Елена Арсеньева

Большая книга ужасов 91. Правнук ведьмы; Верни мое имя

© Арсеньева Е., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Правнук ведьмы

Теперь еще один остался подвиг,

А там… Не буду я скрывать,

Готов я лечь в великую могилу,

Закрыть глаза и сделаться землей.

Тому, кто видел, как сияют звезды,

Тому, кто мог с растеньем говорить,

Смерть не страшна и не страшна земля.

Николай Заболоцкий

…Я зажмурился – и словно бы увидел тот скрюченный, страшно изувеченный скелет, который Древолаз превратил в свой трон.

Вот что он сделал с моим отцом.

Эх, если бы я мог… если бы я мог отомстить! На все готов ради этого!

Таким злым я себя никогда в жизни не чувствовал. Прямо к сердцу жар подкатывал. Уж не знаю, что еще мне надо увидеть, что узнать, чтобы быть готовым ко всему и на все. Причем я понимал: это злоба отчаяния, злоба обреченного.

Ну да – мы обречены. Так или иначе, рано или поздно Древо зла доберется до нас. Оно уже давно могло бы нас прикончить, но, может быть, ему нравится наш страх. И нравится, что каждый из нас втихомолку мучается мыслями: «Вот если бы я не сделал то-то и то-то, я бы здесь не оказался!»

И это правда.

Коринка, конечно, думает: «Если бы не гроза! Если бы мы не вбежали в тоннель! Если бы у меня не было зонта! И вообще, если бы мы с Пеплом не пошли тогда по «Маленькому поясу», с нами бы ничего не случилось! Мы бы сюда не попали! Мы бы…»

А я грызу себя: «Если бы я не согласился поехать к Потапу! Если бы я не зазевался около почтового ящика! И вообще, если бы Леха не умер той давней ночью, со мной бы ничего не случилось! Я бы сюда не попал! Я бы…»

Если бы да кабы во рту выросли грибы.

Запросто, кстати, они могут у нас во ртах вырасти. Мы ходим практически по кладбищам, и у всех, кто лежит под этим лесом, уже выросли во рту грибы. Наш черед придет. Древо зла нас так или иначе прикончит.

Рано или поздно.

Наверное, надо бы с этим уже смириться – но кто бы знал, до чего же мне охота прикончить Древо зла самому!

Вопрос: как это сделать?..

* * *

– Лесник, ну соглашайся уже! – явно через силу выдавил Потап, не глядя на меня. – Знаешь ведь: если не будет тебя, Лили тоже не поедет.

Моя фамилия Лесников, а его – Потапов. Мы с первого класса вместе учимся: прозвища Лесник и Потап приклеились к нам еще в те времена, ну мы их и таскаем как несмываемые клейма. Привычка свыше нам дана, как сказал Пушкин, а он знал, что говорил.

Ехать к Потапу? Не ехать? Потап бегает за Лили, она бегает за мной, я – от нее, причем очень быстро. Раньше у нас с Потапом были приличные отношения, но из-за Лили он меня почти возненавидел. И в голову бы не взошло, что Потап пригласит меня на этот свой день рождения, да еще придется тащиться в их деревенскую резиденцию!

Может, он решил меня там по-тихому пристукнуть из ревности? И закопать в лесу? Избавиться, так сказать, от соперника?

Вообще-то компанию Потап собрал нормальную. У нас в классе с первого сентября появились несколько ребят, у которых, похоже, в голове не мозги, а мозг. Понимаете, о чем я? Мозги – это то, что варят или жарят, а потом едят: к примеру, мозги телячьи по-деревенски. Мозг варит сам, да и зажарить может так, что о-го-го! В общем, такое впечатление – нормальные новички, особенно Стас, Кирилл и Витька. Хорошо бы поболтать с ними на свободе, не в классе.

Короче, я решил поехать. Но для начала малость повыпендривался, конечно.

– Потап, ты что, извращенец? – говорю. – Если Лили начнет меня интенсивно клеить, ты скажешь нам «Совет да любовь»?

– Не дури, – буркнул он. – Я, если честно, Лесник, здорово на тебя рассчитываю. Она начнет тебя клеить, ты ей брякнешь что-нибудь типа «Вали отсюда!», она разревется, убежит, а я… Ну, понял?

– Чего ж тут не понять? Ты сразу кинешься ей слезы утирать. Ладно, Потап. Если сия интрига избавит меня от Лиличкиных охов-вздохов, я тебе только спасибо скажу.

– Ты полный и окончательный лох, – сочувственно вздохнул Потап. – Такая девчонка – а ты словно ослеп!

– Умерь пыл, Потап, – говорю, – а то я ка-ак прозрею и разгляжу Лили. Охота тебе, чтобы я ее разглядел?

Его прямо дрожь пробрала, он даже побелел! Любовь – страшная вещь, оказывается.

– Ладно, – я махнул рукой. – Поеду, уговорил. Отошью Лили, если приставать начнет, а ты подставишь плечо, чтобы она слезы выплакала. И это будет мой тебе подарок. А твой – за тобой.

– Ну да, мы твой день рождения тоже отпразднуем! – радостно воскликнул Потя.

Штука в том, что у нас с Потапом дни рождения совпадают. Мы оба сентябрьские Девы. Или все-таки обе?.. Загадочный грамматический казус!

Наша семья обычно праздновала мой день рождения дома (любимое меню – пельмени, селедка под шубой, тортик «Наполеон»). Правда, последние два года ходили в ресторан. Я, типа, уже дорос до злачных заведений! Из одноклассников раньше приглашал Вовку Фролова да Борьку и Ваську Ядровых. Но в прошлом году их отцов – они военные – перевели в другие города. В этом году мы посидели бы по-семейному, втроем, но тут подоспело приглашение Потапа. Рассказал об этом мамане и дяде Сереге, моему отчиму, и они, как и следовало ожидать, напряглись… Сейчас объясню почему.

Знаете выражение «У каждого в шкафу свой скелет»? Не знаю, кто это сказал, но будто про нашу семью!

Шестнадцать лет назад у мамы родилось двое пацанов. То есть у меня был бы брат-близнец, если бы не умер. Мама после этого долго болела. Отец мой погиб еще до моего рождения. Его придавило деревом в лесу. Маме приходилось непросто. Бабуля металась между нами и другой своей дочерью, моей тетей Олей, которая аж на Урале живет. Потом в маму влюбился дядя Серега, в смысле Сергей Владимирович Кузьмин, и они поженились. Бабуля со спокойной совестью уехала к тете Оле. У нас отличная семья, все идет как надо, но раз в год тот самый скелет, который спрятан в нашем шкафу, дает о себе знать.

Ежегодно перед моим днем рождения (и днем рождения моего умершего брата!) мама садится в пригородный автобус и едет куда-то в сторону своей родной деревни Ведемы. Я там тоже, кстати, родился. Правда, в самой Ведеме уже почти шестнадцать лет никто не живет: все разъехались, деревня одичала, лесом заросла. Нас с Серегой мама в поездку не берет, но мы и так знаем: собственно до Ведемы она не доезжает, а где-то на трассе опускает в почтовый ящик написанное накануне письмо. Получатель – Алексей Васильевич Лесников.

Это имя и фамилия моего умершего брата. А меня зовут Александр Васильевич Лесников. Мы были бы Санька и Леха, но остался один Санька.

Адреса на конверте нет. Ну какой может быть адрес – «Тот свет», что ли?

Мама каждый год Лехе пишет… Это странно и немного жутковато, но если ей от этого легче становится, то пускай. Пускай пишет!

Потом она возвращается, и на следующий день мы отмечаем мой день рождения – все чин чинарем.

Столько уже лет прошло, но мама из-за Лехи очень переживает. Иногда встанешь среди ночи, чтобы попить, и видишь, как в темной кухне мама перед окном стоит и смотрит на деревья, которые машут ветками под уличным фонарем. Смотрит и всхлипывает.

– Ну ты что, мам? – спросишь. – Сон страшный приснился, да? Не надо, не плачь, это ведь только сон!

Она кивнет, слабо улыбнется:

– Ах ты радость моя, утешение мое! – и уходит в их с дядей Серегой комнату.

А я знаю (не пойму откуда – но вот чувствую, чувствую!), что страшные сны ее – всегда о моем умершем брате.

Иногда я думаю, что останься Леха жив, она бы любила его больше, чем меня. А может быть, если бы я вместо него умер, она бы точно так же плакала по мне, а Леху называла бы своей радостью и утешением.

Ну вот, значит, предложил я отпраздновать не в воскресенье (в этот раз день рождения на воскресенье пришелся), а накануне – в субботу. А в воскресенье с утра пораньше двину к Потапу. Вечером вернемся.

Мама растерянно спросила:

– Но как же письмо?!

– А что письмо? – ответил я, как пишут в книжках, вопросом на вопрос. – Я его сам брошу. У Потаповых дом в Ельне, а это ж совсем рядом с Ведемой.

– Да, рядом, – пробормотала мама. – На перекрестке, откуда две дороги расходятся – одна на Ельню, другая на Ведему, – находится почтовое отделение. Оно, конечно, давно закрыто, но почтовый ящик на месте. Ты правда сможешь письмо опустить?

– Конечно! – кивнул я. – Попрошу остановить машину на перекрестке, добегу до ящика и брошу твое письмо.

Мама повздыхала-повздыхала, потом улыбнулась и согласилась. Я даже, помню, удивился, что она согласилась так быстро…

Итак, в субботу мы попраздновали, в кино сходили, потом в ресторанчик «Счастливый день», потом прогулялись в парке, а на другой день в восемь утра, прихватив рюкзачок, в котором лежали книжка в дорогу и письмо, я вышел встретить машину, на которой мы должны были ехать в Ельню. «Газелька» была белая, новехонькая, вся сияла и сверкала. Потапов-олд поддерживает отечественный автопром, как я понял.

Машина оказалась уже полна: все ребята собрались, задние сиденья загромождены какими-то сумками, вдобавок там сидели Потаповы предки, и единственное свободное место оказалось, можете себе представить, рядом с Лили.

– Я для тебя место сразу заняла, – гордо заявила она, – и держала обеими руками, никого к нему не подпускала!

Сюрпризец… нечего сказать.

Ну, что делать. Я плюхнулся рядом, но тотчас вскочил: в заднем кармане моих старых спортивных штанов оказалось что-то твердое. Елки, да это же мой складной ножик! Я эти штаны с самой весны не надевал, когда мы с Серегой ездили незадолго до Пасхи в лес и я нарезал для мамы вербы. Потом про ножик ни разу не вспоминал, а утром, в спешке одеваясь, его не заметил.

– Не убежишь! – хихикнула Лили, хватая меня за руку.

Я сунул руку в задний карман и достал ножик.

– Ой, ты меня зарезать решил? – вытаращила глаза Лили и тут же кокетливо простонала: – Режь! Испытай мою страсть!

Во дурища, ну дурища… Какая еще на фиг страсть?!

Я поскорей спрятал ножик в боковой карман и сел, а то ребята уже со смеху покатывались, на нас глядя. Один Потап не покатывался, а страдал.

– Наконец-то мы с тобой вдоволь поболтаем! И вообще… побудем вместе, – промурлыкала Лили, пытаясь положить голову мне на плечо.

Эх, распустились девчонки… Проучить бы ее, чтобы не забывала о приличиях!

Я перехватил несчастный взгляд Потапа и подмигнул. Он хороший парень – зачем вообще Лили нужен я, который ее в упор не видит?

Буркнул:

– Извини, Лили. У меня другие планы. Не до болтовни. – И вытащил из рюкзачка «Драматическую медицину» Гуго Глязера.

Я собираюсь в медицинский, хочу уже сейчас знать как можно больше о профессии, а эта книга рассказывает о врачах, которые искали способы лечения разных болезней, ставя опыты на себе.

Между прочим, все наши, кроме Лили и Потапа, сидели с книжками. Десятый класс – это ступенька серьезная, школа у нас престижная, учителя суровые, поэтому в машине кто учебник истории листал, кто биологию, кто в Достоевского, который будет у нас по литературе, уткнулся (я «Преступление и наказание» еще летом осилил и даже проникся, честно говоря!). Хотя заметил я и развлекуху: Лукьяненко и даже «Большую книгу ужасов»… Но, если честно, Глязер пострашней любых ужастиков будет.!

Сначала Лили меня то и дело дергала и трындела что-то вроде:

– Это историческая книжка, да? Я тоже люблю исторические! Читала, не помню, как книжка называется, что раньше дамы красили глаза жирной такой сажей из жженой ореховой скорлупы. Надо попробовать, хотя у меня и так ресницы темные и вообще глаза красивые, правда?

Я – из чистого гуманизма! – сохранил свое мнение в тайне. И мысленно начал колдовать: «Повернись, посмотри на Потапа, у него скоро астенопия начнется – так он на тебя таращится!»

Астенопия, если кто не знает, – это утомление глаз, которое начинается от сильного напряжения. Я же говорил, что в мед хочу поступать, вот и подковываюсь в терминологии потихоньку.

Колдовство не помогло. Вместо того чтобы повернуться к Потапу, Лили начала заглядывать в Глязера. И тут мне повезло! Она наткнулась на описание работы русского эпидемиолога Бещевой-Струниной, которая искала способы излечения возвратного тифа. Бещева-Струнина исследовала около шестидесяти двух тысяч тифозных вшей и получила шестьдесят тысяч укусов. Я ж говорю: Глязер пострашней любого ужастика будет!

Лили слетела с сиденья с такой скоростью, словно эти шестьдесят две тысячи вшей пока еще ползали по мне, но явно намеревались штурмовать ее, и растерянно огляделась: все места были заняты.

На счастье, Потап, который глаз с нее не сводил, мгновенно сориентировался: шепнул что-то Стасу Чернышову, своему соседу, и тот пересел ко мне, а Лили плюхнулась рядом с Потапом.

Стас, похоже, даже не заметил перемены мест слагаемых: не мог оторваться от своей книжки.

Ну, конечно, я не удержался и глянул краем глаза на страничку.

«…Я тебя предостерегаю.

– От чего? О чем ты говоришь?

– Владей собой, – он упрямо говорил свое. – Поступай так, как будто… Будь готов ко всему. Это невозможно, я знаю. Но ты попробуй. Это единственный выход. Другого я не знаю».

Да ведь это «Солярис» Станислава Лема! Любимая книга дяди Сереги. Ну и я прочитал ее. Крис Кельвин только что прилетел на станцию, и Снаут намекает ему на странности, которые там происходят. К фантастике я вообще-то спокойно отношусь, книжки про медицину и врачей люблю больше, но «Солярис» – это да, это мощно! Из тех книг, которые время не берет.

Город закончился, мимо замелькал подступающий к шоссейке лес. До Ельни мы ехали часа полтора, но только когда входили в шикарный дом (ничего так деревенская резиденция у Потаповых!), я вспомнил про мамино письмо.

Письмо-то я не опустил!

– Слушай, Потап, – говорю, – а мы обратно когда поедем?

– После обеда погуляем немного и двинем еще засветло. Завтра же в школу! И вообще, знаешь, тут такие места, что лучше по темноте не шляться.

– Какие, какие места? – сразу прилипла Лили, но надо было накрывать на стол, и она от нас отстала – пошла помогать Потаповой маманьке.

Стол оказался роскошный! Пили мы безалкогольное шампанское, ели какие-то ресторанные мудреные закуски, лосятину в горшочках, жареных креветок, потом был торт огроменный, потом счастливый Потап вспомнил, что у меня тоже сегодня день рождения, меня тоже поздравляли, и за мое здоровье тоже звенели бокалы… Короче, сплошная веселуха.

Правда, разговор, который я нечаянно услышал, когда вышел сами понимаете куда, меня удивил. Оказывается, Потаповы собрались дом продавать. Как раз сегодня должен был приехать очередной покупатель, однако так и не появился.

– Наверное, и до него слухи дошли, – пробормотала мама Потапа и всхлипнула от огорчения. Конечно, спросить, какие-такие слухи могли дойти до покупателя, было невозможно, однако любопытство меня подгрызало.

* * *

После обеда решили прогуляться. Пока шли по улице к лесу, я обратил внимание, что деревня почти пустая. На двух-трех подворьях ожесточенно довыкапывали картошку, но в основном дома (такие же красивые, как потаповский – пижонистые новостройки) были заперты, жалюзи опущены, на воротах замки. В старых избах окна вообще забиты крест-накрест, в огородах – кучки пожухлой ботвы… Можно подумать, люди сюда приезжают, чтобы только урожай вырастить да собрать поскорей, а отдых на природе никого не интересует. А ведь милое дело в это время – костры жечь и картошку печь!

В прошлом году мы ездили с мамой и дядей Серегой в лес и решили развести костерок. А спички забыли! Так что дядя Серега сделал? Нашел кремень (а в тех местах как раз заброшенный карьер, камешков-кремешков полно), положил на лезвие ножа какую-то бумажонку, чуть ли не магазинный чек, – и давай кремнем по лезвию чиркать, приговаривая: «Огнивом наши предки еще в девятнадцатом веке пользовались! А мы чем хуже? Кремень есть, кресало есть – вот и все премудрости!» Это лезвие ножа, значит, стало кресалом.

Я в это время сухого мха и травки подсобрал, мама – тоненьких веточек – и вот бумажка дяди-Серегина затлела, а потом такой костер получился! И такая была картошка…

Я после того случая дядю Серегу еще больше зауважал.

Середина сентября – мое любимое время года. Красотища потому что! Лес уже разноцветный, осенью тронутый, но трава еще зеленая, и даже цветы кое-где видны. Стрекоз почему-то много было в тот теплый солнечный день. Ветерок легкий, листва так весело шумит…

Впрочем, тепло теплом, а ветерок иногда задувал довольно-таки прохладный. И я не пожалел, что надел поверх толстовки коричневую замшевую безрукавку. Отличная безрукавка, вот только пуговицы чуток великоваты для петель: вечно возишься с ними, чтобы в петли протолкнуть, расстегнуть или застегнуть. То ли дело молния: вжик – и готово! Зато пуговицы, я вам скажу… Их дядя Серега нашел на толкучке, где любители всякой старины тусуются. Эти пуговицы с формы пожарных прошлого, ну двадцатого, века, еще довоенной формы. Там отчеканена пожарная каска на фоне двух перекрещенных топориков. Между прочим, мамин дед работал пожарным и погиб на службе. Эти пуговицы мне о нем напоминают, это раз, и вдобавок с ними моя безрукавка смотрится офигенно стильно!

Бродили мы, бродили, пока не вышли на окраину заброшенного кладбища. Очень старого какого-то: кресты деревянные уже полегли; металлические, ржавые, кое-где торчат; видно несколько покосившихся пирамидок со звездочками; могилки заплело травой. Кое-кто из наших порывался побродить между ними, но Потап воскликнул:

– Лучше не надо!

– А что, боишься, за ногу кто-нибудь схватит? – усмехнулась Лили, и Потап серьезно ответил:

– Боюсь, да! Здесь всякое бывало. Кладбище очень большое: пойдешь по нему – невесть куда выйдешь, да и выйдешь ли, еще вопрос. Вон там видишь ельник? Под этими елями, говорят, кости находили.

– А они чьи были, человеческие или звериные? – спросила Лили.

– Человеческие, конечно, – буркнул Потап.

– Ты их сам видел? – недоверчиво вскинула брови Лили.

– Видел! И я видел, и другие видели! – огрызнулся Потап. – Овер до фига, кто видел!

– А еще чего они видели? – с издевкой вмешался Витька Аболдин. – Какого-нибудь мальчика, который бродит по кладбищу и плачет, потому что пошел один погулять и теперь не может найти маму? А потом он вдруг радостно бросается к какой-то могилке с криком «Нашел, нашел!» – и исчезает в ней, а на кресте написано, что здесь похоронены мать и ее маленький сын? – И Витька захохотал, покосившись на Лили.

– А может быть, видели девчонку, которой не нравится фотка на ее памятнике, поэтому она выходит из могилы и просит всех, кто ей попадется на пути, сделать другой снимок? – Это уже Кирилл Слепак противным таким пренебрежительным тоном высказался. И тоже покосился на Лили…

Понятно! Все с ними понятно! Они положили глаз на красоты Лили и теперь выпендриваются, старательно выставляя перед ней Потапа дураком и трепачом. А эти пацаны, между прочим, приехали к нему на день рождения и только что ели-пили за его столом и говорили всякие слова на тему «Наш Потап – самый суперский Потап на свете!».

– Да ладно токсичить! – Потап решил не давать себя в обиду. – Вон деревья, видите? Они вроде березы, стволы у них березовые – а листья как у рябины, понятно? Такие только на этом кладбище растут!

– Мутанты, что ли? – с сомнением протянула Лили.

– Не знаю, – дернул плечами Потап. – Зато если пойти по этому кладбищу во‑он туда, говорят, обязательно добредешь до дерева-урода – страшного, корявого, огромного… А на его ветке висит старая ведьма.

– Старая ведьма висит на дереве-уроде?! – повторила Лили чуть ли не по слогам. – При-кол-дес… И давно висит?

– Лет, наверное, пятнадцать, – ответил Потап. – Или двадцать… Не знаю точно.

Ребята так и грохнули восторженно:

– Ауф!

– Пушка!

– Ты гонишь, Потап!

– Скинь пруф!

– А по ночам она кричит «Снимите меня отсюда, я уже высохла!»? – ехидно вопросила Лили.

– Как она может кричать, если давно умерла и в самом деле высохла? – фыркнул Потап. – Нет, честно: говорят, она совсем как осенний лист, который болтается на ветке всю зиму. Но иногда ее сдувает ветром и носит по дворам. Бывает, она зацепится за куст; бывает, ее заносит под чье-нибудь крыльцо. Тогда беда. Надо сидеть дома и не высовываться. Потому что на ее поиски отправляется человек, у которого нет лица, и если он заметит кого-то, то заберет его с собой.

– Веди себя хорошо, а то дед Бабай спрячет тебя в мешок и унесет! – страшным голосом провыл Стас Чернышов и покосился на Лили.

И он туда же!

А с другой стороны, Потап порол такую ересь… Уникальную ересь, рассчитанную на полных болванов! Тоже выпендривался перед Лили почем зря.

А он все не унимался:

– Риали, с тех пор как ведьму повесили, в Ельне начали люди пропадать! Риали, я вам говорю! И поэтому остальные почти все разъехались. Страшно стало. Может, заметили, что почти все дворы пустые? Дома, огороды, хозяйства бросают, потому что их не продать: перебираться сюда никто не хочет.

«Ага! – сказал я сам себе. – Так вот почему к его родителям никто не приехал».

– Мы сегодня приехали не только мой день рождения отпраздновать, но и попрощаться. И вещи кое-какие собрать, – вздохнул Потап. – Уедем мы – и скоро никого здесь не останется. Ельня захиреет и совсем под землю уйдет, как Ведема ушла.

Я насторожился.

Из Ведемы родом мои мама и бабуля, да и я там родился, как уже говорил. Но мне никогда не рассказывали ни про сухой труп ведьмы, ни про то, что Ведема под землю ушла. Просто заброшенная, покинутая деревня, каких много. И когда я предлагал туда съездить, мама отвечала, что не хочет, мол, воскрешать печальные воспоминания. Ведь там не только я родился, но и умер мой брат.

– Ой, Потап, ты такой душнила! – простонала Лили. – Окончательно меня утомил. То говоришь, что ведьму на каком-то дереве повесили, то она у тебя под землю ушла… То есть она сначала ушла под землю, а потом ее повесили проветрить, что ли?

Наш коллектив опять заржал. Бедный Потап, который, похоже, во что бы то ни стало хотел сохранить мир во всем мире и дружбу между народами, начал объяснять, что это вообще разные вещи: повесили старуху ведьму, а Ведема – это деревня, которая…

Интересно, знал он, что «ведема» – это то же, что «ведьма»? Вряд ли. Я открыл было рот, чтобы внести ясность, но в этот момент на опушке появился Потапов фазер и крикнул:

– Денис, пора уезжать! Смеркается. Мы уже все погрузили. Давайте, ребята, в машину!

Голос у него был встревоженный, и эта тревога передалась нам. Мы сорвались с места, как будто нас подхватил тот самый ветер, который срывал с какого-то там дерева-урода высушенную ведьму и таскал ее по деревне. Вся наша компания мигом оказалась около «газельки».

Я оглянулся. Закат был яркий, багряный, можно сказать кровавый. Не люблю такие безнадежные закаты! Да и вообще, рассветы я люблю больше.

Машина до половины оказалась загружена коробками и большущими пластиковыми пакетами. Понятно: родители Потапа вывозили имущество…

Нам теперь пришлось сидеть не по двое, а по трое. Сумерки сгущались, свет в салоне почему-то не горел, и наш отъезд все больше походил на самое настоящее бегство. Я не совсем понимал, от чего мы бежим-спасаемся, но настроение у меня и так было не ахти из-за массового Лили-поклонства, а теперь и вовсе испортилось. Как-то не по себе стало… Но остальные вели себя как всегда. Правда, книжки никто не открывал: в темноте читать невозможно. Кто-то пялился в телефон, кто-то задремал, ну а Лили сидела между Потапом и Кириллом и перекладывала голову с плеча одного на плечо другого. Кирилл довольно лыбился, а Потап опять переживал.

Все в своем репертуаре, короче.

По телевизору, помню, стихотворение Блока читали: «Так вонзай же, мой ангел вчерашний, в сердце острый французский каблук!» Похоже, Потап и против такого возражать не будет. Риали, как он любит говорить!

Ну, мчались мы, мчались, я думал, что без остановки и до города долетим, уже задремывать начал, как вдруг «газелька» остановилась. Шофер выскочил из кабины, кинулся куда-то в сторону, и я увидел, что под одиноким фонарем стоит покосившийся сарай с почти нечитаемой вывеской «Почтовое отделение», а на его стене висит ящик для писем. Шофер бежал к этому ящику, держа в руке конверт.

А-а!!! Почтовый ящик! Письмо! Мне же надо опустить мамино письмо!

Я выхватил из рюкзака помявшийся конверт, хотел сказать соседям, что сейчас вернусь, но и Стас Чернышов, и Ванюша Метелин спали, поэтому я молча выскользнул из машины и помчался к ящику.

Показалось, что Лили посмотрела мне вслед. Ох и надоела она своими взглядами!

Только шофер опустил свое письмо, как подъехал корявенький облупленный пикап с закрытым кузовом. На боку надпись «Почта». Из кабины выскочил тощий долговязый дядька в коричневой куртке, коричневых штанах и коричневой фуражке. Я, правда, думал, что у почтальонов форма синяя, да какая разница? Может, этот дядька просто подрабатывает, собирая почту в придорожных отделениях. Под ржавый, с облезлой краской, ящик (та еще рухлядь!) он подсунул темно-серый мешок (ну знаете, есть такие особые почтальонские мешки, которые вставляют в какие-то пазы, что ли, под ящиками) и стоял ждал, пока конверты в мешок упадут.

Я подбежал к почтальону и говорю:

– Подождите, еще мое письмо заберите!

– Сейчас, – отвечает он, – вытащу мешок, прямо в него бросишь.

Голос у него был хрипловатый, даже как бы скрежещущий. Горло болит, что ли?

Ну, всякое бывает.

Тем временем наш шофер со всех ног чесанул к «газельке»: наверное, испугался, что его шеф, то есть Потапов-олд, будет ругать, что долго стоим. А мешок заело: почтальон его дерг-дерг, да напрасно. И вдруг я слышу фырканье мотора и вижу, что «газель» взяла с места и помчалась прочь!

Наверное, шофер меня не заметил. Вот так номер!

– Эй! – кричу. – Подождите!

– Что, забыли тебя? – ухмыльнулся почтальон, наконец-то выдернув мешок и подставляя мне. – Бросай сюда свое письмо, садись в мой пикапчик – мы их мигом догоним.

Он держал мешок раскрытым, и, бросив мамин конверт, я невольно туда заглянул. Там оказалось всего два конверта: мой и, стало быть, нашего водителя. Оба лежали лицевой стороной вверх, и что-то меня в эту минуту зацепило, что-то бросилось в глаза, что-то показалось странным… Но сейчас было не до размышлений: надо догонять наших!

Почтальон забросил мешок в кузов, вскочил в кабину и открыл мне дверцу:

– Давай в темпе!

Я плюхнулся рядом, мотор взревел, пикап рванул вперед с такой скоростью, что меня аж в спинку сиденья вжало.

– Ого, – говорю, – мы их и правда быстро нагоним!

– Оглянуться не успеешь! – сказал он и засмеялся.

И тут я вдруг сообразил, что именно мне показалось странным на конвертах в почтовом мешке: на них были только имена и фамилии получателей, но не было адресов.

– Ничего удивительного, – буркнул почтальон, как-то угадав, что меня удивило. – Сюда опускают только такие письма. Для мертвых. У шофера вашей машины умерла дочь, которой было пятнадцать лет.

– Откуда вы знаете, что у него была дочь? – уставился я недоумевающе, и шофер повернул ко мне свое остроносое худое, со впалыми щеками темноглазое лицо:

– Глупый вопрос.

– А, ну да, конечно! – спохватился я. – Вы прочли имя на конверте.

Почтальон молча кивнул и снова повернулся к рулю.

– А про возраст откуда знаете? – спросил я, но он, похоже, не услышал и пробормотал:

– Ее отец уже шестнадцать лет приезжает сюда с новыми письмами для Людмилы Петровны Смирновой.

– Значит, его дочку звали Людмила Петровна Смирнова, – блеснул я сообразительностью. – А моего брата звали Алексей Васильевич Лесников. И он тоже умер шестнадцать лет назад. Моя мама верит, что он когда-нибудь прочтет ее письма. Но ведь это невозможно! И все эти письма написаны зря!

– Почему невозможно? – пожал плечами почтальон. – Они ведь в Ведеме умерли? В Ведеме. А там такие дела творились…

– Откуда вы знаете, что они умерли в Ведеме?! – чуть не заорал я.

– Я сам оттуда, вот и знаю, – хмыкнул он.

«Так Ведема, значит, не одичала и не ушла под землю?» – хотел спросить я, но почтальон снова заговорил:

– В тамошней больничке тогда умерли двое детей. Эта девочка и новорожденный младенец. Как раз в этот день. С тех пор в деревне не осталось людей. А родители этих детишек пишут своим умершим детям. Чувствуют себя перед ними виноватыми, наверное. Однако виновата только ведьма. Если бы не она, ничего бы не случилось. Хотя кто знает…

«Ведьма?!»

– Говоришь, Алексей Васильевич Лесников – это твой брат? – снова заговорил почтальон. – Ты не переживай: он это письмо и все другие обязательно прочитает. Только ты сам его передашь, договорились?

Ну и чувство юмора у этого типа! Приколдес, как выразилась бы Лили.

Интересно, почему она не попросила остановить нашу «газельку»? Страшная месть, что ли? Пусть, мол, этот противный Лесник как следует потрясется от страха?

– Смеяться уже можно? – спросил я ехидно – и онемел, уставившись на тот самый конверт, который мне дала мама и который несколько минут назад я сам бросил в почтальонский мешок! А потом мешок был закинут в кузов пикапа. Но теперь конверт оказался у меня в руках. Или этот фокусник умудрился выхватить его из мешка, чтобы так незамысловато разыграть меня?

– Лихо! – бросил я. – Вам бы в цирке выступать. Но где же я найду своего брата?

– А мы едем как раз туда, где он находится, – обнадежил почтальон.

И тут до меня дошло… Мы едем туда, где находится мой мертвый брат? На тот свет, значит, почтальон меня отвезет? Елки-палки, да ведь рядом со мной убийца!

Ну я и попал! Надо бежать, бежать! Он сейчас вытащит нож и пришпилит меня к спинке сиденья! Или пистолет выхватит!

– Пистолет? А зачем мне пистолет? – хмыкнул почтальон, снова поворачиваясь ко мне.

И я задохнулся…

У него не было лица!

Только что я видел его острый нос, темные глаза – теперь ничего этого не осталось! Вообще ни намека!

Передо мной маячило тусклое черно-зеленоватое пятно, а вместо волос и коричневой кепки виднелась какая-то коричневая короста. И одежды не было – тело оказалось покрыто такой же коростой!

Я отпрянул.

– Рано ты начал бояться, – захохотало лицо, которого не было.

Пятно жутко заколыхалось, и я словно услышал слова Потапа: иногда в деревню приходит человек, у которого нет лица, и если он заметит кого-то, то заберет его с собой.

Так это не ересь?! Это не выдумки?! И это безликое чудище сейчас заберет меня?!

А может, у меня бред? Может, я сошел с ума? Может, безалкогольное шампанское не совсем безалкогольное?!

– Не повезло просто. Не сошел ты ни с какого ума! – снова заржал почтальон, и снова зеленоватое пятно заколыхалось. А потом ко мне потянулась такая же зыбкая, нереальная, несуществующая рука – нет, не рука, а щупальце, нет – древесный корень…

Тут я и в самом деле обезумел. Отпрянул, ударился всем телом о дверцу. Мелькнула ужасная мысль, что она может быть заблокирована, однако дверь подалась как-то подозрительно мягко, и сразу мутная, зыбкая, темная зелень окружила меня… «Это он меня схватил!» – подумал я, но черно-зеленая муть рассеялась, и я на полном ходу вывалился на обочину дороги… нет, не на обочину, да и никакой дороги не было и в помине: я валялся в глубокой канаве – в овраге, можно сказать. Из земли тут и там торчали голые корни деревьев. Цепляясь за них, я кое-как выбрался из ямы и ломанул куда глаза глядят, лишь бы оказаться как можно дальше от этого пикапа и его жуткого водилы.

* * *

Сначала я вообще ничего не соображал – просто мчался невесть куда, пока окончательно не потерял представление о том, где нахожусь.

В лесу, это понятно. Но в какой стороне дорога? Куда идти?

Телефон, по закону подлости, остался в рюкзаке, а рюкзак – в «газели». Наверное, там уже заметили, что я отстал, вернулись к почтовому ящику, ищут меня, зовут… Лили точно шум подняла на весь лес, странно, что я не слышу! Ну вот разве что ее страшная месть продолжается… Да разве на Лили можно надеяться?!

– Ребята, я здесь! – заорал я, забыв, сколько времени мы ехали, сколько я метался тут и как далеко убежал. Но все-таки я прислушался: может, услышу рокот шоссе? Но нет, ни отзвука цивилизации – только тоскливо шумит лес под ветром, иногда начиная перебирать ветвями и стучать ими одна о другую.

Будто кости гремели, честное слово!

Я хотел было крикнуть снова, но прикусил язык.

Чего разорался, спрашивается?! А вдруг меня услышит почтальон?

Ха, почтальон! Он, конечно, такой же почтальон, как я торт «Наполеон»! Это чудище! Оборотень! Я меньше всего хотел, чтобы он меня услышал и притащился сюда вместе со своим черно-зеленым пятном вместо лица!

Стало как-то совсем холодно, я хотел было застегнуть свою безрукавку, но вдруг обнаружил, что на ней не осталось ни одной пуговицы.

Оторвались! Только нитки торчат на том месте, где они были! Неужели они оторвались, когда я вывалился из машины? Или их ободрал этот, как его, темно-зеленорожий? Может, эта нечисть коллекционирует человеческие пуговицы?

Ха-ха.

Ну, ерунда, конечно, однако я порадовался, что штаны у меня не на пуговицах, а на резинке. В спадающих штанах бежать было бы трудно, а я мчался со всех ног, поворачивал туда-сюда, надеясь или случайно отыскать дорогу, или запутать почтальона, если он все же пустился за мной вдогонку.

Тем временем в лесу стало темно. Луна взошла, но едва виднелась сквозь бледно-серые облака и светила совсем тускло: я почти ничего не видел и вынужден был идти с вытянутыми вперед руками, чтобы не наткнуться на какую-нибудь ветку и не выколоть глаза. А деревья, похоже, задались целью сцапать меня: честное слово, они подбирались все ближе и ближе! Я не сомневался, что они заодно с тем кошмаром, который то ли остался в почтовом пикапе, то ли преследует меня. Одно из этих деревьев оказалось особенно хищным: оно вдруг нагнуло ветку и вырвало у меня конверт! Тот самый, с маминым письмом!

– Отдай! – завопил я, но оно махнуло веткой, и конверт улетел невесть куда. Я погнался за ним – и внезапно очутился на поляне, посередине которой стояло только одно раскидистое дерево с толстенным, необъятным стволом. Облака от луны будто ветром сдуло, и я видел это дерево очень ясно. Оно было голым – без листьев, без коры, да еще с одной стороны его могучий, широкий ствол будто проказа изъела, таким он выглядел корявым. Ветви словно судорогой искривило; на одной из них болталась под ветром какая-то черно-серая тряпка – что-то вроде давно не стиранной простыни. Как ее в лес-то занесло, интересно?

А впрочем, мне это вовсе не было интересно – мне хотелось только одного: выбраться отсюда, найти какую-нибудь тропинку, которая вывела бы на шоссе!

Шагнул в сторону – ветер ударил мне в лицо, буквально швырнув ближе к дереву, более того – подбросив над ним!

Я даже испугаться в первый момент не успел, зато потом в моем распоряжении оказалось сколько угодно таких моментов.

Ветви, которые только что торчали в разные стороны, вдруг вздыбились и сомкнулись надо мной. Я оказался как бы в клетке из деревянных прутьев, которые стремительно сплетались между собой, выпуская новые и новые побеги: гибкие, пронырливые, как щупальца цепкие, колючие. Только одна ветвь по-прежнему была отведена в сторону – та, на которой болталась странная тряпка. И тут я разглядел, что это тощее человеческое тело – тело старухи в ветхой, обтрепанной одежде. Ветка пронзала тело насквозь, старуха была мертва уже давно: сухая, сморщенная потемневшая кожа обтягивала скелет…

Неужели это то, что ожидает меня? И никто не узнает, что случилось со мной – бессильным, безоружным…

Безоружным?!

Как бы не так!

У меня же есть нож, забытый нож!

Я сунул свободную руку (в другую уже накрепко вцепилась одна из веток) в карман, выхватил ножик, кое-как открыл его и вонзил в ту самую ветку, которая обвивалась вокруг моего запястья и норовила вползти выше.

Раздался пронзительный вопль (это вопило дерево, честное слово!), нож окрасился кровью… или это была какая-то красная жидкость, ужасно похожая на кровь, не знаю, да и какая разница – все равно гадость! Щупальце отцепилось, съежилось, и я принялся наносить удары по другим отросткам. Им это не понравилось, очень не понравилось! Они отпрянули от меня, однако дерево заскрипело, застонало, завыло, и я от неожиданности выронил спасительный нож. А потом и сам свалился на землю.

Я вырвался! Это невероятно, но я вырвался: я лежал у подножия кошмарного дерева, и высохшее тело мертвой старухи реяло надо мной словно знамя ужаса.

Да ведь это… да ведь это та самая ведьма, о которой говорил Потап! Та, которую повесили на дереве; та, которую иногда срывает ветром и уносит невесть куда, а на поиски ее отправляется человек без лица, вернее, с черно-зеленым пятном вместо лица, с которым я уже познакомился!

Тело той самой ведьмы висело надо мной, но я уже ее не боялся. Ведь мы вместе побывали в плену у дерева-урода. Старуха так и оставалась в этом плену, а я спасся. Но если бы не вспомнил про нож – пропал бы. Где же мой нож? Наверное, где-то здесь валяется!

Я начал шарить в траве, как вдруг над головой послышался шорох. Я вскинул голову и увидел, что высохший труп раскачивается прямо надо мной и, кажется, вот-вот свалится на голову!

Я разглядел мертвое лицо… показалось, что пустые глаза смотрят на меня, причем смотрят настойчиво, словно хотят мне что-то подсказать.

Ну все, шиз меня настиг! Да, я шизанулся, это точно, потому что все еще ползаю под этим кошмарным деревом, которое уже перестало вопить и, похоже, набирается сил, чтобы снова вцепиться в меня: ветки его опускаются все ниже и ниже.

Я вскочил и ринулся было прочь. Пробежал несколько шагов, как вдруг услышал громкий плач. Оглянулся на бегу: если из этого дерева может идти кровь, если оно может выть, рычать, стонать – то почему не может плакать?

Это плакало не дерево. Это был горький и жалобный плач ребенка.

Я остановился.

Наверное, мне показалось. Наверное, это очередной глюк. Откуда здесь взяться ребенку? И все-таки я остановился. Такой это был плач… такой горький, что я повернулся и шагнул в том направлении. Шаг, другой… у меня волосы встали дыбом, во мне все протестовало и словно бы молило при каждом шаге: «Не ходи, не ходи туда!» Не знаю, пошел бы я дальше, поддавшись жалости, или чесанул бы с прежней прытью в противоположную сторону, однако вдруг услышал крик:

– Санька! Санька, забери меня домой! – Это был тоненький детский голосок. Так мог кричать совсем маленький ребенок. Испуганный, заблудившийся, потерявшийся.

И он звал меня…

Я прекрасно понимал, что никакого ребенка здесь нет, что меня здесь никто не может звать, не может знать моего имени, что это морок, бред леса, в который я нечаянно ввалился, будто в ужастик, в страшилку, в какой-то фантастический фильм… я бы его с удовольствием посмотрел в свободное время, но оказаться внутри этого фильма, да еще в роли главного героя, мне совсем не хотелось!

Я все это прекрасно понимал, но остановиться уже не мог. А ребенок плакал все жалобней, я шел все быстрей, ругал себя, уговаривал, что надо драпать отсюда, но шел и шел, и вдруг понял, что мои ноги обвиты длинной веткой – вернее, это был корень, длинный, тонкий корень, и он тащил меня, онемевшего, одуревшего, все ближе и ближе к тому самому дереву, из щупальцев которого я только что вырвался.

Я заметался, озираясь, но ножа, который спас меня в первый раз, в траве было не разглядеть. Наклонился и попытался распутать корень, который тащил меня куда-то, – но сразу с отвращением отдернул руки.

Корень оказался крепким, скользким, вообще мерзким каким-то. Когда я брезгливо отшвырнул его, ладони мои были покрыты какой-то гадостью, похожей на кровь и слизь.

Я заорал от отвращения, и тут почувствовал сильный рывок, не смог удержаться на ногах и упал, и больно ударился о землю, и покатился в какую-то яму, попытался вскочить, но только неуклюже заворочался и сел.

И тут плач и хныканье, которые все это время не прерывались, утихли. Раздался тихий довольный смешок.

Что еще такое?! Я повернулся…

Я повернулся – и крик застрял в горле.

Передо мной на земле лежал маленький человекообразный уродец, выточенный из дерева. На теле были кое-где маленькие корявые сучки; голову вместо волос покрывала кора. И в то же время он шевелился как живой, он махал ручонками, улыбался! Глаза его были закрыты, но я чувствовал, что он на меня смотрит. А древесный корень… то, что я принял за древесный корень, тянулось из его живота, словно пуповина.

Помню, мама все время смотрела сериал «Склифосовский», я тоже смотрел: это же про медиков, мне про них все интересно, – ну и там часто показывали, как рождаются дети. Они соединялись с телом матери пуповиной. А это существо было соединено пуповиной с деревом, как если бы его родило дерево!

– Санька? – пропищал он. – Привет, братец.

Братец?..

Братец?!

– Наконец-то ты пришел, – продолжала пищать деревяшка. – Ну давай же письмо!

Все закружилось у меня перед глазами, но я потряс головой и немного очухался.

– Письмо? – повторил я тупо. – Какое письмо?

– Ну мамино письмо, конечно, какое же еще? Тебе же было сказано доставить его мне, – капризно протянул он. – Мне, Алексею Васильевичу Лесникову! Неужели ты его потерял, раззява?!

Я вспомнил слова почтальона, которые раньше казались жутким бредом. Ну что же, бред продолжался! А где письмо, я и знать не знал. У меня его отняло какое-то дерево!

Я тупо кивнул.

Деревянное личико уродливо сморщилось, раздался визгливый смех:

– Ладно, прощаю. Письмо ерунда. Главное, что ты сам здесь! Когда мы родились, я так и не смог тебя прикончить, но теперь-то сделаю это, дорогой братец! – Он схватился за пуповину и с силой, которая казалась невероятной в этом маленьком тельце, подтащил меня к себе.

Краем глаза я увидел какую-то дырищу между корнями дерева, которая придвигалась все ближе и ближе. Да нет, это не она придвигалась – это деревянный уродец волок меня туда, перебирая ручонками по пуповине.

Он задумал меня в эту ямищу затащить?!

И вот он вцепился мне в плечи, закрытые глаза оказались совсем близко, ротишко раскрылся – широкий, как пасть – и исторг какие-то булькающие утробные звуки:

– Да, да! Затащу! Убью! И твое сердце наконец остановится! Твое! Остановится!

Мое сердце точно бы остановилось, если бы я не вырвался из скользких ручонок деревяшки и не отшвырнул ее от себя.

* * *

Швырнул впечатляюще: уродец отлетел к самому дереву и, ударившись об один из толстенных корней (даже треск послышался!), замер неподвижно.

«Неужели я его убил?» – мелькнула мысль, которая меня ужаснула, но, на счастье, другая оказалась более разумной: «Невозможно убить того, кто уже умер!» Третью можно было бы считать пределом идиотизма, но лучше считать ее показателем того состояния, в котором я находился: «Если его невозможно убить – значит, он может снова очухаться и наброситься на меня!»

Я не стал разбираться в деталях: кое-как выпутался из пуповины, выполз из ямы и кинулся наутек.

Вокруг было ни светло, ни темно: откуда-то лился яркий, но в то же время призрачный не то белый, не то голубоватый, не то зеленоватый свет, но мне его было вполне достаточно. Я думал только о том, чтобы убежать как можно дальше от кошмарного дерева!

Я бежал, озираясь – и постоянно ощущал чей-то взгляд, устремленный на меня. Но постепенно дошло, что это не взгляд, а взгляды! Деревья, мимо которых я несся как угорелый, смотрели на меня!

Нет уж, хватит с меня мертвящего взгляда деревянного уродца!

Все время казалось, что он очухался и мчится следом, проворно перебирая ножонками, не то злорадно хохоча, не то плача от бессильной злобы, размахивая при этом пуповиной, как лассо.

Подумал с отчаянной надеждой: «Нет, наверное, я уснул в «газели», вот и мерещится невесть что. Сейчас доедем до города – и я проснусь. И окажется, что мы не останавливались около почтового ящика и письмо я так и не бросил.

Ну и ладно! Тем лучше! Я его просто выкину. Изорву в клочки и выкину, и не в почтовый ящик, а в мусорный! И постараюсь отговорить маму на следующий год ехать туда, где я был сегодня – или где мне казалось, что был…»

На бегу я заметил в чаще сбоку автомобиль и чуть не рухнул от изумления. Но это был не глюк – там в самом деле стоял автомобиль! Я видел его крышу – не то коричневую, не то красноватую. Правда, через нее проросло какое-то дерево, да и весь автомобиль покрылся травой и мхом так, что марку не различить.

Я не мог понять, что за лес окружает меня. Не сказать, что я такой уж знаток ботаники, но березу от елки, а дуб от клена все-таки отличу. И даже ясень мне знаком, и рябина, ну и липу узнал бы, особенно когда она цветет или ягодой покрыта. Но здесь деревья были одновременно и знакомые и незнакомые, как бы скрещенные между собой. И Потаповы рассказки всплыли в памяти: «Вон деревья, видите? Они вроде березы, а листья у них как у рябины, понятно? Такие только на этом кладбище растут!»

«Мутанты, что ли?» – с издевкой спросила тогда Лили.

Похоже, она была права. Стволы березовые, белые в черных черточках, но с веток осыпаются желуди, а листья разлапистые, кленовые, желто-красные… Значит, такие деревья растут не только на кладбище? Или кладбище и сюда дотянулось?

У меня мутилось в голове от этих мыслей, и в эту самую минуту впереди, в просвете между деревьями, показалась крыша избы. На ней, правда, торчало какое-то высохшее деревце, но я уже понял, что передо мной деревня.

Там наверняка есть какие-нибудь жители! И они помогут мне выбраться отсюда!

И тут что-то произошло… Сначала я почувствовал словно холодное дыхание со всех сторон, а потом увидел, что к обочине подступают не деревья, а люди! Все они казались одного роста, большеголовые, с покрытыми корой телами и деревянными, грубо вырубленными лицами. Они подходили с обеих сторон, молча, с опущенными руками, похожими на длинные ветви, оканчивающиеся множеством веточек-пальцев.

Это что, деревья ожили?! Я совсем спятил? У меня начались глюки?

И тут до меня донеслось чуть слышное шипение.

Еще только змей тут не хватало!

Но шипение издавала не змея, а зловонное белесое пятно, которое скользило от одного человеко-дерева к другому, прилипая поочередно к каждому стволу, как бы растекаясь по ним, и тогда плоть деревьев исчезала, оставляя только что-то вроде скелетов, которые делали несколько шагов, начинали мерцать как гнилушки и бесшумно рушились в траву. При этом пятно меняло цвет и делалось багровым.

Довольным становилось, что ли? Или, наоборот, злилось?

Если честно, точно знать не больно-то хотелось. Может, пятно действовало в мою пользу и мне стоило его поблагодарить, хотя бы мысленно, но уж очень оно было мерзким и воняло гадостно, а действовало против человеко-деревьев до того подло, что не благодарить его хотелось, а удрать подальше. Вдруг оно и впрямь прониклось ко мне симпатией и решит выразить ее объятием? И тогда я тоже рухну, словно древесная труха, в траву и уж точно отсюда не выберусь?

Я попытался убежать, однако ноги меня по-прежнему не слушались. И тут…

И тут среди человеко-деревьев возник, словно выкатился из чащи, какой-то лысый, пузатый, белокожий, коротконогий… посередине его брюха – как раз на том месте, где у нормальных людей пупок, – находился огромный глаз с тяжело нависшим веком без ресниц. При этом его мучнисто-бледное лицо было лишено даже крошечных гляделок.

Пониже глаза располагался разинутый гнилозубый рот.

Веко на животе шевельнулось, начало медленно подниматься, и я понял, что, если этот глаз откроется, мне придет конец, конец!

Ноги мои, похоже, смекнули, что им тоже придет конец, если не прекратят забастовку. Они очухались и понесли меня вперед, а потом припустили еще шибче, когда раздались стремительно приближающиеся шаги, вернее прыжки, какого-то быстро бегущего существа.

Я не обольщался насчет его доброжелательного отношения. В этом лесочке доброжелательностью к представителям рода человеческого и не пахло!

А деревня уже открылась передо мной: два-три десятка домиков разбросаны там и сям, на пригорке и в низинке. Чуть в стороне – поросшие елями развалины какого-то длинного одноэтажного дома. Может, там сельская администрация? Или как это раньше называлось – правление колхоза? Или больница?

Да какая разница, что там было! Сейчас во всех окнах выбиты стекла, в плафонах двух-трех уличных фонарей нет лампочек, заборы оплетены повиликой и еще какой-то травой… И тут я разглядел совсем близко, за забором, дом с целыми окнами, крылечко и открытую дверь!

Я почти добежал до этой избы, как вдруг в соседнем огороде, заросшем, как и все прочие, сорной пожухлой травой, засек боковым зрением человеческую фигуру – в просторном, кое-как запахнутом и ничем не подпоясанном халате, до того застиранном, что ни цвета, ни узора не различить; на голову нахлобучена шапка-ушанка.

Сначала я решил, что это пугало огородное, однако оно вдруг косноязычно прокричало:

– Эй, че-а-эк, ко меня, ко меня! – И приглашающе замахало длинными руками, на которые были натянуты черные перчатки.

Не пугало, значит!

Подумать, стоит ли отозваться на это приглашение, я не успел: позади раздался грозный рык и короткий звук, похожий на лай. «Пугало» подхватило полы халата и чесануло в свой дом, мелькая кривыми ножищами, обтянутыми черными трениками, а может, кальсонами.

В подробности я не вдавался: преследователь был совсем близко, и это, судя по рыку, было что-то кровожадное, вроде волка!

Я кинулся к посеревшему от дождей забору, ограждающему первую избу, распахнул кривую калитку, проскочил в нее и, не оборачиваясь, захлопнул, надеясь, что она шарахнет моего преследователя. Судя по чему-то среднему между воем, рыком и лаем, который до меня долетел, зверюге досталось, но вот калитка распахнулась вновь, потом опять захлопнулась. Преследователь ворвался во двор! Я в это время был уже на крыльце, влетел в открытые сенцы, потом ринулся в комнату, однако споткнулся о порожек и ничком плюхнулся на пол, а мой отставший было преследователь, не ожидавший, конечно, такой удачи, с размаху свалился мне на спину, и я затылком и шеей ощутил его распаленное бегом дыхание.

Щелкнули зубы… сейчас они вопьются мне в шею, перекусят позвонки…

* * *

Внезапно мимо протопали быстрые легкие шаги и раздался сердитый девичий голос:

– Вставайте! Развалились тут! Лучше бы дверь закрыли!

Захлопнулась дверь, рухнул с грохотом засов, потом девчонка еще более сердито крикнула:

– Да вставай же, Пепел! Превращайся скорей, а то он с ума сойдет, когда тебя увидит.

И я почувствовал, как тяжесть, давившая мне на спину, с пыхтением сдвинулась.

Стремительно повернулся, сел – и в самом деле чуть не рехнулся, увидев перед собой огромного пса, тело и голова которого были обугленными, обожженными, как если бы он упал в костер, но все-таки вырвался из него. Местами на теле не было шерсти, а та, что осталась, слегка дымилась, и даже искры по ней пробегали. Ошейник обгорел и едва держался, а изо лба торчал короткий штырек – черный и вроде бы тоже обгоревший.

Что-то жизнь моя стала удручающе однообразной в этих краях! Я то бегу со всех ног, то шлепаюсь в обморок. Вот и сейчас… теряю… теряю сознание…

– Эй, держись, ты же мужчина! – донесся до меня голос девчонки, и я почувствовал, как она уперлась мне в спину коленкой, вцепилась в плечи и сильно встряхнула.

Уплывающее сознание раздумало уплывать, пелена перед глазами рассеялась, и я отчетливо разглядел, как полусгоревший пес грянулся оземь и… и рассыпался кучкой пепла. Но в следующую минуту пепел закружился, принимая очертания человеческой фигуры. Да-да, я увидел тощие босые ноги, обгоревшие джинсы прикрыли эти ноги до колен, появилась грязная, в прожженных дырках футболка, из рукавов высунулись длинные ухватистые руки, сформировалась шея, а потом пепел сложился в голову с разлохмаченными волосами, на которой вылепились черты задорного мальчишеского лица, расплывшегося в улыбке и уставившегося на меня серыми глазами.

Не только глаза – и кожа, и волосы, и даже зубы, и, конечно, одежда у этого парня были серыми, тускло-серыми, как пепел. Ну да, он же восстал из пепла в буквальном смысле слова! Вот только торчащий изо лба штырек был по-прежнему черным, обугленным. И ошейник никуда не делся…

Это пес превратился в пепельного человека?!

Почему-то я не заорал, не плюхнулся снова в бесчувствии, а даже как бы не очень удивился. Впрочем, если бы я увидел подобное превращение в нормальной жизни – меня, конечно, сразу же в психушку можно было отправлять. Но в этом лесу ничего нормального мне еще не встречалось. Я как-то пообвыкся, можно сказать. Хотя поколачивало меня сейчас, конечно, однако значительно меньше, чем от встречи с деревянным братцем и с этим… как его там… у которого глаз на брюхе!

– А ты ничего, – ухмыльнулся бывший пес, – бегаешь быстр-ро! Твое счастье, а то бр-рюхоглаз уже буквально на хвосте висел. – Он отчетливо раскатывал звук «р».

– На твоем? – промямлил я, представив, как на обгоревшем хвосте обугленного пса висит жуткий брюхоглаз.

Очень точное название, кстати!

– Ясно, на моем, – кивнул бывший пес. – У тебя же хвоста нет. Хотя не факт. Может, ты его прячешь? С чего бы недочел тебе махал и звал «ко нему»? Наверняка почуял родственную душу! – И он зашелся коротким лающим хохотом.

– Да ладно тебе, Пепел, – сказала девчонка, которая по-прежнему стояла сзади и поддерживала меня за плечи. – Недочел вечно голодный, сам знаешь. Увидел незнакомца – ну и обрадовался: вдруг выпросит какой-нибудь еды.

Недочел, сообразил я, это «пугало» в шапке, неподпоясанном халате, черных перчатках и черных трениках, а может, кальсонах.

– Древо-птицы еще не вывелись, вот он и мается, – продолжала девчонка. – А яиц мало осталось: я почти все недозрелые в прошлый раз собрала. Не знаю, появятся они снова или нет..

– Сочувствую, – пробормотал Пепел. – Выходит, иногда быть мертвым лучше, чем живым. Хотя бы есть не хочется.

– Сомнительное преимущество, – фыркнула девчонка. – Эй, ну ты как? Сам сидеть можешь? Или рискнешь встать?

Понятно, что она обращалась ко мне. Я кивнул, поднялся на ноги – не слишком ловко, надо сказать, – и увидел ее.

Высокая, ростом с меня (а во мне метр семьдесят пять, чтоб вы знали), тонкая – не худая, а именно тонкая, как стрекоза, кудрявые каштановые волосы растрепаны, глаза темно-карие, как черешня или вишня переспелая, брови домиком, будто их хозяйка чему-то как удивилась однажды, так и продолжает удивляться. Платье синее в красный цветочек, довольно симпатичное, только на груди почему-то не застегнуто на пуговицы, а зашнуровано черными обувными шнурками с расхристанными концами. Поверх платья накинута вязаная серая кофта. Что-то в этой кофте показалось мне странным, только я не сразу понял что. На ногах серебристые кроссовки, немного испачканные, но явно фирменные. Помню, Лили такими же «прадами», купленными за совершенно конские деньги на каком-то хитром сайте, всем в классе мозг вынула. Ну, Лили – она может! Наверное, эта девчонка на том же сайте их покупала. За такие же деньги.

– Привет, – сказала она. – Меня зовут Коринна.

– Пес Пепел, – отрекомендовался пепельный. – Можно звать и Псом, и Пеплом. А ты кто?

– Александр, – пробормотал я, почувствовав, как вспыхнули щеки.

Коринна… Красивое имя, никогда такого не слышал. Только слишком монументальное. Я бы ее лучше Коринкой звал, такую тонкую-звонкую. Если она разрешит, конечно.

Я решил начать с себя и сделать первый шаг к уменьшительно-ласкательным:

– Меня вообще-то можно Сашей звать. Или Сашкой. Или Санькой. Кому как нравится.

– Мне нравится Александр-р, – сообщил Пепел. – Иногда так охота лишний раз порычать!

Коринка смотрела на меня улыбаясь, хлопая длиннющими ресницами и комкая на груди кофту. И я понял, что в этой кофте показалось мне странным. На ней не было пуговиц! Совершенно как на моей безрукавке. Петли были – а пуговиц ни одной. И, кстати, я смекнул, почему платье Коринки зашнуровано, а не застегнуто. На нем тоже не было пуговиц, вот какая штука.

Я растерянно огляделся. Впервые, между прочим, с тех пор, как сюда попал. Ну да, у меня были более важные дела: то созерцать превращения Пепла, то на Коринку пялиться.

Это какая-то кухня. Четырехконфорочная газовая плита, застеленная выцветшей клеенкой, на ней металлический закопченный чайник; над раковиной с заржавевшим краном – полка, застеленная пожелтелой бумагой с нелепыми вырезанными фестончиками по краям – видимо, для красоты; на этой полке – две тарелки с облупленным золотым ободком и такие же кружки… В застекленном буфете виднеется разнокалиберная посуда. Две табуретки у стола, покрытого такой же клеенкой, как на плите; у стола вместо одной ножки подложены толстенные книги, похожие на «Большую советскую энциклопедию» – я такую видел в школьной библиотеке. А кстати, это и есть «Большая советская энциклопедия» – разглядел название.

Странно… почему-то показалось, что я бывал здесь раньше – не знаю когда! – и все это мне знакомо: и мебель (правда, тогда у стола все ножки были на месте), и плита (газа, конечно, нет, поэтому плита и накрыта клеенкой, а раньше на ней что-то кипело в кастрюле и скворчало на сковородке), и грязно-желтый пластиковый телефон, который стоял на проржавевшей насквозь железной полке, приколоченной к стене…

Телефон! Телефон! Связь с внешним миром! Мой-то мобильник остался в рюкзаке, но теперь появился телефон! Хоть бы он работал, этот раритет!

Я схватил трубку, торопливо набрал домашний номер – Пепел злобно рыкнул по-собачьи, однако я уже крикнул во весь голос, отчаянно: «Алло, алло!» – но ответом была тишина, и я наконец сообразил, что не слышал гудка, когда снял трубку.

Телефон не работал.

Ну да, было бы странно, если бы он работал: провод-то оторван! А я и не заметил на радостях…

– Положи трубку, – шепнула Коринка, и в голосе ее звучал страх. – Пожалуйста, положи и больше никогда ее не поднимай!

– А то что? – буркнул я. – Боишься, эта рухлядь развалится?

– Во-первых, она уже развалилась, – рассудительно ответил Пепел. – А во‑вторых, никогда не знаешь, кто тебе ответит. Лучше, знаешь ли, не провоцировать здешнее чокнутое гипер-рпр-ростр-ранство!

Гиперпространство?! Ну надо же, какие слова этому псу известны!

Внезапно раздался громкий дребезжащий звук, и я аж подскочил от неожиданности: ведь это телефонный звонок! Коринка и Пепел схватили друг друга за руки и замерли. В глазах у Коринки ужас, а Пепел был теперь не серым, а белым, честное слово! То есть он от страха побледнел?! Ничего себе…

– Ну вот, – прошелестел Пепел. – Спровоцировали-таки!

Вдруг возникла мысль – поразительная, честное слово, и она в самом деле поразила меня, как штырек, который вонзился Пеплу в лоб. Я осознал, что перестал удивляться невероятному, всей этой невероятности, в которой оказался.

Мне было не по себе, мне было, честно признаюсь, даже страшно, но все происходящее я теперь воспринимал как данность. Вообще все! И то, что было, и то, что есть, и то, что будет.

Как это написано в «Солярисе»? «…Не делай ничего. Владей собой. Будь готов ко всему. Это невозможно, я знаю. Но ты попробуй. Это единственный выход».

Да, похоже, придется поступать именно так, а всякие вопли «этогонеможетбыть!» пусть канут в Лету. Кстати, если кто не знает, это такая река в древнегреческой мифологии, куда валится все, что надо забыть. Или не надо, но оно все же забывается…

Между тем неработающий телефон с оборванным проводом продолжал трезвонить.

Может быть, когда я бросил трубку, то нечаянно надавил на какой-то звонильный рычажок и его заклинило?

– Он не успокоится, пока ты не снимешь трубку, – пробормотал наконец Пепел. – Ты набирал номер – ты и должен взять трубку. Только ничего не говори! Ничего не говори!

Мысль, которая мне внезапно пришла, – показатель того, насколько уже всерьез я воспринимал все, что здесь происходило. Я подумал: а вдруг это мама позвонила? Она же беспокоится, куда я пропал, где потерялся! Наши-то все вернулись, а меня нет, и она, конечно, сидит у телефонов – и городского, и мобильного, – ждет звонка! И вот кто-то позвонил, номер определился – и она теперь перезванивает…

Да! И несмотря на то что провод оборван – звонок прошел! Я верю, что это возможно! «Этогонеможетбыть!» лежит на дне Леты и не трепыхается!

Я схватил трубку и чуть не заорал радостно: «Алло! Мам, это ты?» – но Коринка метнулась вперед и так вцепилась ногтями мне в руку, что я натурально окосел от боли. Дернулся было, но она держала крепко, уставившись мне в глаза, и это был такой взгляд, что я словно услышал ее мысленный крик: «Молчи, молчи, молчи!!!»

И тут до меня отчетливо долетел знакомый голосишко, который был настолько пронзительным, что разносился по всей кухне. Во всяком случае, Коринка и Пепел его услышали и уставились на меня с ужасом и любопытством:

– Ну что, Санька? Добрался до своих? Думаешь, отсидишься у них? Думаешь, я оставлю тебя в покое? Зря! Я же сказал, что твое сердце теперь должно остановиться, как раньше остановилось мое! Во всем виновата наша прабабка! Она уже за все заплатила – заплатишь и ты. Ты мне должен – ты мне должен шестнадцать лет счастливой жизни! И ты мне их отдашь… Ну ладно, дыши пока. Я тебе еще позвоню. И ты, это, лучше трубку сразу бери, а то ставни вышибу!

В трубке раздались короткие гудки, а потом в окно что-то сильно шибануло – настолько сильно, что ставни ходуном заходили, а стекло задребезжало. Потом громко хлопнула калитка – кто-то ушел со двора.

Волоча за собой пуповину небось!

Я опустил трубку на рычаг – осторожно так, осторожненько… Ну да, меня этот братский монолог впечатлил. А кого бы не впечатлил, интересно?!

– Хорошо, что ты молчал, – еле слышно шепнула Коринка. – Если им не ответишь, они, может быть, отвяжутся.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

Она опустила голову и пробормотала:

– Когда мы только сюда попали, я позвонила домой: не заметив, что провод оборван. Конечно, никто не ответил. Но через минуту раздались звонки. Я схватила трубку и заорала: «Мама! Папочка!» В ответ раздался голос – какая-то девчонка бубнила: «Миламиламиламила…» Голос был не злой, скорее жалобный, но леденящий душу. – Коринка поежилась: – Меня до сих пор бьет дрожь, как вспомню. А еще… Ты, когда бежал сюда, не заметил во дворе качели?

Я пожал плечами:

– Ты что, какие качели?! Я думал, за мной какое-то чудище гонится, ну и бежал сломя голову.

– Это я гнался, – гордо заявил Пепел. – Я вполне гожусь на роль чудища!

– Нашел чем хвастать, – отмахнулся я. – Рассказывай, Корин… на.

К сожалению, на уменьшительно-ласкательный суффикс у меня решимости пока не хватило.

– Мы по дурости оставили ставни открытыми, и я увидела, как эти качели раскачиваются, – продолжала Коринка. – Однако на них не было никого, кто бы их раскачивал. Но приглядевшись, я заметила тень… тень качелей и человека, который на них сидел. Это была тень какой-то девочки. Она раскачивалась и что-то бубнила себе под нос. Наверное, то же самое, что в трубку: «Миламиламиламила…»

Каринка обхватила себя за плечи, словно ее вдруг зазнобило.

Да уж, зазнобит, наверное!

– Потом заскрипели ступеньки крыльца, как будто по ним кто-то поднимается. Я бросила трубку – оказывается, так и стояла, вцепившись в нее! После этого голос утих и тень девочки исчезла. А качели продолжали раскачиваться. И только когда мы заперли дверь, а потом Пепел закрыл ставни, качели остановились. С тех пор мы стали очень осторожны.

– Как-то это против всех мифологических правил, – сказал я задумчиво. – Не то чтобы я такой уж знаток, но читал кое-какие фэнтези. Нежить не отражается в зеркале и не отбрасывает тени. А эта девчонка отбрасывала, как вы говорите.

– Эх, – вздохнул Пепел, – здесь сплошные противоречия, никаких закономерностей не найдешь.

– А тебе кто звонил, можешь сказать? – тихо спросила Коринка.

– Да! – подхватил Пепел. – Кому ты так на хвост наступил, что он сюда приперся и грозит тебе?

– Не знаю, – забормотал я. – Это такой маленький деревянный человечек, покрытый корой. Глаза у него закрыты, но он все видит, я чувствовал его взгляд! Он к тому ужасному дереву пуповиной привязан… прикован… пришит… Не знаю! Как он добрался сюда – ведь он же деревяшка? Эта его «пуповина» безразмерная, что ли? Резиновая? Латексная? Стретчевая? Но ведь не может…

«Этогонеможетбыть» забулькало из глубины Леты, явно намереваясь всплыть, и я умолк.

– Ну, не такая уж он деревяшка, если во двор проник, – задумчиво проговорила Коринка. – Значит, что-то человеческое в нем есть.

– Ничего в нем нет человеческого! – закричал я. – Он меня чуть не задушил, чуть не прикончил!

– За что? – спросили хором Коринка и Пепел.

– Понимаете, у моей мамы родились близнецы. Здесь, в Ведеме, в местной больнице. Но выжил один я. Мама до сих пор из-за этого мучается. А деревянный уверяет, что он мой умерший брат. И в смерти его виноват я. Слышали, что он болтал по телефону?

Коринка и Пепел одновременно кивнули.

– Поняли, что мне лучше не общаться с ним?

Они опять кивнули.

– Но я… я, честно говоря, из-за этого деревянного братца и попал сюда.

– Пришел его проведать, что ли? – ухмыльнулся Пепел.

– Да нет, нет, но… я должен был письмо опустить в почтовый ящик.

– Письмо?! – ахнула Коринка. – А кому оно было адресовано?

– Алексею Лесникову, – сообщил я. – Меня зовут Александр Лесников, ну а брата звали бы Алексеем…

Коринка и Пепел переглянулись.

– Странная фамилия, – пробормотала Коринка. – Похожа на русскую.

– Еще бы, – усмехнулся я. – Я русский, и фамилия у меня русская.

– Ты русский?! – Она вытаращила свои вишнево-черешневые глазищи. – Ну надо же… Но ты просто потрясающе говоришь по-французски! Как будто это твой родной язык!

Теперь вытаращились мои глаза. Обыкновенные, кстати, серые.

– Извини, конечно, но я по-французски знаю четыре слова: «пардон», «мерси», «дежа вю», «бонжур». Ах да, еще «мадам» и «мсье».

– Зря скромничаешь, – усмехнулась Коринка. – Мало встретишь иностранцев, которые так безупречно говорят на нашем языке.

– На каком на вашем? – озадачился я.

– Да на французском, конечно! Это я тебе как чистокровная француженка и потомственная парижанка говорю.

«Хорошенькая девчонка, просто блеск, но, увы, крышей поехала, – подумал я и сочувственно вздохнул. – Наверное, она уже давно здесь, в этой деревушке, находится. Я за один день чуть не чокнулся, поэтому ничего удивительного, что Коринка не в себе».

Я где-то читал, что с сумасшедшими нельзя спорить. Надо, наоборот, поддерживать их заблуждения. И я по мере сил поддержал:

– Для француженки ты просто суперски говоришь по-русски.

– Спасибо за комплимент, конечно, – засмеялась Коринка, – но я по-русски знаю только «привет», «спасибо» и «до свидания». Так что я говорю по-французски.

– Да нет же, – воскликнул я, – ты говоришь по-русски!

Быстро же я забыл, что заблуждения сумасшедших надо поддерживать… Ну да, привычки-то нет!

Послышался какое-то странный звук, напоминающий сдавленный лай. Как будто пес хотел подать голос, но зажимал себе пасть свободной лапой. Или даже обеими.

Я посмотрел на Пепла. Коринка тоже. Он и в самом деле старательно зажимал себе пасть, то есть рот, и не лапами, а руками, и с трудом сдерживал смех. Под нашими взглядами он опустил руки и громко расхохотался. Дал себе волю!

– Вы чудаки, – наконец проговорил он. – Каждый из вас говорит на своем языке! И я говорю на своем – на собачьем! Ты же понимаешь, Коринна, что мы из Франции куда-то перенеслись? Очень может быть, что и не в России находимся, а в каком-то… гипер-рпр-ростр-ранстве!

