Г. У. Э.

Трудно описать чувства, охватившие меня при первом прочтении этого странного документа. По здравом размышлении подобные экстравагантные излияния должны были рассмешить меня куда сильнее, чем значительно более безобидные измышления простаков, ранее вызвавшие мое бурное веселье. Но что-то в тоне письма заставило меня отнестись к нему, как ни парадоксально, с исключительной серьезностью. Не то чтобы я хоть на секунду поверил в существование загадочных обитателей подземных шахт, прилетевших с далеких звезд, о чем рассуждал мой корреспондент; но, отбросив первые сомнения, я необъяснимым образом поверил в полное здравомыслие и искренность Эйкли, как и в его противостояние с неким реально существующим и весьма загадочным феноменом, который он не мог объяснить никак иначе, кроме как призвав на помощь свое буйное воображение. Все обстояло совсем не так, как ему казалось, размышлял я, но, с другой стороны, эта тайна требовала тщательного расследования. Несомненно, его сильно взволновало и встревожило нечто странное, и едва ли его волнение и тревога были беспричинны. Он был по-своему конкретен и логичен, и, что особенно любопытно, его повесть четко укладывалась в сюжеты древних мифов, в том числе самых невероятных индейских преданий.

Вполне возможно, что он на самом деле слышал в горах пугающие голоса и на самом деле нашел черный камень, но из этого он делал совершенно безумные выводы, вероятно, по наущению человека, которого он счел шпионом космических пришельцев и который позднее покончил с собой. Легко предположить, что этот человек был не в своем уме, но, возможно, в его россказнях простодушный Эйкли обнаружил крупицу очевидной, но извращенной логики, заставившей его – уже готового к подобным вещам благодаря многолетнему изучению фольклора – поверить в эти бредни. Что же до последних событий – а именно отказа местных жителей наниматься к нему на работы, – то, видимо, малодушные односельчане Эйкли были в не меньшей степени, чем он, уверены, что его дом по ночам подвергается нашествию жуткой нечисти. И что еще важно: собаки ведь лаяли!

И потом, упоминание про фонограф и записанные на нем голоса – у меня не было оснований не верить, что он сделал подобную запись в горах именно при тех самых обстоятельствах, о коих он мне поведал. Но что это было – то ли звериный вой, ошибочно принятый им за человеческую речь, то ли голос скрывающегося в лесу одичавшего человека? Размышления привели меня к черному камню, испещренному загадочными иероглифами, и я стал ломать голову над тем, что бы это значило. А потом задумался о фотоснимках, которые Эйкли обещал мне переслать и которые его соседи-старики сочли столь устрашающе правдоподобными…

Перечитывая его каракули, я проникался убеждением, что мои доверчивые оппоненты, возможно, имели для своего мнения куда больше оснований, чем мне ранее казалось. В конце концов, странные человекоподобные существа с признаками наследственного вырождения и впрямь могут обитать в безлюдных горах Вермонта, хотя они, конечно, не являются теми рожденными на далеких звездах монстрами, о которых толкуют народные поверья. А если эти твари и впрямь существуют, то тогда находки странных тел в разлившихся реках едва ли можно считать сплошной выдумкой. Не слишком ли самонадеянным было мое предположение, будто старинные сказания, как и недавние газетные сообщения, очень далеки от реальности? Но даже при возникших у меня сомнениях мне было стыдно сознавать, что пищей для них послужили причудливые фантазии экстравагантного Генри Эйкли.

В конце концов я ему написал, выбрав тон дружелюбной заинтересованности и попросив сообщить мне более подробные детали. Через пару дней пришел ответ. Как Эйкли и обещал, он сопроводил письмо несколькими фотоснимками сцен и предметов, иллюстрирующих его рассказ. Вытащив фотографии из конверта и взглянув на них, я испытал ужас от внезапной близости к запретному знанию; ибо, невзирая на размытость большинства снимков, они источали некую сатанинскую власть внушения, и власть эту лишь усиливал факт их несомненной подлинности – как оптического доказательства реальности запечатленных объектов и как результата объективной передачи странных изображений без предвзятости, искажения или фальши.

Чем дольше я рассматривал фотоснимки, тем более убеждался в том, что моя легковесная оценка личности Эйкли и его рассказа безосновательна. Безусловно, эти изображения служили неоспоримым свидетельством присутствия в горах Вермонта чего-то такого, что явно выходило за пределы наших знаний и верований. Самое жуткое впечатление производила фотография отпечатка лапы – снимок, сделанный в тот момент, когда солнечный луч упал на влажную землю где-то в пустынном высокогорье. Это не было дешевым надувательством – что было ясно с первого взгляда, ибо отчетливо видимые камушки и травинки служили четким ориентиром масштаба изображения и не оставляли возможности для трюка с фотомонтажом. Я назвал изображение отпечатком лапы, но правильнее было бы назвать это отпечатком клешни. Даже сейчас я вряд ли смогу описать его точнее, чем сказать, что след походил на отпечаток гигантской крабьей клешни, причем направление ее движения определить было невозможно. След был не слишком глубоким, не слишком свежим, а размером примерно соответствовал ступне взрослого мужчины. По краям следа располагались отростки, похожие на зубья пилы, чье назначение меня озадачило: я не мог с уверенностью сказать, что этот орган служил для передвижения.

На другой фотографии – явно сделанной с большой выдержкой в густой тени – виднелся вход в лесную пещеру, закрытый огромным валуном. На пустой площадке перед пещерой можно было различить множество странных следов, и, рассмотрев изображение с лупой, я вздрогнул, поняв, что эти следы схожи с отпечатком лапы на первой фотографии. На третьем фотоснимке был запечатлен сложенный из камней круг, напоминающий ритуальные постройки друидов, на вершине поросшего лесом холма. Вокруг загадочного круга трава была сильно вытоптана, хотя никаких следов – даже с помощью лупы – я не обнаружил. О том, что это глухое место находится вдалеке от обжитых районов штата, можно было судить по бескрайним горным грядам на заднем плане, что тянулись далеко к горизонту и тонули в дымке. Но если изображение лапы-клешни вызвало в моей душе некую невнятную тревогу, то крупный черный камень, найденный в лесу на Круглом холме, наводил на определенные мысли. Эйкли сфотографировал камень, лежащий, по-видимому, на его рабочем столе в кабинете, ибо я заметил на заднем плане книжную полку и бюстик Мильтона. Камень, как можно было догадаться, располагался перед объективом вертикально, обратив к зрителю неровную выпуклую поверхность размером примерно один на два фута; но вряд ли в нашем языке найдутся слова для точного описания его поверхности или формы. Каким принципам внеземной геометрии подчинялась рука неведомого резчика – а у меня не было ни малейшего сомнения в искусственном происхождении этого каменного изваяния, – я даже отдаленно не мог предположить. Никогда раньше я не видел ничего подобного: этот диковинный камень, несомненно, имел внеземное происхождение. Мне удалось разобрать немногие из иероглифов на его поверхности, и, всмотревшись в них, я испытал настоящий шок. Конечно, эти письмена могли оказаться чьей-то безобидной шуткой, ведь кроме меня есть немало тех, кто знаком с богопротивными строками «Некрономикона», принадлежащими перу безумного араба Абдула Альхазреда; но тем не менее я невольно содрогнулся, узнав некоторые идеограммы, – насколько я знал из своих ученых занятий, они имели прямую связь с леденящими кровь кощунственными заклинаниями существ, пребывавших в безумном полусне-полубодрствовании задолго до возникновения Земли и иных далеких миров нашей Солнечной системы.

На трех из пяти остальных фотографий были запечатлены болота и леса со смутными приметами тайного обитания каких-то омерзительных тварей. Еще было изображение загадочной отметины на земле вблизи дома Эйкли, которую, по его словам, он сфотографировал на рассвете после той самой ночи, когда его псы разлаялись пуще обычного. След был очень нечетким, и по его виду невозможно было понять, что это такое, хотя он, пожалуй, принадлежал тому же отвратительному существу, что и отпечаток лапы-клешни, сфотографированный в безлюдном высокогорье. На последнем фотоснимке я увидел жилище Эйкли – фермерский дом белого цвета, в два этажа, с чердаком, выстроенный, верно, век с четвертью тому назад, с аккуратно подстриженной лужайкой и мощенной камнями дорожкой, которая вела к двери, покрытой изящной резьбой в георгианском стиле. На лужайке расположились несколько сторожевых псов, а на переднем плане стоял мужчина приятной наружности с коротко стриженной седой бородкой – по-видимому, Эйкли собственной персоной, сфотографировавший самого себя, о чем можно было судить по проводу, соединенному с лампой-вспышкой в его правой руке.

Разглядев фотографии, я обратился к объемистому, написанному убористым почерком письму и в следующие три часа погрузился в глубины несказанного ужаса. То, о чем в предыдущем послании Эйкли упомянул лишь вскользь, теперь излагалось во всех деталях. Он приводил обширные цитаты из речей, услышанных им ночью в лесу; он подробно описывал жутких розоватых существ, замеченных им в сумерках, а также поведал ужасающую повесть о космических пришельцах, которую он, пользуясь своими разнообразными учеными познаниями, сложил из обрывков бессвязных речей безумного шпиона-самозванца, позднее покончившего с собой. Я едва не запутался в обилии имен и терминов, слышанных мною когда-то давно в связи со зловещими преданиями: Юггот, Великий Ктулху, Цатоггуа, Йог-Сотот, Р’льех, Ньярлатхотеп, Азатот, Хастур, Иан, Ленг, Озеро Хали, Бетмура, Желтый Знак, Л’мур-Катулос, Бран и Magnum Innominandum[16], – и перенесся сквозь безымянные эры и непостижимые измерения в миры древнейшего, потустороннего естества, о чьей природе безумный автор «Некрономикона» мог лишь строить догадки самого смутного свойства. Я узнал о бездонном колодце первобытной жизни, и о струящихся в этой бездне потоках, и, наконец, о вытекающем из одного такого потока крошечном ручейке, которому суждено было дать начало жизни на нашей Земле.

Мой мозг пришел в смятенье – если раньше я пытался дать загадочным вещам разумное толкование, то теперь начал верить в самые противоестественные и неправдоподобные чудеса. Я получил массу важнейших свидетельств – многочисленных и ошеломляющих, и хладнокровный научный подход Эйкли – подход, далекий, насколько возможно, от какого бы то ни было безумного фантазирования, истерического фанатизма и экстравагантного философствования, – сильно повлиял на мои мысли и суждения. По прочтении этого жуткого письма я вполне осознал причины обуревавших его страхов и сам уже был готов сделать все, что в моих силах, лишь бы удержать людей от посещения тех пустынных и опасных гор. Даже сейчас, когда время несколько притупило остроту первых впечатлений и заставило меня усомниться в собственной правоте, породив ужасные подозрения, я сохраню в тайне некоторые вещи, о которых говорилось в письме Эйкли и которые я не осмелюсь ни назвать, ни попытаться описать словами. Я даже рад, что и письмо, и восковой валик с записью, и все фотографии пропали, и лишь сожалею, по причинам, о которых скажу далее, что новая планета за орбитой Нептуна все же была недавно открыта.

После прочтения письма Эйкли я перестал участвовать в публичном обсуждении вермонтского ужаса. Я оставлял аргументы моих оппонентов без ответа или давал невнятные обещания оспорить их в будущем, и постепенно наш спор угас. Весь конец мая и вплоть до 1 июня я переписывался с Эйкли; правда, время от времени наши письма терялись при пересылке, поэтому нам приходилось восстанавливать в памяти их содержание и пересказывать заново. В целом же мы сопоставили свои заметки, относящиеся к малоизвестным ученым трудам по мифологии, и попытались выявить более четкую связь между вермонтскими ужасами и общим корпусом сказаний первобытного мира. Во-первых, мы пришли практически к единодушному мнению, что эти твари и жуткие гималайские Ми-го принадлежат к одной и той же разновидности чудовищ. Мы также выдвинули ряд предположений об их зоологической природе, о чем я горел желанием рассказать профессору Декстеру в своем родном колледже, но Эйкли настрого запретил мне делиться с кем-либо нашими открытиями. И если сейчас я готов нарушить его запрет, так лишь по причине своей уверенности в том, что предупреждения об опасностях, таящихся в далеких вермонтских горах, – как и на тех гималайских пиках, которые отважные путешественники с таким азартом планируют покорить, – в большей степени способствуют общественной безопасности, нежели попытки сохранить это в тайне. Одним из важнейших наших совместных достижений обещала стать расшифровка иероглифов, выбитых на ужасном черном камне, – эта расшифровка, к которой мы приблизились, могла дать нам ключ к тайнам, самым значительным и захватывающим из всех, что ранее были ведомы человечеству.

III

В конце июня я получил фонографическую запись, отправленную экспрессом из Братлборо, поскольку Эйкли не был склонен доверять обычной почтовой службе округа. В последнее время он все отчетливее ощущал слежку за собой, и его опасения только усугубились после утраты нескольких наших писем; он сетовал на вероломство некоторых лиц, считая их агентами затаившихся в горном лесу тварей. Больше всего подозрений у него вызывал неприветливый фермер Уолтер Браун, который жил в одиночестве в обветшалой хижине на опушке густого леса и которого частенько замечали околачивающимся без видимой надобности то в Братлборо, то в Беллоус-Фоллс, то в Ньюфане или Саут-Лондондерри. Эйкли не сомневался, что Браун был одним из участников подслушанной им в ночном лесу жуткой беседы, и как-то раз он обнаружил возле дома Брауна отпечатки лапы или клешни, что счел весьма зловещим знаком, поскольку рядом заметил следы от башмаков самого Брауна, которые вели прямехонько к отпечатку мерзкого чудовища.

Итак, запись была отправлена мне из Братлборо, куда Эйкли добрался на своем «форде» по безлюдным вермонтским проселкам. В сопроводительной записке он признался, что лесные дороги внушают ему страх и теперь он ездит за покупками в Тауншенд исключительно при свете дня. Никому не стоит стараться узнать больше о вермонтском ужасе, снова и снова повторял Эйкли, ну разве лишь тем, кто живет на значительном удалении от этих загадочных необитаемых холмов. Он сам собирался вскоре переехать на постоянное жительство к сыну в Калифорнию, хотя и признавался, что ему будет тяжело покинуть дом, где многое напоминает о жизни нескольких поколений его семьи.

Прежде чем воспроизвести запись на аппарате, позаимствованном мною в административном здании колледжа, я внимательно перечитал разъяснения Эйкли. Эта запись, по его словам, была сделана около часа ночи 1 мая 1915 года близ заваленного камнем входа в пещеру на лесистом западном склоне Темной горы, у подножия которого раскинулась заболоченная Пустошь Ли. В тех краях местные жители довольно часто слышали странные голоса, что и побудило его отправиться в лес с фонографом, диктофоном и чистым восковым валиком в надежде записать эти голоса. Богатый опыт фольклориста говорил ему, что канун первого мая – ночь ведьмовского шабаша, если верить мрачным европейским поверьям, – вполне подходящая дата, и он не был разочарован. Впрочем, стоит оговориться, с тех пор никаких голосов в том самом месте он ни разу не слышал.

В отличие от большинства других бесед, подслушанных им ранее в лесу, это был своеобразный обряд, в котором участвовал один явно человеческий голос, принадлежность коего Эйкли не смог установить. Голос принадлежал не Брауну, а весьма образованному мужчине. Второй же голос оказался тем, ради чего Эйкли и предпринял свою экспедицию: то было зловещее жужжание, не имевшее ни малейшего сходства с живым человеческим голосом, хотя слова проговаривались четко, фразы строились по правилам английской грамматики, а манера речи напоминала декламацию университетского профессора.

Фонограф и диктофон работали небезупречно, и, конечно, большим неудобством было то, что голоса звучали издалека и несколько приглушенно, поэтому восковой валик сохранил лишь фрагменты подслушанного обряда. Эйкли прислал мне транскрипцию произнесенных реплик, и, прежде чем включить аппарат, я пробежал ее глазами. Текст был скорее невнятно-таинственным, нежели откровенно пугающим, хотя, зная его происхождение и способ получения, я все равно испытал невыразимый страх.

Приведу текст полностью, каким я его запомнил, – причем я вполне уверен, что точно заучил его наизусть благодаря не только чтению транскрипции, но и многократному прослушиванию записи. Да и как такое забудешь!

(Неразборчивые звуки)

(Голос образованного мужчины)

…есть Повелитель Лесов, равный… и дары обитателей Леса… и так, из кладезей ночи в бездну космоса, и из бездны космоса к кладезям ночи, вечная хвала Великому Ктулху и Цатоггуа и Тому, Кто не может быть Назван по Имени. Да пребудет с Ними вечно слава, да будет изобилие Черному Козлу Лесов. Йа! Шуб-Ниггурат! Козел с Легионом Младых!

(Жужжание, подражающее человеческой речи)

Йа! Шуб-Ниггурат! Черный Козел с Легионом Младых!

(Мужской голос)

И так случилось, что Повелитель Лесов, будучи… семь и девять, вниз по ониксовым ступеням… (вос) славляют Его в Бездне, Азатот, Тот, Кого Ты обучил всем чуде (сам) … на крыльях ночи за пределы бескрайнего космоса, за пределы… Того, чьим последним творением является Юггот, одиноко блуждающий в черном эфире на самом краю…

(Жужжащий голос)

…ходи среди людей и найди свой путь там, что Он в Бездне может знать.

Ньярлатхотепу, Могучему Посланнику, должно поведать обо всем. И Он облечет себя в подобие людей, надев восковую маску и одеяние, что скроет его, и снизойдет из мира Семи Солнц, дабы осмеять…

(Человеческий голос)

(Ньярл) атхотеп, Великий Посланник, несущий странную радость Югготу сквозь пустоту, Отец Миллионов Предпочтимых, Ловец среди…

(Голоса обрываются – конец записи)

Вот что мне предстояло услышать, воспроизведя запись на фонографе. Дрожа от страха, я заставил себя нажать на рычаг; послышался легкий скрип сапфировой иглы звукоснимателя. Признаюсь, я обрадовался, когда до моего слуха донеслись обрывки первых невнятных слов, произнесенных человеческим голосом – приятным интеллигентным голосом, в котором можно было различить нотки бостонского говора и который, безусловно, не принадлежал уроженцу вермонтской глуши. Вслушиваясь в невнятную запись, я отмечал полное совпадение реплик с транскрипцией Эйкли. Приятный голос с бостонским выговором вещал нараспев… «Йа! Шуб-Ниггурат! Черный Козел с Легионом Младых!..»

Но затем я услыхал другой голос. До сих пор у меня по коже бегут мурашки, стоит мне вспомнить, как он потряс меня, несмотря на то что после описания Эйкли я был готов услышать что угодно. И все, кому я потом пересказывал содержание этой записи, пытались меня убедить, что это всего лишь дешевое надувательство или речи безумца, но имей они возможность своими ушами услышать те богомерзкие речи или ознакомиться с посланиями Эйкли (особенно с подробнейшим вторым письмом), уверен, они бы отнеслись к этому иначе. Очень жаль, что я в свое время не ослушался Эйкли и не продемонстрировал запись своим знакомым – о чем я особенно сожалею теперь, когда все письма пропали. Мне, посвященному в события, на фоне которых была сделана запись, и услышавшему ее собственными ушами, жужжащий голос внушил невыразимый ужас. Жужжание быстро сменяло человеческий голос в ритуальном диалоге, но в моем воображении оно звучало отвратительным эхом, несущимся на крыльях сквозь невообразимые бездны из адовых глубин космоса. Прошло уже два года с тех пор, как я в последний раз запускал этот дьявольский восковой цилиндр, но и сейчас, как и тогда, в моих ушах стоит это слабое, едва различимое зловещее жужжание, и я испытываю тот же самый ужас, что объял меня при первом прослушивании.

«Йа! Шуб-Ниггурат! Черный Козел с Легионом Младых!»

Но хотя я все еще отчетливо слышу этот голос, мне не хватило духу его проанализировать, чтобы точно описать. Он походил на монотонное гудение омерзительного гигантского насекомого – гудение неземного существа, как бы с усилием преображенного в артикулированную человеческую речь, причем я с полной уверенностью могу утверждать, что органы, производившие эти звуки, ни в малейшей степени не похожи на голосовые связки человека или на голосовой аппарат земных млекопитающих. С учетом ни с чем не сравнимых особенностей тембра, диапазона и обертонов, я не могу поставить это существо в один ряд с человеком или другими земными животными. Его неожиданное звучание в первый момент ошеломило меня, и я дослушал запись до конца, находясь в состоянии отрешенного оцепенения. Когда зазвучал самый продолжительный пассаж этого гудения, ощущение чудовищной безысходности, которое я испытал при прослушивании предыдущего, более короткого фрагмента, усилилось многократно. Запись внезапно обрывалась на середине фразы, которую декламировал с бостонским прононсом высокообразованный мужчина; но после автоматического отключения аппарата я еще долго сидел, бессмысленно уставившись в пустоту.

Вряд ли нужно говорить, что я многократно воспроизводил ту жуткую запись и затем скрупулезно описал и прокомментировал услышанное, сравнивая свои заметки и записи Эйкли. Бесполезно и даже страшно повторять сделанные нами выводы; скажу лишь одно: мы сошлись на том, что нам удалось обнаружить ключ к происхождению ряда наиболее отвратительных древних ритуалов в различных религиях человечества. Мы также уяснили, что в глубочайшей древности возникли весьма сложные связи между таинственными внеземными тварями и некими представителями человеческого рода. Насколько широкое распространение этот альянс получил тогда и насколько он прочен сегодня, в сравнении с прошлыми эпохами, мы не знали, но, по крайней мере, могли строить на сей счет множество самых страшных предположений. По всей видимости, ужасный союз между человеком и безымянной бесконечностью со времен глубокой древности прошел несколько стадий. Богомерзкие твари, по нашему разумению, пришли на Землю с темной планеты Юггот, расположенной на самом краю Солнечной системы, но и она была лишь одной из колоний страшной межзвездной расы, обитающей далеко за пределами пространственно-временного континуума Эйнштейна, вне известного нам большого космоса.

Между тем мы продолжали обсуждать возможный способ доставки черного камня в Аркхем – причем Эйкли считал нежелательным мой приезд к нему, на место его пугающих ночных открытий. По какой-то неведомой мне причине он опасался отправлять камень обычным маршрутом. В итоге он решил сам привезти его в Беллоус-Фоллс и отправить экспрессом по Бостонско-Мэнской железнодорожной ветке, через Кин, Уинчендон и Фичбург, даже невзирая на то, что для этого ему пришлось сделать большой крюк и ехать по безлюдным лесным и горным дорогам, а не прямиком по главному шоссе в Братлборо. По его словам, отправляя мне ранее посылку с фонографической записью, он заметил около почтового отделения в Братлборо незнакомца, чей внешний вид и поведение показались ему весьма подозрительными. Этот незнакомец о чем-то настойчиво расспрашивал почтовых клерков и сел на тот самый поезд, в котором отправилась посылка с восковым валиком. Эйкли признался, что волновался до последней минуты, пока не получил от меня известия о благополучной доставке записи.