Похоже, это любимое слово Пепла. Наверное, потому что в нем аж три звука «р», а значит, можно подольше порычать.

– Ну ладно, – продолжал он, – наш новый друг сюда угодил недавно и еще не привык к здешним маразмам. Но если ты, Коринна, не удивляешься, когда на твоих глазах убитый молнией пес оживает, и даже принимает человеческий облик, и даже разговаривает, причем куда более красноречиво, чем, к примеру, недочел, – так почему ты не веришь Александр-ру Лесникову?

– Ну вот не могу поверить, – развела Коринка руками. – Ладно, Пепел, ты ожил и превращаешься, ладно, кругом маразмы, как ты говоришь, но язык… это что-то такое… понимаете, это что-то такое, что всегда со мной, я не могу его потерять даже здесь!

– Пора привыкнуть называть кошку кошкой, а не крутиться вокруг горшка[1], – буркнул Пепел, и я аж поперхнулся.

Вот это глубина собачьей мысли! Вот это образность! Вот это красноречие!

Видок у меня, наверное, был здорово ошарашенный!

Пепел покосился на меня и задрал нос:

– Я четыре года рос и воспитывался в очень образованной семье. Папа Коринны юрист, мама работает в Национальной библиотеке, ну в той, которая находится на рю Друо в бывшем дворце Ришелье. У нас по выходным только классическая музыка дома звучит. В каждой комнате огромный книжный стеллаж, и вообще… они так красиво, выразительно говорят! Вот я и поднабрался премудрости.

У Коринки сделалось тоскливое выражение лица, и я решил перебить разболтавшегося пса, который так бестактно напомнил ей о доме:

– Я хотел спросить…

Я хотел спросить, как они сюда попали, из Франции-то. Ну как можно угодить из Франции в бывшую деревню Ведема, которой, вполне вероятно, вообще не существует?! Вы можете себе это представить? Я – нет. Поэтому очень хотел задать этот вопрос. Но Пепел меня в свою очередь перебил:

– Мы вроде начали говорить о твоем письме. Интересно, оно из тех писем, которые приходили сюда?

– Чего?! – Тут я про свой вопрос и вообще про все на свете забыл. Чуть было не уронил на пол челюсть, но вовремя представил, каким идиотом в эту минуту выгляжу, и быстренько закинул ее на место. – Приходили письма – сюда? Письма для Алексея Лесникова? Да как это могло быть – они же без адреса!

Пепел как-то странно махнул назад ногой, а потом, будто спохватившись, опустил ее и задумчиво почесал в затылке рукой.

Я едва удержался от смеха. То есть он по собачьей привычке хотел в затылке ногой, в смысле задней лапой, почесать?! Нет, ну правда – пес есть пес, от себя не убежишь!

– Как и почему они приходили сюда – это большой вопрос… – протянул Пепел. – Вообще вопросов море. Но для начала, наверное, надо эти письма Александр-ру показать.

– Надо, – согласилась Коринка, приглашающе махнула рукой и выскользнула из кухни в коридорчик, а оттуда начала проворно подниматься по лесенке, ведущей на второй этаж.

Эвона че! Двухэтажная изба! Так вот почему я еще издалека разглядел ее крышу и сухое дерево на коньке!

Ступеньки скрипели совершенно беспощадно; на фигурных балясинах лежали деревянные, прочные, отшлифованные до темного блеска перила. Я провел по ним рукой и задел крохотный сучок. Нет, он меня не оцарапал, он тоже был отшлифован то ли рукой мастера, то ли временем, однако я его почувствовал. И опять, как тогда на кухне, возникло странное ощущение, будто я здесь уже бывал, уже поднимался по этим ступенькам, касался этих перил и натыкался на этот сучок.

Я только сейчас обратил внимание, что кругом разливается все тот же беловато-голубовато-зеленоватый свет, который удивил меня в лесу и который я принял за лунный.

– Что здесь светится?

Коринка пожала плечами:

– Не знаю. Здесь нет ни луны, ни солнца, ни дня, ни ночи. Воздух, наверное, сам светится.

– Гипер-р-пр-ростр-ранство, – многозначительно прорычал за спиной Пепел, и мы вошли в комнату.

В глаза сразу бросились прогибающийся под тяжестью старых, запыленных книг стеллаж, а в углу – изразцовая голландка[2]. Я такие только в кино видел и на книжных иллюстрациях. А эту вспомнил…

Двери когда-то были покрашены в белый цвет, но теперь краска съежилась и облупилась. Обои в цветах и листьях местами отклеились и повисли, местами оборвались и валялись на полу.

Коринка взглянула на меня виновато и прошептала:

– Я боюсь здесь порядок наводить. Мне все время кажется, что кто-то в доме есть. Кто-то вот-вот сядет в качалку и будет довязывать плед…

Через ручку красивой плетеной качалки был перекинут разноцветный плед. Его бросили недовязанным: рядом в корзинке лежали клубки шерсти и толстый пластмассовый крючок, когда-то голубой, а теперь выгоревший почти до белого.

Я взглянул на плед – и все понял. Нет, не все, но очень многое! Во всяком случае, понял, почему мне кажется, будто я бывал здесь раньше.

Бывал, да, но только однажды и очень недолго – час, не больше, пока мама с бабулей собрали кое-какие самые нужные вещи, бросив все остальное: эти книги, которые громоздились на просевших от их тяжести полках, и ножную швейную машинку, и тонкие, с позолотой, бокалы, стоящие в дубовом серванте, и кухонную посуду, и даже не прикрыли дверцу старинной голландки… На самом деле это жила во мне мамина и бабулина память, в том числе память о гладких перилах и об этом недовязанном пледе.

Дома у нас есть почти такой же: его связала бабуля, когда они с моей мамой жили уже в городе, но не могли забыть этот дом, из которого им пришлось однажды спешно уезжать, можно сказать бежать. Бежать из родного дома в деревне Ведема…

Но странно – дом я помнил, пусть через память мамы и бабули, однако почему им пришлось уезжать в такой спешке, не знал. Кажется, раз или два пытался расспрашивать, но толку от этих расспросов не было.

Может быть, это как-то связано со смертью брата? Он, в смысле деревянный человечек, сказал, что во всем виновата наша прабабка.

Уж не ее ли тело нанизало на ветку кошмарное злобное дерево?

Оно что, наказало ее за это убийство? Загадка…

Так дерево доброе или злое? И что ж сделала эта старуха?

«Твое сердце теперь должно остановиться, как раньше остановилось мое! Во всем виновата наша прабабка! Она уже за все заплатила – заплатишь и ты. Ты мне должен – ты мне должен шестнадцать лет счастливой жизни!» – твердила деревяшка.

То есть наша прабабка оставила меня в живых, а Леху нет? Почему она выбрала меня, а не его? Или это вышло случайно? Почтальон уверял, что в смерти двух детей виновата какая-то старуха. Прабабка была, наверное, старая – ведь само слово «прабабка» уже старое!

Значит, она имела какое-то отношение к здешней больнице? Работала там? Она была акушеркой? Или педиатром? Значит, интерес к медицине у меня наследственный?

Наследственность, скажу я вам, какая-то такая… сомнительная.

Однако на чьи слова я полагаюсь? Кому верю? Почтальону, который втащил меня в это, как выразился бы Пепел, «гипер-р-пр-ростр-ранство»? Или деревяшке, которая жаждет моей смерти, потому что в свое время кто-то перед этой деревяшкой провинился? Да почтальон и деревяшка какой угодно поклеп на кого угодно возведут!

Но, с другой стороны, почему мама с бабулей бежали из Ведемы, оставив тут прабабку? Почему ни словом о ней мне никогда не обмолвились? Виновата она была? Нет?

Может быть, я найду ответ в письмах, которые мама отправляла Лехе, Алексею Васильевичу Лесникову?

Где они?

И тут я обнаружил, что держу в руках небольшую пачку конвертов. Мне их, видимо, передали, пока я стоял столбом, задумавшись.

Перебрал конверты. Некоторые помяты, некоторые пожелтели – это, наверное, самые первые. На всех мамин почерк. Все адресованы Алексею Васильевичу Лесникову.

Пятнадцать штук. Да, пятнадцать. Шестнадцатое письмо не дошло. Оно осталось где-то в лесу – небось тоже на какую-нибудь ветку нанизано!

Конверты не распечатаны. Мерзкая деревяшка их даже в руки не брала! Непонятно, почему братец, узнав, что я потерял последнее письмо, так распыхтелся. Из чистой вредности? Да, похоже на то.

Хотя нет, скорее из грязной! Из грязной вредности.

Между прочим, на конвертах нет почтовых штемпелей. Значит, почтальон, забрав их из ящика, приносил прямо в дом? И теперь нужно ожидать его нового визита?!

Стоп. Надо спросить, сколько времени Коринка и Пепел находятся здесь. Может, они помнят, как появлялись письма?

– Пепел, да ты посмотри! – вдруг раздался голос Коринки. – Это ведь мои пуговицы! Как они сюда попали?!

Я оглянулся. Коринка и Пепел отошли в сторонку – наверное, чтобы мне не мешать, и наклонились над письменным столом, на котором лежала толстая книга, а рядом стояла большая разноцветная металлическая коробка. Пепел держал крышку, а Коринка с изумлением перебирала пуговицы, которыми эта коробка была набита.

Я только головой покачал. У нас дома пуговицы хранились точно в такой же коробке с Дедом Морозом на крышке! Только у нас коробка поновей, а эта уже довольно облупленная.

Но я не на коробку смотрел, а на книгу. Название у нее было очень интересное, но не для слабонервных, честное слово! «Синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания крови в акушерской практике. Практическое руководство». У кого же это хватало силы разума разбираться в диссеминированном внутрисосудистом свертывании крови? Или хотя бы понимать, что значат эти слова?!

Я открыл книгу и на титульном листе увидел аккуратную надпись: «Из книг Фаины Демидовой».

Что?!

Мою бабулю зовут Фаина Даниловна Демидова.

Значит, акушеркой была никакая не прабабка, а моя бабуля?!

Мамина девичья фамилия тоже Демидова. Она стала Лесниковой, когда вышла замуж за моего отца.

Выходит, кого из двух младенцев оставить в живых, выбирала не какая-то неведомая прабабка, а моя дорогая бабуля?!

Почтальон назвал виновницу смерти детей старой ведьмой.

В этом году бабуле исполнилось пятьдесят шесть, это я точно знаю: мы ее недавно поздравляли, звонили в Екатеринбург. Я понимаю, конечно, что это возраст преклонный, но все-таки на старуху она не тянет даже при самом яростном эйджизме. И на ведьму не похожа – она красивая и сейчас, мы по видео часто общаемся.

Но странно, что бабуля никогда не работала в медицине. Я помню, она была нянечкой в нашем детском саду, за это меня туда взяли вне очереди. А мама доучивалась на юрфаке, теперь она в прокуратуре работает…

Кто же все-таки эта «старая ведьма»?! Кто моя прабабка?

Когда мама с бабулей сломя голову бежали отсюда – что случилось с ней, с этой не известной мне женщиной? Наверное, ей тогда было уже за семьдесят. Жива она сейчас? Это бабулина мама? Но тогда странно, что у нас нет ее фотографий, и вообще о ней ни слова не упоминалось. Стоп… а может, она имеет какое-то отношение к моему покойному отцу? Фамилии-то ее я не знаю, как тут угадаешь?

– О чем ты так задумался, Александр-р? – выдернул меня из размышлений голос Пепла. – Посмотри сюда – может, и твои пуговицы здесь окажутся?

Пепел и Коринка высыпали пуговицы из коробки с Дедом Морозом на пол и, стоя на коленях, перебирали их.

– Вот это мои! – Коринка радостно показала четыре круглые ярко-красные пуговки с каким-то узором.

– Ну здорово, поздравляю, – промямлил я.

– Эти от платья, а если поискать, наверное, и от кофты найдутся! – тараторила Коринка.

Интересно, кто и сколько лет эти пуговицы собирал? Тоже моя прабабка? Наверное, она не только вязала, но и шила – вон машинка стоит.

Внезапно вспомнилось: вот я вывалился из ужасного пикапа, обнаружил, что у меня оборвались пуговицы, и подумал про почтальона: «Может, эта нечисть коллекционирует человеческие пуговицы?»

Меня опять затрясло.

А вдруг это его коллекция?!

Да ну, ерунда: как почтальон может сюда попасть?

Как-то может… Письма ведь откуда-то взялись! А пуговицы?

– Откуда ты знаешь, что это именно твои пуговицы? – спросил я Коринку. – Тут таких красненьких полно, еще красивее есть. Почему ты не пришила давным-давно какие-нибудь подходящие по цвету? Наверное, лучше другие пуговицы пришить, чем со шнурками ходить.

– Я совершенно точно знаю, что это мои пуговицы, – радостно сообщила Коринка. – Мое платье от «Селин» – это знаменитый модный дом, – и у «Селин» была коллекция, где на пуговках изображены главные достопримечательности Парижа. Их делали по особому заказу. Вот здесь, посмотри, – она протянула мне открытую ладонь, и я впрямь увидел на пуговках какие-то изображения. – Видишь? Узнаешь?

– Ну ладно, Эйфелеву башню и Триумфальную арку узнал, – кивнул я, приглядевшись, – видел по телевизору. А что там еще?

– Это собор Сакре-кер и Пирамида в Лувре, – пояснила Коринка.

Сакре-кер и Лувр – какие слова…

Господи боже, она ведь и правда француженка! Иностранная подданная – в заброшенной русской деревне. Вернее, в несуществующей русской деревне! Тут бы со своей прабабкой разобраться, а приходится думать, как отправить обратно во Францию Коринку и Пепла – потом, когда мы отсюда выберемся.

Стоп, надо сначала выяснить, как они вообще сюда попали! Я ведь ничего о них не знаю. Если есть вход, через который они проникли сюда, – возможно, там же находится и выход? А вдруг и у меня получится вместе с ними выбраться отсюда той же дорогой, какой они пришли?

Ага, из нереальной деревни выбрался бы в реальный Париж, неслабо так… «Бонжур, пардон, мадам…» А дальше? Как там у Грибоедова? «Ни звука русского, ни русского лица!» Уж-жас-с… Да ладно, не беда, Коринка и Пепел не дали бы пропасть на первых порах, отвели бы в посольство Российской Федерации, а оттуда меня как-нибудь отправили бы домой.

Я только открыл рот, чтобы спросить, как все-таки эти французы тут оказались, а Коринка говорит:

– Ты спросил, почему я не пришила другие пуговицы. Да я и эти пришить не смогу. – И невесело рассмеялась: – Здесь нет иголок. Нитки есть, вон в той коробочке лежат, а иголки ни одной. Я все обыскала. Ну все-все, можешь мне поверить! Только в этом доме искала, конечно, потому что здесь безопасно.

– А почему здесь безопасно? – удивился я.

– Ты имеешь в виду причину безопасности или ее проявления? – подал голос Пепел.

Вот же пес, а?! Слова в простоте не скажет.

– Слушай, а ты в прошлой жизни кем был? – повернулся я к нему.

– Как это кем? – вытаращился Пепел. – Псом, понятное дело. Ты ж меня видел не превратившимся. Пепельным лабрадором я был. Вот ее, Коринны, пепельным лабрадором. Уникальная масть, между прочим!

– Ладно, а в позапрошлой? – допытывался я.

– Не знаю, не помню, а что?

– Думаю, ты был ученым. Профессором каким-нибудь.

– Ну, спасибо! – раскланялся Пепел. – Но почему ты так решил?!

– Сильно умно говоришь! Одно «гипер-р-пр-ростр-ранство» чего стоит! А ты понимаешь, что это вообще значит?

– Конечно, – кивнул Пепел спокойно. – Так называется пространство, в котором больше четырех измерений.

– Ты был профессором физики, это точно! – засмеялась Коринка. – Мне стыдно! Я ведь тебя на поводке водила и даже на цепочке!

«И днем и ночью пес ученый все ходит по цепи кругом!» – чуть не ляпнул я, но, к счастью, промолчал. Было о чем подумать в связи с ответом «профессора физики»!

Ну да, в гиперпространстве больше чем четыре измерения, то есть не только длина, ширина, высота и время. Обычные законы физики в гиперпространстве пасуют: например, можно перемещаться со скоростью даже больше трехсот километров в секунду, то есть опережать скорость света. Но гиперпространство – это не обязательно космические приключения, другие планеты, все такое. Именно через него проходят коридоры, связывающие разные времена и разные пространства. И оно переменчиво! В нем нет ничего постоянного! Но что́ именно, какая сила изменяет это самое гиперпространство? Мне кажется, его изменяет объект, который попал в эту безумную субстанцию, испытывает ее воздействие – но одновременно является и субъектом, который на него влияет. Его воображение, его радость, его страх, его совесть, в конце концов, делают из небывальщины то, что ей самой и не снилось! Да взять хоть тот же «Солярис» Станислава Лема. Одним из параметров гиперпространства была больная совесть Криса Кельвина, Сарториуса, Снатра, Гибаряна. Кто-то из героев говорил: «Содержание моих галлюцинаций, каким бы оно ни было, мое личное дело», – но это было вовсе не его дело, потому что эти галлюцинации начинали жить своей жизнью, формировали окружающее, они воздействовали на Океан, хотели того или нет! А что формирует ту Ведему, в которой мы с Коринкой и Пеплом оказались? О моей больной совести и речи нет, потому что гнусные инвективы деревяшки ни фига не заставили меня комплексовать! Я ни в чем перед своим мертвым братом не виноват. Я просто хочу знать, знать, знать, почему сюда попал! И зачем сюда попали французы.

А они в самом деле французы? То есть настоящие люди?..

Ладно, Пепел такая же нежить, как мой братец и почтальон. А Коринка? Кто она? Какая-нибудь гиперпространственная русалка, которая оказалась в Ведеме, чтобы сначала задурить мне голову, а потом свернуть шею?

А мож, они шпиены? А я тот самый Штрилиц, за которым тащится парашют?

– Я прямо вижу, как у тебя колесики в голове вертятся, – ухмыльнулся Пепел. – Говори, о чем задумался?

– О том, как и зачем мы все сюда попали, – ляпнул я, решив, что прямой путь – кратчайший к достижению цели. – Я вам про себя все рассказал. А вы здесь откуда? Французы в России – как очутились?!

– Мы с Коринной прошли через «Пети Сентюр», – печально вздохнул Пепел.

Я насторожился. Интересная новость! Они попали сюда через какой-то «Пети Сентюр»! Что бы это значило?.. «Маленький пояс», вот что! Не знаю, откуда я это знаю, но откуда-то знаю…[3]

– Что за пояс?

– Это старая железная дорога в Париже, – пояснила Коринка.

Железная дорога?! И что, она аж до России тянется? Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, едет поезд запоздалый? Пройти по шпалам больше трех тысяч километров (или сколько там до того Парыжу?) пешком этой парочке вряд ли бы удалось за короткий срок: у Коринки кроссовки не стоптаны и платье не изорвано, да и раненый, обожженный пес умер бы, если бы их путешествие длилось долго. Значит, попали сюда быстро. И скорее всего, Пепел был ранен именно в это время…

– «Пети Сентюр» была первой кольцевой железной дорогой в Париже, – пояснила Коринка. – Ее построили в 1852 году вокруг центральной части столицы гораздо ниже уровня города, хотя для этого пришлось пробиваться через скальные породы. Наткнулись на месторождение кремния, правда очень небольшое, его даже разрабатывать не стали. После сооружения «Пети Сентюр» перемещаться по городу стало гораздо проще. Но в 1934 году начали строить метро, и старую дорогу забросили. Часть ее вообще закрыли. Открытые места превратили в места для прогулок: шпалы и рельсы убрали, насыпали гравий. Скалистые стены заросли деревьями и кустами, где живут белки, ежи, даже лисы! Ходили слухи, будто в 1940 году, когда боши[4] уже обосновались в Париже, какой-то гитлеровский ученый проводил там опыты с деревьями. Они росли неимоверно, отрывались от каменных стен, а в грозу чуть ли не человеческими голосами говорили… Много чего говорили. Словом, старушечий бред. Опыты запретили, когда несколько бошей из числа оханников от страха умерли. Но гулять там было классно и в наше время! Спускаешься туда, например, на вокзале Отей или Муэтт, бредешь до какого-нибудь старого тоннеля, потом проходишь через него, выходишь опять на открытое место, снова идешь через тоннель…

Так, рельсы-рельсы, шпалы-шпалы отпадают. Дорога кольцевая.

– Говорите, там старые тоннели?.. – задумчиво спросил я, вспомнив здешние деревья. – Это через один их них вы сюда попали? И не через тот ли, где деревья болтали?

Пепел так передернулся, что с него даже пепел посыпался, а Коринка чуть ли не истерически закричала:

– Да, не надо, не надо! Это… это ужасные воспоминания!

– Ужасные, – подтвердил Пепел. – Ты думаешь, только человеку нелегко вспоминать свою трагическую гибель? Можешь мне поверить – псу не легче.

– Все псы попадают в рай, – ляпнул я.

– Может быть, – вздохнул Пепел, – но если здешнее гипер-р-пр-ростр-ранство – это рай, то я, наверное, предпочту ад.

– Слушай, Коринка, – сказал я, но тут же спохватился: – Извини, можно я тебя буду так называть? А то Коринна звучит очень уж пафосно. А мы тут как бы друзья…

– Ну давай называй, – хихикнула она. – Очень мило. Мне нравится!

– Это ты хорошо придумал, Александр-р, – снисходительно кивнул Пепел. – Мне тоже нравится.

– Так вот, Коринка… ты хочешь выбраться отсюда?

Она только глазами сверкнула:

– Без вариантов.

– И ты, Пепел?

– А ты как думаешь?!

– Я думаю, что мы должны быть совершенно откровенны друг с другом. Знать все детали того, как попали сюда и почему. Я вам о себе все рассказал. А вы впали в истерику от самого простого вопроса. И вообще… с чего вы, например, взяли, будто никто из здешних не может даже во двор войти, если в них не осталось хоть чего-то человеческого? Выяснили это эмпирическим путем?

– Они просто сюда не лезли, никто не лез, кроме недочела, тени девочки на качелях и твоей знакомой деревяшки. Даже… Древолаз, – выдохнула Коринка и так задрожала, так стиснула свою кофту, так зябко обхватила себя за плечи, словно изо всех щелей вдруг подуло ледяным ветрищем.

Да меня тоже, если честно, мороз пробрал.

– Это кто ж такой?

– Это часть Древа зла, – неохотно заговорила Коринка. – Как бы его воплощение, похожее на человека. Древо зла стоит на месте, а Древолаз ходит по деревне, по лесу… и не знаю, где еще бывает.

«Древо зла, – подумал я. – Древолаз… Древо лаз, Древо зла… Да это почти одно и то же! Все понятно!»

– Хватит крутиться вокруг горшка, – повторил Пепел ту фразу, которая меня недавно восхитила. – Придется Александр-ру все рассказать.

– Ну ладно, слушай… – пробормотала Коринка. Она повздыхала, набираясь храбрости, и начала, наконец: – Я уже говорила, что мы гуляли по «Пети Сентюр». С утра накрапывал дождь, и я взяла с собой зонтик. Пепел бежал чуть впереди, а я читала месседж[5], который мне прислал Дени́.

– Дени?.. – пробормотал я не без удивления.

– Это мой… – Коринка запнулась было, то тут же пояснила: – Это мой друг.

Друг-то друг, но глаза у нее стали такими нежными! Коринка словно смотрела в прошлое, когда рядом был этот самый Дени.

Я сразу понял: не фиг мне таращиться на Коринку. У нее есть Дени. Да и вообще, Париж, Франция, чужая страна, с Наполеоном наши воевали… и, несмотря на «Нормандию – Неман», никаких амуров-тужуров – только деловое сотрудничество.

– Значит, я читала месседж Дени, и вдруг как хлынуло! – продолжала Коринка. – Такой ливень обрушился! Загремел гром. Я вообще боюсь грозы, а тут как-то особенно перепугалась, кинулась в тоннель, выронила телефон, даже не заметила где и как. Я тащила Пепла за собой. Зонтик заело, он никак не закрывался, и вдруг… вдруг стало очень светло и в тоннель влетел… огненный шар! Я сразу поняла, что это шаровая молния: недавно по телевизору показывали, что этим летом их появляется больше обычного. И этот огненный шар подплывал к нам все ближе и ближе. Запахло озоном. От шара протянулись какие-то нити, как будто щупальца. Я от страха заслонилась зонтиком, вместо того чтобы бросить его, – вообще перестала соображать! – а шар все приближался и приближался. Наконец до меня дошло, что его притягивают металлические прутья зонта и что сейчас меня молнией ударит и убьет! Но Пепел бросился вперед, схватил зубами зонт… и в это мгновение молния всеми своими щупальцами в него вцепилась. Зонт отлетел в стену тоннеля, оттуда посыпались камни, и один вонзился Пеплу в лоб. А в стене образовалась дыра. Оттуда высунулись ветки деревьев! Из стены, из камня, понимаешь? Пепел весь вспыхнул, я кинулась к нему, начала стаскивать с себя кофту, чтобы сбить пламя, но не успела: нас вдруг втащило в эту дыру и потащило, потащило, казалось, нас деревья из рук в руки, ну, из веток в ветки передают… Пепел стонал, хрипел, выл, я ничего вокруг не видела… – Коринка закрыла лицо руками.

– Ну ладно, хватит, – с жалостью пробормотал я.

Ну не мог я смотреть на нее, такую несчастную! Ей достались переживания пострашней моих! И черт с ним, с этим Дени!

– Нет, погоди, я еще не рассказала самое главное, – упрямо качнула головой Коринка. – Это важно! Нас вышвырнуло из дыры, но я никак не могла понять, где мы оказались. Этот полусвет мертвенный, и лес шумел так страшно, и ветер завывал, и кругом метались какие-то тени не то людей, не то деревьев, не то каких-то чудовищ, и стоял оглушительный вой. А Пепел умер у меня на руках. Мой пес, мой друг! Мне его подарили, когда я пошла в коллеж четыре года назад… Родители Дени подарили! Поблизости стоял дом, я дотащила до него Пепла – сама не знаю как. Я не могла его бросить. Сидела над ним и рыдала. И вдруг я увидела у забора женскую фигуру. Она была очень худая, словно бесплотная, еле держалась на ногах под ветром. Шепот ее был еле слышен: «Уходите отсюда! Есть только один дом, где вы будете в безопасности. Он с другого края деревни, поспешите туда, но больше никуда не заходите, не то попадетесь Древолазу! Никто из нелюдей в тот дом не зайдет – только те, в ком хоть что-то осталось от них прежних…» – Коринка перевела дыхание, и Пепел взял ее за руку, словно пытаясь ободрить. Она продолжила: – Казалось, я попала в какой-то жуткий фантастический роман, меня будто вставили между страниц и переплели вместе с ними под одной обложкой!

– Аналогично, – пробормотал я. – То же самое и мне казалось: будто влип в какую-то дурацкую фантастику.

– А старуха твердит: спешите, мол, уходите отсюда! И не возвращайтесь никогда, если не хотите пропасть. Я не знала, как быть с Пеплом, я не могла его бросить… так и сказала старухе. Она всмотрелась, потрогала камень, который еще в тоннеле ему в голову вонзился, и сказала: «Это громовая стрелка!»

– Громовая стрелка? – переспросил я. – Бабуля рассказывала, что Илья-пророк – это русский святой – бьет такими стрелами дьявольские силы. Но какие дьявольские силы могли быть в Пепле?!

– Да ты слушай дальше! – воскликнула Коринка. – Значит, старуха сказала: «Это громовая стрелка. Так вот, значит, для чего вы здесь… Конечно, «зеленое зло» ее случайно прихватило, но вышло, что не зря! Не бойся, твой пес жив!» И тогда я увидела, как Пепел превращается! Ну ты сам знаешь, как это впечатляет, Саша! Пепел еще ничего не соображал, был в полусознании, но хоть мог ноги передвигать. Старуха велела ни в коем случае не вытаскивать у него из головы эту стрелку.

– Гр-ромовую стр-релку, – уточнил Пепел, не упустив возможности порычать. – Только если кого-то надо спасти от смерти, добавила старуха, тогда можно ее ненадолго вытащить. Но потом нужно сразу же снова воткнуть в голову, не то я сдохну.

– А старуха все шелестела: «Скорей, скорей! Когда придете в тот дом, крепче запирайте двери! Никогда не выходите оттуда поодиночке! Не заходите в другие дома! Спешите, спешите!» – Коринка взволнованно перевела дыхание. – Мы спустились с крыльца и побежали как могли быстро. Я заметила, что у меня на одежде нет пуговиц, но это была такая ерунда по сравнению со всем прочим! Ну, словом, мы бежали, а старуха то была рядом, то летела над нами, и все тело ее словно шелестело: «Быстрей! Спешите!» Я думала, что у меня начались галлюцинации, что это какой-то безумный бред – но вот мы добрались до этого дома, взбежали на крыльцо, перевели дух – и вдруг Пепел застонал, завыл…

– Меня как ледяной плетью хлестнули, – мрачно добавил Пепел. – Это было предупреждение, которое нам потом еще не раз пригодилось! Знак ужаса! И так заломило лоб, голова ну прямо раскалывалась!.. Я бы с удовольствием выдернул стрелку, но Коринка не позволила.

– А ты чувствуешь этот знак ужаса? – спросил я у Коринки.

Она покачала головой:

– Только Пепел чувствует.

– Я тоже ничего такого не чувствовал, – с сожалением сообщил я.

– Наверное, это потому, что вы живые, а я нет, – предположил Пепел. – А здешнее гипер-р-пр-ростр-ранство не слишком-то похоже на мир живых!

– Слушайте, слушайте! – вдруг заорал я. – Если вы вошли сюда через какое-то отверстие, вдруг через него можно выйти обратно?!

– Думаешь, мы не обыскали все, что могли, в окрестностях того дома? – невесело вздохнула Коринка. – Каждую щель обшарили. Ничего там даже похожего нет. Но это уже было потом. А тогда… Ну, значит, Пепел застонал, завыл! Я оглянулась и увидела человека, который огромными скачками несся по улице. «Это Древолаз!» – прошелестела старуха и упала около калитки. Я хотела вернуться и помочь ей встать, но в это время все вокруг осветилось каким-то темным зеленым огнем, мрачным, пугающим, и я увидела, что это мерцает лицо того человека, который приближался к дому. «Скорей в дом! Закрывайтесь!» – раздался хрип старухи. Мы вбежали в дом и заперлись. Припали к окну и увидели, как человек с темно-зеленым лицом подхватил тело старухи и остановился, вглядываясь в наше окно. У него не было ни рта, ни носа, ни глаз, но в то же время мы чувствовали его взгляд. Его тело казалось покрытым корой, кора была на голове…

«Да это же почтальон! – осенило меня. – Древолаз – тот самый почтальон! Это просто невероятно!»

Можно было смеяться, конечно. Но я изо всех сил старался не заплакать при мысли о своей невероятной, ну просто уникальной невезухе!

– Мы понимали, что он ищет нас, – продолжала Коринка. – Забились в угол, не зная, видит он нас или нет. Потом услышали его голос – как скрип веток под зимним ветром: «Больше, старая ведьма, ты никому не скажешь ни слова!» Наконец он исчез. И старуха исчезла тоже. Уже потом, гораздо позже, мы увидели ее тело, нацепленное на ветку Древа зла. Я так плакала… ведь это мы погубили ее!

– Нет, не вы, – угрюмо сказал я. – Она уже давно висит на этих ветках. Много лет. Иногда ее срывает ветер, и тогда Древолаз отправляется на поиски. Если бы вы попались ему, он забрал бы вас с собой… боюсь представить, что с вами было бы.

– А ты откуда об этом знаешь? – удивилась Коринка.

– Слышал от людей, – буркнул я неприветливо. – Не здесь. Еще до того, как сюда попал.

– Ну, это понятно, что до того, – ухмыльнулся Пепел. – Где бы ты здесь людей, кроме Коринки, нашел?!

– А что, правда никого нету?! – ужаснулся я. – Неужели никого?!

– Мы их не видели, – пожала плечами Коринка. – Слушай, а за что эту старуху на дереве повесили?

– Не знаю, – буркнул я еще более неприветливо. – Откуда мне знать? Думаешь, Древолазу нужны какие-то причины? Но куда важней, почему старуха сказала: «Так вот, значит, для чего… Все не зря!» И про какое-то «зеленое зло». Значит, вы сюда не просто так попали, а для чего-то?!

Коринка растерянно пожала плечами:

– Да, я тоже об этом все время думаю. Но ничего не знаю, ничего, тем более про «зеленое зло»! – И вдруг она встрепенулась: – Ой, я только сейчас поняла… Эта старуха знала, что в этом доме безопасно, потому что это ее дом! Как ты думаешь, Саша?!

– Ну это совсем необязательно, – пробормотал я, – мало ли что…

– Стоп, стоп! – воскликнул вдруг Пепел. – Напрашивается логический вывод…

Я сразу понял, какой логический вывод тут напрашивается. Если старуха привела Коринку и Пепла в свой дом и если сюда приходят письма на имя моего брата, стало быть, старуха и мой брат – родственники. Да и я, значит, их родственник.

Нет, я к этому выводу был еще не готов. Я не готов был это публично признать!

Поэтому взмолился – для отвода глаз, конечно, но и в самом деле проголодался здорово:

– Слушайте, давайте что-нибудь поедим, а? У вас есть хоть какая-то еда?

– Ты хочешь есть? – подозрительно прищурился Пепел. – Симптоматично…

– В каком смысле? – спросил я, малость струхнув.

– Это подтверждает, что ты живой человек! – захохотал Пепел.

Ох уж эти мне человеко-псы!..

– Пошли, пошли, конечно, я тебя накормлю, – засуетилась Коринка, выходя на лестницу. Пепел устремился за ней как верный пес, я шагнул следом. Но споткнулся и с отвращением уставился на пачку писем, которые так и держал в руках.

Я не хотел их видеть. Я не хотел их читать! Я не хотел знать, какие ласковые слова мама обращала не ко мне, а к чудищу, которое меня чуть не задушило!

Я сунул эту чертову пачку на полку – за книги. Пусть письма тут и остаются. Больше я к ним не прикоснусь. Никогда и ни за что!

И заспешил вниз по лестнице.

* * *

– Это что, яйцо вкрутую? Или курятина?! – с изумлением спросил я, пережевывая мясо, которое было в то же время похоже на вареное яйцо. – Вы их в лесу насобирали или настреляли? Из чего, из лука? Или сетью ловили? А приготовили как? Неужели газ все-таки есть? Тогда зачем плиту накрыли?

– Газа нет, и плита не работает, – засмеялся Пепел, который с очень странным выражением лица наблюдал за нами жующими. Я так и не понял, зависть это была или презрение. Я вспомнил, что мертвые не хотят есть. В голове не укладывалось, что Пепел мертв, но то, что мы с Коринкой живые, очень утешало!

– Ты не поверишь, но мы это не готовили, – сказала Коринка сконфуженно. – Оно как бы сырое.

Я чуть не подавился!

– Дары здешней природы, – развела руками Коринка. – Древо-птицы. Пока они в скорлупе, содержимое булькает как яйцо, а стоит отколупнуть скорлупу – мгновенно становится вареным, вяленым… не знаю каким.

– А сварить слабо? – с трудом выговорил я, раздумывая, то ли проглотить то, что у меня во рту, то ли выплюнуть.

Выплюнуть постеснялся.

– Не волнуйся, ешь, – ухмыльнулся Пепел. – Я несъедобное нюхом чую. Все-таки я пес, хоть и бывший. Инстинкты сохранились.

– К тому же здесь невозможно развести огонь, – сообщила Коринка. – Мы сто раз пытались. Нашли поленницу в сарае, отличные дровишки, пересохли за… ну не знаю, за сколько лет. Но зажечь их нечем, хотя Пепел, когда превращается в головешку, рассыпает множество искр. Вдобавок мы тут среди книг нашли старые школьные тетрадки какого-то Васи Лесникова. Ими отлично разжигать костер. Но ничего не получается: искры сразу гаснут, бумага не успевает загореться.

– Ну надо же, – прохрипел я.

Захрипишь тут!

Тетрадки Васи Лесникова… Моего отца, который умер еще до моего рождения, звали Василием Дмитриевичем Лесниковым.

Значит, это и правда его дом! Здесь жили он, моя мама, бабуля, а еще…

Та самая старуха!

– А вода? – спросил я, подливая в свою кружку воды из большого медного закопченного чайника. – Вода откуда?

– Здесь неподалеку речка. Вода там чистая, безопасная, – сказал Пепел. – Есть яблони в некоторых садах, сливы, смородина – Коринка говорит, что есть можно.

– Фрукты-ягоды – да, можно, хотя они кисловатые, конечно, – смешно сморщилась Коринка. – Но пусть лучше кислые, зато безопасные. А один раз Пепел не успел меня предупредить, я от него отошла и увидела грядку с зеленью. Ботва совсем как у морковки! Потянула… И за хвост вытащила что-то вроде змеи! Оранжевое, толстое, извивающееся! К счастью, вовремя спохватилась, разжала пальцы, и оно снова ввинтилось в землю. С тех пор ничего растущего из земли даже не пытаюсь сорвать. Не знаю, правда, что будет, если нам придется здесь торчать еще неизвестно сколько. От еды, которая здесь хранилась, ничего не осталось. Консервы есть опасно, мука и крупа зачервивели, печенье превратилось в труху…

– Значит, наша задача – смотаться отсюда как можно скорей, – провозгласил Пепел, и я мысленно проголосовал за это всеми своими конечностями. – Тем более что древо-птицы наверняка улетят, когда похолодает. Есть будет в самом деле нечего.

– Может, если сегодня Пепел не услышит знака ужаса, мы дойдем до птице-древа и покажем его тебе, – пообещала Коринка.

– Так птица-древо или древо-птица? – уточнил я.

– А тебе не все равно, слушай? – лениво протянул Пепел. – Ты не в Ботаническом саду, здесь на деревьях табличек нет. Как назвали, так и назвали, faciant meliora potentes.

Я уронил вилку:

– Чего?!

– Это по-латыни, – вмешалась Коринка. – Feci quod potui faciant meliora potentes – «я сделал что мог, кто может, пусть сделает лучше». В России в школах разве не изучают классическую латынь?

– Конечно изучают, – не раздумывая, бросился я прикрывать державу и Минобр. – И я в курсе, что это выражение значит. Просто я в шоке, как лихо Пепел шпарит по-латыни.

На самом деле латынь у нас в школах, сами знаете, не преподают, и я был не в курсе, что значит это… как его там… faciant meliora potentes. Но у меня дома есть толстенный Латинско-русский медицинский словарь: я ведь уже говорил, что потихоньку готовлюсь в мед. Довольно много терминов выучил и не перепутаю, к примеру, fascia pectoralis, грудную мышцу, с fascia parotidea, мышцей околоушной железы. Так что мы тоже не лыком шиты!

Впрочем, учитывая, что в теле человека около шестисот сорока мышц и у каждой есть латинское название, мне еще учиться да учиться.

– К нам гости, – раздался голос Пепла.

Коринка шагнула к окну и прильнула к щелке в ставнях:

– Это недочел! Смотрите, что он делает!

Мы с Пеплом тоже приникли к ставням.

Тот тип в черных трениках и халате стоял у самой калитки и грыз какую-то палку. Рожа у него при этом была самая жалостная, и он то и дело принимался причитать:

– Эй, че-а-эк, меня кусить давать. Кусить меня давать! Давать, давать!

– Волшебное слово сказать забыл, – пробормотал я.

– Может, он его вообще не знал, – хмыкнул Пепел.

– Нашли время хихикать, – сердито оглянулась Коринка, – он есть хочет, а вы издеваетесь. Я вынесу ему чего-нибудь. Вон половинка яйца-мяса осталась, два яблока… А то он с голоду до того дойдет, что грибы есть начнет.

Я хотел было спросить, а что плохого в том, чтобы есть грибы, но тут Пепел рявкнул:

– С ума сошла?! А сама с голоду до чего дойдешь? Неизвестно, когда удастся отсюда выбраться. Мне-то все равно, а вам с Александр-ром чем питаться? Надо беречь припасы.

– Ну, одно яйцо-мясо и два яблока нас не спасут, – запальчиво возразила Коринка. – А смотреть, как живое существо умирает с голоду, я не могу. Но постараюсь объяснить недочелу, что у нас больше ничего нет.

– Как ты ему объяснишь? – фыркнул Пепел. – Из окошка покричишь, что ли? Я тебя туда не пушу. Сам отнесу, если уж на то пошло.

– Да он тебя только увидит – наутек бросится, – сердито сказала Коринка.

– Ничего, – хладнокровно возразил Пепел. – Ты положишь еду в мисочку, а я оставлю ее за воротами. Вернется и съест, ничего с ним не сделается.

– Ты что?! – окончательно разозлилась Коринка. – Он, конечно, недочел, но все-таки более или менее разумное существо, неудобно ему предлагать есть с пола!

– А я? – обиженно спросил Пепел, подпуская в голос слезу. – Я всю мою прошлую жизнь так ел! С полу, из мисочки потрескавшейся… А я разве не разумное существо?!

– Разумное и очень хитрое, – улыбнулась ему Коринка. – Мисочки твои были пусть старые, но из знаменитого руанского фаянса. Так что не прибедняйся. И вообще – хватит спорить. Говорю же, отнесу еду сама. – Она положила оставшееся яйцо-мясо и яблоки в облупленную эмалированную миску. – А вы оставайтесь здесь.

– Еще чего! – так и взвился Пепел.

– Угомонись, – велела Коринка. – Я даже калитку открывать не буду, не беспокойся. Через забор подам ему миску, поговорю быстренько и сразу вернусь.

– Может, хотя бы нож возьмешь? – пробормотал я, проводя ногтем по лезвию столового ножа, который лежал на столе. Не, ну правда, черт его знает, этого недочела – может, он вообще антропофаг. Схватит Коринку, перекусит ей горло – и все, конец, и ничем мы с Пеплом не поможем, даже я с моими медицинскими познаниями, весьма хилыми, если честно. – Возьми на всякий случай.

– Эх, тебе еще так много удивительных открытий предстоит здесь совершить! – вздохнула Коринка. – Мы уже пытались брать с собой ножи, когда уходили из дому. Но это бесполезно. Как только выходим во двор, ножи превращаются в какую-то противную мягкую субстанцию. Нет, ну правда – как будто сделаны из смеси ваты с соплями, – пардон, конечно.

Она передернулась, а я вспомнил свой нож, оброненный под деревом… я не сомневался, что это было то самое пресловутое Древо зла. Наверное, он тоже превратился в такую субстанцию.

– Если честно, – пробормотала Коринка, – я вряд ли смогу ударить недочела ножом. Ладно бы какое-нибудь чудище. Но недочел все-таки немножко, самую малость хотя бы – человек…

– Ну я-то с тобой могу пойти? – не выдержал я.

– Ну ладно, иди, – наконец согласилась Коринка, но тут же уточнила: – Только ты к калитке близко не подходи. В сторонке встань, чтобы недочел тебя не заметил.

– Какие нежности… – процедил Пепел, но Коринка отмахнулась:

– Лучше засовы подними.

Пепел послушно потащился к дверям, и наконец мы с Коринкой вышли в этот бледно-лунный полусвет.

Недочел маячил за забором, то подпрыгивая, то поднимаясь на цыпочки, причитая:

– Меня кусить давать, скоро-быстро! Давать скоро-быстро!

– Он еще и командует! – проворчал было я, но закашлялся.

Какой странный здесь воздух! Поначалу, когда я только попал сюда, был так ошарашен случившимся, что ничего не чувствовал, кроме страха, а сейчас просто задохнулся от густого, дурманящего аромата влажной травы и привядшей листвы. Ну да, мы ведь в лесу, в огромном лесу, лес царствует здесь и завоевывает бывшую деревню.

А вот и качели, о которых рассказывала Коринка. Вокруг полусгнивших веревок заплелась повилика, от сиденья остался лишь обломок дощечки. Испытывать качели на прочность нормальным людям не рекомендуется, они только для призраков – для девочек, от которых осталась лишь тень, бубнящая «Миламиламила…».

Что-то меня будто кольнуло в голову, какая-то догадка осенила, такая неожиданная, странная – и в то же время до такой степени похожая на правду, что я даже замедлил шаги, даже споткнулся…

В этот момент все и произошло!

Недочел подпрыгнул, поднявшись чуть ли не до пояса над забором, наклонился над ним и, одной рукой вырвав из рук Коринки миску с едой, в то же мгновение подхватил девчонку и поднял ее над забором так легко, словно она весит не больше этой миски. Не опуская онемевшую Коринку на землю, он высыпал в разинутый рот еду, отшвырнул миску, перехватил Коринку обеими руками и, крепко прижимая к себе, помчался к лесу.

– Стой! – заорал я и метнулся к калитке.

Рванул ее – заперта!

Мимо пронесся какой-то серый вихрь, крикнув голосом Пепла:

– Через забор!

Впрочем, я уже и сам догадался. Не помню, как перевалился через забор, как выбежал из деревни, как врезался в лес. Пепел несся-летел-свистел-вился впереди… Не могу описать нормальными словами, как он передвигался – впрочем, мне тогда уж точно было не до подбора эпитетов, – но, кажется, я тоже мчался достаточно быстро, и видок у меня, наверное, был еще тот, потому что близко подступающие к тропинке деревья натурально отшатывались.

Как я ненавидел сейчас эти деревья, этот мир, это проклятое Древо зла, которому, как я понимал, здесь все подчинялось и которое заставило недочела совершить такую подлость! Ведь Коринка пожалела этого поганца, отдала ему последнюю еду – а что из этого вышло?! Что за мир такой поганый?! Коринка такая чудесная, такая нежная – а этот недочел сцапал ее, будто хотел сожрать.

А если он и правда людоед?!

Потемнело в глазах, и пришлось изо всех сил сжать кулаки, чтобы ногти вонзились в ладони и физическая боль изгнала пугающие мысли.

Немного помогло – во всяком случае, зрение вернулось, и я разглядел, что в конце тропы, по которой мы бежим, виднеется поляна, а в середине ее стоит раскидистое дерево с толстенным стволом. Что-то было знакомое, до ужаса знакомое в его очертаниях, и я невольно начал спотыкаться, когда сообразил, куда ж это мы с Пеплом примчались: к тому самому дереву, на ветвях которого покачивалось высохшее тело старухи, а под корнями гнездилась деревяшка, которая называет себя моим братом.

К Древу зла, короче!

Пепел остановился и помахал рукой: иди, мол, сюда – а я не мог заставить себя сдвинуться с места. Как говорится, еще свежи воспоминания…

Пепел в два прыжка подскочил ко мне:

– Не бойся, Древолаза сейчас нет, я уверен. Мне был бы дан знак ужаса. А недочел бежал в этом направлении, я видел его почти все время. Если он спрятался где-то здесь, мы его найдем.

Я изо всех старался скрыть дрожь. Задрал голову и вгляделся в переплетение веток, которые совсем недавно были моей клеткой.

Клетка была пуста. Уф… но куда же недочел утащил Коринку?!

Только сейчас заметил, что тропа, по которой мы прибежали, раздваивается, немного не доходя до Древа зла. В прошлый раз этих тропинок не было, точно не было! Или я настолько ошалел тогда, что ничего не замечал?

– Ты направо, я налево? – предложил я, стараясь говорить как можно спокойней, хотя, понятное дело, даже намека на спокойствие не испытывал.

– Не надо, – покачал головой Пепел, – лучше держаться вместе. Эти тропинки такие… непростые, знаешь ли. Если обойдем дерево по одной, ничего не изменится. Все останется вот так же, как ты сейчас видишь. А если пройдем по другой – увидишь и ужасную рану на Древе зла, и человека, которого оно обглодало до костей.

– Человека?! – ужаснулся я. – Ну и тварь…

– Ладно, теряем время! – рявкнул Пепел. – Давай руку, иди за мной, не отставай. Штука в том, что я тут один раз только проходил, ну и забыл, по какой тропке идти сначала, по левой или по правой. Ладно, пошли по правой. – И он быстро повернул на тропу, которая огибала дерево справа. Я потащился следом.

Мы довольно быстро обошли Древо зла. Ничего не изменилось.

– Значит, это обычная тропа, – сказал Пепел. – Теперь ты еще крепче за меня держись. Я, если честно, в первый раз так и не дошел до конца. Пришлось возвращаться и набираться сил. Если станет совсем худо, скажи, что больше не можешь, и закрой глаза. Так и иди, держись за меня, я тебя выведу. Понял?

– Понял, – буркнул я.

Мы повернули налево, в другую сторону от трупа старухи, но я не удержался и оглянулся на нее.

Глупости, конечно, но мне показалось, что пустые мертвые глаза смотрят на меня с жалостью.

…Ну как описать то, что я увидел? Дерево с той стороны выглядело ужасно. Кто-то в ярости воткнул в ствол десятка два ножей, несколько сабель и топоров, которые так и остались торчать в стволе. В нанесенных ими ранах застыло что-то гадостное – словно блевотина сочилась из ствола, да еще с потеками крови! Виднелись вроде бы следы зарубцевавшихся ожогов… Но это было еще не самое страшное. Через несколько шагов перед нами открылось углубление в стволе – большое такое углубление, в котором виднелось что-то вроде кресла. Сначала показалось, оно сделано из палок, оструганных добела, но приглядевшись, я понял, что это человеческие кости – человеческий скелет.

Сиденьем был согнутый невообразимым образом позвоночник. «Columna vertebralis» – вдруг всплыло в уме латинское название…

Подлокотником кресла служил череп. Из его пустых глазниц высовывался тонкий корень, похожий на ту «пуповину», которую таскал за собой мой деревянный брат. Вообще все это жуткое сооружение оказалось скреплено такими корнями. Раскрытые ребра были спинкой кресла, а венчали ее тазовые кости. Наверное, предполагалось, что в них следовало поудобней устраивать голову, когда садишься…

Можно подумать, что я столбом застыл перед этой жуткой картиной, но на самом деле нет: только глянул – и, как говорится, она врезалась мне в память. Я зажмурился, но перед глазами по-прежнему маячило сплетение костей, перевитых отростками и корнями Древа зла.

Тут что-то дернуло меня за руку. На счастье, я сообразил, что это Пепел тащит меня вперед, и не заорал с перепугу.

– Очнись! – прошипел он. – Брюхоглаз идет! Прячься за ствол!

Ветка, на которой висела старуха, слегка поскрипывала. Мы припали к земле как раз под ней.

– Брюхоглаз за ягнятами пришел, – шепнул Пепел. – Видишь?

И я в очередной раз чуть не рухнул от изумления, увидав чуть поодаль целую «плантацию». На земле лежали плоды, немного похожие на дыни. Рядом, свернувшись, дремали какие-то существа, покрытые белой кудрявой шерстью и очень напоминавшие ягнят. Наверное, это были более зрелые плоды. Трое или четверо таких «ягнят» бродили вокруг и щипали траву.

То есть они тоже плоды?!

– Что же это?.. – начал было я, однако Пепел зверски глянул на меня и так нажал мне на плечо, что я согнулся в три погибели.

Проломившись через подлесок, на поляну вывалился брюхоглаз.

Меня затрясло. Он оказался даже страшней, чем в первый раз! Тогда я заметил только пасть и глаз на брюхе, а теперь разглядел ступалки, похожие на колоды, и хваталки, оканчивающиеся тремя пальцами. Голову и загривок покрывала косматая, желто-зеленая, похожая на пожухлую траву шерсть. Глаз у чудища оказался не только на брюхе, но и посередине лба, и на голове был еще один рот – оскаленный, с жуткими острыми клыками, с капающей слюной…

Ступалки были короткие, но брюхоглаз передвигался на них проворно: перебегал от ягненка к ягненку, хватал, сворачивал им шеи как цыплятам, разрывал надвое и засовал одну половину в рот на голове, а другую – в пасть на брюхе. Я почувствовал, что меня сейчас вырвет, и отвернулся.

– Когда мы только увидели этих ягняток, я сначала хотел их для Коринки собрать, а потом почуял, что они растут от корней Древа зла. А Коринка говорит: ну и ладно, а то они такие хорошенькие, что их было бы жалко есть.

– Как это? – повернул я голову. – Как это – растут от Древа зла?!

– Как-то так. Здесь половина леса питается от его корней.

– И мой деревянный брат, конечно, у него на подпитке, – пробормотал я. – А кстати, яйцо-мясо, которые мы ели, где растет? Оно, может, тоже от его корней питается?!

– Это дерево подальше отсюда, – шепнул Пепел. – Рядом с ним нормальные яблоки растут, сливы. Мы с Коринкой надеемся, что древо-птицы тоже нормальные.

– Ой, да что же мы сидим?! – спохватился я. – Надо Коринку искать!

– Тихо! – прошипел Пепел. – Куда рванул?! Пусть брюхоглаз наестся. До тех пор с места трогаться нельзя. Не смотри, что он на обрубок похож – у него брюхо может растянуться до невообразимых размеров. Ты туда запросто поместишься, если что.

– А ты? – с подозрением глянул на него я.

– Кому охота пепел жрать? – ухмыльнулся Пепел.

– Ладно, подождем, – вздохнул я. – А где мы будем Коринку искать?

Пепел пожал плечами и отвел глаза.

«Он не знает! – Я похолодел от этой мысли. – Как же быть?!»

Время шло, а брюхоглаз жрал, жрал и не собирался останавливаться.

Я больше не мог вот так сидеть и ничего не делать:

– Слушай, Пепел, давай найдем какую-нибудь дубинку и вырубим это безразмерное брюхо!

– От удара о его каменную башку любая дубинка разлетится в щепки, – проворчал Пепел. – Погоди-ка, он вроде наелся наконец…

Может, брюхоглаз и не наелся, но есть было больше нечего. Он сожрал всех ягняток, все «шерстяные» плоды, и даже те, которые были покрыты только кожистой оболочкой.

Постоял покачиваясь, громко рыгая, и побрел куда-то в чащу. Деревья, через которые он проламывался, затрещали, потом треск затих.

Можно отправляться на поиски. Только в какую сторону?!

Наверное, видок у меня был совсем безнадежный, потому что Пепел сердито буркнул:

– Ты что, забыл, кто я такой? Отвернись-ка, чтобы не хлопнуться опять в бесчувствии. Возиться с тобой будет некогда.

Я хотел было обидеться, но вовремя сообразил, что сейчас произойдет, и послушно зажмурился.

– Бегом! – скомандовал Пепел через несколько секунд, и я увидел черного обугленного и слабо искрящегося пса, который стремительно ввинтился в лес, так низко опустив голову, словно пытался отыскать что-то на земле.

Ну правильно: он пытался взять след недочела и Коринки!

Я помчался за Пеплом.

Да, скажу я вам, вот это была гонка!.. Только я собрался задохнуться и упасть без сил, как вдруг Пепел обо что-то споткнулся и покатился кубарем. А через секунду и я почувствовал, как меня что-то ударило по ногам, и тоже свалился.

Оказывается, мы с Пеплом налетели на туго натянутый канат.

Раздался развеселый премерзкий хохоток, и я обнаружил, что это никакой не канат, а та самая пуповина, которая связывала Древо зла и моего деревянного братца. Это он натянул ее поперек нашей дороги. И конечно, высунул из кустов свою противную злорадную рожу с закрытыми гляделками.

– Это еще кто?! – изумился Пепел, но тут же воскликнул: – Ах да, понял. Деревяшка, привязанная к Древу зла. Твой бр-ратец, Александр-р?

Я передернул плечами.

– Повезло же тебе, – сочувственно пробурчал Пепел.

– Да я вам помог, дураки, – противно проскрипела деревяшка. – Будете так мчаться – ничего не заметите. Вы это ищете, что ли?

Пепел метнулся было вперед, но резко остановился.

Я выпутался из дурацкой пуповины, подбежал ближе и увидел, что неподалеку кто-то лежит. Вернее, валяется – поза была такой изломанной, разбросанной, что там могло оказаться только мертвое тело.

Сердце буквально замерло – я перестал дышать! Но почти сразу разглядел халат и черные треники.

Это же недочел! А где Коринка?!

Подошел, боясь оглядеться. Сейчас я бы не хотел ее увидеть. Нет, если бы она выбежала из зарослей и бросилась нас с Пеплом обнимать, я был бы счастлив. Но обнаружить ее в этих зарослях такой же страшной, как недочел, – нет-нет, я бы не выдержал!..

Пепел-пес улегся на траву, уткнув морду в землю. Наверное, его терзал тот же ужас, что и меня, он так же боялся обнаружить мертвую Коринку. А может быть, у него просто не было сил смотреть на недочела.

Когда я сказал, что это мертвое тело, то ошибся. Тело – это ведь, грубо говоря, покрытые кожей мышцы, облегающие скелет и скрывающие в себе внутренние органы. Здесь же я увидел только скелет, обтянутый кожей и жалкой одежонкой. Недочел и так был тощий, а теперь казалось, что из него какой-то неведомой силой высосаны не только мышцы, но и все внутренности. Череп странно завалился набок, будто недочелу свернули шею, костлявые – вот уж правда! – стопы были искривлены невообразимой судорогой. А уж лицо… При любой гримасе – даже самой мучительной! – искажаются только мышцы, а кости – нет: ну, челюсть может отвиснуть. Однако лицевые кости недочела, плотно обтянутые кожей, были неестественно искажены. Вместо глаз – темные провалы…

Что же ему пришлось испытать?!

– Его задушили? – прохрипел я, поворачиваясь к поганой деревяшке. – Кто его задушил? Ты?

– А зачем? – весело спросил братец. – Он сам виноват. Хотел сорвать тех, кто растет из-под земли, хотя здесь все знают, что этого делать нельзя.

Я огляделся и только сейчас обнаружил, что недочел валяется среди мелких белых грибов, похожих на аккуратненькие шампиньоны.

Так это они его погубили?! Я вспомнил его голодные глаза и как жадно он проглотил яйцо-мясо и яблоко. Этот бедняга просто хотел есть! Он был просто голодный! Он что, поел грибов и отравился? И умер в страшных мучениях?

В сердцах я пнул один «шампиньон» – и в ту же секунду из-под земли вырвалось что-то вроде толстой длинной кишки красного цвета, только с белой головой-шапочкой – в точности как у гриба. Голова разинула пасть и впилась мне в левую ногу! Просвистело стрелой воспоминание: вот Коринка рассказывает, что хотела сорвать морковку, дернула за ботву, а вместо морковки вытащила что-то вроде змеи – оранжевое, толстое, извивающееся. К счастью, вовремя спохватилась, разжала пальцы, и оно снова ввинтилось в землю. С тех пор ничего растущего из земли она даже не пыталась сорвать, повезло ей.

А мне, значит, не повезло…

От боли я закачался, начал падать, Пепел рванулся, чтобы подхватить меня, но тут мой деревянный родственничек, не открывая глаз, с силой взмахнул пуповиной, как лассо, захлестнул петлю вокруг красной кишки и дернул с такой силой, что впившиеся в мою ногу челюсти разжались. Гриб-людоед отлетел в сторону, шмякнулся о ствол ближайшего дерева и разлетелся кровавыми кляксами.

– Не думай, что я тебя спас потому, что простил, – хохотнул деревянный братец. – Ты мне еще пригодишься… если выживешь, конечно. Корень жрущего гриба сплетается с корнями Древа зла, и аппетит у него непомерный.

Я едва слышал его слова, едва понимал их. Ногу жгло как огнем, и эта боль вытягивала из меня все силы. Показалось, будто нога болтается в кроссовке и резинка спортивных штанов ослабела, штаны поползли вниз. Я вдруг понял: совсем недавно что-то подобное испытывал и недочел… а значит, меня ждет та же участь, что и его! Не важно, что деревяшка оторвала от меня белоголовую кишку. Это только продлит агонию. Может быть, жрущий гриб расправился бы со мной быстрей, а так я буду гореть на медленном огне, я уже сейчас горю…

– Александр-р, – рявкнул Пепел, подскочив ко мне, – вытащи у меня из головы эту стрелку и приложи к своей ране. – Он поднял лапу и показал на штырек, торчащий у него изо лба. – Только потом не забудь воткнуть ее на прежнее место, иначе… иначе я сдохну. А если оживу, то еще пригожусь вам с Коринкой.

Меня трясло, руки дрожали, то жарило огнем, то обдувал ледяной ветер, я не чувствовал пальцев, но все-таки умудрился, зацепившись ногтями, выдернуть из головы Пепла то, что старуха назвала громовой стрелкой… Вообще, мне показалось, что это был просто осколок кремня. Хотя я был в таком состоянии, что мне все что угодно могло показаться.

Как только стрелка оказалась у меня в руках, Пепел рухнул наземь и остался лежать недвижим. Можно было подумать, что я вынул батарейку из какого-то гаджета. Однако мои пальцы ослабели, и я выронил стрелку в траву.

Деревянный братец натурально покатился со смеху! Ну да, он катался вокруг меня и ржал, ржал, и его довольное кудахтанье отдавалось в моей голове как удары молотом.

– Такой удачи я даже не ожидал! – визжал он, и визг его врезался мне в мозг словно сверло дрели.

Какая боль… какой кошмар…

Но куда кошмарней было то, что в глазах все расплывалось, пальцы потеряли чувствительность, и я не мог ни разглядеть спасительную стрелку, ни нащупать ее в траве.

Я понимал, что это конец, финал, финиш, капец и самый толстый песец из всех песцов на свете, что мы погибли, и я, и Пепел, что он пожертвовал собой ради меня, но напрасно! Все зря… все зря…

Вдруг сквозь гудение, которое возникло в моей голове, прорвался тихий шепот, но слов я не мог понять. А через мгновение с трудом разглядел тонкую руку, которая протягивала мне что-то каменное, ограненное.

Мозг мой еще не вполне отключился, и я смог сообразить: кто-то нашел стрелку в траве и подал ее мне! Думать не было ни сил, ни времени, поэтому я просто прижал эту штуку к своей ране. Мгновенно стало легче. Силы возвращались стремительно, все у меня внутри и в голове становилось на свои места, я смог свободно дышать, вернулось зрение, слух, и до меня донесся голос:

– Миламиламиламила…

Я оглянулся – да так и сел, где стоял.

Девчонка лет пятнадцати, вроде Коринки. Глаза голубые, длинная русая коса. Одета в ночную рубашку в цветочек, поверх накинут байковый цветастый халат (такие рубашки и халаты обычно в больницах выдают) – само собой, без пуговиц. На ногах кожаные домашние тапочки. Девчонка была неживая, призрачная, я это сразу понял, потому что ее одежда не могла бы сохраниться такой чистой за те шестнадцать лет, которые она здесь провела. Одежда тоже была призрачная. Она навсегда осталась такой, какой была перед смертью…

Я знал, кто она: почтальон сказал, будто у шофера «газели», у того самого, который опустил письмо чуть раньше меня, в Ведеме умерла дочь. Ей было тогда пятнадцать лет, и звали ее Людмила Смирнова.

Я сам видел ее имя на конверте.

Людмила, Люда, Мила… Как только я взглянул на качели, на которых Коринка видела ее тень, бормочущую «Миламиламиламила», сразу догадался, кто это.

Я стоял и пялился на нее как дурак, и мысли у меня были дурацкие. Но я лучше промолчу. Сейчас не время.

Неестественно бледное, словно из воска вылепленное лицо Милы выражало страшное беспокойство, глаза смотрели на что-то, зажатое в моей руке, и она твердила жалобно, словно вот-вот заплачет:

– Миламиламиламила… – И уже совсем с отчаянием: – Миламиламиламила!!!

Я посмотрел на свои пальцы, судорожно сжимающие какой-то остро заточенный черный камень, чем-то напоминающий острие стрелы, и подскочил от ужаса. Болван! Я совсем забыл про Пепла! У меня в руках не просто камень – а камень, от которого зависит его жизнь!

Кинулся к неподвижному псу, приподнял его голову. Она повисла безжизненно, глаза закатились и подернулись мутной пленкой. Я про всех девчонок на свете забыл. Пепел умер! Я его погубил… нет, не может быть! Боль в груди, там, где трепыхалось от ужаса сердце, была такой, что мои мучения после укуса жрущего гриба показались пустяковиной. Я словно бы сам умер, глядя на безжизненное обугленное тело.

– Пепел, не умирай! – заорал я и с силой воткнул стрелку ему в лоб.

По его телу прошла судорога… несколько секунд пса била мелкая дрожь… потом она утихла, Пепел потянулся, открыл глаза, поднял голову, уставился на меня и проворчал:

– Что-то я заспался. А ты как? Покажи-ка свою нижнюю левую лапу.

Я закатал штанину. От укуса не осталось и следа! Но это ладно, а даже подумать о том, что я чуть не потерял заветную стрелку, было страшно. А что это за камень, кстати? Все-таки, пожалуй, кремень, я правильно сначала подумал. Коринка говорила, что в тоннелях «Пети Сентюр» находили кремневое месторождение, только небольшое, и потому его забросили.

– Повезло вам, – разочарованно проскрежетал мой деревянный братец. – Вовремя эта плакса прибежала. Навела порядочек.

– Какая плакса? – удивился Пепел.

Деревяшка свалилась на траву и начала дрыгать ногами.

– Твой пес ее не видит! Не видит! – заорала восторженно.

– Что, правда не видишь? – изумился я.

– Кого я не вижу? – насторожился Пепел.

– Ну, ту девочку, которая качалась на качелях и говорила «Миламиламиламила…».

– Тебя что, жрущий гриб отравил? – забеспокоился Пепел. – Какая еще девочка?! Коринка ведь рассказывала, что там была только тень.

– Миламиламиламила! – протараторила Мила в эту минуту, и можно было догадаться, что она смеется.

– Она здесь, – сказал я Пеплу. – И я ее вижу.

– А почему я не вижу?! – расстроился Пепел.

Я посмотрел на Милу, вернее на ее призрак.

– Что ты не видишь – это ладно. А вот почему я вижу?!

Мила слабо улыбнулась и покосилась на деревяшку.

Чертов близнец бросил презрительно:

– Голову сломаешь, а не догадаешься, братишка! – Захохотал, подтянул к себе пуповину и быстренько заковылял прочь.

– Что, – спросил я, – это благодаря ему я тебя вижу? Из-за того, что он мой брат, а ты и он умерли в один день? Или в одну ночь, я толком не знаю.

Она кивнула, улыбнулась и пропела ласково:

– Миламиламиламила! – Как будто похвалила меня.

Значит, я угадал. Значит, связь, которая существует между близнецами, не ослабела и через шестнадцать лет после смерти одного из них…

– Мила, – сказал я, – а ты знаешь, кто виноват в вашей смерти?

Она кивнула и посмотрела туда, куда ушел мой брат.

– Он?! – заорал я и погрозил кулаком в ту сторону: – Ну погоди, падла такая, я тебя все-таки достану!

Мила покачала головой.

– Не он?

Она снова покачала головой.

– Старая ведьма?

Мила возмущенно замотала головой и разразилась гневной тирадой:

– Миламиламиламила! Миламиламиламила! Миламиламиламила!!!

– Не она?! – с сомнением переспросил я. – Но кто же?!

Мила снова показала в ту сторону, куда уковыляла деревяшка. И смотрела так, словно пыталась мне что-то внушить.

И до меня наконец дошло… Ведь братец потащился в том направлении, где находилось отвратительное дерево, к которому он прикреплен пуповиной!

– Древо зла? – спросил я осторожно.

Мила горестно закивала.

– Вот оно что… – пробормотал я потрясенно. – Значит, моя… ну, значит, та старуха, которую пронзило своей веткой Древо зла, ни в чем не виновата?

Мила решительно замотала головой:

– Миламиламиламила! Миламиламиламила!

– Но как же… – начал было я, но тут Пепел рявкнул:

– Хватит брать интервью у респондента, который толком не может ответить!

Ситуация была, честно говоря, трагическая, но я не удержался от истерического хохота.

Ну Пепел! Во дает!!!

Он удовлетворенно хмыкнул, но тотчас сердито буркнул:

– Нам надо искать Коринку, ты что, забыл?!

Он заметался, нюхая землю, но тут Мила схватила меня за руку своими холодными пальчиками и зачастила:

– Миламиламиламила!

Ее глаза сияли, бледные губы улыбались, и я понял:

– Ты знаешь, где Коринка?

Мила кивнула.

– Пепел, угомонись, она нам покажет. Пошли скорей!

– Не пошли, а побежали! – безапелляционно приказал Пепел, и мы побежали.

В смысле побежал я, потому что Пепел буквально ввинчивался в пространство, а Мила летела впереди, изредка оглядываясь с ободряющей улыбкой.

Внезапно Пепел шарахнулся в сторону, оглянулся и сердито оскалился на меня: стой, мол!

Я послушно замер, Мила резко порхнула вверх, и мимо нас пронеслись какие-то существа. Честное слово, сначала я решил, будто кусты, которые только что мирно стояли рядом с тропинкой, вдруг ожили и сорвались с места. Но это оказались не то люди, не то обезьяны. Они бежали на четвереньках – на руках и ногах! Волосы их были оплетены травой, а спины… спины густо поросли ветками, и на бегу эти ветки складывались, прилегая к телу, как спинные плавники у рыб, идущих по стремнине, а когда странные существа останавливались, ветки снова распрямлялись. Нет, это не обезьяны: у них оказались человеческие лица: молодые, старые, детские, красивые и некрасивые, но очень выразительные. Сейчас на всех этих лицах отражался сильнейший ужас, и когда существа вдруг замерли, мне показалось, что они готовы всей кучей наброситься на нас. Однако Мила помахала им, и испуганно-враждебное выражение сменилось растерянными и словно бы неловкими улыбками. Видать, редко этим людям-кустам приходилось улыбаться!

Меня больше всего ужаснуло то, что некоторые из них тащили детские коляски: старые, грязные, сломанные, с колесами, прикрученными травой. В колясках копошились младенцы – малыши, поросшие маленькими кустиками.

Господи боже ты мой! Впервые в жизни захотелось перекреститься… Знать бы только, как правильно это сделать!

Тем временем люди-кусты собрались кучкой и замерли на обочине, растопырив свои ветки и полностью прикрыв ими лица – только глаза проблескивали сквозь листья, словно яркие разноцветные ягоды.

– И в мыслях не было, – ахнул Пепел, – что здесь еще какие-то человекообразные существа живут, кроме недочела! И вот пожалуйста – какие-то агриньи…

– Кто? – удивился я.

– Агриньи, то есть дикие существа. Это от греческого слова «агриос» – «дикий», – пояснил Пепел. – А что, у вас в школах разве не учат греческий?

Ну, ребята… Ну это просто что-то с чем-то!

– Учат конечно! – на голубом глазу изрек я, снова прикрывая грудью державу и Минобр. – Но факультативно.

– У нас тоже факультативно, – сообщил Пепел.

Стало чуток полегче.

– А еще в лесу есть кто-то такого типа? – спросил я у Милы, стараясь как можно быстрей увести разговор от обсуждения нашей школьной программы.

Она кивнула, выразительно обведя рукой кусты и деревья.

– Это все разумные существа?!

Мила покачала головой, показав на кусты, потом кивнула, протянув руку к деревьям.

– То есть ты хочешь сказать, что кусты неразумные, а деревья разумные? Все, ну прямо все?

Мила снова покачала головой.

Я подошел к какой-то березе с листьями рябины и дуба:

– Таких здесь много. Это мутанты?