Примерно в это самое время – во вторую неделю июля – в очередной раз затерялось мое письмо, о чем Эйкли сразу же мне сообщил. После этого случая он попросил более не адресовать письма в Тауншенд и направлять всю корреспонденцию до востребования в службу почтовой доставки Братлборо, куда он обещал почаще наезжать либо в своем «форде», либо на междугороднем автобусе, который не так давно пришел на смену вечно опаздывающим пассажирским поездам. Я заметил, что в последнее время его беспокойство усилилось, ибо он в мельчайших подробностях описывал участившийся лай собак безлунными ночами и свежие отпечатки клешней, появлявшиеся по утрам на дороге перед домом и на заднем дворе. Однажды он поведал мне о множестве таких отпечатков рядом с собачьими следами и в подтверждение своих слов приложил к письму жуткую фотографию. Это случилось сразу после ночи, когда псы особенно надрывно лаяли и выли.

Утром в среду, 18 июля, я получил от Эйкли посланную из Беллоус-Фоллс телеграмму. Он сообщал, что посылка с черным камнем отправлена по Бостонско-Мэнской ветке поездом № 5508, который уходит из Беллоус-Фоллс в 12:15 по местному времени и прибывает на вокзал Норт-Стейшн в Бостоне в 16:12. По моим расчетам, камень должны были доставить в Аркхем по крайней мере в следующий полдень; соответственно, все утро четверга я пробыл дома в ожидании посылки. Но ни в полдень, ни позднее посылку так и не принесли, а когда я телефонировал в офис экспресс-почты, мне сообщили, что никакого почтового отправления на мое имя к ним не поступало. Тогда, уже встревожившись не на шутку, я заказал междугородний разговор с агентом почтовой службы вокзала Норт-Стейшн в Бостоне и не сильно удивился, узнав, что никакой посылки для меня у них нет. Поезд № 5508 прибыл накануне днем, опоздав всего на 35 минут, но в почтовом багаже ящика на мое имя не обнаружилось. Агент, правда, пообещал навести справки о пропавшей посылке, и вечером того же дня я отправил Эйкли письмо, обрисовав сложившуюся ситуацию.

К моему удивлению, ответ из бостонского офиса не заставил себя долго ждать: уже на следующий день агент экспресс-почты сообщил мне по телефону о результатах своей проверки. По его словам, клерк, сопровождавший почту в поезде № 5508, вспомнил об инциденте, который мог бы объяснить пропажу: когда поезд во втором часу пополудни местного времени сделал остановку в Кине, штат Нью-Гэмпшир, к нему обратился незнакомец – худой, рыжеволосый, со странным голосом, с виду деревенский. По его словам, он ждал тяжелую посылку и беспокоился из-за того, что в поезде среди ящиков ее не оказалось и даже в книге записей почтовых отправлений она не значилась. Парень назвался Стэнли Адамсом, у него был очень необычный, густой, какой-то жужжащий голос, и почтовый клерк, пока его слушал, внезапно почувствовал странное головокружение и сонливость. Чем завершилась их беседа, клерк не помнил, но заверил, что его сонливость как рукой сняло, стоило поезду отойти от платформы. Бостонский почтовый агент добавил, что этот молодой клерк работает в компании достаточно давно и до сих пор не имел никаких нареканий по службе, так что его правдивость и надежность не вызывают сомнений.

Тем же вечером я отправился в Бостон расспросить этого клерка лично, узнав его имя и адрес в офисе. Разговорившись с ним – а он оказался добродушным честным малым, – я сразу понял, что ему нечего добавить к первоначальному изложению событий. Меня, правда, удивило, когда клерк заметил, что, встреть он того незнакомца снова, он вряд ли смог бы его узнать. Я вернулся в Аркхем и просидел до утра за письмами к Эйкли, в почтовую компанию, в полицейское управление и станционному начальству в Кине. Сомнений не было: обладатель странного голоса, который необъяснимым образом словно загипнотизировал клерка, сыграл в этом загадочном происшествии основную роль, и я надеялся, что смогу получить хоть какую-то информацию о том, как таинственный незнакомец ухитрился найти и присвоить мою посылку – либо от сотрудников железнодорожной станции в Кине, либо из регистрационной книги местного телеграфного офиса.

Увы, вынужден признать, что мои розыски ни к чему не привели. Обладателя странного голоса и впрямь видели на станции в Кине утром 18 июля, и один местный житель даже припомнил, что да, вроде бы тот нес тяжеленный ящик; но, вообще-то, его там никто не знал и никогда не видел – ни до, ни после. Он не заходил на телеграф, не получал никаких сообщений, о чем телеграфисты должны были бы знать, равно как и не было обнаружено никаких квитанций, свидетельствовавших о том, что черный камень прибыл с поездом № 5508 и был кем-то получен. Естественно, Эйкли присоединился к моим поискам и даже лично съездил в Кин, чтобы расспросить людей возле станции. Но он отнесся к происшествию куда более фаталистически, чем я: похоже, пропажу посылки он счел зловещим предвестием чего-то неотвратимого и уже не надеялся ее вернуть. Он говорил о несомненных телепатических и гипнотических способностях горных тварей и их агентов, а в одном из писем намекнул, что, по его мнению, камень уже находится далеко от Земли. Я же был в тихом бешенстве, ибо чувствовал, что мы упустили верный, пусть и зыбкий, шанс добыть из полустертых иероглифов на камне удивительные и важные сведения. Чувство досады продолжало бы бередить мою душу, если бы в последующих письмах Эйкли тайна жутких гор не обнаружила новый аспект, который тотчас же целиком завладел моим вниманием.

IV

Неведомые твари, сообщал мне Эйкли в очередном письме, написанном сильно дрожащей рукой, начали осаждать его дом еще более решительно и агрессивно. Лай собак безлунными ночами теперь стал просто невыносимым, и были даже дерзкие попытки напасть на него на безлюдных дорогах в дневное время. Второго августа, когда он поехал в автомобиле в деревню, путь ему преградило упавшее дерево – как раз в том месте, где шоссе углублялось в лесную чащу. И хотя свирепый лай двух псов, сопровождавших его в поездке, выдал скрытное присутствие богомерзких тварей, как бы все обернулось, не будь с ним собак, он даже не смел предположить. После этого случая, если ему надо было куда-то поехать, он брал с собой по крайней мере двух преданных мохнатых сторожей. Пятого и шестого августа случились новые дорожные происшествия – в первый раз выпущенная кем-то пуля оцарапала кузов «форда», в другой раз собачий лай возвестил о близком присутствии этих тварей в лесной чаще.

Пятнадцатого августа я получил взволнованное письмо, которое немало меня встревожило; прочитав его, я подумал, что пора Эйкли наконец нарушить свой зарок молчания и обратиться за помощью в местную полицию. В ночь с двенадцатого на тринадцатое произошли ужасные события: за стенами его дома гремели выстрелы и свистели пули, и наутро он обнаружил трупы трех из двенадцати сторожевых псов. На дороге нашлось множество отпечатков клешней, среди которых он заметил и следы башмаков Уолтера Брауна. Эйкли телефонировал в Братлборо с намерением приобрести новых собак, но телефонная связь оборвалась прежде, чем он смог произнести первые слова. Тогда он отправился в Братлборо на автомобиле и на телефонной станции узнал тревожную новость: кто-то аккуратно перерезал основной кабель там, где телефонная линия тянулась по безлюдным горам к северу от Ньюфана. Но он вернулся домой с четырьмя новыми волкодавами и несколькими коробками патронов для своего крупнокалиберного охотничьего ружья. Письмо было написано в почтовом отделении Братлборо, и я получил его без задержки.

К этому времени мое отношение к происходящим событиям изменилось – они вызывали у меня теперь не просто научный интерес, но и глубоко личное чувство тревоги. Я тревожился и за Эйкли, осажденного в уединенном доме, и немного за себя. Ведь теперь я был причастен к тайне странных обитателей вермонтских гор и просто не мог не думать о своей вовлеченности в опасную череду таинственных событий. Затянет ли меня трясина этой тайны, стану ли я ее жертвой? Отвечая на последнее письмо Эйкли, я настоятельно посоветовал ему обратиться за помощью к властям и намекнул, что, если он не захочет ничего предпринять, я смогу это сделать сам. Я написал, что готов ослушаться его запрета, лично приехать в Вермонт и помочь ему изложить ситуацию представителям закона. В ответ, однако, я получил из Беллоус-Фоллс короткую телеграмму следующего содержания:

БЛАГОДАРЮ ЗА СОЧУВСТВИЕ НО НИЧЕГО СДЕЛАТЬ НЕЛЬЗЯ НЕ ПРЕДПРИНИМАЙТЕ НИЧЕГО МОЖЕТЕ ТОЛЬКО НАВРЕДИТЬ НАМ ОБОИМ ЖДИТЕ РАЗЪЯСНЕНИЙ ГЕНРИ ЭЙКЛИ

Но опасность стремительно нарастала. Ответив на телеграмму Эйкли, я получил написанное дрожащей рукой письмецо с удивительными новостями: оказывается, он не только не отправлял мне никакой телеграммы, но и не получал от меня письма, очевидным ответом на которое я счел эту телеграмму. Он поспешно навел справки в Беллоус-Фоллс и выяснил, что телеграмму отправил худой рыжеволосый парень с необычно густым, как бы жужжащим, голосом. Никаких других подробностей о нем Эйкли выяснить не удалось. Телеграфист показал Эйкли оригинал рукописного текста, но почерк незнакомца был ему совершенно незнаком; правда, он заметил, что имя отправителя написано с ошибкой: ЭЙКЛЕ. Из этого можно было сделать вполне определенные выводы, но, будучи сильно взволнованным, Эйкли не стал о них распространяться в письме. Он сообщил о гибели еще нескольких собак и о покупке новых и о перестрелках, которые теперь случались в каждую безлунную ночь. Он с неотвратимой регулярностью находил среди множества отпечатков клешней на дороге и во дворе позади дома следы Брауна и еще по меньшей мере одной или даже двух пар чьих-то башмаков. Дело, по словам Эйкли, приняло совсем дурной оборот, и он намеревался вскоре перебраться в Калифорнию к сыну, даже вне зависимости от того, удалось бы ему продать старый дом или нет. Ему трудно было покинуть единственное место на земле, которое он считал своим родным, и он тянул время в надежде раз и навсегда отпугнуть непрошеных гостей – в особенности если он бросит свои попытки проникнуть в их тайны.

В ответном письме я вновь предложил Эйкли содействие и повторил, что готов приехать к нему и помочь убедить власти в грозящей его жизни опасности. В очередном письме он, вопреки моим ожиданиям, уже не отказывался столь категорично от предложенного плана, но заявил, что хотел бы еще немного повременить – с тем чтобы привести дела в порядок и свыкнуться с необходимостью навсегда покинуть дорогой его сердцу дом, к которому он был необычайно привязан. Люди всегда косо смотрели на его научные занятия, и было бы разумно обставить внезапный отъезд тихо, не привлекая ничьего внимания и не возбуждая ненужных сомнений в его душевном здоровье. По словам Эйкли, он уже довольно натерпелся за последнее время и хотел бы по возможности капитулировать с достоинством.

Я получил от него письмо 28 августа и тотчас ответил, постаравшись найти как можно более обнадеживающие слова. По-видимому, это подействовало на Эйкли благотворно, ибо в очередном письме он не пустился в ставшие для меня привычными описания ужасов. Правда, он не был и излишне оптимистичным, выражая уверенность, что лишь благодаря полнолунию твари перестали тревожить его по ночам. Он надеялся, что в последующие ночи тучи не скроют яркую луну, и мельком упомянул о намерении снять меблированную комнату в Братлборо, когда луна пойдет на убыль. Я вновь написал ему ободряющее письмо, но 5 сентября получил еще одно послание, отправленное явно ранее моего.

И на это письмо я никак не мог ответить в столь же ободряющем тоне. Ввиду важности сообщения хочу привести его здесь полностью. Итак, вот содержание письма:

Понедельник

Уважаемый Уилмарт,

направляю Вам довольно мрачный P. S. к последнему письму. Прошлой ночью все небо заволокло густыми тучами – но дождь так и не пошел, – и луны не было видно. Ситуация заметно ухудшилась. Думаю, развязка уже близка, как бы мы ни надеялись на лучшее. После полуночи что-то шумно упало на крышу дома, отчего собаки всполошились и выбежали во двор. Я слышал топот их лап и лай, а потом одна ухитрилась запрыгнуть на крышу с пристройки. Там началась ожесточенная схватка, я услышал жуткое жужжание, которого мне никогда не забыть. А потом я почувствовал отвратительную вонь. И в этот самый момент по моим окнам начали стрелять, и я едва увернулся от пуль. Думаю, что основной отряд горных тварей подошел вплотную к дому, выбрав момент, когда часть собачьей стаи отвлек шум на крыше. Что там произошло, я не знаю, но боюсь, что твари теперь приноровились использовать свои гигантские крылья для полетов в воздушном пространстве, а не только в космосе. Я зажег лампу и, воспользовавшись окнами как бойницами, начал палить из ружья, стараясь направлять ствол повыше, чтобы не попасть случайно в собак. Поначалу я решил, что это помогло и опасность миновала. Но наутро я обнаружил во дворе большие лужи крови, а рядом с ними лужи зеленоватого студенистого вещества, отвратительно пахнувшего. Я забрался на крышу и нашел там еще лужи студенистого вещества. Погибло пять собак. Боюсь, одну из них застрелил я сам, когда направил ствол ружья слишком низко, потому что на спине у нее зияла пулевая рана. Сейчас я меняю оконные рамы, поврежденные выстрелами, и собираюсь поехать в Братлборо за новыми собаками. Не удивлюсь, если хозяин собачьего питомника считает меня сумасшедшим. Чуть позднее черкну еще пару слов. Думаю, буду готов к переезду недели через две, хотя сама мысль об этом меня просто убивает.

Извините, что пишу второпях,

Эйкли

На следующее утро – то есть 6 сентября – я получил еще одно письмо, нацарапанное дрожащей, точно в лихорадке, рукой. Оно обескуражило меня настолько, что я места себе не мог найти. Постараюсь как можно точнее воспроизвести текст по памяти:

Вторник

Тучи не рассеялись, луны опять нет – и она пошла на убыль. Я бы снова подключил в доме электричество и выставил прожектор, если бы не был уверен, что стоит починить провода, как они их сразу же опять перережут.

Мне кажется, что я схожу с ума. Возможно, все, о чем я писал Вам ранее, всего лишь дурной сон или плод помраченного рассудка. Раньше было все плохо, но на этот раз хуже уже некуда. Они разговаривали со мной прошлой ночью – мерзкими жужжащими голосами, и то, что мне сказали, я просто не смею повторить. Эти голоса перекрывали собачий лай, но однажды, когда лай их заглушил, заговорил человеческий голос. Не ввязывайтесь в это, Уилмарт, – все обстоит куда хуже, чем мы с Вами думали. Теперь они не позволят мне переехать в Калифорнию – они хотят забрать меня живым или в том состоянии, которое можно назвать теоретически или интеллектуально живым, не только на Юггот, но и еще дальше, за пределы галактики, а возможно, и за искривленный окоем космического пространства. Я заявил, что не соглашусь последовать туда, куда они намерены – или предлагают – меня забрать, но боюсь, теперь все бесполезно. Мой дом стоит на отшибе, и они очень скоро придут сюда снова, либо днем, либо ночью. Я потерял еще шесть собак, и я отчетливо ощущал их присутствие на лесистых участках дороги, когда ехал сегодня в Братлборо. Напрасно я отправил Вам запись и черный камень! Уничтожьте восковой валик, пока не поздно. Черкну Вам еще завтра, если буду жив. Ах, если бы мне удалось снять комнату в Братлборо и перевезти туда свои вещи и книги! Я бы сбежал отсюда, бросив все, если бы мог, но некая внутренняя сила удерживает меня здесь. Конечно, я могу тайком ускользнуть в Братлборо, где я окажусь в безопасности, но я буду чувствовать себя пленником и там, как и здесь, в доме. И похоже, я знаю, что мне не удалось бы спастись от них, даже если бы я все бросил и попытался бежать. Все слишком ужасно – не ввязывайтесь в это дело!

Ваш Эйкли

Получив это жуткое письмо, я всю ночь не мог сомкнуть глаз, теперь уже вконец усомнившись в душевном здоровье Эйкли. То, что он писал, было полным безумием, хотя манера изложения – принимая во внимание все предшествующие события – отличалась мрачной силой убедительности. Я даже не стал писать ему, сочтя, что теперь самое разумное – дождаться, когда Эйкли найдет время ответить на мое предыдущее письмо. И на следующий день его ответ пришел, хотя изложенные в нем самые свежие новости затмили все разумные доводы, приведенные мной в предыдущем послании. Вот что я запомнил из того текста, написанного в лихорадочной спешке нетвердым пером со многими помарками.

Среда

Я получил Ваше письмо, но больше нет смысла что-либо обсуждать. Я сдался. Странно, что мне еще достает силы воли сражаться с ними. Мне не спастись, даже если я решу все бросить и сбежать. Они все равно доберутся до меня где угодно.

Вчера получил от них письмо – его принес почтальон, пока я был в Братлборо. Написано и отослано из Беллоус-Фоллс. Сообщают, что намерены со мной сделать, – но я не могу этого повторить. Вам тоже следует опасаться! Уничтожьте запись! Ночное небо все в тучах, а от луны остался тонкий месяц. Если бы кто-то мне помог! Это могло бы укрепить мою силу воли. Но любой, кто осмелится прийти ко мне на помощь, наверняка назовет меня безумцем, не найдя веских доказательств моей правоты. Мне даже некого попросить приехать ко мне без всякого повода – ведь я ни с кем не поддерживаю связь уже многие годы.

Но Вы еще не знаете самого ужасного, Уилмарт. Соберитесь с духом, чтобы продолжить чтение, ибо Вам предстоит пережить шок. Я говорю правду. Вот она: я видел одну из тварей и дотрагивался до нее – точнее, до ее конечности. Боже, как это ужасно! Разумеется, она была мертва. Ее загрыз один из моих псов, и я нашел ее труп около псарни сегодня утром. Я попробовал сохранить тело в сарае, чтобы показать людям и убедить их в своей правоте, но через несколько часов оно испарилось! От тела ничего не осталось. Вспомните, что мертвых тварей в реках видели только в первое утро наводнения. Но вот самое страшное. Я попытался сфотографировать для Вас мертвую тварь, но когда проявил пленку, там ничего не было видно, кроме сарая. Из чего же она состоит? Я видел ее и трогал ее, и все они оставляют следы на земле. Она явно материального происхождения – но что это за материал? Описать ее форму я затрудняюсь. Вообразите гигантского краба с туловищем из густого студенистого вещества, которое составлено, как пирамида, из множества плотных колец или узлов, покрытых множеством щупальцев в том месте, где у человека находится голова. А зеленое студенистое вещество является их кровью или живительным соком. И таких тварей на Земле с каждой минутой становится все больше и больше.

А Уолтер Браун пропал – никто больше не видел его. Наверное, я подстрелил его из ружья, а эти твари обычно утаскивают с собой своих убитых и раненых.

Доехал до поселка сегодня без приключений. Но боюсь, они просто перестали меня преследовать, ведь они уже не сомневаются в моей покорности. Пишу это письмо на почте в Братлборо. Может быть, это мое прощальное письмо – в таком случае свяжитесь с моим сыном по адресу: Джордж Гуденаф Эйкли, Плезант-стрит, 176, Сан-Диего, штат Калифорния, – но сами сюда не приезжайте! Напишите моему мальчику, если в течение недели от меня не будет никаких известий, и следите за новостями в газетах!

А теперь я намерен выложить свои последние два козыря – если мне хватит на это духу. Во-первых, попробую воздействовать на тварей ядовитым газом (у меня есть все необходимые химикалии, и я смастерил противогазы для себя и для собак), а потом, если и это не подействует, расскажу обо всем нашему шерифу. Меня могут, конечно, поместить в психиатрическую лечебницу, – но так оно будет лучше, чем то, что намереваются сотворить со мной эти чудовища. Возможно, мне удастся уговорить власти обратить пристальное внимание на следы вокруг дома, – они едва заметны, но я нахожу их каждое утро. Впрочем, предполагаю, что полиция скажет, будто это я сам всё подстроил, ведь все считают меня чудаком.

Надо вызвать кого-нибудь из полиции штата и уговорить провести тут ночь, чтобы все увидеть своими глазами, – хотя не исключаю, что твари об этом прознают и именно в эту ночь не станут мне докучать. Ночью они перерезают телефонные провода всякий раз, когда я пытаюсь вызвать подмогу, – на телефонной станции считают все это весьма странным, они могли бы подтвердить мои слова, если бы не подозревали, что я сам и порчу провода. Вот уже целую неделю я даже не пытаюсь вызвать мастера для восстановления телефонной связи.

Я мог бы убедить кое-кого из наших неграмотных стариков засвидетельствовать реальность этих ужасов, но здесь над ними только смеются, и, в любом случае, даже старики давно уже обходят мой дом стороной, так что им ничего не известно о последних событиях. Вы самого никчемного из этих невежд-фермеров не заставите подойти ближе чем на милю к моему дому! Почтальон рассказывал, как они отзываются обо мне и какие шуточки отпускают на мой счет. Боже! Если бы я мог его убедить в реальности всего этого! Возможно, стоило бы показать ему следы на дороге, но он разносит почту после полудня, а к этому времени следы уже не столь отчетливы. И даже если бы мне удалось сохранить хоть один след, поместив над ним коробку или тазик, он, конечно же, сочтет, что это подлог или шутка.

Можно лишь пожалеть, что я жил таким отшельником и соседи перестали заходить ко мне в гости, как бывало когда-то. Я никому не показывал ни тот черный камень, ни фотоснимки и не проигрывал запись – за исключением лишь малограмотных стариков. Другие сказали бы, что это розыгрыш, и подняли бы меня на смех. Надо показать кому-нибудь фотографии. На них отпечатки клешней вышли очень четко, хотя мне не удалось сфотографировать самих тварей. Как досадно, что никто не видел эту мертвую тварь сегодня утром до того, как она обратилась в ничто!

Но теперь мне все равно. После всего, через что я прошел, сумасшедший дом для меня ничем не хуже, чем любое другое место. Доктора помогут мне решиться на продажу дома, а это именно то, что может меня спасти.

Напишите моему сыну Джорджу, если от меня долго не будет вестей. Прощайте, уничтожьте запись и не ввязывайтесь ни во что.

Ваш Эйкли

Честно говоря, это признание ужаснуло меня несказанно, породив самые мрачные мысли. Я не знал, что ему ответить, но все же нацарапал несколько беспомощных фраз ободрения и отправил письмецо заказной почтой. Помнится, я настоятельно советовал Эйкли немедленно переехать в Братлборо и обратиться за защитой к местным властям, добавив, что приеду туда с фонографической записью и помогу доказать в суде его вменяемость. И еще я, кажется, написал, что пришло время предупредить людей об опасности, грозящей им с появлением этих тварей. Надо сказать, что в ту минуту сильнейшего волнения моя собственная вера во все, что поведал мне Эйкли, была почти полной и безоговорочной, хотя у меня и промелькнула мысль, что неудачная попытка сфотографировать мертвое чудовище объясняется не столько капризом природы, сколько его собственной оплошностью.

V

А днем в субботу, 8 сентября, по-видимому опередив мою кратенькую записку, от него пришло новое, в высшей степени странное письмо. Аккуратно напечатанное на пишущей машинке, оно было выдержано в совершенно ином – удивительно спокойном и умиротворенном – тоне, причем его автор радушно приглашал меня приехать к нему. Это письмо стало неожиданным поворотным пунктом в развитии всей этой кошмарной драмы в уединенных горах. Я приведу его по памяти и постараюсь, не без причины, передать по возможности как можно точнее особенности его стиля. Судя по штемпелю на конверте, оно было отправлено из Беллоус-Фоллс, и на машинке был отпечатан не только сам текст, но даже и подпись, как это нередко делают люди, только-только овладевшие навыками машинописи. Сам же текст был напечатан без единой опечатки, что необычно для новичка, из чего я заключил, что Эйкли, видимо, когда-то пользовался пишущей машинкой – наверное, в колледже. Честно говоря, я прочитал это письмо с великим облегчением, хотя и не смог до конца избавиться от некоей смутной тревоги. Если Эйкли сохранил здравый рассудок после всех описанных им ужасов, был ли он в здравом рассудке теперь, после избавления от своих напастей? И упомянутое им «налаживание интеллектуального взаимопонимания»… Это как понимать? Словом, все в этом послании говорило о неожиданной радикальной смене настроения Эйкли. Но вот содержание письма, точно восстановленного по памяти, которой я весьма горжусь.

Тауншенд, штат Вермонт

Четверг, 6 сент. 1928 г.

Дорогой Уилмарт, с радостью должен успокоить Вас относительно всех тех глупостей, которые я Вам понаписал. Я говорю «глупости» и под этим подразумеваю свое продиктованное страхом отношение к происходящему, а не описание определенных явлений. Эти явления реальны и чрезвычайно важны; и ошибкой было мое неправильное отношение к ним. Думаю, я упоминал, что мои странные визитеры уже предпринимали попытки вступить в общение со мной, и вот наконец-то прошлой ночью мы впервые установили полноценный контакт. В ответ на определенные звуковые сигналы я принял в доме посланца этих существ – спешу уточнить: человека. Он рассказал много такого, чего ни Вам, ни мне не могло даже в голову прийти, и ясно дал понять, насколько глубоко мы заблуждались относительно Пришлых и насколько неверно истолковали цель нахождения их тайной колонии на нашей планете. Похоже, все злонамеренные небылицы о предложениях, которые они якобы делают людям, и о цели их пребывания на Земле есть целиком и полностью результат невежественного непонимания их аллегорической речи – речи, понятное дело, сформировавшейся на базе культуры и интеллектуальных обычаев, безмерно далеких от самых смелых наших фантазий. Мои собственные умозаключения, признаюсь откровенно, были столь же далеки от истины, как любые догадки нашей невежественной деревенщины и диких индейцев. То, что мне представлялось мрачным, постыдным и богомерзким, на самом деле вызывает благоговейный восторг, если не сказать восхищение, и расширяет наши представления о мире – и мои прежние оценки были всего лишь проявлением извечной склонности человека ненавидеть, опасаться и сторониться всего, что отличается от привычного.

Теперь я могу лишь сожалеть о том вреде, который я причинил этим удивительным внеземным существам в ходе наших ночных стычек. Как жаль, что с самого начала я не догадался мирно и благоразумно побеседовать с ними. Но они не держат на меня зла. Ибо их эмоциональная организация весьма отличается от нашей. На беду, они выбрали в качестве своих агентов в Вермонте недостойные образчики рода человеческого – каким, к примеру, был ныне покойный Уолтер Браун. Это он заставил их отнестись ко мне с предубеждением. Вообще-то, они никогда сознательно не причиняли людям вреда, но часто сами становились жертвами злонамеренных оговоров и преследований со стороны нас, землян. Существует тайный культ грешников (такой человек, как Вы, обладающий глубокими познаниями в области мистической науки, поймет меня, если я скажу, что этот культ связан с Хастуром и Желтым Знаком), посвятивших себя выслеживанию и уничтожению их ради чудовищных сил, господствующих в иных измерениях. Именно против таких воинственных выродков – а вовсе не против нормальных людей – направлены строгие меры предосторожности Пришлых. Случайно я узнал, что многие наши потерянные письма были украдены вовсе не Пришлыми, но эмиссарами жрецов этого греховного культа.

Все, что надо Пришлым от человека, – это мир, невмешательство в их дела и налаженное интеллектуальное взаимопонимание. Это последнее совершенно необходимо теперь, когда новейшие изобретения и механизмы расширяют наше знание и улучшают способы передвижения, что представляет возрастающую угрозу для тайных колоний Пришлых на нашей планете. Внеземные существа хотят, во-первых, лучше изучить человечество и, во-вторых, дать возможность избранным философам и ученым Земли узнать о них как можно больше. Благодаря такому взаимному обмену знаниями все невзгоды уйдут в прошлое и установится благоприятный modus vivendi[17]. Сама же идея об их стремлении поработить или уничтожить человечество просто смехотворна.

В знак такого улучшения взаимопонимания Пришлые, естественно, выбрали меня – кто обладает уже довольно значительным багажом знаний о них – своим главным посланником на Земле. Многое я узнал прошлой ночью – факты поразительного и многообещающего свойства, – и вскоре мне будет сообщено куда больше – как устно, так и письменно. Меня не призывают прямо сейчас покинуть Землю, хотя в будущем я, возможно, захочу совершить такое путешествие, для чего мне придется прибегнуть к особым средствам и пережить такое, что невозможно вообразить, основываясь только на человеческом опыте. Больше они не будут подвергать мой дом осаде. Все вернулось к нормальному состоянию. И моим собакам больше не надо меня сторожить. Теперь вместо ужаса мне обещаны неисчерпаемые кладези знаний и интеллектуальные приключения, до сих пор изведанные лишь немногими смертными.

Пришлые, вероятно, самые чудесные органические существа во всем космосе и за его пределами; это представители космической расы, в сравнении с которыми все иные формы жизни являются лишь тупиковыми ветвями. Они скорее растительной, нежели животной природы, если только в этих терминах можно описать субстанцию, из коей они созданы, и имеют грибовидную структуру, хотя наличие хлорофиллоподобного вещества и очень необычной пищеварительной системы разительно отличает их от обычных листостебельных грибов. В сущности, данный тип существ создан из уникальной разновидности материи, не встречающейся на нашем участке космического пространства, – и ее электроны имеют совершенно иной коэффициент вибрации. Вот почему эти существа не отображаются на обычной фотопленке или фотопластинке, хотя мы можем их видеть невооруженным глазом. Впрочем, при должном знании любой хороший химик смог бы создать особую фотоэмульсию, с помощью которой можно было бы запечатлеть их изображения.

Эти существа уникальны в своей способности перемещаться в холодном безвоздушном пространстве, сохраняя телесную форму, хотя некоторые их разновидности могут это делать лишь с помощью механических устройств либо подвергнувшись любопытной хирургической операции. Лишь немногие их виды имеют крылья, резистентные к космическому эфиру, что характерно именно для вермонтской разновидности. Существа же, населяющие наиболее удаленные горные пики Старого Света, попали на Землю иначе. Их внешнее сходство со зверями и сходство их структуры с тем, что у нас называется материей, есть результат параллельной эволюции, а не генетического родства. Способности их мозга превосходят способности любой из существующих ныне форм земной жизни, притом что крылатое семейство обитателей здешних гор считается отнюдь не самым высокоразвитым из их видов. Телепатия является их обычным способом общения, хотя они имеют рудиментарные органы речи, и после несложной операции (а все эти существа обладают навыками хирургии, которую они довели до высочайшего совершенства) они могут более или менее точно копировать речь тех разновидностей органической жизни, которые для общения все еще пользуются языком. Основное место их обитания – до сих пор еще не открытая и пребывающая во мраке планета на самом краю нашей Солнечной системы, за орбитой Нептуна. Как мы с Вами и предполагали, эта девятая от Солнца планета в некоторых древних запретных книгах имеет мистическое имя Юггот, и довольно скоро она станет источником концентрированного потока мысли, направленного на нашу планету с целью налаживания интеллектуального взаимопонимания. Не удивлюсь, если астрономы когда-нибудь смогут зафиксировать эти мыслепотоки и откроют Юггот, когда сами Пришлые этого пожелают. Но Юггот, разумеется, – это только перевалочный пункт. Основная масса существ населяет странно организованные бездны, которые не дано постичь человеческому сознанию. Пространственно-временная сфера, которую мы принимаем за единую космическую сущность, – это лишь атом в бесконечности, где они существуют. И многие глубины этой бесконечности – из тех, что доступны человеческому разуму, – рано или поздно откроются мне точно так же, как они открылись не более чем пяти десяткам выдающихся людей за всю историю человечества.

Вам, Уилмарт, все это поначалу может показаться безумием, но со временем Вы сполна оцените всю значимость дарованного мне феноменального шанса. Я хочу по возможности поделиться этим шансом с Вами, вот почему мне нужно поведать Вам в личной беседе нечто, чего нельзя доверить бумаге. Ранее я настрого запрещал Вам сюда приезжать. Но теперь, обретя полную безопасность, я с радостью отказываюсь от своего запрета и приглашаю Вас к себе.

Вы сможете приехать до начала очередного семестра в колледже? Было бы просто чудесно, если бы Вам это удалось. Захватите с собой фонографический валик с записью и все мои письма, чтобы мы вместе могли восстановить последовательность событий этой грандиозной истории. Привезите также и фотоснимки, так как я в этой суматохе куда-то задевал негативы и свои копии отпечатков. Знали бы Вы, какое обилие новых фактов я могу сейчас прибавить к своим прошлым догадкам и гипотезам – и каким потрясающим устройством я обладаю в дополнение к этим фактам!

Даже не сомневайтесь! Теперь за мной никто не шпионит, и Вы не найдете тут ничего сверхъестественного или пугающего. Просто приезжайте – на вокзале в Братлборо Вас будет ждать мой автомобиль – и приготовьтесь пробыть у меня столько, сколько пожелаете! Нас ждут многие вечера увлекательных бесед о вещах, не подвластных человеческому пониманию. Но разумеется, никому об этом не рассказывайте, ибо это не должно стать достоянием бестолковой публики.

Железнодорожное сообщение с Братлборо вполне надежно, можете ознакомиться с расписанием поездов в Бостоне. Садитесь на поезд Бостонско-Мэнской ветки до Гринфилда, там сделайте пересадку, после чего нужно будет проехать еще несколько станций. Рекомендую удобный поезд в 16:10 из Бостона. Он прибывает в Гринфилд в 19:35, откуда в 21:19 отправляется поезд на Братлборо, прибывающий туда в 22:01. Это расписание для рабочих дней. Сообщите мне дату Вашего приезда, чтобы автомобиль был готов для встречи Вас на вокзале.

Извините, что печатаю письмо на машинке, но в последнее время, как Вам известно, моя рука стала нетверда, и мне трудно писать длинные тексты. Я приобрел эту «Корону» вчера в Братлборо – похоже, машинка в неплохом состоянии.

Жду от Вас вестей и надеюсь вскоре увидеть Вас лично, и фонографический валик, и все мои письма, и фотоснимки также.

Остаюсь Ваш, в предвкушении встречи,

Генри У. Эйкли

АЛЬБЕРТУ Н. УИЛМАРТУ, ЭСК.

МИСКАТОНИКСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ,

АРКХЕМ, МАСС.

Не могу описать, сколь сложные эмоции нахлынули на меня, когда я читал, перечитывал и обдумывал это в высшей степени удивительное и абсолютно неожиданное письмо. Как уже было сказано, я почувствовал одновременно великое облегчение и тревогу. Но эти слова могут лишь весьма приблизительно описать сложные нюансы различных и по большей части подсознательных движений души, вызвавших и мое облегчение, и мою тревогу. Начать с того, что сие послание полностью противоречило описанным в предыдущих письмах жутким кошмарам – и ничто не предвещало этой молниеносной и полной перемены настроения: от нескрываемого ужаса к невозмутимому благодушию и даже восторженной экзальтации. Я едва ли мог поверить, что столь мгновенная перемена в душевном состоянии человека, направившего мне нервический отчет о страшных событиях среды, могла произойти всего за один день, какие бы радостные открытия ему ни довелось пережить в ночь на четверг. В какие-то моменты ощущение явной ирреальности рассказа заставляло меня гадать, не было ли его маловразумительное описание космической драмы с участием фантастических существ чем-то вроде галлюцинации, родившейся в моем собственном сознании… Но потом я вспомнил о фонографической записи, и этот факт озадачил меня еще больше.

Я мог ожидать от Эйкли чего угодно, но только не такого аккуратно напечатанного на машинке письма. Проанализировав свои впечатления, я пришел к выводу, что в них можно выделить два момента. Во-первых, допуская, что Эйкли был и остается в здравом уме, произошедшая смена настроения представлялась мне чересчур стремительной и неправдоподобной. А во-вторых, изменения в общем настрое, в отношении к происходящему и даже в стилистике письма были очень уж неестественными и непредсказуемыми. В личности Эйкли, казалось, произошла болезненная мутация – мутация столь глубокая, что обе фазы его изменившегося душевного состояния трудно было примирить, исходя из допущения, что обе они в равной степени демонстрировали душевное здоровье.

Выбор слов, орфография – все было другим! А уж с моим тонким чувством прозаического стиля, приобретенным за долгие годы университетских занятий, мне было легко отметить глубокие различия в строении самых простых фраз и в общем ритмическом рисунке письма. Должно быть, он и впрямь пережил сильнейшее эмоциональное потрясение или откровение, которое вызвало столь радикальный переворот в его сознании! С другой же стороны, это вполне соответствовало характеру Эйкли. Все та же тяга к бесконечности – все та же пытливость ученого ума. Я ни на мгновение не мог допустить мысли, что это письмо – фальшивка или злонамеренный розыгрыш. И разве его приглашение – то есть именно желание, чтобы я лично удостоверился в правдивости его слов, – не есть доказательство подлинности письма?

Всю ночь субботы я просидел в раздумьях о тайнах и чудесах, маячивших за строками полученного мною письма. Мой разум, утомленный быстрой сменой чудовищных теорий, с которыми он вынужден был столкнуться в последние четыре месяца, анализировал этот удивительный новый материал, чередуя сомнение и согласие, которые сопровождали меня на протяжении всего моего знакомства с этими диковинными событиями. И вот уже ближе к рассвету жгучий интерес и любопытство постепенно преодолели разыгравшуюся в моей душе бурю замешательства и тревоги. Безумец Эйкли или нет, пережил ли он глубокий душевный перелом или просто испытал огромное облегчение, все равно было ясно, что он и впрямь совершенно иначе стал относиться к своим рискованным изысканиям. И эта перемена поборола ощущение опасности – реальной или воображаемой – и одновременно открыла ему головокружительные просторы космического сверхчеловеческого знания. Моя страсть к неведомому, встретившись с его точно такой же страстью, вспыхнула с новой силой, и я словно заразился его желанием раздвинуть преграды познанного, сбросить с себя отупляющие, сводящие с ума оковы времени, пространства и законов природы, чтобы ощутить связь с безграничным пространством космоса и приблизиться к бездонным темным тайнам бесконечности и абсолютного знания. Ну конечно, ради этого стоило рискнуть жизнью, душой и рассудком! К тому же, как сказал Эйкли, опасности больше нет – не зря же он пригласил меня приехать к нему, хотя раньше умолял этого не делать. Я трепетал от одной только мысли, что Эйкли собрался поведать мне о неслыханных чудесах, – и ощущал невыразимое волнение, представив, как я окажусь в уединенном фермерском доме, совсем недавно пережившем жуткую осаду пришельцев, и буду вести беседы с человеком, общавшимся с настоящими посланцами космоса; и как мы будем вновь прослушивать ту жуткую запись и перечитывать письма, в которых Эйкли поделился со мной своими первыми соображениями…

Итак, воскресным утром я телеграфировал Эйкли, что встречусь с ним в Братлборо в следующую среду, 12 сентября, если его это устраивает. Лишь в одном пункте я не последовал предложенному им плану действий, а именно в выборе поезда. Честно сказать, мне не понравилась перспектива прибыть в мрачную вермонтскую глушь поздним вечером, поэтому я телефонировал на станцию и заказал билеты на другое время. Встав рано утром, я мог доехать до Бостона поездом в 8:07 и успеть на поезд, который отправлялся в 9:25 и прибывал в Гринфилд в 12:22. Далее меня ожидала очень удобная пересадка на поезд, прибывавший в Братлборо в 13:08, что меня устраивало куда больше, чем встреча с Эйкли на вокзале в начале одиннадцатого вечера и долгая поездка под покровом тьмы среди таинственных сумрачных гор.

Я телеграфировал Эйкли свое решение и из ответной телеграммы, которая пришла ближе к вечеру, с радостью узнал, что это вполне согласовывалось с планами моего гостеприимного хозяина.

Его телеграмма гласила:

ПРЕДЛОЖЕННЫЙ ВАРИАНТ УСТРАИВАЕТ ВСТРЕЧУ ПОЕЗД 8:01 СРЕДУ НЕ ЗАБУДЬТЕ ЗАПИСЬ ПИСЬМА И СНИМКИ ЗДЕСЬ ВСЕ ТИХО ЖДИТЕ ВЕЛИКИХ ОТКРЫТИЙ ЭЙКЛИ

Получив незамедлительный ответ на мою телеграмму, которую ему из Тауншенда либо доставил домой почтальон, либо продиктовали текст по телефону – линию, как я надеялся, уже восстановили, – я окончательно отмел все подсознательные сомнения относительно авторства предыдущего, столь поразившего меня письма. Теперь я был абсолютно спокоен – почему, я и сам вряд ли смог бы объяснить. Но как бы то ни было, все мои сомнения были отброшены. В ту ночь я быстро уснул и крепко проспал до самого утра, а последующие два дня посвятил приготовлениям к поездке.

VI

В среду, как и было уговорено, я отправился на вокзал, захватив с собой саквояж с личными вещами и нашим научным архивом, включавшим фонографическую запись, фотоснимки и папку с полным комплектом писем Эйкли. Выполняя его волю, я никому ни словом не обмолвился о том, куда еду, ибо понимал, что это дело требует полной приватности, даже если все обернется благоприятным образом. Сама мысль об интеллектуальном контакте с иноземными существами была слишком ошеломительной даже для моего натренированного и готового ко многим открытиям мозга; можно себе представить, какое воздействие это событие могло бы оказать на мозги ничего не подозревающих обывателей. Сам не знаю, какое из чувств было сильнее – ужас или жажда приключений, – когда после пересадки в Бостоне началось мое долгое путешествие на северо-запад и поезд помчал меня прочь от знакомых мест к городкам, о которых я знал лишь по названиям на географической карте. Уолтхем… Конкорд… Эйер… Фичбург… Гарднер… Эйтол…

Мы прибыли в Гринфилд с семиминутным опозданием, но экспресс в северном направлении, на который мне предстояло пересесть, к счастью, еще не отбыл. Делая пересадку впопыхах, я ощущал беспричинное волнение, когда смотрел, как освещаемый лучами утреннего солнца поезд направляется в ту часть страны, о которой я много читал, но где еще ни разу не был. Я размышлял о том, что скоро окажусь в ветхозаветной Новой Англии, куда более примитивной, чем механизированные и урбанизированные восточные и южные штаты, в которых прошла вся моя жизнь, – в девственной старомодной стране без иммигрантов и фабричного дыма, без придорожных рекламных щитов и бетонных шоссе, ставших уже привычными элементами современной цивилизации. Я готовился воочию увидеть чудесные проявления неизменного на протяжении веков жизненного уклада, который благодаря глубокой укорененности в местных обычаях дал самобытные всходы, оживляя странные стародавние предания и формируя благодатную почву для мрачных и фантастических суеверий.

Глядя из окна, я видел искрящиеся под полуденным солнцем голубые воды реки Коннектикут, а когда, выехав из Нортфилда, мы пересекли реку по мосту, впереди замаячили поросшие лесами таинственные горы. Я узнал у появившегося в вагоне проводника, что наконец-то мы в Вермонте. По его совету я перевел свой хронометр на час назад, поскольку жители северной части вермонтского высокогорья отказывались подчиниться новомодному установлению о переходе на летнее время. И когда я перевел стрелки часов вспять, мне подумалось, что одновременно я перелистнул календарь на столетие назад.

Железнодорожное полотно бежало вплотную к руслу реки, и на противоположном берегу, в Нью-Гэмпшире, я различил склоны крутых кряжей Вантастикета, о которых сложена не одна старинная легенда. Потом слева по ходу поезда показались улицы, а справа посреди реки мелькнул зеленый островок. Пассажиры встали с мест и потянулись к выходу, и я следом за ними. Поезд остановился – я вышел на крытую платформу вокзала Братлборо.

Увидев на привокзальной площади ряды автомобилей, я принялся искать глазами «форд» Эйкли, но меня опередили. Впрочем, встречавший меня джентльмен, который бросился ко мне с протянутой рукой и вежливо поинтересовался, не я ли мистер Альберт Н. Уилмарт из Аркхема, был явно не Эйкли, так как не имел ни малейшего сходства с седобородым ученым на фотографии. Мужчина выглядел куда моложе, и на его лице виднелись лишь небольшие темные усики; он был модно одет и имел вполне светские манеры. Звучание его хорошо поставленного приятного голоса навеяло некие смутные и отчасти тревожные воспоминания, хотя я никак не мог припомнить, где я его слышал.

Пока я его разглядывал, он представился другом моего будущего хозяина, который поручил ему приехать из Тауншенда встретить меня. Эйкли, добавил он, внезапно слег с жестоким приступом астмы и не может долго находиться на свежем воздухе. Он поспешил заверить меня, что болезнь не слишком серьезная и на моем визите никак не отразится. Навряд ли этот мистер Нойес – так он аттестовал себя – был в курсе научных занятий и открытий Эйкли; судя по его виду и поведению, они познакомились совсем недавно. Правда, вспомнив, каким затворником жил Эйкли, я был несколько удивлен столь неожиданным появлением у него подобного знакомого. Поборов замешательство, я уселся в автомобиль, к которому меня подвел Нойес. Вопреки моим ожиданиям это был не старенький драндулет, о котором не раз упоминалось в письмах Эйкли, а большой, сверкающий свежей краской автомобиль современной модели – явно принадлежащий Нойесу – с массачусетскими номерными знаками, украшенными забавной эмблемкой «священной трески» – приметой нынешнего года[18]. Из этого я заключил, что мой провожатый – один из тех самых дачников, что приезжают в Тауншенд на лето.

Нойес сел за руль и включил зажигание. Я был рад, что он не пустился в дальнейшие разговоры, так как из-за возникшего замешательства я не был склонен к беседам. Освещенный лучами послеполуденного солнца, город выглядел весьма привлекательно. Одолев короткий подъем, автомобиль свернул направо и покатил по главной улице. Это был типичный новоанглийский сонный городишко, какие памятны нам с детства, и нагромождение черепичных крыш, церковных шпилей, печных труб и кирпичных стен словно коснулось потаенных струн моей души, пробудив давно спящие чувства. Могу сказать, что я очутился в заколдованном краю, в котором скопилась целая груда нетронутых временем сокровищ, – краю, где древние, странные обычаи и привычки получили возможность свободно развиваться и оставаться в неприкосновенности, потому как никто их тут не тревожил.