Мила кивнула.

– Они враждебны человеку?

Мила пожала плечами.

– А недочел? – спросил я. – Он был разумным?

Мила показала большим и указательным пальцами: мол, чуть-чуть. Самую чуточку!

– А другие, такие же, как он, здесь есть?

Она покачала головой.

– Вперед, вперед, чего застряли?! – рявкнул Пепел, и мы снова побежали.

Лес вскоре изменился: деревья выглядели нормально, без этих пугающих разных листьев и прочих признаков мутации.

Вдруг Мила указала куда-то в чащу и радостно запела:

– Миламиламиламила!

– Коринка! – завопил Пепел, грянулся оземь и превратился в человека.

Я тоже радостно заорал.

Там стоял высокий ясень со стройным серым стволом, а с его вершины на нас смотрела Коринка. Тонкие многолистные ветки ясеня были так странно сложены, что казалось, будто он держит Коринку на руках.

Дерево зашелестело кистями своих семян, похожих на однолопастные пропеллеры, и Коринка, ласково погладив его по ветке, на которой сидела, воскликнула:

– Это мои друзья, я знала, что они придут за мной!

Ясень, немного помедлив, осторожно опустил Коринку на землю, и она кинулась нас обнимать.

– Мы чуть с ума не сошли, – прорычал Пепел. – Как тебе удалось удрать от недочела?

– Он вдруг остановился и хотел сорвать жрущий гриб. Я крикнула, что это смертельно опасно, но он пробормотал: «Или я съесть гриб, или я съесть ты. Не мешают меня!» Стало понятно, что он совершенно спятил от голода и я не смогу его остановить. И когда он наклонился, чтобы сорвать гриб, я вырвалась и бросилась бежать. Оглянулась и увидела, как он погибает, но уже ничем не могла помочь… Я бежала долго, из последних сил, ноги подкашивались, и вдруг ближайшее дерево наклонилось ко мне, подхватило и перебросило другому дереву. Я чуть сознание не потеряла от страха, но когда меня добросили до ясеня и он заговорил со мной, перестала бояться.

– Он заговорил с тобой?! – изумился я.

– Да. Не голосом, а мыслями. Он разумен, как человек, да он и есть человек, он мне столько всего рассказал! – захлебываясь, тараторила Коринка.

Мне показалось, она бредит. Мы с Пеплом переглянулись, а потом я покосился на Милу.

Она кивнула. Лицо ее было очень серьезным.

– Что, все эти деревья разумны? – осторожно спросил я.

Спрашивал-то я Милу, но ответила Коринка, и это понятно: она ведь не видела Милу:

– Нет, только некоторые, в которых превратились самые крепкие люди.

Я чуть не рухнул.

Люди?! Люди превратились в деревья?! Да что же здесь произошло?!

– Это бывшие жители Ведемы? – спросил я. – Но откуда их столько взялось? Ведь это была небольшая деревня!

– Возьми его за руку, то есть за ветку, – сказала Коринка. – Он сам тебе ответит.

Ясень медленно опустил одну ветвь, и его кисти-пропеллеры пощекотали мне ладонь.

Я сразу понял, что это дружелюбный жест. И вообще – я любовался этим деревом! Всегда относился к ясеням с уважением, хотя, наверное, это звучит странно – ну, про уважение к деревьям, но я их правда зауважал после того, как где-то прочитал, будто древние славяне мастерили из ясеня луки, стрелы и копья, и, даже став не очень древними, они делали из ясеня рогатины, с которыми охотились на медведя. И кстати, у самого Ахиллеса было ясеневое копье!

Мне показалось, что этот ясень обо всем этом знает. И про древних славян, и про Ахиллеса. И про то, что мне хочется писать его имя с большой буквы и что я считаю его не просто разумным, но и одушевленным существом…

Может быть, ясень прочел мои мысли, а может, и без меня все знал – сейчас я бы этому не удивился. А впрочем, я уже говорил: все мои «этогонеможетбыть» давно и прочно канули в Лету. Поэтому я совершенно спокойно воспринял голос, который как бы зазвучал в моей голове:

«После того как шестнадцать лет назад по вашему летосчислению Древо зла совершило убийство в больнице и разрушило ее, жители Ведемы были сначала убиты, а потом обращены в полудиких людей-кустов».

– Мы видели их! – воскликнул я. – Это страшная картина и печальная…

Ясень чуть наклонил вершину, словно кивнул:

«Их можно только пожалеть. Так же как и того, кого вы называли недочелом. Он видел злодеяния Древолаза, видел гибель своей семьи – и от ужаса сошел с ума. Древолаз его не тронул. Он развлекался, глядя на бедного безумца! – гневно воскликнул Ясень, потом проговорил немного спокойнее: – А мы, разумные деревья, проросли из останков тех, кто погиб или умер много лет назад до этого события. Мы спали вечным сном чуть поодаль от того страшного карьера, из которого возникло Древо зла».

Вот это был шок!

Мы трое ошарашенно переглянулись.

– Но как это случилось? – воскликнул я. – О каком карьере вы говорите?

Ясень не ответил. Он вдруг резко выпрямился и отдернул «пропеллеры» от моей руки. И я услышал отчаянный крик:

– Миламиламиламила!

– Что это?! – ахнула Коринка. – Опять голос той же тени, которая качалась на качелях?!

Мила зажала рот рукой, но ее лицо выражало такой страх, что меня мороз пробрал. И Пепел затрясся так, что с его волос и плеч посыпался серый пепел, а губы стали совсем белые.

– Это не тень, – выкрикнул он. – Но сейчас некогда болтать. Мы с ней оба чувствуем знак ужаса. Вот-вот появится Древолаз! Надо бежать!

Мила снова закричала и замахала руками, показывая, что да, надо спасаться, скорей спасаться!

Пепел схватил Коринку за одну руку, я – за другую, и мы рванулись было вперед, однако Ясень гибко склонился поперек дороги.

– Что такое? – испугался я, но Ясень простер ветви перед нами.

Коринка быстрее всех сообразила, что надо делать, и кинулась в объятия этих ветвей. Мы с Пеплом только рты разинули, увидев, как Ясень легко передал ее стоящему рядом дереву, а то перенесло дальше, дальше… Через минуту и нас с Пеплом подхватили ветки. Голова немножко кружилась, но на самом деле ощущение было потрясающее! Мы не просто летели среди леса – мы как будто сами были этим лесом, мы летели на крыльях ветвей, и нам было страшно и восхитительно одновременно!

– Смотри, – крикнул вдруг мне Пепел, – смотри, вон птица-древо или древо-птица, как тебе больше нравится!

Я увидел что-то вроде огромной пальмы, которая проросла через крышу какого-то невзрачного строения. Почему-то оно очень напомнило мне большой курятник. Может быть, здесь и в самом деле раньше была птицеферма. А дерево оказалось очень похожим на пальму, правда, я в них не больно-то разбираюсь, финиковая она, или кокосовая, или еще какая. Ветви этой «пальмы» торчали вверх, словно стремились к небу. У ствола на земле валялось что-то вроде яичной скорлупы, только гораздо крупнее обыкновенной. Я вспомнил старый-престарый фильм про приключения Синдбада-Морехода: как он угодил во владения птицы Рух, где на земле лежала гигантская скорлупа ее яйца и бродили не по-детски крепенькие птенцы. Здешняя скорлупа была не прямо уж такая гигантская, но все-таки большая, почти с футбольный мяч, и я вспомнил, как мы ели не то яйцо вкрутую, не то курятину. Вот, значит, где оно водится, это яйцо-мясо! Ага, а на самых верхних ветках висят еще два таких огромных яйца. Наверное, из них никто не вылупился и их можно было бы сорвать. Когда будем над ними пролетать – надо попытаться…

Однако стоило мне так подумать, как скорлупки начали трескаться, и из них высунулись увенчанные куцыми перышками головы каких-то мокрых куриц – правда, довольно крупных. Деревья захлопали свободными ветвями, словно аплодировали им, и под шум этих аплодисментов «курицы» высвободились от скорлупы – она благополучно свалилась в траву под «пальмой», – а потом резко взмахнули крыльями и завертели головами. Куцые перышки от этих движений вздыбились и превратились в пышные султаны; крылья распростерлись, расправились пестро-рыжие перья, распушились веерообразные белоснежные хвосты – и великолепные, диковинные птицы, чем-то все-таки удивительно похожие на огромных кур, которые старательно принарядились перед каким-то своим праздником, взмыли ввысь и затерялись среди верхушек деревьев. А нас передавали дальше, дальше, от березы к клену, от дуба к липе, снова к ясеням, и вдруг Мила, которая все это время витала рядом со мной, показала вниз.

Я увидел развалины, поросшие елями. Из проломленной крыши торчат ножки заржавевшей кровати. Вспомнил, что, еще подбегая к деревне, обратил внимание на эти развалины и подумал: тут была или больница, или какое-то административное здание. Хотя кровать вряд ли могла оказаться в административном здании!

– Это та самая… – начал было я, но осекся.

Даже не видя слез, которые потекли по щекам Милы, я понял: это та самая больница, в которой родился я и умер мой брат. И Мила умерла именно здесь…

Мы украшаем елки в Новый год, но почему, когда кого-то хоронят, перед процессией разбрасывают именно еловые ветки? И на кладбищах ели сажают. Значит, это дерево не только радости, но и горя – траурное, зловещее дерево?

Мила с тоской смотрела на разрушенное здание, а я смотрел на нее и думал, что если даже мертвая она такая хорошенькая, то живая могла бы стать настоящей красавицей. Смерть обесцветила ее лицо, голубые глаза казались выцветшими. Наверное, раньше они были ярко-синими…

Ее внешность не поражала, как у Коринки, не настаивала: «Смотрите на меня и восхищайтесь, вам повезло, что меня увидели, как не всякому везет!» – как у Лили. И все-таки она была такая… ну, какая-то такая… Я будто впервые девушку увидел. Ну, вы понимаете. А не понимаете, так и не надо.

Мне захотелось сказать ей что-то доброе, но я не знал что. И вдруг брякнул:

– Мила, я видел твоего отца. Он каждый год в тот день, когда все здесь случилось, пишет тебе письмо. Он не может тебя забыть. Он тебя очень любит! Ты получаешь его письма?

Она кивнула…

– Получаешь?! – невольно воскликнул я и порадовался, что Пепел и Коринка сейчас поодаль от меня, что их несут другие деревья, что друзья не слышат моих слов и ничего не надо объяснять. – А ты читаешь эти письма?

Она снова кивнула.

– А мой брат… ну этот, как его… не читает! – сердито бросил я.

Мила покачала головой, потом закивала: читает, мол!

– Да я же видел конверты – они все запечатаны! – возмутился я.

Мила криво усмехнулась.

– Понимаю… Вам не надо открывать конверты, чтобы прочитать письма?

Она кивнула.

– А ты получила последнее письмо? Которое твой отец отправил сегодня… или вчера, не знаю… ну, ты понимаешь?

Мила посмотрела на меня, грустно улыбнулась и снова кивнула.

– Он был здесь, когда ты умерла? – неожиданно для самого себя спросил я.

Она отвела глаза и вдруг резко канула вниз, в пролом крыши. Дерево унесло меня дальше, я то и дело оглядывался, но Мила так и не появилась.

Я хотел сказать ей что-то доброе? Ничего себе – сказал!

Наконец деревья опустили нас на землю неподалеку от дома – ближе просто некому было нас передать, – и Пепел велел бежать со всех ног. Его аж корежило, его просто наизнанку выворачивало, он то и дело превращался то в пса, то в пепельного человека – знаки ужаса были очень сильны, Древолаз подобрался совсем близко. Уже во дворе я поднял голову и увидел на ветвях сухой березы, которая торчала на нашей крыше, знакомый черный силуэт старухи. На сей раз я совершенно ясно почувствовал, что она на меня смотрит. Я ждал, что она поговорит со мной, как говорила с Коринкой, но она молчала.

Ах да, ведь Древолаз лишил ее возможности говорить…

Она молчала, но говорили ее глаза, сверкающие в темных провалившихся глазницах! Как ни короток был этот обмен взглядами, мне показалось, я услышал, вернее, почувствовал и понял очень многое. Я точно знал, что мне теперь надо делать. Я согласно кивнул, и старуха словно услышала мой ответ: она сорвалась с ветки и, воспарив над забором, вылетела на улицу.

И упала там…

Я рванулся было помочь ей, подобрать ее, но Пепел и Коринка с двух сторон вцепились в мои руки и втащили на крыльцо.

– Нельзя, Александр-р! – прорычал Пепел, а Коринка вскрикнула сквозь слезы:

– Нельзя, нельзя, ты нас всех погубишь!

Они втолкнули меня в дом, и мы едва успели запереть двери, как округа осветилась уже знакомым черно-зеленым светом. По улице медленно прошествовал тот, кого называли Древолазом.

Он шел, жонглируя десятком человеческих черепов. У него что, несколько пар рук… или это просто казалось, потому что они очень быстро мелькали? Конечно, его лицо по-прежнему оставалось жутким черно-зеленым пятном с неразличимыми чертами – и все-таки на сей раз я разглядел рот, распяленный до ушей довольной улыбкой, и хитро прищуренные глаза.

Чему он радуется? Или это игра с черепами так забавляет его? Озаренные темным светом (так сказать, наверное, нельзя, но зеленоватый свет, исходящий от его рожи, и в самом деле был темным!), они казались какими-то особенно, неестественно белыми. Древолаз только однажды повернул к нам голову, издав издевательский скрежещущий смешок, а потом с силой швырнул черепа в сторону того домишки, где еще недавно обитал недочел.

Черепа разбились в прах. Древолаз наклонился, подхватил с земли черную тень старухи и одним прыжком скрылся вместе с ней в лесу.

Я припал лбом к ставням. Мне было стыдно вспомнить, до чего же я ее ненавидел, эту «старую ведьму».

– Александр-р, – раздался голос Пепла.

Я оглянулся. Они с Коринкой смотрели на меня как-то особенно – как будто хотели сообщить мне что-то важное, но не могли решиться.

– Пока я вас ждала, – наконец с запинкой проговорила Коринка, – мне Ясень кое-что открыл.

Мне показалось, что она тоже произнесла это слово с большой буквы, словно это было не название породы дерева, а личное имя.

– Он сказал, что нам во что бы то ни стало нужно найти способ пришить пуговицы. Вся нечистая сила, все лесные жители, все призраки ходят распояской и без пуговиц. Именно застегнутая одежда отличает от них человека. Древолаз не случайно лишил нас пуговиц. Он как бы отнял у нас обратный билет, понимаете? Мы стали хотя бы внешне теми, над кем он имеет власть. Именно для того, чтобы мне это сообщить, деревья заставили недочела похитить меня и принести к ним. Они бы потом отпустили его, но… но он был слишком голодным, поэтому погиб.

– А почему они именно тебя заставили таких страхов натерпеться? – хмуро спросил Пепел.

– Недочел вас боялся, особенно тебя, – ласково улыбнулась Пеплу Коринка. – Он бы к тебе не подошел! Александр, конечно, тоже ему так просто бы не дался.

– А Ясень не сообщил, как вообще отсюда выбраться?

– Он только сказал, что мы все узнаем, когда ты прочитаешь свои письма. От этого зависят наши судьбы, зависит наша жизнь.

Я даже отпрянул:

– Это не мои письма! Они не мне адресованы! Что в них может быть такого важного? Я не хочу их читать!

Это были последние содрогания моего страха, моей нерешительности. На самом деле именно это я и собирался сделать – прочитать письма. Именно это я и пообещал старухе, которая нарочно прилетела сюда, чтобы посмотреть мне в глаза и взять с меня обещание это сделать.

Не знаю, каким мучениям ее подвергал Древолаз за эти отлучки. Может быть, хотя она и тень, и призрак, и высохший труп, он причинял ей какую-то страшную боль? Но все же она прилетела ко мне и заставила дать честное слово…

Да, я пообещал. Я почти решился. Но сейчас вдруг снова нахлынули прежние сомнения. А вдруг в письмах мама просит у Лехи прощения за то, что не смогла его защитить? А вдруг она пишет, что любит его даже мертвого больше, чем меня?!

Как я вынесу это? Захочу ли я после таких слов возвращаться? Ведь мое возращение – это не только жить снова дома, но и узнать что-то новое о себе и своей семье. Вдруг я узнаю, что, если бы от мамы зависело, кого из двух сыновей выбрать, она выбрала бы его?!

Я очень люблю маму. Я не смогу… я не выдержу, если узнаю, что она хочет, чтобы вместо меня вернулся Леха!

– Ты должен прочитать, – мрачно буркнул Пепел. – Ясень сказал, что от этих писем зависит и судьба Коринки, не только твоя. И ей и тебе удастся вернуться, если только ты их прочитаешь.

– Александр, – пролепетала Коринка. – Саша… ты же понимаешь… От этого зависит вся наша жизнь! – Она смотрела на меня своими вишнево-черешневыми глазищами, которые казались еще больше от слез, и я понимал, что сейчас она думает о своем Дени, о Париже, о своей семье, в которой по выходным звучит только классическая музыка, о своем лицее и о латинском языке, о дороге «Пети Сентюр», где они часто гуляли с Пеплом и с Дени…

«Может, я зря на себя нагоняю всякие страхи? – подумал я. – Может, мама и не думала ничего такого особенного Лехе писать?»

– Ладно, – проворчал я. – Так и быть. Конечно прочитаю. А вы найдите все наши пуговицы и придумайте, как их пришить.

* * *

Я не знал тогда, что страхи нагонял на себя не зря. Не знал, что эти воображаемые страхи ни в какое сравнение не идут с теми, которые мне вскоре откроются.

Я ничего еще не знал!

* * *

Пепел-пес сообщил, что сейчас знаков ужаса не чувствует – то есть Древолаз покинул лес, – и поэтому собирается пошнырять по ближайшим домам и поискать иголки с большей тщательностью, чем искал раньше. Коринка снова начала перебирать пуговицы, пытаясь все-таки обнаружить те, которые были на ее кофте и на моей безрукавке, но вскоре жалобно попросила разрешения немножко передохнуть – все-таки ей сегодня здорово досталось, она натерпелась страхов гораздо больше, чем мы с Пеплом! Я, конечно, не возражал. Коринка ушла в другую комнату, а я сел в кресло-качалку, накинув на себя плед, недовязанный нашей с Лехой прабабкой (мне как-то легче вот так сидеть, под этим родственным пледом), и начал открывать конверт за конвертом в хронологическом, как говорится, порядке.

То, что я прочитал в первом письме, поразило меня в сердце и глаза побольней, чем осколки заколдованного зеркала поразили бедолагу Кая в сказке Андерсена «Снежная королева». К тому же осколки исказили в его глазах картину мира, а у меня, наоборот, исправили ее.

Но боль от этого не уменьшилась!

Мой дорогой ненаглядный сыночек, мой милый Лешенька! Сегодня твой день рождения. Прошел ровно год с той страшной ночи, когда я потеряла тебя. Помню, узнав, что у меня должны родиться близнецы, я даже растерялась: не могла понять, как это можно – любить одинаково двоих детей, а не одного ребенка. Но той ночью у меня остался только один ребенок… Иногда я думаю, как бы поступила, если бы выбор, кому из моих сыновей жить, а кому умереть, был предоставлен мне. Я бы лучше согласилась умереть сама. Вы оба мне дороги, вам обоим я дала жизнь, и вот на моих глазах она была так страшно отнята у тебя…

Все заботы я обратила на твоего брата, но Саньке принадлежит лишь половина моего сердца – вторая всегда с тобой. Каждый год я буду писать тебе письма, не сомневаясь, что они дойдут до тебя. Эту возможность купила своей жизнью твоя прабабушка Агния Алексеевна. Ее внук, твой отец, стал далеко не первой жертвой чудовища, которое погубило тебя и еще множество людей. Я знаю, что сейчас ты вряд ли поймешь случившееся: слишком рано я пытаюсь объяснить тебе такие сложные, такие непостижимые даже для взрослого, а тем паче для ребенка вещи. Но весь этот год я так много думала о тебе, что считаю тебя уже совсем большим и очень умным! К тому же обещано, что, когда тебе исполнится шестнадцать, ты узнаешь правду.

Не знаю, как это произойдет, но мне ничего другого не остается – только верить.

Целую тебя крепко, милый мой Лешенька, думаю о тебе каждую минуту! С нетерпением жду следующего года, когда смогу написать тебе опять.

Итак, это первое письмо. Думаю, мама писала его больше для себя, чем для годовалой деревяш… я хочу сказать – для моего деревянного брата, для мертвого Лехи Лесникова. Я даже и сейчас не все в этом письме понял, некоторые намеки вообще не разгадал, а уж в годовалом-то возрасте это вообще невозможно. Вот разве что смерть открыла в Лехе особые способности и он каким-то образом постигал содержание.

Но это ерунда, конечно.

А может, мне просто хотелось думать, что это ерунда.

Я открыл второе письмо, потом третье, потом четвертое – ну и так далее.

Они ничем не напоминали первое письмо. Они вообще были совсем другими. Они были даже веселыми! Мама писала так, будто Леха куда-то на время уехал, а она просто сообщает ему, что происходит в нашей семье. Как я пошел в детсад, а потом в школу; как они с Серегой поженились; про отъезд бабушки на Урал, про рождение у тети Оли сначала одной, потом другой дочки, про то, как мы звонили им и поздравляли со всякими праздниками; про то, как я учился – сначала так себе, потом все лучше и лучше; про то, как занимался фехтованием, какие книжки читал и какие фильмы смотрел; про торт «Наполеон», селедку под шубой и пельмени; про каток зимой и рыбалку летом; про погоду, про всякие политические дела – ну, словом, там было полно новостей! К ранним письмам иногда прилагались мои рисунки, и я вспомнил, что да, иногда рисовал по маминой просьбе себя рядом с каким-то мальчишкой. Я, кстати, неплохо рисую, но про эти рисунки совершенно забыл.

Открыв последний конверт и просмотрев письмо, я вдруг сообразил, что посланий этих пятнадцать, а не шестнадцать. Ну да, точно, последнее же письмо у меня дерево стащило! И куда дело? Древолазу передало? Он же почтальон, тварь зеленомордая! А вдруг решит прямо сюда доставить?!

И стоило мне так подумать, как внизу хлопнула калитка, а потом скрипнула дверь. И я вспомнил, что даже и не подумал запереться, когда убежал Пепел. И у Коринки, измученной нынешними приключениями, это из головы тоже вылетело,

Ну вот что я буду делать, если сейчас дверь распахнется и, стремительно взлетев по лестнице, в комнату ворвется Древолаз, помахивая конвертом?!

Дверь распахнулась и, стремительно взлетев по лестнице, в комнату ворвался Пепел, помахивая конвертом.

Я обмер.

– Прочитал?! – рявкнул было Пепел.

Я отмер и, приложив палец к губам, мотнул головой в сторону комнаты, где спала Коринка.

Пепел мгновенно сообразил, в чем дело, и зашептал:

– Я принес еще одно письмо! Еще одно письмо для тебя! В смысле для Алексея Лесникова…

И я мгновенно узнал это письмо. Штука в том, что мама отправляла свои письма в красивых конвертах с видами нашего города, а это последнее, которое должен был бросить в почтовый ящик я сам, лежало в простом конверте, без всяких картинок.

Я протянул руку, но Пепел продолжал смотреть на конверт.

– Там написано «Алексею Васильевичу Лесникову». Васильевичу! Я только сейчас понял… тот мальчик, тетрадку которого мы нашли, тот самый Вася Лесников – это твой отец? Твой – и этого деревянного?..

Я отвел глаза:

– Знаешь, Пепел, давай я прочитаю это письмо, ладно? А потом отвечу на все вопросы.

Он кивнул:

– Ладно. А я опять пойду иголку искать. А то получил письмо и решил поскорей принести его тебе.

– От кого получил?! – чуть не заорал я.

– Ты не поверишь, – хмыкнул Пепел. – На меня его какое-то дерево сбросило.

Дерево! Значит, когда я драпал от почтальона, деревья отобрали у меня письмо, чтобы я с перепугу не отдал его деревяшке по имени Леха Лесников?!

Я сидел и думал.

Пепел молча вышел.

Я подождал, пока щелкнули все наши засовы и захлопнулась калитка, а потом открыл конверт и прочел то, что не должен был прочесть Леха:

Мой дорогой Лешенька, я никогда не сомневалась: ты жив! Эту надежду мне внушила Агния Алексеевна, твоя прабабушка. Ее отец был учителем, но они происходили из старинной ведемовской, то есть ведьмовской семьи. По деревне всегда о них такие слухи ходили, но Агния Алексеевна только смеялась. В ту ночь, когда родились вы с Санькой, она это подтвердила, поставив Древолазу одно условие…

Еще шестнадцать лет назад, когда мы прощались навсегда, она велела ежегодно писать тебе письма, среди которых главным будет последнее – шестнадцатое. Как только ты получишь его, тебе придется исполнить то, что завещала Агния Алексеевна. Ты должен подняться на второй этаж нашего дома в Ведеме и найти на нижней полке стеллажа, за книгами твоего отца, несколько разрозненных листков. Агния Алексеевна сказала на прощанье, что она опишет для тебя все случившееся и попытается объяснить, почему все произошло именно так. Ты должен это прочитать. И поступить так, как она велит.

А еще она сказала тогда, что опустить это письмо в почтовый ящик на трассе должен именно твой брат, а не я. Не знаю почему.

Может быть… нет, я боюсь даже думать об этом, боюсь даже надеяться, но все же… Я всегда буду ждать твоего возвращения. Всегда буду верить в чудо!

Так вот почему мама почти не спорила, когда я предложил опустить письмо!

Я сидел неподвижно, будто тоже стал деревянным чурбаком, как Леха, и думал о том, что в поисках истины забрел в какие-то очень далекие дали и забрался в какие-то очень высокие выси, но так ничего и не узнал.

Но, кажется, сейчас узнаю: например, о том, что смерть Кощея – на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, сундук висит в цепях на дубу, и этот дуб Кощей бережет пуще глаза.

Я выбрался из-под пледа, встал с кресла, подошел к книжным полкам, опустился на корточки и уставился на книги, стоящие в самом низу, запыленные и заплесневелые до того, что даже названия трудно прочитать. Одно кое-как разобрал: «Аллелопатия как фактор экологической среды».

Ну я вам скажу! Думал, что бабулин «Синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания крови в акушерской практике» – предел мудрености, но аллелопатия, пожалуй, похлеще! А отец это понимал, читал это…

Уважаю!

Я дал себе слово непременно заглянуть в его книжки, но только потом, когда прочитаю письмо Агнии Алексеевны.

Сдвинул замшелые тома – и в самом деле обнаружил несколько листков, исписанных мелким, но необычайно аккуратным почерком. Говорят, почерк врачей почти невозможно разобрать, они, мол, нарочно так пишут, чтобы пациенты не смогли прочесть их диагнозы и рекомендации. Его так и называют – врачебный почерк. Но почерк нашей прабабушки был бы понятен даже первачку, едва научившемуся читать!

Я достал листки, поставил книги на место и развернул прабабушкино письмо.

Дорогой Сашенька, дорогой мой правнук!

* * *

Когда первый приступ смертельного изумления прошел и я с помощью дрожащих пальцев вернул на место вылезшие на лоб глаза, то назвал себя круглым, квадратным, треугольным, ромбовидным, пятиугольным и трапециевидным дураком. Чего-то в этом роде, наверное, следовало ожидать. Ведь я знал, что в прабабкин дом не сможет попасть никакая нечисть. Может, потому, что она сама ведьмой была? И если даже Древолазу путь закрыт, то такой мелочи пузатой, как эта поганая деревяшка, тем более сюда не пробраться. Нечисти нет ходу дальше двора! Леха Лесников никак не мог попасть в дом прабабки и прочесть ее спрятанное письмо! И если она в самом деле написала его шестнадцать лет назад, заранее знала, что все случится именно так, как случилось, и что сюда приду именно я!

Александр Лесников.

Санька, а не Леха.

Тот, кого она оставила в живых…

Или этим распорядилась все-таки не она?

Ну ладно, хватит время тянуть. Надо начинать читать!

И я начал.

Дорогой Сашенька, дорогой мой правнук! Еще шестнадцать лет назад я знала, что ты окажешься здесь и прочтешь это письмо. Только ты сможешь разрушить страшный мир Древа зла.

Твоей маме я сказала, что Древолаз дал мне кое-какие обещания, но не сказала, какие именно и что заплатить ему я должна была вечными мучениями и твоим подвигом. Иначе она ни за что не отправила бы тебя сюда: она будет уверена, что ты опустишь письмо в ящик и вернешься. А Древолаз не сомневается, что заманит тебя в ловушку и ты останешься здесь навсегда. Однако я уверена, что смогу указать тебе путь к спасению – твоему и всех тех, кто мучается здесь в плену у Древа зла.

Но сначала ты должен прочесть мое письмо. Хотя я постараюсь быть краткой, насколько это возможно, все равно придется рассказать об очень многом.

Начало этой истории уходит корнями в 1943 год. Тогда в трех километрах от Ведемы находился лагерь военнопленных гитлеровцев. Они разрабатывали глиняный карьер. Работы велись поблизости от старого кладбища, что лежит между Ельней и Ведемой.

Мой отец, Алексей Васильевич Ясенев, до войны преподавал в здешней школе немецкий язык. На фронте он был артиллеристом, но после тяжелого ранения вернулся домой с наградой и поступил служить переводчиком в канцелярию лагеря.

Он никогда не говорил о наших далеких предках, среди которых была самая настоящая ведьма, но в деревне об этом украдкой болтали. Я никаких-таких слухов знать не хотела.

Никогда не забуду тот страшный день 43-го года. У нас в школе только окончились уроки, когда со стороны карьера раздалась беспорядочная пальба, а потом глухой звук взрыва. Похоже было, что-то тяжело ухнуло в глубину земли.

Сельчане, конечно, кинулись к карьеру через лес, ближней дорогой. Мы, школьники, тоже. Однако на полпути всех вдруг объял необъяснимый ужас. Казалось, что деревья вот-вот сомкнутся, рухнут на нас и раздавят! В эту минуту я увидела отца и еще двоих солдат – охранников карьера. Они брели к нам навстречу и казались безумными – искаженные лица, нелепые жесты, бессвязные и мучительные вопли. Я с трудом узнала отца – только по его старой военной форме. Мы бросились поддержать их, помочь им, однако напрасно. Сначала упал замертво один из охранников, потом второй. Мой отец продержался дольше остальных. Его удалось довести до медпункта… Врач делал ему какие-то уколы, и все это время отец пытался рассказать, что произошло. Его слова были похожи на бред безумца… Наконец отец не выдержал ужаса тех картин, которые стояли перед его глазами: сердце разорвалось. Но перед смертью он вроде бы окликнул меня: «Агния!», потом пробормотал: «Салюс…» Тогда я ничего не поняла, потом и вовсе забыла эти слова. Должно было пройти больше шестидесяти лет, прежде чем я их вспомнила и сообразила, что они значили.

Я поднял голову, нахмурился. Салюс? Было что-то знакомое в этом слове. Казалось, я уже слышал его раньше… а может, и нет.

Минуты две я напрасно пытался пробудить свою память, потом махнул рукой на это дело и продолжил читать письмо своей прабабки.

Вот что я успела узнать из предсмертного рассказа отца.

Один из пленных гитлеровцев вдруг начал кататься по земле, корчась так, словно что-то разрывало его изнутри. Это был Маркус Буш, который постоянно жаловался на изжогу и был завсегдатаем лагерного медпункта, где ему давали раствор соды. Можно было подумать, что у него начался обычный приступ. Но Буш вскочил и кинулся на одного из охранников, замахнувшись киркой. Словно по сигналу, остальные пленные тоже бросились на охранников.

Мой отец находился на краю котлована. Он выстрелил и попал Бушу в живот. Тот упал на спину – и внезапно его внутренности вывалились из раны и словно расползлись по земле! Казалось, это клубок змей, которые поднимались на хвосты и качали головами. Однако вместо змеиных голов у них были ветки деревьев… Одна из «змей» обернулась и задушила Буша. Остальные начали ввинчиваться в глину с такой невероятной силой, что стены карьера рухнули, увлекая за собой охранников, стоящих на краях обрыва, и в конце концов тонны породы закрыли карьер. Исчезли и убитые люди, и страшные корни-змеи.

Мой отец и еще двое каким-то чудом успели отскочить и остались в живых – правда, ненадолго…

Прошло время. Лагерь закрыли, карьер больше не разрабатывали. С меня и доктора – то есть с тех, кто слышал рассказ моего отца, – взяли подписку о неразглашении. Началось расследование. Подробностей никому не сообщали, и только спустя много лет после войны кое-что стало мне известно.

К тому времени я окончила педагогический техникум, потом институт, стала работать в школе в Ведеме и вышла замуж за Владимира Лесникова. Это был сын того самого врача, о котором я уже упоминала. И Владимир, и наш сын Дмитрий тоже стали врачами. В свое время Дима женился на хорошей девушке, у них родился сын Василий. Все шло прекрасно, но однажды машина, в которой находились Дима и его жена, на лесной дороге потеряла управление, врезалась в дерево и взорвалась. Нас с мужем после такого страшного горя спасло то, что мы воспитывали и растили внука.

Вася был еще школьником, когда его деда, моего мужа Владимира, придавило в лесу упавшим деревом. Он умирал у меня на руках и в последние минуты жизни поведал, какую тайну много лет назад открыл ему отец, доктор Лесников.

В тот далекий день, когда произошла трагедия в карьере, Маркус Буш, придя в медпункт за содой, признался, что желудок у него так сильно болит потому, что там находится каучуковая[6] ампула с каким-то веществом. Буш проглотил ее по приказу начальника секретного отряда химических войск вермахта. В тот день отряд был разгромлен нашими войсками, все погибли, кроме Буша, но, умирая от ран, начальник отдал Бушу последний приказ.

Буш назвал его имя. Это был знаменитый разработчик биологического оружия Вотан Панкрац Баум. Гений-самоучка, который хвалился тем, что не окончил даже школу, провалился на экзаменах в университет, почти не знал латыни и даже элементам периодической системы Менделеева давал только немецкие названия. И все-таки Баум был гениален! Он изобрел некое средство массового поражения войск противника, названное им по-немецки «grünes Übel», «грюнес юбель» – «зеленое зло». Однако Маркус Буш, бывший студент-медик, именовал вещество по-латыни: «Viride malum», «вириде малум»[7].

Первые опыты с этим веществом он пытался провести в Париже, об этом Древолаз сам говорил. Потом, спустя много лет.

Баум очень доверял Маркусу Бушу, которого в шутку называл почти тезкой.

Я, как и мой отец, преподавала немецкий язык и сразу поняла, что имелось в виду. Имя «Маркус» означает «воинственный», «Буш» в переводе «куст». «Баум» по-немецки «дерево». «Вотан» – имя верховного бога германской мифологии, значение имени – «безумие, гнев, зло». Имя «Панкрац» переводится как «вся власть». Да, имена начальника и подчиненного в самом деле были похожи…

Маркус, который сходил с ума от боли, говорил сквозь стоны, что ампула не может пройти в кишечник, поэтому просил сделать срочную операцию и извлечь ее. Врач выслушал Буша, дал ему соду и отправил, как положено, в карьер, а сам немедленно доложил о том, что рассказал пленный, начальнику лагеря. Но тот просто не успел принять никаких мер – случилось то, что случилось.

Я, конечно, была поражена рассказом мужа, но ведь это принадлежало прошлому, а сейчас мои мысли были заняты похоронами любимого мужа и заботами о внуке. Да, отныне вся моя жизнь сосредоточилась в нем! Но Вася слышал последние слова умирающего деда; потом выспросил и у меня то, что я знала об этой истории, которая произвела на него огромное впечатление…

После школы Василий окончил лесотехнический техникум и стал лесником – как раз в соответствии со своей фамилией! Он жил нашим лесом. Хотел проникнуть во все его тайны…

А теперь, Саша, оторвись от этого письма и взгляни, какие книги стоят на нижней полке стеллажа. Увидев их названия, ты и сам, без моих объяснений, кое-что поймешь.

Я повернулся к книжным полкам, ничего не видя в первые мгновения. Перед моими глазами стояла жуткая картина расползающихся корней-змей. Они скрылись под толщей земли – но похоронил их лес или дал им новую жизнь?..

Наконец я небрежно обмахнул рукавом обложки и прочел названия книг: «Черная книга областной флоры. Чужеродные виды растений в местных экосистемах»; «Зеленые враги. Пассивная или активная агрессия растений»; «Дендроубийства»[8]; «Биологическая природа изменения почв»; «Аллелопатия в жизни растений и их сообществ. Основы химического взаимодействия растений»; «Аллелопатия растений и почвоутомление», «Аллелопатия как фактор экологической среды»; «Биологическая роль растительных выделений и межвидовые отношения в смешанных лесах»…

Опять эта «аллелопатия»! Что за слово такое странное?

Я вернулся в кресло, снова натянул на себя плед и продолжил читать письмо прабабки.

Понимаю, что ты сейчас заинтересовался, что же такое аллопатия. Оно происходит от двух греческих слово: ἀλλήλων (allelon) – «взаимно» и πάθος (pathos) – «страдание». Я выписала его определение из научного словаря. Итак: «Аллелопа́тия – это свойство одних организмов (микроорганизмов, грибов, растений, животных) выделять химические соединения, которые тормозят или подавляют развитие других.

Василий занимался изучением этих химических соединений. Его больше всего интересовали колины. Они выделяются некоторыми деревьями и служат для подчинения им жизнедеятельности других, превосходящих их по силе. Название происходит от латинского глагола collido – «ссорить друг с другом, вооружать, восстанавливать друг против друга».

Василий был уверен: на месте старого карьера из субстанции, которую изобрел Вотан Панкрац Баум и которую он назвал «грюнес юбель» – «зеленое зло», возник дендроид[9] – древоподобное живое существо, напитанное кровью, которая пролилась в тот трагический день 1943 года. Без сомнения, в состав «грюнес юбель» изначально были заложены искусственно созданные колины – как некая формула ненависти к другим растениям. Такие же человеконенавистнические «колины» были заложены в философию фашизма и нацизма. Ведь Вотан Панкрац Баум был фашистом и нацистом!

Василий постепенно установил, в каком именно дереве воплотился замысел Баума, и назвал его Древом зла. Именно злой волей этого дендроида были убиты родители Василия и мой муж. А сколько еще человек оно погубило – этого мы не знаем. Давно ходили слухи, что в наших лесах бесследно исчезают люди… Я тогда еще не знала, что Древо зла подавало мне знаки остановить Василия.

Василий не сомневался, что оно постепенно набирается сил. Мой внук видел дальше остальных, но все его попытки обратиться к властям, поднять тревогу не увенчались успехом. Даже жители Ведемы считали его немного сумасшедшим.

Так думали все – кроме Маши Демидовой, которую Василий знал с детских лет. Они всегда любили друг друга. Мать Маши работала акушеркой в нашей сельской больнице, Маша заочно училась в юридическом институте. Вскоре Василий и Машенька поженились, а потом мы узнали, что Маша ждет ребенка. Узи показало, что детей двое – оба мальчики. Как мы были счастливы, если бы ты только знал! Маша сразу выбрала имена для них. Решила: тот, кто родится первым, будет носить имя Васиного прадеда, то есть моего отца, Алексея Васильевича Ясенева. А второго назовут именем Машиного деда, который работал пожарным и трагически погиб много лет назад. Его звали Александр.

Все вроде бы шло хорошо, но я постоянно чувствовала приближение какой-то беды. Просила Васю уехать из Ведемы, увезти жену, поселиться в городе, где у твоей бабушки была квартира. Но Маша очень плохо себя чувствовала и почти постоянно лежала в больнице. Врачи говорили, что ей ни в коем случае нельзя никуда ехать: она может потерять детей.

Я старалась унять свою тревогу. Совсем скоро должны были родиться мои правнуки, и я убеждала себя, что все обойдется.

И вот однажды мне приснился сон, будто я стою около Древа зла, а из его ствола выходит какой-то человек с черно-зеленым пятном вместо лица и говорит, что он – Древолаз: воплощение самого Вотана Панкраца Баума, то есть он – суть дерева, которое получило власть над этим лесом и скоро раскинет сети этой власти еще дальше. Помешать ему способны только Василий Лесников и его потомки. Значит, они должны умереть.

«Возьми мою жизнь! – закричала я. – Но не трогай моего внука и его детей!»

«Хорошо, – был ответ. – Но ты должна пойти со мной».

Я знала, что это вещий сон. Сбылись мои страхи, мои мрачные предчувствия! Встала, оделась и ночью побежала через лес.

Около Древа зла никого не оказалось, но вдруг оно наклонило ко мне свою вершину – и я очутилась в клетке из его ветвей. Дерево распрямилось, и клетка поднялась высоко над землей. Ветви оплели меня, я чувствовала, что их побеги внедряются в мое тело, тянут из меня кровь. Я словно ослепла, оглохла, не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой…

Но вдруг дерево затряслось, задрожало, завыло человеческим голосом, будто от боли, и губительные побеги начали отрываться от моего тела. Зрение вернулось. Я увидела Василия, который стоял рядом с деревом и метал в его ствол большие ножи. Потом он начал рубить Древо зла двумя топорами. Я забыла написать, что Василий занимался метанием ножей, фехтованием на саблях и на боевых топорах. Это были его любимые виды спорта. И вот они ему пригодились!

Тиски веток разжались, и я упала на землю. Василий оттащил меня подальше, поджег фитиль у бутылки с зажигательной смесью и бросил ее в Древо зла. Я увидела, что рядом в кустах лежит еще довольно много, не меньше десяти, заранее приготовленных таких бутылок. Я хотела помочь внуку, но от слабости не могла шевельнуться. А он радостно смеялся, он наслаждался тем, что его месть начала осуществляться!

Однако он рано радовался…

Огонь заставил «зеленое зло» завыть так, что этот звук слышали за несколько километров – в самой Ведеме. Однако стояла глухая ночь, в такую пору никто не решился бы прийти в лес. Я видела, как из ствола хлынула отвратительная жидкость: она вмиг погасила огонь и затянула раны. А потом оттуда же вырвался Древолаз и вцепился в Василия. Ни один из страшных снов не сравнится с тем ужасом, который я видела!

Скоро Василий весь с ног до головы был опутан корнями и побегами Древа зла. Древолаз победил. Помочь я ничем не могла – только захлебывалась слезами.

– Беги, – прохрипел Василий чуть слышно. – Спаси Машу, спаси моих детей!

После этого… Древолаз куда-то уволок Василия, а я с трудом поднялась на ноги и побрела в Ведему, в больницу.

Древолаз убил Василия, и его жестокость может показаться неправдоподобной. Ты видел скелет своего отца, навеки замурованный в Древе зла.

У меня не поднимается рука описать, что происходило в ту страшную ночь. Это надо видеть! И ты увидишь. Понимаю, что подвергаю тебя страшному испытанию, но все-таки ты должен набраться мужества. Иди туда, где раньше была наша сельская больница: там будет ждать Мила. Она тебе поможет. Но сначала достань из книги «Крылатые латинские выражения» сложенный вчетверо листок. Эти слова укажут тебе путь к спасению. Но очень прошу тебя, Саша, – очень! – не читать его, пока не повидаешься с Милой и не увидишь всего, что происходило в ночь твоего рождения. Я верю в силу твоего духа, однако путь к спасению очень труден. Ты должен набраться сил, прежде чем ступишь на него. Но береги эту записку как зеницу ока! Не потеряй ни в коем случае!

А мое письмо и последнее письмо твоей мамы спрячь за книги отца. И помни: ни одно порождение Древа зла не проникнет в этот дом и не узнает нашу тайну.

Всем существом своим я буду поддерживать тебя, дорогой Сашенька, мой дорогой правнук. Отомсти за гибель твоего храброго отца, за несчастного брата, за исстрадавшуюся маму, отомсти за всех, кого погубило Древо зла, и помни, что я ждала этого дня шестнадцать лет…

Ждала смерти как спасения от страшных мук.

Агния Алексеевна Лесникова,

твоя прабабушка

* * *

Я зажмурился и как будто увидел тот скрюченный, изувеченный скелет, который Древолаз превратил в свой трон.

Вот что он сделал с моим отцом.

Эх, если бы я мог… если бы я мог отомстить! На все готов ради этого!

Таким злым я себя никогда в жизни не чувствовал. Прямо к сердцу жар подкатывал. Уж не знаю, что еще мне надо увидеть, что узнать, чтобы быть готовым ко всему и на все. Причем я понимал: это злоба отчаяния, злоба обреченного.

Ну да – мы обречены. Так или иначе, рано или поздно Древо зла доберется до нас. Оно уже давно могло бы нас прикончить, но, может быть, ему нравится наш страх. И нравится, что каждый из нас втихомолку мучается мыслями: «Вот если бы я не сделал того-то и того-то, я бы здесь не оказался!»

И это правда.

Коринка, конечно, думает: «Если бы не гроза! Если бы мы не вбежали в тоннель! Если бы у меня не было зонта! И вообще, если бы мы с Пеплом не пошли по «Маленькому поясу», с нами бы ничего не случилось! Мы бы сюда не попали! Мы бы…»

А я грызу себя: «Если бы я не согласился поехать к Потапу! Если бы я не зазевался около почтового ящика! И вообще, если бы Леха не умер той ночью, со мной ничего бы не случилось! Я бы сюда не попал! Я бы…»

Если бы да кабы во рту выросли грибы.

Запросто, кстати, они могут в наших ртах вырасти. Мы ходим практически по кладбищам, и у всех, кто лежит под этим лесом, уже выросли во рту грибы. Наш черед придет – рано или поздно. Древо зла нас так или иначе прикончит.

Наверное, надо бы с этим уже смириться, но кто бы знал, до чего же же мне охота прикончить Древо зла! Да только как это сделать?..

Надеюсь, что-нибудь подскажет Агния Алексеевна в той записке, которую мне пока нельзя читать.

Я снова подошел к книжным полкам и нашарил за научными томами «Крылатые латинские выражения». Вспомнил, как Пепел щеголял эрудицией. Обязательно почитаю этот словарь на досуге. Если он будет, конечно – досуг… Ну, где тут письмо? Перелистал несколько страниц и обнаружил сложенный вчетверо листок – листок, сколотый иголкой!

И-гол-кой!!!

Я поспешно выдернул ее из листка и уставился так, словно передо мной было чудо природы, а не просто тоненькая острая палочка с дыркой на одном конце.

У нас есть иголка!

Руки затряслись, и я выронил это сокровище. К счастью, заметил, куда иголка упала, и почти сразу поднял. Стоял на коленях, сжимал ее как можно крепче и таращился на эту железяку как дурак. Нет, правда, совсем спятил от радости!

От радости?..

Нет, от догадки, которая вдруг меня ошеломила, ошарашила так, что я не сразу расслышал шаги за спиной.

– Ты что? – раздался веселый голос Коринки. – Ты упал или что-то потерял?

Значит, она проснулась.

– Не потерял, а нашел, – с трудом выговорил я. – Смотри!

Коринка опустилась рядом со мной на колени – и вдруг расплакалась, причитая:

– Не может быть! Наконец-то! Иголка, иголочка, миленькая!

Она схватила наше сокровище и первым делом вколола себе в платье как брошку. Правильно, теперь иголка точно не потеряется! Потом Коринка бросилась к коробке, на которую я сначала не обратил внимания. А может, раньше ее и не было?.. В коробке оказались нитки. Коринка перебирала их, вытаскивая катушки с нитками разных оттенков красного, и даже мне, человеку, мягко говоря, несведущему во всех этих тонкостях, было понятно, что она ищет те, которые подошли бы к ее пуговицам.

Я только головой покачал. Конечно, я бы не стал пришивать красные пуговицы белыми или черными нитками, хотя какая разница, строго говоря?! Но девочки – они такие… Для них важно то, что для нас вообще не имеет значения. А я вот представления не имею, нитками какого цвета были пришиты пуговицы к моей безрукавке.

Я посмотрел на обрывки, которые по-прежнему торчали из замши.

Они оказались светло-коричневыми, очень похожими на цвет тех самых пуговиц, которые когда-то – казалось, ужасно давно! – здесь были. Ну, которые с мундира какого-то пожарного 30-х годов прошлого века.

Мой прадед был пожарным. Не в 30-е годы, конечно, а уже после Великой Отечественной войны.

Я вспомнил эти потерянные пуговицы так же ясно, как будто они лежали вон там, на краешке стола: круглые, потускневшие от времени, с отчеканенной пожарной каской на фоне двух перекрещенных топориков.

И я почти не удивился, когда в самом деле увидел их именно на краешке стола…

Почти не удивился.

Та самая догадка, которая меня ошеломила, – вот в чем она состояла.

В гиперпространстве объект рано или поздно становится субъектом и начинает влиять на окружающую невероятность. Я именно так и думал раньше. Только тогда рассуждал чисто теоретически, а теперь начал получать реальные подтверждения.

Нам отдавали то, что забрали: нам помогали…

Кто?

Не только мы влияли на этот лес, эту жизнь и это гиперпространство. Все, кто томились в нем до нашего появления, теперь влияли на него и помогали нам.

Ради чего? Только ли ради нашего спасения?

Мне еще предстояло найти ответ на этот вопрос.

Я спрятал путеводную записку в карман штанов, потом положил свою безрукавку на стол рядом с пуговицами. Посмотрел на Коринку. Она была так занята вдергиванием наконец-то найденной нитки в иголку, так при этом улыбалась, словно это самое приятное, чем она когда-либо занималась в жизни.

Ну, на данный исторический момент это было именно так!

Надеюсь, она найдет подходящие нитки и для моей безрукавки и моих пуговиц…

А мне пора уходить. Пора сделать то, что велела Агния Алексеевна.

Теперь я не мог называть ее жестким словом «прабабка». И «прабабушка» не годилось – слишком мягкое. Отлично подходило имя «Агния» – оно напоминало огонь, вдруг вспыхнувший во тьме и дающий надежду… на надежду.

Да, пока только на это!

Я спрятал за отцовские книги письма мамы и Агнии Алексеевны, как можно тише спустился на кухню, чтобы не отвлекать Коринку от радостных хлопот, и подумал сердито: «Ну где же Пепел? Не могу же я уйти и оставить ее одну, без всякой защиты!»

И почти не удивился, когда в ту же секунду дверь открылась и появился Пепел.

– Вовремя ты вернулся! Ну и как успехи?

– Ничего не нашел, – вздохнул он. – Без толку. Можно подумать, это гипер-р-пр-ростр-ранство сожрало все иголки!

– Не все. Одна обнаружилась.

– Да ну?! Где?!

– На полу валялась.

Пепел рванул было вверх по лестнице, но я поймал его за край майки.

Забавное ощущение – будто горсть пепла схватил.

– Слушай… я прочитал письма.

– Ну?! – резко обернулся Пепел. – И что узнал?

– Пока еще не очень много. Там сказано, что мне надо сходить в развалины больницы и поговорить с Милой.

– Это с той девчонкой, которую ты видишь, а мы с Коринкой нет? Но как же ты с ней поговоришь? Она же только твердит свое «Миламиламила», и все!

– Придется как-то ухитриться. Ты на улице никаких приветов от Древолаза не получал? В смысле знаков ужаса?

– Нет, – качнул головой Пепел. – Слушай, я пойду с тобой! Если вдруг раздастся знак ужаса, я тебя отсюда не успею предупредить!

– Я бы, конечно, охотно пошел с тобой, но Коринку нельзя одну оставить, сам понимаешь. Поэтому придется рискнуть.

– Ты что?! Нельзя тебе одному!

– И ей нельзя одной. В конце концов, ты чей пес?! Коринкин? Правильно. В чем твой песий долг? Охранять ее? Правильно. Вот и охраняй. А я… а я почему-то уверен, что все будет в порядке.

Пепел посмотрел мне в глаза. У него и глаза были серые, пепельные. Но за этой пепельной завесой что-то темнело, пылало, что-то взрывалось… никогда раньше не возникало у меня такого ощущения, но только сейчас я понял, сколько же пришлось испытать этому всегда веселому, задиристому, бесстрашному, бесконечно преданному своей хозяйке человеко-псу, сколько боли он перенес перед тем, как стал таким… ни живым, ни мертвым… И еще почудилось мне, что Пеплу известно о нашем будущем нечто такое, о чем нам с Коринкой до поры до времени даже подозревать не нужно.

Но закроем эту тему. Чего бы Пепел ни знал, мне он не скажет.

– Ладно, буду ждать тебя во дворе, – вздохнул Пепел. – Если что, прыгай через забор, на калитку времени не трать.

– Договорились, – улыбнулся я и вышел из дому.

Когда нас несли деревья, мне показалось, что развалины больницы, в которые канула Мила, находятся совсем близко от дома Агнии Алексеевны, но это только показалось. На самом деле пришлось пройти километра полтора. Это расстояние кажется ерундовым, только если идешь, например, по асфальту и таращишься в голубые небеса. Мне было не до этого, сами понимаете.

Впрочем, все обошлось. Ни Древолаз, ни деревянный брат мой, ни еще какая-нибудь нечаянная гадость не появились.

И вот наконец я дошел до обрушенных больничных стен, среди которых наросло нереальное количество травищи. В первую минуту страшновато было торить тропу, но стоило сделать первый шаг, как трава от меня отшатнулась – похоже, в не меньшем испуге, чем тот, который я испытывал перед ней. К тому же, если мне суждено встретиться с Милой и узнать то, что я должен узнать, смертельные опасности меня здесь вряд ли могли поджидать.

Возможно, все еще впереди, конечно.

Все жутко заросло, и понять, что здесь когда-то находилась больница, было бы невозможно, если бы не эта торчащая в разрушенной крыше металлическая кровать.

– Мила! – позвал я.

– Миламиламиламила! Миламиламиламила! – послышалось в ответ.

А вот и она…

Я вдохнул поглубже и выпалил:

– Привет. Я прочитал письма. Все. Агния Алексеевна велела прийти сюда и попросить, чтобы ты мне все показала.

Мила кивнула, ничуть не удивившись. Наверное, она с Агнией Алексеевной как-то общалась и все знала заранее.

Показала сначала на мои глаза, потом на свои.

– Я должен смотреть тебе в глаза?

– Миламиламиламила! – снова закивала она.

Значит, я все понял правильно.

Потом Мила взяла меня за руки. В первую секунду я только почувствовал, какие у нее холодные пальцы. Но постепенно они становились теплее, и теперь я ощущал, что Мила сжимает мои ладони крепче. И глаза ее, в которые я смотрел не отрываясь, становились все ярче и ярче – такими темно-синими они, наверное, были раньше, до того, как смерть высосала из ее лица краски жизни. Потом Мила стиснула мои руки изо всех сил, и меня как бы втянуло в синеву ее глаз, и я…

* * *

…Я обнаружил себя стоящим в больничном здании, когда оно еще не было разрушенным, и увидел Милу – все в том же халатике и рубашке. Она брела по длинному коридору между дверями с очень странными надписями, например: «яанрудецорП» «еинеледто еокстеД», «2 № аталаП» и все в этом роде.

У меня наступило некоторое помрачение сознания – правда, ненадолго. Показалось, что-то подобное я уже видел… Ну да, в старом-престаром фильме «Королевство кривых зеркал», где девочка попала в зазеркалье и встретилась со своим отражением! Ее звали Оля, отражение – Яло, ну и так далее, все имена были вывернуты наизнанку. Фильм классный, кстати! Хотел бы я его еще раз посмотреть, впасть, как говорится, в детство, но не факт, что получится, ох, не факт…

Послав пессимизм так далеко, как только мог, я включил соображалку. Я видел в глазах Милы свое отражение – значит, надписи надо читать наоборот. Итак, «аталап» – это всего-навсего «палата», значит, «2 № аталаП» – «Палата № 2», «яанрудецорП» – «Процедурная», «еинеледто еокстеД» – «Детское отделение», а вот эта дверь с надписью «еинеледто еоньлидоР» ведет в ту палату, где рождаются дети.

Где родились мы с Лехой. В смысле где родился я, а он…

Про то, что случилось с ним, мне предстоит узнать.

Мила вошла в эту дверь; я шагнул следом и увидел женщину в белом халате и белой шапочке, и другую женщину, совсем еще молодую и очень красивую, только бледную, измученную. У нее был большой-пребольшой живот, и до меня дошло, что это моя мама – Маша Лесникова, рядом стоит моя бабуля, а в мамином животе затаились мы с Лехой.

В углу, около застеленного оранжевой клеенкой металлического стола с двумя металлическими подколенниками, перебирала инструменты еще одна женщина, тоже молоденькая, как Маша, но в белом халате, как моя бабуля.

Наверное, медсестра.

Мне стало полегче, когда я ее увидел. Есть кому помочь бабуле, когда мы с Лехой начнем появляться на свет.

– Почему не идет Агния Алексеевна? – слабым, надорванным голосом спросила Маша. – И где Василий? – После этих слов она вдруг разрыдалась…

Я вспомнил, о чем писала Агния Алексеевна. Мой отец, наверное, уже погиб, и Маша это чувствовала.

– Голубушка моя, нельзя волноваться! – строго сказала бабуля, но ее голос звучал устало и встревоженно. – Они, конечно же, скоро придут.

И вдруг бабуля заметила Милу.

– Ты что здесь делаешь?! – вскрикнула она. – Сюда нельзя! Ты же совсем больная, еле на ногах держишься. Вчера с таким трудом температуру сбили, ты все время бредила. Не помнишь? Лежать надо, а не бродить по больнице. Галя, уведи ее, пожалуйста!

Медсестра, которая возилась с инструментами, подошла к Миле, однако та вцепилась в спинку пустой кровати и жалобно воскликнула:

– Мне страшно одной! Позовите папу, я хочу, чтобы он забрал меня. Я хочу домой!

– Успокойся, милая, – ласково сказала Галя. – Ты же знаешь, что папа уехал в город по делам. Завтра он вернется. А сейчас еще ночь, разве не видишь? Посмотри в окно.

– Теперь всегда будет ночь, – тоскливо пролепетала Мила.

– Люда, ну что ты такое говоришь! – укоризненно покачала головой медсестра, и тут Мила расплакалась:

– Не называйте меня Людой! Я ненавижу это имя! Я Мила, Мила, Мила!

– Ох, просто кошмар! – с досадой пробормотала медсестра. – Где же Агния Алексеевна? Ее одну эта Миламиламила слушается!

– Галя, не надо так, – шепнула бабуля. – Бедная девчонка, растет без матери, отец знай мотается по командировкам…

– Ой, я больше не могу! – вдруг закричала моя мама. – Начинается! Как больно!

В ту же минуту в дверь, словно подхваченная ветром, влетела высокая, статная женщина в черном платье, необыкновенно бледная, даже серая, словно тень… Ее седые волосы были небрежно закручены на затылке.

– Агния Алексеевна! – радостно вскричала Мила.

Но я и без того понял, кто она и почему так бледна. Моя прабабка только что видела сражение своего внука и Древолаза и оставила погибающего Василия только потому, что он умолял спасти его детей.

Мила кинулась было к ней, но Агния Алексеевна прикрикнула:

– Немедленно в палату! Здесь тебе оставаться нельзя!

Голос ее звучал так властно, что Мила испуганно выскочила в коридор – и я тоже, понятное дело, оказался там. Дверь в родильное отделение осталась чуть приоткрытой, и если ничего не было видно, то слышать мы с Милой могли каждое слово.

– Где же Вася?! – стонала Маша. – Он обещал прийти!

– Он придет, не волнуйся, – спокойно сказала Агния Алексеевна.

Я один понимал, чего стоило ей это спокойствие!

– Какое счастье, что вы здесь! – воскликнула моя бабуля. – У меня руки дрожат от страха. У Маши начинается!

– Хорошо, – выдохнула Агния Алексеевна.

– Маша, надо перейти на стол, – ласково сказала бабуля. – Там тебе будет удобней. Давай потихонечку.

– Надо спешить! – воскликнула Агния Алексеевна. – Помогите ей. Ускорьте роды. Сделайте что-нибудь!

– Вы с ума сошли! – возмутилась бабуля. – Что значит – ускорьте роды?! Это страшный риск. Дети родятся в свое время!

– В свое время? У нас нет времени, – жестко ответила Агния Алексеевна. – Надо спешить, иначе все погибнут, как, наверное, уже… – Она осеклась, а Маша закричала так громко, что я чуть не оглох, но тотчас вслед за этим раздался детский крик.

Родился ребенок!

Это он кричал!

Я вспомнил строки из письма Агнии Алексеевны: «Маша сразу выбрала им имена. Решила: тот, кто родится первым, будет носить имя Васиного прадеда, то есть моего отца, Алексея… А второго назовут именем Машиного деда, который работал пожарным и трагически погиб много лет назад. Его звали Александр».

Значит, это Леха родился и кричит?! Ого, как он кричит! Я еле слышал голоса взрослых!

– Галя, помогай, – скомандовала бабуля. – Возьми ребенка. Займись им. Его братец уже на подходе. Осторожнее, головку ему поддерживай, он сам еще не может.

– А то я не знаю, Фаина Даниловна! – проворчала Галя. – В первый раз, что ли?!

Маша снова с натугой, тяжело застонала, и через несколько мгновений послышался еще один детский крик.

– А вот и Саша появился, – ласково сообщила бабуля. – Не хочет от брата отставать.

Я только и мог что глазами хлопать.

Это я сейчас родился?! Я, который стоял в больничном коридоре через шестнадцать лет после того, что происходило в родильном отделении?!

Да… Это была, конечно, чистейшая фантастика! Только я не видел ни одного фантастического фильма, герой которого умудрился бы увидеть собственное появление на свет!

Хотя, если честно, я ничего не видел – только слышал, а хотелось увидеть! Поэтому я слегка подтолкнул Милу, которая стояла перед мной. Она осторожно открыла дверь в палату, бесшумно вошла… и в эту минуту по комнате разлился черно-зеленый свет.

Древолаз здесь!

В первую минуту я реально хотел чесануть прочь со всех ног, но вовремя сообразил, что мне теперешнему никто из прошлого не страшен: через пропасть в шестнадцать лет длиной, шириной и глубиной дотянуться не сможет даже Древолаз. И все равно меня трясло, ноги подкашивались – страшно было так, что пришлось вцепиться в дверную ручку, чтобы не упасть.

Древолаз склонился над голеньким младенцем, который лежал на столе.

Над Лехой…

Ему было страшно, ему было холодно, но Галя, которая должна была о нем позаботиться, теперь сидела на полу, забившись в угол и с ужасом глядя на Древолаза.

Малыш скривил мордашку и заорал еще громче. Древолаз со смехом схватил его на руки и несколько раз весело подбросил. Глаза младенца закрылись, он перестал плакать, голова его повисла и моталась на слабенькой шейке…

– Лешенька! – в один голос закричали Маша и бабуля.

Древолаз убил моего брата?! Убил Леху?!

– Не волнуйтесь, – хохоча, воскликнул Древолаз. – Я его не обижу!

Он вытянул руку… нет, это была уже не рука, а длинный древесный корень! Этот корень воткнулся в окровавленный пупок малыша; Леха шевельнулся, поднял голову – и вдруг тоже захохотал! Он хохотал басовито, жутко ухая, захлебываясь воздухом, словно пил его, словно жрал! И постепенно тело его покрывалось слоем коры, кора нарастала и на голове…

Вдруг он повернул голову к приоткрытой двери, и я выскочил в коридор – не совладал со страхом.

Не мог Леха меня увидеть, не мог, это точно, и все же я предпочел не появляться перед его закрытыми глазами.

Плавали, знаем!

Внезапно мучительные стоны и хриплые крики раздались вокруг. Из некоторых палат с трудом выходили, держась за стенки, или выползали люди. Они хватались за сердце, падали и после нескольких содроганий оставались недвижимы.

Я кинулся обратно в родильное отделение и увидел, как безжизненно распростерлась на полу Галя.

Агния Алексеевна стояла, закрыв лицо руками. Плечи ее тряслись.

Бабуля медленно сползала по стене, схватившись за сердце. Моя мама дышала часто, с усилием, лицо ее посинело, глаза запали, но она продолжала прикрывать собой ребенка – другого ребенка. Своего второго сына…

Да, это был я, и я вспомнил эту ночь! Наверное, такого не могло быть, но теперь я видел происходящее своими глазами, а не чужими, не глазами Милы. А она неподвижно лежала на полу, глядя куда-то в сторону.

– Меня зовут Мила, Мила, – донесся слабый шепоток. Тело ее выгнулось, дернулось – и застыло. Глаза закрылись.

Вот как она умерла, значит…

Древолаз, заботливо придерживая Леху, повернул его так, чтобы он мог увидеть лежащую на окровавленной кровати Машу и другого младенца.

Меня.

– Прикончить и его? – спросил Древолаз заботливо. – Иначе тебе будет скучно одному.

Мой деревянный брат умолк, но почти сразу громко хохотнул.

Это что, означало «да»?!

Агния Алексеевна кинулась вперед и загородила собой Машу и меня.

– За что ты мучаешь нас? – выкрикнула она. – Ты забрал моего отца, мужа и сына, забрал моего внука, этого невинного младенца, забрал множество других людей… За что?! Ты, безумная тварь, когда ты насытишься?

– Безумная тварь? – захохотал Древолаз. – Ты забыла, кем был создатель «грюнес юбель»? Основой того вещества, которое содержалось в заветной ампуле, стали частицы крови Вотана Панкраца Баума. А он обладал изощренным, великим разумом. Это некая часть его говорит с тобой моим голосом. И от каждого из тех людей, которые погибли вместе с Маркусом Бушем, от разума каждого человека, которого я уничтожал позднее, я что-то получал. Эти трофеи делали меня умнее, сильнее, хитрее… Но я жажду все больше и больше силы и знаний. В этом нет моей вины. Это стремление разбогатеть за счет убитых мною людей было заложено изначально. Я просто следую замыслу своего создателя. Я убил всех, кого ты любила: остались двое, но и они сейчас умрут. Ты думала, твои мучения достигли вершины, когда я убил твоего внука? Нет, все еще впереди!

– За что, за что?! – зарыдала Агния Алексеевна.

– Вы все приговорены с тех пор, как твой отец уничтожил «носильщика», в теле которого зрело «грюнес юбель». Маркус Буш должен был добраться до большого города или хотя бы попасть в большой лагерь для пленных. А в сорок третьем году «грюнес юбель» еще не достигло той степени зрелости, которая сделала бы его непобедимым. Еще полгода – и эта сила сама вырвалась бы на свободу и смогла проникать в тела людей, подчинять их себе, размножаться внутри них, создавая тысячи, десятки, сотни тысяч новых послушных «носильщиков», из тел которых прорастут новые ростки «грюнес юбель»… Так задумал Вотан Панкрац Баум, а твой отец помешал осуществлению этого великого замысла!

– Ты ничего не знаешь! – простонала Агния Алексеевна. Ее лицо было уже не серым – оно постепенно чернело, и я понял, что Древолаз вытягивает из нее последние жизненные силы. Скоро она превратится в собственную тень, и долгие, бесконечно долгие шестнадцать лет будет видеть трон Древолаза, сделанный из костей ее внука, видеть то деревянное чудище, в которого превратился ее правнук. И вспоминать, как мы с Машей медленно умирали у нее на глазах…

Я знал, что мы не умрем, но до чего же мучительно было видеть содрогания новорожденного, который хватал ротиком воздух – и не мог поймать ни глоточка, потому что все выпил и сожрал его брат, мучительно было видеть, как задыхается мама, потому что воздух сожрал и выпил ее сын…

Невыносимо, невыносимо!

Все плыло у меня перед глазами. Это лились слезы, я не мог их сдержать, да и не старался. И вдруг понял: а ведь Леха ни в чем не виноват! Он тоже жертва Древа зла, жертва Древолаза, как мы все. Разве его вина, что он родился на несколько минут раньше меня? Ведь я мог появиться первым, и тогда мое тело и моя голова покрывались бы корой, тогда бы я сжирал и выпивал воздух, которым дышали моя мама и мой брат!

От этой мысли мне стало еще горше.

Случайность! Никто не виноват!

На его месте мог быть я…

– Остановись! – закричала Агния Алексеевна. – Ты не должен убивать потомков моего отца. Ты должен благодарить их! Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь, что в тот день Маркус Буш умолял лагерного врача извлечь из его тела эту проклятую ампулу, потому что она причиняла ему страшные мучения. Он рассказал о ее содержимом доктору Лесникову. Тот должен был сделать операцию. Что сталось бы с этой ампулой и с ее содержимым? Ее бы залили кислотой! Все «зеленное зло» было бы уничтожено. И ты был бы уничтожен, не выбрался бы на волю! Мой отец спас тебя, застрелив Маркуса Буша, пулей повредив ампулу и выпустив тебя наружу. Ты получил этот лес… пройдет время, и ты получишь власть над другими пространствами. Смилуйся над женой моего внука, ее ребенком и ее матерью! Возьми мою жизнь. Я готова принять самую страшную смерть, любые мучения!

– Это опасно. Твое имя для меня опасно! Я его ненавижу! – взвыл Древолаз.

– При чем тут мое имя?! – Агния Алексеевна нахмурилась, словно стараясь вспомнить что-то, а перед моими глазами встали строки из ее письма, где она рассказывала, как умирал ее отец: «…перед смертью он вроде бы окликнул меня: «Агния!», потом пробормотал: «Салюс…» Тогда я ничего не поняла, потом и вовсе забыла эти слова. Должно было пройти больше шестидесяти лет, прежде чем я их вспомнила и поняла, что они значили».

Она сейчас это поняла…

Но что именно?!

– Да, в тебе и впрямь многое сохранилось от Вотана Панкраца Баума, – сказала Агния Алексеевна, и ее голос задрожал от волнения. – Ты называешь «зеленое зло» только по-немецки: «грюнес юбель», но ведь у этого вещества было научное название на латыни – «вериде малум»… Ты не знаешь латыни или ненавидишь ее?

– Ненавижу! – передернулся Древолаз. – Так же ненавижу, как ненавидел всю эту заумь мой создатель!

– Ты не согласен, что finis sanctificat media?[10] – вдруг спросила Агния Алексеевна, и черно-зеленая рожа Древолаза перекосилась от злости:

– Я ничего не понимаю! Не хочу слышать эту древнюю замшелую ерунду! Неужели тебя не интересует собственная смерть?

– Ты сказал, что моя смерть опасна для тебя, – прошептала Агния Алексеевна, и Древолаз расхохотался:

– Да, я не могу тебя убить. Ведьмовские силы твоих предков еще живы и сильны. Мне их не одолеть. Это способен сделать только он, ведь он твоей крови!

Древолаз повернулся и ткнул своим деревянным пальцем в сторону кровати, где умирали моя мама и я. Я поразился, что мы все еще оставались живы без воздуха. Мне казалось, разговор Агнии Алексеевны и Древолаза длился долго-долго… Или мы умерли, но Древолаз скоро оживит нас?

Нет-нет, понял я: в этом проклятом гиперпространстве Древолаз управляет временем как хочет!

– Значит, ты оставишь жизнь этому ребенку? – с надеждой спросила Агния Алексеевна.