Когда мы выехали из Братлборо, мое нервное напряжение и мрачные предчувствия только усилились, ибо затерянный в дымке гористый пейзаж с подступающими к шоссе грозными лесными чащами и гранитными утесами смутно намекал на мрачные секреты и древние обычаи, исполненные враждебности к человеку. Теперь шоссе бежало вдоль широкой, но мелководной реки, бравшей начало где-то в северных горах, и я невольно поежился, когда мой спутник сообщил, что это Вест-ривер. А я помнил, что именно в ней, как писали газеты, после наводнения видели останки одного из жутких крабовидных существ.

Постепенно окружающий пейзаж становился все более диким и пустынным. Архаичные крытые мосты, словно суровые стражи седой старины, виднелись в прогалинах между горами, а над заброшенной железнодорожной веткой, что тянулась вдоль речного русла, казалось, витал туманный дух запустения. Я изумлялся поразительной красоте бескрайних долин, утыканных одинокими утесами – знаменитый новоанглийский гранит ядовито-серыми пятнами проглядывал сквозь венчавшую горные хребты зелень. Я видел ущелья, где своенравные ручьи низвергались с каменистых порогов, неся вниз к реке невообразимые тайны тысяч неприступных пиков. От шоссе то и дело ответвлялись узкие, едва заметные в траве проселки, пробирающиеся сквозь зеленые преграды лесов, где среди древних стволов, наверное, прятались целые сонмы древних духов стихий. Оглядываясь вокруг, я невольно вспоминал страшные рассказы Эйкли о засадах незримых посланцев во время поездок по этому шоссе – и теперь уже не удивлялся, что такое возможно.

Тихая живописная деревня Ньюфан, до которой мы добрались через час пути, была последним связующим звеном с тем миром, который человек мог бы по праву назвать своим, ибо он полновластно господствовал в нем. После Ньюфана мы словно расторгли всякую связь со знакомыми, осязаемыми и подвластными времени предметами и углубились в фантастический мир безмолвной ирреальности, где узкая ленточка дороги то карабкалась вверх, то сбегала вниз, то вилась, точно по чьему-то намеренному капризу, среди пустынных зеленых пиков и пустынных долин. Не считая мерного рокота тракторов и слабых признаков оживления на скотных дворах редких ферм, которые попадались нам по пути, единственным звуком, долетавшим до моего слуха, было торопливое бормотание диковинных вод невидимых родников в лесных чащобах. От вида гор, издалека казавшихся похожими на миниатюрные круглоголовые кексы, вблизи поистине захватывало дух. Крутые скалистые склоны оказались еще более величественными, чем я их себе представлял с чужих слов; ничто в привычном нам прозаическом мире не шло ни в какое сравнение с этими исполинами. Густые леса на недоступных горных склонах, где не ступала нога человека, казалось, скрывали невероятных, неведомых существ, и я чувствовал, что даже очертания здешних гор таили какой-то странный и давным-давно позабытый смысл, словно то были гигантские иероглифы, оставленные нам легендарной расой титанов, чья слава осталась жить лишь в глубоких снах немногих посвященных. Все предания прошлого и все ошеломительные намеки из исповедей Генри Эйкли сконцентрировались в моей памяти, чтобы еще более сгустить тревожную атмосферу напряжения и гнетущего чувства опасности. Мрачная цель моего визита, как и предвкушение открытий сверхъестественного свойства, внезапно вызвала в душе мертвящий холод, порядком умеривший мой исследовательский пыл.

Нойес, должно быть, заметил мое волнение, поскольку по мере того, как дорога, углубляясь в лесную чащу, становилась все более неровной и автомобиль сбавил скорость и запрыгал по рытвинам и ухабам, его редкие вежливые комментарии обратились в нескончаемый поток красноречия. Он с воодушевлением описывал чарующие красоты и прелесть этого края, выказав даже некоторое знакомство с фольклорными изысканиями мистера Эйкли. Из его тактично сформулированных вопросов мне стало ясно, что ему известна научная цель моего приезда, а также то, что я везу с собой некую важную информацию, но, судя по его речам, он едва ли представлял себе всю глубину того страшного знания, которое в конечном счете обрел Эйкли.

Он держался непринужденно, оживленно, даже весело, и его замечания, по-видимому, были призваны успокоить и приободрить меня, но странным образом они лишь разбередили мое волнение, пока машина неслась по ухабистой дороге, забираясь все глубже в безвестную пустынную страну гор и лесов. Временами казалось, что он старается выудить из меня все, что мне известно о чудовищных тайнах этих гор, и с каждой произнесенной фразой в его голосе я все острее угадывал едва уловимые и сбивающие с толку знакомые нотки. Да-да, его голос казался неуловимо знакомым, и, несмотря на всю его неподдельную естественность, это неотступное ощущение, что я его где-то уже слышал, произвело на меня неприятный и какой-то нездоровый эффект. Я странным образом связал его с давно позабытыми кошмарами и даже боялся, что могу сойти с ума, если узнаю его. Если бы я только мог придумать какую-то вескую отговорку, я бы с радостью вернулся обратно на станцию. Но в данных обстоятельствах уже ничего нельзя было изменить – и мне подумалось, что спокойная научная беседа с Эйкли по приезде на ферму поможет мне вновь обрести присутствие духа.

Кроме того, в первозданной красоте пейзажа, мимо которого бежало шоссе, то взбираясь вверх, то устремляясь вниз, было что-то странно умиротворяющее. В лабиринтах горной дороги время словно остановилось, и взору представали воистину сказочные виды и заново обретенная прелесть исчезнувших веков – могучие дубравы, девственные луга с яркими осенними цветами да редкие фермерские угодья, притулившиеся среди огромных деревьев за зарослями душистого можжевельника и высоких трав. Даже солнечный свет здесь обрел неземное величие, точно здешние места были пронизаны некоей фантастической атмосферой или неведомым духом. Ничего подобного я никогда не видывал в своей жизни – за исключением разве что волшебных далей, которые порою можно увидеть на полотнах итальянских живописцев-примитивистов. Содома и Леонардо умели воссоздавать такие бескрайние пространства, но у них эти просторы виднелись всегда в отдалении, сквозь своды возрожденческих аркад. Мы же теперь буквально продирались сквозь живописный холст, и в этом заколдованном мире я находил то, что неосознанно знал или унаследовал раньше и чего всю жизнь тщетно искал.

Внезапно, обогнув вершину крутого склона, автомобиль затормозил. Слева от меня, на дальнем краю ухоженной лужайки, протянувшейся до самой дороги и огороженной выбеленными валунами, возвышался белый двухэтажный дом с надстройкой, который благодаря размеру и изяществу линий выглядел чужаком в здешней глуши; позади, справа от него, стояли пристройки – соединенные аркадами сараи, амбары и мельница. Я сразу узнал этот дом по присланной мне фотографии и совсем не удивился, увидев имя Генри Эйкли на оцинкованном почтовом ящике на столбике у дороги. За домом виднелась болотистая равнина с чахлой растительностью, а за ней поросший густым лесом склон, круто убегающий к зубчатой зеленой вершине. Это, как я уже догадался, была вершина Темной горы, на полпути к которой мы остановились.

Выйдя из автомобиля и подхватив мой саквояж, Нойес попросил подождать, пока он сходит в дом и сообщит Эйкли о моем приезде. У него же, добавил он, еще есть одно дело в городе, и он сможет пробыть тут лишь минутку – не более. Он быстро зашагал по дорожке к дому, а я тем временем вылез из автомобиля, чтобы хорошенько размять ноги, прежде чем мы с Эйкли засядем за многочасовую беседу. Мое нервное напряжение вновь усилилось, стоило мне очутиться на месте жутких событий, подробно описанных Эйкли, и я, честно говоря, сильно нервничал по поводу предстоящих дискуссий о далеких и запретных мирах.

Близкие контакты с удивительным зачастую более ужасают, нежели вдохновляют, и меня совсем не радовала мысль, что вот этот клочок проселочной дороги и есть то самое место, где Пришлые оставляли свои следы и где после безлунных ночей, полных страха и смерти, Эйкли обнаружил лужицы зеленоватого студенистого вещества. Я невольно отметил про себя, что не вижу и не слышу собак. Может быть, Эйкли их всех продал, как только Пришлые заключили с ним перемирие? Но лично я, сколько ни старался, не мог уверовать в прочность и искренность этого перемирия, как уверовал в него Эйкли, судя по последнему, такому не похожему на все предыдущие письму. В конце концов, он был довольно простодушен и не имел большого опыта в мирских делах. Уж не таился ли за этим мирным соглашением какой-то скрытый зловещий умысел?

Следуя своим мыслям, я опустил глаза на грунтовую дорогу, хранившую некогда страшные свидетельства. В последние несколько дней погода стояла сухая, и, несмотря на безлюдную местность, неровная поверхность дороги была испещрена самыми разнообразными следами. С праздным любопытством я начал изучать очертания некоторых отпечатков, стараясь унять самые зловещие из моих макабрических фантазий, порожденных этим мрачным местом и моими воспоминаниями. В кладбищенской тишине, в приглушенном журчанье лесных ручьев, в громоздящихся вокруг зеленых пиках и поросших темным лесом горных склонах на горизонте мне чудилось что-то угрожающее и тревожное.

И тут в моем сознанье возник образ, который заставил эти смутные угрозы и сумрачные фантазии показаться пустыми и незначительными. Я, как было сказано, с праздным любопытством рассматривал различные следы на дороге – но вдруг мое любопытство вмиг смыло волной неподдельного, холодящего ужаса. Ибо, хотя неясные следы на песке были плохо различимы и накладывались друг на друга, мой взгляд наткнулся на некоторые детали в том месте, где проезжая дорога смыкалась с ведущей к дому тропой. И я тотчас осознал – без сомнения или надежды – пугающее значение этих деталей. Увы, не зря я часами разглядывал присланные мне Эйкли фотографии с отпечатками клешней Пришлых. Я слишком хорошо помнил следы этих ужасных чудовищ и ту странную неопределенность направления их движения, что отличало их от всех прочих земных существ. И тут не было ни малейшего шанса на спасительную ошибку. Моему взору предстали объективные доказательства: по крайней мере три свежие, оставленные всего несколько часов назад, жуткие отметины, четко видневшиеся среди множества отпечатков башмаков, ведущих к дому и от дома Эйкли. Это были богомерзкие следы мыслящих грибов с Юггота.

Я с трудом сдержал вопль ужаса. В конце концов, разве я не ожидал увидеть здесь нечто подобное, коль скоро я на самом деле поверил всему, о чем писал мне Эйкли? Он сообщил, что заключил мир с тварями. Тогда стоит ли удивляться, что они навещали его? Но мой ужас был сильнее доводов рассудка. Да и кто из людей смог бы сохранить спокойствие, впервые в жизни воочию увидев реальные следы живых существ, прилетевших на Землю из глубин космоса? И тут я заметил, что Нойес, выйдя из дома, быстро шагает ко мне. Следует, подумал я, сохранять спокойствие, ибо есть вероятность, что этому субъекту ничего не известно о глубоких и страшных погружениях Эйкли в запретные сферы.

Мистер Эйкли, поспешил уведомить меня Нойес, рад моему приезду и готов со мной встретиться, но внезапный приступ астмы не позволит ему в ближайшие день-два в полной мере выполнять функции гостеприимного хозяина. Эти приступы он переносит очень тяжело, и они всегда сопровождаются изнуряющей лихорадкой и общим недомоганием. В такие периоды он чувствует себя неважно и может разговаривать только шепотом, и, кроме того, ему трудно передвигаться по дому. У него распухают суставы на ногах, поэтому ему, точно страдающему подагрой старику, приходится их плотно перебинтовывать жгутами. Сегодня мистер Эйкли совсем плох, поэтому мне придется самому ухаживать за собой, но тем не менее он готов к разговору. Я найду его в кабинете слева от зала. В кабинете плотно затворены жалюзи. Дело в том, что в период обострения болезни мистеру Эйкли необходимо избегать солнечного света, на который его глаза очень болезненно реагируют.

Простившись со мной, Нойес сел в автомобиль и уехал, а я медленно зашагал по дорожке к дому. Дверь была приоткрыта, но прежде чем переступить порог, я внимательно огляделся, пытаясь найти объяснение овладевшему мной ощущению какой-то неосязаемой странности этой фермы. Сараи и амбары выглядели как обычные сельские постройки, а в просторном открытом гараже я заметил старенький «форд» Эйкли. И тут я постиг секрет не покидавшего меня странного ощущения. Все дело было в гнетущей тишине. Обыкновенно на ферме всегда присутствует какофония звуков, издаваемых живностью. А тут – ничего! Ни кудахтанья кур, ни лая собак. Эйкли писал, что у него есть несколько коров – ну, коровы могут быть сейчас на пастбище; собак он, должно быть, продал. Но полное отсутствие каких-либо живых звуков вообще – ни птичьих голосов, ни единого писка – было в высшей степени необычно.

Я не стал задерживаться на дорожке, решительно распахнул дверь и, войдя в дом, плотно закрыл ее за собой. Для этого мне пришлось сделать над собой усилие, и теперь, оказавшись в доме за закрытой дверью, я на секунду ощутил сильнейшее желание тотчас отсюда сбежать. Не то чтобы я заметил какие-то зловещие признаки; как раз наоборот, со вкусом обставленный элегантный холл в позднем колониальном стиле радовал глаз, и я не мог не поразиться утонченному вкусу его хозяина. И все же мне хотелось поскорее убраться отсюда из-за чего-то почти неосязаемого и неопределенного. Возможно, дело было в неприятном запахе, который сразу ударил мне в нос, – впрочем, характерный затхлый дух отнюдь не редкость даже в хорошо сохранившихся старых фермерских домах…

VII

Отгоняя от себя смутные сомнения и тревоги, я последовал наставлениям Нойеса, повернул из холла налево, толкнул белую дверь с медной задвижкой и, как и ожидалось, оказался в затемненной комнате. Здесь странный затхлый запах стал еще сильнее. Вместе с тем я ощутил некую легкую, едва ощутимую ритмичную вибрацию в воздухе. В первые мгновения я мало что смог разглядеть в сумраке кабинета: плотно закрытые жалюзи не пропускали дневного света. Но затем до моего слуха донеслись произнесенные свистящим шепотом извинения, и я различил большое кресло в дальнем, самом темном, углу комнаты. Там, в полутьме, я увидел бледные пятна лица и рук и в следующее мгновение пересек комнату, чтобы поприветствовать человека, пытающегося со мной заговорить. Несмотря на сумрак, я все же признал в нем хозяина фермы. Ведь я долго разглядывал его фотографию и теперь, узнав обветренное, резко очерченное лицо и коротко стриженную седую бороду, отбросил все сомнения.

Но, вглядываясь в это лицо, я невольно опечалился, ибо, несомненно, так мог выглядеть лишь тяжело больной человек. И мне сразу подумалось, что это напряженно-неподвижное, застывшее выражение лица и немигающих, словно остекленевших глаз вызвано причиной куда более серьезной, нежели астма, а в следующий миг я понял, что это зримый результат его пугающих открытий, ужасное бремя которых он взвалил на себя. Не было ли одного этого достаточно, чтобы сломить любого человека – даже куда более молодого и сильного, чем этот смельчак, отважившийся заглянуть в бездну запретного знания? Боюсь, странное и внезапное избавление от страха снизошло на него слишком поздно и уже не могло спасти от сильнейшего нервного истощения. Его безжизненные руки, неподвижно лежащие на коленях, выглядели особенно жалкими. На нем был просторный домашний халат, а голову и верхнюю часть шеи скрывал ярко-желтый шарф или капюшон.

Эйкли продолжил разговор тем же свистящим шепотом, которым он меня приветствовал. Поначалу мне было трудно разобрать слова, тем более что седые усы прикрывали его едва шевелящиеся губы, а тембр его голоса почему-то пробудил во мне тревогу; но, сконцентрировав внимание, я скоро смог вполне сносно его понимать. Говор выдавал явно не деревенского жителя, а сама речь оказалась даже более рафинированной, нежели привычная мне манера его письма.

– Мистер Уилмарт, я полагаю? Простите, что не встаю. Я серьезно болен, о чем мистер Нойес, должно быть, вам сообщил. Тем не менее я не мог отказать себе в удовольствии принять вас в этом доме. Как я писал в последнем письме, мне надо многое вам рассказать – но это произойдет завтра, когда мне станет немного лучше. Не могу выразить словами, как я счастлив видеть вас лично после нашей столь длительной переписки. Вы, конечно, привезли с собой всю подборку писем? И фотоснимки, и фонографическая запись тоже при вас? Нойес оставил ваш саквояж в холле – полагаю, вы его там заметили. Что же до сегодняшнего вечера, то, боюсь, вам придется поухаживать за собой самому. Вам отведена спальня наверху – прямо над этим кабинетом, – а рядом с ней дверь в ванную комнату. В столовой для вас накрыт стол и приготовлена трапеза – можете пройти туда, когда пожелаете, через дверь по правую руку от вас. Завтра я смогу лучше выполнять обязанности хозяина дома – но сейчас из-за слабости я совершенно беспомощен.

Чувствуйте себя как дома – и будьте добры, прежде чем отнести наверх свой саквояж, выложите письма, фотоснимки и фонографическую запись на стол в центре кабинета. Здесь мы и будем их обсуждать – вы можете видеть мой фонограф на комоде в углу. Спасибо за заботу, но вы ничем не сможете мне помочь. Я уже давно испытываю эти приступы. Просто наведайтесь ко мне ненадолго перед сном, а потом отправляйтесь к себе в спальню, когда сочтете нужным. Я же побуду здесь и, возможно, просплю в этом кресле всю ночь, как я это часто делаю. А утром мне значительно полегчает, и мы сможем целиком посвятить себя нашим делам. Вы осознаете, конечно, всю величайшую важность стоящей перед нами задачи. Нам, как мало кому из живших на Земле, откроются глубины времени и пространства, превосходящие все, что смогла охватить человеческая наука и философия.

Знаете ли вы, что Эйнштейн ошибся и некоторые объекты все же способны перемещаться со скоростью, превосходящей световую? С должной помощью я надеюсь сам перемещаться вперед и вспять во времени и воочию увидеть Землю далекого прошлого и будущего. Вы не можете даже вообразить себе, какого высочайшего уровня развития достигла наука у этих существ! Нет ничего такого, чего бы они не могли сотворить с сознанием и физической оболочкой живых организмов. Я надеюсь посетить иные планеты и даже иные звезды и галактики. Первое мое путешествие будет на Юггот, ближайший к нам мир, полностью населенный внеземными существами. Это таинственная темная планета на самом дальнем краю Солнечной системы, до сих пор неизвестная нашим астрономам. Но я, должно быть, писал вам об этом. Когда придет время, тамошние обитатели направят на нас свои мыслепотоки и позволят землянам себя обнаружить – и, может быть, дадут возможность одному из своих земных союзников указать нашим ученым верный путь.

На Югготе множество огромных городов, где высятся гигантские башни с многослойными террасами, сложенными из черного камня вроде того, что я пытался вам переслать. Этот камень прибыл с Юггота. Солнце там светит не ярче, чем самая далекая звезда, но населяющим планету существам оно и не нужно. У них тонко развиты иные органы чувств, и в их огромных домах и храмах нет окон. Свет вреден для них, он слепит и пугает их, ибо в черном космосе по ту сторону времени и пространства, откуда они происходят, света нет вовсе. Путешествие на Юггот сведет с ума любого слабого человека – и все же я туда собираюсь. Там под таинственными циклопическими мостами – а их возвела некая древняя, вымершая и забытая раса задолго до того, как эти существа прибыли на Юггот из бездн космоса, – текут черные смоляные реки, и любой человек при виде их вдохновится подобно Данте или Эдгару По, если только ему удастся сохранить здоровый рассудок, дабы потом рассказать об увиденном.

Но запомните: этот темный мир грибных садов и безоконных городов вовсе не ужасен. Это нас он приводит в ужас. Но наверное, столь же ужасным показался наш мир Пришлым, когда они впервые высадились здесь в стародавние времена. Знаете, ведь они появились на Земле задолго до конца легендарной эпохи Ктулху, и они помнят о затонувшем Р’льехе, когда он еще возвышался над водами. Они обитали также в недрах Земли – существует немало тайных входов в пещеры, о которых земляне ничего не знают; некоторые из них расположены здесь, в горах Вермонта, и там, на глубине, скрываются великие миры неизвестной жизни: голубоцветный К’ньян, красноцветный Йот и мрачный бессветный Н’кай. Именно из Н’кая пришел страшный Цатоггуа – то самое бесформенное жабовидное божество, что упоминается в Пнакотикских рукописях, и в «Некрономиконе», и в цикле мифов «Коммориом», который сохранил для нас верховный жрец Атлантиды Клар-каш-Тон.

Но мы поговорим об этом позже. Уже, должно быть, четыре или пять часов пополудни. Принесите мне вещи, которые вы привезли, перекусите, а потом возвращайтесь для продолжения нашей приятной беседы…

Я медленно повернулся и, выйдя из комнаты, в точности выполнил просьбу хозяина дома: принес саквояж, выложил из него на стол в центре кабинета все, что он хотел видеть, и, наконец, поднялся в отведенную мне комнату наверху. При воспоминаниях о свежем отпечатке клешни на дороге и о произнесенной шепотом странной тираде Эйкли, а также об упомянутом им неведомом мире грибовидной жизни – запретном Югготе – у меня по коже забегали мурашки. Болезнь Эйкли сильно меня расстроила, но, признаться, его свистящий шепот вызвал у меня скорее омерзение, чем жалость. И что это ему приспичило так бурно восторгаться Югготом и его мрачными тайнами!

Отведенная мне спальня оказалась довольно уютной и изысканно меблированной, причем здесь я не ощущал ни затхлого запаха, ни неприятной вибрации. Оставив свой саквояж, я снова спустился вниз, зашел в кабинет Эйкли пожелать ему доброй ночи и отправился обедать. Столовая располагалась сразу за кабинетом, и я заметил, что кухня находится рядом за стенкой. На столе я обнаружил щедрое изобилие сэндвичей, пирог и сыр, а термос и стоящая рядом чашка с блюдцем свидетельствовали, что мой хозяин не забыл позаботиться о свежем кофе. Сытно поев, я налил себе полную чашку кофе, но с огорчением понял, что кулинарные навыки моего хозяина именно здесь обнаружили небольшой дефект. С первым же глотком я ощутил на языке неприятный едкий привкус, так что дальше дегустировать этот кофе не стал. За обедом я постоянно думал об Эйкли, безмолвно сидящем в огромном кресле в затемненной комнате по соседству.

В какой-то момент я даже встал и, войдя к нему, предложил разделить со мной трапезу, но в ответ он прошептал, что сейчас не в состоянии есть. Чуть попозже, перед сном, добавил Эйкли, он выпьет стакан солодового молока – это все, чем ему можно питаться сегодня. Покончив с едой, я вызвался сам убрать со стола и вымыть посуду на кухне и, воспользовавшись этой уловкой, тихонько вылил в раковину мерзкий кофе, который не пришелся мне по вкусу. Вернувшись в темный кабинет, я придвинул стул к креслу Эйкли и приготовился к продолжению разговора, на который, как я надеялся, он был настроен. Привезенные мною письма, восковой валик и фотоснимки все еще лежали на столе посреди кабинета, но обратиться к ним предстояло, видимо, позднее. И я быстро забыл даже о странном запахе и загадочной вибрации в воздухе.

Как я уже говорил, в ряде писем Эйкли – особенно во втором, наиболее подробном – было сказано немало такого, о чем я бы не посмел не то что рассуждать вслух, но даже пытаться выразить словами на бумаге. Это нежелание безмерно усилилось после новых откровений, озвученных свистящим шепотом из тьмы кабинета в фермерском доме среди безлюдных гор. Я не могу ни намеком поведать о тех кошмарных космических тварях, которых описывал этот сиплый голос.

По его словам, он и раньше знал о многих страшных вещах, но то, что открылось ему после заключения пакта с Пришлыми, было непосильным бременем для здорового рассудка. Даже в тот момент я отказывался верить в его трактовку устройства предельной бесконечности, о пересечениях измерений, о местоположении известного нам пространственно-временного мира в бесконечной цепи взаимосвязанных космосов-атомов, составляющих некий суперкосмос искривлений, углов и элементов с материальной и полуматериальной электронной структурой.

Никогда еще находящийся в здравом уме человек не подбирался столь близко к сокровенной тайне основной сущности мироздания – никогда еще органический мозг не оказывался на грани полной аннигиляции в хаосе, чуждом всякой формы, энергии и симметрии. Я узнал, откуда происходит Ктулху и почему вспыхнули и угасли мириады звезд в космической истории. Я угадал – но лишь по косвенным намекам, которые даже моего собеседника заставили малодушно умолкнуть, – тайны Магеллановых Облаков и Шаровидной туманности и постиг мрачную правду, спрятанную под покровом древней аллегории о Дао. Мне доходчиво объяснили природу Доэлов и поведали о сущности (но не происхождении) Гончих Псов Тиндала. Легенды об Инге, Повелителе Змей, утратили для меня метафорический смысл, и я содрогнулся от отвращения, услышав о чудовищном ядерном хаосе по ту сторону угловатого пространства, которое в «Некрономиконе» с милосердной уклончивостью именуется Азатотом. Я испытал подлинный шок, когда самые омерзительные чудовища запретного мифа предстали въяве, обретя конкретные имена, когда мне открылась суть ужасных и отвратительных явлений, превосходящая самые смелые догадки античных и средневековых мистиков. Неотвратимо я был вынужден поверить, что самые первые сказители, нашептавшие эти проклятые предания, общались, подобно Эйкли, с Пришлыми и, возможно, сами посещали далекие космические области, как это теперь предложили сделать моему собеседнику.

Он рассказал мне про черный камень и про его значение и был несказанно рад, что посылка так и не дошла до меня. Мои догадки относительно иероглифов подтвердились! И все же Эйкли теперь вроде бы примирился с той дьявольской системой, которая ему открылась, и не только примирился, но и был готов проникнуть еще глубже в разверзшуюся перед ним чудовищную бездну. Я мог лишь гадать, с какими существами он побеседовал уже после написания последнего письма и многие ли из них имели человеческий облик, как тот их эмиссар, о котором он упоминал. У меня разболелась голова, и я строил всевозможные предположения, одно безумнее другого, об источнике витающего в воздухе неприятного запаха и еле заметных вибраций в темном кабинете.

Сгустилась ночь, и, вспоминая, что писал мне Эйкли о предшествующих ночах, я с содроганием подумал, что сегодня луна в небе не появится. И меня пугало уединенное расположение этого фермерского дома с подветренной стороны лесистого склона Темной горы, круто взбегавшего вверх к неприступному хребту. С позволения Эйкли я зажег небольшую масляную лампу, прикрутил фитиль и поставил ее на книжную полку около бюстика Мильтона, призрачно белеющего во мраке. Но я сразу же пожалел об этом, так как мой хозяин заметно напрягся, и его недвижное лицо и безвольно лежащие руки поразили меня неестественной, даже трупной, бледностью. Как я заметил, Эйкли едва мог двигаться, лишь время от времени кивал.

Выслушав его рассказ, я даже не мог вообразить, какие еще страшные тайны он приберегает на завтра; но в конце концов выяснилось, что темой следующей беседы станет его путешествие на Юггот и в глубины космоса – как и мое возможное участие в нем. Полагаю, Эйкли позабавило, с каким нескрываемым ужасом я воспринял предложение сопровождать его в космическом путешествии, потому что, как только мое лицо исказила гримаса страха, его голова сильно затряслась – от беззвучного смеха? Потом он весьма учтиво заговорил о том, как люди могут совершить – а некоторые из них уже совершали – на первый взгляд невообразимые полеты сквозь межзвездную пустоту. По его словам выходило, что живые человеческие тела в действительности не совершали этих путешествий, но недюжинные способности Пришлых в области хирургии, биологии, химии и механики помогли им найти способ перемещать в космосе живой мозг человека независимо от остального тела.

Существует безвредный способ извлечения мозга и сохранения жизнедеятельности тела в его отсутствие. Чистое же мозговое вещество погружалось в периодически обновляемую жидкость, находящуюся в воздухонепроницаемом цилиндре из особого металла, добываемого на Югготе, а погруженные в эту жидкость электроды, подключенные к мозгу, соединялись с высокоточными инструментами, способными дублировать три основные функции мозговой деятельности: зрение, слух и речь. Для крылатых грибоподобных организмов переносить такие мозговые цилиндры через космическое пространство не составляло большого труда. На всех планетах, куда проникла их цивилизация, имелось достаточно функциональных аппаратов, которые можно было подключать к мозгу в цилиндре, и после некоторой наладки путешествующий интеллект обретал способность полноценного – хотя и бестелесного – существования, с применением органов чувств и речи, на каждом этапе путешествия в пространственно-временном континууме и даже за его пределами. Это было не сложнее перевозки воскового валика с записью и ее воспроизведения на любом фонографе нужной модели. В успехе предстоящей миссии Эйкли не сомневался и никакого страха не испытывал. Ведь подобные путешествия уже не раз блестяще осуществлялись в прошлом. И тут впервые за все время его бессильная рука приподнялась и указала на высокую полку у дальней стены кабинета. Там, аккуратно выстроившись в ряд, стоял десяток или больше цилиндров из неведомого мне металла – эти цилиндры были в фут высотой и чуть меньше фута в диаметре, а спереди, на выпуклой стороне, виднелись три розетки, расположенные в виде равнобедренного треугольника. От двух розеток одного из цилиндров тянулись провода к паре необычных приспособлений в глубине полки. Об их назначении можно было бы даже не спрашивать, и я поежился от охватившего меня озноба. Потом я заметил, что рука Эйкли указывает на ближний угол комнаты, где громоздились замысловатые приборы с проводами и штепселями, причем некоторые из них были точь-в-точь как два приспособления на книжной полке позади металлических цилиндров.

– Здесь вы видите четыре разновидности приборов, Уилмарт, – послышался шепот из тьмы. – Четыре разновидности – и каждый выполняет три функции, итого их тут двенадцать. Смотрите: в металлических цилиндрах на полке представлены четыре вида живых существ: три человеческие особи, шесть грибовидных, не способных телесно перемещаться в пространстве, два существа с Нептуна (Боже! Видели бы вы, в какой телесной оболочке обитает это существо на своей планете!), а остальные существа водятся в глубоких пещерах на удивительных темных звездах за пределами нашей галактики. В главной колонии в недрах Круглого холма можно найти такие же цилиндры и машины – при этом в цилиндрах содержится внекосмический мозг, обладающий неизвестными нам органами чувств, – это мозг союзников и исследователей из самых далеких глубин Потустороннего, – а особые машины помогают им получать впечатления извне и выражать свои мысли различными способами, которые подходят одновременно и для них, и для осмысленного общения с разного рода слушателями. Круглый холм, как и большинство колоний этих существ в разных уголках мироздания, стал пристанищем для самых разнообразных видов. Но разумеется, лишь наиболее распространенные из них были переданы мне для проведения экспериментов.

Прошу вас, возьмите те три машины, на которые я указал, и поставьте их на стол. Вон ту высокую машину с двумя стеклянными линзами спереди… затем ящик с вакуумными трубками и звукоусиливающей коробкой, а теперь тот аппарат с металлическим диском сверху. Так… теперь цилиндр с наклеенной этикеткой В-шестьдесят семь. Встаньте на тот виндзорский стул, чтобы добраться до полки. Тяжело? Не бойтесь. Обратите внимание на номер В-шестьдесят семь. Ни в коем случае не прикасайтесь к новому сверкающему цилиндру с моим именем, подсоединенному к двум контрольным приборам. Поставьте цилиндр В-шестьдесят семь на стол рядом с машинами – и проследите, чтобы поворотные переключатели на всех трех машинах находились в крайнем левом положении.

А теперь присоедините провод от машины с линзами к верхней розетке на цилиндре – вон там! Подключите машину с трубкой к нижней левой розетке, а аппарат с диском – к верхней розетке. Теперь переведите все поворотные переключатели на верхней машине в крайнее правое положение – сначала на машине с линзой, затем на машине с диском и, наконец, на машине с трубкой. Правильно! Должен, кстати, предупредить вас, что это человеческое существо, подобное нам с вами. Завтра я покажу вам кое-что еще!

До сего дня не могу понять, почему я так покорно повиновался указаниям Эйкли и считал я его безумцем или нет. После всего случившегося до того вечера я, вероятно, был готов к чему угодно; но эта нелепая возня с машинами настолько смахивала на причуды обезумевшего изобретателя, что в моей душе вновь зародились сильные сомнения, которые не возникали даже во время нашей беседы. Все, о чем разглагольствовал этот шептун, выходило за грань человеческого разумения – хотя разве иные вещи, еще дальше выходящие за эту грань, не кажутся менее нелепыми только по причине отсутствия конкретных осязаемых доказательств их существования?

Пока эти хаотичные мысли роились в моем мозгу, я обратил внимание на странное урчание и поскрипывание трех машин, которые я подключил к металлическому цилиндру, – но вскоре урчание и поскрипывание стихло и машины стали работать совершенно бесшумно. И что же должно произойти? Услышу ли я человеческий голос? И если так, то как я определю, что это не хитроумный трюк со встроенным радиоприемником и не голос спрятавшегося где-то человека, который тайком наблюдает за всем происходящим в кабинете? Даже и теперь я не могу сказать с полной уверенностью, что за голос я слышал и на самом ли деле имел место феномен, свидетелем которого я стал… Впрочем, нечто и впрямь имело место.

Попросту говоря, машина с трубками и со звукоусилителем заговорила, причем столь осмысленно, что у меня не было ни малейшего сомнения, что говорящий присутствует здесь и видит нас. Голос был громкий, монотонный, безжизненный и, судя по тембру и интонациям, абсолютно механический. Он скрежетал, с мертвенной точностью и неспешностью выбирая слова, на одной ноте, не выражая никаких эмоций.

– Мистер Уилмарт, надеюсь, я не испугал вас. Я такой же человек, как и вы, хотя мое тело в настоящий момент пребывает в безопасном месте и получает надлежащие питательные вещества для поддержания его жизнедеятельности в недрах Круглого холма, в полутора милях к востоку отсюда. Я же нахожусь с вами в этой комнате – мой мозг заключен в цилиндре, и я могу видеть, слышать, говорить с помощью электронных вибраторов. Через неделю я отправлюсь в космическое путешествие, как уже бывало не раз в прошлом, и я надеюсь иметь удовольствие совершить его в обществе мистера Эйкли. Буду рад, если и вы присоединитесь к нам, ибо я знаю вас и вашу репутацию, и я внимательно следил за вашей перепиской с нашим общим другом. Как вы, наверное, уже поняли, я один из тех людей, кто заключил союз с внеземными существами, прибывшими на нашу планету. Сначала я встретил их в Гималаях и оказал им разнообразную помощь. В знак благодарности они даровали мне возможность познать то, что ведомо мало кому из людей.

Вы только представьте себе такое – побывать на тридцати семи небесных телах: планетах, темных звездах и совсем неописуемых объектах, включая восемь космических тел за пределами нашей галактики и два – за пределами искривленного пространственно-временного континуума! И все эти путешествия не нанесли мне ни малейшего вреда. Мой мозг был изъят из моего тела путем клеточной фрагментации, столь тонкой, что было бы несправедливо назвать эту виртуозную операцию хирургическим вмешательством. Пришлые существа обладают методами, благодаря которым такие изъятия просты и почти обыденны. И ваше тело, когда мозг изъят из него, не подвержено процессу старения. Должен сказать, что мозг остается практически бессмертным, сохраняя способность к восприятию окружающего мира посредством механических органов чувств и получая необходимую дозу питательных веществ при каждом обновлении жидкости, в которой он хранится.

Я искренне надеюсь, что вы решитесь отправиться в путешествие вместе со мной и мистером Эйкли. Пришельцы стремятся ближе познакомиться с учеными вроде вас и готовы показать им великие бездны, о которых многие из нас могут лишь грезить в своем неведении. Встреча с ними поначалу может вас озадачить, но я уверен, вы сумеете преодолеть все предубеждения. Думаю, к нам присоединится и мистер Нойес – тот самый, кто привез вас сюда на автомобиле. Уже многие годы он – один из нас. Я полагаю, вы узнали его голос – это он звучит на фонографической записи, которую вам прислал мистер Эйкли.

Я вздрогнул – и говорящий осекся на мгновение, а затем продолжил:

– Итак, мистер Уилмарт, решение за вами. Мне остается лишь добавить, что такой человек, как вы, с вашей страстью ко всему необычному и с вашей любовью к фольклору, не должен упустить столь редкую возможность. Вам нечего бояться. Все перемещения совершенно безболезненны, а механические органы чувств имеют свои преимущества. При отключении электродов вы просто уснете и будете видеть невероятно яркие и фантастические сны… А теперь, если не возражаете, мы прервем нашу беседу до завтра. Доброй ночи – просто поверните все выключатели в крайнее левое положение, – вы можете проделать это в любом порядке – и не забудьте: последней надо выключить машину с линзой. Доброй ночи, мистер Эйкли, обращайтесь с нашим гостем хорошо! Ну что, вы готовы повернуть выключатели?

На том наше общение закончилось. Я тупо повиновался и повернул все три выключателя. Тем не менее этот странный монолог заставил меня усомниться в реальности происшедшего. Моя голова все еще шла кругом, когда я услыхал шепот Эйкли, просившего меня оставить всю аппаратуру на столе. Он никак не прокомментировал то, что произошло, но, по правде сказать, мое воспаленное сознание вряд ли было способно воспринять какой-либо здравый комментарий. Шепотом он попросил меня забрать с собой в спальню масляную лампу, из чего я заключил, что ему хочется побыть в темноте. Наверное, для него настала пора отдыхать, так как его пространная речь, с которой он обратился ко мне днем и вечером, могла бы утомить даже физически крепкого человека. Все еще пребывая в сильном волнении, я пожелал моему хозяину доброй ночи и поднялся наверх с лампой, хотя с собой у меня был мощный карманный фонарик.

Я был рад покинуть наконец кабинет Эйкли, где витал странный затхлый запах и ощущалась легкая вибрация, но, разумеется, не мог избавиться ни от обуявшего меня ужаса, ни от чувства скрытой опасности и чудовищной ненормальности происходящего, когда думал о фермерском доме и о потусторонних силах, с которыми мне пришлось здесь столкнуться. Лесистый склон Темной горы, который почти вплотную подступал к затерянному в безлюдной глухомани Вермонта дому, загадочные следы на дороге, неподвижный больной, шепчущий из тьмы, сатанинские цилиндры и машины и, самое жуткое, приглашение подвергнуться уму непостижимой хирургической операции и отправиться в уму непостижимое путешествие – все эти необычные события столь внезапно обрушились на меня, буквально парализовав мою волю и почти что подорвав мои физические силы.

Особенно сильным потрясением для меня стало известие, что мой провожатый Нойес был участником омерзительного древнего обряда, записанного на восковом валике, хотя я и раньше отметил смутно знакомые нотки в его голосе. Другое сильное потрясение я испытал, проанализировав свое отношение к Эйкли. Ибо если раньше, ведя с ним интенсивную переписку, я инстинктивно испытывал к нему симпатию, то теперь она превратилась в явную неприязнь. Его болезнь должна была бы вызвать во мне жалость; вместо того она вызвала у меня отвращение. Он был так неподвижен и пассивен, так похож на живой труп – и его нескончаемый шепот был таким мерзостным и… нечеловеческим!

Мне пришло в голову, что этот шепот не похож ни на один из скрипучих сиплых голосов, какие мне доводилось слышать в своей жизни, и что, несмотря на странную неподвижность его губ, прикрытых густыми усами, в шепоте угадывалась скрытая сила и энергия, едва ли присущая жалкому хрипу астматика. Я слышал все им сказанное, стоя в дальнем углу кабинета, и пару раз ловил себя на мысли, что этот тихий голос – признак отнюдь не бессилия, а, напротив, намеренно сдерживаемой силы! Но для чего он старался приглушить голос – это так и осталось для меня загадкой! С самого первого момента звучание его шепота из тьмы вызвало в моей душе некую необъяснимую тревогу. И теперь, пытаясь вновь все осмыслить, я понял, что меня подсознательно встревожило знакомое звучание этого голоса – то же самое показалось мне таким знакомым и смутно зловещим в голосе Нойеса. Но где и когда я встречался с обладателем этого знакомого шепота, я вспомнить не смог.

Одно для меня было несомненно: я проведу здесь только одну ночь, не более. Мой научный азарт улетучился под влиянием страха и отвращения, и меня обуревало лишь одно желание – поскорее высвободиться из жутких силков сверхъестественных откровений. Я узнал достаточно. Возможно, так оно и есть и некая необъяснимая космическая связь существует – но нормальный человек не должен иметь с этим ничего общего.

Богомерзкие силы, казалось, опутали меня своей паутиной и мертвой хваткой вцепились в мой разум. О том, чтобы заснуть в этом доме, решил я, даже думать не стоит; поэтому я просто затушил пламя лампы и, не раздеваясь, упал на кровать. Конечно, это было глупо, но я приготовился к любому развитию событий. Я сжал в правой руке револьвер, который захватил с собой из дома, а в левой – карманный фонарик. Снизу не доносилось ни звука, и я мысленно представил себе Эйкли, сидящего во тьме неподвижно, точно труп.

Где-то в глубине дома тикали часы, и я, сам не зная почему, благодарно вслушивался в этот вполне обычный звук. Он, правда, напомнил мне еще об одной тревожной особенности этой фермы – полном отсутствии здесь живности, столь привычной для сельской местности. И тут я осознал, что не слышу даже ночных звуков диких лесных обитателей. Если не считать зловещего журчания невидимых лесных вод, эта гробовая тишина казалась ненормальной и я стал гадать, под властью какого звезднорожденного неосязаемого заклятья находится это место. Я вспомнил, что, если верить старинным преданиям, собаки и другие животные на дух не выносят Пришлых, и задумался, что бы могли означать те следы на дороге.

VIII

Только не спрашивайте меня, сколько длился внезапно сморивший меня сон и много ли из того, о чем пойдет речь дальше, мне приснилось. Если я вам скажу, что в какой-то момент я пробудился и услышал и увидел нечто, вы сочтете, что я и не просыпался вовсе и что все это было сном ровно до того момента, как я выскочил из дома, бросился к сараю, где ранее заметил старенький «форд», и помчался на старом драндулете по лабиринтам лесных дорог среди призрачных гор, пока наконец в финале безумной многочасовой гонки не попал в деревушку, оказавшуюся Тауншендом.

Вы можете, конечно, отмахнуться от всех подробностей в моем рассказе и объявить, что и фотоснимки, и голоса на фонографическом валике, и голос из металлического цилиндра и звуковоспроизводящей машины, как и прочие вещественные доказательства, были лишь элементами грандиозной мистификации, которой подверг меня исчезнувший Генри Эйкли. Вы можете даже предположить, что он подговорил нескольких эксцентричных знакомых принять участие в этом дурацком, но очень ловко разыгранном надувательстве – что он сам устроил похищение посылки из поезда в Кине и сам попросил Нойеса сделать ту пугающую запись на восковом валике. Но странно, однако, что Нойеса так до сих пор и не нашли и что его никто никогда не видел в деревнях по соседству с фермой Эйкли, притом что он, должно быть, частенько наезжал в те места. Жаль, я не удосужился запомнить номер его автомобиля – хотя, с другой стороны, может быть, оно и к лучшему. Ибо независимо от того, что вы думаете обо всем этом, и независимо от того, что я сам об этом думаю, мне точно известно, что мерзкие внеземные силы обитают в малоизведанных вермонтских горах и эти силы имеют своих шпионов и эмиссаров в человеческом мире. И я прошу лишь об одном: в будущем держаться как можно дальше и от этих зловредных сил, и от их эмиссаров.

Выслушав мой взволнованный рассказ о происшествии, местный шериф направил отряд вооруженных людей на ферму Эйкли, но того уже и след простыл. Его поношенный домашний халат, желтый шарф и бинты для ног валялись на полу в кабинете рядом с креслом в углу, и никто не мог сказать, пропала ли вместе с ним еще какая-то его одежда. Ни собак, ни живности на ферме и правда не обнаружили, зато нашли на стенах дырки от пуль – снаружи и внутри; но, помимо этого, ничего необычного не выявилось. Ни металлических цилиндров, ни диковинных машин, ни предметов, которые я привез в саквояже… Пропал мерзкий запах, пропала вибрация, исчезли следы на дороге и те три загадочных предмета, которые привлекли мое внимание напоследок.

После бегства я провел в Братлборо целую неделю, опрашивая местных жителей, знавших Эйкли, и в результате убедился в том, что все приключившееся со мной – не сон и не обман. Эйкли на самом деле многократно покупал собак, ружейные патроны и химикалии, кто-то действительно многократно перерезал ему телефонные провода; при этом все знавшие его – в том числе и его сын в Калифорнии – показали, что он часто упоминал о своих странных исследованиях. Образованная часть местного общества считала его безумцем и без колебаний объявляла все так называемые вещественные доказательства мистификацией, результатом его безумных проделок, в которых, возможно, участвовали его эксцентричные подручные. Зато невежественная деревенщина подтверждала все его заявления до последней мелочи. Эйкли показывал кое-кому из них и фотоснимки, и черный камень, а также проигрывал им жуткие записи; и все уверяли, что следы клешней на дороге и жужжащий голос один в один похожи на описания этой дьявольщины в старинных поверьях. Старожилы также говорили, что появление подозрительных фигур и голосов вблизи фермы Эйкли участилось после того, как он нашел черный камень, и что в последнее время его ферму обходили стороной все, кроме почтальона и горстки самых отчаянных смельчаков. Всем было известно, что и на Темной горе, и на Круглом холме частенько появляются привидения, но я не мог найти никого, кто бы исследовал те места. Случаи регулярного исчезновения местных жителей за всю историю округа тоже нашли подтверждение, и в число пропавших теперь включали Уолтера Брауна, чье имя упоминалось в письмах Эйкли. Я даже встретил одного фермера, который божился, что лично видел в Вест-ривер во время наводнения тело странного очертания, но его рассказ был слишком сбивчив, чтобы счесть его ценным свидетельством.