– О да, я пощажу его! – захохотал Древолаз. – И всех, за кого ты просишь. Без них твой будущий убийца не выживет. Я подарю ему шестнадцать человеческих лет. Взамен ты простишься со всеми своими силами. До последней! Долго ждать, но он должен вырасти, вернуться сюда, все узнать, понять, что нужно сделать. Но это так страшно! Он или решится померится со мной силами и освободить тебя, и не только тебя, – или сдастся, взмолится о пощаде, попросит его отпустить. И я отпущу – наслаждаясь его трусостью! Нет, твой правнук не решится. Твои мучения будут длиться вечно! – Он небрежно сунул Леху под мышку и прильнул к стене, постепенно растворяясь в ней. Однако голос его звучал громко и отчетливо: – Даю твоим близким на бегство час человеческого времени. Если потом эти трое еще останутся в пределах моего леса, я уничтожу их. Если ты сейчас бросишься в деревню, призывая людей спасаться, я уничтожу вас всех. А теперь бегите! Если успеете! – Он вжался в стену – и по ней немедленно поползли побеги и корни, вгрызаясь между кирпичами и разрывая стену на куски.

Древолаз и Леха исчезли в стене.

Агния Алексеевна еле держалась на ногах, но все же смогла поднять моих бабулю и маму. Она что-то пыталась им объяснить, но они и сами видели жадные ветки и корни, которые пожирали здание. Между тем ветки уже вцепились в тело Гали и утащили за собой. А потом одна из обрушившихся стен накрыла собой Милу.

Агния Алексеевна, бабуля и мама со мной на руках еле успели выбежать из больницы, которая в любую минуту грозила рухнуть.

– Скорей домой! – крикнула Агния Алексеевна. – Возьмите деньги, документы и самые необходимые вещи! Фаина, заводи машину!

– Где Василий?! Где Лешенька?! – закричала моя мама, но Агния Алексеевна отвернулась, с трудом произнося страшное:

– Они погибли. А вам надо спешить!

Они едва успели отбежать, как здание обвалилось. Когда пыль осела, я увидел кровать, которая теперь торчала сквозь остатки крыши. А ветки и корни расползались по улице, подбирались к домам, запечатывая окна и двери, отрезая путь к спасению для тех, кто жил в этих домах!

Древолаз уже убивал их, хотя Агния Алексеевна никому не сказала ни слова…

Я не представляю, откуда у моей мамы взялись силы добежать до дома и собраться. Конечно, ей помогала бабуля, но в это время Агния Алексеевна быстро объясняла, что именно Маша должна делать все эти шестнадцать лет, которые ей предстояло прожить в путах страшных воспоминаний. Но о том, что я, ее сын, должен оказаться в Ведеме и убить свою прабабушку, она не сказала ни слова…

Я и не подозревал, что моя бабуля так лихо водит машину! Я вспомнил эту «старую рухлядь», эту «Ниву», которая стояла у нас в гараже, постепенно разрушаясь. Серега пытался ее отремонтировать, но не смог. Наверное, у «Нивы» хватило механических сил только для спасения своих хозяек. И даже если Сереге удалось бы что-то наладить, ни бабуля, ни мама больше не смогли бы сесть на эти сиденья, посмотреть в эти окна, в которых когда-то мелькал лес-убийца, лес «зеленого зла».

– Поедемте вместе! – закричала мама, со слезами глядя на Агнию Алексеевну, которая стояла на ступенях дома и смотрела им вслед.

– Не могу, – слабо качнула она головой. – Помни, что я велела делать! А мне надо успеть написать письмо… И я поставлю одно условие Древолазу. Он должен закрыть мой дом от злой нечисти этого леса. Иначе Саше просто некуда будет возвращаться. Может быть, и других людей занесет сюда их злая судьба. Вдруг они как-то помогут Саше?.. Я знаю, это его раззадорит, он согласится. Я и так отдала ему все, что любила, отдам свои силы в обмен на исполнение этого условия… А потом я вернусь к Васе и Лешеньке. Я их больше не оставлю.

Когда машина скрылась из виду, она пошла в дом, но вдруг обернулась, и… клянусь, она взглянула на меня, она улыбнулась мне!

Мне, неведомо каким путем заглянувшему в ту ночь, когда я появился на свет!

А потом я почувствовал, что меня словно бы тянет назад какая-то сила, выдергивает откуда-то – и вот я уже стою рядом с Милой и развалинах больницы и смотрю в ее синие глаза, которые утратили яркость жизни и снова стали бледно-голубыми, мертвыми.

– Миламиламиламила… – прошептала она настойчиво.

Я понял, о чем она напоминает!

Сунул руку в карман, достал последнюю записку Агнии Алексеевны, прочел ее и…

И тупо моргнул.

Dum spiro, spero.

Ingressum ab infra sed exire desuper, per caveam et aspera.

Sublata causa, tollitur morbus.

Quae medicamenta non sanat, ferrum sanat; quae ferrum non sanat, ignis sanat.

In ignis salus!

Voluntarium sacrificium sui omnes salvabit.

Aliis inserviendo consumer.

Memento: finis sanctificat media.

Memento patris tui legatum.

Deus custodiat te!

* * *

Неслабо так! Вот это и называется – взрыв мозга…

* * *

Собрав разлетевшиеся кусочки своих извилин, я понял, что письмо написано по-латыни – чтобы его не мог прочесть Древолаз, который ненавидел «эту заумь». Потом, еще немного сосредоточившись, узнал целых две цитаты из Гиппократа, отца медицины[11], которые известны каждому медику. Я не медик, я только учусь, вернее собираюсь учиться, но даже мне они знакомы. Первая: «Sublata causa, tollitur morbus» – «Устранишь причину – пройдет болезнь». Вторая: «Quae medicamenta non sanat – ferrum sanat; quae ferrum non sanat – ignis sanat», то есть «Чего не излечивает лекарство, излечивает нож, чего не излечивает нож, излечивает огонь».

Огонь?..

Следующая строка «In ignis salus!» – опять про огонь! – тоже показалась чем-то знакомой, но Мила вдруг закричала, замахала руками, лицо ее исказилось от страха, и в то же мгновение со стороны нашего дома донесся истошный собачий вой.

Стало ясно: и Мила, и Пепел подают мне сигнал, что им дан знак ужаса. Значит, надо бежать, и бежать быстро!

Я рванул было вперед, на ходу пряча в карман записку Агнии Алексеевны, но Мила снова махнула рукой, заставив меня повернуть голову, и я увидел несущийся по улице человек-куст. Ветки его стояли дыбом. Он остановился прямо передо мной, и Мила хлопнула его по спине, а потом, глядя на меня, ткнула в него пальцем.

– Встань передо мной, как лист перед травой? – пробормотал я ошеломленно. – Но я не могу на нем ехать!

Мила с досадой сморщилась, ветки человека-куста пригнулись, разгладились, и он опустился на четвереньки – наверное, чтобы мне было удобнее сесть.

Да проблема не в том, чтобы на него забраться, – не мог я ехать верхом на каком-никаком, а все-таки человеке!

– Миламиламиламила! – повелительно крикнула Мила.

Человек-куст резко выпрямился, снова вздыбил ветки и гневно блеснул на меня темными глазами. По-человечески ему было лет тридцать, наверное. Мышцы на руках и ногах бугрились, словно у Геракла. Ему не составило никакого труда сцапать меня в охапку и помчаться с такой скоростью, что я и ахнуть не успел, как впереди показался забор нашего дома. Верхом на заборе сидел Пепел, выл и махал руками, сигнализируя, что надо спешить, спешить!

Человек-куст наддал, и мы уже почти поравнялись с забором, как вдруг Пепел заорал:

– Берегись! Сзади!

Человек-куст развернулся, загородив меня собой, и в то же мгновение его шею захлестнула петля. Я успел разглядеть, что это древесный корень. Если бы человек-куст не развернулся, эта петля захлестнула бы горло мне!

Рывок – и человек-куст упал, успев отшвырнуть меня с такой силой, что я покатился кубарем. Обернулся – и увидел надвигающегося на меня Древолаза! На руках он держал хорошо знакомую мне деревяшку, которая и натягивала не корень, как мне показалось, а пуповину, придушившую человека-куста.

Я остолбенел, я не верил глазам! Но тут кто-то сверху схватил меня за капюшон толстовки и дернул так, что чуть его не оторвал.

– Лезь скорей! – раздался крик Пепла, и я, очнувшись, взлетел – ну вот ей-богу, иначе не скажешь! – на забор и перевалился во двор одновременно с Пеплом.

На крыльцо мы взбежали одновременно, вломились в дверь, заперли ее и не успели дух перевести, как на нас налетела Коринка, обняла обоих, чмокнула в щеки, всхлипнула…

Я довольно равнодушно, надо признаться, ответно мазнул губами ее по щеке (во-первых, с чужими девчонками не целуюсь, а во‑вторых, нужно узнать, что там с человеком-кустом!) и кинулся к окну, но через ставни и забор ничего не было видно. Помчался на второй этаж. Коринка и Пепел ринулись следом.

Мы подскочили к окну – и замерли. Коринка даже зажмурилась, потому что картина открылась жуткая… Человек-куст лежал на земле, раскинув руки, запрокинув голову, а Древолаз стоял над ним, изо всех сил затягивая петлю на его шее, хотя даже нам было видно, что человек-куст уже мертв. Хорошо знакомая мне деревяшка, прикрепленная на другом конце корня, бегала вокруг тела, обшаривая ветви, словно пыталась что-то там найти.

– Леха, Леха, что ж ты, гад, делаешь?! – пробормотал я, и в горле стало горячо. Наверное, ненависть обожгла!

– Что, не нашел?! – взревел тем временем Древолаз. – Дождешься, что я тебя прикончу! Зачем убил этого дикаря? Ты должен был накинуть петлю на шею своему братцу! Мне нужно письмо старухи! Его украли деревья или эти бродячие кусты! Как ты мог промахнуться?!

Деревяшка кинулась было наутек, но Древолаз одним движением заставил ее подкатиться обратно. И вдруг насторожился, вскинул черно-зеленую морду (или как еще его мерзкий фейс можно назвать?) и повернул ее к нашему окну. Мы тут же отпрянули.

– Санька, любуешься, как я его избиваю? Радуешься? А ты, Леха, посмотри наверх, посмотри! Там твой брат ржет от восторга!

На какое-то мгновение я остолбенел: откуда эта гадина знает, как нас зовут? – но тут же вспомнил, что он фактически присутствовал при нашем рождении, да и вообще у него был миллион возможностей это узнать.

Например, от моего деревянного брата…

И как тогда, когда увидел, что происходило в больнице, я подумал: «Леха не виноват! И сейчас он промахнулся нарочно! Он убил человека-куста, чтобы не убивать меня! Он не хочет, чтобы Древолаз прочитал письмо Агнии Алексеевны!»

Как же яростно мечтал я об этом!

Зря старался…

– Недолго ему осталось ржать! – взвизгнул Леха, поднимая к окну свою незрячую рожу. – Недолго! Промахнулся я, с кем не бывает. А письмо он ни за что не прочитает. Старая ведьма уж так изощрялась, что там никто ничего не поймет. Это косматое растение здесь бросим, чтобы братец любовался, или с собой заберем?

– Заберем! – захохотал Древолаз. – Мы его в зверинец дохлых чудовищ сунем. И пригоним его соплеменников поглазеть на него. Эти дикари больше не полезут не в свое дело – еще спасибо скажут, что мы их всех не передушили! Эй, заходите полюбоваться! – Он приглашающе помахал деревяшкой, которую я больше никогда в жизни не назову своим братом и которой человеческого имени не дам, и неспешно удалился, закинув деревянного поганца себе на плечо и волоча бездыханное тело самоотверженного человека-куста.

Он спас мне жизнь. Он когда-то был человеком. Сколько ему лет исполнилось в ту кошмарную ночь, когда Древо зла решило прибрать к рукам Ведему и превратить ее жителей в ужасных мутантов?

Мы молчали.

Коринка подала мне мою безрукавку с пришитыми пуговицами. Теми самыми! Нитки, конечно, были подобраны в тон.

Я отметил это машинально, машинально безрукавку напялил и застегнул.

– Ладно, – пробормотал я наконец. – Агния Алексеевна – это моя прабабушка, та самая, которая привела вас в этот дом, – оставила мне письмо. Да-да, она знала, что я попаду сюда именно в тот день, когда мне исполнится шестнадцать. Оно длинное, это письмо, читать довольно долго. Я вам лучше быстро перескажу.

На самом деле я рассказывал о том, что прочел в том письме, а главное – что видел с помощью Милы, не слишком быстро.

Сначала мы все так и стояли у окна, потом Коринка села в кресло, в котором недавно сидел я, и накрылась недовязанным пледом, как накрывался я. Похоже, у нее просто не было сил все это слушать. И я ее отлично понимал. И очень жалел и ее, и Пепла, потому что самое главное и самое страшное их ждало впереди. Ну и меня тоже: я ведь тоже еще не знал толком, что написано в той последней записке, хотя и предполагал, что это довольно ужасно. Так что себя я тоже жалел.

Заранее. Авансом, если можно так выразиться.

И вот наконец мой рассказ, от которого я устал примерно так, как если бы долго таскал на спине что-то невыносимо тяжелое, закончился. Но легче не стало.

– И вот записка, ребята. Кое-что я понял, но только кое-что, – пробурчал я наконец.

Коринка и Пепел читали записку сначала вместе, потом поочередно и, наконец, подняли головы и переглянулись…

Я буквально видел, как шарики заходят за ролики во французских мозгах. В смысле во французском коллективном мозгу.

– Нужно будет на чем-то писать, чтобы не забыть, до чего мы додумались, – сказал я. – Пепел, ты говорил, вы нашли какие-то старые тетрадки Васи Лесникова, в смысле моего отца?

Пепел кивнул и стащил с верхней полки несколько старых тетрадок за первый класс по русскому языку. Их, конечно, Агния Алексеевна сохранила. Бабуля моя, да и мама тоже берегли мои первые тетрадки. Что за удовольствие смотреть на уродские каракули, которыми они испещрены, я раньше не понимал, но теперь понял. Кривули, которые выводил Вася Лесников, стали мне очень дороги!

«Хорошо бы взять их с собой, ну хоть одну», – подумал я.

Выбрал тетрадку, в которой остались чистые листочки, взял карандаш, найденный Пеплом, сел к столу:

– Ну что, начнем? Давайте я вам сначала скажу, что я угадал – ну, какие фразы, ладно?

Пепел и Коринка кивнули, тоже подсаживаясь к столу.

Я рассказал о Гиппократе и его знаменитых высказываниях. А еще вспомнил, что мне подсказали слова «In ignis salus!». Моя мама ведь юрист, то есть законник. И в той юридической консультации, где она работает, на стенке висит плакат: «In legis salus!», то есть «В законе спасение!» Значит, «In ignis salus!» переводится как «В огне спасение!».

– Ну понятно, дальше можно не читать, – буркнул Пепел. – Нам нужно что-то поджечь.

– Не только поджечь, но и сжечь, – уточнила Коринка. – Вопрос – что, второй вопрос – как это сделать, третий – каковы будут последствия.

– Для кого? – спросил Пепел.

– Ну, например, для всех нас, – ответила Коринка.

Молодец. Умница! Те же самые вопросы возникли и у меня.

– Поэтому предлагаю не останавливаться и разгадывать шифровку дальше, – предложила Коринка. – Обратите внимание на слово «ignis», то есть «огонь». Как, ты говорил, зовут твою прабабушку? Агния Алексеевна? Но ведь Агни – покровитель огня!

– Какой еще Агни? – вытаращился я.

Коринка свои вишни-черешни тоже вытаращила. А Пепел с торжествующим видом заржал так, будто в прошлой жизни был не псом, а конягой.

Да елы-палы, какие-то собаки недожаренные будут на меня еще с торжествующим видом пялиться! Ну да, типа французы знают, кто такой Агни, а русские дикари – нет?! Подумаешь!

Коринка с досадой бросила:

– Уймись, Пепел. Можно подумать, ты свои знания получил в Сорбонне, а не в моей комнате, где мы с Дени читали вслух «Всемирную мифологию»! – Потом взглянула на меня, и, наверное, я от обиды видом был дик и грозен, как Петр Первый в Полтавской битве, потому что Коринка жалобно проговорила: – Ну пожалуйста, мальчики, давайте без глупостей! У нас впереди решающее сражение, последняя битва, победа или смерть – нам нельзя сейчас ссориться!

Все-таки роль женщины в истории явно недооценена. Вот так одним словом… ну ладно, несколькими словами вразумить двух воинственных придурков – это не каждому дано!

– Ну пардон, – буркнул Пепел.

– Сам пардон, – буркнул я. – Так что там насчет Агни?

– Агни – это индийский бог огня, – пояснила Коринка. – Само слово «агни» значит «огонь». «Агния» – «огненная». Теперь понимаешь, почему Древолаз боялся имени твоей прабабушки? Еще бы он не боялся!

Значит, вот что пытался сказать отец Агнии Алексеевны своими последними словами! И она в ту страшную ночь это вспомнила и поняла. Ее отец не имя дочери называл – он подсказывал ей: «In ignis salus!»

– Ну ладно, с этим разобрались, – кивнул я. – Давайте попробуем прочитать остальные фразы. Может быть, здесь что-нибудь найдем? – И жестом фокусника я достал с книжной полки «Крылатые латинские выражения».

– Словарь, конечно, пригодится, – сказала Коринка, – но кое-что я и без него знаю. Например, «Dum spiro, spero» – это очень популярное выражение, оно означает «Пока дышу – надеюсь». Думаю, Агния Алексеевна не просто так его в самом начале поставила. Она хотела тебя подбодрить.

– А в конце, смотрите, есть слово «memento», – вмешался Пепел. – Вот: «Memento patris tui legatum». «Memento» – это «помни». Я знаю это слово по фразе «Memento mori!», то есть «Помни о смерти!».

– Дурак ты, Пепел! – вдруг громко всхлипнула Коринка. – Нашел время! – Она отвернулась, скрывая слезы.

Мы с Пеплом переглянулись. Вид у него был сконфуженный.

– А я его понимаю, – пробормотал я. – Подумай хорошенько, Коринка, и ты поймешь.

Да, уж кто-кто, а Пепел все время помнил о смерти. Он ведь мертв! Впрочем, наверное, Коринка именно поэтому и заплакала…

Но пора немного взбодрить моих союзников. Пора не только о смерти, но и о жизни вспомнить!

– Кстати, товарищи, – бодренько заявил я, – я нашел еще одну фразу с этим самым «memento». Смотрите, вот: «Memento: finis sanctificat media». И я только сейчас сообразил: когда Древолаз заявил, что Вотан Панкрац ненавидел латынь, поэтому он ненавидит и эту «заумь», Агния Алексеевна сказала ему: «Finis sanctificat media». Похоже, она хотела проверить, поймет эти слова Древолаз или нет. Он от злости чуть не лопнул, но ничего не понял.

– Жаль, что не лопнул! – вздохнул Пепел, и Коринка засмеялась:

– Правда, жаль!

Ну вот, конфликт улажен, ай да Санька Лесников, ай да молодец!

– Ну так что значит «финис санти» чего-то там? – спросил я нетерпеливо.

– «Finis sanctificat media» – «Цель оправдывает средства», – пояснила Коринка. – Агния Алексеевна нас призывает об этом помнить.

Я записал перевод и этой фразы:

– Ну что, беремся за словарь?

Мерзкая деревяшка зря злобствовала – мы перевели путеводное послание Агнии Алексеевны! Конечно, изрядно повозились, но все-таки перевели.

Не знаю, то ли во Франции латынь зубрили с утра до вечера, то ли Коринка обладала особенной способностью к мертвым языкам, то ли французский во многом схож с латинским, от которого когда-то произошел, но почти все переводила в основном она, лишь иногда заглядывая в «Крылатые выражения». Пепел только восхищенно поддакивал и аплодировал, а я знай записывал перевод. И чем дальше я писал, тем неуютней (и это мягко сказано!) себя чувствовал.

В результат получилось вот что:

Пока дышу – надеюсь.

Вход внизу, но выход наверху, через тернии и клетку.

Устранишь причину – пройдет болезнь.

Чего не излечивает лекарство, излечивает нож, чего не излечивает нож, излечивает огонь.

В огне спасение!

Добровольная жертва всех спасет.

Светя другим, сгораю.

Помни: цель оправдывает средства.

Помни о наследстве твоего отца.

Бог хранит тебя.

* * *

Больше всего мне «понравилась» фраза «Светя другим, сгораю»…

* * *

Да, Древолаз знал, о чем говорил, когда уверял Агнию Алексеевну, что ее правнук перепугается!

Я перепугался.

Мои французы тоже.

Поэтому неудивительно, что какое-то время царило молчание.

Первым заговорил Пепел:

– Я стану этой добровольной жертвой.

– Да ты с ума сошел, Пепел! – воскликнула было Коринка, однако Пепел только досадливо дернул плечом:

– Подумай хорошенько и поймешь, что это единственный выход. Вы с Александр-ром живые. Если останетесь здесь – погибнете рано или поздно. Вам надо спасаться! А я и так мертвый. Но здесь у меня есть хоть какая-то иллюзия жизни. Я, конечно, весь пепельный, но двигаюсь, мыслю, существую! И я могу помочь вам выбраться через эти, как их, тернии и какую-то там клетку. Кстати, кто-нибудь вообще понимает, о чем речь, что за клетка и какие тернии имеются в виду?

Коринка молчала. Наверное, согласилась с доводами Пепла. С ними трудно было не согласиться. Логичные доводы!

Логичные-то логичные, однако…

Правильно, Пепел уже мертв. Как может умереть тот, кто уже умер?!

Значит ли это, что нужна другая жертва? И кто ею должен стать?..

Нет, не хочу пока об этом думать! Не хочу!

– Про тернии и клетку мне как раз понятно, – сказал я, с усилием выкинув из головы свои совершенно упаднические мысли. – Когда я сюда попал, по глупости подошел слишком близко к Древу зла, и оно зацапало меня в клетку своих ветвей. Они были здорово колючие! Натуральные тернии! Я уж испугался, что они мою кровь высосут, но у меня в кармане лежал нож, я их начал колоть, дерево заорало и отпустило меня.

– А нож где? – резко спросил Пепел.

– Да там, где уронил, под деревом, а искать не стал – хотел поскорей удрать. Вдобавок захныкал мой деревянный родственничек, и я забыл про все на свете.

– Твой нож наверняка превратился в кисель, как все здешние ножи, – вздохнула Коринка. – То, что тернии и клетка – это именно вершина Древа зла, ясно сказано: «Вход внизу, но выход наверху».

– А вот насчет наследства моего отца… – Я оглянулся на увесистые тома: – Мне что, все это надо прочитать, прежде чем мы побежим?!

Пепел захохотал с видом невыносимого превосходства. Похоже, напоследок он решил потоптаться на моей гордости всеми своими четырьмя песьими лапами и вдобавок еще двумя человеческими ногами!

– Все гораздо проще, Александр-р! Твой отец бросил в Древо зла бутылку с зажигательной смесью, но, судя по письму Агнии Алексеевны, остались и другие, которые он не успел использовать. Это и есть наследство твоего отца, которое нам пригодится. Как иначе мы сможем поджечь Древо зла?

Не, ну правда профессор. Профессор логики, в натуре! А я дурак, если до такой простой вещи не додумался.

– Погодите! – испуганно воскликнула Коринка. – Это что же получается? Мы должны забросать Древо зла этими бутылками, поджечь его, а потом влезть в огонь?!

– Наоборот! – выкрикнул Пепел. – Вы сначала залезете в клетку, а потом я буду метать в Древо зла зажигательные бутылки.

Мы с Коринкой переглянулись. Она имела весьма бледный вид… думаю, я тоже.

– Будем верить в лучшее, – изрек я максимально мужественно. – В то, что мы спасемся. Будем верить и надеяться. Тем более что нам больше ничего не остается.

И тут зазвонил телефон.

Мы переглянулись и дружно кинулись было к двери, чтобы выскочить на площадку и спуститься, но Коринка схватила меня за руку:

– Посмотри в окно! Посмотри на качели! Там никого нет, а они… почему-то качаются!

Я посмотрел. На качелях сидела Мила и махала мне: спускайся, мол.

Слетел по лестнице, вырвался на крыльцо, бросился к Миле:

– Что-то случилось?

Она легко соскочила с качелей, показала рукой куда-то в сторону.

– Надо идти?

Мила кивнула.

Подбежали Пепел и Коринка:

– Она здесь? Она тебя куда-то зовет?

– Ну да, только не знаю куда.

– И все-таки идешь? Ты ей так веришь? – хмуро спросил Пепел.

Теперь кивнул я. Молча.

– Она хорошенькая? – вдруг прошипела Коринка.

Честное слово, именно прошипела!

– Да, – с вызовом бросил я. – Очень!

Коринка надулась.

Что это ее разбирает?

– Смотри мне! – погрозил ей пальцем Пепел. – Поосторожней, а то скажу Дени!

– Ну и о чем ты собрался ему говорить? Что я такого сделала? – хлопнула невинными глазами Коринка. И вдруг бросила: – Ничего ты ему не скажешь! Ничего и никогда!

Пепел вздохнул:

– Не скажу конечно.

Коринка ухмыльнулась, а мы с Пеплом переглянулись.

Мы оба думали об одном и том же.

Он ничего никому не скажет, даже если захочет. И не только потому, что там, в Париже, Дени его не поймет. Просто Пепел уже не вернется в Париж.

Коринка, ох Коринка, какая же ты, оказывается…

Чужая. Безжалостная!

Мила покачала головой и взяла меня за левую руку, при этом показав глазами на другую мою руку, а потом на Коринку.

Я понял и послушался. Теперь я стоял между двумя девчонками, живой и мертвой, которые смотрели друг на друга. Коринка видела Милу, наверное, потому, что держала меня за руку. Мила слегка улыбалась, Коринка поджала губы и разглядывала ее пристально, придирчиво, причем мне показалось, что она видит что-то такое, чего я в жизни бы не разглядел.

Ну да, девчонки всегда так смотрят. Они же в яйце иглу видят!

Мила тем временем снова взглянула на меня и перевела глаза на руку Пепла.

– Коринка, возьми Пепла за руку, – процедил я.

Она послушалась, и Пепел тоже увидел Милу. Вытаращил глаза, а потом отвесил такой поклон, какой я видел только в старом французском фильме «Три мушкетера».

Мила хлопнула ресницами – у нее длиннющие ресницы, оказывается! – и смущенно пробормотала:

– Миламиламиламила…

А Коринка рассмеялась – злорадно так!

– Да, – сказал Пепел холодно, – ты отлично выглядишь, Коринка. Ты гораздо ярче, чем Мила. Но только потому, что ты живая, а она нет. Так что зря задираешь нос. Но почему-то она, хоть и мертва уже шестнадцать лет, не озлобилась. А ты… как будто тебя Древо зла заколдовало!

Коринка даже отшатнулась от Пепла. Наверное, таким разъяренным она своего верного пса никогда не видела! И вдруг у нее из глаз потекли слезы…

– Простите, простите, – прохлюпала она. – Я не знаю, как быть, мне ужасно страшно, вы ничего не понимаете! Ты, Пепел, и она, – кивок в сторону Милы, – вы уже умерли, вам нечего бояться. Да еще его прабабка, – теперь кивка удостоился я, – тако-о-ого насоветовала… Если бы можно было вернуться домой через какой-то самый страшный подземный ход, я бы так не боялась – но ведь нужно Древо зла сжечь. И может быть, погибнуть при этом. А я боюсь, я никакая не Жанна д’Арк, я не хочу восходить на костер! Может быть, если в какой-нибудь угол забиться и ничего не делать, все само пройдет? Все само собой исправится? – Она отдернула руки от Милы и Пепла, закрыла лицо и разрыдалась всерьез.

Мила смотрела на нее с жалостью: она понимала, что творится с Коринкой.

И я тоже очень хорошо это понимал. Потому что то же самое творилось со мной.

«Может быть, если в какой-нибудь угол забиться и ничего не делать, все само пройдет? Все само собой исправится?»

А еще я снова подумал: «Если бы я не поехал к Потапу! Если бы я не зазевался около почтового ящика! И вообще, если бы мой брат-близнец не умер шестнадцать лет назад, со мной бы ничего не случилось! Я бы сюда не попал! Я бы…»

Но все-таки раньше мне было легче. А теперь, когда узнал, что именно надо сделать… Да еще мысль ужалила как оса: «А если Древо зла сгорит, значит, Леха погибнет? Они же соединены!»

Наверное, я должен был обрадоваться, но почему-то не получилось.

Какое-то время мы молчали, потом Пепел вдруг спросил:

– Мила, ты знаешь, где находится зверинец дохлых чудовищ?

Милу словно током дернуло – так она вздрогнула, такой страх отразился на ее лице. Но все же она кивнула и требовательно взглянула на меня.

Ага, поскольку Коринка отдернула руки, Пепел теперь Милу не видит. Значит, ему нужен переводчик.

– Она знает, – сказал я. – Но ей страшно…

– Я так и думал, что это страшно, – буркнул Пепел. – Само название очень страшное. Но нам обязательно надо туда сходить. Мила, проводишь?

Она кивнула.

– Проводит, – вздохнул я.

– Коринка, ты идешь с нами? – холодно спросил Пепел. – Или останешься одна?

Коринка замотала головой и вцепилась в его руку. В его верную лапу.

Пепел ничего не сказал, но пепельные губы слегка улыбнулись.

Коринка, похоже, со своим страхом справилась. Теперь мне бы справиться со своим. Или хотя бы не выдать его…

Мы вышли за калитку, и только сейчас я вспомнил про телефонный звонок:

– Это ты звонила?

Мила кивнула.

– А откуда звонила, кстати?

Мила сделала такое движение, будто снимает с аппарата трубку, покрутила пальцем, словно набирая номер…

– Так что, здесь есть связь?! – изумился я.

Она усмехнулась – не слишком весело, – а потом прикоснулась пальцем ко лбу.

– Понятно, – пробормотал я. – Ментальная, так сказать. А звонила зачем?

Мила махнула рукой в сторону стоящих поодаль деревьев.

– Они попросили?

Кивок.

– Зачем?

Мила пошевелила губами, показав на меня, потом на Пепла и Коринку.

– Поговорить с нами хотели?

Кивок.

– Ну что, сразу к ним пойдем?

Мила показала на Пепла.

Честное слово, я достиг огроменных успехов в переводе с языка немых призраков на русский! Или на французский?..

Короче, на человеческий. Или на собачий?

Короче, на наш.

– Сначала пойдем смотреть зверинец, – сообщил Пеплу. – А это далеко?

Мила покачала головой.

– Практически рядом, – перевел я.

Мы дошли до больницы и увидели среди зарослей протоптанную дорожку, довольно широкую. Перестав с тревогой смотреть под ноги, каждую минуту ожидая нападения жрущего гриба, мы пошли спокойней. Мне казалось, что мы идем в направлении Древа зла, но какой-то другой дорогой, не той, по которой я когда-то бежал. Вдруг до нас донеслись какие-то странные звуки.

– Кто-то поет? – удивленно спросила Коринка.

– По-моему, кто-то воет, – буркнул Пепел.

Я взглянул на Милу. Она показала на горло, потом сделала вид, что утирает слезы, и я догадался:

– Кто-то поет и плачет?..

Она кивнула.

Мы сделали еще несколько шагов, повернули – и оказались на большой поляне, где на коленях стояла группа людей-кустов, сцепив перед собой руки. Люди-кусты тихо пели и плакали – монотонно, не всхлипывая, но так тоскливо, что у меня даже горло перехватило. А Пепел вдруг шагнул вперед, упал на колени, и этот едва слышный вой слился с общим хором.

Девчонки плакали, не скрываясь, но обе тихо, почти не всхлипывая. Наконец Мила потянула меня чуть в сторону, и я увидел, почему люди-кусты собрались именно здесь. Это оказалось кладбище! Там и тут лежали тела лесных обитателей, которых я раньше не встречал, и деревья с человеческими лицами; чуть дальше валялись измученные кости, которые раньше были недочелом; отдельно покоились люди-кусты, старые и молодые. Листья на их телах пожелтели, увяли, скрутились, опали – наверное, они умерли уже давно. Но совсем рядом с тем местом, куда нас привела Мила, лежал одинокий человек-куст, и листья на ветках, покрывавших его тело, еще зеленели. Однако он был мертв – глаза закрыты, руки сложены на груди, а лицо искажено судорогой… И я вдруг узнал его! Это был тот самый человек-куст, который спас меня, помог удрать от Древолаза и деревяшки, но был за это убит моим братцем!

Или не он?.. Я оглянулся на Милу – она прикрыла глаза: значит, тот самый.

Мне было невыносимо осознать, что я виноват в его смерти, что он погиб из-за меня, но еще тяжелей было вспомнить, что это кладбище Древолаз назвал зверинцем дохлых чудовищ. Уму непостижимо! Люди-кусты для него чудовища? А кто, как не он, образ Древа зла, виноват в том, что они стали такими? А сам-то Древолаз кто? Такое же порождение Древа зла, как почти все обитатели этого леса! Или кровь фашиста Вотана Панкраца Баума так отравила его, что он считает себя сверхчудовищем?

Печальное пение не умолкало, и до меня наконец дошло: это не просто пение, а молитва!

…Мама иногда заходила в церковь, чтобы поставить свечку за Леху, но я всегда ждал ее у крыльца. Нет, не только потому, что стеснялся войти, – просто лица, которые смотрели на меня с икон, и запах свечей, и эти беспрестанно повторяющиеся слова «Господи помилуй, господи помилуй!» мне буквально вынимали душу, от них слезы кипели в глазах: наверное, образ Лехи всегда стоял между нами с мамой. Может, соединял нас, может, разделял, не знаю…

Не сразу я расслышал, что сквозь песнопения пробивается какое-то странное шипение. Люди-кусты умолкли, начали тревожно озираться – и вдруг все сразу бросились бежать, толкая друг друга и истошно крича. Некоторые падали, словно внезапно споткнувшись обо что-то, остальные бежали дальше. Я разглядел, что упавшие и правда спотыкались о какую-то толстую веревку. Но вот натяжение веревки чуть ослабло, давая возможность упавшим подняться на ноги, а потом она захлестнула людей-кустов, заставляя их придвинуться вплотную друг к другу.

У нескольких на руках были дети, и родители перебрасывали их через веревку. Малыши отбегали, жалобно скуля, то и дело оглядываясь; к ним бросались их соплеменники, оставшиеся на свободе, хватали на руки, уносили прочь. А те, кто был окружен, похоже, смирились со своей участью, какой бы она ни была.

А между тем шипение становилось все громче.

– Смотри! – вдруг раздался шепот Пепла, испуганный, нет – полный смертельного ужаса! – и я наконец увидел то, что издавало это шипение.

Это оказалась та же самая ползучая бледная гадость, мимо которой я промчался, когда спасался от своего деревянного братца. Помню, она прилипала поочередно к каждому стволу деревьев с человеческими лицами, растекалась по ним, и тогда плоть деревьев исчезала, оставляя что-то вроде скелетов, которые делали несколько шагов, начинали мерцать, как гнилушки, и бесшумно рушились в траву. А пятно меняло цвет и делалось багровым. Как будто напивалось крови… Тогда, увидев эту мерзость, я помчался еще быстрей, а теперь стоял, оцепенев, и смотрел, как она уничтожает мертвые тела. Наползает на них, багровеет, потом снова бледнеет, снова ползет вперед. Вот она уже поглотила останки недочела и подобралась к телу человека-куста, который спас меня. Завыла, зарыдала какая-то женщина, стоящая в оцепленной группе. Но она не пыталась выбраться на свободу, а просто рвала листья с веток, которые покрывали ее тело. Рвала, будто в отчаянии. Может, это жена моего спасителя?

Белесая мерзость уже полностью покрыла его останки. Больше на кладбище ничего не было. А что эта тварь будет делать, когда все пожрет? Всосется в землю? Уползет туда, откуда взялась?

И вдруг до меня дошло…

Эти люди-кусты предназначены для нее, для мерзкой гнили! Она будет их пожирать – живых! Ведь и те деревья с человеческими лицами тоже были живыми! А мерзость их спокойно уничтожила…

Тело моего спасителя уже превратилось в труху, но еще сохраняло форму. Казалось, что это статуя лежащего человека, сделанная из опилок или песка. А ползучая мерзость тем временем начала собираться, уплотняться, подниматься ввысь; она вздыбилась, словно змея, вставшая на хвост. У нее откуда-то появилась голова, на голове прорисовалась пасть, и я сообразил, что из открывшейся пасти сейчас брызнет всеубивающая зловонная гниль. Зальет сверху этих несчастных существ, опутаннных толстенной веревкой. И они погибнут!

Но кто держит эту веревку, кто ее натягивает?

Я шагнул вперед, всмотрелся… Девчонки за моей спиной заверещали в два голоса, Пепел вцепился в мою руку, потащил назад, но я уже все понял.

Дурак, что так поздно!

…Когда мы с Пеплом мчались изо всех сил, пытаясь догнать недочела, утащившего Коринку, что-то вдруг ударило нас по ногам – и мы покатились по земле. Оказалось, это родственный мне деревянный уродец натянул поперек дороги пуповину, которая связывала его с Древом зла и то растягивалась на невероятную длину, то опять укорачивалась. Сейчас ее вполне хватало, чтобы притиснуть друг к другу этих нечастных, обреченных на гибель.

Зачем?! Это им месть за мое спасение?!

– Леха! – закричал я. – Леха, отпусти их!

Из окружающих полянку кустов выкатился мой деревянный брат, повернулся ко мне, и мне показалось, что даже сквозь плотно зажмуренные веки он прожигает меня взглядом.

– Опустить, говоришь? А что мне за это будет? – спросил он с любопытством.

– Чего ты хочешь?! – заорал я, не помня себя.

Леха подкатился ко мне, плотнее затягивая петлю пуповины вокруг людей-кустов, хватающихся друг за друга, чтобы удержаться на ногах. А лесная мерзость вздымалась над ними все выше и выше.

– Санька, забери меня домой! – пропищал он, и я вспомнил, как этот голосишко звал меня около Древа зла, а потом начал обещать, что мое сердце остановится, как когда-то остановилось его сердце.

И я почувствовал, что мое сердце уже начало останавливаться, как будто его стиснула рука какого-то страшного существа.

Я знал, что это за существо. Его имя Жалость.

Хотел что-то сказать, но не смог.

А Леха не унимался:

– Ты же собираешься дать отсюда деру? Не возражай, я знаю! Ну так возьми меня с собой!

И я представил себе эту картину. Как я возвращаюсь и несу на руках жуткое деревянное существо, из живота которого тянется пуповина.

– Ты хочешь явиться домой в виде деревяшки? Чтобы мама тебя увидела таким? Да она умрет от разрыва сердца! А пуповины твоей хватит до города дотянуться?

– Моя пуповина не твоя забота, – огрызнулся Леха. – И с мамой ничего не случится. Ты шуток не понимаешь? Конечно, забрать меня ты не сможешь и в таком виде мне дома делать нечего, я же не дурак, я все понимаю. Мы с тобой поменяемся.

– Чем? – глупо спросил я.

– Всем! – рявкнул он. – Я уйду вместо тебя. Я уйду, а ты останешься!

Я остолбенел. Пепел и подбежавшая Коринка вцепились мне в обе руки, а Мила маячила надо мной, причитая:

– Миламиламиламила! Миламиламиламила!

Мне казалось, что она рыдает и кричит «Нет, нет, нет!».

– А ты молчи, плакса! – рявкнул на нее Леха. – Не лезь не в свое дело! Ну что, Санька?

– Как? – спросил я ошарашенно. – Как ты уйдешь?

– Как ты собирался, так и я уйду. И маму не напугаю. Я буду выглядеть как надо! Ты только посмотри, как я буду выглядеть!

Он подкатился мне под ноги и начал осторожно вытягивать из своего живота пуповину, которая соединяла его с Древом.

Это было невероятно… я не мог себе представить ничего подобного! Леха преображался на глазах. Он утратил жуткий облик деревянного человечка. С него сошла кора, теперь его тело было просто телом такого же младенца, какого я видел в роддоме, когда мы с ним появились на свет. Еще минута – и его ноги выпрямились, плечи развернулись, черты лица изменились, глаза открылись. Я впервые увидел его глаза: они были такие же, как у меня, серые.

Вот он уже мальчишка лет семи… вот он подросток…

– Эй, братишка, дай свою тужурку, а то здесь дамы! – насмешливо крикнул Леха, прикрывшись ладонями, и я машинально начал стягивать с себя безрукавку, однако Пепел вдруг подхватил одну из веток, которые сорвала с себя в порыве отчаяния женщина-куст, и швырнул Лехе, рявкнув:

– Для начала хватит!

– Ладно, я тебе припомню, огарок недогорелый, – мстительно прошипел Леха, но ветку все же поймал. Прикрыл бедра, придерживая ее одной рукой, а другой продолжал вытягивать из себя пуповину Древа зла.

Коринка истерически взвизгнула.

– Спокойствие, только спокойствие! – хохотнул Леха.

С каждой секундой он взрослел, он рос, он изменялся. Казалось, я смотрю на себя в зеркало – в живое, искривленное издевательской ухмылкой зеркало!

Неужели это я?! Неужели это мой близнец?! Моя копия?!

Сколько же в его глазах злобы… и эта злоба искажала его черты. Ну ладно, Леха ненавидит меня – но на маму он так же будет смотреть?!

Она этого не выдержит.

Внезапно лицо Лехи расплылось – словно он сдернул с себя злую маску, содрал с лица выражение ненависти. Теперь улыбка у него была ласковая и веселая, глаза лучились добротой. Наверное, если он таким придет в наш дом, мама будет рада.

– Ну что, братишка? – ухмыльнулся Леха. – Ты мне должен, помнишь это? Ты прожил мои шестнадцать лет. Теперь я проживу твои… не знаю сколько! Согласен?

Согласен ли я – на что? Что он придет в наш дом, а я останусь здесь?!

Так вот что имела в виду Агния Алексеевна, когда писала, что для спасения нужна добровольная жертва… Чуяло мое сердце, что Пеплом дело не ограничится!

Я растерянно озирался, словно ждал какой-то подсказки со стороны. Но никто не мог мне помочь, никто не мог решить эту задачу за меня!

Люди-кусты по-прежнему стояли, прижавшись друг к другу, и я с удивлением обнаружил, что, хоть Леха вытянул из живота уже изрядно пуповины, петля вокруг них так и не ослабла. А туловище древесной мерзости поднялось еще выше и хищно изогнулось.

– Ну, думай скорей! – заверещал мой деревянный брат. Нет, уже не деревянный! – Я ухожу вместо тебя – или им конец!

Я снова огляделся.

Кто они, эти люди-кусты? Люди? Нет. Разумные существа? Получается, что да, люди, если способны страдать и сострадать. Один из них спас мне жизнь. За мою жизнь он заплатил своей, а теперь заплатят и другие.

Да. И я буду на это смотреть… И как потом вышибить из памяти это зрелище?

Мой прадед, отец моей бабули, пожарный, погиб, спасая незнакомого человека.

Отец Агнии Алексеевны воевал за то, чтобы избавить незнакомых ему людей от фашистов, и потом погиб, пытаясь спасти других людей от порождения Вотана Панкраца Баума.

Мой отец погиб, пытаясь уничтожить Древо зла.

Я хотел исследовать болезни и лечить людей. Я с восторгом читал о подвигах самопожертвования разных врачей. О том, как доктор Деминский впервые выделил культуру чумы из мокроты заболевшего суслика, после чего заразился легочной формой, исследовал свою мокроту сам – и умер, оставив все записи об исследованиях. О том, как хирург Алексей Троянов, который изучал дезинфицирующие свойства карболовой кислоты, умер от нефрита, развившегося под воздействием ее паров. А Бещева-Струнина, которая дала себя искусать тифозным вшам?..

Да их имен, русских и иностранных, не счесть! Они бы сейчас колебались?

Я решу остаться – и спасу не только этих людей. Я спасу Леху! Он вернет себе непрожитую жизнь.

А как будет счастлива мама! Особенно если он останется таким же добрым, как сейчас.

Я вспомнил строки из ее письма: «Может быть… нет, я боюсь даже думать об этом, боюсь даже надеяться, но все же… Я всегда буду ждать твоего возвращения. Всегда буду верить в чудо».

Ну что же, мама заслужила это чудо. Она его выстрадала!

– Я согласен! – прохрипел я. – Отпусти пленников!

– Ты клянешься? Клянешься? – требовал Леха. – Ты благородный герой или трус?

– Клянусь! – ответил я, и голос у меня сорвался, язык онемел, губы пересохли…

– Я не сомневался, что ты благородный герой! – хохотнул Леха.

– Нет! – завопила Коринка.

– Миламиламиламила! – застонала Мила.

Пепел, стоящий рядом, отчаянно взвыл.

Но поздно, слово сказано…

Слово-то сказано, однако петля, стянувшая людей-кустов, не расслабилась, не отпустила их.

– Леха, ты что?! Отпусти их!

– Сначала отдай мне свою одежду, – ухмыльнулся он. – Особенно эту штуковину с пуговицами. Без нее отсюда не выйти!

– Отпусти их! – воскликнул я, начиная расстегивать пуговицы безрукавки, и Леха захихикал, наблюдая, как еле-еле шевелятся мои пальцы, ставшие вдруг непослушными.

Я понял, только сейчас я все понял. Как только я разденусь, а Леха наденет мои вещи, произойдет тот самый обмен. Я стану им – он станет мной. Воткнет мне в живот корень Древа зла, и…

Коринка вдруг истерически взвизгнула и указала куда-то вверх.

Я вскинул голову и увидел, что безглазая «морда» древесной мерзости нависает над людьми-кустами все ниже и ниже.

– Эту штуку с капюшоном теперь давай, – сказал Леха, беря у меня безрукавку.

– Оно сейчас убьет этих людей! – прошептал я, чувствуя, что от страха за них и за себя, от безысходности у меня пропадает голос.

– Где ты видишь людей? – презрительно бросил Леха. – Раздевайся, раздевайся!

– Ты отпустишь их или нет? – вдруг подал голос Пепел.

– А тебе какое дело, головешка? – огрызнулся Леха. – Ну тебе-то какое дело, отпущу я их или нет?

– Он все наврал! – в отчаянии закричала Коринка, а Мила вдруг метнулась вперед с криком:

– Миламиламиламила!

Да, пасть убийственной мерзости начала раскрываться!

– Леха, ты обещал! – взмолился я.

– Да успокойся ты! – буркнул он. – Нашел, о чем переживать, за кого беспокоиться! И за меня держись. Пока я связан пуповиной с могучим деревом Вотана Панкраца Баума, меня даже древесная мерзость не сможет поразить.

Я взглянул на пуповину, на эту проклятую пуповину. Леха не ослабил ее – он и не собирался ее ослаблять! Он не собирался отпускать людей-кустов! Для него это просто шуточки, просто дешевый треп, он меня поймал!

Внезапно Пепел подскочил к Лехе, схватился за пуповину и дернул ее с такой силой, что мой недопревратившийся брат завалился на спину, а пуповина… она вырвалась из его живота и упала на землю.

Петли больше не было!

– Бегите! – завопила Коринка.

– Миламиламиламила! – подхватила Мила, и люди-кусты кинулись прочь – на свободу.

Я даже не заметил, как они исчезли.

Я смотрел не на них.

Я смотрел, как мой брат стремительно теряет человеческий облик, снова превращаясь в деревяшку, а потом… это было похоже на фильм, который запустили с конца, да еще на скорости… а потом на земле остался только крошечный скрюченный скелетик.

Тут что-то вцепилось в меня сзади и потащило, потащило! Я ничего не соображал и даже не вырывался, только ноги меня уже не держали, я плюхнулся на пятую точку, а меня все волокли, волокли, я не понимал куда, только тупо удивлялся, почему так стремительно отдаляются от меня и кладбище, и клочок вытоптанной земли, и скелетик моего несчастного брата, умершего шестнадцать лет назад.

Он стал единственной добычей древесной мерзости, которая выплеснула на него всю свою губительную белесую гниль.

* * *

Я долго не мог очухаться. Было такое ощущение, что мир вокруг колышется. В памяти остались какие-то клочки… Очень удивился, когда Коринка и Пепел стали напяливать на меня безрукавку. Оказывается, Пепел как-то успел выхватить ее из рук Лехи, прежде чем все это случилось.

На Пепла я смотреть не мог. Я вообще ни на кого не мог смотреть! Перед глазами стояло лицо Лехи, каким оно было какую-то минуту – таким добрым, таким славным, с такими сияющими глазами…

Я привык, что у меня нет брата. Потом он вдруг появился – ужасный, коварный, ненавидящий меня, но вскоре я узнал, что он ни в чем не виноват, что виновато Древо зла, что это Древолаз сначала убил его, а потом сделал таким ужасным! Потом он на какую-то минуту стал братом, с которым можно было бы дружить и ссориться, хохотать и драться, советоваться с ним и злиться на него, но не всерьез – ведь это брат! Он только притворялся добрым – но побыл живым! А теперь безвозвратно все, плохое и хорошее, живое и мертвое.

Невозвратимо!

Не знаю, забуду ли когда-нибудь его жалобный голосишко: «Санька, забери меня домой!» Не знаю, пройдет ли когда-нибудь страшное ощущение, что он погиб из-за меня…

– Не говори глупостей, – мрачно пробурчал Пепел.

Ну надо же, оказывается, я сказал это вслух!

– Вы, русские, все такие, – продолжал он. – Вечно на стенку лезете, надо или не надо. Так отец Коринки говорил.

– Он не так говорил, – раздался обиженный голос Коринки. – Он говорил, что вы чрезмерно рефлексируете. Поэтому у вас великая литература. Она заставляет человека размышлять до изнеможения над каждой ерундой, даже если она того не стоит.

– Ничего себе ерунда… – пробормотал я.

– Конечно ерунда! – запальчиво воскликнул Пепел. – Неужели ты не понимаешь, что он бы так и так погиб? Он же сам готовился выдернуть пуповину. Но Древо зла не позволило бы ему это сделать. Оно бы убило его.

– Откуда ты знаешь? – окрысился я.

– Мне так сказали, – с каким-то особенным, почтительным выражением проговорил Пепел.

– Кто?!

Пепел повел руками, и я обнаружил, что мы уже не на земле – что нас несут деревья! Вот почему мне казалось, что все вокруг колышется! Как раз сейчас нас передали Ясеню.

– Очнись, Александр, – произнес он своим свободным звучным голосом, в котором слышался ветер. – Пепел прав – твой брат был обречен. Еще мгновение – и он сам бы себя убил. Но это промедление погубило бы тебя и твоих друзей. А сейчас еще есть надежда на спасение. Однако пора действовать. У нас мало времени. Скоро вернется Древолаз! Мы должны спешить! Помни: спасение – в огне!

Вдруг как из-под земли появились три человека-куста. Судя по их лицам и не вполне распустившимся листьям на ветках, эти трое были совсем юные – может быть, мои ровесники. Я бы назвал их мальчишки-кусты.

Они поклонились Ясеню и начали наперебой что-то рассказывать. Их голоса напоминали скрип веток под ветром, и все-таки отдельные слова звучали совсем по-человечески. Особенно часто повторялось слово «огонь», и при этом лица юных людей-кустов выражали такое огорчение, что стало ясно: произошло нечто непредвиденное и не слишком приятное.

Ясень коснулся ветвями их голов. Мальчишки-кусты поклонились и скрылись в лесу.

– Что-то случилось? – не выдержал я.

– Да, – не сразу ответил Ясень. – Те бутылки с коктейлем Молотова…

Я даже покачнулся. Откуда Ясень может знать такие слова?!

А он продолжал:

– Те бутылки с коктейлем Молотова, которые изготовил твой отец, внезапно исчезли оттуда, где он их оставил.

– Древолаз… – с ненавистью выдохнул я. – Что же делать?

– Мои разведчики нашли, куда они перепрятаны. Это яма под корнями Древа зла.

Та самая яма, куда меня хотел затащить мой деревянный… куда меня хотел затащить Леха!

– Отпустите нас, – попросил я. – Мы проберемся к Древу зла и достанем оттуда бутылки.

– Это не так просто, – вздохнул Ясень. – Эту яму охраняет унгетюм.

– Кто?! – изумился я.

– Еще одна порождение Древа зла, – мрачно пояснил Ясень. – Его зубы подобны пиле, когти как топоры, а хвост усеян ядовитыми стрелами.

– Я поняла! – воскликнула Коринка. – Это такое же создание Вотана Панкраца Баума, как и все остальное. Недаром у него немецкое название. «Унгетюм»[12] в переводе «чудовище».

– Ты знаешь немецкий? – не удержался я от бессмысленного вопроса.

Ясное дело, знает. Небось и Пепел тоже полиглот!

Достали меня эти французы…

– У нас в коллеже немецкий был вторым иностранным после английского, но я его терпеть не могла, поэтому перешла на испанский, – сказала Коринка. – А некоторые слова немецкие все-таки запомнились. А у вас какой второй иностранный?

Второй иностранный?! Что бы такое поудачней соврать?

– Да китайский, – бросил этак небрежненько.

Сокрушительный гол, товарищи!

Коринка вытаращилась на меня, мягко говоря, с уважением, но я быстренько пресек ее откровенное желание попросить продемонстрировать мои познания в языке Поднебесной:

– Давай нашу школьную программу обсудим потом, ладно?

– Да уж, сейчас не время! – кивнул Пепел и подмигнул мне.

Он все отлично понял… Это не пес, а просто сокровище!

Хотя он и правда не пес.

– Думаю, – заявил «не пес, а просто сокровище», – надо как-то выманить этого унгетюма из засады. Как вам такой вариант: я туда пробираюсь и начинаю его дразнить. Выскакиваю, он за мной гонится, а вы пробираетесь в яму и вытаскиваете оттуда бутылки-зажигалки. Потом мы с ним как-нибудь справимся, Александр-р и ты, Коринка, залезете на вершину Древа зла, а я начну бросать в него бутылки.

– Как-нибудь справимся?! – повторила Коринка. – А как?!

Хороший вопрос. Вернее, ужасный.

– Там обитает не только унгетюм, – прошелестел всеми своими ветвями Ясень. – В той яме затаились и другие чудовища. И даже если выманить их всех, останутся корни Древа зла, которые задавят всякого, кто туда сунется. Они не дадут забрать то, что вам нужно.

И тут меня осенило!

Не нужно вытаскивать бутылки с горючей смесью! Их необходимо поджечь прямо в яме под корнями! Бутылок несколько штук. Агния Алексеевна писала, что их осталось не меньше десяти. Такого пожара Древо зла не выдержит. И корни тоже сгорят.

Отличная идея!

Но только теоретически.

Я, конечно, не химик, не физик, не взрывник и вообще ни разу в этом деле не специалист. Но кино про войну люблю смотреть. И не однажды видел, как наши бросают в фашистские танки бутылки с коктейлем Молотова (а все-таки откуда Ясеню известно это название?!). При ударе, к примеру, о башню танка происходит взрыв, потому что пробка пропитана таким веществом, которое воспламеняется при контакте с бензином, керосином… ну, не знаю точно, что в эти «коктейли» наливают. Вроде бы там сероводород присутствует и белый фосфор. Но есть другой способ, когда сначала поджигают фитиль, потом бросают бутылку. Судя по запискам Агнии Алексеевны, мой отец применял именно его.

Строго говоря, надо поджечь фитиль у одной бутылки и разбить ее прямо в яме, чтобы воспламенились остальные фитили. Тогда рванет, и еще как! Но для начала кто-то должен забраться в яму и чиркнуть спичкой.

А спичек здесь нет. По определению. Зажигалок тоже. Можно чиркнуть по лезвию ножа кремнем, как дядя Серега когда-то делал. Но здесь ножи сразу превращаются в бесполезную гадость. Да и где взять кремень?..

– Известно где, – раздался голос Пепла.

Я с изумлением оглянулся. Опять вслух заговорил, что ли?

– Вслух, – кивнул Пепел и указал себе на лоб: – Вот кремень.

– Не сходи с ума! – взвизгнула Коринка. – Если вытащить у тебя изо лба эту штуку, ты погибнешь.

– Ну и что? – холодно взглянул на нее Пепел. – Если это даст тебе и Александр-ру возможность вернуться домой, я готов, ты и сама знаешь.

Коринка отвернулась, закрыв лицо руками.

– Да не переживай, – с досадой бросил Пепел. – Все равно чиркнуть не обо что. Нужно железо.

Коринка опустила руки, слабо улыбнулась, но тут же испуганно вытаращила глаза:

– Так как же тогда мы подожжем Древо зла?!

– Миламиламиламила, – раздался тихий голос, и Мила протянула мне руку, а другой указала на свои глаза.

– Я опять смогу что-то увидеть?

Мила кивнула.

– Что-то важное?

Она кивнула несколько раз с таким серьезным видом, что я сразу поверил.

– Ну показывай, – сказал я, глядя ей в глаза.

Меня снова как бы втянуло в ее глаза, и я оказался… в сетях Древа зла я оказался! Его щупальца впивались мне в тело, в руки, ноги, но я вовремя вспомнил про свой нож, выхватил его из кармана и начал колоть хищные ветки, Древо зла заорало, завыло, я выронил нож, но все же вырвался, с размаху шлепнулся на землю и кинулся наутек. Я увидел, как убегаю, только пятки сверкают, а потом разглядел Милу, которая парила над землей в паре метров от дерева.

Думаю, если бы я заметил ее тогда, когда это происходило, уж не знаю, что со мной тогда бы случилось – наверное бы, просто спятил! Зеленая рожа почтальона, страшное дерево, призрачная девчонка, злобная деревяшка… набор не для слабонервных!

Тем временем Мила присела на корточки, посмотрела на нож, подняла голову и встретилась взглядом с висевшей на ветке старухой – с Агнией Алексеевной взглядом встретилась…

И тут я снова осознал себя стоящим напротив Милы, рядом застыли испуганная Коринка, напряженный Пепел, молчаливый Ясень. И только сейчас до меня дошло, что нож вовсе не выглядел киселем или еще какой-то размякшей гадостью!

– Нож нормальный?! – спросил я недоверчиво. – И он там по-прежнему лежит?!

Мила улыбнулась и дважды кивнула.

– Помните, я говорил вам, что нож выронил под Древом зла? – повернулся я к Пеплу и Коринке. – Он так и валяется там. Мила показала мне это место. И с ножом ничего не случилось!

– Почему? – удивился Пепел.

– Наверное, потому, что это я его привез. Здешние ножи и прочие железяки изменились в ту страшную ночь шестнадцать лет назад, которая все изменила в Ведеме. А этот нож из нормального мира, шестнадцать лет назад его и в помине не было. Так что кресало у нас есть. В смысле железяка.

– И кремень! – весело постучал себя по лбу Пепел.

– Тогда вперед? Будем разбираться с этим… как его… фашистским монстром! – сказал я этак бодренько, хотя особой бодрости не чувствовал.

Да и не особой тоже.

Чтобы высечь огонь, надо чиркнуть кремнем по кресалу. Если Пепел отдаст мне свой кремень, то сразу умрет. И высекать огонь придется мне.

Больше некому.

Залезть в яму, как-то справиться с корнями, высечь огонь.

И… и получится: светя другим, сгораю?

Мне как-то вдруг перестало хватать воздуха.

В это мгновение мне на плечо легли пропеллеры Ясеня.

– Мы поможем, – сказал он. – Мы вам поможем! Но сначала я проведу совет. – Ясень с силой тряхнул ветвями, и его однолопастные пропеллеры полетели в разные стороны, несомые ветрами: южным, восточным, западным, северным, а может быть, даже юго- и северо-восточным, а также юго- и северо-западным. Очевидно, это были послания тем, кого Ясень называл «мы».

Я глазом не успел моргнуть, как все письма-пропеллеры исчезли, но через мгновение лес зашумел на разные голоса. Наверное, Ясеню отвечали другие деревья.

Что же он им сообщил? Что они ответили ему?

Постепенно шум усиливался, вдобавок земля начала странно гудеть – как под чьими-то очень тяжелыми, неспешно приближающимися шагами. Я вспомнил, как совсем недавно драпал от каких-то деревянных существ, которые точно так же тяжело впечатывали в землю свои шаги. А с другой стороны послышался дружный стремительный бег, словно сюда несся небольшой табун лошадей.

– Это еще что? – пробормотал я.

Но вдруг Пепел забился в судорогах, а Мила, которая до этого неподвижно сидела на ветке Ясеня рядом с Коринкой, закричала:

– Миламиламиламила! Миламиламиламила!

– Древолаз вернулся! Надо спешить! – воскликнул Ясень, опуская нас на землю. – Вперед. Мы догоним!

В ту же минуту к нам подскочили трое мальчишек-кустов. Тех же самых, которых Ясень называл разведчиками. Похоже, они получили команду заранее, потому что схватили каждого из нас в охапку и кинулись в чащу.

Ну и силища у них! Как у взрослых.

Коринка истерически завизжала и стала вырываться, Пепел залаял, не превратившись в пса – повторяю: НЕ ПРЕВРАТИВШИСЬ!!! – и я даже решил, что он спятил. Мальчишка-куст от неожиданности выронил Пепла, и верный пес накинулся на того, кто с трудом удерживал вырывающуюся Коринку, но тут я спохватился и заорал что было сил:

– Это наши! Наши!

Мальчишки-кусты снова подхватил Пепла и Коринку, которые теперь не дергались, и мы понеслись через лес. Впереди летела Мила, а сзади нарастал тяжелый топот: вот он приблизился к нам – и мимо нас размеренной поступью промаршировали… деревянные люди.

Мальчишки-кусты резко замедлили бег, пропуская их.

Сначала я изрядно струхнул, решив, что нас настигли те же самые пугающие существа, от которых я уже удирал по этой же самой дороге и которые, думал я тогда, служили Древу зла. Но потом вспомнил, как беспощадно с ними разобралась белесая гниль. Значит, они на нашей стороне! Я помнил их неподвижные лица, только отдаленно напоминающие человеческие, а теперь некоторые из них пытались улыбаться, но с явными усилиями, словно разучились это делать.

Вдруг наши мальчишки-кусты опустили нас на землю и вытянулись как бы по стойке «смирно», воинственно встопорщив все свои ветки. Мимо нас двигались люди, настоящие люди, взявшиеся неведомо откуда, и я сначала глазам не поверил, когда увидел их.

Мы словно очутились на театрализованном представлении, в котором были собраны персонажи из разных времен. Я всегда любил иллюстрированные книги по истории и без труда узнавал русских ратников в рубахах до колен и кожаных панцирях или кольчугах; стрелков в красных мундирах, в париках и треуголках; гусар в киверах, нарядных ментиках и доломанах; увидел солдат в серых шинелях и касках или папахах с кокардами – такие носили во время Первой мировой войны; появились и красноармейцы в буденовках, комиссары в кожаных тужурках и фуражках; шли солдаты и офицеры Великой Отечественной войны в гимнастерках, даже двое моряков в бескозырках и тельняшках. Впрочем, здесь мелькали и фигуры мирных людей: крестьян в косоворотках или зипунах; некоторые были помоложе и в своих красных рубахах распояской имели лихой, даже разбойный вид… Шли рабочие в спецовках. Я увидел троих мужчин: одного совсем старого, второго пожилого, третьего помоложе – в белых халатах. Наверное, это были врачи. Эти мужчины почему-то очень внимательно посмотрели на меня, слегка улыбнулись, помахали мне, но не покинули общий строй.

Потом появились женщины в платьях разных времен, причесанные по-разному; две женщины держались рядом и тоже, как те врачи, улыбнулись мне. Замыкали строй дети, но их было очень мало.

Позади с трудом, опираясь на клюку, тащилась совсем древняя старуха, такая растрепанная, такая мрачная, с таким крючковатым носом, с таким черным котом, который сидел на ее плече, что я понял: та самая. Ведема. Ведьма… С которой все началось! Она совсем отстала от процессии, и двое незнакомых мальчишек-кустов с уважением посадили ее на скрещенные руки и понесли. Кот чуть не свалился, но перескочил на плечо одного из помощников и почему-то громко замурлыкал.

Я смотрел на бледные, но решительные лица этих людей, кое-что понимал, кое о чем догадывался, но не мог в это поверить, поглядывал на испуганную Коринку, на Пепла, у которого был такой же изумленно-восторженный вид, как у мальчишек-кустов…

– Почему у воинов нет оружия? – пробормотал Пепел.

– Нас хоронили безоружными, – раздался голос Ясеня.

Я обернулся – и почти не удивился, увидев перед собой не высокое светлое дерево, а человека в защитной гимнастерке с петлицами, на которых были перекрещены орудийные стволы и алела «шпала»[13].

– Да, это я, – улыбнулся мой прапрадед, он же Ясень, поднимая руку к козырьку фуражки защитного цвета с черным околышем, на котором сияла красная звезда с серпом и молотом… – Капитан артиллерии Алексей Васильевич Ясенев.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – крикнул я, чуть не сорвав голос, и хотел было тоже откозырять, но вовремя вспомнил поговорку: к пустой голове руку не прикладывают. А голова у меня была непокрыта.

Мальчишки-кусты глаз с него не сводили и тянулись в струнку. Пепел тоже старался. Коринка, судя по выражению лица, была готова кричать «ура!» и в воздух чепчики бросать, окажись у нее вдруг каким-то чудом хотя бы один чепчик.

Ясень улыбнулся ей, но тут же его лицо приняло суровое выражение:

– Пойдемте, друзья, нельзя задерживаться. Вот-вот начнется бой. Надо успеть выманить унгетюма и других чудовищ из-под корней как можно скорей.

– А Древолаз уже там? – пролепетала Коринка.

– Его с другой стороны Дерева зла задерживают люди-кусты, – ответил Ясень.

– Да разве они с ним справятся?! – вскрикнул Пепел, и при этих словах наши «носильщики» вдруг переглянулись и сорвались было с места, но Ясень резко свистнул – и они с явной неохотой вернулись, что-то запальчиво выкрикивая.

Ясень пояснял:

– Они хотят погибнуть как герои рядом со своими родичами! Ничего, сегодня никого из нас это не минует.

– Никого?! – выдохнула Коринка и покачнулась.

Ясень положил руку ей на плечо:

– Я говорю только о мертвых. А ты жива. Ты спасешься.

«А я?! – чуть не вырвался у меня крик, но я так стиснул зубы, что они скрипнули. – Я ведь тоже жив. Пока…»

– Как могут умереть те, кто и так мертвы? – пробормотал Пепел.

– Слова «умереть» и «погибнуть» я употребляю только для того, чтобы вам было понятнее. Обычный человек после смерти расстается со своей плотью и обретает вечную жизнь на небесах. Но с тех пор как в Ведеме появилось Древо зла, этот вековой порядок был нарушен, – мрачно сказал Ясень. – Мы превратились в оживших мертвецов. Наши души в смятении, они потеряли покой, вновь прониклись земными заботами, они жаждут мести за всех, кого убило Древо зла. Но если мы уничтожим это зло, то перестанем влачить призрачное существование и обретем покой. Кроме того, мы помешаем росткам Древа зла пробраться в ваш мир, в реальность. Люди-кусты… их мучительное пребывание в страшно изменившемся, наполовину зверином обличье, мучительные воспоминания о том времени, когда они были людьми… Они счастливы погибнуть в бою, веря, что будут отомщены теми, кто продолжит сражение. Тебе, – он взглянул на меня, – тоже есть за что мстить Древу зла. Так отомсти и за своих, и за них, безвинно пострадавших. И подумай, что, может быть, ты спасешь свой мир, своих друзей, свою семью. Сделаешь?

Зубы разжать я по-прежнему не решился – только кивнул.

– Тогда вперед! – приказал Ясень. – Мы все поможем тебе. Наконец-то исполнится наша мечта – расквитаться с Древом зла и победить в этом последнем сражении. Пепел, ты будешь охранять Коринку. Ты узнаешь, когда придет твое время вступить в бой. Мила тебе скажет.

И я только сейчас обнаружил, что Мила все это время была рядом. Она смотрела на меня с каким-то странным выражением. С жалостью, что ли?! Ну уж нет, не нужна мне жалость!

– А значит, нам нужна одна победа – одна на всех, мы за ценой не постоим! – пропел я, и Мила подхватила:

– А Мила-мила-мила-мила-мила, а мила-мила, мила-мила-ла, а мила-мила, мила-мила-ла!

Надо же, как точно повторила мотив.

Стало легче.

Я снова был готов воевать.

* * *

Мы бежали со всех ног. Мальчишка-куст, который раньше тащил меня, вдруг подскочил к какому-то усохшему, кривому дереву, валяющемуся на земле, и отломил от него невзрачный сучок. Взмахнул им – и сучок неожиданно «вырос», из него высунулся пучок сухих веток, которые хищно и жадно начали тянуться в стороны.

Другой мальчишка-куст отломил два таких же сучка и протянул один своему родичу.

– Ребята, я тоже такую ветку хочу! – воскликнул я, сообразив наконец, что у меня нет никакого оружия. До ножа, который валялся где-то около Древа зла, еще добраться надо, а эта ветка небось на многое способна!

– Миламиламиламила! – раздался тревожный крик, и Мила испуганно замахала руками, показывая, чтобы мы отошли подальше от сухого дерева.

Мальчишка-куст повторил ее движение, отгоняя нас. Лицо у него было суровым. Потом он поднял ветку повыше, и я увидел, что из сучка выросли какие-то странные отростки. Они оплели его руку и тянут из нее кровь. Вот почему сук так разросся, как будто ожил…

– Но ведь эта ветка из тебя кровь пьет! – ахнул я, а мальчишка-куст усмехнулся. И такая это была лихая усмешка, такая дерзкая – и в то же время такая безнадежная, что я понял: эти мальчишки знают, что кровожадные ветки могут их прикончить, зато помогут им уничтожить побольше врагов.

– Как тебя зовут? – спросил я, потом спохватился, что вряд ли они понимают нашу речь, и ткнул себя в грудь: – Санька. А ты? – и показал на него.

– Храбр, – ответил мальчишка-куст.

– Сила, – заявил второй.

– Удар, – подхватил третий.

Вот это, я понимаю, имена! Или это прозвища? А может, воинские звания? Да какая разница!

– Вы разведчики?

Удар кивнул, потом нахмурился, как бы собираясь с мыслями, и, запинаясь, словно с трудом вспоминая давно забытое, нетвердо выговорил:

– Передовой боевой отряд.

У меня горло перехватывало, когда я смотрел на Храбра, Удара и Силу! И было немножко стыдно. Для них собственная жизнь уже не имела никакого значения. Они знали, что все их родичи полегли, знали, что смерть неминуема, но шли к ней с радостью и верили в победу.

«Наверное, они такие решительные потому, что все время жили в страхе перед Древом зла и с желанием с ним расправиться. Они привыкли к этому. А мы… а я… Я ведь здесь совсем недавно!»

Недавно? Но сколько?!

И в эту секунду меня грохнуло страшной мыслью – пронзило, разорвало… не знаю даже, как сказать. Я подумал: а вдруг в этом ожесточенном, обезумевшем «гипер-р-пр-ростр-ранстве», в котором уже началась война, – вдруг здесь время движется совсем с другой скоростью, чем в том нормальном мире, где я жил раньше? Здесь – минута, а там – год? Что, если каким-то чудом вернувшись домой, я не найду свою семью? Что, если узнаю, что мама уже много лет назад умерла от горя, когда я, единственный ее сын, пропал? Уж лучше было мне сразу, не раздумывая, отправить вместо себя Леху! Наверное, он уже был бы дома.

Наверное…

Ладно, что толку в этих тяжелых и в то же время пустых мыслях! Сейчас осталось только одно – совершить подвиг. Хорошо бы снова вспомнить тех, кого я приводил себе в пример, когда решался поменяться судьбой с Лехой. Попросить их помочь мне. Но поздно – уже поздно!

Настороженная тишина внезапно сменилась жуткой какофонией. Свист, топот, треск, ужасные нечеловеческие выкрики! Мы выбежали из леса на поляну, окружающую Древо зла, и оно предстало перед нами во всем своем отвратительном уродстве.

Я надеялся увидеть Древолаза, но его не было, а из трещин в коре Древа зла вылезали невиданные чудовища. Они просачивались в образах отвратительных червей, но, коснувшись земли, меняли облик.

Все они словно в спешке, небрежно, в беспорядке, были сложены из разных частей человеческих и звериных тел. Некоторые обросли шкурами; некоторые, полуголые, были в плетенках из перьев или травы, а на некоторых… ну вот честное слово, разрази меня гром, лопни мои глаза, если вру! – на некоторых висели какие-то лохмотья полуистлевшей военной формы.

Не нашей! Серой!

Такая форма была у фашистов, я в кино сколько раз видел.

На огромной кабаньей голове жуткого урода, напоминающего вставшего на задние лапы крокодила, была серая солдатская кепка с обломанным козырьком и двумя пуговками над ним. Гитлеровские солдаты носили точно такие! Вдруг кепка приподнялась – и я не поверил глазам, увидев, что она нахлобучена на вторую голову. Эта голова – человеческая!!! – торчала из кабаньей.

Меня чуть не вырвало. Вот же мерзость поганая!

Вдруг мимо с воинственным кличем проскочил Храбр, схватился кровожадной рукой-веткой за эту человеческую башку и дернул что было сил. Башка оторвалась и покатилась по земле… Но «крокодил» кинулся вперед, разинул кабанью пасть и мощными клыками впился в горло мальчишки-куста.

Храбр рухнул на спину и замер с широко открытыми померкшими глазами. Но хищная рука мигом отцепилась от него и начала рвать «крокодила» на части! Похоже, рука впитала кровь Храбра – и с ней всю ту ненависть, которую испытывали люди-кусты к Древу зла и его порождениям.

Да, именно так!

Сила и Удар тоже лежали замертво, но их кровожадные руки кромсали тех чудовищ, которые убили этих героев.

Но где остальные?! Где мои друзья, где воины Ясеня?!

Я огляделся. Пепел держит Коринку, а она рвется, дурочка, будто тоже хочет в битву вступить, а может, от страха голову потеряла. Пепел вцепился в нее буквально мертвой хваткой, помня свой долг, но его серые глаза горят яростным желанием сражаться.

Вокруг витает какой-то белый туман, как если бы облака опустились с неба. Облака ведь принимают в небесах самые разные формы. Помню, однажды я видел трехглавого дракона! Ну и просто облака, кучевые или перистые, в небе висят. А эти все имели форму людей. Они возникали как бы сами собой, но, чуть приглядевшись, я понял, что это те, кто шел вместе с нами по лесным дорогам сражаться с Древом зла. Все эти мужчины и женщины, мстители и жертвы из разных времен, приближались к чудовищам, превращались в облачные фигуры и окутывали монстров, не давая им двигаться, мешая им видеть, а когда облака рассеивались и призраки исчезали, было видно, что от чудищ оставались только жалкие куски, разбросанные по земле. Однако через некоторое время они поднимались, подползали одно к другому и складывались в еще более кошмарные существа, чем те, какими были раньше. И эти ожившие монстры тоже преграждали нам путь к проклятой яме под корнями.

Они не исчезнут, пока не исчезнет породившее их Древо зла!

– Деревья! Братья! – прозвучал голос Ясеня. – Вперед!

Люди-деревья перекрыли путь чудовищам. Но некоторые из них вдруг начали падать, словно подрубленные. В воздухе потянуло какой-то гадостью, и я увидел, как по деревьям, упавшим и живым, начинает стремительно расползаться белесая, сразу багровеющая гниль.

Та самая убийственная мерзость! Как я мог про нее забыть! Выпустить ее мог только Древолаз. Значит, он где-то здесь… И теперь белесая гниль погубит всех!

– Берегитесь! – негромко проговорил Ясень. – Эта тварь скоро иссякнет, все свои силы она извела на кладбище. Но все-таки держитесь от нее подальше.

Я обернулся к Пеплу и Коринке – они кивнули, что все услышали.

– Миламиламиламила! – донесся до меня знакомый голос, и я кинулся на зов. В тот же миг меня окутало облако. Я не знал, кто из призраков меня прикрывал от монстров, может быть, сам Ясень, может быть, кто-то другой из моих предков или других жителей Ведемы, но теперь я беспрепятственно следовал за Милой и через несколько шагов очутился у самого подножия проклятущего дерева, чуть поодаль от ямы. Белый защитный покров не мешал видеть, и я разглядел в траве свой нож!

Радостно схватил его, проверил лезвие – оно даже ничуть не затупилось, не говоря уж о том, чтобы размякнуть и превратиться в какую-то бесполезную гадость! – сложил нож и спрятал поглубже в карман, чтобы не потерялся.

– Мила, спасибо! – крикнул я, пытаясь отыскать ее взглядом, и невольно посмотрел вверх.

Ветка, на которой раньше раскачивалось иссохшее тело Агнии Алексеевны, была пуста. Мелькнула было мысль, что тень сорвало ветром и унесло куда-то, но тут я заметил, что на другие ветки Древа зла нанизаны какие-то черные клочки. Похоже было, что разорвали какую-то тряпку или бумажный лист.

Один из этих клочков вдруг сорвался и спланировал мне на плечо.

Я снял его. Он был очень легкий, этот клочок, и порыв ветра легко сдул его с моей ладони. Показалось, меня погладили чьи-то ласковые пальцы.

Или не показалось?

Я задохнулся.

– Миламиламиламила… – прошелестело рядом чуть слышно, и, даже не оборачиваясь, я понял, что Мила плачет. И мне стало совершенно понятно, чьи останки нацеплены на ветви Древа зла. Я знал, чьи они, я знал, кто это сделал.

Древолаз! Это сделал Древолаз.

Он узнал, что Агния Алексеевна открыла мне прошлое. Он узнал, что Леха погиб – вернее, погибло то чудище, которое было им сотворено из моего убитого брата. Он узнал, что весь лес поднялся против него. Он помнил те условия, которые выставлял мне, вернее Агнии Алексеевне. И я помнил каждое его слово, сказанное в ту ночь, когда я родился: «Я подарю ему шестнадцать человеческих лет. Долго ждать, но он должен вырасти, вернуться сюда, все узнать, понять, что нужно сделать. Но это так страшно! Он или решится помериться со мной силами и освободить тебя, и не только тебя, – или сдастся, взмолится о пощаде, попросит его отпустить. И я отпущу его, наслаждаясь этой трусостью! Нет, твой правнук не решится. Твои мучения будут длиться вечно!»

Древолаз не убил Агнию Алексеевну. Он просто разорвал ее на части, но каждая из них жива, страдает, мучается.

Он убил моего отца. Из-за него погиб мой брат. Он продолжает измываться над Агнией Алексеевной…

И ждет, что я буду просить у него пощады?!

Не дождется!

Только надо пойти проститься с отцом…

– Миламиламиламила! – вдруг раздался крик, и в нем звучал такой ужас, что я отпрыгнул в сторону и обернулся.

Если бы не отпрыгнул – меня бы уже пронзило стрелой, выпущенной из хвоста невиданной зверюги.

«Его зубы подобны пиле, когти как топоры, а хвост усеян ядовитыми стрелами», – вспомнил я слова Ясеня.

Унгетюм! Это унгетюм!

Да, теперь не до прощаний с мертвым…

Мила закричала снова, я шарахнулся в другую сторону, опять каким-то чудом увернувшись от стрелы. Но долго так не попрыгаешь! А у меня никакого оружия, кроме ножа, но его лезвие унгетюму – что слону дробина, как любит говорить дядя Серега.

Эх, если бы удалось раздобыть кровожадные руки – такие, которыми сражались мальчишки-кусты! Но то дерево осталось где-то в лесу, мне не успеть туда добежать, да и не помнил я, где оно лежит!

– Миламиламиламила! – крикнул Мила, пролетая так низко, что я вынужден был рухнуть ничком, чем и уберегся от топора, которым замахнулся унгетюм.

Топор вонзился в землю рядом со мной, и вдруг унгетюм завыл, зарычал – но не злобно, а яростно, отчаянно, как зверь, которого избивают.

Какое там избивают – в него вцепились кровожадные ветки, да не одна, не две, а столько, сколько их было у того самого сухого дерева! Оно подошло к унгетюму, навалилось на него и повалило на землю. Над деревом, властно протянув руки, стоял Ясень.

Прошло несколько секунд, и он опустил руки. Теперь кровожадные ветки было уже не остановить – они сами разделывались с унгетюмом!

– Пора, – тихо сказал Ясень, взглянув в сторону ямы, около которой древесная мерзость поражала людей-деревьев.

Нет! Только некоторые из них превратились в прах. Многие остались целы.

– Древесная мерзость исчезла! – воскликнул я, не веря глазам.

– Она иссякла, сдохла, ее больше нет, – подтвердил Ясень. – Путь к корням Древа зла открыт. – Позови своих друзей.

Я нашел глазами Пепла и Коринку, помахал им, и они бросились к нам.

– Теперь события будут развиваться очень быстро, – сказал Ясень. – Коринка, Мила отведет тебя к Древу зла. А уж оно само заключит тебя в клетку. Ждать спасения придется недолго, не бойся!

– Как меня отведет Мила, если я ее не вижу?! – истерически вскрикнула Коринка. Глаза у нее были по пятаку, честное слово!

– Она возьмет тебя за руку, – спокойно сказал Ясень.

– Нет! – отпрянула Коринка. – Я ее боюсь. Я не могу. У нее руки ледяные.

Я оглянулся на Милу: думал, она смотрит на эту перепуганную дурочку с обидой, но она смотрела с жалостью. Мне стало стыдно. Это я дурак, если злюсь на Коринку. Она всего лишь девчонка. Она столько натерпелась – не всякий парень выдержит. И Коринка не знает, что с ней будет дальше.

– Мила, возьми какую-нибудь ветку, – попросил я.

Она огляделась, и Ясень подал ей появившуюся неведомо откуда кисть своих пропеллеров.

– Коринка, ты их видишь? – спросил я.

– Вижу, – всхлипнула она.

– Вот и иди за ними. Иди и ничего не бойся.

– Ладно, – снова всхлипнула Коринка и пошла за Милой, даже не оглянувшись на нас с Пеплом.

– Ну ничего себе! – пробормотал Пепел. – Вот так просто ушла – и ушла. Могла бы хоть в щечку чмокнуть, хоть что-то сказать… Вернется домой – и забудет нас. И своего верного пса забудет!

Конечно, ему было обидно. Даже мне было немножко обидно, а уж ему-то совсем не немножно!

– Да ладно, – отмахнулся я. – Так всегда бывает. Мужчины идут воевать, а женщины эвакуируются в тыл.

Вспомнил, что клетку в ветвях Древа зла назвать тылом может только юморист-извращенец, и прикусил язык.

– Она еще поблагодарит вас и не раз вспомнит, – улыбнулся Ясень. – Если останется жива, конечно. Помните: ее жизнь и судьба всех нас, – он широко обвел руками лес, – теперь зависит от вас. Если кто-то из вас испугается… если вы потерпите неудачу – погибнете не только вы, не только наши мучения будут длиться вечно. Древо зла обретет невероятные силы! Оно стремительно распространится за пределы этого леса, захватывая новые и новые пространства. Бороться с ним будет гораздо трудней, чем сейчас. И жертв его окажется неисчислимое количество. Каждую минуту, забыв о страхе и жалости, ты, – он взглянул мне в глаза, – должен помнить, что sublata causa, tollitur morbus, а главное – что in ignis salus!

– Я помню! «Устранишь причину – пройдет болезнь» и «в огне спасение», – отчеканил я.

– Я тоже помню! – рявкнул Пепел. – Ну что, Александр-р, пошли взрывать здешнее гипер-р-пр-ростр-ранство? – И первым бросился в эту проклятую яму.

Я рванулся следом, ничего не видя в темноте, наткнулся на тело, лежащее поперек дороги, упал, тут же вскочил, отпрыгнул, вглядываясь в то, на что наткнулся.

Сердце будто стиснула чья-то беспощадная рука – так заболело оно от ужаса и горя: легкие искры вспыхивали на черной обугленной шкуре. Потом они погасли.

Передо мной лежал Пепел.

Мертвый!

Но кто, кто убил его?! И каким образом?!

Я знал ответ на этот вопрос. Убийца Пепла выдернул из его головы громовую стрелку! Он знал ее чудесные свойства, знал, что только так можно мгновенно вывести из игры отважного, смелого, самоотверженного пса. Кто мог об этом знать, кто мог убить Пепла?!

Я почувствовал, что меня опутали какие-то скользкие канаты и стиснули так, что не шевельнуться. Понятно: в меня вцепились корни Древа зла. Зря стараются: все равно без громовой стрелки, без кремня мне не высечь искру, а значит, и огня не зажечь! Наш замысел рухнул. Пепел погиб напрасно.

Но кто, кто?! Нас кто-то предал? О громовой стрелке и о том, что Пепел без нее не жилец, знали только мы трое и Мила, но она ни за что не открыла бы этой тайны. Никому бы не открыла!

И вдруг я вспомнил: Леха знал! Он видел, как я спасался с помощью громовой стрелки от укуса жрущего гриба, видел, что Пепел чуть не умер, когда я ее выдернул. Он и рассказал своему хозяину.

Своему убийце рассказал!

Эх, брат, что же они с тобой сделали, как же ты дошел до предательства?!

Яма вдруг озарилась знакомым темно-зеленым мрачным свечением, а потом я увидел Древолаза. Он восседал в углу на пирамиде из каких-то странных мутных предметов, похожих на бутылки.

При виде их я забыл обо всем.

Ну да, это стеклянные бутылки с темной жидкостью. С коктейлем Молотова, понял я, приглядевшись! Из них торчали фитили – тряпки, пропитанные горючей смесью. «Да они высохли! – ужаснулся я. – Вспыхнут ли?»

Но узнать это мне вряд ли удастся, вот какое дело.

– Расскажи, как был уничтожен твой брат-дендроид, – приказал Древолаз.

Я какое-то время молчал. Страшные сцены превращения деревянного уродца в моего брата Леху, а потом его внезапной гибели встали перед моими глазами, и я онемел. Наконец выдавил:

– Он хотел вернуться в ту жизнь, которую ты отнял у него. Он хотел стать человеком и пытался освободиться от пуповины, которая приковывала его к Древу зла и к тебе. Он медленно вытаскивал ее, а потом дернул изо всех сил. В это время древесная мерзость готовилась напасть на людей-кустов. Они успели убежать, а Леха был уничтожен.

Кое о чем я умолчал. О коварстве Лехи и о том, что сделал Пепел. Это уже было совершенно неважно.

– Какая глупая история! – яростно воскликнул Древолаз, вскакивая на ноги. Одна из бутылок сорвалась с вершины пирамиды, покатилась, ударилась о другую и… разбилась.

Она разбилась! Остро запахло бензином, керосином… не знаю, чем еще.

Древолаз подпрыгнул и исчез где-то вверху.

Я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, но голову поворачивать мне никто не мешал. Поглядел вверх – да так и ахнул. Яма под корнями была широкой, а потом постепенно сужалась и переходила как бы в трубу, которая поднималась до самой вершины Древа зла. То есть оно было полым внутри. Именно там скрылся Древолаз, но не это было главным! Если в этой яме вспыхнет и рванет – пламя мигом взметнется вверх и накроет всю округу, словно огненным зонтом. Щепки Древа зла пойдут по закоулочкам леса, зажгут там каждый листок, каждую травинку, уничтожат проклятый лес и его обитателей!

Уничтожат – и спасут. Этого хотел Ясень.

Но, разлившись, знаменитый коктейль не воспламенился.

Конечно, его ведь надо поджечь!

А я ничего не могу сделать…

Древолаз осторожно спланировал сверху и замер в стороне, с отвращением глядя на темную, резко пахнущую жидкость, расползающуюся по земле.

Выходит, он знает, что в бутылках заключен тезка Агнии Алексеевны. Агни. Огонь!

– Ну что ж, твой брат выбрал свою судьбу, – проговорил наконец Древолаз. – Теперь твоя очередь. Я знаю, что эти огненосные сосуды способны самовозжигаться. Твой отец бросил один такой сосуд в наше могучее Древо и нанес ему рану, изуродовав его ствол и причинив мне страшную боль. Именно поэтому я поступил с ним так, как поступил. Ты пришел сюда за этими самыми сосудами. Зачем они тебе? Ты и твой дохлый пес должны были вынести их отсюда и снова швырять в ствол «грюнес юбель»?

«Грюнес юбель» – «зеленое зло», – вспомнил я. – Так Вотан Панкрац Баум назвал зелье, из которого выросло Древо зла».

– Вы намеревались изувечить его так, чтобы он утратил свою великую силу? Но его кора обладает уникальной способностью к регенерации. А вот если я вытащу тебя отсюда, привяжу к какому-нибудь дереву и швырну в тебя огненосный сосуд, ты получишь такие страшные увечья, что умрешь в мучениях. Твоя прабабка рассказала тебе все, что произошло в ночь твоего рождения. Если хочешь остаться жив, ты должен умолять меня о пощаде и стать таким же верным моим слугой, каким был твой брат-дендроид. Иначе сгоришь.

Я не без труда выдавил из своего пересохшего горла несколько «ха-ха»:

– Смотри, ты разбил бутылку с горючей смесью, а она не вспыхнула. Можешь разбить их все – они не загорятся. Мой отец перед тем, как бросить бутылку, поджег фитиль. Вон ту тряпку, видишь? У отца была зажигалка. Но она пропала. Я собирался, когда вынесу отсюда все бутылки, высечь огонь.

– Высечь огонь? – повторил Древолаз. – Как?

– Надо чиркнуть по металлу кремнем, – начал объяснять я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

Что голос! Меня самого трясло. Наш замысел висел на волоске!

Но волосок все-таки еще не порвался…

«А Коринка? – вспомнил вдруг. – Как она мучается там, в когтях Древа зла! Время же идет, идет…»

– Зажигалка, – задумчиво проговорил Древолаз. – У Вотана Панкраца Баума была зажигалка! Были спички! Но кремень, металл… я не понимаю, как это.

Пора рискнуть!

– Могу показать, – сказал я. – Развяжи меня, и я высеку огонь.

– Ну уж нет! – захохотал Древолаз. – Ты очень хитрое человеческое отродье. Я тебе не доверяю. Кто знает, что ты можешь сделать с этим огнем! Где ты хранишь кремень и железо? Расскажи, как ими пользоваться.

Есть детская сказочка – да ее все на свете знают! – про то, как Иванушка, а может, какой-нибудь Лутонюшка, я уже забыл – забрел к Бабе-яге, и она захотела пацанчика изжарить. Садись, говорит, на лопату, я тебя в печь отправлю. Умный Иванушка, а может, Лутонюшка начал тупить: не знаю я, типа, как на лопату садиться, не обучен-с! Баба-яга, подивившись, что нынешняя молодежь такая дебильноватая, решила показать, как это делается, уселась на лопату – и Иванушка, а может, Лутонюшка саму ее в печь запихнул, заслонку печную прикрыл и отправился домой жить-поживать и добра наживать.

Вот это, насчет жить-поживать, мне точно не светит… Ну и ладно. Главное, чтобы капкан, в который я собираюсь поймать Древолаза, захлопнулся, чтобы он, гад, сел-таки на эту символическую лопату!

– Железо – это нож, он у меня в кармане. А кремень – та штука, которую ты из головы Пепла выдернул, – сообщил я, стараясь принять вид унылый и даже испуганный.

И, осторожно переставляя свои деревянные ходули, чтобы не наступить в разлившуюся горючку, Древолаз приблизился, обшарил мои карманы, открыл нож и даже лезвие попробовал, в очередной раз подтвердив, что в этом «гипер-р-пр-ростр-ранстве» никакие мифологически-сказочные законы не действуют. Потом вытащил из какого-то угла валявшуюся там громовую стрелку и начал довольно бестолково чиркать кремнем по лезвию.

– Надо не просто так чиркать, – наконец не выдержал я. – Вон, видишь белый лоскут в луже валяется? Это фитиль. Наклонись к нему и старайся, чтобы искры попали на него.

Говорю, а сам понимаю, что не может Древолаз клюнуть на такую простую наживку! Не может оказаться таким тупым!

Не клюнул и не оказался, к сожалению.

– Ну да, – бросил он, ехидно обернув ко мне свою отвратительную темно-зеленую рожу. – Я подожгу фитиль – и тут все вспыхнет? Ты этого хочешь?

И тут у меня сдали нервы.

– Да! – отчаянно заорал я, понимая: чего бы мне ни хотелось, чего бы ни хотелось всему измученному лесу, ничего из этого не выйдет, а значит, хватит притворяться! – Да! Я хочу, чтобы все вспыхнуло, чтобы ты сгорел вместе со своим Древом зла!

Древолаз расхохотался и, отбросив мое злополучное огниво, шагнул вперед, скрючив пальцы так, словно хотел сомкнуть их у меня на шее. Однако это оказалось командой корням, которые держали меня. Они с силой сдавили меня, и я начал задыхаться. В глазах все поплыло, кажется, даже галлюцинации начались.

Почудилось, что за спиной Древолаза ствол вдруг начал расходиться, раздвинутый чьими-то мощными руками. Древолаз обернулся, услышав треск, но сверху, через «трубу», которая вела к вершине Древа зла, спорхнула Мила и принялась кружить вокруг Древолаза, бросая в его мерзкую морду какие-то черные лоскутки. Это все, что осталось от Агнии Алексеевны. Мила пришла мне на помощь! Эти лоскутки липли к роже Древолаза, закрывали ему глаза, он отмахивался, не понимая, что происходит, а в это время трещина в стволе Древа зла расширялась, и наконец в нее просунулись две костлявые руки. Они держали края трещины, а в яму протиснулся скелет. Он двигался неуклюже, как будто не мог сладить сам с собой. Конечно, ведь он просидел шестнадцать лет – весь изломанный, но по-прежнему одержимый жаждой мести Древу зла, убийце своих родных, угрозе другим людям.

И все же одной рукой он смог сбить Древолаза наземь и не без труда наступил ему на горло. Потом взглянул на меня.

– Я не смог выполнить то, чего хотел, – хрипло выговорил он. – Ты, сын…

Он умолк, но когда его пустые глазницы уставились на меня, я знал, чего он ждет, поэтому крикнул:

– Это могу сделать только я! Я сделаю!

Придерживая одной рукой Древолаза, мой отец другой вырвал меня из пут корней Древа зла и хрипло скомандовал:

– Поджигай!

Я схватил громовую стрелку и нож, чиркнул кремнем по лезвию – и тотчас искры упали на фитиль, и огонь пополз по ткани, пропитанной горючей жидкостью.

Я оцепенело смотрел на его нетерпеливое, радостное движение. Сейчас вспыхнет!

– Светя другим, сгораю…

– Миламиламиламила! – раздался радостный крик, и ее лицо мелькнуло передо мной, а черный лоскуток ласково прильнул к моей щеке.

В это мгновение отец подхватил меня и с силой швырнул в трубу, где пытался спрятаться Древолаз.

И тут рвануло! Рвануло так, что я и охнуть не успел, как меня вынесло на вершину Древа зла, в клетку, сплетенную из его злобных ветвей. Я схватил за руку измученную, перепуганную Коринку, но сила взрывной волны, которая поднималась снизу, была такова, что меня вынесло из клетки в высоту. Я чуть не выпустил пальцы Коринки, но все же удержал их. Какие-то мгновения мы стремительно летели вместе, через тьму и свет, через кипение облаков, освещенных то ли солнцем, то ли огнем пожара, а потом ее оторвало от меня, мелькнули ее испуганные глаза, и она вдруг выкрикнула что-то – эти слова донеслись до меня из того далека, куда она улетала.

Потом Коринка исчезла за горизонтом, а меня еще какое-то время крутило, пока сознание совершенно не помутилось.

* * *

– Лесник, ты где таскался?!

Чей-то крик. Чей?

С трудом открыл глаза. Лицо горело.

Кто это смотрит на меня? Почему я на дороге стою?

– Где я? – прохрипел с трудом. – Кто ты?

– Да ладно бредить, – с досадой бросил незнакомец. – Шампанское было безалкогольное! Не с чего отключаться.

– Кто ты? – повторил я.

– Я Потап! – послышался раздраженный крик.

– А я Лили! – раздался плачущий голос. – Ты меня узнаешь? Я видела, что ты отстал от «газели». Я заставила остановить машину, мы тебя ждали! Я знала: ты вернешься! Мне сердце подсказало! Только где ты так обгорел? Пожар тушил? Да мы уже пожарных вызвали! Там одному человеку не справиться.

Одному – не справиться. Но мне помогли…

Физиономия у Лили была такая зареванная, что я с трудом узнал нашу красавицу.

Огляделся.

Вдали-вдали что-то горит. Пожар далекий, но во весь горизонт.

У меня почему-то от зрелища этого огня сердце пропустило один удар, два… С трудом перевел дыхание, спросил:

– Извините, что там пылает?

Мужчина, стоящий у дверцы (это был отец Потапа), пожал мне руку:

– Слава богу, с тобой все в порядке. Надо спасателям сообщить и быстро уезжать. А пожар… Это наша Ельня догорает, а от леса, где когда-то Ведема была, одни угольки небось остались.

– Ведема?!

– Она самая, – вздохнул мужчина.

Ведема!

Память возвращалась ко мне с такой головной болью, словно по ней били кулаками.

Ведема! Древо зла, Древолаз, мой деревянный брат, Ясень, Агния Алексеевна, люди-кусты, Коринка, Пепел, Мила…

Мила уводит Коринку, та уходит, не оглядываясь. Пепел ворчит: мол, могла бы хоть в щечку чмокнуть, хоть что-то сказать на прощание.

Она сказала! Да!

Она что-то крикнула там, пролетая над лесом, я запомнил эти слова!

«Прощайте, Пепел, Александр, спасибо, спасибо, я вас никогда не забуду!»

Именно это хотел услышать Пепел.

– Не переживай, дружище, – пробормотал я. – Она будет тебя помнить всегда. Ну и меня заодно.

Я взглянул на огненные сполохи, которые озаряли темное вечернее небо, и побрел к пикапу, с трудом удерживаясь на ногах. Меня все еще штормило.

– Я не верил, что ты вернешься, – пробормотал наш водитель. – Думал, от Почтальона уже не вырвешься. Но все же остановился. Мы все тебя ждали. Особенно девчонка твоя. Вот что значит любящее сердце!

Какое-какое сердце?!

– Любящее сердце – это сила, – буркнул Потап, поддерживая меня. – Ладно, мешать не буду. Дурак я, что ли?

– Да, это было впечатляюще, – проворчал кто-то из мальчишек. – Весьма! Мы тоже мешать не будем.

Я никак не мог взять в толк, о чем они лопочут.

Поднялся в «газель» – и в глаза сразу бросилась фотография на приборной доске. Фотография улыбчивой девчонки. Давняя фотография! Краски выцвели. Лицо у девчонки бледное, глаза голубые, а раньше были…

Может, спросить у водителя, кто это? Нет, наверное, ему будет тяжело, больно будет. Да и зачем спрашивать? Я ведь и так знаю, кто изображен на этом выцветшем снимке.

«Миламиламиламила…»

Я отвернулся. Хотелось смотреть на нее всегда, но нельзя. Нельзя!

Теперь надо все забыть. Ведь об этом никому не расскажешь.

– У нас дома есть такая же фотка, – насморочным голосом проговорила Лили.

Я обернулся так резко, что потерял равновесие и плюхнулся на сиденье. Вернее, на Стаса и Кирилла, которые там устроились.

– Ложись, Лесник, – испуганно воскликнул Стас. – Ох и натерпелся ты! Ложись, отдохни.

Мальчишка пересели, а я обернулся и уставился на Лили.

– Как – фотография? – промямлил изумленно. – Откуда она у вас взялась?

– Да моя семья из этой Ведемы, – стеснительно улыбнулась Лили. – И мамина младшая сестра, тетя Галя, ходила в одну школу с Людой Смирновой. Вернее, с Милой. Она не любила, когда ее Людой называли. Они дружили. Это ведь ее фотография? Потом наши уехали в город, лет шестнадцать назад, меня и на свете еще не было, и больше мы ничего о Смирновых не слышали. Но эту фотографию я помню.

– Почему ты никогда не говорила, что родом из Ведемы?!

– А ты почему не говорил? – слабо улыбнулась Лили.

– Да никто и не спрашивал.

– Ну и меня никто не спрашивал! Слушай, а хочешь, я тебе эту фотку принесу?

Я сидел неподвижно, как из дерева вырубленный.

Стоп. Поосторожней со сравнениями.

– Я тебе не жалко? – спросил осторожно.

– Мне для тебя ничего не жалко, – вздохнула Лили. – Слышал, что Потап сказал? Любящее сердце – это сила. Принесу. А теперь и правда поспи. Нам еще ехать как минимум полчаса.

Я лег и сразу провалился в какую-то тьму. Но не спал. Никого в этой тьме не видел – только маму.

Как это она писала… «Я всегда буду ждать твоего возвращения. Всегда буду верить в чудо!»

Больше ей нечего ждать.

Как объяснить, почему Леха не вернулся?!

Пока не знаю. Но точно знаю, что о пакостях коварного деревянного человечка я и словом не обмолвлюсь. Все-таки это мой брат.

Мой деревянный брат.

Верни мое имя!

Все началось с того, что Васькин отец, Петр Васильевич Тимофеев, получил наследство от своей троюродной прабабки.

Звали ее Марфой Ибрагимовной Угрюмовой. Она одиноко обитала в деревне Змеюкино Шаманихинского района. Дом, в котором Марфа Ибрагимовна прожила свою долгую жизнь, и достался Тимофееву.

Обо всем этом он узнал из письма, которое прислала какая-то В. У. Угрюмова. Очевидно, родственница Марфы Ибрагимовны.

– Вот тебе раз! – воскликнул Тимофеев-старший. – Дом в наследство! Удивительно! Я и не знал, что моя троюродная прабабка жива!

– Ну, может, она с остальной родней перессорилась, поэтому и держалась от всех подальше, – предположила его жена, то есть Васькина мама Вера Сергеевна.

– Я об этой прабабке вообще никогда слыхом не слыхал! – продолжал удивляться Тимофеев. – Тем паче видеть ее не видел!

– Ну зато теперь увидел, – усмехнулась его жена. – Отчасти, так сказать.

Вместе с письмом Тимофеев получил бандероль с портретом троюродной прабабки: свернутым в трубку холстом без рамы.

К сожалению, полотно от времени почти сплошь покрылось трещинами. С трудом удавалось рассмотреть черты очень старой, но еще красивой женщины с гладко причесанными седыми волосами.

Но самое странное, что портрет оказался аккуратно разрезан посередине. Тимофеевым досталась только правая его половина.

– Интересно, дом тоже надвое разделен? – растерянно сказала Васькина мама. – Левую половинку портрета другому наследнику отправили?

Тимофеев-старший покачал головой:

– В письме сказано, что мне принадлежит весь дом. А может, вторая половина портрета там и осталась? А нам только одну прислали, чтобы подогреть, так сказать, интерес к наследству?

– С ума сойти, как интересно! – хмыкнула Васькина мама. – У меня вообще нет никакого желания в это самое Змеюкино тащиться! Одно только название чего стоит! Змеюкино, Гадюкино… И в деревне Змеюкино тоже дожди? Брр! Нет, не хочу туда!

– А почему бы не съездить? – нерешительно спросил Васькин отец. – Мы ведь подумывали о том, чтобы домик в деревне купить, а тут он как бы сам в руки идет. И наверняка там есть какой-нибудь приусадебный участок, а может быть, даже и сад…

– Если судить по сохранности портрета, это окажется развалюха какая-нибудь с протекающей крышей, – безнадежно вздохнула Вера Сергеевна. – Да еще у черта на куличках! Ты хоть знаешь, где это Змеюкино находится?

– Навигатор нам в помощь, – бодро отозвался Тимофеев-старший. – Так что готовьтесь, ребята: в субботу отправимся в родовое, не побоюсь этого слова, поместье. Васька, ты что скажешь? – обернулся он к сыну.

Васька пожал плечами. А что он мог сказать?

В книжках и фильмах наследство – это дворец, или огромные деньги, на которые можно такой дворец купить, а заодно съездить в кругосветное путешествие… или, к примеру, какой-нибудь волшебный перстень, благодаря которому ты становишься властелином Вселенной! Правда, случается иногда, что ты заодно огребаешь кучу неприятностей в виде проклятий, которые влачатся за тобой из глубины веков и норовят прикончить.

Но все равно – это круто! А деревенский домишко… и этот облупившийся портрет…

Ерунда, а не наследство!

Будь Васькина воля, он бы портрет немедленно выкинул на помойку, а про домик в деревне Гадюкино-Змеюкино вообще бы забыл. Вместе с приусадебным участком! Судя по рассказам одноклассников, они, бедолаги, на таких участках пашут, не разгибая спины, и родителям-«садистам» (кажется, не только в переносном, но и в прямом смысле!) глубоко плевать на то, что это, прямо скажем, бесчеловечно: закопать ребенка живьем в землю на все время каникул.

Похоже, теперь и Ваську ждет такая участь!

* * *

И вот настала суббота.

Тимофеевы погрузили в багажник новенького, недавно взятого в кредит «Ситроена» сумку с продуктами, а потом и сами погрузились в салон: мама с папой впереди, Васька на заднем сиденье – и оправились в путь, послушно руководствуясь маршрутом, который прокладывал для них навигатор.

– Веди нас, Сусанин! – бодро сказал ему папа, а мама испуганно воскликнула:

– Я тебя умоляю! Обойдемся без приключений!

Васька тихонько вздохнул. Он бы не отказался от парочки-тройки небольших приключений! Например, от какой-нибудь незначительной поломки, или внезапно закончившегося бензина, или длиннющей пробки… Словом, от чего-нибудь, что застопорило бы путь на несколько часов и в конце концов вынудило взрослых вернуться, так и не доехав до деревни с отвратительным названием Змеюкино.

При этом Васька прекрасно понимал, что надежды его напрасны. В новых французских автомобилях поломок не бывает по определению, бензином отец заправился с утра пораньше и даже не забыл про запасную канистру, а в пробке стоять – себе дороже, особенно если за это время успевает разрядиться мобильник и даже в Интернет не выйдешь! Поэтому Васька смирился с судьбой и тупо смотрел на дорогу.

– Между прочим, – вдруг сказал Тимофеев-старший, – Феликс просил меня посмотреть, не найдется ли в этом Змеюкине какой-нибудь старой конюшни. Ты же знаешь, Верочка, он с ума сходит, так хочет открыть базу отдыха и хорошую конюшню при ней!

Настроение у Васьки несколько улучшилось. Феликсом звали директора фирмы, в которой работал отец. Если он будет держать лошадей в Змеюкине, определенно удастся покататься верхом, и не один раз!

Ехали примерно часа полтора по Семеновской трассе, миновали Шаманиху и начали высматривать указатель на Змеюкино, когда зазвонил отцовский телефон.

– Алло! – сказал Тимофеев-старший. – Привет, Феликс. Упомяни о черте, а он уж тут!

Но, кажется, директор не был настроен шутить. Мобильник громко и сердито кричал… Через пять минут очень темпераментного разговора отец наконец швырнул телефон под ветровое стекло и буркнул:

– Все, съездили посмотреть наследство! Придется срочно возвращаться.

– Я так и знала, – вздохнула Вера Сергеевна. – Опять потеряли какой-то договор и только ты можешь спасти мир?

Фирма, в которой папа возглавлял юридический отдел, называлась «Мир услуг», и Васькина мама частенько острила на эту тему.

– Да ну их в лес! – воскликнул Тимофеев-старший и принялся многословно объяснять, что случилось и почему он ни в чем не виноват.

Он так увлекся своим рассказом, что продолжал ехать в прежнем направлении и даже успел свернуть к Змеюкину!

Пришлось Ваське напомнить, что, по идее, пора бы и возвращаться.

Тимофеев-старший буркнул сердито:

– Не мог раньше сказать, что ли?! – круто развернулся – и заехал на обочину.

«Ситроен» резко накренился влево – и застрял левым задним колесом в какой-то яме.

– Нет, только не это! – воскликнул отец трагическим голосом.

– Погоди, мы с Васькой выйдем, – предложила Вера Сергеевна. – Может быть, легче будет?

Они выбрались из машины и отошли в сторону, уныло наблюдая, как приплясывает «Ситроен», пытаясь выбраться, но увязая в земле еще глубже.

– Кажется, это надолго, – безнадежно вздохнула Васькина мама.

Внезапно какой-то звук прорвался сквозь надсадные стоны мотора. Вроде бы мяукал кто-то совсем рядом!

Мать и сын огляделись – и обнаружили серого котенка, который сидел, аккуратно обвив лапки хвостиком, и тихонько попискивал, задрав голову и уставившись на людей огромными желтыми глазами.

– Ого! – воскликнула Вера Сергеевна. – Ты чей такой?!

Котенок мяукнул в ответ, прижался к ее кроссовке и принялся тереться о нее.

– Ах ты мой маленький! – умилилась Вера Сергеевна и осторожно взяла котенка на руки. – Ну какой же ты прелестный! Правда, Васька?

Котенок и в самом деле был очень хорошенький. Пушистый, с большими ушами, чистеньким розовым носиком и каким-то удивительно смышленым выражением мордочки.

– Ну да, ничего, – согласился Васька.

– Ничего?! – возмутилась мама. – Да это же просто чудо! Кстати, у него шерсть пепельного цвета – совсем как твои волосы, замечаешь? Вот именно о таком котеночке я и мечтала!

– Так что, мы его берем? – удивился Васька.

– Конечно! – пылко воскликнула мама. – Наверное, его завезли сюда и выбросили! Бывают же такие бессердечные люди!

Васька печально вздохнул. Котенка, конечно, жалко, но… но лучше бы его не находили. Теперь придется проститься с мыслями о собаке, потому что двух живностей родители держать ни за что не разрешат.

А вдруг папа не согласится брать котенка?

Однако надежда на это мигом рухнула, потому что отец, которому наконец-то удалось выбраться из ямины и выехать на дорогу, очень обрадовался, увидев у мамы на руках серенький пушистый комочек, и даже изрек:

– А ведь этот котенок принес нам счастье! Как только он появился, машина сразу перестала буксовать.

– Вот увидишь, – пылко подхватила мама, – у тебя и все проблемы с пропавшим договором уладятся! Говорят, спасенное животное приносит счастье в дом!

Васька вытаращил глаза.

Ну и дела! Интересно, среди его предков не было, случайно, древних египтян? Кажется, это они обожествляли кошек и приписывали им всевозможные магические свойства?..

Ну, короче, теперь их в машине стало четверо. Мама не спускала котенка с колен, папа поглядывал на них обоих с умилением и беспрестанно кискал, а еще они с мамой наперебой перебирали имена в поисках того, которое дадут новому обитателю квартиры Тимофеевых.

Ваську не спрашивали, да он и сам помалкивал, надеясь, что никто не додумается назвать котенка Васькой.

«Ситроен» повернул на федеральную трассу – и здесь вдруг уперся в хвост совершенно нереальной по размерам пробки. Сзади его немедленно подпер огроменный оранжевый «КамАЗ».

– Не выберешься! – воскликнул Тимофеев-старший.

Ваську так и подмывало посоветовать родителям помолиться котенку и попросить его разогнать пробку, но по зрелом размышлении он решил не нарываться на неприятности.

Внезапно котенок начал чихать. Вера Сергеевна тотчас всполошилась, что ему слишком холодно от кондиционера.

Кондиционер пришлось выключить; открыли окна, и в машину сразу же полезла бензиновая гарь и нетерпеливые гудки многочисленных машин, скопившихся на дороге.

Парило; облака нависли низко, сгустилась духота.

– Вот увидите, к вечеру гроза грянет, – пробормотал папа. – Хорошо бы успеть выбраться отсюда, а то столько мишеней для молний собралось – ужас!

Между тем котенку надоело сидеть на коленях у Веры Сергеевны: он начал пищать и вырываться.

Пришлось его отпустить. Котенок проворно перебрался на заднее сиденье и бесцеремонно залез на колени к Ваське. И начал подлезать ему под руку: погладь, мол, меня!

Васька убрал руки за спину. Он сам не понимал, почему не хотел его гладить. Ну вот не хотел, и все!

– Слушайте, а что, если мы назовем котенка Васькой? – сказал папа, оглядываясь.

– Неплохо! – обрадовалась мама. – Тем более что Васькины волосы – точь-в-точь как Васькина шерстка!

И родители рассмеялись.

Ну да, это же прямо-таки верх остроумия! Васька (не котенок!) попытался протестовать, но его робкие возражения были заглушены громким и радостным мурлыканьем.

– Он согласен! – обрадовались папа с мамой, и вопрос, как поняли оба Васьки, решился большинством голосов.

А пробка стояла мертво, и конца ожиданию не было видно. Вера Сергеевна задремала, Тимофеев-старший тоже то и дело клевал носом.

Васька и сам не прочь был бы соснуть, однако мешал котенок, который сидел у него на коленях и внимательно смотрел в глаза. У него, как у всех кошек, были вертикальные зрачки, которые то расширялись и становились круглыми, огромными, то снова сужались и делались похожими на иголки.

Васька чувствовал себя под этим взглядом очень неуютно. Почему-то казалось, что котенок читает его мысли – и насмехается над ним.

Более того! Чем дольше они смотрели друг на друга, тем явственней казалось Ваське, что они ведут безмолвный диалог. Причем диалог очень странного содержания!

«Я знаю, что я тебе не нравлюсь, – словно бы говорил котенок. – А я тебя вообще ненавижу!»

«Вот интересно! – мысленно удивился Васька Тимофеев. – За что?!»

«Ты мне мешаешь», – ответил котенок.

«Я?! Тебе?! Это каким же образом?!» – спросил озадаченный Васька Тимофеев.

«Ты мешаешь мне сделать то, что нужно. Пока мешаешь. Но ничего! Это скоро кончится. А пока что погладь-ка меня, чего сидишь таким истуканом?!» – потребовал котенок.

Взгляд желтых глаз и эти зрачки, то расширяющиеся, то сужающиеся, действовали на Ваську как-то странно, неодолимо подчиняя, словно бы гипнотизируя.

Против воли он поднял руку и положил ее на спину котенку. Рука немедленно показалась какой-то чужой… слишком легкой, слишком тонкой… и чем дольше Васька смотрел на нее, тем тоньше и меньше она становилась!

Нет, само собой, это полная ерунда, Ваське только кажется, что его рука превратилась в маленькую кошачью лапку, покрытую серой, вернее пепельной, шерсткой. И конечно, ему только кажется, что ногти на его пальцах стали длинными, загнутыми и острыми, будто коготки, а пальцы как бы скрючились и втянулись в ладонь!

Васька покосился на другую руку и обнаружил, что с ней произошло то же самое. Да и ноги у него тоже сделались маленькими, мохнатыми, четырехпалыми. Кроссовок на них уже нет – в кроссовки теперь обут какой-то мальчишка, на коленях у которого сидит Васька… И этот мальчишка одет в его джинсы и футболку, на запястье у него Васькины часы, а еще у него пепельные Васькины волосы, и чуть вздернутый нос, и светло-карие глаза, и вообще это вылитый Васька Тимофеев, ну самый настоящий Васька Тимофеев!

«А я тогда кто же?!» – всерьез испугался Васька и изо всех сил встряхнулся, чтобы прогнать этот дурацкий, этот пугающий, этот ужасный сон, однако чья-то тяжелая рука легла ему на шею и сжала изо всех сил.

– Ну ты, кошак, сиди тихо! – раздался противный грубый голос. – Убери свои дурацкие когти! Перестань царапаться, а то выкину из машины!

Васька Тимофеев и не собирался царапаться. Он просто пытался оторвать от своего горла жестокие пальцы, которые, кажется, норовили его задушить.

Кое-как ему удалось вырваться, однако пальцы тотчас стиснули его загривок и подняли в воздух.

Васька рвался и брыкался, силясь дотянуться до лица, которое ну вот только что, несколько минут назад принадлежало ему и было довольно симпатичным и добродушным, а сейчас казалось отвратительным, злым и хищным.

– Очень странно, – послышался голос отца. – А я где-то читал, что, если котенку стиснуть загривок, его можно обездвижить. А этот брыкается – вы только посмотрите как!

– Папа, спаси меня от него! – вскрикнул Васька Тимофеев, изо всех дергаясь, чтобы освободиться от немилосердной хватки, но из его горла вырвалось только жалобное мяуканье. Зато маленькие, покрытые шерстью лапки дотянулись до лица этого мерзкого и злобного мальчишки!

– Мама! Папа! – взвизгнул мальчишка. – Он меня поцарапал, этот ваш паршивый котенок!

– Я никакой не котенок, это ты котенок! – заорал Васька, однако вновь смог издать всего лишь какой-то возмущенный хриплый мяв.

– Как хотите, а я его выброшу! – плаксиво выкрикнул мальчишка и… и в самом деле вышвырнул Ваську Тимофеева в открытое окно – да с такой силой, что тот пролетел над обочиной, над придорожными кустами и мягко, на все четыре лапы, приземлился уже под березами, в лесу, близко подступившем к шоссе.

* * *

Васька сломя голову кинулся обратно, то и дело путаясь в траве и собственных конечностях, которых теперь было у него чрезмерно много, наконец добежал до дороги – и отпрянул от рычащих, стремительно мчавшихся по дороге машин.

Движение внезапно восстановилось! Пробка рассосалась с невероятной скоростью, и «Ситроен» умчался далеко вперед, увлекаемый общим потоком.

Родители уехали… они и заподозрить не могли, что мир вокруг них перевернулся и его уже не спасти, что они лишились своего сына, что его место занял кот-мальчик… а их Васька, их сын Василий, Василий Петрович Тимофеев, сидит сейчас на обочине трассы, упираясь четырьмя трясущимися лапками в землю, дрожит весь, от ушей до хвоста, не в силах смириться с тем кошмаром, который с ним внезапно приключился, и все ждет, что проснется от этого страшного сна, что эта жуть развеется, словно черная туча, закрывшая небо, и сквозь ее обрывки проглянет наконец солнце реальности и все вернется на свои места.

Ждет, что он снова станет человеком!

Однако чуда не произошло. Васька с ужасом осознал, что ему придется на своих двоих, вернее четырех, тащиться в город, отыскивать дорогу домой, скрестись под дверью и…

И что?! Что делать потом?!

Жалобно мяукать и ждать, что его впустят? Или дадут пинка? А даже если и впустят, то как… как жить дальше котом?!

– Ха! Ха! Ха! – раздался вдруг рядом чей-то громовой хохот.

Васька испуганно огляделся, потом задрал голову.

Да нет, никто не хохочет. Это налетела большущая черная ворона, кружит над ним и каркает во все воронье горло:

– Кар! Кар! Кар!

На самом-то деле на хохот это ничуть не похоже. Куда больше напоминает какой-то воинственный клич! Вообще такое впечатление, что намерения у этой вороны самые недобрые. Вот она заложила над Васькой крутой вираж, будто фашистский самолет в фильмах про войну, а потом резко пошла на снижение… вернее, на штурм!

Интересно, вороны питаются котами?

Раздумывать над этим времени особо не было. Васька еле успел отпрянуть под защиту разлапистого куста, в который чуть не врезалась ворона. Однако это, похоже, ее не разозлило, а насмешило, потому что она снова разразилась своим «кар-кар-кар», и на сей раз это настолько напоминало издевательский хохот, что Васька озадачился.

Какая-то чрезмерно разумная ворона… Вообще, говорят, это мудрые птицы. Только вряд ли вороньей мудрости хватит на то, чтобы понять: перед ней не какой-то жалкий котенок, которого она, судя по всему, запросто может прикончить одним ударом своего черного костяного клюва по башке, а потом постепенно расклевать, а существо еще более разумное, чем она сама, – человек!

Гомо, так сказать, сапиенс. И вообще царь природы!

Каркающий хохот вновь раздался совсем рядом.

Васька очнулся от размышлений о собственном величии и обнаружил, что ворона стоит около куста, под которым он притулился, и поглядывает на него, забавно поворачивая голову. Казалось, ей удобней смотреть одним глазом, а не обоими. А может быть, она этой своей головой просто-напросто покачивала с откровенной насмешкой: «Нашел, куда от меня спрятаться, дурачок! Да ведь я тебя запросто достану!»

И в самом деле – ворона, переваливаясь, заковыляла к Ваське, чуть нагнувшись вперед, чтобы удобнее было подлезть под ветки.

Ужасный черный клюв был уже совсем близко, когда Васька понял, что хватит думать – пора действовать!

Он выскочил из-под куста – и понесся куда глаза глядят, стараясь все время находиться под защитой травы, кустов и деревьев. Угодил в заросли крапивы, которые казались бесконечными. Мельком подумал, что человек, попав сюда, мог бы и умереть от боли и ожогов… правда, никакой нормальный человек сюда бы не сунулся! Наконец Васька выбрался из крапивы и помчался дальше, то путаясь в высокой траве, то выбираясь на какие-то узехонькие стежки-дорожки, протоптанные, похоже, такими же крохотными лапками, какие теперь были у него самого. Небось раньше, будучи человеком, Васька и не разглядел бы их!

Небось раньше, будучи человеком, он не драпал бы от вороны в таком темпе и в такой панике! Уж наверное нашел бы какую-нибудь палку и отбился бы! Еще и, гляди, обратил бы саму ворону в бегство!

Вдруг Васька замер. Он и не заметил, как лес кончился и теперь он оказался рядом с каким-то неказистым домишком: с просевшей крышей, повалившимся на один бок крылечком, покосившимися стенами, подслеповатыми окошками, в которых кое-где мутнели стекла, а кое-где они были просто забиты досками.

Кто здесь живет, какие люди? Добрые или недобрые? И есть ли вообще жизнь в таком домишке?!

Впрочем, толком поразмышлять на эту тему Ваське не удалось: ворона нашла его и вновь начала описывать над ним круги! Он метнулся вперед, запрыгнул с разбегу на одну ступеньку, вскарабкался на другую, чуть не провалился в щель на третьей, подскочил к двери, которая оказалась приотворена, протиснулся в нее, перевалился через ветхий порожек, миновал крохотные сенцы, заваленные каким-то старьем, – и оказался в полутемной комнатенке.

Ну и ну… Сколько же времени тут не ступала нога человека?! Все стены, пол, потолок и немногочисленная обстановка были оплетены паутиной, поросли мхом, подернулись белесой плесенью и выглядели совершенно отвратительно и пугающе. Окна запылились настолько, что ни единый солнечный луч не мог через них проникнуть.

Единственной вещью, которой не коснулось общее запустение, оказался висевший на стене портрет: просто холст без рамы.

К сожалению, полотно от времени почти сплошь покрылось трещинами. С трудом удавалось рассмотреть черты очень старой, но еще красивой женщины с гладко причесанными седыми волосами.

Вдобавок ко всему, портрет оказался аккуратно разрезан посередине. И на стене висела только левая его половина.

Васька разинул от изумления рот – да так и сел на заплесневелый пол. Да ведь перед ним висит вторая половина того самого портрета, который несколько дней назад получили Тимофеевы вместе с извещением о наследовании домишки в деревне Змеюкино.

То есть это получается что? То есть что же это получается? Это получается, что Васька сейчас находится в деревне Змеюкино?! В том самом доме, который был завещан Тимофееву-старшему?!

– Не может быть… – ошалело мяукнул он.

В этот миг половинка рта, еле различимая среди трещин на портрете, зашевелилась – и раздался старушечий голос:

– Зачем ты сюда пришел, Васька Тимофеев? Бежал бы восвояси! Хотя от нее ведь не отвяжешься… Теперь мучиться тебе, бедолаге, неисчислимыми муками, пока черная тварь злобу свою не насытит и местью не насладится!

– Какая месть? – пролепетал Васька ошеломленно. – Откуда вы знаете, как меня зовут? Какие муки? Какая черная тварь?! Кто это?

– Кто-кто! – буркнул портрет. – Известно кто! Ульяна Угрюмова! Ведьма Ульяна!

– Ведьма?! – тупо повторил Васька. – Но я никакой ведьмы не видел…

Зубы у него стучали от страха, мяуканье выходило прерывистым и неразборчивым, словно бы заикающимся…

– Не видел? – повторил портрет. – Ну так сейчас увидишь, бедолага!

Внезапно за Васькиной спиной повеяло мертвенным холодом. Он обернулся – и с визгом вскочил, заметался туда-сюда и наконец забился в угол, отчаянно желая сделаться таким же пыльным, замшелым и заплесневелым, как все в этой комнатушке, слиться с окружающим, только чтобы его не различила и не настигла черная мгла, которая медленно просачивалась в щелястую дверь.

* * *

Тьма сначала стелилась по полу, потом собралась в комок – и вдруг приняла очертания черной птицы, в которой Васька с ужасом узнал ту самую ворону, которая гналась за ним. Через миг ворона приняла облик змеи, вставшей на хвост, и закачалась в разные стороны, вертя маленькой плоской головкой, словно пытаясь отыскать скорчившегося в укромном уголке котенка. Вдруг змея свилась клубком и обернулась черной свиньей, которая мерзко хрюкнула, обратив к Ваське свой широкий вздернутый пятачок, но тут же вместо свиньи появилась женская фигура с понурой головой, распущенными волосами и руками, прижатыми к груди в том месте, где она была пронзена какой-то заостренной палкой.

При виде этой женской фигуры половинка портрета издала пронзительный вопль, яростный и в то время жалобный, а в ответ раздался издевательский хохот, снова напомнивший Ваське воронье карканье, – и черная тьма рассеялась: втянулась в щели в стенах, окнах, дверях, прилипла к потолку в виде черной паутинной бахромы – а посреди комнаты возникла одетая в длинное черное платье женщина, которая в одно мгновение нашла глазами Ваську и весело, добродушно улыбнулась ему:

– Здравствуй, котишка-оборотень!

На первый взгляд она была необыкновенно красива: черноволосая и черноглазая, с длинными стрельчатыми ресницами, белолицая и румяная… однако красота ее не восхищала, а пугала. Сросшиеся на переносице брови, тонкие, искривившиеся в недоброй ухмылке губы, острый подбородок и длинный, слегка загнутый нос придавали ей зловещее выражение.

Может быть, это не бросалось бы так в глаза при встрече на освещенной солнцем улице, но если вспомнить, где происходило дело и что предшествовало появлению красавицы, из какого черного дыма и мрака она возникла…

Да, тут уж было не до восхищения – от нее хотелось отвернуться и больше никогда в жизни не видеть!

«Ведьма, черная тварь», – вспомнил Васька слова портрета, и такая дрожь пробрала его, что показалось, будто даже стенка, к которой он прижимался, задрожала.

В самом деле – это была красота ведьмы, вампира, красота зла… если только зло может быть красивым.

– Ну, котишка-оборотень, – продолжала женщина, – я и не думала, что ты прыткий такой. Лихо от меня удирал! Или очень спешил наследство Марфы Ибрагимовны посмотреть?

И она захохотала, а портрет скривился словно в приступе боли.

Ваське было очень страшно, однако еще больше его разбирало любопытство.

– А скажите, пожалуйста, – робко мяукнул он, – неужели Марфа Ибрагимовна моему папе именно этот дом завещала? Уж очень он старый. Такое ощущение, что в нем вообще тыщу лет никто не жил.

– Ну ты скажешь, котишка-оборотень, – развела руками ведьма Ульяна. – Тыщу лет! Да всего каких-нибудь сотни полторы, не более того. С тех пор, как Марфа Ибрагимовна померла.

– Слушайте, здесь какая-то путаница! – воскликнул Васька. – Если она умерла сто пятьдесят лет назад, она никак не могла быть троюродной прабабушкой моего папы. Тогда даже моя троюродная бабушка еще не родилась! А про папу вообще и мыслей ни у кого не было. Значит, Марфа Ибрагимовна не могла завещать ему дом.

– А ты догадлив, котишка-оборотень! – одобрительно сказала Ульяна. – Само собой, ничего и никому Марфа Ибрагимовна не завещала – это я все подстроила, чтобы вместо тебя моего слугу к вам в дом заслать, а тебя сюда завести. Ты Васька, и он котом Васькой был! Думаю, уж достаточно долго! Я Петру Тимофееву буду вечно мстить через потомков его! Теперь твои мать с отцом хорошенько помучаются… и ты помучаешься, наблюдая за ними. А потом и сам сдохнешь!

Васька только хлопал глазами, слушая ее. «Какую-то пургу она гонит», – подумал растерянно.

– Ишь, вытаращился! – ухмыльнулась Ульяна. – А сейчас такое узришь… Эй, левый глазок, покажи нам то, что видит правый!

Портрет затрясся так, словно собирался сорваться со стены. Трещины пошли волнами, а потом вдруг все разгладились, словно и не было их никогда, и перед Васькой предстала половинка женского лица изумительной, несказанной красоты.

Какие седые волосы? Они оказались рыжими, золотистыми, солнечными. Какая старуха?! Женщина на портрете была молода и прекрасна.

Да, это вам не ведьма Ульяна с ее крючковатым носом! Все в лице Марфы Ибрагимовны было гармонично и неотразимо – это понимал даже Васька. И если она в молодые годы и в самом деле была такая, неудивительно, что с нее портреты писали!

На Ваську взглянул зеленый глаз – и ему почудилось, будто он заглянул в зеленый омут. А через мгновение в омуте показались какие-то фигуры, лица… и Васька увидел свой дом, увидел квартиру, в которой прожил почти тринадцать лет…

«Левый глазок, покажи нам то, что видит правый», – приказала ведьма Ульяна. Значит, сообразил Васька, левая половинка этого портрета может видеть то, что видит правая, которая в это время находится в доме Тимофеевых. Ну и чудеса…

И тут же Васька позабыл обо всем на свете, потому что увидел маму.

Свою маму!

– Мамочка! – заорал он что было сил, но в ответ получил только ехидный смешок Ульяны:

– Зря стараешься, котишка-оборотень. Тебя никто не слышит.

У Васьки все плыло в глазах, пока он не понял, что плачет, и не смахнул слезы сначала одной лапкой, потом другой. Чтобы не мешали смотреть на маму.

Мама стояла у окна Васькиной комнаты и печально глядела на улицу. А рядом с ней топтался тощий мальчишка с пепельными волосами и курносой физиономией, украшенной двумя изрядными царапинами.

Кот-мальчик!

– Не понимаю, как ты мог так поступить, – тихо сказала мама, не оборачиваясь. – Конечно, котенок оцарапал тебя, конечно, тебе было больно, но выбросить его на дорогу… просто взять и выбросить, будто огрызок от яблока, будто конфетную бумажку… это было жестоко, Васька, неужели ты не понимаешь?! Самое обидное, что именно в эту минуту пробка рассосалась, машины тронулись. Мы даже не сразу поняли, что произошло, а когда спохватились, было уже поздно… А вдруг котеночек разбился? Вдруг ударился так сильно, что погиб?!

– Да ладно тебе, мам, – сказал кот-мальчик невыносимо противным, каким-то мяукающим голосом.

Васька точно знал, что его собственный голос раньше был другим, и просто диву давался, что мама ничего, никаких изменений не замечает.

– Не переживай, – продолжал кот-мальчик. – Кошки всегда падают на четыре лапы, они с какой угодно высоты спрыгнуть могут и жутко живучи. Ничего с ним не случилось, с этим котенком. Спорим, он уже вернулся к себе домой? И вообще, ты так о нем переживаешь, будто он твой родственник! Давай лучше поедим, а?

– Подогреть суп или мясо тушеное? – спросила мама покорно.

– М-мяу-со! Конечно, м-мяу-со! – промурлыкал кот-мальчик, и опять мама ничего не заметила и вышла из комнаты, грустно опустив голову.

Может быть, она так переживает потому, что чувствует: она лишилась не просто какого-то там котенка, а родного сына? Ах, как бы Ваське хотелось так думать!

Дальше произошла вот какая странная штука. Васька одновременно видел и маму, которая грела на кухне обед для того, кого она считала своим сыном, и этого паршивого самозванца.

Оставшись в одиночестве в Васькиной комнате, которая теперь принадлежала ему, кот-мальчик первым делом бросился к дивану, вскочил на него с ногами и принялся остервенело драть пальцами диванную спинку! При этом он пофыркивал и подмяукивал ну совершенно как кот, которому приспичило срочно поточить когти.

Однако ничего у него не получилось, потому что Васькины ногти оказались коротко подстрижены. Дело в том, что его совсем недавно с превеликим трудом отучили эти ногти грызть, и мама теперь в оба глаза следила, чтобы они не отрастали больше чем на миллиметр.

Кот-мальчик с отвращением поглядел на свои, то есть Васькины, руки, злобно фыркнул и свернулся клубочком в углу дивана. Правда, спокойствия его хватило ненадолго. То, что он затеял потом, не лезло вообще ни в какие ворота. Поплевал себе на руку и принялся растирать слюну по лицу! Не сразу до Васьки дошло, что бывший котенок просто-напросто решил умыться.

Честно – если бы Васька не наблюдал это своими глазами, он ни за что не поверил бы, что человек может так себя вести!

Хотя, с другой стороны, разве перед ним был человек? Конечно, нет!

Кот-мальчик оказался ужасным чистюлей. Он умывался очень старательно: и лицо помыл, и голову, и принялся за шею, когда мама позвала ужинать.

Тут он сверзился с дивана на четвереньки. Забыл, наверное, что уже не может падать на четыре лапы с любой высоты без всякого вреда для себя, ну и крепко ушиб локти и колени.

«Так тебе и надо!» – с ненавистью подумал Васька.

Злобно пошипев и пофыркав, кот-мальчик торопливо потер ушибленные места ладошкой – сначала, конечно, полизав ее и занеся, между прочим, в захваченный мерзким колдовством организм Василия Тимофеева очередное количество микробов.

Во что же превратится этот самый организм к тому времени, когда в него вернется законный хозяин?! Да он, наверное, из поликлиники вылезать не будет, горстями лекарства станет пить, когда вернется в свое тело!

Но тотчас до Васьки дошло, что его шансы на это возвращение равны не просто нулю, но нулю с минусом, и он чуть не разрыдался. Удержало его только то, что мерзкая ведьма Ульяна, конечно же, очень порадовалась бы его отчаянию, ну и Васька из гордости решил не давать ей такой возможности.

Тем временем кот-мальчик примчался на кухню, оглядел сначала все углы, видимо, пытаясь отыскать там кошачью плошку с едой, потом спохватился, посмотрел на стол, издал радостный мяв – и попытался вскочить на табуретку с ногами. Однако ничего из этого не вышло: табуретка была маленькая. Кое-как устроился по-человечески, придвинул к себе тарелку с тушеным мясом и картошечкой и облизнулся.

У Васьки Тимофеева рот наполнился голодной слюной, потому что это было его любимые блюдо, да и вообще – он ведь только завтракал сегодня, а сейчас дело к вечеру! Однако он мгновенно забыл о голоде при виде невероятной картины: кот-мальчик принялся есть прямо из тарелки, обходясь не только без вилки и ножа, но даже без помощи рук! А потом, заметив, что разбросал по столу куски мяса, картошки и разбрызгал подливку, проворно слизал все это языком. И надо же было так случиться, что именно в это мгновение на кухню вернулась мама!

Кот-мальчик начисто вылизал стол и теперь сидел с довольным видом и сыто щурился. А Васькина мама смотрела на него.

Васька видел ее лицо, такое изумленное и негодующее… такое любимое и родное!

«Мамочка, стукни его как следует! Стукни!» – мысленно взмолился он.

Нет, было бы еще лучше, если бы мама решила, что ее сын спятил, что нужно его срочно отправить в психушку, надеть на него смирительную рубашку, посадить за решетку и лечить с помощью лоботомии.

Несколько мгновений зрелище кота-мальчика в смирительной рубашке и за решеткой тешило воображение Васьки Тимофеева, а потом перестало. Просто потому, что мама никогда не отправила бы своего сына – даже такого, каким он стал теперь! – в психушку…

Вдруг все: и кухня родного дома, и кот-мальчик, и потрясенная мама – все это пропало, что-то оглушительно загрохотало, и Васька осознал, что снова смотрит в левый глаз портрета Марфы Ибрагимовны Угрюмовой. Глаз этот испуганно заморгал, портрет снова собрался морщинами-трещинами, а в следующее мгновение Васька понял, что так сильно грохотало. Это был удар грома!

Васька вспомнил, как папа предупреждал: мол, гроза к вечеру грянет.

И он не ошибся. Гроза разразилась-таки. По крыше ударили первые капли дождя.

– Боишься грозы, котишка-оборотень? – вкрадчиво спросила ведьма Ульяна.

Если бы Васька мог, он бы пожал в ответ плечами: мол, а чего ее бояться?

– Да ты, я погляжу, храбрец! – одобрительно кивнула Ульяна. – Значит, повезло мне… да и тебе, значит, повезло. Видишь ли, Васька, я заменила тебя своим слугой. Теперь назад ему ходу нет, а я осталась без помощника. Но ты мне нравишься! Ловко от вороны, то есть от меня, в лесу ускользнул, поглядеть в глаз Марфы Ибрагимовны не струсил, теперь вот грозы не страшишься… Люблю храбрецов! Хочешь, я тебя премудрости своей обучу? Послужишь у меня, а потом и сам станешь колдуном! Будешь ты могуч, богат сказочно и неодолим врагами, всех их ты в бараний рог согнешь одним махом! Все твои желания станут исполняться быстрей, чем ты пожелать успеешь… Ну что, согласен, Васька?

Быстрее молнии промелькнул в Васькиной голове собственный образ в виде кого-то, кто могущественней Дамблдора и Волан-де-Морта, вместе взятых, кто запросто сгибает в бараний рог ведьму Ульяну и кота-мальчика… и он так старательно закивал, что у него даже шея заболела:

– Согласен! Я согласен!

– Ну, коли так, – довольным голосом сказала Ульяна, – настало время приступить к испытанию.

– К испытанию? – удивился Васька.

Вот те на, а он-то думал, что учеба прямо сейчас начнется и он будет стараться изо всех сил и превзойдет своими знаниями учителей своих и товарищей своих, как выразился бы старик Хоттабыч… главное, поскорей превзойти эту ужасную училку, чтобы расправиться с ней! А тут, оказывается, еще какие-то испытания…

– Конечно, – кивнула ведьма Ульяна. – Мне нужен не просто храбрец отъявленный, а тот, кто головой думать умеет, когда надо. Но знай: если не выдержишь испытания, я тебя из дома выброшу во двор, под дождь, гром и молнии.

«Велика беда! – мысленно усмехнулся Васька. – Можно подумать, я под дождь никогда не попадал! В грозу главное – не прятаться под высокое дерево и не лезть туда, где железо».

– Терпи, оставайся неподвижен, тогда ждет тебя удача, – предупредила Ульяна. – Ну а закричишь – конец тебе.

Ее фигура вдруг завилась крутым черным смерчем – и откуда ни возьмись появился перед Васькой огромный пес. Хотя нет, это был волк, потому что был он худ и сер, глаза у него сверкали голодным блеском, а из пасти капала слюна. Зубы у волка были очень острые: ясно, что он готов этими зубами перемолоть Ваську в мелкий фарш, а потом проглотить!

Васька отпрянул и прижался к стене. Волк подступил к нему и клацнул своими зубищами. У Васьки дыхание от ужаса сперло, и, наверное, именно поэтому он и не заорал с перепугу!

Но это оказалось еще не самое страшное. С головы волка вдруг полезла шерсть, потом начала отваливаться шкура, вытянутая морда сделалась более плоской – и Васька увидел, что никакой это не волк, а человек, хотя и страшно уродливый.

«Оборотень!» – ужаснулся Васька.

– Догадливый! – взвыл оборотень. Ухмыльнулся, вприщур глянул на Ваську злобными насмешливыми глазами, клацнул зубами все еще по-волчьи, потом когтем содрал со щеки ошметок шерсти, которая почему-то еще не сошла, – и протянул к Ваське когтистую лапу. Однако когти с каждым мгновением все больше становились похожи на человеческие ногти, пальцы вытягивались, покрытая шерстью лапа принимала очертания ладони…

«Да это ведь то же самое, что со мной происходило! – вспомнил Васька. – Только наоборот! Тогда я в кота превращался, а теперь волк превращается в человека! Довольно интересно…»

Уродливая физиономия оборотня недовольно исказилась, он снова клацнул зубами, закинул голову, протяжно и злобно взвыл – и исчез, как будто его и не было, а породившая его тьма снова расползлась по щелям и углам.

Васька перевел дух. Если это было первое испытание, то оно оказалось хоть и очень-очень страшным, но довольно интересным и даже, можно сказать, познавательным!

Вдруг его взгляд случайно упал на портрет Марфы Ибрагимовны, и Васька увидел, что половинка рта на портрете улыбается, а зеленый глаз поблескивает. Похоже, Марфа Ибрагимовна была довольна, что он преодолел первое испытание.

Интересно, а почему? Почему ей хочется, чтобы Васька пошел к ведьме Ульяне в ученики и стал колдуном? Уж не потому ли, что и Марфа Ибрагимовна мечтает, чтобы кто-нибудь Ульяну согнул в бараний рог?

Додумать Васька не успел: тьма вновь вырвалась из своих щелей и ринулась к нему так стремительно, что он влип в стену, словно хотел продавить рассохшиеся бревна насквозь. И вот из этой то зыбкой, то наливающейся плотью черной мглы начали возникать, сменяя друг друга, фигура за фигурой, и каждая была ужасней другой. На Ваську таращились пустые глазницы черепов, изъеденных гнилью; к нему тянулись окостенелые пальцы, которые высовывались из серых пыльных рукавов каких-то ряс…

Васька трясся, но терпел и молчал.

Потом вдруг явилась фигура в заплесневелом, туго запеленатом саване и начала выпутываться из него, извиваясь как змея. Наконец ей удалось высвободить одну руку, но это оказалась не рука, а в самом деле змея! Белая змея – отвратительно-белая, тускло-белая и влажная, словно слизень, притаившийся под грудой какого-нибудь заплесневелого, вонючего тряпья, давным-давно брошенного в сыром углу.

Из головы змеи-слизня показались не то зубы, не то пальцы, и они начали не то грызть, не то рвать саван на груди. Наконец ткань треснула – и Васька увидел, что там, в груди фигуры, на месте сердца кипит и клубится какая-то черно-сизо-белая куча… Но нет, это был клубок змеиных тел, понял он через мгновение! А ткань трещала, трещала, дыра расширялась, вот-вот должно было открыться лицо, и невозможно было представить себе, каким ужасным оно окажется!

Но вот саван на голове фигуры наконец треснул, и десятки змей разом высунулись в образовавшуюся дыру, завертели головами, словно озираясь, словно пытаясь понять, где находятся… и вдруг увидели крошечного котенка, замершего у стены.

Фигура медленно наклонила голову, все змеи разом потянулись к Ваське – и он не выдержал.