Покинув Братлборо, я твердо решил никогда не возвращаться в Вермонт, и я абсолютно уверен, что сдержу данное себе обещание. Эти безлюдные лесистые горы и впрямь являются форпостом ужасающей космической расы, в чем я все меньше сомневаюсь с тех пор, как прочитал об открытии за Нептуном новой, девятой планеты Солнечной системы – в точности как то и предсказывали жуткие твари. Астрономы, сами о том не подозревая, с пугающей провидческой точностью назвали планету Плутоном. Я же, безусловно, считаю, что это и есть мрачный Юггот, и с содроганием размышляю о том, почему чудовищные пришельцы пожелали, чтобы их мир был обнаружен землянами именно сейчас. Я тщетно пытаюсь убедить себя в том, что эти демонические создания не изберут новую политику, вредоносную для Земли и ее обитателей.

Но я должен еще поведать, чем завершилась та ужасная ночь на ферме. Как я уже сказал, в конце концов меня сморил беспокойный сон, и в обрывках сновидений мне привиделись страшные картины. Что меня разбудило, я так и не понял, но я точно помню момент своего пробуждения. И помню свое первое смутное впечатление: скрип половиц – в холле за дверью кто-то шел крадучись, а потом я услышал приглушенное звяканье дверной щеколды, которую кто-то неловко пытался открыть. Но эти звуки почти сразу прекратились; и затем я услышал – это я помню совершенно четко – голоса из кабинета на первом этаже. Мне почудилось, что я различаю голоса нескольких собеседников, и подумал, что там о чем-то спорят.

Вслушиваясь в голоса в течение несколько секунд, я окончательно проснулся: при таких звуках было просто смешно думать о сне. Тональности голосов заметным образом различались, и всякий, кто хоть раз слышал ту мерзейшую фонографическую запись, безошибочно смог бы определить природу по крайней мере двух из этих голосов. Ибо, сколь бы пугающей ни была моя догадка, я понял, что нахожусь под одной крышей с безымянными тварями из космических бездн: два собеседника говорили тем самым мерзким жужжащим шепотом, который Пришлые использовали для речевого контакта с людьми. И хотя эти два голоса заметно отличались – и по тембру, и по темпу, и по выговору, – оба принадлежали одному и тому же окаянному виду.

Третий же голос совершенно точно звучал из речевой машины, соединенной с изъятым мозгом в металлическом цилиндре. В этом у меня не было ни малейшего сомнения, ибо этот скрежещущий безжизненный голос, громко произносивший слова с монотонной точностью и неторопливостью, забыть было невозможно. В первый момент я даже не задумался, не является ли этот механический скрежет голосом того самого разума, который вчера вечером вел со мной беседу, а позднее пришел к выводу, что любой мозг способен подавать точно такие же голосовые сигналы, если его соединить с аналогичным механическим источником речи, – не считая, конечно, различий в языке, ритме, темпе и дикции. Наконец, последними участниками этого сверхъестественного диспута были, несомненно, два человека – один из них, судя по грубоватому выговору, был неизвестный мне деревенский житель, а в другом, обладателе приятного бостонского акцента, я сразу узнал своего загадочного провожатого Нойеса.

Силясь разобрать слова, приглушаемые старыми толстыми половицами, я, помимо них, отчетливо слышал шарканье, топот и скрежет и не мог избавиться от ощущения, что в кабинете внизу полным-полно живых существ – гораздо больше, чем голосов, которые я смог различить. В точности описать это шарканье и скрежет я вряд ли смогу, ибо мне просто не с чем их сравнить. Но, судя по звукам, в кабинете двигались разумные существа; звук их шагов слегка напоминал легкий цокот, как бывает при соприкосновении с твердой поверхностью изделий из кости или твердой резины. Или, если воспользоваться более наглядным, хотя и менее точным сравнением, как если бы люди, обутые в грубые деревянные башмаки, шаркали по гладкому паркету. Я даже не мог мысленно себе представить, как выглядят существа, производящие при движении столь диковинные звуки.

Вскоре я понял, что уловить сколько-нибудь связный разговор мне не удастся. Отдельные слова – в том числе имя Эйкли и мое собственное – то и дело всплывали в потоке речи, особенно четко их произносила речевая машина; но их истинное значение терялось в отсутствие внятного контекста. Я и сейчас, задним числом, не берусь судить о содержании того разговора, а тогда его устрашающий эффект был результатом скорее моих неосознанных предположений, нежели ясного понимания. Я не сомневался, что внизу подо мной собрался ужасный, противоестественный конклав чудовищ, но какова была кошмарная цель сего собрания, я понятия не имел. Мне стало даже любопытно: почему меня сразу охватило ощущение злонамеренности этого сборища, несмотря на все заверения Эйкли в дружелюбии Пришлых.

Терпеливо вслушиваясь в приглушенные речи, я начал наконец различать отдельные голоса, хотя и не мог уловить смысла произносимых слов. Мне показалось, что я даже угадываю некоторые характерные эмоции, сопровождающие те или иные реплики. Один из жужжащих голосов, например, говорил с очевидными властными интонациями, в то время как механический голос, несмотря на его искусственную громкость и размеренность, выдавал подчиненное положение его носителя и временами звучал даже просительно. А в голосе Нойеса слышались примирительные интонации. Интонации других голосов я и не пытаюсь как-то интерпретировать. Я не слышал знакомого шепота Эйкли, хотя понимал, что столь слабый звук вряд ли проникнет сквозь толстые половицы моей спальни.

Все же постараюсь воспроизвести несколько бессвязных фрагментов фраз и иных звуков и, насколько смогу, соотнесу их с разными собеседниками. Первые внятные фразы, которые я смог уловить, звучали из речевой машины:

(Речевая машина)

«…и возложил на себя… отослал назад письма и запись… этому конец… захвачен… видеть и слышать… проклятие… безличная сила, в конце концов… новый сверкающий цилиндр… Великий Бог…»

(Первый жужжащий голос)

«…раз мы сделали остановку… маленький человеческий… Эйкли… мозг… говорит…»

(Второй жужжащий голос)

«Ньярлатхотеп… Уилмарт… Записи и письма… дешевое надувательство…»

(Нойес)

«…(непроизносимое слово или имя, что-то вроде «Н’гах-Ктун») безвредный… мир… пара недель… слишком театрально… говорил же вам об этом раньше…»

(Первый жужжащий голос)

«…нет смысла… первоначальный план… последствия… Нойес может наблюдать за Круглым холмом… Новый цилиндр… Автомобиль Нойеса…»

(Нойес)

«…что ж… к вашим услугам… вот сюда… остальные… на место…»

(Несколько голосов говорят одновременно, неразборчиво)

(Слышен топот многих ног, в том числе странное шарканье или цокот)

(Непонятные хлопки)

(Громкий звук автомобильного двигателя, постепенно затихающего вдали)

(Тишина)

Вот, собственно, конспект того, что я смог расслышать, когда, затаив дыхание, лежал на кровати в зловещем фермерском доме среди демонических гор и холмов, – полностью одетый, с револьвером в правой руке и карманным фонариком в левой. Я, как уже было сказано, окончательно проснулся, но меня словно поразил непонятный паралич, заставив лежать без движения до тех самых пор, пока не стихли последние звуки. Где-то далеко внизу мерно тикали старые коннектикутские часы. И тут до моего слуха донесся прерывистый храп спящего. Это, должно быть, задремал Эйкли, утомленный странным консилиумом, – что ж, его можно было понять.

Я же не знал, что думать и что предпринять. В конце концов, разве я услышал нечто такое, к чему не был уже подготовлен? Разве я не знал, что безымянные Пришлые теперь преспокойно могли разгуливать по фермерскому дому? Хотя, разумеется, Эйкли не мог не удивить их непрошеный визит… И все же что-то в подслушанном бессвязном разговоре меня безмерно напугало, в очередной раз породив жуткие сомнения, – и мне оставалось лишь молить Господа, чтобы я пробудился и понял, что все это было дурным сном. Думаю, мое подсознательное постигло нечто, чего еще не уразумел мой рассудок. А что Эйкли? Разве он не был моим другом, разве он бы не возмутился, случись со мной что-то ужасное? И его мирное похрапывание словно высмеивало все страхи, внезапно охватившие меня с новой силой.

Возможно ли, что Эйкли стал пассивным инструментом в чьем-то зловещем замысле и его заставили заманить меня в горы вместе со всеми письмами, фотографиями и фонографической записью? И не собирались ли эти твари уничтожить нас обоих, ибо мы узнали о них слишком много? И вновь я задумался о до странности резкой и неестественной смене настроения Эйкли, произошедшей между его предпоследним и самым последним письмом. Я интуитивно чувствовал: что-то тут не так… Все не то, чем кажется… И этот едкий кофе, который я вылил в раковину, – уж не пыталось ли неведомое существо отравить меня? Надо обсудить это с Эйкли тотчас и помочь ему вновь взглянуть на все происходящее трезвым взглядом. Твари затуманили ему голову своими обещаниями космических открытий, но теперь-то он должен прислушаться к голосу разума. Нам нужно выпутаться из этой истории, пока еще не поздно. Если ему недостанет силы воли обрести свободу, я ему помогу. А если мне не удастся убедить его бежать отсюда, то я, по крайней мере, смогу сам спастись бегством. Полагаю, он не откажется одолжить мне свой «форд», который я оставлю потом у кого-нибудь в гараже в Братлборо. Автомобиль стоял в сарае, и теперь, когда все опасности миновали, дверь сарая была распахнута настежь, оставалось надеяться, что машина исправна. Мимолетная неприязнь к Эйкли, которую я ощутил во время нашего общения накануне вечером, уже прошла. Бедняга оказался в том же положении, что и я, поэтому нам следовало держаться вместе. Учитывая, что его беспомощность вызвана болезнью, мне не хотелось будить его в столь поздний час, хотя я понимал, что сделать это придется. В сложившихся обстоятельствах я просто не мог себе позволить оставаться в доме до утра.

Наконец я был готов к решительным действиям. Прежде чем встать с кровати, я несколько раз потянулся, чтобы восстановить подвижность мышц. Стараясь действовать с осторожностью, скорее инстинктивной, нежели осознанной, я надел шляпу, подхватил саквояж и тихонько спустился по лестнице, освещая себе путь фонариком. По-прежнему находясь в сильнейшем нервном напряжении, я не выпускал из правой руки револьвер и ухитрился зажать левой и фонарик, и ручку саквояжа. Зачем я предпринял все эти предосторожности, я и сам не мог понять, так как даже если сейчас я и мог кого-то разбудить в доме, то только его хозяина.

Прокравшись на цыпочках по скрипучим ступеням в холл, я еще отчетливее услышал храп спящего и подумал, что он, вероятно, в комнате слева – в гостиной, куда я еще не заходил. Справа от меня была кромешная тьма кабинета, откуда ранее доносились разбудившие меня голоса. Отворив незапертую дверь гостиной, я посветил фонариком туда, откуда доносился храп, и луч света вырвал из мрака лицо спящего. В следующую же секунду я поспешно отвел фонарик в сторону и медленно, по-кошачьи ретировался назад в холл, – причем теперь меры предосторожности я предпринял по велению не только рассудка, но и инстинкта. Ибо на кушетке спал вовсе не Эйкли, а мой старый знакомец Нойес.

Я терялся в догадках, что бы все это значило. Но здравый смысл мне подсказывал, что самое правильное – как можно больше разузнать самому, прежде чем вызвать подмогу. Вернувшись в холл, я бесшумно затворил и запер дверь в гостиную, чтобы уж наверняка ничем не потревожить сон Нойеса. После этого я осторожно вошел в кабинет, где ожидал увидеть Эйкли – спящим или бодрствующим – в угловом кресле, его излюбленном месте отдыха. Покуда я перемещался по кабинету, луч фонарика осветил большой круглый стол с дьявольским цилиндром, присоединенным к зрительной и слуховой приставкам и к речевой машине, готовой к работе. По моему разумению, это был извлеченный из тела мозг, который участвовал в ужасном собрании; на какую-то секунду у меня возникло извращенное желание запустить речевую машину и посмотреть, что она мне скажет.

Мозг, думал я, уже осознал мое присутствие, потому что зрительные и слуховые приставки не могли не зафиксировать свет моего фонарика и легкое поскрипывание половиц под моими ногами. Но я так и не осмелился возиться с мерзким приспособлением. Я только заметил на столе новый сверкающий цилиндр с наклейкой, на которой было написано имя Эйкли, – тот самый, который я заметил на полке накануне вечером и к которому хозяин дома попросил меня не прикасаться. Сейчас, думая об этом, могу лишь посетовать на свою робость и пожалеть, что не отважился заставить аппарат заговорить. Одному Богу ведомо, на какие тайны он мог пролить свет, какие ужасные сомнения рассеять! Но, с другой стороны, может быть, в том и состояло милосердие Божье, что я к нему не притронулся.

Я отвел луч фонарика от стола и направил его в угол, где, как я думал, сидит Эйкли, но, к своему изумлению, обнаружил, что старое кресло пусто – там не было никого, ни спящего, ни бодрствующего. Знакомый мне поношенный халат валялся на кресле, чуть свешиваясь на пол, а рядом на полу лежал желтый шарф и поразившие меня своими размерами жгуты для ног. Я замер, раздумывая, куда пропал Эйкли и почему он снял облачение больного, и поймал себя на том, что больше не ощущаю в помещении ни мерзкого запаха, ни легкой вибрации. Но что же было их причиной? И тут мне пришло в голову, что и то и другое ощущалось лишь в присутствии Эйкли. Причем сильнее всего – около кресла, где он сидел, а вот в других комнатах и в коридоре и запах, и вибрация пропадали полностью. Я обвел лучом фонарика стены темного кабинета, пытаясь найти объяснение столь разительной перемене.

О господи! Надо было тихо уйти отсюда до того, как луч фонарика вновь упал на пустое кресло! Но, как оказалось, мне суждено было покинуть этот дом не тихо, а с воплем ужаса, который, наверное, потревожил, хотя и не разбудил, спящего стража в комнате напротив. Мой вопль и мерный храп Нойеса – вот последние звуки, услышанные мною в ужасном фермерском доме под поросшей темным лесом призрачной горой, в этом обиталище транскосмического кошмара среди уединенных зеленых холмов и угрожающе бормочущих ручьев зачарованного деревенского захолустья.

Удивительно, что во время беспорядочного бегства я не выронил ни фонарик, ни саквояж, ни револьвер. Я умудрился выбежать из кабинета и из дома, не издав ни единого звука, а потом благополучно забросил вещи в старый «форд», стоящий в сарае, сел за руль, завел мотор и помчался под покровом безлунной ночи в поисках безопасного места. Вся последующая поездка была как пьяный бред сродни иным рассказам Эдгара По, или стихам Рембо, или гравюрам Доре, но, как бы то ни было, я добрался до Тауншенда. Вот и все. И если после всех этих приключений я сохранил душевное здоровье, считайте, что мне крупно повезло. Иногда меня посещают страхи относительного того, что ждет всех нас в будущем, особенно если учесть недавнее открытие планеты Плутон.

Итак, обследовав с помощью фонарика стены кабинета, я направил луч на пустое кресло. И только тогда я впервые увидел там предметы, которые ранее не заметил из-за того, что они затерялись в складках поношенного халата. Это были три предмета, которые не обнаружили полицейские дознаватели, позже побывавшие в этом доме. Как я сказал в самом начале, на первый взгляд в них не было ничего ужасного. Ужас заключался в выводах, которые напрашивались при виде этих предметов. Даже сегодня я переживаю мгновения полуосознанных сомнений – мгновения, когда я склонен согласиться со скептическими оценками тех, кто приписывает все случившееся со мной сновидениям, расшатанным нервам или галлюцинациям.

Эти три предмета оказались дьявольски хитроумными конструкциями, снабженными тонкими металлическими зажимами, с помощью которых они, по-видимому, крепились к органическим устройствам, о природе которых я даже не хочу задумываться. Я лишь надеюсь – искренне надеюсь, – что, вопреки моим сокровенным страхам, это были восковые изделия работы изощренного мастера.

Великий Боже! Этот шепчущий из тьмы, с его омерзительным запахом и вибрациями! Чародей, эмиссар, двойник, Пришлый… Это жуткое приглушенное жужжанье… выходит, он все время находился в том новеньком сверкающем цилиндре на полке… бедняга!

«Недюжинные способности в области хирургии, биологии, химии и механики…»

Ибо в кресле я увидел микроскопически точно, до последней мельчайшей детали, воспроизведенное подобие – или подлинник – лица и кистей рук Генри Уэнтворта Эйкли.

1930

Примечания

Связи творчества Г. Ф. Лавкрафта с классической и современной ему литературой США и Великобритании очевидны и разнообразны, однако можно с уверенностью выделить трех авторов, оказавших на него основополагающее влияние. В первую очередь это американский поэт и прозаик Эдгар Аллан По (1809–1849), не только широко известный, но и очень популярный в России. И еще два автора, пока почти или вовсе неизвестные на русском языке. Лорд Дансейни (Эдвард Джон Мортон Драке Планкетт, восемнадцатый барон Дансейни, 1878–1957) – ирландский поэт и прозаик, мифотворец, которого Борхес упоминает в ряду предшественников Кафки и с творчеством которого Лавкрафт познакомился в 1920 г. Артур Мейчен (в русской транскрипции иногда: Макен, Мэчен, 1863–1947) – валлийский писатель-мистик, писавший в традиции литературы ужасов (horror), с творчеством которого Лавкрафт познакомился в середине 1920-х гг.

Дагон

Рассказ написан в 1917 г.

Дагон (возможно, от финикийского «даг» – «рыба») – божество рыб или бог – покровитель рыбной ловли. Мифология дагонов берет начало в космологии афро-азиатских племен и имеет много версий. Розенкрейцеры связывали Дагона с дохристианским и раннехристианским символом рыбы, а русская писательница теософка Е. П. Блаватская по-своему, имея в виду Дагона, интерпретировала библейскую притчу об Ионе, проглоченном китом.

Рейдер – военный корабль, выполняющий самостоятельные боевые действия, главным образом, в целях уничтожения военных транспортов и торговых судов неприятеля.

Гомогенный – однородный.

«Потерянный рай» – поэма английского поэта Джона Мильтона (1608–1674) о восстании сатаны.

Стигийский – адский (от подземной реки Стикс – греч., мифол.).

Циклопический – здесь: исключительный, огромный.

Доре Гюстав (1832–1883) – французский художник, прославившийся, в частности, иллюстрациями к Библии.

Булвер Эдвард (Булвер-Литтон) (1803–1873) – английский писатель, автор многих исторических романов.

Полифем – одноглазый циклоп, сын Посейдона и нимфы Теосы, ослепленный Одиссеем (Гомер. Одиссея, песнь IX).

В склепе

Рассказ написан в 1925 г.

…шестой день недели… – В США неделя начинается с воскресенья.

Полярис

Рассказ написан в 1918 г.

Этот рассказ, несмотря на его несомненное сходство с рассказами Эдварда Дансейни, написан Лавкрафтом до его знакомства с творчеством ирландского писателя.

Полярис (лат.) – полюсный. Здесь – Полярная звезда.

Комета Волосы Береники (Вереники) – на самом деле созвездие.

Питлдаунский человек – реконструкция останков, обнаруженных в 1908–1915 гг. в Питлдауне (Сассекс, Англия). В 1953 г. проверка с помощью фторного анализа и других методов установила, что «питлдаунский человек» – фальсификация.

Рок, покаравший Сарнат

Рассказ написан в 1919 г.

…трон из цельного куска слоновой кости… – Так как в 1919 г., насколько известно, Лавкрафт еще не был знаком с произведениями Эдварда Дансейни, то этот, возможно заимствованный у него, образ, скорее всего, более поздняя вставка, еще раз подтверждающая тот известный факт, что Лавкрафт подолгу работал над своими рассказами.

Белый корабль

Рассказ написан в 1919 г.

Этот рассказ, несущий на себе несомненное внешнее сходство с рассказами Эдварда Дансейни, внутренне свободен от чужих влияний и считается самым «откровенно аллегорическим из всех произведений» Лавкрафта, в котором он являет себя в качестве философа-материалиста, отвергающего (вслед за Фрейдом) любое стремление к мифической «совершенной стране» не только как вредное, но и к тому же нездоровое, грозящее человеку нервным расстройством.

Факты, имеющие отношение к покойному Артуру Джермину и его семье

Рассказ написан в 1920 г.

Сначала рассказ назывался «Факты из жизни покойного Артура Джермина и его семьи», однако по требованию редактора журнала, в котором он был впервые напечатан, название было изменено.

Имя главного персонажа – Артур Джермин – писатель заимствовал у первого американского автора так называемых готических романов Чарльза Брокдена Брауна (1771–1810) – Артур Мервин, лишь немного видоизменив его. С Брауном его также связывает интерес к современным научным достижениям и введение их в литературный оборот.

Плиний – имеется в виду Плиний Старший (23 или 47–79), римский писатель, автор «Естественной истории» в 37 книгах.

Кошки Ултара

Рассказ написан в 1920 г.

Мероэ – древний город, столица Мериоитского царства (II половина 6 в. до н. э. – 4 в. н. э.) на Среднем Ниле.

Офир – упоминаемая в Библии страна, славившаяся своим золотом, относительно местоположения которой высказываются самые разные мнения: Сомалийское побережье Восточной Африки, Южная Аравия и даже Индия.

Селефаис

Рассказ написан в 1920 г.

Считается, что в основе этого раннего рассказа, а также рассказов «Гипнос» и «Дерево» лежит классическая мифология греков и римлян, которой Лавкрафт очень увлекался в детстве.

Суррей (Сарри) – графство в Англии и имя английского поэта эпохи Возрождения графа Сарри (1516? – 1547).

Чосер Джеффри (1340–1400) – английский поэт, автор поэм «Кентерберийские рассказы», «Троил и Крессида».

Извне

Рассказ написан в 1920 г.

Эпифиз (анат.) – образование в мозге человека, отвечающее за интеллектуально-прогностическую деятельность, в древности так называемый Глаз мудрости.

Картина в доме

Рассказ написан в 1920 г.

…к периоду после Войны за независимость… – То есть после 1783 года.

Пигафетта Филиппо (1533–1604) – итальянский историк и путешественник. Его труд «Описание королевства Конго», изданный на итальянском языке в 1591 г., а на английском – в 1881 г., является ценным источником для изучающих историю Африки.

«Путь паломников», или «Путешествие пилигримов» (1678–1684) – аллегорический роман английского писателя-пуританина Джона Беньяна (1628–1688).

Томас Исайя (1749–1831) – крупный американский издатель, участник американской Революции, основатель Американского антикварного общества (1812), первый американский издатель Библии. Мэзер Коттон (1663–1728) – один из наиболее известных теологов и авторов Новой Англии колониального периода, фанатичный пуританин, автор многотомного труда, включающего в себя жизнеописания ведущих общественных и церковных деятелей XVII в. – «Magnalia Christi Americana» («Великие деяния Христа в Америке», 1702).

Он во дни плоти своей… – Послание к евреям (5,7).

Дерево

Рассказ написан в 1920 г.

Тиха (Тихе) – богиня случая и судьбы. Обычные атрибуты – шар и рог изобилия (греч., мифол.).

Мавсол Карий (4 в. до н. э.) – правитель Галикарнаса. Его гробница дала название мавзолеям будущих столетий.

Элизиум (Элисий, Елисейские поля) – загробный мир для праведников у древних греков.

Эол – мифический повелитель ветров. Часто его изображали царем ветров, сидящим со скипетром в руке на вершине скалы, в глубокой пещере которой заключены ветры (греч., мифол.).

Музыка Эриха Занна

Рассказ написан в 1921 г.

Этот рассказ считается одним из лучших в наследии Лавкрафта. Он написан в традиции Эдгара Аллана По, и даже его действие происходит в Париже, как в рассказе «Убийство на улице Морг» Э. А. По. Однако вполне вероятно, что он также испытал на себе влияние «Дома звуков» М. Ф. Шила.

В 1980 г. по этому рассказу в США был поставлен фильм с тем же названием (режиссер Джон Страйсик). Кстати, каждый год в США проводится фестиваль телефильмов на сюжеты произведений Г. Ф. Лавкрафта.

Другие боги

Рассказ написан в 1921 г.

Флегетон – огненная река в подземном царстве мертвых (греч., мифол.).

Искания Иранона

Рассказ написан в 1921 г.

Архонт – высшее должностное лицо в Древней Греции.

Герберт Уэст, реаниматор

Рассказ написан в 1921–1922 гг. Возможно, отклик на рассказ Э. А. По «Факты в деле М. Вальдемара».

В 1985 г. в США по этому рассказу был поставлен фильм «Реаниматор» (режиссер Стюарт Гордон).

Геккель Эрнст (1834–1919) – немецкий биолог-эволюционист, последователь Чарльза Дарвина, сформулировавший биогенетический закон.

Африт (араб.) – злой дух.

Эблис, иначе Иблис (араб.) – дьявол.

Птолемеева система – учение древнегреческого астронома Птолемея (ок 90–ок. 160) о геоцентрической системе мира и его же математическая теория, подтверждающая идею о вращении планет вокруг неподвижной Земли. Здесь: в смысле устаревших знаний.

Кальвинизм – направление протестантизма, основанное Жаном Кальвином (1509–1564), выдвинувшим доктрину об абсолютной предопределенности поступков человека божественной волей.

Дарвинизм – материалистическая теория эволюции органического мира Земли, основанная на учении Чарльза Дарвина (1809–1882) о взаимодействии трех главных факторов: изменчивости, наследственности и естественного отбора.

Ницшеанство – философское течение, возникшее на основе трудов Фридриха Ницше (1844–1900), в котором противопоставляются два начала бытия – естественно-органическое и механистически-рассудочное и для которого характерен культ сильной личности.

Саббатарианство – строгое соблюдение христианских норм поведения в воскресенье.

Тартар – ад.

Элагабал (Гелиогабал, 204–222) – римский император с 218 г., известный распутной жизнью. До восшествия на престол был в городе Эмесе жрецом сирийского бога Элагабала, от которого получил свое имя. Расточительство и извращенные наклонности императора вызывали всеобщее недовольство, которое в конце концов вылилось в восстание преторианских гвардейцев. Во время восстания Элагабал был убит.

Гипнос

Рассказ написан в 1922 г.

Гипнос – божество, олицетворяющее сон, сын Ночи и брат Танатоса (смерти). Изображался крылатым юношей (греч., мифол.).

Бодлер Шарль (1821–1867) – французский поэт, предшественник французского символизма, написавший, в частности, книгу о двух наркотиках, гашише и опиуме, преображенных в два величественных и трагических образа («Искусственный рай»).

Праздник

Рассказ написан в 1923 г.

Этот рассказ подтверждает близость творчества Лавкрафта к творчеству американского писателя, представителя трансцендентализма Натаниела Готорна (Хоторн, 1804–1864), в творчестве которого сильны готические мотивы. Однако эта близость проявлялась более в построении и использовании некоторых мотивов литературы ужасов, нежели во внутренней сущности творчества обоих авторов. Готорна более интересовали вопросы морали, отношение человека к своей вине и к греху, поэтому для его исследований пуритане с их угрюмостью и твердыми правилами представляли идеальный объект, а Лавкрафт, смотрящий на Землю как будто из Космоса, был равнодушен к человеку и его моральным принципам.

Предположительно время действия в этом рассказе – 1920 год.

Efficiut Daemones, ut quae поп sunt, sic tamen quasi sint, conspicienda hominibus exhibeant (лат.). – Получается так, что демоны являли себя людям так, как будто их нет, и в то же время как будто они есть.

Lactantius – Лактанций Целий Фирмиан (240–320) – христианский богослов. Родился в Северной Африке. В 303 г. из-за гонений на христиан вынужден был оставить преподавание в риторской школе в Никомедии (Малая Азия). Главное из многих сочинений Лактанция – «Божественные установления» (303–313), первая попытка изложить на латинском языке христианское учение.

Альдебаран – звезда первой звездной величины в созвездии Тельца, красный гигант со светимостью в 150 раз больше солнечной.

Кингспорт – скорее всего, так Лавкрафт назвал город Марблхед (Массачусетс), который располагался недалеко от печально знаменитого Салема.

Гланвиль Джозеф (1636–1680) – английский философ-богослов. В своих сочинениях доказывал возможность существования души до вселения ее в тело.

Морристер – данных об этом авторе найти не удалось.

Ремигий (Никола Реми) – французский демонолог XVI столетия.

Абдула Алхазред – выдуманный Лавкрафтом автор выдуманной книги «Necronomicon», название которой можно перевести с греческого языка как «Книга имен мертвых» или «Книга регионов мертвых». «Necronomicon» – первая книга из зловещей оккультной библиотеки разноязыких (выдуманных) книг, в заглавиях которых легко угадывается нечто темное и запретное.

Эреб – подземный мир, царство мертвых (греч., мифол.).

Крысы в стенах

Рассказ написан в 1923 г. Фамилия Делапор (Delapore) навеяна автору генеалогическими изысканиями мисс Уитмен, которая нашла общих предков с такой фамилией у себя и своего жениха Э. А. По.

Кибела – фригийская богиня, почитавшаяся в Малой Азии, Греции, по всей Римской империи (с 204 г. до н. э. культ Кибелы как государственный установлен в Риме). В честь Кибелы жрецами устраивались мистерии с обрядами, в том числе самоистязания, омовение кровью жертв, самооскопление.

DIV…OPS… MAGNAMAT… (лат.). – Бог(иня) могущественная (и) великая мат(ерь).

Адепт – от лат.: достигший. Здесь: ревностный приверженец культа.

Фригия – древняя страна в северо-западной части Малой Азии.

Гептархия – семицарствие, семь англо-саксонских королевств в старой Англии.

Мексиканская война – имеется в виду мексиканская революция (1910–1917) и интервенция США в Мексику (1914 и 1916–1917 гг.).

Вуду – африканский культ. См. также примеч. к рассказу «Зов Ктулху».

Крипта – в Древнем Риме сводчатое подземное помещение, в западноевропейской средневековой архитектуре часовня под храмом, служившая для погребения.

P. GETAE. PROP… TEMP… DONA… (лат.). – П(ублия) Геты дар(ение) в долж(ное) вре(мя).

L. PRAEC… VS… PONTIPI… ATYS… (лат.). – Л(уция) Пре(кальвия) жрец(а) Аттису (дар).

Аттис – во фригийской мифологии бог плодородия, возлюбленный богини Кибелы.

Катулл Гай Валерий (ок. 87 – ок. 54 гг. до н. э.) – римский поэт, в основном известен как автор любовной лирики.

Троада – древняя область в Малой Азии.

Трималхион – богатый вольноотпущенник Гай Помпей Меценатиан Трималхион, персонаж частично сохранившегося романа «Сатирикон» римского писателя Петрония Гая Арбитра (? – 66).

Питлдаунский человек. – См. примеч. к рассказу «Полярис».

Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776–1822) – немецкий писатель-романтик, композитор, художник.

Гюисманс Шарль Мари Анж (1848–1907) – французский писатель-декадент.

Graffiti – граффити (итал., букв.: нацарапанные) – древние и средневековые посвятительные, магические, бытовые надписи, нацарапанные на стенах зданий, сосудах и т. д.

Стигийские миры – подземные миры.

Ньярлатотеп – впервые появился в одноименном стихотворении Лавкрафта в 1920 году. В его имени звук египетских и африканских корней. В мифологии Лавкрафта Ньярлатотеп является физическим воплощением хаоса, гибели и тьмы.

Magna Mater (лат.) – Великая Матерь.

Dia ad aghaidh’s ad aodaun… agus вas dunach art! Dhonas’s dholas art, agus leat-sa! (ирл.) – Бог, проклинаю тебя навеки… чума на тебя! Несчастье и зло на тебя!

Хануэлл – психиатрическая больница в Лондонском графстве.

Заточенный с фараонами

Рассказ написан в 1924 г.

Рассказ написан для (возможно, совместно) Гарри Гудини (Эрих Вейс, 1874–1926), знаменитого американского иллюзиониста-эскаписта. В 1913 г. он продемонстрировал, что можно выбраться и из камеры в Бутырской тюрьме.

Лессепс Фердинанд де (1805–1894) – французский инженер, предприниматель и дипломат, организатор строительства Суэцкого канала.

«Сказки тысячи и одной ночи» – любимое чтение автора в детстве.

Гарун аль-Рашид (Харун ар-Рашид, 763 или 766–809) – халиф из династии Аббасидов, идеализированный в «Сказках тысячи и одной ночи».

Август (до 27 г. до н. э. Октавиан, 63 г. до н. э. – 14 г. н. э.) – римский император, одержавший в 31 г. до н. э. победу над римским полководцем Антонием и египетской царицей Клеопатрой.

Мохаммед-Али (1769–1849) – правитель Египта в 1805–1849 годах. Добился фактической независимости Египта от Османской империи.

Мечеть султана Хасана – построена в 1356–1363 гг.

Саладин (Салах-ад-Дин, 1138–1193) – султан Египта в 1171–1193 гг. Одержал несколько внушительных побед над крестоносцами.

…палеологические гробницы… – Здесь: древние гробницы.

Тут-Анх-Амон (Тутанхамон, ок. 1400–1392 гг. до н. э.) – египетский фараон. Гробница Тутанхамона была раскопана в 1922 г.

Хеопс (Хуфу, 27 в. до н. э.) – египетский фараон, чья пирамида в Гизе самая высокая.

Кем (Кеме) – так древние египтяне называли свою страну.

Хафра – фараон IV династии (XXVII в. до н. э.), строитель второй большой пирамиды.

Мастаба (букв.: каменная скамья) – древнеегипетская гробница третьего тысячелетия до нашей эры в виде лежащего бруса, наклоненного к центру. В подземной погребальной камере были статуи, рельефы, росписи.

Нитокрис, или Нитакерит – царица Древнего Египта (VI династия). Геродот приводит легенду, будто бы, мстя за убитого брата, которому она наследовала, Нитокрис затопила подземелье, где были в это время ее враги, а потом сожгла себя. Арабы Гизы рассказывают легенду, будто бы третья великая пирамида Гизы принадлежит Нитокрис и ее дух то днем, то ночью выходит наружу, очаровывает мужчин, ибо в жизни она была необыкновенной красавицей, а потом убивает их.

Мур Томас (1779–1852) – ирландский поэт-романтик.

Некромантия – вызывание душ умерших, черная магия, колдовство.

Канона – сосуд для хранения внутренностей забальзамированного покойника (в Древнем Египте), крышка которого имела вид головы человека или бога.

Гипостиль – большой зал храма или дворца с многочисленными и тесно поставленными колоннами (Древний Египет, Иран).

Он

Рассказ написан в 1925 г.

Каркассон – старый город на юге Франции, известен с V в.

Самарканд – город, известный с 329 г. до н. э. под названием Мараканда.

Эльдорадо (золотой – исп.) – мифологическая страна, богатая золотом, которую испанские завоеватели искали на территории Латинской Америки.

Ужас Ред Хука

Рассказ написан в 1925 г.

В этом рассказе Лавкрафт описал район Нью-Йорка, возле которого жил сам и о котором ему рассказывали его друзья. Подземные туннели – не выдумка автора. Они действительно существовали в некоторых городах со времени работорговли.

…Немец у По… – Имеется в виду рассказ «Человек толпы» Э. А. По.

Бердслей (Бердсли) Обри (1872–1898) – английский художник-график.

Доре Гюстав – французский художник (см. прим. к рассказу «Дагон»). Возможно, Лавкрафт имеет в виду его иллюстрации к «Inferno» Данте (1265–1321), автора «Божественной комедии».

…«Культ ведьмы в Западной Европе» мисс Мари… – Мари Маргарет Алиса (1863–1963), английский ученый, в первую очередь египтолог, также автор книги «Культ ведьмы в Западной Европе» (Оксфорд, 1921).

Каббала (др.-евр., букв.: предание) – мистическое течение в иудаизме. Возникло в IX в. Так называемая практическая каббала основана на вере в то, что человек может активно вмешиваться в божественно-космический процесс при помощи специальных ритуалов и молитв. Лавкрафт очень серьезно относился к каббале и считал ее великой заслугой иудеев.

Инкубы, суккубы – демоны мужского и женского рода, злые духи-соблазнители в средневековых легендах.

Геката – в греческой мифологии покровительница ночной нечисти. Отождествлялась с богиней луны Селеной, богиней подземного царства Персефоной и богиней Артемидой. Изображалась с факелом в руках, часто со змеями в волосах и иногда трехликой.

Астарта – ассиро-вавилонская богиня плодородия.

Вальпургиева ночь… – ночь на первое мая, по немецким народным поверьям (с VIII в.), праздник ведьм, так называемый великий шабаш.

Лемуры – по верованиям древних римлян, души умерших, не нашедшие себе покоя в царстве мертвых и являющиеся по ночам на землю, чтобы преследовать обидевших их людей.

…в дионистическом исступлении… – Дионис, или Вакх, в греческой мифологии бог виноградарства и виноделия, в честь которого устраивались праздники Дионисии и Вакханалии.

Делрио, или Дел Рио Мартин Антонио (1551–608) – испанский ученый и вице-канцлер, иезуит и автор труда по демонологии, оказавшего большое влияние на другие сочинения XVII столетия.

…An sint unquam daemones incubi et succubi, et an ex tali congressu proles nascia queat? (лат.) – Бывают ли демоны инкубы и суккубы, и может ли от их связи родиться потомство?

…курдов… – речь идет о части курдов (йезиды), исповедующей религию, которая соединяет в себе элементы язычества, древних индо-иранских верований, иудаизма, несторианства и ислама.

…глубже Демокритова колодца… – Демокрит (ок. 470 или 460 г. до н. э. – умер в глубокой старости), древнегреческий философ, один из основателей античной атомистики. Ему приписывают изречение, что истина находится на дне колодца.

Зов Ктулху

Рассказ написан в 1926 г.

В 1926 г. Лавкрафт возвратился из Нью-Йорка в Провиденс, и ближайшие два года его жизни были насыщены творчеством так, как никакие годы до или после.

В этом рассказе Лавкрафт впервые предлагает стройную и целостную мифологическую картину, уже отчасти получившую воплощение в рассказах «Дагон», «Безымянный город», «Праздник».

Культ, описанный здесь, Лавкрафт называет voodoo cult, что здесь означает колдовской, зловещий. Однако культ вуду (дух, божество) существует в реальности и широко распространен на острове Гаити. Это африканский культ, завезенный туда с рабами из Дагомеи. Вудуисты, которые составляют, по некоторым оценкам, до 90 % населения Гаити, верят в существование многих богов или духов – лоа, которые могут вселяться в людей и руководить их поступками. Во всех вудуистских храмах установлен центральный столб, то есть канал для входа и выхода лоа, и перед ним жрецы приносят в жертву различных животных. Если лоа сочтет жертву достаточной, он вселяется в одного из участников культового обряда.

Блэквуд Алджернон (1869–1951) – английский писатель, старший современник Лавкрафта, которого он называл своим учителем. Его творчество посвящено исследованию сверхъестественного в окружающем нас мире и балансирующему на грани реальности и фантазии человеческому сознанию.

…кубисты и футуристы… – Кубизм – модернистское течение в изобразительном искусстве в первой четверти XX в. Кубизм выдвинул на первый план конструирование объемной формы на плоскости, выявление простых устойчивых геометрических форм (куб, конус, цилиндр), разложение сложных форм на простые. Футуризм – направление в европейском искусстве 1910–1920-х гг. Стремясь создать искусство будущего, культивировал урбанизм, эстетику машинной индустрии и большого города, переплетение документального материала и фантастики. В живописи футуристы использовали пересечения, сдвиги, наплывы форм, многократные повторения мотивов – как бы следов стремительного движения и множественности впечатлений.

Скотт-Эллиот У. (годы жизни установить не удалось) – автор трудов «Атлантида» и «Потерянная Лемурия», издававшихся Теософским обществом по отдельности в начале XX в. и объединенных в одну книгу в 1925 г., потом в 1930 г.

Фрэзер Джеймс (1854–1941) – известный английский религиевед и этнограф, чья книга «Золотая ветвь» считается одним из наиболее значительных трудов, исследующих истоки религии.

Мари Маргарет – см. примеч. к рассказу «Кошмар в Ред-Хуке».

Тир, Вавилон – здесь упоминаются как примеры древних городов. Тир – приморский город-государство в Финикии, основанный в четвертом тысячелетии. Вавилон – древний город в Месопотамии, в 19–6 вв. до н. э. столица Вавилонии.

Лафитт – по-видимому, Лафито Жозеф Франсуа (1670–1740), французский миссионер, один из первых исследователей быта североамериканских индейцев.

Лемуан д’Ибервиль Пьер (1661–1706) – франкоканадский военный деятель, основатель колонии в Луизиане.

Кабелье дела Саль Рене Робер (1643–1687) – французский колониальный деятель, исследовавший русло реки Миссисипи и объявивший ее бассейн французским владением под названием Луизиана.

…Сайм или Ангарола – Сайм Сидни Г. (1867–?) – английский художник, известный своими иллюстрациями к произведениям лорда Дансейни. Ангарола, Энтони (1893–?) – американский художник.

Кларк Эштон Смит (1893–1961) – американский поэт, художник, скульптор. Друг Лавкрафта, испытавший на себе его влияние. Наиболее известен двухтомник «Затерянные миры: Атлантида, Гиперборея и Ксиккарп» (1944).

Король Гарольд Гардрада (? – 1066) – викинг, живший при дворе Ярослава Мудрого (муж его дочери Елизаветы), служил во главе варяжских дружин византийским императорам, воевал с сарацинами. С 1047 г. – король Норвегии. Погиб в битве при Стамфордбридже (незадолго до высадки в Англии Вильгельма Завоевателя) с англосаксонским королем Гарольдом Гудвинсоном.

Евклидова геометрия – геометрия, систематическое построение которой было осуществлено в «Началах» Евклида (Александрия, 3 в. до н. э.).

…летейских вод… – в древнегреческой мифологии Лета – река забвения в подземном царстве.

Фотография с натуры

Рассказ написан в 1926 г.

Считается, что это один из рассказов, из-за которых Лавкрафта называли современным По.

Поездка в Бостон послужила импульсом для написания этого рассказа, в котором говорится о туннелях, реально существовавших в городе. Один из них был обнаружен в 1840 году.

…наследственной памятью о страхе… – то есть архетипы страха, согласно «аналитической психологии» швейцарского психолога и философа-идеалиста Карла Густава Юнга (1875–1961), образы, лежащие в основе общечеловеческой символики сновидений, мифов, сказок.

Фюсли Иоганн Генрих (1741–1825) – швейцарский живописец, писатель, теоретик искусства. Мрачную гротескную фантастику в духе предромантизма сочетал с идеализацией натуры.

Сайм Сидни Г. См. примечание к рассказу «Зов Ктулху».

Гойя Франсиско Хосе де (1746–1828) – испанский художник. По-видимому, речь идет о графической серии «Капричос».

Горгулья – в готической архитектуре рыльце водосточной трубы в виде фантастической фигуры.

Химера – чудовище с головой льва, туловищем козы и хвостом дракона (греч., мифол.). В средневековом искусстве химерами называли фантастических чудовищ.

Мон-Сен-Мишель – монастырь на скалистом острове возле Нормандии, основанный в 709 г. и строившийся в течение нескольких столетий.

Капер – вооруженное торговое частное судно воюющего государства, имеющее с его разрешения право нападать на торговые суда враждебного или нейтрального государства. Каперство запрещено Декларацией о морской войне 1856 г.

Даго – американское презрительное прозвище итальянца, испанца, португальца.

Тобоган – сани.

Андрос Эдмунд (1637–1714) – английский губернатор в разных провинциях Америки.

Фиппс Уильям (1651–1695) – английский губернатор в Америке (в частности, в Массачусетсе, 1692–1694).

Смит Кларк Эштон (1893–1961) – американский поэт, писатель, художник и скульптор.

Холмс Оливер Уэнделл (1809–1894) – житель Массачусетса, американский писатель, поэт, врач, ученый-физиолог, один из наиболее разносторонне эрудированных американцев XIX в.

Лоуэлл Джеймс Рассел (1819–1891) – поэт, критик, журналист, дипломат, житель Массачусетса. В 1855 г. Лоуэлл занял профессорскую кафедру в Гарварде, унаследовав ее от Г. У. Лонгфелло. Автор «Басни для критиков», в которой есть характеристики О. У. Холмса, Г. У. Лонгфелло, В. Ирвинга, Э. А. По, Дж. Ф. Купера и т. д.

Лонгфелло Генри Уодсворт (1807–1882) – поэт. Учился в Боудойнском колледже вместе с Н. Роторном. При жизни самый популярный поэт Америки. Единственный американский поэт, чей бюст находится в «Уголке поэтов» Вестминстерского аббатства. Умер в Массачусетсе.

Серебряный ключ

Рассказ написан в 1926 г.

Елизавета I Тюдор (1533–1603) – английская королева с 1558 г.

Арабеска – европейское название прихотливого орнамента, сложившегося в искусстве мусульманских стран. Построена по принципу бесконечного развития и ритмического повтора геометрических, растительных и эпиграфических мотивов.

Плеяды – имеют на русском языке 37 названий, из которых самое популярное Стожары.

Белуа-ан-Сантер – город в исторической области Пикардия (Франция).

Палеография – историко-филологическая дисциплина, изучающая памятники древней письменности с целью установления места и времени их создания.

Таинственный дом в туманном поднебесье

Рассказ написан в 1926 г.

Левиафан – огромное морское чудовище в библейской мифологии.

Тритоны (греч., мифол.) – здесь: морские божества, олицетворяющие бурный характер морской стихии. Изображались в виде старцев или юношей с рыбьими хвостами вместо ног.

Белчер, Ширли, Паунелл или Бернард… – английские губернаторы, управлявшие Колонией Массачусетсского залива в конце XVII – первой половине XVIII в.

…времен Тюдоров… – династия Тюдоров правила в Англии в 1485–1603 гг.

Галеон – испанский корабль XV–XVII вв., обыкновенно совмещавший военные и грузовые функции. На кораблях этого типа перевозили из американских колоний в Испанию золото, серебро и другие ценные грузы.

Посейдон (греч., мифол.) – бог морей.