Нет, он не закричал и даже не замяукал, потому что ни кричать, ни мяукать было просто нечем: все нутро его словно спеклось от страха – горло ссохлось, и голос в нем ссохся. И все же то, что он чувствовал, был не страх, а что-то больше страха…

Ненависть, вот что это было! Да, Васька внезапно преисполнился смертельной ненависти к ведьме Ульяне, которая лишила его родителей, дома, привычной жизни, превратила в жалкого котенка, да еще и безжалостно донимала этими отвратительными ужасами. Он ринулся вперед – и вцепился зубами в одну из змеиных голов!

В те времена, когда Васька был мальчишкой, он, наверное, умер бы при одной мысли о том, что может схватить змею за голову, да еще зубами. Но сейчас, сделавшись котом, он откуда-то знал, что надо поступить именно так и стиснуть зубы как можно крепче. Васька так и сделал… и в то же мгновение раздался ужасный, исполненный боли визг!

Васька словно бы оглох и ослеп от этого визга, а потом что-то вцепилось ему в загривок с такой силой, что челюсти его разжались и змеиная голова выскользнула из них.

В следующее мгновение он обнаружил себя в руке у ведьмы Ульяны, которая слабо постанывала, потирая другой рукой шею, и с ненавистью смотрела на Ваську:

– Ах ты пакость живучая! Я тебя так и этак, а ты…

Внезапно она покачнулась и чуть не выронила Ваську, с такой силой вновь ударил гром, и дождь, который до этого лишь постукивал по крыше, хлынул неудержимо.

Там, где окна были заколочены досками, начало подтекать; с потолка закапало.

Грянул новый раскат грома!

Ульяна выскочила в сени, чуть приотворила дверь на крыльцо и быстро проговорила, ехидно глядя на Ваську, беспомощно висящего в ее руке:

– Хотела бы, ох как хотела бы я тебе шею свернуть, да, на беду, сама я тебя убить не могу. Однако вдруг да гроза поможет? Те, кто в Бога верует, говорят: в грозу-де черти за кошек прячутся, а Илья-пророк, который всех чертей норовит извести, бьет в них молниями без промаха. Потому в грозу знающие люди котиное племя вон из избы выбрасывают. Посмотрим же, каков ты удачник! Коли суждено тебе выжить – выживешь, ну а на нет и суда нет!

Выпалив все это одним духом, Ульяна с размаху швырнула Ваську во двор, а потом с грохотом захлопнула щелястую дверь.

* * *

Васька угодил в середину огромной грязной лужи, которая уже успела разлиться посреди двора. Рядом вскипали пузыри: дождь хлестал немилосердно, а громы и молнии чередовались с устрашающим упорством, причем огненные стрелы втыкались в землю практически рядом с лужей.

Да что ж он вытворяет, этот Илья-пророк?! Черт за кошкой прячется?! Нашел тоже кошку!

При очередной вспышке молнии Васька заметил неподалеку, в заросшем заброшенном огороде, какое-то строение. Оно казалось еще более кособоким и невзрачным, чем домишко Марфы Ибрагимовны, однако все же это были какие-никакие стены, какая-никакая крыша!

Васька кинулся в огород, немедленно угодив в джунгли из крапивы, полыни, лебеды и каких-то других сорняков, которым он не ведал названия.

И вот наконец исхлестанный травой Васька проворно взобрался на покосившееся крылечко и прижался всем телом к двери. Она громко, протяжно скрипнула – и Васька ввалился в какое-то помещение, пахнущее запустением и сыростью.

Вокруг царила темнота, однако темнота Ваське с некоторых пор стала не помеха. Ведь все кошки никталопы, то есть могут одинаково хорошо видеть и днем и ночью. Приобрел это умение и Васька Тимофеев, и, похоже, на сегодняшний день это было единственное благо, которое принесло ему случившееся с ним превращение!

Честно, он вполне обошелся бы без этого блага, только бы удалось вернуться домой!

И наконец хоть чего-нибудь поесть…

Например, тушенного с картошкой мяса или пару-троечку куриных котлет с рисом. Обыкновенная вареная курица из супа с вермишелью тоже прошла бы на ура.

От таких мыслей есть захотелось еще сильней – даже в дрожь бросило! Однако его трясло не только от голода, но и от холода. Он совершенно вымок – а вытереться-то было нечем.

Последовать примеру кота-мальчика и начать вылизываться Васька даже не собирался. Он чувствовал себя человеком и хотел нормально, по-человечески вытереться полотенцем!

И вдруг он сообразил, что за странный слабый запах царит в этой сараюшке. Пахло березовыми вениками!

И впрямь – возле пыльной, давным-давно остывшей каменки[14] и в самом деле была навалена груда старых-престарых березовых веников.

Значит, это не просто сараюшка, а старая заброшенная баня… А вдруг кто-нибудь из ее прежних посетителей забыл здесь свое полотенчико?

Васька обшарил все: заглянул в старые рассохшиеся деревянные ведра, протиснулся даже за большую кадку, стоявшую под стеной и почему-то полную воды, но ничего не нашел.

Осталась неисследованной только куча березовых веников возле каменки.

Он подошел и осторожно пошевелил лапкой ближайший веник. Тот высох так, что листья посыпались рыжей трухой, и Васька расчихался.

Почудилось ему – или в самом деле что-то прошуршало там, за вениками, в углу? Небось притаившаяся мышка размышляет, в какую сторону кинуться наутек, чтобы спастись от кошачьих зубов…

Напрасно она трясется! Васька-человек мышей не боялся, а Васька-кот совершенно не рассматривал их в качестве пищи.

Еще не хватало всякую гадость есть! Да еще и сырую!

– Не бойся, мышка, я тебя не трону! – буркнул он и решительно полез было в гущу веников, как вдруг услышал, что там кто-то резко и тяжело дышит, словно стараясь сдержать и скрыть себя, но это ему плохо удается.

Это определенно была не мышка.

Может, крыса? Крыс Васька Тимофеев тоже не боялся, но это когда было! Тогда он мог какую угодно крысу пинком отогнать, а сейчас какая угодно крыса его запросто напополам перекусит…

Васька попятился, однако было поздно!

Раздалось ужасное храпение, хохот, вой и свист, такие громкие, что Васька чуть не оглох, а потом старые веники разлетелись в разные стороны, из них что-то выскочило, схватило Ваську за загривок, подняло в воздух, с силой размахнулось им – и швырнуло в стену.

Васька дернулся всем телом, пытаясь замедлить свой полет или хотя бы изменить его траекторию, чтобы не разбиться всмятку.

Фокус удался, потому что он не влип в стену, а только слегка задел ее, а потом…

Потом он с громким плеском свалился в кадку, полную воды, и камнем пошел ко дну! Как будто сорвался с вышки в бассейн!

Не далее как два месяца назад, незадолго до окончания учебного года, Василий Тимофеев участвовал в районных соревнованиях среди шестиклассников по плаванию и даже занял призовое третье место. Сейчас было покруче соревнований – надо было жизнь спасать!

На всякий случай он нырнул и затаился на дне. Вдруг этот, который швырнул Ваську в воду, тоже плюхнется в бочку и начнет его топить? Тогда придется нападать первым…

Однако в бочку никто не плюхался. Пора выбираться на поверхность, тем более что воздуха осталось немного.

Васька вынырнул, доплыл (правда, не слишком стильно, а так себе, довольно неуклюже подгребая под себя лапками) до бортика этого странного бассейна, в смысле до края бочки, и, зацепившись когтями, выбрался на него.

Наконец Васька спрыгнул на пол, отряхнулся, потряс головой – и внезапно услышал рядом надтреснутый, скрипучий и шепелявый голосишко:

– Так я и знал, что никакой ты не кот!

Васька прижался спиной к кадке, чтобы защитить тылы, затравленно огляделся – и ошалело помотал головой, не в силах поверить глазам.

Перед ним стоял обросший полуседой бородой человек, до того маленький, сухонький и несуразный, что хотелось назвать его «человечком» или вовсе «человечишком», а бороду его – «бородкой» или вовсе «бороденкой». Был он чуть сгорблен, кривобок, кривоног, бос и почти гол, если не считать некоторого количества пожухлых дубовых и березовых листьев, которые, наверное, отвалились от веников и словно бы прилипли к его телу, образуя подобие одежды. Зато на его голову была нахлобучена большая ушанка – серая от времени, пыли и плесени, с длинными обтрепанными завязками, которые образовывали на макушке легкомысленный бантик.

Незнакомец был настолько неказист и невзрачен, что трудно было поверить, будто это именно он недавно издавал посвист, вполне достойный Соловья-разбойника, Одихмантьева сына.

– Никакой ты не кот! – повторил человечек своим скрипучим и шепелявым голосишком. – Зрак круглый, вкруг очей ресницы торчат, нырять да плавать умеешь… Кот немедля ко дну пошел бы, в такую глубь канув! Человек ты! Но кто же тебя так изурочил, болезный? Которая из нашенских ведьм?

Слово «изурочить» – совершенно непонятное, конечно! – вдруг самым болезненным образом напомнило Ваське о школьных уроках, попасть на которые он сможет когда-нибудь еще или нет – совершенно неведомо.

Странно, конечно, устроен человек… Раньше Васька пользовался бы любой возможностью избавиться от этих самых уроков, а сейчас вдруг осознал, что это неотъемлемая часть его прежней, человеческой жизни, которую он всю – со всем плохим и хорошим, невыносимым и отличным, – всю потерял! И это осознание совершенно пришибло Ваську. Стало, так сказать, соломинкой, которая сломала спину верблюда, последней каплей, переполнившей чашу страданий… и все, что накопилось в его душе в этот ужасный, ужаснейший день, вдруг пролилось слезами.

Конечно, Ваське случалось плакать и в былые, человеческие дни, он знал вкус слез, но тогда эти слезы были так себе – малосольные какие-то, а сейчас стали именно горькими и даже, можно сказать, горючими!

Васька чуть не захлебнулся слезищами, как вдруг почувствовал прикосновение чего-то мягонького к своему лицу, то есть к мордочке своей, – мягонького, но такого пыльного, что он расчихался.

Открыл глаза – и увидел, что облепленный листьями человечек пытается вытереть ему слезы какой-то чрезвычайно ветхой тряпицей.

– Да будет тебе, котишко-оборотень! – ласково проговорил человечек. – Не бойся меня! Я ж только так… пугаю для порядка. Раньше службу свою исправно нес: только соберись кто после полуночи в баньке моей попариться – я его вмиг запарю до смерти. Или, скажем, ежели начнет кто словами непотребными крыть – тоже живой от меня не уйдет. Да уж, давал я себе волюшку в былые времена! Чтобы задобрить меня, люди оставляли мне краюшку ржаного, густо присоленного хлебца, обмылок да ветошку. Вот, – человечек помахал тряпицей, – все, что осталось мне от тех незапамятных времен, когда люди банника почитали, боялись, уважали!

– Кого-кого почитали? – все еще всхлипывая, спросил Васька.

– Да меня, кого же еще, – пожал плечами человечек. – Неужто не признал, котишко? Банник я здешний.

– Банщик? – растерянно переспросил Васька.

– Банник, глупый ты оборотень! – рассердился человечек. – Хозяин местный. Вот это все – мое владение, – он обвел сухонькой рукой неказистое строение. – Конечно, не бог весть что по сравнению с той избой, что у меня раньше была, – да разве мог я с рыжей ведьмой Марфушкой сладить!.. Не по силам мне это оказалось!

– С какой ведьмой Марфушкой? – удивился Васька. – Я знаю только ведьму Ульяну.

– Ульяна, разрази ее гром небесный, ныне живет и здравствует, а ведьма Марфушка вершила свои черные дела лет полтораста назад, – пояснил банник. – А потом, после долгих мучений, преставилась. Померла, стало быть.

– Это Марфа Ибрагимовна – ведьма Марфушка, что ли? – догадался Васька.

– Она самая, – кивнул банник. – Первейшая ведьма была по всей округе! Чего только не вытворяла! Бывало, придет баба утром корову подоить, а у той вымя пустое, ни капли молока не выцедишь. А почему? Потому что Марфушка рыжей кошкой ночью скинется, в коровник заберется, к вымени присосется да все молочко до последней капельки и выцедит. Или по истой злобе перевяжет вымя своим рыжим волоском – и корова доиться вовсе перестанет. Еще она большой мастерицей была заломы на полях делать. Слыхал, что такое залом?

Васька помотал головой.

– Залом заломать – это вернейший способ урожай загубить на корню, привести крестьянское хозяйство в полное сокрушение, – словоохотливо начал объяснять банник.

Судя по всему, он давным-давно ни с кем не разговаривал и теперь радовался случаю хоть с каким-то случайно забредшим котом-оборотнем пообщаться:

– Выйдет, бывало, ведьма в поле на вечерней заре – и начнет колосья в узлы связывать. И творит она сие лихое дело благодаря своей колдовской силе с такой быстротой, что за ночь успеет два, а то и три поля испоганить. От залома колосья мигом гниют. Придет хозяин утром урожай собирать, а тот наполовину погублен. А сколько народу она испортила! Кому хомут наденет, на кого порчу наведет, кого сглазит, а то и попросту напакостит: скажем, спит человек с разинутым ртом – так Марфушка заговором змею приманит и в рот ему запустит. Змея свернется у него в желудке да и живет там поживает. Страдальцу и невдомек, что за хворь на него напала, отчего его и тошнит, и мутит, и жизнь не мила… А уж меня-то она как злодейски изурочила!

Банник тяжело вздохнул и так сокрушенно закачал головой, что шапка сползла ему на глаза. Пока он ее поправлял, в торопливом рассказе его возникла пауза, в которую Васька немедленно встрял с вопросом:

– Что такое «изурочить»? И этот… «хомут надеть»?

– Да то же, что испортить, хворь навести или невзгоду какую сокрушительную, – последовал ответ. – Тебя, вишь ты, невольным оборотнем сделала.

– Невольным оборотнем? – пробормотал Васька.

– Ну да! Нешто ты по своей воле котом обернулся?!

Васька только вздохнул:

– Какое там…

– То-то и оно, – понятливо кивнул банник. – Ежели кто сам оборотнем становится, он веселится да радуется, а ты мне, вишь, слезами всю баньку залил. Я и сам сколько пролил слез, когда Марфушка меня сюда определила!..

– А вы раньше в другой бане обитали? – спросил Васька.

Не то чтобы его это очень уж волновало, но как-то неловко стало не спросить. Этот банник так ему сочувствует – элементарная вежливость требует проявить хотя бы небольшой интерес к его проблемам!

– Раньше? – горько усмехнулся банник. – Ты что ж, думаешь, я этакой нечистой силой и родился? Нет! Раньше, брат ты мой, был и я человеком, да не простым – был я знаменитым знахарем! Лечил людей травами и добрыми заговорами. А главное – с ведьмой противоборствовал. Что она испакостит – я приду и поправлю. На всякое Марфушкино злодейство находилось у меня добродейство. Ну и, сам понимаешь, она меня возненавидела – да и извела. Что самое обидное – моим собственным заговором извела!

– Это как? – спросил Васька – теперь отнюдь не из вежливости, а с искренним любопытством.

– Да так, – вздохнул банник уныло. – На Проклов день, двадцатого, стало быть, ноября[15], знахари извеку проклинают скрывающуюся в подземных недрах нечисть лукавую – чтобы не выходила она из своих нор, чтобы не мутила жизнь человеческую. А такое наиважнейшее заклятие только тогда действенно, когда оно без ошибки произнесено, громко и четко. Для этого нужно, чтобы знахарь был разумом крепок и светел и чтобы у него все зубы были целы. И вот на Проклов день, рано поутру, еще затемно, поднялась она на Гадючью горку, что на север от нашего села, плюнула на все четыре стороны, встала по ветру и молвила злое слово. А я в тот час из дому вышел, чтобы нечисть заклинать. Ну и вдохнул Марфушкино ведьмовское слово вместе с ветром…

Видимо, банник устал с непривычки так много говорить, а может быть, печальные воспоминания его слишком расстроили, потому что голос его сделался еще более надтреснутым, он закашлялся и, прервав рассказ, пошел к кадке с водой.

Ухватился за край, подтянулся, наклонился, начал пить, да вдруг его потянуло вниз! Он перевесился, смешно дрыгая ногами, да так и канул бы в кадку, когда бы Васька не вцепился передними лапками в его босые пятки и не потянул.

Банник встал на ноги – с него ручьем лило!

– Сколько раз тебе говорено, Кузьмич, – сказал сердито, постучав себя по лбу, – не пей нападкой[16] – подтолкнет черт лопаткой! Так и вышло. А тебе спасибо, брат! – обратился он к Ваське прочувствованно. – Еще не хватало – баннику в собственной бане утонуть! Спас ты меня. Я тебе добром за добро отплачу, даже не сомневайся. Ну, будем, что ли, знакомыми да друзьями?

И протянул Ваське маленькую сморщенную мокрую ладошку:

– Кузьмичом меня прежде звали, покуда знахарем да человеком был. Так и зови!

– Васька, – представился тот и подал правую лапку.

Банник Кузьмич осторожно потряс ее, а потом встряхнулся всем телом – и снова сделался сухим. Только из-под шапки самую чуточку подтекало.

– Вы бы шапку сняли да отжали, – посоветовал Васька.

– Нельзя! – Кузьмич значительно поднял палец. – Какой банник без шапки? Позор незабываемый, вселенский! Опять же, моя шапка непростая: она мне невидимость придает.

– Какая же это невидимость?! – изумился Васька. – Я вас отлично вижу.

– А то как же! Теперь меня увидеть могут только коты, оборотни, ведьмы да такие же нечистики, как я, а человек рядом пройдет – и не заметит. Вдобавок я в своей шапке корень дягиля ношу.

– Дягиля? А это что такое? И зачем его корень в шапке носить?

– Дягиль – растение придорожное, а корень его в шапке надо носить, чтобы люди любили.

– Ну и как? – осторожно спросил Васька. – Помогает?

– Да не очень чтобы очень, – тяжело вздохнул банник. – А по правде сказать, и вовсе не помогает. Люди ж меня не видят – как могут полюбить?

«Даже если бы увидели, не полюбили бы!» – сочувственно подумал Васька.

Конечно, первое впечатление банник производил… не лучшее, прямо скажем! Однако сам Васька уже пригляделся к новому знакомцу, привык к его весьма своеобразной внешности, а главное – тот такие интересные вещи рассказывал, что забывалось и о собственных несчастьях, и даже о голоде.

– Ну а дальше? – нетерпеливо спросил Васька. – Дальше-то что случилось? После того как вы ведьминское слово вдохнули на Проклов день?

– Ничего хорошего не случилось, – уныло ответил банник. – Немедля зубы у меня заболели и муть какая-то в голову взошла. Пошел я вдоль деревни и твержу заклятие против нечисти. Только при каждом слове зубы у меня качаются, а иные и выпадают вовсе. И бормочу я чушь какую-то… Мне надо громко сказать: «Проклинаю нечисть зловредную! Изыди, сила злая, не мути крещеный мир, не морочь добрых людей!» А я выпадающими зубами давлюсь и бормочу: «Благословляю нечисть зловредную! Явись, сила злая, мути крещеный мир, морочь добрых людей!»

– Ничего себе! – так и ахнул Васька. – Все наоборот!

– То-то и оно, – всхлипнул банник. – Все наоборот вымолвил, да шепеляво, коряво, беззубо… Тут же этим неправильным заговором меня в дугу согнуло. Ну а святой мученик Прокл, именем коего проклятие произносится, конечно, осерчал люто и крикнул с небес: «Коли так, знахарь Кузьмич, коли призываешь ты на землю нечисть лукавую, быть тебе от века по веку такой же нечистью! Ступай в ближнюю баню да неси там банную службу, покуда тебя кто-нибудь тайным заговором не отчитает!» Крикнул он таковы слова – и немедля поднялся страшный вихрь, закрутило меня, потащило куда-то – ну и приволокло сюда. Ближней-то банька ведьмы Марфушки оказалась! Курам на смех! Хотела она только мне пакость подстроить, а вышло, что заодно и сама себе напакостила. С тех пор ей ход в баню был закрыт. Я б ее насмерть запарил во всяком пару, хоть в первом, хоть в четвертом!

– Да, сложные у вас тут отношения, – пробормотал Васька – и сам себя еле расслышал, так громко забурчало вдруг в животе.

– Извините, – смущенно сказал он. – Это просто от голода. Понимаете, я же не совсем кот, мышей есть не могу…

– Ах же я чудище безмозглое! – воскликнул банник Кузьмич, шлепнув себя ладошкой по лбу, однако угодил по шапке, из которой взвился маленький пыльный смерч. – У меня же гость, а я про угощение позабыл!

Васька навострил уши и невольно облизнулся. Хозяин бани тем временем исчез среди своих веников, пошуршал там – и вынырнул, волоча за собой маленькую корзинку, которую с торжеством поставил перед Васькой:

– Вот! Ешь сколько влезет!

Васька с превеликим энтузиазмом сунулся было в корзинку – и с таким же превеликим разочарованием отвернулся, увидев горку черных, засохших до состояния полной окаменелости кусков хлеба, посыпанных там и сям такой же окаменелой солью, кое-где даже сросшейся кристаллами.

– Спасибо, конечно, – пробормотал он печально. – Но…

И умолк, призадумавшись, как бы повежливей донести до Кузьмича мысль, что угощение его несъедобно.

Может, соврать, что у него тоже проблемы с зубами?..

Однако в это время банник сам заглянул в свою корзинку – и вытаращил глаза.

– Что за напасть? – пробормотал растерянно. – Я ж гостя угощаю, гостя! Слышите, хлеб да соль?! Вы пошто перед гостем в таком виде показываетесь?!

Хлеб да соль, как и следовало ожидать, молчали.

Банник подумал-подумал, а потом вдруг снова шлепнул себя по лбу, то есть по шапке, снова подняв маленький пыльный вихрь.

– Ты, Васька, сам виноват, что еда несъедобна, – сказал он деловито.

«Конечно, – подумал Васька, – конечно, я виноват в том, что не пришел сюда сто или вообще сто пятьдесят лет назад, когда этот хлеб был еще свежим!»

– Ты же ко мне в гости не попросился! – продолжал Кузьмич. – Влетел в дверь без слова приветливого, а надо было сказать: «Хозяинушко-баннушко! Пусти гостевать-ночевать!» И тогда был бы тебе тут и стол, и дом, да еще я бы тебя от всякого лиха оберегал. Знаешь, как-то раз прибрел ко мне ночью один человек, сказал все слова нужные и спать лег вот на этой лавке. А за ним леший гнался. Подбежал к моей двери, ну и говорит как нечистик нечистику: «Пусти меня, банник, хочу я этого человека до смерти замучить!» А я говорю: «Нет, леший, не пущу я тебя и замучить человека не дам, потому что он у меня просился!»

– И что? – с любопытством спросил Васька.

– Да что ж? – пожал банник худенькими плечиками. – Проспал человек всю ночь спокойно и ушел путем-дорогою. Может статься, леший его потом настигнул, однако это уже не в баньке было! Так что, брат ты мой, коли хочешь яств и питья моего отведать, выйди-ка за дверь, постучи три раза и попросись по-людски.

– Хм! – не без иронии фыркнул Васька, однако спорить не стал, а послушно выкатился за порожек.

Гроза, оказывается, давно утихла. Темные облака еще заволакивали небо, но лучи заходящего солнца делали их не страшными, а почти красивыми.

Васька опасливо покосился в сторону избушки Марфы Ибрагимовны, иначе говоря ведьмы Марфушки, и уже приготовился постучать трижды и произнести нужные слова, чтобы напроситься в гости к баннику, как вдруг увидел, что из трубы ведьминой избы вырвался клуб черного, пронизанного искрами дыма, более похожего не на обычный печной дым, а на ту ужасную тьму, в которую облекалась Ульяна.

Тьма взвилась было к небесам, однако, словно спохватившись, опустилась и начала стелиться над избушкой, двором и даже потянулась к огороду.

«Она меня ищет!» – понял Васька.

Медлить было нельзя.

– Хозяинушко-баннушко! Пусти гостевать-ночевать! – пискнул он и, трижды постучав, ударился всем телом о дверь, чтобы оказаться в укрытии как можно скорей.

Дверь распахнулась, и в нос Ваське ударил умопомрачительный, ни с чем не сравнимый запах только что выпеченного, свежайшего хлеба!

Однако страх оказался сильнее голода: Васька обернулся и приник к дверной щелке, пытаясь разглядеть, улетела Ульяна или все еще реет над огородом в поисках своей жертвы.

– Чего там? – удивился банник.

Проворно подскочил к двери, отодвинул дрожащего Ваську, высунулся – и тотчас отпрянул со словами:

– Ульянка над огородом реет! Ищет кого-то. Уж не тебя ли?

Васька испуганно кивнул. И тотчас спохватился: «Зачем я это сделал? Сейчас он меня выкинет вон. Зачем ему связываться, он и так от ведьм натерпелся, пусть и не от Ульяны, а от Марфы Ибрагимовны, но какая разница, ведьма есть ведьма!»

Однако случилось неожиданное. Банник смело вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь, и вызывающе крикнул:

– Чего тебе возле моей баньки надо, ведьма Ульяна? Сама знаешь – тебе сюда ходу нет, это мои владения!

– Скажи, Кузьмич, – отозвалась Ульяна, – не видел ли ты здесь котишку? Серенького такого, желтоглазого?

– Никого не видал, – буркнул банник. – Я от грозы прятался, во двор не выглядывал.

– Ну, тогда знай: этот котишка – мой. Он мне нужен! Найдешь – хорошо, тогда мне укажешь, где он. А коли станешь ему помогать – смотри, худо будет!

– Мне? – усмехнулся банник Кузьмич. – Мне – худо? Да куда уж хуже-то, а? Хуже, чем твоя свекровь мне подсудобила, уже не будет, потому что быть не может. Так что не пугай, Ульянка! Сама ищи своего котишку где хочешь, а ко мне не лезь. Поняла ли?

И он захлопнул дверь с такой силой, что дрожь сотрясла ветхое строение.

Васька с безнадежным видом сидел посреди баньки.

– Не унывай! – ухмыльнулся банник. – Ульяна хоть и превеликая ведьма, а все же не семи пядей во лбу. Да ей и в голову не взбредет, что мы с тобой дружбу свели. Она сама что с чистой силой, что с нечистой на ножах, ну и думает, что среди наших каждый-всякий готов другому горло перегрызть. Ан нет! Я от ведьм столько претерпел, что очень рад буду, если хоть одну из них в дурах оставлю. Конечно, кабы я мог Марфушке пакость какую-нибудь подстроить, было бы вообще расчудесно, но да ладно, и Ульянка сойдет. Поэтому ешь да пей – и ни о чем не тревожься.

И, видя, что Васька все еще пребывает в растерянности, вдруг поклонился ему в пояс и напевным голосом умильно проговорил:

– Милости просим, гость дорогой, к нашему столу да нашей скатерке. Чем богаты, тем и рады!

Потом Кузьмич указал на перевернутую шайку, на которой была раскинута уже знакомая Ваське ветошка, а на ней лежали ломти восхитительного, дышащего свежестью ржаного хлеба и серебрилась горка соли.

Совершенно невозможно было понять, откуда все это взялось! Васька помнил неприглядные каменные сухарики, которые предложил ему банник недавно… Неужто это они так чудесно посвежели только потому, что он, Васька, теперь гость банника?! Впрочем, даже если так, это всего лишь малая малость из тех чудес и приключений, в которые сегодня вдруг, внезапно, неожиданно рухнул Васька Тимофеев. И если он пережил собственное превращение в кота, разлуку с родными, бегство от вороны, общение с говорящим одноглазым портретом, те испытания, которым подвергала его ведьма Ульяна, скачки под молниями, знакомство с банником – то уж превращение сухарей в мягкий хлебушек тоже как-нибудь переживет… вернее, пережует.

Именно этим Васька и занимался в продолжение следующего получаса. А банник Кузьмич сидел на куче старых веников и смотрел на него с таким умилением и гордостью, словно принимал невесть какую важную персону и угощал ее невесть какими роскошными яствами!

Хотя, сказать по правде, ничего вкуснее этого банного хлеба Васька в жизни не ел!

* * *

Ни Тимофееву-старшему, ни жене его в ту ночь не спалось. Они лежали в постели в своей комнате и прислушивались к шуму, который устроил их сын за стеной. Шел уже двенадцатый час, а Васька все возился и возился. Это было на него совершенно не похоже: обычно он в десять вечера уже спал, зато поутру просыпался в половине седьмого. Но сегодня что-то никак не мог угомониться.

Создавалось впечатление, будто сын играет в мяч: швыряет его то в потолок, то в стены, то бьет им об пол. Удары в пол выходили особенно тяжелыми. Еще удивительно, что нижние соседи до сих пор не пришли скандалить! Наверное, с дачного участка не вернулись.

Конечно, самое простое было бы посмотреть, что делает Васька, а потом просто загнать его в постель. В любой другой вечер Тимофеевы так бы и поступили. Но сегодня они почему-то не могли заставить себя пойти к сыну.

Ими овладел какой-то совершенно необъяснимый страх. Понятно, что ужасно глупо родителям бояться собственного ребенка, однако мама Васьки Тимофеева ничего не могла с этим чувством поделать.

– Не пойму, что с ним происходит, – наконец прошептала она. – На кухне я чуть в обморок не упала, когда увидела, как он ест прямо со стола. Вечером не смогла заставить его почистить зубы. А когда напомнила про душ, он только фыркнул и ринулся из ванной бегом. Плюхнулся в постель и притих. Я думала, он заснул, а тут такое началось…

Она задрожала и сжалась под одеялом в испуганный комок.

Тимофеев-старший диву давался, почему этот загадочный страх жены передался ему. В том, что Васька насвинячил на кухне и не захотел мыться перед сном, не было, конечно, ничего хорошего, но и ничего особенно плохого тоже не было. Ну примет душ утром, какие проблемы, а в то, что он вылизывал стол, Тимофеев, если честно, не слишком поверил. Скорее всего, жене это померещилось, а может, просто преувеличивает. Однако буйство в комнате сына прекратить пора, это точно!

Отец поднялся с постели. Потребовалось сделать над собой усилие, чтобы прогнать оцепеняющую жуть, которая вдруг так и вцепилась в него, когда он коснулся босыми ногами пола. Почудилось, будто встал не на приятно прохладный паркет, а на сырую холодную землю, и под ногами вроде бы даже что-то чавкнуло, как бывает, когда наступаешь в грязь.

Тимофеев озадаченно наклонился и всмотрелся в пол.

Ерунда, конечно, паркет и паркет, чему бы там чавкать?!

Он хотел найти тапочки, однако они, как это обычно случается с домашними тапочками, залетели далеко под кровать, и Тимофеев-старший пошел босиком, старательно убеждая себя, что мороз, который пробегает у него по коже, – это самый обычный ночной озноб, а не дрожь необъяснимого страха.

И вот Васькина комната, из-за двери которой по-прежнему доносятся странные удары то в пол, то в потолок, то в стены.

Тимофеев-старший решительно рванул дверь.

Гроза, нагрянувшая под вечер, давно кончилась. Ветер разогнал тучи. В окно светила луна, и отец смог отлично разглядеть сына, одетого в пижаму.

Нет, Васька не играл в мяч. Он прыгал на стены, носился по потолку, а потом увесисто приземлялся на пол и начинал кататься по нему, то сворачиваясь клубком, то выгибая спину.

Это неописуемое зрелище заставило Тимофеева-старшего отпрянуть в коридор и в ужасе зажмуриться.

Тотчас все стихло, и когда он решился приоткрыть глаза и снова заглянуть в комнату, он обнаружил, что сын стоит, почесываясь, и насмешливо смотрит на отца нагло блестящими желтыми глазами.

Потом, так же нагло ухмыльнувшись, он пошел к постели и прыгнул на нее, свернувшись клубком поверх одеяла.

– Васька… Васька… – ошеломленно пробормотал отец, однако в ответ услышал только ровное и спокойное дыхание, какое бывает у спящего человека.

Тимофеев потряс головой, не понимая, то ли Васька притворяется, то ли все увиденное ему померещилось.

Проще и спокойнее было считать именно так, поскольку иначе выходило нечто, вовсе ни с чем не сообразное!

Уверив себя, что просто перегрелся сегодня, что из-за грозы начались такие скачки давления, которые помутили его разум, и вообще нельзя работать в выходные, а надо давать себе полноценный отдых, Тимофеев-старший отступил в коридор, поплотней прикрыв дверь Васькиной комнаты, – и тут ему снова внезапно померещилось, будто он ступает по чему-то мокрому, грязному, чавкающему.

Он нагнулся, пытаясь что-нибудь разглядеть в слабом лунном луче, падающем из двери спальни, – и онемел, увидев, что ноги его по щиколотку утопают в земле. Стремительно выпрямился, решив, что кровь прилила к голове, вот и почудилось невесть что, – однако обнаружил, что стоит не в коридоре собственной квартиры, а на каком-то странном поле, покрытом холмиками разной высоты и утыканном сломанными деревьями…

То есть это в первую минуту ему так показалось, однако почти сразу глаза привыкли к темноте и Тимофеев понял, что это никакие не деревья, а деревянные кресты.

Кресты, которые ставят на могилах. Эти холмики и есть могилы!

То есть он стоит посреди кладбища, вдобавок прямо на какой-то могиле, и босые ноги его по щиколотку утопают в неприятно пахнущей грязи!

Чудилось, ничего более унылого, чем зрелище этого заброшенного кладбища с раскисшей после недавнего дождя землей, оплывшими могилами и покосившимися крестами, освещенными полной луной, и вообразить невозможно. Тимофееву было до изнеможения тоскливо, но страха он почему-то не чувствовал. Он мимолетно удивился этому и порадовался собственной храбрости, однако тотчас понял, что радовался преждевременно…

За спиной послышалось какое-то движение. Морозом продрало кожу на спине, Тимофеев резко обернулся – и оказался лицом к лицу с высокой женщиной в черном.

– Это только начало, – проговорила незнакомка, глядя в глаза Тимофееву так пристально, что ему показалось, будто этот взгляд проникает в его мозг и производит там некое болезненное разрушительное действие. – Дальше хуже будет. Ты у меня так намучаешься, что света белого не взвидишь! Эй, Петр! – крикнула она вдруг, и, хотя Тимофеева-старшего в самом деле звали Петром, ему показалось, что эта странная женщина окликает не его.

И в самом деле… в самом деле откуда-то издалека донесся стон. Похоже было, что кто-то пытается ответить, но не может прорваться сквозь сон, вечный сон.

Один из крестов – как раз тот, напротив которого стоял Тимофеев! – вдруг дрогнул и накренился еще сильнее. Буквы, давным-давно вырезанные на перекладине, затекшие и побледневшие, внезапно вспыхнули красным пламенем, и в этот краткий миг Тимофеев успел прочесть имя: ПЁТРЪ.

Да-да, именно так, с твердым знаком, как писали в старину!

Потом свечение букв померкло, и женщина сказала ему:

– А теперь возвращайся и жди. Скоро я тебя опять сюда приведу. Когда он из могилы выйдет, ты вместо него туда сойдешь!

После этих слов незнакомка рухнула наземь, расползлась клочьями черного дыма и исчезла, а Тимофеев-старший обнаружил себя стоящим в коридоре собственной квартиры.

Его качало, ноги подкашивались.

В панике глянул на них. Ноги как ноги, ни следа могильной грязи на них!

Бред, чушь, дурман, морок!

Привалившись к стене, Тимофеев-старший осматривался, понимая, что стал жертвой ужасного кошмара. Наверное, и впрямь расшалилось давление. Завтра надо обязательно сходить в поликлинику. А сейчас поскорей в постель, лечь и уснуть, забыть о том, что померещилось!

Он отклеился от стены, сделал шаг, другой – и замер. При каждом шаге ему слышалось мерзкое чавканье сырой земли и тихий ехидный смешок, словно кто-то напоминал: «Я здесь, я не отстану от тебя… и это тебе не мерещится – это правда!»

* * *

Ночь Васька Тимофеев провел свернувшись клубочком в той же самой груде березовых веников, где обычно спал банник. На сей раз бывший знахарь Кузьмич уступил гостю обжитое местечко, а сам притулился рядом с давным-давно выстывшей каменкой.

Никаких снов о прежней, человеческой, жизни или о маме с папой Васька, к счастью, не видел, не то от них можно было бы с ума сойти. Вообще, как ни странно, проснувшись, он не хватался за голову этими своими ужасными кошачьими лапами, не рыдал горькими слезами – встал почти спокойным и готовым к действиям по собственному спасению.

Возник один план… правда, весьма сомнительный. Этот план нужно было с кем-то обсудить, но вот беда: обсудить его ни с кем, кроме банника, Васька не мог, а бывший знахарь Кузьмич его намерения ни за что бы не одобрил.

И все же попытаться следовало!

Чтобы набраться решимости, Васька для начала нырнул в ту же кадку, в которую был вчера так бесцеремонно заброшен, хорошенько искупался, вылез, встряхнулся, кое-как обтерся ветошкой, которая в их с банником немудреном обиходе служила и полотенцем, и скатеркой, потом съел кусок по-прежнему волшебно свежего – словно только что из частной пекарни! – хлеба, запил водой и приготовился начинать нелегкий разговор. Однако банник его опередил.

– Слушай, брат ты мой, – сказал он задумчиво, – я тут кое-что надумал… Я ведь не все свои былые знахарские премудрости позабыл за те годы, что в нечистиках пребываю. И ночью кое-что вспомнилось… Может быть, удастся тебя обратно в человека превратить! Только ты должен мне точно, точнехонько обсказать, как обернулся котом. Что именно с тобой ведьма сотворила. Прутиком зачарованным или кнутом-самобоем хлестнула? А не то наузы на тебя навязала? Или по имени кликнула? Видишь ли, колдун, зная имя человека, может запросто сделать его оборотнем, а потому имя необходимо утаивать и называться иным, вымышленным…

– Не было ничего такого, – прервал его Васька. – Палкой или кнутом меня никто не бил, по имени не окликал, а насчет науз сказать ничего не могу, потому что не знаю, что это такое.

– Проделки колдовские да ведьмовские, – с отвращением сморщился Кузьмич. – Чтоб кого-то испортить, нужно взять шерстяную нитку и со злобным заговором навязать на ней восемь двойных узлов. Эту нитку бросают в таком месте, где на нее непременно наступит тот, против кого порча направлена.

– Понятно, – задумчиво кивнул Васька. – Нет, честное слово, никто на меня никаких ниток не навязывал. Этот котенок просто забрался ко мне на колени… и как-то само собой так произошло, что я сделался котенком, а он – мною.

– Еще спасибо скажи, что тебя в рыбу не обратили! – проворчал банник. – А то, знаешь, в проточных водах, а особенно часто в омутах, на глубине, иногда увидишь вдруг рыбу, которая хвостом против течения стоит, а не по воде, как настоящая рыба. Это оборотень, и он раньше тоже человеком был!

– В самом деле, мне еще повезло, – с грустной усмешкой пробормотал Васька. – Не то пришлось бы искать помощи у водяного!

Кузьмич так и передернулся:

– Не знаю я случая, чтоб водяной хоть кому-то помог: он только пакостить да проказить способен. Ладно, домовой поможет, ладно – дворовой, но водяной – никогда! Ну да не о том речь. Что ж за котенок такой был, который тобой запросто обернулся?!

– Ведьма Ульяна говорила, что это ее ученик, – вспомнил Васька. – И она его очень хвалила.

– Ну да, по всему видать, прилежный был ученик, – согласился банник. – Но кто он, природа его какова? Знать бы, двоедушник он, к примеру, или обычный кот, наущенный против человека, или вообще слеплен из могильной земли будто кукла-зловредница?

– А зачем вам знать, кто он такой, этот кот-мальчик? – удивился Васька.

– Брось мне выкать сей же час и немедля! – внезапно рассердился банник. – Терпел я это, терпел, а больше не желаю. Я тебя братом зову, а ты мне выкаешь!

– Извините, я не могу звать вас на «ты», – жалобно ответил Васька. – Ну, это… вы же старше меня… намного… и как-то неуважительно получается… Нет, я не могу, не обижайтесь!

– Конечно, я тебя старше на о-го-го сколько, – рассудительно сказал Кузьмич. – Но деду своему ты разве выкал бы?

Васька призадумался.

– Папиного отца я не знал, он умер очень давно, папа еще маленьким был, – наконец проговорил он. – Но когда мой другой дедушка, мамин отец, был еще жив, я его, конечно, на «ты» звал.

– Ну так считай, что я еще один твой дед, – решительно произнес Кузьмич. – Такое запросто могло бы случиться, когда б меня ведьма Марфушка не испортила. Ну так что? Станешь мне дальше выкать или на «ты» перейдем?

– Перейдем, – согласился Васька, не желая обижать банника – своего единственного друга в этом перевернутом мире.

– Ну так переходи! – велел банник. – Скажи: «Зачем, Кузьмич, тебе знать, кто он такой, этот кот-мальчик?»

Васька покорно, хотя и не без запинок, повторил.

– Понимаешь, брат ты мой, – ответил Кузьмич, – знал бы я, кто это чудище, – может, смекнул бы, как его осилить. Но как узнать его природу – не ведаю.

При этих словах банник так пригорюнился, что Васька решился открыть ему свой план. Самое подходящее время!

– Я знаю, у кого можно спросить, – осторожно начал он.

– Ага, у ведьмы Ульяны, – ухмыльнулся Кузьмич. – Так она и скажет! Да ты и слова молвить не успеешь, как она тебя прикончит.

– Не прикончит, – качнул головой Васька. – Она сама говорила: «Хотела бы, ох как хотела бы я тебе шею свернуть, да, на беду, сама я тебя убить не могу. Гибель твоя в других руках». Но я не у нее собирался спрашивать.

– А у кого ж тогда?!

– Ну, есть один человек, то есть не совсем человек, а как бы половина… – начал объяснять Васька.

– Не человек, а половина?! – насторожился банник. – Да неужто ты о портрете… неужто ты об Марфушкином портрете речь ведешь?!

Васька робко кивнул, с опаской поглядывая на Кузьмича, почти уверенный, что сейчас тот разъярится настолько, что пойдут Васькины клочки по закоулочкам.

Однако бывший знахарь только сокрушенно покачал головой:

– Нашел подсказчицу! Да ведь Марфушка ведьма еще похлеще Ульяны! Забыл, что она со мной сделала? А от тебя вообще живого места не оставит!

– Да нет, это ты забыл, что она теперь только портрет! – выпалил Васька. – Вдобавок на половинки разрезанный. Когда я пришел, портрет меня жалел, говорил, лучше бы я сюда не являлся… Я так понимаю, у них с Ульяной отношения отвратительные, они друг дружку терпеть не могут. Портрет Ульяне просто подчиняется, подглядывает за моей семьей, а у самого у него жизнь довольно тяжелая: он только и знай слезы льет, аж пол вокруг заплесневел!

Банник довольно захлопал в ладоши:

– Ай да Ульяна! Поделом Марфушке!

– Ну при чем тут Марфушка? – с досадой воскликнул Васька. – Я ж говорю – это только портрет! Той ведьмы, которая вас… то есть тебя, изучиро… ирузочи… то есть которая тебя изурочила, – той ведьмы давным-давно нет в живых! А ее портрет Ульяну ненавидит – значит, возможно, захочет мне помочь.

– Так-то оно так, – пробормотал Кузьмич, – а все ж портрет не чей-нибудь, а Марфушкин! Значит, должен и он быть таким же вредным, какой она была!

Васька утомленно закатил глаза. Конечно, банника понять можно – от этой ведьмы Марфушки он натерпелся выше крыши. И все-таки что-то настойчиво подсказывало Ваське: нужно подружиться с портретом… ну не подружиться, так хотя бы хорошие отношения установить. Это хоть какой-то шанс выбраться из того ужаса, в который он угодил по милости ведьмы Ульяны и кота-мальчика.

Пусть самый малюсенький, но все-таки шанс!

– Кстати, я давно хотел спросить, – вдруг вспомнил Васька, – а ты не знаешь, откуда вообще этот портрет взялся? Написан масляными красками… как мог оказаться настоящий художник в вашей деревне?

– Художника барин из Нижнего Новгорода привез, – усмехнулся Кузьмич. – Марфушка же красавица была несусветная!

– Да, наверное, – прошептал Васька, вспомнив червонное золото кудрей и зеленый глаз – глубокий, точно омут.

– Красавица, несмотря на то что ведьма, а может, как раз поэтому! – продолжал банник. – Барин наш из-за нее совершенно ума лишился. Хотел Марфушку рядом с собой видеть денно и нощно! Влюбился в нее так, что небось женился бы, кабы не был уже женатым и не имел детей. Тогда он и привез в Змеюкино какого-то знаменитого художника, чтобы тот запечатлел Марфушкину красу на вечное барское любование.

– А кто разрезал портрет пополам? Ведьма Ульяна? – не унимался Васька, любопытство которого разгоралось все сильней.

– Вот чего не знаю, того не ведаю, – пожал плечами Кузьмич. – Это небось уже после того случилось, как Марфушка меня сюда определила на вечное жительство. С тех пор только слухи разные до меня доходили. Мол, Марфушкин сын женился на Ульяне и она потом ведьмой стала на смену умершей свекрови, – а как и что было на самом деле, сказать не могу. Одно знаю: от Марфушки добра не жди!

– И все же я попробую, – решительно сказал Васька. – Конечно, плохо мне придется, если Ульяна застанет около портрета…

– Не бойся, не застанет, – буркнул банник. – Я, так и быть, постерегу. Оно, конечно, мне за банный порог ходу нет, но я в дверях стану, в оба уха слушать буду, в оба глаза глядеть. Как зачую Ульянино приближение, сразу знак подам.

– Какой? – с интересом спросил Васька.

– Ну какой-какой… помнишь, как встретил тебя, когда ты первый раз в мои веники сунулся? Годится такой знак?

Васька вспомнил посвист, вполне достойный Соловья-разбойника, Одихмантьева сына, и засмеялся:

– Еще как годится!

Он был страшно рад, что не один, что кто-то поможет ему! И вот он скатился с банного крылечка об одной ступеньке и, помахав на прощание Кузьмичу, отправился преодолевать сорняковые джунгли.

За ночь они отнюдь не стали проходимей! Трава подсохла только сверху, а у корней по-прежнему было грязно до ужаса, так что, когда Васька выбрался из огорода во двор, вид у него сделался такой, что он приуныл, оглядев себя. Мало того что промок – вдобавок весь облеплен травой, мелкими листочками, лепестками, семенами…

Встречают, так сказать, по одежке. Применительно к нему – по шерстке. Кота с такой грязной шерсткой нормальные люди в дом не пустят – вышвырнут пинком!

А впрочем, у портрета ног нет, пинаться ему нечем. Кроме того, в избе, где портрет висит, царит такое ужасающее запустение и такая стоит грязища, что Марфе Ибрагимовне самой стыдиться надо, а не других стыдить.

Подбодрив себя таким образом, Васька вскарабкался на знакомое крылечко и прошмыгнул через сени. Его грязная шерсть аж топорщилась от страха, лапки буквально подкашивались, и, добравшись до двери в комнату, он чуть было не повернул обратно.

Очень может быть, что и повернул бы, кабы дверь сама собой не распахнулась гостеприимно и оживленный старушечий голос не позвал:

– А, снова явился наконец! Добро пожаловать, Васька Тимофеев!

Васька перелез через порог, и дверь за ним захлопнулась, как бы отрезая путь к отступлению.

Портрет старой-престарой ведьмы Марфы Ибрагимовны смотрел на него единственным глазом из-под морщинистого века, а половинка рта, еле видная среди трещин, морщилась в улыбке – как показалось Ваське, довольно приветливой.

– Входи, пока черная тварь где-то витает, – снова раздался голос. – Хоть словцом перемолвимся, а то вишу тут, понимаешь ли, в полном одиночестве и страшенной скуке! Был раньше домовой, и подполянник был, и кикимора коклюшками[17] стучала по ночам… Да только злобная Ульяна всех повыгнала. Ладно, хоть банника Кузьмича не тронула, у которого ты приютился, да ему сюда ходу нет, ему за свой порог выходить не положено…

– А откуда вы знаете, что я у банника приютился? – изумился Васька.

– Да ты на себя посмотри, – хихикнул портрет. – Нешто непонятно, откуда ты по грязи да через травищу выбирался? С огорода, конечно! А в огороде у меня банька стоит, а там известно кто живет – банник!

Васька перестал дышать.

– Да не бойся, – добродушно усмехнулась Марфа Ибрагимовна. – Я тебя Ульяне не выдам. Пускай сама ищет, где ты прячешься. К тому же я рада, что баннику хоть немножко, да повеселей теперь стало. Ведь это же бывший знахарь Кузьмич, мой старинный друг-приятель…

Сладенького ехидства, звучавшего в голосе портрета, Васька вынести не смог!

– Друг-приятель?! – возмущенно вскричал он. – Значит, это вы его банником сделали по дружбе? Ничего себе! Я бы таких друзей и врагу не пожелал! Вы были ведьмой, злой ведьмой…

И тут же прикусил язык.

Как бы Марфа Ибрагимовна не обиделась и не погнала его вон, отказавшись отвечать на вопросы! А еще она, рассердившись, вполне может рассказать Ульяне, где прячется беглый кот-оборотень по имени Васька Тимофеев…

– Зря ты меня коришь! – обиженно крикнул портрет. – У каждого в жизни свое предназначение. Надо ж кому-то и ведьмой быть, не всем в святые подаваться. И солнышко не всегда светит – ночь тоже надобна! На путь свой, роком назначенный, ступив, мы, ведьмы, с него сойти уже не можем, хоть иногда и рады бы. Вот и маемся до смерти, и даже иногда после нее! А тут всякие коты мне в глаза былыми грехами тычут! Ну-ка, пошел отсюда вон сей же миг!

Васька собрал все силы, чтобы не залиться слезами от разочарования. Ну кто его тянул за язык! Хотя как было смолчать, слушая такое наглое вранье?!

Все пропало. А он так надеялся на помощь портрета…

Васька повернулся и убито поплелся к двери, заплетаясь лапкой за лапку, как вдруг Марфа Ибрагимовна сердито воскликнула:

– Куда собрался?! А ну, воротись немедля! Приходил-то чего ради?

Васька замер, не веря удаче. Потом нерешительно повернул голову и осторожно пробормотал:

– Хотел увидеть маму с папой.

– А зачем? – подозрительно спросила старуха.

– Как зачем?! – изумился Васька. – Соскучился очень. Разве вы не скучали по своим родителям, когда разлучались с ними? Или не разлучались никогда?

– Не только не разлучались, но и не встречались, – буркнула Марфа Ибрагимовна. – Сирота я, не помню ни отца, ни матери, рано померли.

– Ужас какой… – сочувственно шепнул Васька.

– Зато не скучала по ним, не томилась, как ты томишься! – возразила Марфа Ибрагимовна и внезапно брякнула: – Так и быть, покажу тебе дом родной.

Васька, не веря своему счастью, одним прыжком очутился напротив портрета и уставился на него.

– Правый глазок, родименький браток! Покажи левому, что видишь! – прошамкала старуха.

В то же мгновение трещины на портрете разгладились – и дивное лицо золотоволосой красавицы возникло перед Васькой, который не смог сдержать восхищенного вздоха.

Он взглянул в зеленое око – однако ничего в нем не увидел, кроме черного зрачка, в котором сам же и отразился: серый чумазый котишка… смотреть тошно!

– Правый глазок! – повторила Марфа Ибрагимовна мелодичным голосом несказанной красавицы. – Сделай милость, покажи, что видишь!

Ничего не изменилось.

Прекрасное зеленое око сердито прищурилось.

– Ну и пакость же моя вторая половина! – пробормотала Марфа Ибрагимовна. – Кажется, вся моя вредность ведьминская в ней собралась с тех самых пор, как барин по портрету ножом полоснул!

Ничего себе… тот же барин, который был в ведьму Марфушку влюблен до одури и заказал художнику ее портрет, – он же его и разрезал?!

Васька чуть не задохнулся от любопытства и только хотел спросить, как и почему могло такое произойти, однако спохватился и прикусил язык.

Потом спросит. Сейчас не стоит отвлекать Марфу Ибрагимовну. Может, ей все-таки удастся договориться со своей второй половиной?

– Правый глазок, а правый глазок! – умоляла Марфа Ибрагимовна. – Ну потешь меня, родименький браток, ну порадуй, а то тоска берет несказанная – на одном месте висеть, в стенку пялиться. Я эту стенку уже наизусть знаю, до каждой трещинки! И я одна, вечно одна, ко мне даже таракан запечный не заползет, пауки и те давно сдохли. Тебе-то хорошо – тебя к людям отправили, веселее тебе! Ну покажи, что видишь! Ну сделай милость!

Правому глазу, наверное, стало все-таки жаль левого, пребывающего в тоске-печали, потому что зеленое око Марфы Ибрагимовны вдруг сделалось похожим на глубокий омут.

Васька словно бы нырнул в него – и увидел свою комнату…

Правда, узнал ее не без труда. Это же ужас, во что превратил ее новый обитатель!

На диване громоздится какая-то куча-мала из простыней, подушки, одеяла и всевозможной Васькиной одежды, смятой и даже наизнанку зачем-то вывернутой.

Книги валяются на полу, у некоторых оторваны переплеты.

Васькины грамоты за спортивные достижения и за победы на олимпиадах по русскому языку, раньше висевшие на стенах, теперь изодраны в клочья вместе с обоями.

Клавиатура компьютера покачивается над полом на одном проводе.

Монитор лежит экраном вниз.

Сам процессор, к счастью, коту-мальчику сверзить на пол не удалось: «железо» было тяжелое, старое, заслуженное, в свое время, до появления ноутбуков и планшетов, верой и правдой долго служившее еще отцу, – однако беспроводная мышка загнана в дальний угол. Видимо, с ней поганый захватчик жизни Васьки Тимофеева наигрался вволю!

Ну и куда, интересно, смотрят хозяева этой квартиры?! В смысле взрослые, в смысле родители? Если бы Васька в былые времена позволил себе устроить хотя бы половину этого разгрома, с ним вообще неизвестно что бы сделали! А этому самозванцу, значит, все можно?!

Впрочем, Васька благодаря правому глазу портрета немедленно разглядел, что дома нет ни мамы, ни папы, поэтому сделать неизвестно что с котом-мальчиком просто некому.

А вот и он! Вот и паршивый самозванец!

Кот-мальчик стоял у окна и внимательно туда смотрел.

Под окном находился небольшой пустырь, кое-где заросший травой, а кое-где усыпанный кучами песка. С другой стороны окна выходили в самый обыкновенный двор – уродливую коробку между семиэтажками, заставленную машинами до такой степени, что детская площадка, казалось, испуганно съежилась между ними. На эту горку, в эту песочницу и на эти качели никто никогда не ходил – все играли именно на пустыре. Обычно здесь было полно народу: на продавленных ящиках, принесенных от соседнего магазина, сидели мамочки и присматривали за своей малышней, копавшейся в песке. На другом конце пустыря мальчишки гоняли мяч или девчонки играли в бадминтон.

Сейчас же на пустыре было и в самом деле пусто, только какая-то девчонка в красном платье сидела на ящиках и что-то такое делала со своими пальцами на руках и на ногах.

Правый глаз портрета, видимо, этим занятием очень заинтересовался, потому что так в девчонку и впялился, и Васька смог разглядеть, что она красит ногти.

Для него в этом занятии не было ровно ничего необычного: его красавица мама очень следила за собой, и этих лаков у нее на особой полочке в ванной стояло флаконов, не соврать, двадцать, а то и больше. Но, понятное дело, коту-мальчику такое занятие оказалось в диковинку, вот он и не сводил глаз с девчонки.

Между прочим, Васька ее узнал. Это была Катька Крылова из шестого «Б». Дура противная… Почему если девчонка хорошенькая, то обязательно дура противная? Кстати, Марфа Ибрагимовна тоже подтверждала это правило. Правда, дурой ее назвать было сложновато, зато противности не оберешься!

С этой Крыловой у Васька вышла дурацкая история. У них была общая дискотека для шестых и седьмых классов. Катю почему-то никто не приглашал. Тогда Ваське жалко ее стало – ну надо же, красотка такая, а у стенки стоит, в то время как самые записные мымры танцуют! И он взял да и пригласил ее на медляк.

Крылова так на него посмотрела, как будто он был каким-то червяком земляным, честное слово! И захохотала. Тут как раз музыка кончилась, и все, конечно, услышали, как она над Васькой хохочет. А потом вдруг кто-то ка-ак взял его за плечо, ка-ак стиснул! Ваську аж скособочило! Еле-еле смог обернуться – и увидел, что его держит за плечо Борька Стольников из седьмого «А». Это был самый сильный мальчишка во всей школе, штангист, какой-то там призер каких-то чемпионатов: кулаки больше головы, надежда олимпийской сборной и все такое.

– Иди погуляй, Вася, – сказал Борька так ласково, что захотелось заплакать от ужаса. – А то как вмажу – мокрое место останется. Будешь знать, как к моей девочке подходить!

И повел Крылову танцевать. Ваське потом рассказали, что они уже целых две недели ходят вместе, а на дискотеках, если Борька отлучится, к примеру, в туалет, Катя будет стоять и ждать, когда он вернется, и никто не осмелится к ней подойти и пригласить. Васька об этом не знал, потому что на Катьку Крылову раньше вообще не обращал внимания. Она ему ничуть не нравилась: ему Зойка Семенова нравилась из его класса!

После этого случая у них с Борькой остались нормальные отношения. Однако Крылова, стоило ей только Ваську увидеть в школьном коридоре или вообще на улице, смотрела на него как на дебила и даже пальцем у виска крутила. Или начинала глупейшим образом ржать, ну вот натурально как лошадь. Или как Портос в старом французском фильме «Три мушкетера», который обожал Тимофеев-старший, а вслед за ним начала обожать вся его семья.

Если бы только девчонки знали, как они сами себе вредят, когда вот так ужасно хохочут!..

Короче, при виде Катьки Крыловой никакой радости Васька не испытал и с удовольствием посмотрел бы на что-нибудь другое, а не на этот маникюрный зал, устроенный на пустыре.

И вдруг Катька бросила свое дурацкое занятие, задрала голову и к чему-то прислушалась.

Тотчас Васька понял, что она слушает кукушку. Кукушку, которая сидит на березе, одиноко растущей в конце пустыря, около кустов.

Небось Крылова считает, сколько лет ей осталось жить.

Ну и дура. Ей сейчас двенадцать, лет шестьдесят-семьдесят точно осталось. Это какая же кукушка столько времени куковать сможет? Да у нее голос пропадет!

Кстати. А откуда взялась кукушка в городе? Заблудилась, что ли? Наверное, сейчас улетит.

В эту минуту кот-мальчик вскочил на подоконник – и прыгнул вниз.

Васька невольно ахнул.

Ничего себе! С пятого этажа вот так сигануть – это же верная смерть! А если он разобьется, куда потом Васька будет возвращаться? В мертвое тело, что ли?!

Однако кот-мальчик не грохнулся на землю, а с необыкновенной ловкостью, мягко, словно невесомый, перепрыгнул на перила балкона четвертого этажа, потом – третьего, второго, потом мягко съехал по застекленной лоджии первого этажа – и на четвереньках, смешно вскидывая обтянутый Васькиными джинсами зад, помчался к березе, умудряясь оставаться не замеченным Катькой. Подскочил к дереву и принялся возиться в траве, зачем-то вытащив из джинсов ремень и обвязывая его вокруг ствола.

– Ну хитрецы, ну мудрецы! – проворчала за Васькиной спиной Марфа Ибрагимовна. – Это ж самый верный способ заставить кукушку подольше куковать. Теперь она не умолкнет, покуда с березы пояс не снимут. И девчонка никуда не отойдет.

«Да зачем ему это?» – только хотел спросить Васька, но кот-мальчик вдруг вскинул голову, смешно подергал носом – и метнулся куда-то в сторону, в заросли травы. Там что-то жалобно пискнуло – и кот-мальчик появился снова. В зубах его что-то висело, какая-то серая веревка.

– Да, кот есть кот, – проворчала Марфа Ибрагимовна. – От себя никуда не денешься!

Кот-мальчик выплюнул веревку, облизнулся – и Ваську чуть не стошнило, когда он понял, что это была не веревка, а хвост. Хвост мыши, которую только что сожрал кот-мальчик!

Но тотчас Васька забыл об этом, увидев, что над деревом мелькнула черная тень большой птицы.

Ворона! Нет, ведьма Ульяна в образе вороны! Неужели кот-мальчик обрек несчастную кукушку ей на съедение?!

Однако он тут же понял, что кукушка Ульяну ничуть не интересует. Ворона принялась медленно кружиться над пустырем, то спускаясь ниже, то взмывая чуть не под облака, и Ваське чудилось, что она растягивает над Катькой какую-то совершенно прозрачную, возможно даже неразличимую обычным человеческим взглядом, сеть. Но Васька видел, ясно видел, что эта сеть опустилась и накрыла Крылову, а та сидит как ни в чем не бывало.

«Это сеть колдовства! – сообразил он. – Ведьма Ульяна колдует!»

Наконец ворона с удовлетворенным карканьем-хохотом взмыла в вышину, а кот-мальчик сдернул с березы ремень и выпрямился, вдевая его в джинсы.

Кукушка мигом умолкла, словно перепугавшись, и Васька ее понимал! Было чего перепугаться!

– Тимофеев? – воскликнула в эту минуту Катька Крылова, взглянув на кота-мальчика. – Ты что здесь делаешь? Подглядываешь за мной?! Нахал, вот я Борьке скажу!

И она открыла рот, видимо собираясь захохотать как Портос или заржать как лошадь, но кот-мальчик озабоченно сказал:

– Ты что-то заигралась, рыжая козочка. Хватит, хватит! В стадо пора!

Катька онемела… Потом она закачалась, словно потеряв равновесие, рухнула в траву, завозилась в ней, пытаясь подняться… А когда наконец поднялась, на пустыре топталась уже не девчонка, а небольшая козочка. Рыжая козочка с красной ленточкой на шее!

– Ну и сильна же Ульяна! – буркнула за Васькиной спиной Марфа Ибрагимовна то ли с восхищением, то ли с отвращением.

Кот-мальчик крикнул с хриплым свирепым подмяукиванием:

– В стадо пошла! Кому говорено!

Перепуганная Катька Крылова – нет, рыжая козочка! – опрометью бросилась с пустыря. Над ней в вышине кружила ворона, изредка испуская свое насмешливое, злобное, издевательское карканье.

А пустырь, дерево и кота-мальчика заволокла дымка, которая становилась все плотней и плотней, темней и темней, пока Васька не осознал, что смотрит в глаз портрета, покрытого трещинами.

– Что же это такое?! – воскликнул он огорченно. – Почему передача прекратилась?

Тут же спохватился, что вряд ли Марфа Ибрагимовна его поймет, а потому быстренько «перевел» на более доступный портрету язык:

– Почему ваш правый глаз больше ничего не показывает?

– Притомился, поди, – ответила Марфа Ибрагимовна. – А может, сызнова вредничает. Да ладно, и так все ясней ясного. Обернула Ульяна девку козой, так что жди – скоро ее сюда пригонит.

– Как это – пригонит? – изумился Васька. – По городским улицам?! Да там знаете какое движение?! Машины в обе стороны шныряют, то и дело пробки… а люди?! Люди же кругом! Вы что думаете, они будут спокойно смотреть, как по улицам коза бегает?

– Угомонись, – посоветовал портрет. – Никто и не заметит ничего. Ульяна так обморочить может, что честному народу покажется, будто это не коза бежит, а ветер мусор гонит. Так что будет она теперь до скончания века на Ульяну работать – белену топтать, беленное масло выжимать.

– Что? – не поверил ушам Васька. – Какое еще масло? Зачем?!

– От натирания беленным маслом ведьма может летать по воздуху, – сообщила Марфа Ибрагимовна. – А выдавить его из белены может только коза, да не простая, а превращенная ведьмой и василиском.

– Василиском?! – повторил Васька, у которого перед глазами вмиг возник ужасный-преужасный змей из «Гарри Поттера». – Что-то я там никакого василиска не видел…

– Как не видел? – хмыкнул портрет. – Да ты на него только что смотрел, и не в первый раз. Котишка-то наш, который тобой скинулся, – он, по-твоему, кто? Чистый василиск и есть.

– Кот-мальчик – это василиск?! – воскликнул Васька. И на миг онемел: вспомнил, как ведьма Ульяна ему насмешливо сказала: «Ты Васька, и он котом Васькой был! Думаю, уж достаточно долго!»

Вот что она имела в виду: что кот-мальчик – василиск, который в кота просто превратился. И уже достаточно давно. Привыкал быть котом, наверное… Василий, Васька, василиск… какое жуткое совпадение имен! Не иначе, в нем тоже какое-то колдовство кроется. Может быть, если бы Ваську Тимофеева звали, к примеру, Дима или Коля, ничего бы у ведьмы не получилось!

Хотя, с другой стороны, кто их, ведьм, знает!

– Василиск, ну надо же… – растерянно пробормотал Васька. – А я думал, василиск должен быть огроменным змеем!

– Совсем даже не обязательно, – возразила Марфа Ибрагимовна. – Вот послушай-ка, я тебе расскажу, кто это такой – подлинный василиск. Раз в сто лет петух снесет яйцо; называется оно спорышок. На первый взгляд, это так себе – пустая скорлупа, к тому же мягкая, пальцем продавить можно. Однако для знающего человека – настоящее сокровище! Если молодая ведьма проносит спорышок шесть недель под мышкой, он вывернется наизнанку и оттуда появится василиск – оборотень, в котором живет все ведьмино зло. Он считает ведьму своей мачехой и повелительницей. Все, что она прикажет, василиск исполняет, любой образ, который ей угоден, принимает.

– А как его победить? – жадно спросил Васька. – Волшебным мечом?

– Конечно, – сказала Марфа Ибрагимовна. – Некоторые из василисков имеют тело змеиное или даже драконье, а голову – петушиную. От взгляда этого существа люди умирают на месте! Против них только волшебный меч и поможет. А тот василиск, которого Ульяна вывела, – он попроще. Чтоб его одолеть, надобно, чтобы он обратно в свое яйцо вернулся. В этот самый спорышок. Ну, тут нужно на него быстренько наступить да и раздавить. И все! Кончено дело!

– Так просто? – изумился Васька.

– Просто? – расхохотался портрет. – Да ты сначала заставь его обратно в спорышок вернуться! Это он только по своей воле сделает, ни по чьей другой!

– И все же я не пойму, зачем Ульяна к нам этого василиска отправила, – задумчиво проговорил Васька.

Портрет молчал.

– Марфа Ибрагимовна! – осторожно позвал Васька. – Вы спите?

– Не сплю, – буркнул старушечий голос.

– А почему ничего не отвечаете?

– Не хочу.

– Понятно, – вздохнул Васька. – Вы с Ульяной заодно. Недаром она говорила, что ваш портрет должен мою семью погубить…

– Вранье! – возразила Марфа Ибрагимовна с такой пылкостью, что портрет даже покачнулся на гвозде. – Погубитель семьи твоей – василиск, которого Ульяна к вам в дом заслала.

– Но почему?! – отчаянно вскричал Васька. – Чем мы ее обидели?

– Вы – ничем, – ответил портрет. – За другого платить станете.

– За кого? Что он ей сделал? – снова и снова спрашивал Васька, но бесполезно: Марфа Ибрагимовна молчала, а портрет даже уголком рта не пошевелил.

* * *

– Петр Васильевич, вы идете с нами в кафе?

Тимофеев-старший с трудом покачал тяжелой, словно каменной головой.

Наконец-то! Наконец-то настало время обеденного перерыва! Сейчас все сотрудники уйдут – кроме него. Он воспользуется этим часом, чтобы наконец уснуть! Хоть немного отдохнуть после бессонной ночи и мучительного дня, когда он шагу не мог ступить, чтобы ему не почудилось чавканье могильной земли под ногами. Даже в машине, нажимая на педали, он словно бы слышал этот звук! И в офисе боялся лишний раз отклеиться от стула, и то трясся, вспоминая ужасный сон, то клевал носом.

Спать хотелось нечеловечески! Тимофеев с нетерпением ждал обеденного перерыва, уверяя себя, что стоит ему выспаться – и отвратительный морок ночи рассеется. И наконец хлопнула дверь в последний раз. Он уронил голову на стол, улыбнулся от счастья, что сейчас заснет, и закрыл глаза…

И немедленно перед ним сгустилась ночь, едва рассеиваемая блеклым лунным светом, и возникло то же самое холмистое, утыканное сломанными деревьями поле, которое было вовсе не полем, а кладбищем. Кладбищем с могильными крестами!

И снова ноги Тимофеева утопали в сырой могильной земле, но на сей раз он погрузился глубже – по колени.

Ночной ветер прошумел над ним, взъерошив волосы.

От этого летучего прикосновения по спине прошла такая дрожь, что Тимофеев пошатнулся и чуть не упал.

Легкий ехидный хохоток пронесся над ним вместе с очередным порывом ветра, и теперь Тимофеев ощутил не просто движение холодного воздуха, а прикосновение чьих-то ледяных, леденящих пальцев.

– Эй, Петр! – раздался голос, полный такой ненависти, что Тимофееву стало страшно. Чем он мог вызвать такую злобу, такую ненависть, чем он ее заслужил?!

Внезапно буквы на перекладине того креста, против которого он стоял, вспыхнули красным пламенем, высветив имя: ПЁТРЪ. А потом и фамилию: ТИМОФЕЕВЪ.

Да-да, именно так, с твердыми знаками, как писали в старину!

Это были его имя и фамилия. А крест?! Тоже его? И его могила?!

Потом свечение букв померкло, крест покачнулся, накренился еще сильней – и наконец рухнул, разбрызгав могильную грязь. Одна капелька этой грязи попала на лицо Тимофееву, и он ощутил боль как от ожога.

Принялся лихорадочно тереть лицо… и вдруг обнаружил себя сидящим за собственным столом в собственном офисе.

Сон! Опять этот безумный сон!

В голове стучало, звенело на разные голоса, и Тимофеев не сразу понял, что это разрывается его мобильник. На экране высветилась фотография жены, он нажал на кнопку ответа и прохрипел, отчаянно желая услышать ее спокойный голос, который немедленно развеет все его кошмары:

– Алло! Алло!

– Эй, Петр! – раздалось в ответ насмешливое. – Жди. Скоро я тебя опять туда отведу. А когда он из могилы выйдет, ты вместо него туда сойдешь!

Трубка выпала из рук Тимофеева и свалилась под стол. Он машинально нагнулся поднять ее – и увидел свои ноги. Ботинки и брюки – до колен! – были испачканы в грязи.

В могильной грязи!

Тимофеев потянулся стряхнуть эту жуткую грязь, но в глазах потемнело – и он свалился на пол.

Спустя полчаса Тимофеева нашли вернувшиеся сотрудники. Он был в таком глубоком обмороке, что поначалу даже решили, что Петр Васильевич мертв, однако бригаде «Скорой помощи» все же удалось привести его в сознание. Сначала хотели увезти его в больницу, но он настоял на том, чтобы отправиться домой. Только тогда сотрудники осмелились позвонить его жене.

* * *

Как Васька ни изощрялся с новыми вопросами, портрет по-прежнему молчал. Похоже, оставалось уйти ни с чем. Нет, не совсем ни с чем – все же он узнал, кто такой на самом деле кот-мальчик.

Ну и что толку, что Васька это узнал? Вряд ли Кузьмич найдет средство с ним справиться… Понятно же, что банник, пусть это даже бывший знахарь, слабее василиска и ведьмы Ульяны.

Если Васька сейчас уйдет, сюда еще раз он может и не попасть. Вдруг Ульяна, вернувшись, засядет тут, пока эта несчастная Катька-коза не выжмет столько беленного масла, сколько ей нужно? Может, это вообще до конца лета продлится! Или до зимы! Что ж, Ваське все это время в оборотнях ходить и ждать, пока кот-мальчик папу с мамой прикончит?! Нет, невозможно! Но как бы разговорить портрет? Какой вопрос задать, чтобы Марфа Ибрагимовна все же захотела на него ответить?..

– Марфа Ибрагимовна, – осторожно начал он, – вы говорили, что барин ваш портрет разрезал. А почему?

Немедленно выяснилось, что он задал именно тот вопрос, который был нужен.

Ох, как оживилось полотно! Как засверкал единственный глаз, в какой улыбке расплылась половинка рта! И голос портрета был уже не прежним, старушечьим, а почти молодым и очень оживленным.

– Барин был у нас, – сообщила Марфа Ибрагимовна гордо. – Совершенно спятил от любви ко мне. Говорил, что краше меня нет никого на свете: ни в странах дальних, ни в городах стольных. И вот однажды привез он из города художника… Барин повесил портрет в самой роскошной горнице в своем доме и любовался им, когда меня рядом не было. Ну а потом… – Марфа Ибрагимовна тоскливо вздохнула. – Потом он прознал о том, кто я такая, и решил, что приворожила я его своей ведьмовской силой.

– А на самом деле? – спросил Васька.

– И в мыслях не было его привораживать! – запальчиво выкрикнула Марфа Ибрагимовна.

– А вы его любили?

– Сначала не любила, – откровенно призналась Марфа Ибрагимовна. – Просто было мне лестно, что сам барин сердце мне под ноги бросил. А потом… потом и я его полюбила, да крепко-накрепко! А тут возьми и случись та незадача, несчастье то.

– Какая незадача? Какое несчастье?

– Да вот, – с досадой ответила Марфа Ибрагимовна, – пошли мы раз с девками в соседнюю деревню на крестины. А день такой жаркий-прежаркий выдался! Ну, подружка моя, Татьянка, говорит мне: «Марфуша, голубушка, сделай милость, раздобудь молочка холодненького, пить хочется – никакого спасу нет!» А подружки мои знали, что я вещая женка[18], много чего могу. Правда, никому я в ту пору зла не делала, лишь пользовала болящих разными травами да так, колдовала по малости, безобидно: пропажу какую найти или на святки суженого-ряженого девке в зеркале показать… «Напои, – другие подружки говорят, – нас, Марфуша, не то от жажды пропадем!» А мне и самой пить хотелось отчаянно. Ну, думаю, попытаю свою силу ради подружек! Пошла под ближнюю березу, села у корней да и надоила полную корзинку молочка холодненького.

– Что-что вы сделали? – переспросил ошарашенно Васька.

– Говорю же: с березы молочка надоила в корзинку, – повторила Марфа Ибрагимовна, и уголок ее рта дрогнул.

– А, вы надо мной смеетесь! – облегченно сказал Васька. – Нет, ну правда: откуда в березе молоко, и потом, корзинка – она же плетеная, разве в ней молоко удержится?! Оно же вытечет!

– И в мыслях не было над тобой смеяться, – серьезно сказала Марфа Ибрагимовна. – Все как было, так тебе и говорю. Конечно, простому человеку не понять, как это делается. Да и мне самой, правду сказать, тоже непонятно… Однако же поверь: мне такое сотворить было – что рукой махнуть. Я и сама не ведала, как это делала, а все же делала!

– Фантастика… – задохнулся Васька, глядя на портрет со священным ужасом.

– Ну, – продолжила Марфа Ибрагимовна, – стало быть, надоила я подружкам молока, принесла в корзинке, ни капли не пролив, а того не ведала, что счастье свое расплескала-пролила, что оно все у меня из рук вытекло! Барин-то… он вослед за мной увязался!

– И он увидел?! – с горечью спросил Васька. – Он увидел, как вы доили березу?

– То-то и оно, – вздохнула Марфа Ибрагимовна. – Вдобавок и люди по злобе да зависти наговорили обо мне всякое. Вот барин наш и поверил, что я ведьма злая, и решил бежать от меня прочь. Воротился домой, сорвал мой портрет со стены, из рамы вытащил – да и полоснул его ножом надвое! Левую половину мне велел отнести: мол, кончено все промеж нас и отрезано! – а правую в чулане бросил. Но того он не ведал, что нож не в портрет, а в сердце мне вонзил!

Марфа Ибрагимовна вздохнула так мучительно, что Ваське показалось, будто из зеленого глаза сейчас хлынут слезы… Но нет, тяжким вздохом обошлось.

– Вот дура я нарисованная, – вдруг сказала Марфа Ибрагимовна со злой усмешкой, – ну кому я все это рассказываю?! Кому душу открываю?! Ты хоть понимаешь, о чем речь-то идет, котишка-оборотень, дитя малое, неразумное?! Слово такое – «любовь» – слышал аль нет еще?!

Васька хотел заявить, что он по телевизору столько сериалов насмотрелся про любовь, что уже все про нее знает, однако слишком много пришлось бы Марфе Ибрагимовне объяснять и про сериалы, и про телевизор, а потому он просто сказал:

– Мои мама и папа очень любят друг друга. Очень! Жить друг без друга не могут. Так что я про любовь все знаю и понимаю, не сомневайтесь!

– А вот сомневаюсь я, – невесело усмехнулась Марфа Ибрагимовна, – да ничего не поделаешь: кроме тебя, выходит, мне душу-то излить вовсе некому… Ну, словом, томила меня по моему барину тоска тоскучая, в дугу гнула печаль плакучая. Не хотелось мне ведьминым приворотом его возвращать, ведь это не подлинная любовь! Ладно, думаю, раз не нужна я ему такая, какая я есть, пускай сам свое счастье ищет. Но все же очень мне хотелось знать, как он живет, не завел ли себе другую зазнобушку. И тогда пустила я в ход все свои силы недобрые, которые таила до поры до времени, и навела на портрет такие сильные чары, что правая половина, которая в чулане барском валялась, могла все разглядеть, что в доме делается, а я, стоя перед другой половиной и в глаз ее глядя, это увидеть могла как бы воочию.

– То есть это вы сделали одну половинку передатчиком, а другую – приемником? – восхитился Васька и тотчас испуганно пробормотал: – Извините, это я просто так… мысли вслух… не обращайте внимания!

– Что сделала, то и сделала, – горестно сказала Марфа Ибрагимовна. – Только счастья мне это не принесло! Всю свою душу я в это волшебство вложила, ни на что ее больше не осталось. Жила как придется… без души! Барин мой вскоре уехал – то ли оттого, что думать обо мне забыл, то ли для того, чтобы верней забыть. А половинка портрета моего так и валялась невесть сколько времени в чулане. Тем временем вышла я замуж, сына родила; потом сын мой на Ульяне женился. Она тоже ведьмой стала… ну и однажды, уже после моей смерти, вызнала у сына моего историю портрета, половину которого в доме увидела. А потом отыскала в заброшенном барском доме вторую половину. И завладела моей душой… Я ведь такую силу портрету придала, что он даже старился со мной вместе. И не будет моя душа знать покоя, пока Ульяна не помрет!

– Но ведь Ульяна, наверное, не бессмертна! – с надеждой воскликнул Васька. – Она тоже когда-нибудь умрет, хоть через сто лет!

– Смерть к ней придет от шестерых братьев з-з-з… – изрекла Марфа Ибрагимовна – и вдруг умолкла так внезапно, словно ее выключили, только несколько мгновений все еще звучало это «з-з-з», как будто муха зудела.

– Что с вами? – испугался Васька.

Портрет молчал, только рот его мучительно кривился, и прошло не меньше минуты, прежде чем Марфа Ибрагимовна заговорила:

– Ох, беда моя бедучая!

– Вам больно? – сочувственно спросил Васька.

– Проклятие немоты на меня наложено, – страдальческим голосом сообщил портрет. – Как заведу речь о том, что Ульяне повредить может, сразу немею.

– А про каких-таких братьев вы говорили? – робко поинтересовался Васька. – На букву «З»?

Портрет страдальчески искривился:

– Ох, даже не спрашивай ни о чем таком! Ни одного секрета ведьминского я тебе открыть не смогу! Дар речи немедля пропадет!

– Значит, никогда мне не стать человеком, – тоскливо проговорил Васька. – А я так надеялся, что вы мне поможете…

– Правду скажу – рада бы я Ульяне насолить, да слова молвить не смогу. Не веришь? Ну так слушай и смотри. Чтобы тебе снова человеком стать, надо-о-о…

Марфа Ибрагимовна вновь умолкла, а рот на портрете замер чуть приоткрытым. Как произносила она слово «надо», так на букве «О» и онемела.

Некоторое время Васька с испуганным сочувствием наблюдал, как Марфа Ибрагимовна пытается снова заговорить, но удалось это далеко не сразу. Наконец снова раздался ее голос:

– Ну что, видел? Веришь мне?

Васька сокрушенно кивнул, понимая, что последняя надежда рухнула.

Однако окончательно предаться унынию он не успел, потому что вдруг услышал ужасное храпение, хохот, вой и свист – такие громкие, словно бы их издавал не кто иной, как сам Соловей-разбойник, Одихмантьев сын.

Портрет испуганно перекосился:

– Что это?! Кто это?!

– Это банник мне сигнал подает! – заполошно крикнул Васька. – Ведьма Ульяна приближается! Мне бежать надо, спасибо вам за все!

Он ринулся было в сени, но тут портрет рявкнул командирским голосом:

– Стой!

Васька замер.

– Поздно! – выпалила Марфа Ибрагимовна. – Во дворе тебя черная тварь как раз и прищучит. Вон туда спрячься, в чуланчик… за твоей спиной, глянь, дверца… Да шевелись, не то поздно будет!

Васька в панике оглянулся – и самом деле увидел низенькую дверцу, до такой степени оплетенную паутиной и запорошенную пылью, что без указки он ее и не заметил бы. Ринулся туда.

– Осторожно! – вскричала Марфа Ибрагимовна. – Паутину не разорви, не то Ульяна сразу заметит! Уходи мышиными норками, да не шуми!

– Большое спасибо, Марфа Ибрагимовна! – выпалил Васька и кое-как протиснулся под паутинные кружева, тяжелые от налипшей на них пыли.

Чуть приотворил дверцу, шмыгнул в чуланчик и принялся искать выход на свободу.

Наконец он обнаружил какую-то дырку между земляным полом и стеной – и принялся изо всех сил скрести ее когтями, очень надеясь, что не ошибся и это и есть мышиная норка. Наконец ход расширился, Васька кое-как в него всунулся и пополз вперед, постоянно раскапывая себе дорогу.

Вдруг кто-то жалобно пискнул прямо у него под носом, и Васька увидел, что перед ним копошатся мышата! Крошечные, слепые, наверное, только что родившиеся…

Бр-р-р!!!

Почему-то раньше Васька думал, что не боится мышей. Наверное, потому что никогда не сталкивался с ними лицом к лицу! Вернее, мордой к морде…

Хотя чего бояться беспомощной малышни? Они вообще-то даже симпатичные, трогательные такие…

Васька попытался рассмотреть мышат получше и придвинулся к ним поближе, но внезапно кто-то крикнул:

– Не погуби! Не погуби! Деточек не тронь!

Васька осторожно повернул голову и увидел серую мышку, которая сидела на задних лапках, а передние заламывала – как-то совсем по-человечески. Ее глазки-бусинки были выпучены с таким ужасом, что Ваське стало не по себе.

Только сейчас до него дошло, что мышка его до смерти боится! И молит его… молит его не есть ее мышат!

Васька вспомнил серый хвост, свешивающийся изо рта кота-мальчика, и его снова чуть не стошнило.

– Они не в моем вкусе, – буркнул он. – Я тут просто ползу, понимаете? А они на пути лежат! Мешают! Можно их как-то… ну, в сторону… – Он мотнул головой для наглядности. – Подвинуть как-то можно?

У мышки глаза полезли на лоб, и Васька ее вполне понимал. Однако разум у нее все же не отшибло: она быстренько вцепилась в одного мышонка зубами и потащила куда-то в боковой ход. Потом вернулась за другим.

Васька попытался было ускорить процесс и подтолкнуть одного из мышат, но вспомнил, что читал в какой-то книжке: звери могут отвернуться от детенышей, если их трогал человек или даже другой зверь, – и больше не лез не в свое дело, только вздохнул, набираясь терпения.

Наконец процесс эвакуации детенышей закончился. Васька только продолжил было свой путь ползком, как мышка-мать вдруг прибежала снова и пробормотала застенчиво:

– Спасибо тебе, котишко-оборотень! Я тебя отблагодарю. Как покличешь: «Мыши серые, полевые-домовые, явитесь на помощь!» – и я тут же явлюсь на подмогу! И не только я, но и все дети мои, мышата.

«Хороша подмога от таких малявок!» – подумал Васька, но все же буркнул довольно унылое «спасибо».

– Не сомневайся, котишко-оборотень! – серьезно сказала мышь. – Не только гадючата один за другого стоят, мышата тоже! Правда, гадючата только мстят обидчикам, а мышата и отблагодарить умеют!

– Да я и не сомневаюсь, – небрежно пробормотал Васька.

Мышка блеснула глазками-бусинками и скрылась, а он пополз дальше.

Наконец неудобный путь кончился. Перед глазами промелькнул свет, и Васька рванулся было наружу – да тотчас же и отпрянул, потому что прямо перед носом мелькнуло черное крыло.

Ворона!

На счастье, Ульяна его не замечала, потому что гоняла по двору рыжую козочку. Та со страху и усталости еле держалась на ногах, то и дело спотыкалась, а блеяла так тихо и хрипло, словно сорвала голос.

– Эй, девка глупая, коза неразумная! – каркнула ворона. – А ну ступай вон туда, в баньку, сыщи мне там серого котенка да гони его сюда!

Козочка затопталась на месте, озираясь и явно не представляя себе, что невзрачное строеньице посреди заросшего сорняками огорода – баня. «Может быть, у Крыловых на загородном участке стоит какая-нибудь шикарная сауна? – насмешливо подумал Васька. – Ну что же, сейчас их ждет масса новых впечатлений!

– Сюда, дурища! – злобно каркнула ворона, сделав круг над банькой, а потом спикировала на козу, клювом, крыльями и когтями гоня ее через огород к баньке.

Коза перевалилась через порог, и до Васьки донесся ужасный грохот, топот и шум.

«Банник! Она прогневила банника! Ну, он даст ей дрозда!»

Васька ожидал, что сейчас раздастся уже ему знакомый крик и посвист, от которого коза как сумасшедшая выбежит вон, однако банник почему-то не подавал голоса. Слышен был только шум, поднятый козой, которая разыскивала серого котенка, ну а его в бане, само собой, и в помине не было.

«Почему банник молчит? – встревожился Васька. – Что с ним? Уж не затоптала ли его Катька с перепугу?»

Наконец коза вывалилась вон, отчаянно мемекая и мотая головой, в страхе косясь на ворону, которая по-прежнему кружила над огородом.

– Ну что? – каркнула ведьма Ульяна. – Нашла?

Козочка еще сильней замотала головой и закричала голосом Катьки Крыловой:

– Нету там никого! Никакого котенка!

– А банника там видела? – каркнула ворона.

– Кого? – испуганно проблеяла коза Катька, и ворона раздраженно махнула крылом:

– Никого! Куда ж они оба подевались?.. Ладно, потом отыщу. А теперь, дура-коза, беги в лесок – белену рвать-топтать!

И она погнала козу через огородную калитку в близко подступивший лес.

* * *

– Я не понимаю, что происходит, – пробормотал Тимофеев-старший. – Такое впечатление, что мне надо к психиатру обратиться. Это просто навязчивая идея какая-то!

Жена тихо плакала, поглаживая его руку.

– А может быть, просто от переутомления? – всхлипнула Вера Сергеевна. – Полежишь дома, в тишине, отдохнешь от проблем…

За стенкой раздался страшный грохот, как будто со стеллажа разом рухнули все книги, а потом послышался дробный перестук, как будто кто-то бегал на четвереньках.

– Да, – уныло шепнул Тимофеев, – наш дом – самое подходящее место для того, чтобы лежать в тишине и отдыхать от проблем!

Жена закрыла глаза руками:

– Я тоже ничего не понимаю! Ни-че-го! Знаешь, что мне сказала Маргарита Дмитриевна?

Так звали их соседку с шестого этажа.

– Она сказала, что видела, как Васька спрыгивал по балконам на пустырь и гонял там каких-то коз!

– Каких еще коз?! – рассердился Тимофеев. – Эта Маргарита Дмитриевна вечно наговорит неизвестно чего! Откуда возьмутся козы в центре го- рода?!

– Петя, ты что? – с удивлением посмотрела на него жена. – Козы – это ерунда! Она сказала, что Васька спускался, прыгая по балконам! С пятого этажа!

– Как обезьяна, что ли? – попытался усмехнуться Тимофеев. – Слушай больше Маргариту Дмитриевну!

Жена взглянула на него полными слез глазами:

– Нет, не как обезьяна. Маргарита Дмитриевна сказала: «Прыгал как кот!»

Тимофеев не успел ничего сказать, потому что жена вдруг схватила его за руку.

– Тише! – выдохнула она. – Ты слышишь?!

Из-за стенки доносились какие-то странные звуки, напоминающие громкое мяуканье, которое перемежалось сердитым фырканьем.

– Что такое? – пробормотал Тимофеев. – У нас что, кот завелся?

– Это не кот, – прошептала Вера Сергеевна. – Это наш сын!

* * *

Васька влетел в баньку – да так и замер на пороге. Эта дура Катька Крылова устроила страшный беспорядок!

Кадка была опрокинута, вода вылилась, в лужицах плавала пожухлая листва, оборванная с березовых веников, в которых обычно прятался банник. Колченогая лавка валялась вверх ногами. Голые прутья, оставшиеся от веников, были бесформенной кучей ссыпаны в углу, а несколько нелепо торчали там и сям из щелей, будто их туда нарочно зачем-то воткнули. Перепуганная коза от усердия даже вымела из каменки золу вековой давности!

– Ни-че-го себе! – с ужасом простонал Васька, и вдруг его обуял истинный ужас: а как вообще пережил банник разорение своего жилища? Или… не пережил?.. Что, если он лежит где-нибудь под грудой обломков, умерев от разрыва сердца?!

Васька взвыл:

– Кузьмич! Дедушка! Брат ты мой! Где ты? Отзовись!

Гора березовых прутьев слабо шевельнулась, и оттуда раздалось слабое:

– Тут я! Где ж мне быть?

Васька ринулся вперед и принялся расшвыривать прутья лапками. Наконец они разлетелись в разные стороны, и его радостному взору явился банник Кузьмич: в съехавшей набекрень шапке, в оборванных листьях – злой-презлой, но вполне живой!

– Ах, поганка! Ах, зловредница! – причитал он скрипучим от ненависти голосом. – Не зря вся нечистая сила козье племя терпеть не может! Ну, попадись только мне – я тебя… я тебя…

От возмущения банник не смог продолжать, только потрясал кулачками и топал босыми ножонками.

Но все-таки он был жив – жив! Васька счастливо улыбнулся и невольно вспомнил знаменитый мультик про бременских музыкантов: «Последним выбрался петух – изрядно ощипанный, но непобежденный!»

– Зря ты козу бранишь, – сказал он ласково. – Это ведь была девчонка, которую превратила в козу ведьма Ульяна. Именно она заставила козу твою баню разорить, чтобы меня найти! Так что это все из-за меня случилось. Если тебе охота кого-нибудь поругать, то лучше меня ругай. Кстати, я тебя еще не поблагодарил за твой крик! Ты вовремя сигнал подал, я как раз успел спрятаться.

– Ну хоть на этом спасибо! – буркнул банник, явно отходя и успокаиваясь. – А теперь сказывай поскорей, как да что тебе Марфушка говорила. Обмолвилась хоть словечком тайным?

– Обмолвилась-то обмолвилась, но… – Васька вздохнул. – Есть тут свои сложности, как любит говорить мой папа. Я тебе все расскажу, только давай, может, сначала уберемся тут немного, а? Я тебе помогу!

Мама, конечно, упала бы в обморок от счастья, услышав такое, подумал Васька, но ведь он был перед банником в огромном долгу и навести хотя бы подобие порядка – это самое малое, что он мог сделать.

Однако такой реакции на свое самоотверженное и великодушное предложение Васька не ожидал.

– Да брось ты! – пренебрежительно махнул рукой Кузьмич, выслушав его. – Чего тут наводить-то особо? Тьфу, топ да шлеп!

При этих словах он и в самом деле плюнул на пол, притопнул босой пяткой, хлопнул в сморщенные ладошки – и, к полному остолбенению Васьки, в баньке воцарился совершенно тот же порядок, какой был утром.

Из разломанных дощечек сложились ведра и скрепились ржавыми ободками. Опрокинутая кадка поднялась, и вся вода каким-то образом снова оказалась в ней. Зола с шуршанием втянулась в каменку, заставив Ваську расчихаться. Голые прутья оделись ржавыми листиками и сложились горкой в углу… и даже паутина вновь оплела потолок и углы!

– Неслабо! – восхитился Васька. – Вот это, я понимаю, топ да шлеп!

– Плевое дело, я ж тебе говорю! – пожал плечиками банник и нетерпеливо воскликнул: – Да рассказывай же, не томи!

Васька принялся рассказывать. Кузьмич слушал чрезвычайно внимательно, не перебивал, не переспрашивал, только иногда – видимо, от полноты чувств! – всплескивал руками и восклицал:

– Ах, вражья сила, не к ночи будь помянута!

– Как ты думаешь, каких братьев «з-з-з», – Васька постарался как можно точнее изобразить тот звук, который издавал портрет, – имела в виду Марфа Ибрагимовна?

– Да бес их знает! – пожал плечами банник. – З-з… Здешних? Нет, у Ульяны братьев вроде не было… Знатных? Знаменитых? Здоровых?

– Злобных? – подхватил Васька. – Злющих? Зловредных?

– Знающих? – предположил Кузьмич. – Заветных? Закадычных? Замурзанных? Забывчивых?

– Заграничных? – тяжело вздохнул Васька, вспомнив, как они всей семьей ездили прошлым летом в Болгарию на Златы Пясцы. – Золотых? Знойных? Загорелых?

– Залетных? – выпалил банник. – Земляных? Зимних? Заурядных?

– Заразных? – из последних сил напрягался Васька. – Знакомых? Занудных? Зеркальных? Закопченных? Все, я больше не знаю слов на «З»! А, вот еще – зомбированных!

Банник Кузьмич глянул на него дикими глазами и зачастил:

– Заколдованных? Зубастых? Завистливых? Занятых? Занятных? Зорких? Злопамятных? Замечательных? Загадочных?

Тут Кузьмич умолк. Видимо, и он выдохся!

– Это сто пудов они будут замечательные, если расправятся с Ульяной! – согласился Васька. – И они, конечно, должны быть заколдованные – в смысле колдуны, только посильней, чем она. И, наверное, не забывчивыми, а злопамятными, если захотят свести с ней счеты… Но пока полнейшая засада, что же именно хотела сказать Марфа Ибрагимовна!

– Занимательные загадки запросто загадывать до завтра зазря, – согласно кивнул банник. – Заветная задача – заставить заговорить замороженно замолчавшую Марфушку и замыслы зверообразной Ульяны зашибить!

– Стоп, стоп, Кузьмич! – крикнул Васька. – Хватит! Мы сейчас от этих з-з-з свихнемся! Замолчи!

– Замолкаю, – кивнул банник и в самом деле умолк, но ненадолго: – Засим заговорю заново: знаю заветный затейливый…

– Перестань! – снова крикнул Васька. – Хватит! В ушах з-з-звенит!

Кузьмич зажал ладошками рот и посидел так несколько мгновений, потом начал:

– Знаю заветный…

Васька покосился сурово, но банник упрямо повторил:

– Знаю заветный способ, как самого неразговорчивого человека разговорить.

– Ну и как же? – насторожился Васька.

– Вообще таких способов два, – словоохотливо начал бывший знахарь. – Первый таков. Нужно скрытному человеку незаметно положить за пазуху язык собаки и хвост сороки.

– Ты серьезно? – спросил Васька недоверчиво.

– Серьезней некуда! – кивнул банник.

– Ты за пазуху портрету каким образом что-то положишь? – не без ехидства спросил Васька. – К тому же кто, предполагается, будет отрезать у собаки язык, а у сороки хвост? Я, что ли? Ну нет! Этот вариант отпадает! Говори, какой второй способ.

– Ну, это значительно проще, – заявил Кузьмич. – Вырывают из головы какой-нибудь свахи три седых волоса и цепляют их на одежду тому, кого разговорить желают.

– В самом деле проще простого, – горестно улыбнулся Васька. – Осталось сваху найти и три волоса у нее выдрать.

– Да чего ее искать? – пожал плечами банник. – Сваха знатная Аграфена Никитична в деревне живет, возле этого, как его звать-то… возле гамазина, где хлебом торгуют.

– Ну хорошо, а как ты предлагаешь свахины волосы добыть? – недоверчиво спросил Васька.

– Нам ее банник поможет, – усмехнулся Кузьмич.

– У нее собственный банник есть?! – поразился Васька.

– Вот же дитятко малое, неразумное! – снисходительно взглянул на него Кузьмич. – У всякого человека своя банька имеется, ну а в баньке кто живет? Банник! Ты что же думаешь, я один на свете? Нет, брат ты мой, в какую баньку ни загляни – моих родичей увидишь… конечно, если они соблаговолят тебе показаться. Само собой, они банники природные, от века, еще с тех времен, как Михаил-архангел сверзил воинство врага человеческого с небес. Черти тогда упали кто куда: иные в реки – и сделались водяными, иные в дома – стали домовыми, иные в болота и леса – там завелись болотники и лешие… а иные в бани угодили – ну и повелись с тех пор банники.

– Так, понятно! – оживился Васька. – Так что ты предлагаешь? Чтобы я сбегал к тому баннику и попросил его…

– Ну, глупости, он тебя и слушать не станет, – отмахнулся Кузьмич. – Мне самому его просить нужно. Самолично!

– Погоди, ты же вроде говорил, что тебе за порог ходу нет… – удивился Васька.

– Это правда, – кивнул банник. – Выйти не могу, а выехать – запросто.

– В чем же? – изумился Васька.

– В старом лапте, чудило! – засмеялся бывший знахарь. – Известно издревле – коли надо тараканов или, к примеру, нечисть с места на места перенести, ищи для этого старый лапоть. Вот и у меня он припасен.

С этими словами банник нырнул под каменку и вскоре выбрался оттуда, волоча какую-то смешную тапочку, сплетенную из серых пыльных полосочек. К заднику был привязан огрызок веревочки.

– Так вот он какой – настоящий лапоть! – почтительно пробормотал Васька. – А как он тебя повезет?

– Что ж тебе лапоть – сани-самоходы? – сердито глянул на него Кузьмич. – Сам он никого повезти никуда не может – ты меня повезешь. Возьмешь зубами вон за оборку, – он показал на веревочку, – и потянешь меня куда надобно. А не хочешь зубами, так я живенько упряжь смастерю!

Васька тяжело вздохнул, представив себя в упряжи, и покачал головой:

– Нет, я лучше зубами. Только скажи, куда ехать.

– Ты знай вези! – оживился банник. – А с дороги как-нибудь не собьемся!

Он подтолкнул лапоть к порогу и резво вскочил к него, мгновенно уменьшившись в размерах так, что ему удалось забиться в самый носок. И если бы Ваське навстречу попался какой-то человек, он бы увидел только котенка, который зачем-то тащит старый-престарый лапоть.

Картина, конечно, забавная, но особого внимания не привлекающая. Мало ли что бывает на свете!

Лапоть был очень легким, да и банник, конечно, веса не прибавлял, но уж больно неудобно оказалось его волочь!

С Васьки семь потов сошло, пока он выбрался из баньки и тайной окружной тропкой перебрался через огород! Кузьмич велел идти до «гамазина» рощицей – так, дескать, короче, – однако и этот путь показался Ваське невообразимо длинным!

– Правей бери, – бубнил над ухом банник, – а теперь левей. Прямо, прямо… осторожней, кочки! Гляди, лошадушко, куда скачешь, как бы седока не потерял!

Ишь ты, он еще и шутки шутит! Сам бы попробовал!

У Васьки жутко разболелись зубы, но он не разжимал их ни на мгновение, не желая медлить на пути к спасению.

И вдруг…

– Делать нечего, что ли? – раздался рядом противный визгливый голос.

Васька поднял голову и обнаружил, что находится посреди какой-то полянки, на которой трава частью вырвана и сложена в кучу.

На этой куче топталась рыжая козочка. Катька Крылова!

– Тапку рваную таскает, – проворчала она. – Ненормальный кот какой-то!

Васька не выдержал.

– Сама ты ненормальная, – сердито сказал он. – А я такой же кот, как ты – коза! И это никакая не тапка, а лапоть, чтоб ты знала!

* * *

Тимофеев-старший лежал и смотрел в окно. В окне виднелось темное ночное небо, где слабо светила луна.

«Что происходит? – думал он. – Что происходит со мной и с моим сыном? Почему мы боимся зайти к нему в комнату, когда начинается это котопредставление? Что с нами вдруг случилось? С чего все это началось?»

Жена, прежде чем уснуть, сказала:

– Нас всех как будто прокляли с той минуты, как Васька выбросил из машины этого котенка!

– Хватит глупости говорить, – буркнул Тимофеев. – Спи, утро вечера мудренее!

И вот жена уснула, а он лежал и смотрел на луну.

Шторы Тимофеев нарочно не задернул. В темноте сразу захочется спать. А вдруг снова приснится кладбище? Надо дождаться, когда начнет рассветать, и только тогда уснуть.

Хотя вчера, когда он уснул на работе, стало ясно, что солнечный свет – никакая не помеха кошмару.

Кошмару, который закончится тем, что он, Петр Тимофеев, сойдет в могилу другого Петра Тимофеева! А что будет делать тот, кто освободит ему место?

– Он придет в твой дом и будет здесь гнить заживо, – раздался чуть слышный шепот.

Тимофеев резко сел.

Что значат эти слова? Кто их произнес? Или он все-таки уснул и во сне снова появилась она, та женщина с глазами темными, словно разверстая могила, и предрекла такую жуть?

Но почему он не оказался снова на кладбище, если уснул? И этот голос – женский голос! – не был голосом черноглазой ведьмы. И он звучал не во сне, а наяву, Тимофеев в этом уверен!

Эхо голоса, чудилось, все еще витало в комнате. Нервы Тимофеева были так напряжены, что он словно бы видел некий звуковой след, видел некое мерцание, реявшее в воздухе! И вот он встал, и пошел по этому следу, стараясь двигаться неслышно – особенно когда миновал Васькину дверь! – и наконец смутное мерцание привело его в коридор – и померкло перед дверью кладовки.

Тимофеев постоял, прислушиваясь и убеждая себя в том, что у него просто мутится в голове, звенит в ушах и все такое, а за дверью кладовки ничего нет и быть не может, кроме какого-то старья. Но все же он наведался на кухню и взял там маленький топорик для рубки мяса.

Это было смешно и глупо, однако он почувствовал себя гораздо спокойнее, как всякий человек, у которого появилось оружие – средство защиты.

С этим топориком Тимофеев вернулся к кладовке и распахнул дверь, только в последнее мгновение спохватившись, что следовало бы взять фонарик: в кладовке не было света.

Но, как ни странно, он отлично разглядел лежащий на груде всякого хлама лист бумаги, свернутый в трубку. Казалось, бумага светится изнутри!

А ведь это никакая не бумага, вдруг сообразил Тимофеев. Это старый холст: загадочная половинка портрета, который прислала ему какая-то В. У. Угрюмова вместе с завещанием прабабки – Марфы Ибрагимовны Угрюмовой.

Тимофеев мгновение смотрел на холст, а потом вдруг решился – и, прижав к себе топорик локтем, развернул холст.

И чуть не выронил, ужаснувшись: половинка лица на портрете ожила!

Похоже, портрету что-то страшно не нравится – так морщился лоб, сходилась к переносице единственная бровь, так кривился и сжимался рот, словно бы пытаясь удержать рвущиеся из него слова:

– Поговори с Петром! Не сдавайся, не трусь, а то ведьма Ульяна всю твою семью под корень изведет! Дер…

Было похоже, что портрет собирался сказать «Держись!», однако в этот миг топорик выскользнул из-под локтя Тимофеева и с грохотом упал на пол.

Голос смолк, будто обрубило его, и холст перестал светиться.

Несколько мгновений Тимофеев еще ждал, не оживет ли портрет вновь, однако теперь он снова стал старым-престарым потрескавшимся полотном.

Тимофеев свернул его, положил на прежнее место, ощупью нашел на полу топорик и запер дверь кладовой. Пошел на кухню, положил топорик на место, а потом сел на табурет, скрестил руки на столе, склонил на них голову и закрыл глаза.

Он знал, что сейчас уснет, но не хотел возвращаться в спальню.

Боялся, что начнет кричать от страха и перепугает жену. А ей и так тяжко, бедной. Муж стал каким-то припадочным, сын… с сыном вообще невесть что творится!

Несколько мгновений Тимофеев ждал, когда явится сон, чтобы встретить его с достоинством, не трясясь от страха, но кошмар навалился внезапно, будто кто-то набросил на голову черное одеяло и начал душить. Ноги вмиг заледенели, и Тимофеев, еще ничего не видя, понял, что снова стоит на кладбище, провалившись в могильную землю.

* * *

Вполне можно было ожидать, что бывшая Катька Крылова, услышав Васькин голос, шлепнется в обморок с перепугу! Однако она только подскочила метра на полтора, потом кое-как утвердилась на разъезжавшихся копытцах и проблеяла слабым голосишком:

– Кто это? Кто?! Почему ты говоришь человеческим голосом?! Ты оборотень?!

– Да ведь ты и сама оборотень, – возразил Васька. – Тебя ворона – на самом деле это ведьма Ульяна – и василиск в козу превратили.

– Василиск?! – Узкие зеленые козьи глаза стали круглыми от удивления. – Врешь ты все. Видел бы василиска – уже умер бы сто раз!

– Здесь другие василиски, не такие, как в Хогвартсе, – пояснил Васька.

– Откуда ты про Хогвартс знаешь? – насторожилась Катька. – Про Гарри Поттера читал?

– И читал, и кино смотрел, – кивнул Васька.

– Погоди-ка… – вдруг насторожилась Катька Крылова. – Я твой голос раньше слышала. Ты в нашей школе учился? В четырнадцатой?

– Ага, – буркнул Васька, решив, что запираться нет смысла. – Учился. В седьмой перешел, как и ты. Я Василий Тимофеев.

– Тимофеев?! – возопила Катька. – Значит, ты это нарочно подстроил? Хотел мне отомстить, что я тогда с тобой танцевать не пошла?!

– И себе я тоже подстроил – котенком стал? – невесело усмехнулся Васька. – Нет, это все ведьма подстроила!

– Ну, надо еще выяснить, почему она с тобой так поступила! – заносчиво сказала Крылова. – Ты ведьме, наверное, что-то сделал… какую-то гадость… Не просто же так она тебя превратила!

– А тебя просто так? – фыркнул Васька. – Ты же просто так сидела на пустыре и ногти мазала этой своей разноцветной вонючкой, а ведьма тебя взяла и превратила в козу!

– Откуда ты знаешь, чем я занималась? – закричала Катька.

– Знаю, – вздохнул Васька. – Видел…

– То есть ты очень радовался, когда видел, как меня в козу превращают? – так и взвилась Крылова.

– Да я тебя вообще с удовольствием никогда бы не видел, – нелюбезно ответил Васька, которому чертовски надоело быть джентльменом. – Ни в образе козы, ни в человеческом.

– А ты так даже не смог в хорошенького котенка превратиться! – завопила оскорбленная Крылова. – Был уродом – уродом и остался!

– Да много ты в котах понимаешь! – раздался вдруг из лаптя возмущенный голос. – Молчи лучше, коза рыжая! У тебя вон борода и рожки, а туда же – моего друга забижаешь!

Васька думал, Катька Крылова со страху в обморок упадет, но она не испугалась, а презрительно спросила:

– Скажи мне, кто твой друг – и я скажу тебе, кто ты! Если ты, Тимофеев, дружишь с лаптем, значит, ты и сам лапоть. Впрочем, я это всегда говорила.

– Сама ты лапоть, Крылова, – сказал Васька. – В этом лапте спрятан банник, он и есть мой друг. Он хочет помочь мне превратиться обратно в человека.

– А кто такой банник? – настороженно спросила Катька Крылова.

– Тот, кто в бане живет, неужели непонятно? – ухмыльнулся Васька. – Вон в той! – махнул он лапкой в сторону огорода Марфы Ибрагимовны.

– Да я там все обшарила и никого не нашла! – заявила Крылова. – И вообще, банников на свете не бывает!

– А девчонки-козы бывают? – с удовольствием съехидничал Васька.

Довод оказался сокрушительным. Крылова явно призадумалась… Помолчала, а потом нерешительно пробормотала:

– Слушай, Тимофеев… а твой друг может помочь и мне? Ну чтобы я обратно в девочку превратилась?

– Нет!!! – так и взвизгнул возмущенный Кузьмич. – Чтоб я козе помогал?! Да ни в жисть! Ни-ког-да! Тем более такой дурной, которая мало того что все вверх дном в моей баньке перевернула, да еще и друга моего забижает и вообще не верит, что я на свете есть!

– Я верю, что вы есть на свете, – неохотно призналась Катька. – А если вы сердитесь из-за того, что я в бане все разбросала, так я прямо сейчас могу пойти и убраться там как следует. Я даже пол могу помыть! Хотите?

– Охота была бы поглядеть, как же коза копытами пол мыть будет, – хмыкнул Кузьмич, и Васька по голосу понял, что он уже не сердится.

Чувство юмора, так сказать, возобладало над злостью!

– Не переживай, я сам все в порядок привел. Чай, всему научился за ту сотенку с лишком годков, что сам по себе живу. А теперь слушай, коза. Коли хочешь, чтобы я тебе помог, для начала помоги нам с Василием… как тебя по батюшке-то?

– Петрович, – отозвался Васька несколько смущенно – с непривычки зваться «по батюшке».

– Значит, коза, помоги нам с Василием Петровичем! – велел Кузьмич. – Отволоки лапоток во‑он туда, за дом с железной крышей, к баньке. У меня дело к ее хозяину.

– Там тоже живет банник, – пояснил Васька, – он поможет нам сделать первый шаг к спасению.

– Только первый?! – возмутилась Катька Крылова. – И вообще, как я уйду? Мне же велено беленное масло делать!

– Ну не ходи, – согласился Васька. – Так и будешь всю жизнь его делать. Станешь классным специалистом и со временем начнешь передавать опыт другим козам-оборотням! А Борька найдет себе другую девчонку.

Катька сверкнула глазищами, молча сжала веревочки губами и потянула лапоть туда, куда сказал банник.

«Подействовало! – гордо подумал Васька. – А Марфа Ибрагимовна говорила, что я ничего не понимаю в любви!»

И побежал догонять козу.

Вскоре они добрались до баньки. Сразу было видно, что ее построили гораздо позже, чем ту, которая находилась в огородике Марфы Ибрагимовны, да и пользовались ею не в пример чаще.

– Стой! – скомандовал Кузьмич. – А теперь, коза, подальше отойди. Нечего подслушивать, о чем два банника промеж собой разговаривать будут. И отвернись! На нас глядеть тоже ни к чему!

Катька Крылова с явной неохотой отвернулась и отошла к огородной изгороди.

– Не подглядывает? – озабоченно спросил Кузьмич.

– Не подглядывает! – подтвердил Васька, и только после этого из лаптя высунулась знаменитая шапка-невидимка с упрятанным внутри корнем дягиля, а затем выглянул и сам банник.

Он потянулся, распрямляя затекшие ручонки и ножонки, – и вдруг забавно застрекотал.

После мгновения тишины из баньки донесся похожий стрекот.

– Ага! – обрадовался банник. – Дома хозяин! Сейчас выйдет.

– Странно, – удивился Васька, – я думал, ты опять кричать и свистеть начнешь, а ты кузнечиком стрекочешь.

– Не кузнечиком, а сверчком, – поправил Кузьмич. – Мы, банники, друг дружке только так знак подаем, а крик да свист – это лишь для вас, для людей. Чтоб боялись! Но слушай, Васька: ты тоже в сторонку отойди да отвернись, а то как бы тутошний хозяин не осерчал. Может, он кошек не любит!

Васька со вздохом повиновался.

Какое-то время он стоял, уткнувшись в траву и прислушиваясь к торопливому стрекоту – переговорам двух банников, потом Кузьмич окликнул:

– Васька! Иди сюда, брат ты мой!

Васька кинулся обратно к банному крылечку, а за ним понеслась Катька Крылова, вопя:

– Ну как? Ну что? Когда я обратно в девочку превращусь?!

– Тихо! – прикрикнул Кузьмич, уже успевший снова нырнуть в лапоть. – Не все так просто… Слышь, Василий Петрович, неладны наши дела. Сваха-то, оказывается, уже месяц как померла! Диву даюсь, как до меня слухи об этом не дошли?!

– Сва-аха? – протянула Крылова. – А зачем тебе сваха, Тимофеев? Ты что, жениться решил?

И она протяжно заблеяла – видимо, смеялась.

Но Васька не обратил на нее внимания.

– Померла?! – ужаснулся он. – Как же так?!

– Да вот так, – вздохнул банник. – Вся деревня горюет, а пуще того – ее внучка Любаша. Бабка-то обещала ей сосватать хорошего жениха. Девка без ума в королевича влюбилась, ну бабка и посулила, а теперь…

– В королевича влюбилась?! – перебила Катька Крылова. – В принца, значит? И правда, что она без ума. Принцы все уже давно переженились: и Уильям, и Гарри. А дети их еще младенцы. Хотя нет, что я говорю! – возразила она сама себе. – Это только английские переженились, а еще остались холостые: Амедео, принц Бельгии, и Карл Филипп Шведский, и Феликс Люксембургский, и даже Альберт Турн-и-Таксис, он из Германии!

Васька буквально рот разинул, слушая все это. Ну и ну… Значит, правду говорят, будто всякая девчонка мечтает о принце?!

– Нет, этот, в которого Любаша влюбилась, вроде наш, русский, – возразил банник. – Иваном его зовут. Королевич Иван, значит.

– Иван Королевич?! – изумленно взвизгнула Катька Крылова. – Королевич?! Она в Королевича влюбилась?! В самого Королевича?!

И она вдруг заблеяла, выстукивая ритм копытцами:

– Я от тебя с ума Сошел на раз! На два – в любви признался. На три – отшила ты меня, Сказала: «Обознался! Не для тебя, не для тебя Я здесь одна гуляю. Вали отсюда, молодой! Я знать тебя не знаю!»

– Чего это с ней? – испуганно спросил Кузьмич. – Чего это она?!

– Не знаю, – пробормотал Васька, которому тоже стало не по себе. – Типа, поет… Эй, ты чего?!

Катька Крылова перестала топотать и блеять, обернулась к нему и с уничтожающим выражением воскликнула:

– Тимофеев, ты, кажется, еще тупей, чем я думала. Не знать культовую песню «Раз-два – и вся любовь» Ивана Королевича?! Не знать творчество великого певца нашего времени?!

– А ты еще глупей, чем думал я, – огрызнулся Васька, – если называешь этого безголосого великим певцом!

Наконец-то он сообразил, в какого «королевича» влюбилась свахина внучка Любаша! От этого Королевича просто не было спасения. Чудилось, он снимался во всех концертах, ток-шоу, фильмах и рекламных роликах сразу!

– Какая жалость, – вздыхала Васькина мама, в очередной раз щелкая пультом, стоило ей увидеть на экране «великого певца». – Такой красавец, а голоса Бог не дал! Поет, будто лягушка квакает! И, видимо, ума тоже нет, если вообще решается петь!

– Красавец?! – начинал возмущаться Тимофеев-старший. – Где ты видишь красавца?! Я и то лучше!

– Лучше, – соглашалась мама. – Ты вообще лучше всех мужчин на свете!

– А ты лучше всех женщин на свете! – восклицал отец.

После этого родители немедленно начинали целоваться, а Васька обижался, раздражался и начинал кричать, что это безобразие – забывать о присутствии собственного сына, который тоже, между прочим, нуждается в поцелуях. Тогда тройственные чмоки затягивались надолго!

Вспомнив это, Васька чуть не разревелся. Вернутся ли замечательные времена семейного счастья? Окажется ли он снова дома? Удастся ли выгнать оттуда паршивого самозванца кота-мальчика?!

Васька так задумался об этом, что даже не слышал возмущенных воплей Катьки Крыловой.

Наконец баннику надоело их слушать.

– А ну, хватит! – рявкнул он из лаптя так сердито, что коза мигом умолкла. – Надобно не воду в ступе толочь, а думать, как обратно в человека переделаться! Так что тихо! Умокла на раз! И не мешай нам с Василием Петровичем думать!

«Тихо! Чапай думать будет!» – вспомнил Васька любимейший отцовский фильм – и сокрушенно покачал головой, в которую не приходило ни одной толковой мысли.

– А правда, что же нам теперь делать? – спросил уныло. – Как же узнать ведьмины секреты?

– Выход, сдается мне, один: подслушать их, – решительно сказал Кузьмич. – Не может такого быть, чтобы обе эти пакостницы, Ульяна и ведьма Марфушка, не обсуждали промеж собой свои дела! Значит, надо исхитриться их разговоры подслушать. Незаметно в дом пробраться – и подслушать.

– Но как, как?! – почти в отчаянии спросил Васька. – Мантии-невидимки у нас нет!

Лапоть вдруг содрогнулся, как если бы сидевший в нем Кузьмич радостно подпрыгнул.

– Мантии такой у нас и в самом деле нету, и где ее добыть – не ведаю, – воскликнул он, – а вот шапку-невидимку достать можно!

– Неужели свою дашь? – спросил Васька, затаив дыхание.

– Нет, брат ты мой, прости сердечно, свою отдать никак не могу, – виновато вздохнул банник. – Однако же…

– А что, у вас и правда шапка-невидимка есть? – раздался восторженный голос Катьки Крыловой.

– Есть, как не быть, – буркнул банник, явно недовольный, что его перебили. – Слушай, Васька…

– Да нет, не может такого быть, – не унималась Катька. – И мантия, и шапка-невидимка только в сказках бывают.

– Не только, – ответил Кузьмич. – У каждого нечистика такая шапка имеется. Иначе всякий бы их увидеть мог. А под нашими шапками мы надежно скрыты!

– Банничек, голубчик, – умоляюще воскликнула Катька, – покажитесь нам в своей шапке! Ну пожалуйста!

– Ох и зануда ты, коза, – вздохнул банник. – Чую, не отвяжешься! Ладно, так и быть, гляди!

Лапоть подпрыгнул, потом на нем появилась крохотная фигурка, которая вмиг увеличилась в размерах – и бывший знахарь Кузьмич предстал в своем обычном обличье банника.

– Так вот она какая, шапка-невидимка! – ахнула Катька Крылова, а потом кинулась к баннику и… копытом сшибла с его головы шапку и пинками погнала ее прочь, крича: – Я в этой шапке и сама все ведьминские секреты узнаю! В девочку превращусь, а ты, Тимофеев, сиди тут и в баньке парься!

И вдруг Катька Крылова неуклюже затопталась на месте, озираясь и бестолково размахивая ногами.

Еще бы! Ведь шапка исчезла! Сделалась невидимой! Только какой-то сморщенный корешок свалился на землю. Наверное, это и был тот самый корень дягиля, который носил банник, чтобы его люди любили…

– Где шапка, где? – испуганно завертела головой Катька Крылова. – Куда подевалась?!

– Шапка моя! – отчаянно вскричал банник, хватаясь за лысину. – Где ж она?! Да как же я без нее?! Пропала моя головушка! Теперь меня каждый-всякий увидеть может! А позорище-то какой! Не оберешься позорища!

Его жалобный плачущий голосишко надрывал Ваське сердце! Он кинулся в ту сторону, куда упал корешок дягиля, и принялся шарить в траве. Шапка должна быть где-то здесь! Он перебирал чуть ли не каждую травинку, пытаясь нащупать что-то мягкое, пыльное, незримое…

И вдруг ему это удалось!

Не веря удаче, Васька схватил что-то зубами и бросился к баннику, который безутешно рыдал, уткнувшись в сложенные ковшиком ладошки, и неуклюже нахлобучил ему на голову свою добычу. И тотчас с облегчением перевел дух: он не ошибся! Это в самом деле оказалась шапка банника!

Кузьмич мигом перестал плакать, схватился за нее обеими руками, стащил с головы и принялся разглядывать, словно не веря глазам.

Однако дело еще было не сделано. Васька вернулся за корнем дягиля и принес его хозяину. Немедленно шапка со спрятанным в ней корешком была нахлобучена на лысую голову, и сморщенная физиономия банника Кузьмича выразила такой восторг, что Васька даже засмеялся от счастья.

– Спасибо тебе, брат ты мой, – дрожащим голосом выговорил бывший знахарь, – спас от позора неминучего! Да я теперь ради тебя все на свете сделаю! А вот е-е-ей, – с ненавистью провыл он, кивком указывая на козу Крылову, – ни за что помогать не стану! Ни за что! Пусть хоть веки-повеки с хвостом бегает, бородой трясет! Дура! Да шапка банника только на банника и действует! Только его невидимым делает! Надень ее, к примеру, домовой – и что? И ничего! Никакой невидимости! А ты… ишь, чего захотела! Не буду я тебе помогать! Волоки меня домой, Васька! Хватит! Напутешествовались!

И Кузьмич снова скрылся в лапте.

Васька вцепился в веревочные завязки и потащил лапоть обратной дорогой. Ему было ужасно тяжело, однако и в голову не приходило попросить Катьку Крылову о помощи.

«Предательница! – с ненавистью думал он, задыхаясь от усталости. – А главное – дура! Ну хоть бы головой подумала, что банник – единственная ее надежда на спасение!»

– Вася, – послышался сзади плачущий голос Крыловой, – давай я помогу, а? Тяжело ведь!

Но Васька не оборачивался. Наконец ему надоели всхлипывания за спиной, он остановился, перевел дыхание и сердито крикнул:

– Тебе что велено делать? Беленное масло давить? Вот и дави, а от нас отстань!

И потащил лапоть дальше.

А оттуда вдруг донеслось хихиканье:

– Ох, крутенек ты, Васька! Ох, гневлив! Однако укроти сердце свое. Хоть и глупа коза да противна, а все же пригодится.

– Это еще зачем?! – не разжимая зубов, пробурчал Васька, удивляясь, что банник так быстро сменил гнев на милость.

– Да ведь шапку-невидимку нам без нее никак не сшить!

Васька выплюнул изо рта осточертевшие завязки и изумленно уставился на лапоть:

– Да я на сто процентов уверен, что она и пуговицу-то не могла пришить, даже когда девчонкой была. А тем более теперь! У нее же не руки, а копыта!

– Шапку я сам сошью, – успокоил Кузьмич. – А коза должна будет баранец отыскать.

– Какой еще баранец? – изумился Васька – и увидел, как сквозь лыковые полоски весело блеснули глаза банника:

– Тот самый, из которого шапки-невидимки делают!

* * *

Да, Тимофеев-старший стоял на могиле, и крест с именем «Петръ Тимофеевъ» – с его именем! – лежал на земле, а там, откуда он был вывернут, чудилось, шевелилась и кипела какая-то тьма… словно живая!

Тимофеев отдал бы сейчас все на свете, чтобы проснуться, однако он помнил слова портрета: «Не сдавайся, не трусь, а то ведьма Ульяна всю твою семью под корень изведет!» И еще он помнил совет – поговорить с Петром.

С тем самым, который «Петръ Тимофеевъ». С тем самым, который находится где-то там, в клубящейся подземной темноте.

Но разве ведьма Ульяна, о которой упоминал портрет, позволит ему поговорить с Петром? Что ждет его за такую попытку? Какие кошмары она на него напустит?

А может, обойдется?

Тимофеев вздохнул, набираясь храбрости, однако запах сырой земли, который так и хлынул в легкие, был не лучшим успокаивающим средством!

Он оглянулся, отыскивая ведьму, однако нигде не увидел ее черной тени. И вдруг осознал, что впервые отправился сюда, в этот мир кошмаров, сам, по своей воле. И если ведьмы нет, то, может быть, и впрямь удастся хоть что-то узнать о том, что происходит? И понять, как противостоять шквалу ужаса, который настигает его и его семью?

Наконец он решился и тихо окликнул:

– Петр!..

Никто не отвечал, только ветер заунывно посвистывал среди крестов. Тимофеев позвал громче:

– Петр! Петр Тимофеев! Слышишь меня?

И чуть не завопил от ужаса, когда услышал мучительный стон из-под земли, а потом голос, полный страдания:

– Кто здесь? Кто меня кличет? Зачем?

– Меня тоже зовут Петр Тимофеев, – проговорил он, с трудом удерживая дрожь.

И вот голос из подземных глубин раздался снова:

– Это ты, мой потомок? Тот, кого ведьма Ульяна вместо меня в могилу уложить хочет? Зачем пришел? Или спешишь мое место занять?

Горькая, безнадежная усмешка звучала в этом исполненном страдания голосе, и вдруг Тимофееву стало не только страшно, но и очень жаль человека, который называет его потомком.

– Наоборот, я не хочу на твое место, – горячо сказал он. – А ты хочешь на мое?

– Нет! – выдохнула тьма. – Не хочу! Хочу только, чтобы Ульяна мою душу отпустила на покаяние! Сняла бы проклятие свое!

И этот говорит о проклятии! Что же такое происходит?!

– Чем же ты провинился перед ней, что она тебя прокляла? – осторожно спросил Тимофеев.

Из-под земли донесся тяжкий вздох:

– Да ничем я не провинился! Приворотное зелье пить не стал, на землю вылил! Только и всего!

– Какое зелье? – очумело спросил Тимофеев.

– Приворотное, – снова вздохнула тьма. – Ульяна, вишь ты, меня причаровать решила. Любила крепко! А я другую любил. И никто мне, кроме Марьюшки моей, не был надобен. Но Ульяна как ума лишилась! Пошла к нашей деревенской ведьме Марфе Ибрагимовне за помощью. Ну, та дала ей какое-то варево приворотное, а сама тайно меня предупредила: не пей, мол, худо будет, причарует тебя Ульяна – не отвяжешься, вся жизнь твоя прахом пойдет.

– Загадочно, – пробормотал Тимофеев, против воли заинтересовавшись таким поворотом сюжета. – Нет, правда загадочно! Сама делает приворотное зелье и сама же предупреждает, чтоб вы не пили…

– Да ничего тут загадочного нет! – с досадой ответил его предок. – Марфа Ибрагимовна теткой моей была по матери, ну и зла мне не желала – относилась по-родственному. А главное – Павел, сын ее, мой братан[19], без памяти любил Ульяну! И Марфа Ибрагимовна знала: Ульяна до того на меня разозлится, когда я зелье выплесну и от ее любви откажусь, что согласится за Павла замуж пойти. Так оно и получилось… Да только спустя год прокляла меня Ульяна страшным проклятием!

– Спустя год? – удивился Тимофеев. – Странно. А чего же она так долго ждала? Или вы ее еще чем-нибудь обидели?

– Да я ее с тех пор и в глаза не видел, не то чтобы обижать, – ответил тот, кто лежал в могиле. – Ушел в город на заработки и Марьюшку с собой забрал. Там наш сын родился, там я жил до самой смерти, а потом жена увезла меня хоронить в родные места, как исстари ведется. Прокляла меня Ульяна все за ту же старую обиду! А только через год ей это удалось, потому, что к тому времени она сама ведьмой сделалась вместо умершей Марфы Ибрагимовны. И сразу в такую силу вошла, что Марфа Ибрагимовна позавидовала бы ей, кабы могла. Ну и, поведьмившись, сквиталась Ульяна со мной от всей своей злобной души и черного сердца! Проклятие ее в могилу сводит всех мужчин в нашем роду, лишь только им тридцать семь лет исполнится!

Если бы у Тимофеева в душе оставались еще какие-то запасы страха, он бы сейчас испугался до онемения, потому что вмиг вспомнил: отец его скончался именно в тридцать семь лет. Как говорили, сгнил заживо от непонятной болезни… Тимофеев был тогда совсем мальчишкой. И, насколько он помнил разговоры о своем деде, тот тоже умер в этом возрасте – и тоже от страшной и непонятной болезни. А теперь… теперь Тимофееву до тридцати семи оставалось всего три дня! Значит, через три дня настанет его черед сойти в могилу, а вместо него будет гнить заживо оживший мертвец? А потом проклятие настигнет Ваську?! Но сначала Ваське придется вырасти без отца, как вырос Петя Тимофеев?..

Да, Петр Васильевич испугался бы, но, как ни странно, внезапно им овладело какое-то леденящее бешенство, жуткая злость на эту вздорную бабу, на эту ведьму, которая из-за отвергнутой любви сводит преждевременно в гроб множество людей и угрожает не только ему, но и его сыну. Это бешенство, как ни странно, не помутило Тимофееву разум, а помогло мыслить холодно и здраво… и даже вернуло какое-то подобие чувства юмора.

– Что-то больно много ведьм в вашей деревне развелось, – попытался улыбнуться он непослушными губами. – Как она называлась, кстати, деревня-то?

– Змеюкино, – вздохнула могила. – Ведьм было только две, а змей, вишь ты, множество. С того и прозвали Змеюкином.

– Змеюкино… – пробормотал Тимофеев, думая, что мог бы и сам догадаться. – А как фамилия была этой Марфы Ибрагимовны? Не Угрюмова ли?

– Угрюмова, – прозвучало глухо. – И Ульяна стала после свадьбы Угрюмовой.

Тимофеев вспомнил: письмо про завещание ему прислала какая-то Угрюмова В. У.

Угрюмова Ульяна? Но что такое буква «В.»? Почему она стоит перед именем? Не значит ли это – ведьма Ульяна?!

Что вообще происходит? Судя по словам далекого предка, ведьма Марфа Ибрагимовна Угрюмова умерла давным-давно, еще тогда, когда сам предок был жив. Каким же образом она могла сейчас завещать нынешнему Петру Тимофееву свой дом? Или это были какие-то происки той же В. У. Угрюмовой – ведьмы Ульяны? И все проделано только для того, чтобы Тимофеев приехал в Змеюкино?

И он отправился туда, но повернул назад из-за звонка Феликса, и тогда…

…тогда его начали мучить эти ужасные сны, а в доме – происходить невесть что. Говорящий портрет… сын, который мяукает по ночам, а днем скачет по балконам, как кот…

Ладно, о странностях сына Тимофеев подумает немного погодя – на досуге. Сейчас надо срочно посоветоваться с предком, как же отвязаться от Ульяны. Чтобы и мертвого она не мучила, и живого в гроб не сводила.

– Как от Ульяны избавиться, знаешь? – спросил напрямик.

Из-под земли донесся глухой унылый смешок:

– Кабы знал, неужто сам не избавился бы?

– Странно… – пробормотал Тимофеев. – Почему же портрет посоветовал мне с тобой поговорить?

– Какой портрет? – Подземный голос зазвучал настороженно. – Уж не Марфы ли Ибрагимовны?!

– Ее, чей же еще! – кивнул Тимофеев. – Вообще-то у меня только половина портрета…

– Нашел кого слушать! – рассердился предок. – Ведьма всегда ведьмой останется. Вот понадобилось ей Ульяну для Павла заполучить, она и дала мне добрый совет. Однако этим же самым меня на проклятие обрекла, и не только меня, но и всех прочих Тимофеевых. Ведьмин добрый совет… эх! – Он горько вздохнул. – Один только человек был в нашей деревне, который умел ее козни расстраивать, да и того извела, сжила со свету Марфа Ибрагимовна! Звали его знахарь Кузьмич, и доподлинно он все на свете знал про ведьминские происки.

– Ты говорил, все ваши деревенские здесь похоронены? – быстро спросил Тимофеев. – Значит, и этот знахарь Кузьмич тоже здесь лежит? А нельзя ли у него помощи попросить?

У Тимофеева немножко что-то как бы смещалось в голове: просит мертвеца, чтобы тот у другого мертвеца помощи просил, – ну не чистое ли это безумие?! Однако деваться было некуда – приходилось следовать безумной логике происходящего.

– Я бы его попросил, – вздохнул обитатель могилы. – Да нету здесь могилки Кузьмича. Марфа Ибрагимовна знахаря-то не убила, а банником обратила. Так он и обретается в образе силы нечистой – не на этом свете, не на том.

– Значит, что, пропали мы оба? – с безнадежной злостью воскликнул Тимофеев.

Его предок не успел ответить. Вдруг налетел ветер, взвился смерчем, а ночь стала, кажется, еще темней. А потом что-то тяжелое, громоздкое вонзилось в землю рядом с Тимофеевым!

Он отпрянул, потерял равновесие, упал – и чуть не заорал от ужаса, представив, что, если будет лежать, могильная земля поглотит его. Начал торопливо подниматься, однако ноги разъезжались, и пришлось ухватиться за то, что воздвиглось на кладбище рядом с ним. Оно было покосившееся, разлапистое, похожее на ствол с несколькими обрубленными ветвями.

Почти тут же Тимофеев обнаружил, что это крест. На кладбище откуда ни возьмись появился новый крест!

Но над чьей могилой?

Тимофеев пригнулся к кресту и напряг зрение изо всех сил. Однако прошло немало времени, прежде чем он привык к темноте и смог прочитать надпись. А прочитав, отпрянул, не веря своим глазам.

Нет!

Такого не может быть!

Просто не может быть!

* * *

– Что же за штука такая – баранец? – удивился Васька. – Какой-то родственник барана? Как же коза сможет с ним справиться?

– Ничего, дело не шибко хитрое, – заверил Кузьмич. – Ты ее обратно покличь, а я научу всему, чему надо. Да иди скорей, не медли!

– Давай я тебя сначала домой отвезу, – предложил Васька.

– Нет, – отказался банник. – Что-то гнетет меня… что-то неладное случится, чует мое сердце! Спешить надобно! Иди же!

Пришлось оставить лапоть и бежать на лужок, где рыжая козочка вяло переминалась с копытца на копытце на кучке белены.

– Бросай все, пошли со мной! – скомандовал Васька.

– Зачем? – огрызнулась Катька. – Сначала прогнал, а теперь зовет! Иди в баню! В смысле, к своему баннику иди! Он тебя в человека превратит, а я на всю жизнь козой останусь!

И тут она громко, с подвизгиванием заблеяла, что, как смекнул Васька, означало горькие рыдания.

– Крылова, не реви! – велел он. – Банник просто так это сказал – сгоряча. Он нам обоим поможет, но сначала мы сами должны себе помочь и кое-что найти.

– Хэлп ю селф, ага! – всхлипывая, буркнула Катя. – Чего еще дождешься от тебя, Тимофеев?!

– Ты идешь или нет? – буркнул Васька и ринулся обратно.

– Придет девка? – обеспокоенно спросил Кузьмич, выглядывая из лаптя.

– Слышишь, лес трещит, земля дрожит? – не удержался от ехидного смешка Васька. – Это она бежит со всех копыт!

И в самом деле: Катька Крылова встала перед Васькой, как лист перед травой.

– Ну? – спросила, с трудом переводя дыхание. – Как спасаться будем?

– Сейчас расскажу, – раздался голос банника, и он в самом деле начал рассказывать.

– Нет… – простонала, выслушав, Катька. – Этого не может быть! Сказки какие-то!

Честно говоря, Васька и сам… как бы это повежливей выразиться… сомневался.

– Да, чудеса… – проронил задумчиво.

– Чудес, брат ты мой, настоящих ты не видывал! – усмехнулся Кузьмич. – К примеру, водится в Волге рыба-железница, или бешеная рыба. Порою она выметывается из воды и ходит-перескакивает по лугам, по росе на три версты! Видал такое?

– Не видал, – честно признался Васька.

– И хорошо, – обрадовался банник. – Смотри, завидишь – не вздумай ловить да уху варить. Враз и сам с ума спятишь.

– Уже, – буркнула Катька Крылова, однако сразу поправилась: – Ужас, я говорю, ужас просто!

«Попрошу банника, чтобы Крылову долго-долго превращал в девчонку, несколько дней. Пусть помучается!» – мстительно подумал Васька и попросил:

– Кузьмич, ну говори уже, где этот баранец искать! Темнеет, скоро ночь.

– Ничего, ночь нам не помеха: светляки помогут. Пошли туда, откуда пришли: за баньку свахи-покойницы, – сказал Кузьмич, и Васька ну натурально услышал, как Катька Крылова проглотила какую-то гадость, которую так и готова была ляпнуть.

А что, сама виновата! Не попыталась бы украсть у банника его шапку – не пришлось бы туда-сюда мотаться!

Коза старательно волокла лапоть, спотыкаясь в сгущавшихся сумерках, а Васька бежал вслед, то и дело оглядываясь. Не оставляло ощущение, будто за ним кто-то следит, однако Васька никого не видел.

Наконец они оказались на полянке, сплошь заросшей травой-муравой. Кое-где из нее поднимались какие-то кочки, покрытые мхом.

– Видите эти кочки? – указал банник. – Одна из них и есть животное-растение баранец. Но чтобы он показался, надо тебе, рыжая козочка, всю траву вокруг подчистую объесть. Да поосторожней, светляков заодно не проглоти.

– Я ненавижу овощи! – завопила Катька Крылова. – У меня от них живот болит! А уж траву есть… брр!

– А может быть, нам просто все кочки по очереди проверить и выяснить, в какой именно баранец прячется? – предложил Васька.

– Да он ни в жисть вам не покажется! – возразил банник. – Глянете и подумаете – кочка да кочка! И мимо пройдете. Нет, баранец только тогда высунется, когда вокруг ни травинки не останется. За дело, козочка!

Сначала Катька Крылова выщипывала по одной травинке с выражением глубокого отвращения.

– А ты чего отлыниваешь, Тимофеев? – спросила она зло. – Наш кот, к примеру, очень охотно ест траву, мы даже нарочно покупаем в зоомагазине специальную зелень.

– Я не ваш кот, – сообщил Васька с достоинством, однако все же по мере сил начал помогать Катьке. Щипать траву он, конечно, не смог бы при всем желании, поэтому работал лапами и когтями: вырывал ее и отбрасывал в сторону. Крылова тоже начала работать изо всех сил.

С полянки то и дело вспархивали какие-то призрачно светящиеся бледно-зеленые огонечки и зависали над ней, словно летучие фонарики. Наверное, это и были светляки, о которых говорил банник. Собралось их множество, так что стало вполне светло.

Трава исчезла очень быстро: прошел, наверное, какой-то час, а на полянке уже остались только эти мшистые кочки, и впрямь очень похожие на свернувшихся клубком и крепко спящих овечек.

– Ну? – спросила Катька Крылова, отплевываясь. – И где ваш баранец? Или это было нарочно придумано, чтобы надо мной хорошенько поизмываться?

– Тиш-ше! – зашипел банник. – Спугнеш-шь! Вон он, баранец! Вон! Голову поднял!

Тут Васька в самом деле увидел, как одна кочка зашевелилась – и часть ее как бы приподнялась. Наверное, это была голова баранца.

– Молч-ч-чите! – продолжал шипеть банник. – Ни ш-шагу!

Катька и Васька послушно замерли.

– Эй! – слабо запищало что-то внутри кочки. – Есть тут кто-нибудь?

Все молчали как немые и стояли как вкопанные.

Кочка, попискивая жалобно, сдвинулась с места и покатилась в одну сторону, в другую, потом вдруг направилась прямиком к Ваське, и он едва подавил желание пуститься наутек. Однако, не докатившись до него какого-то шага, кочка заметалась на месте – и вдруг громко заплакала:

– Всю траву начисто подъели! Ничего мне не оставили! Придется на новое место перебираться. Эй, помогите, кто тут есть, люди так люди, звери так звери, а нечистики так нечистики!

– Чего тебе надобно, баранец? – вкрадчиво спросил банник Кузьмич. – Чем тебе помочь?

– Помоги из шкуры моей выбраться! – слезно взмолился баранец. – Шкура хвостом в землю вросла, и, пока я не вылезу из нее, на новое пастбище идти не могу! Неужто придется мне с голоду помереть?

– Так и быть, поможем тебе, – согласился Кузьмич и, выскочив из лаптя, кинулся к баранцу, махнув Ваське: – Подсобляй, не мешкай!

Васька кинулся вперед, и они вместе с банником, действуя кто руками, кто лапами, довольно споро помогли вылезти из мягкой, как бы травяной шкурки какому-то смешному существу, очень похожему на ягненка, только с голым розовым тельцем. Впрочем, когда существо ударилось оземь и покатилось клубком, на нем тотчас начал появляться нарост: кучерявенький и мягонький, словно травушка-муравушка.

Что с этим существом было дальше, Васька не видел – так быстро оно укатилось прочь.

– Вот! – гордо воскликнул банник, разминая и растягивая в руках зеленовато-серую шкурку баранца – не то травяную, не то меховую. – Вот из этого я тебе, Васька, вмиг шапку-невидимку сошью! И все ведьмины секреты мы разузнаем!

– Ха-ха-ха! – раздался вдруг над ними хохот, напоминающий карканье… а может быть, карканье, похожее на хохот… а вслед за этим с неба камнем пала ворона, ударилась оземь, обратилась ведьмой Ульяной – и выхватила из рук банника шкурку баранца, да так стремительно, что никто и ахнуть не успел. Отшвырнула шкурку прочь, схватила Ваську за шкирку и подняла над землей так, что он повис беспомощным комочком, толкнула банника наземь и придавила его ногой, обутой в какую-то странную черную сандалию, из которой виднелись не человеческие пальцы, а птичьи когти – вороньи когти! Да и нос Ульяны был как никогда похож на клюв, и волосы торчали, словно черные перья.

Светляки при ее появлении мигом разлетелись кто куда и погасли, однако ведьма щелкнула пальцами – и ногти ее засветились мертвенным фосфорическим светом, при котором было все видно, однако всем стало куда более жутко, чем в самой кромешной темноте.

– Наконец-то ты мне попался, банник Кузьмич! – каркнула Ульяна радостно. – А ты прочь пошла, дурища! – махнула она рукой на Катьку Крылову. – Твое дело – беленное масло давить. За то, что работу бросила, надо бы тебя на базар свезти да на мясо продать, но так уж и быть, пощажу, потому что помогла баранец отыскать. Ну, пошла на место, глупая девка! А ну!

И она каркнула так свирепо, что этот звук больше напоминал рычание.

Крылова на подгибающихся ногах кинулась прочь.