Нереиды (греч., мифол.) – морские нимфы, дочери морского старца Нерея, олицетворяющие спокойное, ласковое море.

Цвет из иных миров

Рассказ написан в 1927 г.

По этому рассказу были поставлены два фильма в США – «Умри, чудовище, умри!» (1965, режиссер Борис Карлофф) и «Проклятье» (1987, режиссер Дэвид Кейт).

Роза Сальватор (1615–1673) – итальянский живописец, писавший, помимо жанровых картин и религиозных, мифических композиций, романтические пейзажи.

Глобула – шар.

…огни святого Эльма… – природное явление, связанное с атмосферным электричеством (святой Эльм – искаженный вариант святого Эразма, покровителя моряков).

Фюсли – См. примеч. к рассказу «Фотография с натуры».

Жизнь Чарльза Декстера Варда

Повесть написана в 1927–1928 гг.

В этой повести и в повести «Данвичский кошмар», в отличие от других повестей и рассказов, спасение человечества происходит не по счастливой случайности, а в результате сознательных усилий людей.

По этой повести в США были поставлены два фильма – «Дворец с привидениями» (1963, режиссер Роджер Корман) и «Воскрешенные» (1991, режиссер Дэн О’Бэннон).

Бореллий Джованни Альфонсо (1608–1679) – итальянский ученый, врач, астроном. Среди его многочисленных сочинений особое место занимает труд о природе человеческого организма и механизме мускульных движений, послуживший теоретической основой для многих позднейших исследований.

Атенеум – название литературных и научных обществ.

Пилястр – плоский вертикальный выступ прямоугольного сечения на поверхности стены.

…дореволюционных домов… – здесь: до Войны за независимость (1775–1783).

Гиббс Джеймс (1682–1754) – английский архитектор, представитель классицизма.

…великой охоты на ведьм… – Лавкрафт имеет в виду преследование людей, подозреваемых в сношениях с дьяволом. К концу XVII столетия в североамериканских колониях Англии эти преследования приобрели характер массовой истерии. Город Салем, расположенный недалеко от Бостона, вошел в историю как место самого крупного «ведьмовского процесса», отчасти инспирированного Коттоном Мэзером. По подозрению в связи с нечистой силой и порче детей было арестовано сто пятьдесят человек, из них девятнадцать повешено, а один замучен до смерти.

Философский камень (камень мудрости, эликсир, тинктура) – в представлениях средневековых алхимиков чудодейственное вещество, способное обращать любые неблагородные металлы в золото и серебро, излечивать все болезни и возвращать молодость.

Ректор – в англиканской церкви ректором называют священника, возглавляющего церковный приход.

Парацельс (Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, 1493–1541) – врач и естествоиспытатель, одним из первых подвергший пересмотру идеи и методы древних врачевателей. Новые идеи Парацельса противостояли традиционной средневековой алхимии, но были в значительной мере основаны на ее принципах.

Агрикола (Георг Бауэр, 1494–1555) – немецкий ученый, автор двенадцатитомного трактата «О горном деле…» – до XVIII столетия главное пособие по горному делу и металлургии. Агрикола яростно критиковал алхимию, однако в последние годы жизни сам занялся поиском способов превращения неблагородных металлов в золото.

Ван Хельмонт Иоганн Баптист (1577–1644) – фламандский ученый-химик, один из последователей Парацельса. На основании многочисленных экспериментов подтвердил закон сохранения вещества, установил горючесть водорода и прославился своими якобы удачными опытами по получению алхимического золота.

Сильвиус Якобус (Жак Дюбуа, 1478–1555) – французский анатом. Одним из первых начал проводить исследования на человеческих трупах.

Глаубер Иоганн Рудольф (1604–1670) – немецкий химик и врач. Рассматривал болезни как результат нарушения химического равновесия в организме и ставил задачу поиска химических средств их лечения. Первый получил в чистом виде многие соли, в том числе названную по его имени глауберову соль.

Бойль Роберт (1627–1691) – английский химик и физик, основавший в Лейдене крупную клиническую школу.

Бургаве (1668–1738) – нидерландский врач, ботаник и химик, противник алхимии.

Бехер Иоганн Иоахим (1635–1682) – профессор химии, лейб-медик майнцского курфюрста. С помощью разных алхимических веществ пытался найти так называемую «огненную материю».

Шталь Георг Эрнст (1659–1734) – немецкий химик и врач. Сформулировал первую общую химическую теорию, впоследствии отвергнутую основоположником современной химии Антуаном Лавуазье (1743–1794).

Каббалисты – каббала – мистическое течение в иудаизме. Возникло в IX в.

Гермес Трисмегист (Трижды величайший) – легендарный мудрец античности. В его сочинениях изложены знания, которые были поведаны ему якобы самим Гермесом (древнегреческий бог – покровитель торговли и магии). В эпоху эллинизма на основе его откровений, дополненных многочисленными трудами по алхимии, астрологии, магии и оккультизму его последователей, сложилось философско-религиозное учение «герметизм», оказавшее заметное влияние на мистическую традицию Средневековья и эпохи Возрождения.

Аль-Джабер (Джабир ибн-Хайян, ок. 721–ок. 815) – арабский ученый. Наиболее известны его труды по алхимии, в которых даны описания многих химических реакций.

Артефий – средневековый алхимик-практик, составивший один из рецептов получения философского камня.

Albertus Magnus, или Альберт Великий (Альберт фон Больштедт, ок. 1193–1280) – немецкий философ и теолог. Начал энциклопедическую систематизацию католического богословия. Писал сочинения о минералах, растениях и животных.

Луллий Раймунд (ок. 1235–ок. 1315) – каталонский философ, теолог и поэт. Проповедовал христианство в Северной Африке, писал на каталонском и арабском языках.

Бэкон Роджер (ок. 1214–1292) – английский философ и естествоиспытатель. Хотя его метод познания был основан на экспериментах и математических расчетах, все же в первую очередь он полагался на мистическое «озарение».

Фладд Роберт (1574–1637) – английский врач и философ-мистик. Считал, что человек, растения, минералы могут менять внешнюю оболочку и таким образом обретать бессмертие.

Тритемий Иоганн (1462–1516) – немецкий мыслитель, не являвшийся открытым приверженцем алхимии, но уделивший ей немало внимания в своих сочинениях.

Каперы (голл.: морской разбойник) – снаряженные за частный счет боевые корабли, которые с разрешения властей воюющего государства совершали нападения на торговые суда вражеских стран.

Суперкарго – человек, сопровождающий груз на торговом корабле, а также осуществляющий по поручению владельца закупку или продажу товаров в других портах.

Мартиника – остров в Вест-Индии, колония Франции. Порт-Ройал – город на острове Ямайка, во второй половине XVII столетия получивший известность как крупный центр работорговли и «пиратская столица» Карибского бассейна. 7 июня 1692 г. этот порт был полностью уничтожен в результате сильного землетрясения. Здесь, вероятно, имеется в виду город Кингстон, нынешняя столица Ямайки, основанный в 1693 г. недалеко от того места, где прежде был Порт-Ройал.

Новая Франция – французские владения на территории нынешней Канады, захваченные англичанами в ходе Семилетней войны (1756–1763).

Уайтфилд Джордж (1714–1770) – один из учредителей секты методистов, отделившейся от англиканской церкви. В 1738 г. Уайтфилд переехал из Англии в Америку и два года спустя основал религиозно-политическое движение «партикуляристов».

…он принадлежал к конгрегационистам, а она – к баптистам… – Карвен, не желая портить отношения с крупными протестантскими общинами города, примкнул к официальной церкви, которая из-за малочисленности своих приверженцев среди жителей североамериканских колоний Англии избегала вступать в конфликт с более радикальными направлениями протестантства.

Епископальная церковь – так в США называют англиканскую церковь, которая в Англии имеет статус государственной и ближе к католичеству, чем остальные протестантские церкви.

Тартар (греч., мифол.) – бездна в недрах земли, куда Зевс низверг титанов, «нижнее небо мира», что за пределами царства мертвых.

Сахарный акт – в 1764 г. английский парламент ввел высокие пошлины на ввоз сахара в колонии, нанеся тем чувствительный удар по прибыльной торговле североамериканских купцов с Вест-Индскими островами.

Лихтер – небольшое морское судно для перевозки грузов при погрузке или разгрузке на рейде больших судов, которые не могут войти в порт.

Черный принц – Эдвард, принц Уэльский (1330–1376), был одним из полководцев Столетней войны и получил свое прозвище по цвету лат. В действительности умер шестью годами позже.

Амхарский, или абиссинский, алфавит – слоговое письмо Эфиопии, известное с начала нашей эры, восходит к древнесемитской письменности.

Рейдер – военный корабль, выполняющий самостоятельные боевые действия, главным образом в целях уничтожения военных транспортов и торговых судов неприятеля.

Мирандолла Джованни Пико делла (1463–1494) – итальянский мыслитель эпохи Возрождения. В своем трактате «О достоинстве человека» утверждает безграничные возможности человека, который «может опуститься до скотского состояния, но может и возвыситься до божества». Мирандолла открыл для Западной Европы еврейское религиозно-мистическое учение каббалу.

Уайльд Оскар (1854–1900) – английский писатель, обвиненный в гомосексуализме и посаженный в тюрьму.

Пентаграмма – правильный пятиугольник, стороны которого представляют собой равнобедренные треугольники. В Средние века – магический знак.

Страстная пятница – пятница на предпасхальной Страстной неделе, когда по приказу римского наместника Понтия Пилата был распят Иисус Христос.

День Всех Святых – первое ноября. Канун Дня Всех Святых считался в Средние века праздником нечистой силы.

Идеограмма – письменный знак, соответствующий целому слову или морфеме, как в древнеегипетской и китайской иероглифике.

Камлот – плотная грубая ткань, предназначалась для шитья крестьянской одежды.

Каламянка – прочная льняная ткань.

Саваоф – в иудаизме одно из имен бога Яхве, в христианстве – первое лицо Троицы, Бог-Отец.

Трансильвания – историческая область, долгое время находившаяся в составе Венгрии, а потом перешедшая к Румынии (1920). Об уединенных замках и хуторах Трансильвании издавна ходили легенды, в которых фигурировали привидения, оборотни, вампиры, ожившие мертвецы и прочая нечисть.

Реборн Генри (1756–1823) – шотландский художник-портретист.

Сфинкс – в Древнем Египте статуя фантастического существа с телом льва и головой человека, реже птицы и животного (сокола, барана).

Гиппогриф – крылатый конь, изображение которого часто встречается в произведениях искусства разных стран Древнего мира.

Бутлегер – человек, занимающийся контрабандой и нелегальной торговлей спиртными напитками. Действие повести приходится на время «сухого закона» в США.

«Искренние любовники» (1722) – комедия английского писателя, ирландца по происхождению, Ричарда Стила (1672–1729).

Аватара (аватар) – в индуизме воплощение бога Вишну в облике различных людей и животных. Здесь: воплощение духа Джозефа Карвена в теле Чарльза Варда.

Миазмы (греч., букв.: скверна, грязь) – ядовитые испарения, которые долго считались главным источником заразных болезней.

Стигийский – адский.

Стоунхедж (гэльск.: изогнутый камень) – одно из самых крупных доисторических сооружений, относящееся к эпохе неолита или бронзового века (возможно, второе тысячелетие до н. э.). Расположено на юге Великобритании около города Солсбери. По преданию, Стоунхедж был воздвигнут друидами, кельтскими жрецами, обладавшими беспредельным могуществом. Его назначение неизвестно. Согласно одной из версий, это был Храм Солнца, одновременно выполнявший функции астрономической обсерватории.

Элиот Томас Стернс (1888–1965) – англо-американский поэт. Лавкрафт здесь говорит об одном из поэтических приемов автора – смешении стилей, использованном, в частности, в поэме «Бесплодная земля».

Лекиф – древнегреческий глиняный расписной сосуд для туалетного масла с узким горлышком и вертикальной ручкой.

Килик – древнегреческий глиняный (реже металлический) сосуд для питья вина: плоская чашка на подставке с двумя горизонтальными ручками.

Элифас Леви Захед (аббат Альфонс Луи Констанс, 1810–1875) – некоторое время профессор семинарии Пети де Пари, автор оккультных теорий, известный маг XIX столетия, автор книг по трансцендентальной магии. Книга «Великий Аркан» – духовное завещание Элифаса Леви.

Палеография – см. примеч. к рассказу «Серебряный ключ».

Адрианов вал (Стена Адриана) – пояс каменных и земляных укреплений в Северной Англии, построенный римлянами в 120–130 гг., в царствование императора Адриана, для защиты от кельтов.

Минускулы – буквы, имеющие упрощенное строчное написание (обычно в древних греческих и латинских рукописях).

Рекапитуляция (биол.) – повторение признаков далеких предков в индивидуальном развитии современных организмов.

Данвичский кошмар

Повесть написана в 1928 г.

По этой повести в США в 1970 г. был поставлен фильм с тем же названием (режиссер Дэниэл Холлер).

Лэм Чарльз (1775–1834) – английский писатель.

Покамтуки – индейцы Северной Америки (группа алгонкинов).

Праздник урожая – старинный английский народный праздник языческого происхождения. Приходится на первое августа.

Горгулья – см. примеч. к рассказу «Фотография с натуры».

По плодам их узнаете их. – См. Евангелие от Матфея, 7,16.

Тритемий – см. примеч. к повести «Жизнь Чарльза Декстера Варда».

Жанбатиста Делла Порта (ок. 1538–1615) – итальянский физик.

Де Виженер Блез (1523–1596) – французский автор «Трактата о шифрах, или О секретных способах письма» (1586).

Дэвис Джон (1678–1724) – англичанин, автор «Эссе об искусстве тайнописи» (изд. в 1737).

Тикнесс Филип (1719–1792) – английский автор «Трактата об искусстве расшифрования и шифрования» (1792).

Блейр Уильям (1766–1822) – английский врач, также автор трудов по стенографии и тайнописи, в частности работы «Шифр» (отд. изд. 1821 г.).

Клюбер Иоганн Людвиг (1762–1837) – немецкий юрист, публицист, профессор университета, автор трудов по истории права, а также книги «Криптография» (1809).

Ибн Гази – по-видимому, Ибн Касим аль-Гази Мохаммад (умер в 15–12 гг.), арабский теолог, автор труда «Явление Вездесущего» (издан на фр. яз. в 1894).

Negotium perambulans in tenebris… (лат.) – Дело, пребывающее в потемках.

Шепчущий во тьме

Повесть написана в 1930 г.

Лета (греч., мифол.) – река забвения в царстве мертвых.

Пеннакуки – индейцы Северной Америки (группа алгонкинов).

…кельтские легенды… – Здесь: легенды своих предков.

Гуроны – в XVI–XVII вв. конфедерация индейских ирокезоязычных племен. Современные гуроны сильно ассимилированы франкоканадцами и говорят на французском языке.

Союз пяти народов – группа ирокезских племен, обитавших на северо-востоке современных США и сформировавших около 1570 г. Союз племен ирокезов, иначе именуемый Ирокезской лигой. Первоначально племен было пять.

Калликанцары – демоны в греческом фольклоре, которые появляются в мире людей на Рождество.

Форт Чарльз (1874–1932) – американский писатель.

Тайлор Эдуард Бернетт (1832–1917) – английский этнограф, исследователь первобытной культуры. Разработал анимистическую (анимизм – вера в души и духов) теорию происхождения религии.

Лаббок (Лёббок) Джон (1834–1913) – английский археолог и историк культуры, эволюционист.

Фрэзер Джеймс (1854–1941) – известный английский религиевед и этнограф.

Катрфаж де Брео Жан Луи Арман (1810–1892) – французский зоолог, эмбриолог и антрополог, противник учения Чарльза Дарвина.

Мари Маргарет Алиса (1863–1963) – английский ученый, египтолог.

Буль Пьер Марселен (1861–1942) – французский палеонтолог, автор книги «Ископаемые люди» (1921).

Смит Джордж Эллиот (1840–1876) – английский ассириолог-археолог, открыл текст поэмы о Гильгамеше, сказания о потопе и другие эпические произведения и исторические документы среди табличек библиотеки царя Ашурбанипала. Вел раскопки Ниневии.

Ex nihilo nihil fit (лат.) – ничто порождает ничто.

Мильтон Джон (1608–1674) – английский поэт.

…канун первого мая… – Вальпургиева ночь, по немецким народным поверьям – праздник ведьм, великий шабаш.

Хастур – имя, придуманное Амброзом Бирсом (американский журналист и писатель) для бога пастухов и упомянутое Чемберсом (Роберт Уильям, американский писатель) в «Желтом знаке».

Modus vivendi (лат.) – образ жизни.

Содома (Джованни Антонио Бацци, 1477–1549) – итальянский художник, испытавший на себе влияние Леонардо да Винчи и Рафаэля.

Леонардо – Леонардо да Винчи (1452–1519), итальянский живописец, скульптор, архитектор, ученый, инженер.

Атлантида – по древнегреческому преданию, сохранившемуся у Платона, некогда существовавший огромный остров в Атлантическом океане, из-за землетрясения опустившийся на дно. Вопросы о существовании Атлантиды и причинах ее гибели остаются в науке спорными.

Магеллановы облака (Большое и Малое) – две ближайшие галактики, спутники нашей Галактики.

Галактическая туманность – внутригалактические облака разреженных газов и пыли. В данном случае речь идет о сфероидальной туманности.

Тао – возможно, Тао Юаньмин (Тао Цзян, 365–427), китайский поэт, автор философской художественной прозы («Жизнь ученого «пяти ив») и утопической фантазии («Персиковый источник»).

Рембо Артюр (1854–1891) – французский поэт, для стиха которого характерна «разорванность», нагнетающая напряжение.

Л. Володарская

Сноски

1

«Силы зла могут заставить людей поверить в такие вещи, которых не существует в действительности». Лактанций (ок. 250 – ок. 320; римский философ и оратор, в 303 г. принявший христианство и подвергнутый за это гонениям).

2

Обри Винсент Бирдсли (Бердслей) (1872–1898) – английский художник-график. (Здесь и далее прим. пер.)

3

Маргарет Эллис Мюррей (1863–1963) – видный английский историк, антрополог, археолог, фольклорист.

4

«Эль – Элохим – Сотер – Эммануэль – Саваоф – Агла – Тетраграмматон – Агирос – Отеос – Искирос – Атанатос – Иегова – И – Адонаи – Садай – Хомоузион – Мессия – Аз Есмь Сый». Стоит отметить, что данная «магическая формула» была целиком скопирована Лавкрафтом из статей о магии и демонологии 9-го издания Encyclopedia Britannica, принадлежавших перу Эдварда Тайлора, британского антрополога, автора примечательного труда «Первобытная культура» (1871). Лавкрафт был либо поверхностно знаком с оккультными практиками, либо относился к ним с отвращением, не вдаваясь в детали, и казус в том, что приведенные выше имена иудеохристианского бога, ангелов и прочие искаженные слова должны не призывать демонические сущности, а защищать от них заклинателя.

5

Своеобразная авторская отсылка к Артуру Мэкену, ортодоксу: сам Лавкрафт совершенно не отличался религиозностью.

6

Лемуры, или ларвы, в древнеримских верованиях являлись душами непогребенных, убитых и преступников, бродивших ночами, насылая безумие.

7

Мартин Антон Дельрио (1551–1608) – голландский схоласт, иезуит.

8

«Существовали ли когда-либо демоны, инкубы и суккубы и мог ли подобный союз принести плод?» (лат.) Цитата из посвященного магии и ведьмовству шеститомного труда Дельрио «Рассуждение о Магии», вопрос 15, книга 2.

9

Жан Лафит – французский пират начала XIX века, герой многих легенд; действовал в районе Нового Орлеана.

10

Пьер Ле Мойн д’Ибервилль (1661–1706) – авантюрист и исследователь, рыцарь, торговец и моряк, основатель французской колонии Луизиана.

11

Рене-Робер Кавелье де Ла Саль (1643–1687) – французский исследователь Северной Америки; первым из европейцев проплыл по реке Миссисипи; благодаря ему началась французская колонизация региона.

12

Энтони Ангарола (1893–1929) – американский художник итальянского происхождения. Сидни Сайм (1867–1941) – английский художник; известен своими фантастическими и сатирическими иллюстрациями; в частности, иллюстрировал произведения лорда Дансейни. И тот и другой – любимые художники Г. Ф. Лавкрафта.

13

Артур Макен (Arthur Machen, 1863–1947) – валлийский писатель мистически-оккультного плана, известен своими рассказами в жанре фантастики и фэнтези; мастер рассказов ужасов. Его творчество оказало определяющее влияние на Г. Ф. Лавкрафта.

14

Кларк Эштон Смит (Clark Ashton Smith, 1893–1961) – американский поэт и писатель, художник, скульптор; известен своими рассказами в жанре фантастики и фэнтези. Близкий друг Г. Ф. Лавкрафта.

15

Из ничего не возникает ничто (лат.).

16

Великое Неименуемое (лат.).

17

Уклад жизни (лат.).

18

Автомобильные номера, выпущенные в Массачусетсе в 1928 году, помимо буквенных и цифровых обозначений включали изображение «священной трески» – символа штата. (Прим. перев.)

Content

Говард Филлипс Лавкрафт
Зов Ктулху. рассказы, повести.

Храм Гекаты

Рассказы и повести

Дагон

В склепе

Полярис

Рок, что постиг Сарнат

Белый Корабль

Факты, имеющие отношение к покойному Артуру Джермину и его семье

I

II

Кошки Ултара

Селефаис

Извне

Картина в доме

Дерево

Музыка Эриха Занна

Другие боги

Искания Иранона

Герберт Уэст, реаниматор

I. Из мрака

II. Демон эпидемии

III. Шесть выстрелов в лунном свете

IV. Вопль мертвеца

V. Ужас из тьмы

VI. Легионы смерти

Гипнос

Потаенный ужас

I. Тень на камине

II. Погибший в грозу

III. Что значило красное зарево

IV. Ужасный взгляд

Праздник

Крысы в стенах

Заточенный с фараонами

I

II

Он

Ужас Ред Хука

I

II

III

IV

V

VI

VII

Зов Ктулху

I. Глиняный ужас

II. История инспектора леграсса

III. Безумие с моря

Фотография с натуры

Серебряный ключ

Таинственный дом в туманном поднебесье

Цвет из иных миров

Жизнь Чарльза Декстера Варда

I. Заключение и пролог

II. Прошлое и кошмар в провиденсе

III. Сбор сведений и вызов духов

IV. Мутация и безумие

V. Кошмар и катастрофа

Данвичский кошмар

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Шепчущий из тьмы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Примечания

Дагон

В склепе

Полярис

Рок, покаравший Сарнат

Белый корабль

Факты, имеющие отношение к покойному Артуру Джермину и его семье

Кошки Ултара

Селефаис

Извне

Картина в доме

Дерево

Музыка Эриха Занна

Другие боги

Искания Иранона

Герберт Уэст, реаниматор

Гипнос

Праздник

Крысы в стенах

Заточенный с фараонами

Он

Ужас Ред Хука

Зов Ктулху

Фотография с натуры

Серебряный ключ

Таинственный дом в туманном поднебесье

Цвет из иных миров

Жизнь Чарльза Декстера Варда

Данвичский кошмар

Шепчущий во тьме

Сноски