– Ну вот, все при деле, – удовлетворенно кивнула Ульяна. – А теперь твой черед настал, бывший знахарь Кузьмич…

«Что она с ним сделает? – трясся от ужаса Васька. – Неужели убьет?! И я буду на это спокойно смотреть? Буду спокойно смотреть, как ведьма убивает моего единственного друга? Убивать из-за меня?!»

– Кузьмич не виноват! – закричал он что было сил, пытаясь вырваться из ведьминской хватки или хотя бы достать когтями ее лицо.

Вот бы расцарапать физиономию Ульяны посильней, как расцарапал рожу ее поганого ученичка, кота-мальчика! Но ведьма держала его на вытянутой руке, так что у Васьки лапы оказались коротки – невозможно было до нее дотянуться.

Оставалось только кричать, что он и сделал:

– Кузьмич ни в чем не виноват! Это я его заставил мне помогать! Он не хотел, а я…

Банник попытался что-то возразить, однако Ульяна надавила ему на грудь с такой силой, что у него вырвалось только слабое сипение.

– Отпустите его! Отпустите! – надсаживался Васька.

И вдруг ему почудилось, что в свирепых ведьминых чертах мелькнуло сомнение.

– В самом деле отпустить, что ли? – пробормотала Ульяна нерешительно. – Вообще-то я тебе даже благодарна, Кузьмич… Этот секрет – что шапку-невидимку делают из баранца – только знахарям известен, а нам, ведьмам, никто и никогда его не открывал. Спасибо, что помог его узнать, пусть и невзначай. За это тебе многое прощается! Да и в самом деле – ты другу хотел помочь, что ж в этом дурного? Нет, не стану я тебя карать, стану миловать, ведь ты такая же жертва проклятой ведьмы Марфы Ибрагимовны, как и я…

– А за что вы на нее так злитесь? – с любопытством спросил Васька.

Ему и в самом деле было интересно узнать, чем Марфа Ибрагимовна так сильно разобидела Ульяну. Неужели в самом деле ведьмой ее сделала против воли?!

А еще он помнил по фильмам: всяких террористов и преступников надо забалтывать, надо тянуть время, надо их разжалобить… Ульяна вполне тянула на террористку, да еще какую! Вот Васька и пытался ее разговорить, несмотря на то, что висеть схваченным за шкирку было ужасно неудобно.

– За что обижена? – печально усмехнулась Ульяна. – Да за то, что она мне всю жизнь исковеркала, изломала! Была я самой обыкновенной девушкой, был у меня жених, однако ведьмин сын мне проходу не давал. И вот Марфа Ибрагимовна так подстроила, что я вышла-таки за него замуж… Год прошел после свадьбы, и затеяла Марфа Ибрагимовна помирать. А чтобы ведьма померла, ей надо свою волшебную силу кому-нибудь передать. Уж как она меня уговаривала, чтобы я приняла хоть что-то из ее рук! Но я знала: приму – сама ведьмой стану. И нипочем не соглашалась! Наконец померла Марфа Ибрагимовна после долгих мучений. Похоронили ее по обряду…

Васька вспомнил, как Марфа Ибрагимовна упомянула про осиновый кол, и его пробрала такая дрожь, что дрогнула даже рука Ульяны.

Ведьма подозрительно на него покосилась, но продолжала:

– Похоронили, значит, ведьму, сравнялась тому година – и вдруг завелись у нас в доме клопы. Да так одолевали, что спать ни на одной перине невозможно было. Ничто не помогало: ни ромашка, ни полынь, ни пижма, ни даже заговоры! Да и ни одного знахаря путевого у нас не осталось, когда Кузьмича Марфа Ибрагимовна изурочила, – вздохнула Ульяна печально. – И вот однажды начала я в кладовой убираться, гляжу – перина лежит. Откуда, думаю, такая хорошая да мягкая, пухом да пером набитая? Смотрю, в ней клопов нет. Может, думаю, на ней хоть одну ночь спокойно просплю? Взяла ее, взбила, на кровать свою положила – да и уснула сладким сном. Но вдруг слышу среди ночи – смеется кто-то. А мужа дома нет, он на охоту ушел. Кому смеяться? Подняла голову, а передо мной стоит Марфа Ибрагимовна, как живая, и говорит: «Что ж ты, Ульянушка, такая забывчивая? Забыла, что это была моя перина? А разве не знаешь, что, коли на ведьмину перину ляжешь, и сама ведьмой станешь?» И с той минуты я в самом деле стала ведьмой. Во зле живу, зло творю, ничего с собой не могу поделать… а виновата в этом одна только Марфа Ибрагимовна!

Выходит, Ульяна не виновата в том, что она ведьма? Выходит, во всех ее злодействах виновата Марфа Ибрагимовна? Жаль… она была такая красивая, ну такая красивая в молодости! И все-таки хоть немного, но помогла Ваське!

Но может быть, и она стала ведьмой из-за чьих-то происков? И, значит, не так уж виновата?

– А как сделалась ведьмой Марфа Ибрагимовна? – спросил он.

– Ну, это ведьма природная! – зло сказала Ульяна. – Вон Кузьмич не даст соврать!

– Что значит – природная? – не понял Васька.

– А вот что. Если у колдуна родится дочка, и она тоже дочку родит, а та – еще одну, а та девка тоже девку родит, вот она на возрасте сделается природной ведьмой, – пояснила Ульяна. – И она из всех ведьм будет самая злющая!

Васька задумчиво кивнул.

«Ну это все равно как родиться с веснушками или, к примеру, кривоногим. Против наследственности не попрешь! Марфа Ибрагимовна тоже не виновата, что ведьмой родилась!»

– Премного пакостей ведьма Марфушка в своей жизни натворила! – донесся до него сдавленный голос банника.

Ульяна, спохватившись, убрала ногу с лаптя, и Кузьмич наконец свободно вздохнул.

– Бедняга Кузьмич, ты от Марфы Ибрагимовны так же сильно пострадал, как я, – печально сказала Ульяна. – Как бы мне хотелось исправить то зло, которое она людям причиняла!

– Ну так исправьте! – вскричал Васька. – Например, превратите банника в человека! Вы можете?!

– У меня одной не получится, слабовата я против ее заклятий, – покачала головой ведьма Ульяна, – но все вместе мы сладим. Тут главное, чтобы заговорные слова от самого сердца шли! Ты же всем сердцем хочешь, чтобы Кузьмич человеком стал?

– Конечно! – горячо ответил Васька.

– Да разве возможно это? Больше чем полтораста лет с тех пор прошло, – усомнился банник.

– Ничего! – горячо воскликнул Васька. – Мы попробуем! А вдруг получится?

– Ну давайте, пробуйте! – нерешительно согласился Кузьмич.

– Надобно в твою баню вернуться, – деловито сказала Ульяна.

А потом она подхватила Кузьмича и лапоть свободной рукой – и сделала шаг. Только один небольшой шажок – а они уже оказались возле баньки!

– Теперь дозволь мне, Кузьмич, туда войти, – сказала Ульяна.

Бывший знахарь ударился оземь и покатился кубарем вокруг своего жилища, потом вскочил на порожек, трижды топнул одной ногой, другой, пробормотал что-то неразборчиво – и развел руками:

– Теперь заклятие снято! Входи!

– Спасибо, Кузьмич, – вежливо ответила Ульяна и, пригнувшись, вошла в баньку.

Огляделась, взяла ковшик и сказала:

– Я буду трижды переснимать с каменки воду, а ты, Васька, громко повторяй слова, которые нашепчу. Только слушай внимательно, ничего не пропусти! Кузьмич, вот сюда ложись!

Тот взобрался на лавку и вытянулся во весь свой небольшой росточек. Глаза его встретились с Васькиными, и Кузьмич шепнул:

– Спасибо, брат ты мой!

Ульяна улыбнулась, взглянув на них, потом зачерпнула в ковш воды из кадки и выплеснула на холодную каменку. При этом умудрилась так проворно подставить ковш к каменке, что вода снова в него стекла.

Это она проделала трижды, едва слышно бормоча слова, которые Васька повторял во весь голос – как мог громко:

– Как на каменке на матушке подсыхает и подгорает, так на рабе Божием знахаре Кузьмиче пускай подсыхает и подгорает! Иди, изурочье, вон, банник под лавку – человек на лавку!

Выплеснутая в последний раз на холодную каменку вода зашипела, словно та была раскаленной, от нее клубами повалил пар, да такой плотный, что на миг все в бане им заволокло, однако тут же пар снова втянулся в каменку, и Васька увидел…

…Васька увидел, что на той лавке, где только что лежал банник Кузьмич, теперь лежит… черный, изъеденный временем скелет! А в следующий миг банька рухнула – и все обратилось в прах, и ее обломки, и скелет – все исчезло в черной мгле, которая вилась по огороду и хохотала… злорадно хохотала голосом ведьмы Ульяны!

* * *

Тимофеев-старший отер глаза рукой и снова прочитал надпись на кресте, который только что воздвигся на кладбище.

«Знахарь Кузьмичъ», – вот что было там написано!

Но ведь предок Тимофеева говорил, что Кузьмич не умер, что он мается в образе какого-то банника!

– Знахарь Кузьмич? – изумленно проговорил он.

– Знахарь Кузьмич? – раздалось такое же изумленное восклицание из могилы. И вдруг тяжелым эхом отозвался им чей-то голос:

– Кто кличет меня из мира мертвых и мира живых?

– Это я, Петр Тимофеев, – нестройным хором ответили предок и потомок. – Как ты сюда попал, Кузьмич?!

Некоторое время царило молчание, потом последовал глубокий вздох – и Кузьмич проговорил:

– Понимаю… теперь вижу вас и все понимаю… Один из вас в могиле лежит, другого ведьма Ульяна хочет туда живым положить? Эх… А я-то думал, злей да хитрей Марфушки нет на свете ведьмы! Что и говорить, Ульяна ее перещеголяла. Эк она нас вокруг пальца обвела, какой добренькой скинулась… а мы, два дурня, поверили! Мне-то ничего, мне давно пора в земелюшку, мне лучше в могиле лежать, чем в образе нечистой силы добрых людей пугать, да только мальца жалко. Один он теперь, один – против всей ведьминской силы! – вздохнул Кузьмич и вдруг воскликнул с тревогой: – Но тише! Слышите, вихри воют, ветры шумят? Ульяна сюда летит, тварь черная, ворона проклятая! Если хотите от нее избавиться, не мешкайте: делайте, что скажу! Ты, младший Тимофеев, крещеный ли?

Тимофеев-старший не сразу сообразил, что знахарь обращается к нему.

– Крещеный, – выпалил наконец. – Вот и крестик ношу.

– Это хорошо, – одобрил Кузьмич. – А ты, Петр-старший? На тебе ли твой тельный крест? Не истлел ли гайтан?[20] Не смешался ли крест с прахом?

– Плоть истлела, а кипарисный крест мой цел, и гайтан цел, – отозвался предок Тимофеева, и в голосе его прозвучала гордость. – Неужто забыл, Кузьмич? Ты же сам их от тлена и гнили заговаривал! Не помнишь?!

– Может, и помню, – проговорил Кузьмич. – Да вот только с годами позабывать стал, что помню, а что нет. Но не о том сейчас речь! Меняйтесь крестами! Не медлите!

– Как же? – удивился Тимофеев-младший. – Тот крест ведь в могиле лежит, а мой на меня надет, как же нам поменяться?

– Экий ты непонятливый! – проворчал Кузьмич. – Сними крест да в могилу и опусти, а Петр-старший тебе свой передаст, всего и делов-то!

Тимофеев-младший расстегнул цепочку, снял с шеи свой серебряный крест и вдруг ощутил себя страшно одиноким и беспомощным. Ему стало куда страшней, чем было раньше, хотя, казалось, страшней некуда!

Он склонился над могилой своего предка, сжимая крестик в кулаке, – и снова увидел кипение тьмы в земляном провале.

«Если оттуда сейчас высунется рука, чтобы забрать мой крест, я умру на месте», – подумал Тимофеев как-то отстраненно, словно о ком-то другом.

– Видишь глубь земную? – подсказал ему Кузьмич. – Бросай туда свой крест! Да быстрей, быстрей!

Тимофеев-младший разжал пальцы, проследил взглядом серебряный промельк канувшего в бездну крестика – и в следующее мгновение что-то вдруг ударило его в ладонь!

Тимофеев проворно стиснул кулак – и ощутил кожей гладкость от полированного дерева.

Содрогаясь всем телом и всей душой, взглянул – да так и ахнул.

На ладони лежал небольшой деревянный крест с черным витым шнурком. И если Тимофеев опасался увидеть прилипшие к нему комья земли и того, что называется прахом и тленом, то он ошибался! Крест был чист и сиял, словно сделанный не из дерева, а из серебра или золота, а гайтан оказался сух, будто лежал не в могильной сырости, а сушился на солнышке.

– Надевайте оба разом, в миг един! – велел Кузьмич – и Тимофеев торопливо сунул голову в гайтан и поправил крест на груди, зная, что так же поступил сейчас его мертвый предок.

– А теперь трижды осените себя крестным знамением – на восток, на запад и на юг, а к северу спиной повернитесь, – торопливо приказывал Кузьмич. – На звезду смотрите, что стоит в зените, да повторяйте за мной!

И он заговорил так страстно, словно обращался к некоему живому существу и молил его о милости:

– Заря-заряница, звезда ночная и дневная, всевидящая, ты, что зришь в домы и хоромы, в леса, пастбища звериные и моря, нивы рыбные, что видишь сквозь погосты забытые! Защити меня, раба Божия Петра Тимофеева, от ведьм и колдунов зверообразных, не дай до срока в могилу сойти, не дай в упыри уйти, не дай против веры христианской согрешить, помоги злую силу укротить! Жизнь мою отмерь тем сроком, что на роду написан, а не ведьмовским происком! Праху – прах, живому – живое! Слово мое крепче креста кипарисного и ярче креста серебряного да будет! Аминь!

Тимофеев повторял вслед за Кузьмичом, задыхаясь от волнения и боясь пропустить или перепутать хоть слово. Он слышал гулкое эхо, отзывавшееся ему из-под земли. Это повторял заговор его предок. И, как только они разом произнесли «Аминь!», неведомая сила дернула Тимофеева, поволокла, швырнула куда-то…

И внезапно он обнаружил себя лежащим на полу в собственной кухне.

Ночь тихо вздыхала за окном.

Тимофеев потрогал шею, стиснул в кулаке крестик – тот самый, кипарисный, полученный в обмен на свой! – и поднялся. Включил свет – да так и ахнул: на ногах не было ни следа могильной земли! Ничто не чавкало под ногами, не смердело гнилью и тленом! И не слышно было зловещего женского голоса, обещавшего смерть и муку!

Значит, он спасен? Ведьма больше не подберется к нему?!

«И наконец-то я высплюсь!» – сладко зевнул Тимофеев.

* * *

– Кар-рк я вас! Кар-рк я вас! – восторженно орала ворона, мигом создавшись из клочьев тьмы, и то взмывала в вышину, то снова пикировала на Ваську, навострив клюв, и это было так страшно, что он подумал: «А вдруг ведьма Ульяна просто наврала, что не может меня убить? Просто так, чтобы я расслабился, а она сейчас меня просто заклюет, и останется от меня один скелет, как от Кузьмича?!»

При мысли о Кузьмиче он едва не расплакался и не лишился остатков сил, однако вороньи крылья просвистели совсем близко и клюв щелкнул над самой головой – Васька бросился наутек, сам не зная куда, только бы от вороны убежать, а она то и дело била клювом в землю, то справа, то слева, взрыкивая от ярости, что не попала.

Очень возможно, что в конце концов ей бы это удалось, потому что эта погоня длилась очень долго, Васька задыхался и все чаще спотыкался, как вдруг совсем рядом раздался громкий сердитый женский голос:

– Пошла вон, черная! А ну пошла!

Ворона взвизгнула яростным человеческим провизгом, а потом Ваську кто-то подхватил, и ему сразу стало необыкновенно тепло и уютно, и он осмелился открыть глаза.

Заложив неуклюжий вираж, ворона подалась прочь, но двигалась как-то косовато-кривовато, явно «хромая» на одно крыло, словно оно было подбито. В следующую минуту Васька осознал, что его одной рукой прижимает к себе какая-то девушка, а в другой руке она держит увесистый сук, и, похоже, именно им была отогнана Ульяна.

Ворона исчезла вдали, и там, где она скрылась, небо потемнело как-то особенно быстро.

Проводив ее взглядом и переведя дух, Васька наконец поглядел на свою спасительницу.

У спасительницы были серо-зеленые глаза с длинными ресницами и чуть курносый нос, усыпанный веснушками, которые переходили и на румяные щеки. Русые волосы были заплетены в длинную косу, только на висках завивались кудряшки.

– Ах ты бедненький, – сказала спасительница ласково. – Отдышался? Ну надо же, эта пакость тебя чуть не заклевала! Ты откуда взялся? Вроде бы в Змеюкине не было в последнее время котят. Прибежал издалека, да? Устал, проголодался? Хочешь, пойдем ко мне? Как тебя зовут?

– Васька, – ответил наш герой.

Однако девушка, видимо, услышала только жалкое мяуканье, потому что покачала головой и сказала:

– У тебя такие умные глаза, что я тебя как человека про имя спрашиваю!

Ну, товарищи… Никто и никогда не говорил Ваське, что у него умные глаза! Особенно такая красивая девушка. Крылова, к примеру, считала его лаптем… Хотя, с другой стороны, может быть, для человека эти глаза были так себе, ничего особенного, ну а для кота – наверное, да, умные!

– А хочешь, я буду звать тебя Васькой? – спросила девушка, и он радостно закричал:

– Конечно, ведь меня именно так и зовут!

Само собой, ничего путевого в его мяуканье нельзя было разобрать, однако спасительница каким-то образом все же уловила общий смысл и сказала:

– Ну, кажется, тебе это имя нравится. Значит, ты – Васька. А меня Любашей зовут. Будем знакомы!

«Любаша… Потрясающее имя, – подумал Васька. – Это вам не какая-то там Катька! Но я его где-то слышал, это имя… Где?»

Он попытался вспомнить, но не смог, а тем временем Любаша куда-то шла, при этом почесывая его за ушами, и хотя Васька Тимофеев был бы в ярости от таких почесываний, котенку Ваське это нравилось до такой степени, что он начал издавать какие-то странные звуки, довольно громкие…

«Это я мурлычу!» – вдруг понял Васька и ужаснулся: до чего же сильно, оказывается, уже развились в нем кошачьи инстинкты! Если начал мурлыкать, то, может быть, и вылизывать себя скоро начнет? Умываться лапкой?! Нет, надо как можно скорей превращаться обратно в человека!

Но как же это сделать – теперь, без Кузьмича?!

И снова горе навалилось на него, словно тяжеленный камень. Васька перестал мурлыкать и с трудом удерживал слезы, которые вот-вот готовы были хлынуть из глаз.

Любаша что-то говорила ему, но Васька не слушал: думал свои тяжкие думы.

Он сам виноват в том, что случилось. Он сам погубил Кузьмича! Как можно было не догадаться, что произойдет, если тот превратится в человека?! Ведь бывший знахарь Кузьмич прожил так долго лишь потому, что стал банником! Нечистая сила бессмертна. А остался бы человеком, его давно бы на свете не было.

Ох, как же, наверное, потешалась в душе – если у нее вообще есть душа! – Ульяна! И Васька сам – сам! – попросил ее превратить Кузьмича в человека – то есть практически убить его!

Да, правильно говорят умные люди: «Благими намерениями вымощена дорога в ад»… Но Васька все же надеялся, что Кузьмич, такой добрый, так много помогавший людям при своей человеческой жизни, попадет не в ад, а в рай!

«Если вернусь домой, обязательно схожу в церковь и поставлю свечку, – пообещал он себе. – Я, правда, не знаю, как это делается, но, говорят, душа покойника радуется, когда ему свечку ставят. Может, Кузьмич порадуется и поймет, как сильно я по нему горюю! Если бы он только знал, до чего же мне его не хватает!»

– Голубчик, Васенька, попей, попей молочка! – отвлек его ласковый голос.

И Васька вдруг обнаружил, что сидит на полу, а перед ним стоит большое блюдце, до краев полное молока.

Ох, как же он проголодался! Так и припал к этому блюдцу – и лакал, лакал, захлебываясь… как самый настоящий кот.

Ну а что было делать?! Не попросишь ведь у Любаши кружку! Надо уметь применяться к обстоятельствам.

Когда блюдце опустело, Любаша сказала:

– Молодец. А теперь пора спать. Ты сам себе выбери местечко. Погуляй по дому, осмотрись. И ложись, где понравится.

Васька пошел осматриваться. Он ни на минуту не сомневался, что смоется отсюда при первом же удобном случае, потому что вести жизнь домашнего животного – даже у такой милой, доброй и красивой девушки, как Любаша, – он совершенно не собирался.

Дом оказался невелик; Васька его в два счета обежал и оказался в комнате, где стояли кровать и двустворчатый шкаф с зеркалом. Наверное, это была Любашина спальня. Больше никакой обстановки здесь не было – видимо, чтобы ничто не заслоняло фотографий, которыми были увешаны стены.

Васька поглядел на них – и голова его пошла кругом, потому что его окружал один сплошной Иван Королевич!

И тут Васька вспомнил, где слышал Любашино имя. Ну конечно! Кузьмич говорил про свахину внучку, которая до потери разума влюблена в Ивана Королевича.

Это и есть Любаша. И, к сожалению, потеря разума налицо!

Королевич, Королевич, Королевич! На концертах, в телестудиях, на репетициях, с родителями, в компании школьных друзей и знаменитых, примелькавшихся по телевизору личностей. В автомобиле (вернее, в пяти разноцветных и разномарочных автомобилях, один из которых, приземистый, длинный гоночный «Феррари», был разрисован под черную кошку), на велосипеде и на мотоцикле, на яхте, в кабине маленького самолета, верхом на коне, в бассейне, в тренажерном зале. В джинсах, во фраке, в шортах, в плавках, в костюме для дайвинга…

Васька попытался было посчитать, сколько же Королевичей обитает в этой комнате, но на пятидесятом сбился и махнул на это дело лапой.

Как ни приманивала его Любаша, призывая улечься в ногах ее кровати или хотя бы на пуховое одеяло, которое она положила на пол, Васька в спальне не остался, боясь, что его начнут мучить кошмары с участием неисчислимых Королевичей.

Устроился на диване в большой комнате.

Воспоминания о Кузьмиче и мысли о том, как жить дальше, что предпринять для своего спасения, одолевали его и не давали уснуть. Но внезапно он услышал, что Любаша в соседней комнате встала, раскрыла окно и крикнула куда-то в ночь:

– А ну пошла домой! Чего это ты здесь разоралась? Домой пошла!

Потом она захлопнула окошко и снова улеглась в постель, ворча:

– Какая-то бездомная коза, что ли, забрела? Орет и орет под окнами!

Коза?!

Васька так и подскочил на диване и прислушался. В самом деле – издалека доносился настойчивый девчоночий голос:

– Тимофеев! Выходи! Есть новости! Выходи, Тимофеев!

Любаша слышала, конечно, только бессмысленное блеяние, но это был голос Катьки Крыловой!

Выйти? Отозваться? Или забыть, что он вообще знал эту дуру?

Не получится. Катьку Крылову превратил в козу кот-мальчик. Тот, кто занял Васькино место. Значит, и сам Васька отчасти виноват в том, что случилось с Катькой.

Придется выходить.

Однако сначала надо было еще найти выход! А как его найдешь, если двери заперты?! Васька и так толкался в них, а этак, но в конце концов уселся у порога и принялся громко кричать:

– Любаша, открой! Открой! Мне надо выйти!

Любаша, понятно, ни единого слова не поняла, однако большого ума не нужно – догадаться, почему орет благим матом кот, сидя у порога.

– Ну выйди, выйди, – сказала она благосклонно. – Смотри, вон дырка в двери проделана, над самым порогом. У нас раньше кошка была, вот для нее и пропилили ход, чтобы не будила никого по ночам.

«Ну, если я пока кот – значит, должен вести себя как кот!» – мрачно подумал Васька, пролезая через дырку.

Он выскочил на крылечко, спрыгнул со ступенек, огляделся и позвал:

– Эй, Крылова, ты где?

– Наконец-то, Тимофеев! – послышался недовольный голос Катьки Крыловой, и она высунулась из-за куста смородины. – Тебя не дозовешься! Очень понравилась эта тетка, которая тебя приютила? Видела, видела! Она тебя по головке гладит, а ты мурлычешь, как дурак!

– Это ты про Любашу говоришь, что ли? – удивился Васька, пропустив мимо ушей шпильку насчет мурлыканья, тем более что Крылова попала не в бровь, а в глаз. – Ничего себе, нашла тетку! Да она же молодая совсем! Косичку носит!

– Да ей лет двадцать, не меньше! – уничтожающе воскликнула Катька. – Старуха! А косичку носит, чтобы моложе выглядеть и таких дураков, как ты, заманивать.

– Ты меня зачем звала? – зло спросил Васька. – Гадости говорить? Не надоело?

– Говорить тебе гадости мне никогда не надоест, – сообщила Крылова. – Но сейчас перестану: у меня важнейшая, ну просто важнейшая инфа!

– Какая инфа? – насторожился Васька. – О чем?

– Когда меня ведьма погнала беленное масло давить, я сначала послушалась. Потом ворона улетела, и я решила отдохнуть. Уже ночь, спать пора… В лесу холодно, я решила к дому пойти, может, думаю, найду какой-нибудь сарайчик. Только подошла к забору, вдруг вижу – прилетает ворона, падает на крыльцо этого домика, превращается в ведьму, врывается внутрь и начинает орать, да так злобно: «Отец этого маленького паршивца с Петром Тимофеевым крестами обменялся! Я ничего не смогла с ними поделать! Кто его надоумил самому на кладбище отправиться? Он же боялся, страшно боялся! А главное, откуда он узнал, что спастись можно, только если крестами с мертвым обменяешься?! Теперь я не смогу их самих местами поменять! А ведь так хорошо началось! И имена Петров Тимофеевых совпали, и сын Васька – кошачье имя василиска… Все к тому шло, чтобы их всех, всю семью под корень извести! И все рухнуло!» А ведьме отвечает другой голос – старушечий такой и очень ехидный: «Наверное, Кузьмич подсказал. Он знахарь великий был, он такие тайны знал, что нам с тобой и не снилось! Так что, Ульянушка, ты сама себе напакостила тем, что Кузьмича во гроб свела!»

Тут Катька перевела дыхание и продолжила рассказ:

– А ведьма снова кричит: «Когда Кузьмич на кладбище попал, отец мальчишки уже там был! Кто ему подсказал, как меня обойти?! Уж не ты ли, старая ведьма, чего наворожила? Уж не ты ли с правой половинкой портрета сговорилась?! Ну смотри, дознаюсь про такое – изрежу вас обеих на сто частей и по всему свету раскидаю!»

– Ужас… – пробормотал Васька, с жалостью подумав, как перепугалась бедная Марфа Ибрагимовна.

Вот странно – она была ведьма, а злиться на нее он почему-то не мог… Вспоминал зеленое око, глубокое, словно омут, и золото волос – и не мог злиться!

Тем временем Катька продолжала рассказывать:

– Ну, значит, старушка плачет, а ведьма Ульяна на нее кричит: «Перестань реветь! Быстро говори, куда гадюки рожать гадючат приползают? Ты сболтнула как-то, что знаешь! Пойду туда, потом зелье сварю – и добьюсь своего! Так или иначе, изведу мальчишку, пусть его отец помучается! Все же ответит он за своего предка!»

Катька Крылова перевела дух и непривычно серьезно сказала:

– Тимофеев, ты понимаешь? Мальчишка, которого Ульяна хочет извести, это ты!

– Понял, чего тут не понять! – буркнул Васька. – Что ты еще слышала? Куда ведьма собирается идти?

– На какую-то Гадючью горку, – быстро ответила Крылова. – И успеть туда ей надо обязательно к самому восходу солнца, прежде чем гадюка своих гадючат пожрет! Брр!! – передернулась она. – Это же ужас что такое! Ну и нравы у этих ведьм! Давай уже скорей обратно превращаться, Тимофеев! – В голосе ее вдруг зазвучали слезы.

– Погоди, не верещи! – приказал Васька, и Крылова притихла. – Инфа и в самом деле ценная, спасибо тебе. Значит, говоришь, Ульяна пойдет на Гадючью горку…

Он помнил, что про эту горку упоминал Кузьмич, когда рассказывал, как его прокляла бывшая ведьма Марфушка, ныне Марфа Ибрагимовна. Наверное, это такое специальное место у всех здешних ведьм, где они или проклятия произносят, или собирают какую-то траву, чтобы приготовить смертельные зелья. И одно из них будет сварено для Васьки Тимофеева…

Ну, надо еще его заставить, чтобы он выпил отраву! Теперь Васька знает, что Ульяна может ему что угодно подсунуть, и он будет держаться настороже. Как говорится, кто предупрежден, тот вооружен! И все же как бы умудриться подсмотреть, что именно будет делать Ульяна на Гадючьей горке? Вдруг пригодится? И вообще, надо быть в курсе планов врага…

Надо ее опередить. Катька сказала, что Ульяна должна быть там к восходу солнца…

– А ты не в курсе, Крылова, ведьма еще из дому не вылетела?

– Вроде нет, – ответила Катька, опасливо оглянувшись.

– Отлично, – кивнул Васька. – Тогда я побежал.

– Куда? – резко спросила Крылова. – К Любашке своей хочешь вернуться? Что ты в ней нашел, не понимаю!

– Я вот тоже не понимаю, – буркнул Васька, – что Борька в тебе нашел! А побежал я на Гадючью горку!

* * *

А Тимофееву снова не удалось выспаться! Жена разбудила.

За окном уже чуть брезжило, близился рассвет, но вставать было еще явно рано.

– Что?.. – мучительно простонал Тимофеев.

– Проснись. Пойдем посмотрим, что он делает, – прошептала Вера Сергеевна. – Я одна боюсь. Днем еще как-то ладно, а ночью… я его боюсь!

Не составило труда догадаться, о ком шла речь. Тимофеев подумал, что бояться собственного сына – это даже круче тех непоняток и жутей, которые происходили с ним на кладбище. Однако он не сомневался, что все это каким-то образом связано. Поймет каким – выпутается из паутины ужаса и семью выпутает.

Вот только как понять?! Жаль, не успел у знахаря Кузьмича спросить.

– Пойдем посмотрим, – согласился Тимофеев, вставая и вслушиваясь в скрежет и царапанье, которые доносились из коридора.

Они с женой прокрались к двери, и, как только открыли ее, Тимофеев включил свет в коридоре. И родители невольно вскрикнули, увидев сына, который изо всех сил тряс дверь в кладовку и царапал ее ногтями, да так, что на покрашенном дереве оставались глубокие борозды.

– Васенька! – жалобно простонала Вера Сергеевна. – Что ты делаешь?

– Там крыса! – буркнул тот, щурясь от яркого света и злобно косясь на родителей. – Проклятая крыса!

– Какая еще крыса, ты что? – изумился Тимофеев. – Сроду у нас ни крыс, ни мышей не было.

– А жаль, – пробурчал сын, – я бы их всех…

Он осекся и продолжал с удвоенной яростью царапать дверь.

– Васенька! – всхлипнула Вера Сергеевна. – Перестань! Тебе почудилось!

– Да вы что, оглохли? – грубо фыркнул сын, падая на четвереньки и пытаясь ногтями выцарапать что-то из-под двери. – Не слышите, как крыса пищит?

И Тимофеев вдруг и в самом деле расслышал слабый писк, доносившийся из-за двери: жалобный, перепуганный, умоляющий о спасении писк. Но это была никакая не крыса, это жалобный женский голос умолял: «Спаси, голубчик! Помоги!»

Слова эти прозвучали настолько отчетливо, что Тимофеев даже оглянулся на жену, изумляясь, что она ничего не слышит. А вот Васька… Васька услышал!

Ох, как злобно вспыхнули его желтые глаза! Впервые Тимофеев заметил, что у его сына не светло-карие, а совершенно желтые глаза. А зрачки не круглые, а… вертикальные… будто у кота!

– Крыса пищит! – вскрикнул сын. – Я не могу открыть! Помогите мне!

И только тут до Тимофеева дошло, что раньше дверь открывалась совершенно спокойно. Ее держит кто-то изнутри, что ли? Не тот ли, кто там так жалобно пищит и умоляет о спасении?

Крыса… А ведь словом «крыса» обозначают и предателя!

Предатель в кладовке?! Что за чушь! Да ведь там нет ничего, кроме всякого старья!

Нет, там есть еще кое-что… Там спрятана половинка портрета, которая ночью подсказала Тимофееву отправиться на кладбище и поговорить с предком!

Он оттолкнул сына и с силой дернул дверь. Та распахнулась сразу, однако Тимофеев успел схватить свернутый в трубку холст прежде, чем Васька ворвался в кладовку.

Тимофеев высоко поднял руку, сжимавшую портрет, – так, чтобы ее не достал мальчишка, который прыгал вокруг с яростью взбесившегося животного и пытался вырвать холст. Пальцы Тимофеева ощущали дрожь ужаса, которая сотрясала несчастную картину.

– Так, спокойно! – прикрикнул он, свободной рукой крутанув Ваську и схватив его за загривок. Он сам не понимал, повинуясь какому наитию поступил так, однако поступил правильно: сын мигом сник и тяжело обвис в его руке.

Такими послушными и неподвижными становятся кошки, если схватить их за загривок и стиснуть покрепче…

Тимофеев втолкнул его в кладовку:

– Пожалуйста, ищи свою крысу.

Но сын сразу вышел, буркнув:

– Мне почудилось, наверное.

Бросил злобный, мстительный взгляд на Тимофеева – и ушел в свою комнату.

– Что это было? – пролепетала жена, однако Тимофеев свободной рукой обнял ее и повел в комнату:

– Давай поспим еще немного. Ну почудилось парню, всякое бывает.

– А зачем ты тащишь с собой эту рвань? – удивилась жена, и Тимофеев брякнул первое, что пришло в голову:

– Давно хочу картину отреставрировать, да забываю. Все, спим!

Холст он положил под подушку. Вера Сергеевна взглянула дикими глазами, но не сказала ни слова, отвернулась к стенке.

Тимофеев зажмурился, пытаясь хоть что-то понять в происходящем – и точно зная, что понять ничего не сможет. И вдруг женский голос чуть слышно шепнул ему прямо в ухо:

– Зеевыеей!

– Что? – подскочил Тимофеев.

– Я молчала! – испуганно ответила жена.

Тимофеев ждал, что голос раздастся снова, но под подушкой царило полное молчание.

* * *

Васька мчался со всех лап, с тревогой поглядывая на небо, которое неудержимо светлело. Главное, разных горок вокруг было множество, и которая из них Гадючья – поди знай! Одно время он даже решил, что заблудился, как вдруг резкий запах, исходивший от тропы, заставил его шерсть встать дыбом.

Васька принюхался. Пахло гладким холодным телом, которое стремительно проползло здесь. Запах был отвратительный, опасный… змеиный запах!

Васька осторожно пошел по следу – и вскоре понял, что не ошибся. Здесь буквально только что проползла змея… может быть, спешила на Гадючью горку?

Начался подъем, который становился все круче и круче. И когда Васька одолел его почти наполовину, вверху что-то зашумело, засвистело – и в небе пронесся клуб черного дыма, очертаниями напоминающий ворону.

Зря он надеялся, что опередит Ульяну! Хотя… может быть, еще не все потеряно? Марфа Ибрагимовна говорила, что на Змеиной горке нужно быть как раз на восходе солнца. А еще ни один лучик не проглянул из-за слоистых серых облаков!

Вот если бы научиться летать…

Васька взглянул на низко свисающие ветки деревьев – и вдруг его осенило. Летать он не может, зато сможет перелетать!

Залез, цепляясь коготками, до середины березового ствола, пробрался на ветку, раскачался на ней – и очутился на осине, стоящей метрах в двадцати.

«Ого! Здорово! Хорошее начало полдела откачало, вернее раскачало!» – подумал Васька и прыгнул на другую ветку. Потом на другую! И еще, еще!

Очень скоро он добрался почти до лысой горки, на вершине которой стояло только одно дерево – кривое, сухое, безлистное.

На дереве сидела черная ворона.

Ульяна!

На Васькино счастье, она внимательно смотрела в другую сторону, так что он успел затаиться в листве.

Однако не зря он спешил! Внезапно в извивах серых облаков вспыхнул яркий свет, и в небо выкатилось солнце.

И тут Васька увидел, куда смотрит ворона. По траве, окружающей горку, словно бы волна шла. Там, где трава расступалась, сквозило длинное черное тело.

Гадюка! К дереву ползла гадюка!

Не ее ли поджидала ворона? Или нет? Она сидела неподвижно, словно крепко спала.

Тем временем гадюка скользнула к дереву и начала медленно подниматься по стволу. Примерно на середине она вдруг резко повернулась хвостом вверх, обвилась вокруг дерева покрепче… и в то же мгновение из ее тела вырвался какой-то червячок и свалился на проплешину, окружающую сухое дерево. За ним – другой, третий…

Васька буквально рот разинул. Он думал, что гадюка будет откладывать яйца, как это делала кобра Нагайна в мультике «Рикки-Тикки-Тави», а она… она производила на свет уже готовых малехоньких гадючат![21]

Их было семеро – маленьких змеенышей, которые свалились на землю и слабо шевелились, видимо, еще не освоившись с тем, что они больше не зародыши, а живые существа. И вдруг гадюка, эта их мамаша… она ринулась вниз со ствола с разинутой пастью! И чуть не проглотила одного своего родимого змеенка… И ей бы это удалось, если бы с вершины дерева камнем не пала ворона и не тюкнула своим клювом гадюку по голове.

Змея вытянулась на земле как длинная черная веревка, а над ней сгустился клуб тьмы – и вместо вороны под деревом возникла Ульяна.

Ведьма Ульяна!

Схватила змею за голову, посмотрела в мертвые глаза, улыбнулась, как лучшей подруге, – и повесила ее длинное тело себе на шею. Потом задумчиво взглянула на змеенышей, которые как раз начали приходить в себя, шевелиться, словно решая, куда ползти.

– Одна змея хорошо, а восемь лучше, – решительно заявила Ульяна. – У меня как раз заканчивается зелье, которое помогает понимать язык зверья и птиц! Варят его из гадючат. А вот и они!

С этими словами Ульяна схватила крепкий сук, валявшийся в траве, и размозжила голову одному из змеенышей.

Остальные, даром что только родились, смекнули, что дело плохо, и бросились врассыпную. Ульяна заметалась, пытаясь поймать всех сразу, но успела наступить на хвост только одному гадючонку. Снова занесла сук – и в это мгновение Васька сорвался с ветки, на которой таился, упал на руку Ульяне – и впился в нее когтями и зубами.

Взвизгнув от боли, Ульяна так тряхнула рукой, что у Васьки разжались зубы и он снова улетел в чащу, врезался в какое-то дерево – аж голова кругом пошла от удара! – и рухнул наземь.

Однако очухиваться времени не было! Ульяна, рыча от злости и боли, уже почти добежала до него, и Васька ринулся наутек, стараясь сделаться как можно меньше ростом, смешаться с травой, зарыться в листву, как-то замаскироваться среди мха, чтобы ворона его не нашла…

И вдруг до него донесся хохот Ульяны.

Васька оглянулся на бегу – и обнаружил, что его никто не преследует. Ульяна осталась позади – однако сквозь переплетение древесных ветвей до него долетал ее хохот и задыхающийся от смеха голос:

– Беги-беги, котишка-оборотень! Недолго тебе бегать осталось! Видел, как змея своих змеят извести хотела? Вот так же и тебя скоро родная мать изведет! Ха-ха-ха! Кар-кар-кар!

* * *

Вера Сергеевна давно поняла, что в их доме творится что-то неладное. Жить стало невыносимо, сына точно подменили! Она все надеялась, что муж спохватится и примет какие-то меры, но он и сам стал странным до ужаса. Половинку старой картины зачем-то сегодня под подушку спрятал… А главное, Вера Сергеевна чувствовала, что он точно так же боится сына, как она сама.

Еще бы не бояться! На Ваську, конечно, наведена порча. А порча – это страшно. Это страшнее всех болезней!

Но есть же на свете люди, которые порчу снимают. Специальные такие колдуны… С каждым днем Вера Сергеевна все больше укреплялась в мысли, что найти такого колдуна – единственный шанс спасти семью.

Этим утром она вышла из дому, собираясь пойти в магазин, как вдруг взгляд ее упал на объявление, наклеенное прямо на двери их подъезда. Там было написано следующее:

«СНИМАЮ ПОРЧУ, НАВЕДЕННУЮ НА РЕБЕНКА».

Уголки объявления были еще сырыми от клея, и Вера Сергеевна оглянулась в надежде найти человека, который ей сейчас так нужен.

Неподалеку стояла темноволосая женщина в черном платье и держала в руках пачку каких-то бумаг.

Вера Сергеевна бросилась к ней:

– Извините, это ваше объявление? Вы в самом деле можете снять порчу?!

Женщина повернулась. Она была необыкновенно красива: черноволосая и черноглазая, с длинными стрельчатыми ресницами, белолицая и румяная… Правда, сросшиеся на переносице брови, тонкие, искривившиеся в недоброй ухмылке губы, острый подбородок и длинный, слегка загнутый нос придавали ей несколько зловещее выражение. Васька Тимофеев, да и отец его, Тимофеев-старший, боялись встречи с этой женщиной пуще смерти, однако Вера Сергеевна ничего об этом не знала.

Незнакомка посмотрела ей в глаза, и этот взгляд, казалось, проникал до самого сердца! Вера Сергеевна ощутила огромное доверие к этой женщине и желание рассказать обо всем, что сделало жизнь невыносимой.

– О-хо-хо, – вздохнула незнакомка. – Вижу, дела твои совсем плохи! Извел тебя обменыш проклятый? И мужа твоего извел?

– Обменыш? – в ужасе повторила Вера Сергеевна. – Как это?

– Да разве ты сама не чувствуешь, что сына твоего будто подменили? Был мальчик как мальчик, а теперь словно зверек в доме поселился!

– Откуда вы знаете?! – ужаснулась Вера Сергеевна.

– Дар у меня такой – видеть беду человеческую, – пояснила женщина. – Особенно если порча через подарок наговоренный пришла.

– Подарок? – пробормотала Вера Сергеевна. – Нам вроде бы никто ничего не дарил… Хотя нет! Прабабка моего мужа оставила ему какое-то наследство… мы поехали посмотреть, да так и не доехали…

– А еще что? – настойчиво спросила незнакомка. – Что еще она вам оставила?

– Представляете, половинку какого-то совершенно потрескавшегося портрета, на котором ничего разглядеть невозможно! – пожаловалась Вера Сергеевна.

– Зато он вас отлично видит, этот портрет, через него-то ведьма старая и навела на вашу семью порчу! – воскликнула женщина. – Ей все равно было, кого изувечить, но ребенок – самый слабый, по нему сильнее всего ударило. Муж твой тоже изменился, разве нет?

– Изменился… – выдохнула Вера Сергеевна. – Ночью у нас такой ужас был, вы не представляете! Сын хотел этот портрет порвать, а муж ему не дал! Положил под подушку!

– А теперь? – насторожилась незнакомка. – Теперь этот портрет где?

– Петр его куда-то спрятал, – развела руками Вера Сергеевна. – Петр Тимофеев – это моего мужа так зовут.

– Петр Тимофеев… – повторила женщина с каким-то странным выражением. – Значит, и правда портрет!

– Что? – непонимающе переспросила Вера Сергеевна.

– Да на портрет чары были наложены – злобные, проклинающие чары, – пояснила целительница. – Забери портрет у мужа и мне отдай – я с него порчу сниму.

– И тогда мой сын выздоровеет? – с надеждой спросила Вера Сергеевна.

– Конечно, – улыбнулась незнакомка. – Да еще я тебе отвар дам целебный. Зелье чудодейственное! Как только сын его выпьет – все кончится!

– Пожалуйста, помогите! Я вам заплачу, заплачу, сколько бы это ни стоило!

– Деньги свои себе оставь, пригодятся на похороны, – ответила женщина.

– Что?! – покачнулась Вера Сергеевна. – Что вы сказали?! На какие похороны, господи?!

– Похороны?! – изумилась незнакомка. – Послышалось тебе. Я сказала: «Деньги свои себе оставь, пригодятся, схорони!» Схорони – значит спрячь. Поняла?

– Да, – нервно провела рукой по лбу Вера Сергеевна. – А когда я смогу это зелье у вас забрать?

– Да хоть сейчас, – ответила незнакомка и похлопала по сумке, висевшей у нее через плечо.

Вера Сергеевна растерянно моргнула. Вроде бы только что этой сумки вообще не было…

– А вы что, лекарство с собой носите? – удивилась она.

– А как же? – усмехнулась женщина. – Я ведь целительница, все мои целебные средства всегда при мне. Порча дело такое, с ней медлить нельзя! А теперь мужу позвони, спроси, куда он портрет спрятал.

Вера Сергеевна хлопнула глазами и достала из сумки телефон. Набрала номер…

– Петя, – пробормотала она, – скажи, пожалуйста, ты куда дел портрет?

– Спрятал, – ответил муж. – А что?

– Ты понимаешь… – начала Вера Сергеевна и запнулась. Она хотела рассказать про то, что портрет нужен женщине, которая снимает порчу, но вместо этого проговорила: – Васька везде этот портрет ищет, всю квартиру вверх дном перевернул. Отдай ты ему этот портрет, Петр Тимофеев! Отдай!

«Странно… почему я назвала мужа Петром Тимофеевым? Почему мой голос звучал так странно?!» – подумала Вера Сергеевна да тотчас и забыла об этом.

Какое-то мгновение ее муж молчал, потом сказал:

– Я его спрятал на антресолях, за коробками.

– Хорошо, – сказала Вера Сергеевна и нажала на кнопку сброса.

– Хорошо, – повторила целительница, улыбнувшись. – А теперь пойдем к тебе домой. Портрет искать и сына лекарством поить.

Вера Сергеевна сто или тысячу раз слышала о том, что незнакомых людей нельзя приглашать в свой дом. И такая здравая мысль даже мелькнула у нее, однако… однако тут же улетучилась неведомо куда.

Они вошли в подъезд, поднялись по лестнице, Вера Сергеевна отперла замок – и ахнула. Она, может быть, даже упала бы, если бы целительница не поддержала ее под руку.

В квартире царил жуткий, невообразимый кавардак! Все, что можно было сбросить с полок, было сброшено, все, что можно было выкинуть из шкафов, – выкинуто. Осколки, обрывки, клочья…

– Ой, мамочки… – простонала Вера Сергеевна. – Кто это… кто это сделал?!

С кухни раздался ужасный грохот. Вера Сергеевна бросилась туда и увидела сына, который выгребал из кухонной плиты сковородки и крышки.

Все вокруг было усеяно рассыпанной крупой и заметено мукой.

– Васенька! – простонала Вера Сергеевна.

– Хватит! – рявкнула целительница. – Не там ищешь, Василиск!

«Василиск? – изумилась Вера Сергеевна. – Нет, наверное, мне послышалось! Наверное, она сказала – Васька».

Между тем целительница резко махнула рукой, и то, что было раскидано, разбросано, расшвыряно, – все это каким-то неведомым образом вернулось на свои места. Взвился черный вихрь – и квартира сделалась такой же чистой, как была утром, когда Вера Сергеевна уходила.

– Где портрет спрятан? – повернулась целительница к Вере Сергеевне. – Где?!

Та молча ткнула пальцем вверх, где находились антресоли.

Гостья вскинула руку – дверцы раскрылись, и на пол посыпались старые коробки от кухонного комбайна, электрочайника, скороварки, кофемолки…

С антресолей вывалилось все… кроме старого холста. Просто потому, что его там не было.

– Странно, – сказала Вера Сергеевна, – Петя же сказал, что…

– Обманул нас Петр Тимофеев, – медленно проговорила целительница. – Да ладно, черт с ним, с портретом. Главное, чтобы Василиск зелье выпил. Не выпьет – совсем худо будет. Поняла?!

Черные глаза целительницы словно бы вонзились в глаза Веры Сергеевны, и у той перехватило дыхание. Она только и могла что кивнуть, понимая, что обязательно должна заставить Василиска… то есть Ваську, выпить лекарство.

Потом в руках у нее оказалась бутылочка темного стекла. Она и не заметила, когда взяла лекарство у целительницы.

А где, где она сама?..

Вера Сергеевна растерянно оглянулась.

Никакой целительницы рядом не было. В углу стоял сын и смотрел на нее, сузив глаза.

– Василиск… то есть Васенька, – ласково позвала Вера Сергеевна. – Давай лекарство выпьем, миленький…

Щелкнул замок, в коридор ворвался Тимофеев-старший.

– Петя! – вскричала Вера Сергеевна возмущенно. – Где портрет?! Мы его не нашли!

– Вот он, – ответил Тимофеев, похлопав по портфелю, который держал в руке.

У сына лютым желтым блеском сверкнули глаза, он содрогнулся и зашипел, словно кот.

– Ему надо скорей выпить лекарство! – воскликнула Вера Сергеевна и открутила пробку на бутылочке.

Тимофеев настороженно смотрел на жену.

Он сам не мог понять, почему вдруг сорвался с работы и примчался домой после разговора с женой по телефону. Его напугало это обращение – Петр Тимофеев… И вообще это был не голос жены! Он только не мог понять, где раньше слышал его. Однако сейчас, при взгляде на бутылочку темного стекла, которую держала в руках Вера Сергеевна, Тимофеев-старший вспомнил, кому принадлежал чужой голос!

Он принадлежал женщине, которая уводила его на кладбище, которая пыталась уложить его в могилу предка – другого Петра Тимофеева… Это был голос ведьмы Ульяны, поклявшейся отомстить ему во что бы то ни стало!

Вера Сергеевна осторожно поднесла горлышко бутылочки к губам неподвижно стоявшего сына.

Портфель задрожал в руках Тимофеева, словно портрет, который был там спрятан, затрясся от страха, и Петр Васильевич вдруг догадался… наконец-то догадался, что значили те слова, которые он слышал нынче ночью из-под подушки и о которых думал весь день.

«Зеевыеей!»

Нет! «Зелье вылей!»

Тимофеев кинулся вперед и вышиб бутылочку из рук жены!

Стекло не разбилось – только гулко стукнуло об пол. Темно-зеленая жидкость поползла тонкой черной струйкой, распространяя вокруг такую гнусную, омерзительную вонищу, что она превосходила даже вонь могильной земли, которая когда-то липла к ногам Тимофеева. А потом оказалось, что это вовсе не струйка течет по полу – это ползет змея! Тонкая черная змея…

Вера Сергеевна громко вскрикнула. Тимофеев повернулся – и едва успел подхватить жену, которая потеряла сознание от ужаса.

Зато сын ничуть не испугался. Он присел на корточки и осторожно поднял бутылочку. Что-то пошептал над ней – и черная зловонная струйка втянулась обратно.

– Не получилось, – прошептал сын и вдруг яростно крикнул: – Не получилось!

Размахнулся, вышвырнул бутылочку в окно – и бросился в свою комнату, захлопнув за собой дверь.

Тимофеев, у которого голова шла кругом и подкашивались ноги, понес жену в комнату. Ему что-то ужасно мешало, и наконец он понял, что по-прежнему сжимает под мышкой портфель с портретом.

Положил Веру Сергеевну на кровать. Портфель упал рядом. И вдруг какой-то странный звук послышался оттуда…

Тимофеев не поверил ушам.

Это был смех. Веселый, счастливый, молодой женский смех.

И Тимофеев догадался, что это смеется портрет!

* * *

На обратном пути Васька заблудился и сначала даже думал, что не найдет дорогу в деревню. Он и не подозревал, что преодолел такое расстояние благодаря своим прыжкам по веткам деревьев!

Теперь он еле тащился, заплетаясь лапами от усталости, зато время, судя по движению солнца в небе, летело с какой-то невероятной быстротой. А может быть, и впрямь здесь что-то не то со временем? Может быть, оно отличается от того, которое присутствует в обыкновенной жизни, которой раньше жил-поживал Васька?

Может быть… Вот только вряд ли получится сравнить! Во-первых, не до того, а во‑вторых, может, ему и жить-то осталось всего ничего, если все случится так, как сказала ведьма Ульяна!

Мама… мама должна его отравить! Как это понять?!

Васька взглянул в небо и даже споткнулся. Солнце стояло уже в зените! А он спешил на Гадючью горку к восходу…

Нет, точно здесь все наперекосяк, и не только со временем. Вопросы, вопросы разрывают бедную Васькину головушку! И осталось на свете единственное существо, которое может на них ответить. Это Марфа Ибрагимовна, вернее левая половинка ее портрета.

Надо поговорить с ней во что бы то ни стало!

Наконец впереди показались рассыпанные по берегу реки домики деревни. Вон там, за поворотом дороги, – магазин, рядом Любашин дом.

– Наконец-то, Тимофеев! – раздался вдруг раздраженный голос, и из придорожных зарослей выскочила рыжая коза.

Катька Крылова.

– Ты что, меня ждешь? – удивился Васька.

– Тебя сюрприз ждет! – захохотала Катька – в точности как Портос.

– Какой еще сюрприз? – буркнул Васька без особого интереса.

– Ты ей больше не нужен! – взвизгнула Катька. – Любашке-дурашке этой! К ней Королевич приезжал!

– Ага, – устало кивнул Васька. – Королевич приезжал! На «Феррари»!

– Именно что на «Феррари», – подтвердила Крылова. – А откуда ты знаешь? Видел, как он уезжал?

– Чего сочиняешь-то? – буркнул Васька.

– Никто ничего не сочиняет! – заявила Крылова. – Честное слово! Вдруг оттуда ни возьмись по улице такой свист… я из белены выглянула, а там несется черная кошка! В смысле, автомобиль, разрисованный под черную кошку. Я по телевизору видела Королевича в этом «Феррари». Ох и крутой!

Неужели правда?! Неужели сюда мог приехать Королевич?! К Любаше? Откуда он про нее узнал? Или это случайность какая-то?

Хотя, скорей всего, Катька врет. Решила посмотреть, как Васька будет реагировать.

– Ладно, все эти ваши девчачьи фокусы меня не интересуют, – отреагировал он пренебрежительно. – Ведьма вернулась?

– Нет, – покачала головой Крылова. – Как улетела перед рассветом, так и не возвращалась.

– Отлично, – кивнул Васька. – Ты можешь мне кое в чем помочь?

– Это как-то связано с нашим возвращением домой? – деловито спросила Катька.

– Само собой!

– Тогда помогу, – согласилась Крылова. – Нет вопросов!

– Мне нужно попасть вот в этот дом, – показал Васька на избушку Марфы Ибрагимовны. – А тебя прошу покараулить, чтобы ведьма не застукала. Потому что если она меня поймает, домой мы фигушки вернемся! Покарауль и сигнал подай, если что не так.

– Какой сигнал? – спросила Катька Крылова.

– Кричать начни погромче. Ори, бей копытами по крыльцу, проси Ульяну вернуть тебя домой… В общем, подними шум и задержи ее. Договорились?

– Сделаю, – согласилась Крылова, и Васька опрометью кинулся к домику Марфы Ибрагимовны.

Знакомое крылечко, знакомая дверь. Как давно он тут не был! На самом деле – только со вчерашнего дня, но столько всего с тех пор приключилось, что и не счесть!

– Василий Тимофеев! – радостно воскликнула Марфа Ибрагимовна молодым веселым голосом. – Как же я рада тебя видеть живым и здоровым! Не забудь спасибо сказать: ведь это мы с моей половинкой тебя от верной смерти спасли.

– С вашей половинкой? – изумился Васька. – С правой половинкой портрета? Вы же с ней в ссоре были!

– А вот теперь и помирились, – радостно сообщила Марфа Ибрагимовна. – Осточертело ей подглядывать за этим поганым оборотнем да видеть, как они с Ульяной ни в чем не повинных людей в могилу свести норовят. Уговорила я правую половинку надоумить твоего батюшку сделать кое-что… Она согласилась помочь. Это и ему жизнь спасло, и тебе.

– Что же это было? – с замиранием сердца спросил Васька.

– Ульяна хотела напоить василиска змеиным отваром, а мы не дали! – гордо заявил портрет.

Так, смекнул Васька, значит, за то время, покуда он добирался из леса, ведьма Ульяна успела и отвар из убитой змеи изготовить, и попытаться напоить этим зельем кота-мальчика. Нет, здесь и в самом деле что-то не то со временем!

А у ведьмы Ульяны что-то не то с головой!

– Но если бы кот-мальчик выпил это зелье, он бы умер! – вскричал Васька.

– Да ничего бы ему не сделалось, – фыркнул портрет. – Ну конечно, он пал бы аки мертв, твои родители оплакали бы его да схоронили, а он опять возродился бы спорышком-оборотнем, готовым на новые мерзкие пакости по первому слову Ульяны. А вот тебе куда хуже пришлось бы! Тело твое было бы в земле погребено, а ты остался бы котишкой-оборотнем на веки вечные. И сгнил бы заживо вместе с образом твоим человеческим. Так что Ульяна и своего добилась бы, тебя погубив, и зарок не был бы нарушен.

– Уж-ж-жас… – пробормотал Васька, и зубы его застучали от страха. – К-какой зар-рок-к?!

– А такой, что если колдун либо ведьма своими руками кота убьют, им семь лет ни в чем удачи не будет. Вся сила волшебная изойдет на нет. А этого Ульяна пуще смерти боится. Помнишь, она тебе испытания устраивала, дескать, в слуги возьмет? Куда там! Это она надеялась, что ты со страху помрешь – ну она своего и добьется. Она тебя в кота обратила, чтобы василиска в твой дом пристроить и всю твою семью искоренить, но заодно сколько трудностей сама себе создала! Вот и старается двух зайцев убить: и тебя прикончить, руки в твоей крови не обагрив, и месть свою совершить.

– Да за что же она мстит?! – вскричал Васька. – Что мы ей сделали?!

– Предок твой, Петр Тимофеев, отверг ее, на любовь ее не ответил, вот она и сбесилась от злости. С того и ведьмой стать захотела. С того и на перину мою бухнулась немедля, стоило мне только помереть. А всем на свете рассказывает, что это я так подстроила! – с негодованием воскликнула Марфа Ибрагимовна.

Васька вспомнил, что в пересказе Ульяны эта история и впрямь звучала иначе, но в эти бабские, извините, дамские, а точнее ведьминские, разборки он вмешиваться не собирался. Его больше интересовало другое.

– Да разве такое возможно – за какую-то там любовь мстить веками?! – возмущенно воскликнул он.

– За какую-то там любовь! – сердито передразнила Марфа Ибрагимовна. – Я ж говорила, что ты в любви ничегошеньки не понимаешь! У тех, кто любит, сердце слабеет. Их и на доброе, и на злое подвигнуть можно. Ежели, скажем, ревнует кто – он везде дрова для этого костра отыщет, а не будет дров, так хоть солому подбросит. Любящих вокруг пальца обвести можно запросто. Они ж слышат и видят только то, что хотят, а не то, что на самом деле происходит. Вот теперь Ульяна взялась одну девку морочить. Та, бедняжка, сердце крушит из-за какого-то добра молодца, сына царского.

– Из-за сына царского? Из-за Королевича?! – так и подскочил Васька. – Ну вот, я сразу понял, что здесь дело нечисто!

– Само собой, нечисто, но это ты сейчас так думаешь. А как встретишься с Ульяниным мороком лицом к лицу, поверишь, что все совершенно как на самом деле.

– А зачем Ульяне это нужно – Любаше голову морочить?

– Зачем? – зловещим тоном повторила Марфа Ибрагимовна. – Да затем, чтобы-ы-ы…

– Что-что? – озадаченно переспросил Васька.

– Ы-ы-ы… – провыл портрет, кривясь в болезненной гримасе. – Ы-ы-ы…

Васька вспомнил, что уже видел подобное.

– Так, – сказал со вздохом, – понятно! Опять проклятие немоты действует?

– Оно, оно, – с трудом шевельнул стиснутыми судорогой губами портрет. – Но послушай, что скажу! Найди какого ни есть дворового и возьми у него старый недоуздок[22]. Как приедет этот царский сын, накинь на него! И морок вмиг развеется. А не то до беды дело дойдет.

– До какой? – жадно спросил Васька.

Портрет молчал, только рот его мучительно кривился. Проклятие молчания сурово стояло на страже!

– Все ясно, что ничего не ясно, – вздохнул Васька. – Где же мне дворового найти?

– На конюшне, – обрела дар речи Марфа Ибрагимовна. – За моим домом сарай полуобвалившийся – там раньше, в старые времена, коней держали. Кони вывелись – дворовушка остался.

– Это тоже нечистик, вроде банника? – смекнул Васька.

– Нечистик, – подтвердила Марфа Ибрагимовна. – Только самый настоящий, природный. От веку дворовым был. А потому с ним обхождение деликатное нужно! В одну руку крашенку[23], освященную на прошлую Пасху, возьми, в другую – свечку зажженную, а потом ночью, до петухов, стань перед зажженной дверью хлева и скажи: «Дяденька дворовой, приходи ко мне не зелен, как дубравный лист, не синь, как речной вал, – приходи таким, как я, а я тебе крашенку дам!» А когда он тебе явится, проси, чего хочешь!

– Батюшки мои, – растерянно протянул Васька. – Да где ж я эту крашенку раздобуду?! И как ее в одну руку возьму, а в другую – зажженную свечку, если у меня и вовсе рук нет?!

И вдруг с крыльца донесся пронзительный крик! Это был голос Катьки Крыловой! Она во всю мочь орала:

– Я от тебя с ума сошел на раз! На два – в любви признался…

«Спятила Крылова!» – в первую секунду испугался было Васька, но тут Катька закричала еще громче:

– На три – отшила ты меня,

Сказала: «Обознался!

Не для тебя, не для тебя

Я здесь одна гуляю.

Вали отсюда, молодой!

Я знать тебя не знаю!»

Да ведь это культовая песня Королевича «Раз-два – и вся любовь»! И это не просто песня – это предупреждение!

– Черная тварь близко! – воскликнула Марфа Ибрагимовна. – Беги! И помни, что я тебе в прошлый раз говорила: с василиском справишься, если он самим собой станет, причем по своей воле! А теперь беги мышиными ходами и больше сюда не возвращайся!

Васька шмыгнул под уже знакомые ему паутинные занавеси, и вдруг Марфа Ибрагимовна тихо сказала:

– Прощай, Васька Тимофеев! Храни тебя Господь!

Васька оглянулся было, однако на крыльце совсем рядом раздалось злобное карканье:

– Ты что здесь делаешь, дурная коза?! А ну, говори!

– Я ничего, я просто так! – испуганно закричала Катька Крылова. – Я пришла просить вас снова превратить меня в девочку! Я хочу домой вернуться!

Васька, не слушая, кинулся в чуланчик и пополз по уже знакомому мышиному ходу.

В голове была жуткая, невообразимая каша! Просьба, вернее мольба, Марфы Ибрагимовны, вновь нахлынувшие воспоминания о Кузьмиче, которые Васька старательно гнал от себя, чтобы снова не затосковать, беспокойство о Катьке Крыловой, которая героически его прикрывала, страх за родителей, по-прежнему остававшихся во власти василиска, ужас перед беспощадной Ульяной – да еще мысли о дворовом, которого надо найти, чтобы избавить Любашу от наваждения!

Конечно, влюбиться в Королевича могла только полная идиотка, и, наверное, по-хорошему следовало бы заниматься собственным спасением и заодно вызволять Катьку Крылову, однако Васька не мог, ну просто не мог перестать думать о Любаше. В том, что Ульяна наводит на нее помрачение через любовь, крылась какая-то особенная гнусность, и Васька вдруг осознал: ему необходимо не просто вернуться домой, а одолеть Ульяну!

Нет, это слишком громко сказано, конечно: одолеть ее вряд ли Ваське по силам! – но хоть какие-то палки в колеса надо вставить. Пусть знает, что хоть кто-то есть на свете, кто ей противится. Пусть это даже котишко-оборотень, как она его называет с презрением. Да хоть горшком назови! Марфа Ибрагимовна вообще портрет, а все же пытается с ней бороться, помогая Ваське. Кузьмич вообще… до последнего дыхания!

Вот и Васька будет бороться!

Наконец он выбрался из подвала, потом из огорода, огляделся, прикидывая, где может находиться старая конюшня, – и ринулся в том направлении.

* * *

У Веры Сергеевны жутко болела голова. Муж вернулся на работу, а она все лежала, с трудом приходя в себя от страшного потрясения, испытанного утром. Причем чем больше проходило времени, тем с большим трудом она могла вспомнить, что вообще случилось. Какая-то целительница, какое-то лекарство, которое Васька разлил… Все было словно туманом подернуто.

Очень хотелось пить. Она кое-как встала и пошла на кухню. Из ванной доносился плеск воды.

Вера Сергеевна удивилась. В последнее время сына невозможно было заставить умываться. У него появилась просто какая-то водобоязнь!

«Вот в чем дело! – вдруг сообразила Вера Сергеевна. – Его укусила собака! Бешеная собака! И у него в самом деле развилась водобоязнь! Отсюда все странности! Его нужно немедленно к врачу тащить, а не дурацких целителей искать. Хотя… хотя если сейчас он плещется в воде, значит, у него нет никакой водобоязни?»

Она не выдержала и распахнула дверь.

В ванной пахло почему-то нашатырным спиртом. Сын, в одних шортах, стоял, нагнувшись над ванной, и мыл голову.

Вот он закрутил воду, выпрямился, снял полотенце, начал вытираться – и увидел Веру Сергеевну.

Отбросил полотенце и начал пятерней приглаживать еще мокрые волосы. Они показались Вере Сергеевне какими-то очень темными.

Вера Сергеевна растерянно огляделась – и вдруг увидела валяющийся на полу тюбик черной краски для волос. Этой краской она пользовалась когда-то давным-давно, а потом быть брюнеткой ей разонравилось.

– Ты покрасил волосы?! Зачем?! – воскликнула Вера Сергеевна.

– Ну, теперь ему точно конец придет, – непонятно ответил сын, довольно ухмыльнулся и прошмыгнул мимо нее в свою комнату.

* * *

Вообще ситуация была, как иногда выражался Васькин отец, патовая. Ну где, где, где в разгар июля взять освященную крашенку – вдобавок прошлогоднюю! – и свечку? Да еще зажженную? Как отнести их в конюшню?

Полный бред. А не будет поношенного недоуздка – не удастся справиться с наваждением, которое Ульяна напускает на Любашу. А Васька должен, просто обязан спасти ее!

Он подошел к старым воротам, которые, казалось, никто не открывал последние лет десять, а то и сто. Их оплело паутиной, они заросли травищей и замшели, но Васька прополз под ними, извиваясь ужом, задыхаясь и чихая от густого земляного и травяного духа.

«Сделаться бы человеком, стать на Зеленском съезде или на Сормовском повороте в час пик – и стоять, дыша нормальным воздухом!» – подумал сердито.

Наконец Васька выпрямился – да так и ахнул, обнаружив себя посреди двора, в котором каждая травинка была подстрижена и приглажена, и выглядело все это так, словно двор кто-то только что причесал.

Да и в самом деле причесал, как немедленно обнаружил Васька! В уголке двора около поленницы возился какой-то малорослый дедок в лаптях, полосатых штанах и серой рубахе чуть ли не до пят, подпоясанной потертым ремешком. Рядом валялись крохотные грабельки, а сам дедок насыпал в длинное корыто зерно из небольшого ведерка и причитал:

– Хынь-хынь! Ох, тоска, ох, смертная! Мне бы хоть махонькую да пегонькую лошадушку! Пропадает дворовушка безлошадный! Пропадает-погибает!

И он залился мелким старческим плачем, таким жалобным, что у Васьки у самого слезы выступили. Этот дедок был до того похож на Кузьмича, ну прямо как близкий родственник!

Ну да, тот нечистик – и этот нечистик, а что один заколдованный, а другой природный, так разве в этом дело? Оба они за крестьянским двором присматривали: один баньку стерег, другой – конюшню…

Внезапно дворовой увидел Ваську – да так на него и вытаращился:

– Котишка-оборотень? Не ты ль у Кузьмича жил-поживал?

– А вы откуда знаете?! – изумился Васька.

– Ну, брат ты мой, где ж это видано, чтоб один нечистик не ведал, что у другого делается! – ухмыльнулся дворовой, и от этих слов «брат ты мой», с которыми так часто обращался к нему Кузьмич, Васька не выдержал и расплакался.

– Ты чего, чего?! – засуетился дворовушка. – Ты сядь, посиди. Водички вон выпей! Успокойся. Ты чего ревешь-то? Переживаешь, что теперь бездомным остался? Так живи у меня! Милое дело – коту на конюшне поселиться. А то ведь от мышей спасу нет никакого. Известное дело – где зерно, там и мыши. Останешься здесь – каждый день сыт будешь!

– Ох нет, – всхлипнул Васька. – Не могу остаться, не обижайтесь. Я домой хочу. Я все же не кот, а человек! Кузьмич это понимал, он мне хотел помочь домой вернуться, за это его ведьма Ульяна и прикончила. А теперь она новое злодейство замышляет. Против девушки одной. Любаша ее зовут.

– А, знаю, знаю! – всплеснул сморщенными ладошками дворовой. – Ее баньку мой брательник[24] стережет. Хорошая девушка, только, слух прошел, сильно крушит сердце по какому-то там королевичу. А куда деревенской девке до королевского сына?! Это ж только в сказках бывает, чтобы царевич-королевич на охоту поехал да в крестьянскую девку влюбился. А в жизни всяк себе ровню ищет!

– Вот! – вскричал Васька. – Я тоже думаю, что Любашу от этой глупости нужно излечить. Говорят, поможет старый недоуздок…

– Истинно так! – оживленно воскликнул дворовой, срывая с себя поясок. – Вот, держи – самый старый, старее некуда, еле держится. Твое дело – половчей набросить, а дальше морок сам собой рассеется.

– Спасибо! – вскричал Васька. – Тогда я побежал?

– Беги-беги, – кивнул дворовой. – А коли передумаешь обратно человеком скидываться – приходи ко мне! Местечко всегда найдется. Конечно, кабы жили тут лошадки, куда веселей было бы. А то ведь с тоски зачахнуть можно. Главное дело, не помрешь – мы, нечистики, бессмертные! – а зачахнуть – это запросто…

– Вы… держитесь, – пробормотал Васька нечленораздельно, сжимая в зубах недоуздок. – Может, еще заведутся когда-нибудь лошадки!

– Э-эх! – уныло вздохнул дворовой. – Ну ладно, беги, брат ты мой! Беги, не медли!

Васька прихватил недоуздок зубами, опрометью кинулся под ворота, с трудом продрался сквозь траву, за которую теперь цеплялся еще и недоуздок, выскочил на задворки дома Марфы Ибрагимовны – и увидел знакомую рыжую козочку.

Она равнодушно скользнула по нему глазами и отвернулась.

«Странно… Это что, не Катька Крылова? – удивился Васька. – Неужели самая обыкновенная коза?»

Он разжал зубы, положил недоуздок на траву и окликнул:

– Эй, Крылова, не узнаешь, что ли?

Коза мигом повернулась к нему и уставилась изумленными зелеными глазами:

– Тимофеев?! Это ты?! Что с тобой?

– А что? – озадачился Васька. – Может, я уже начал в человека превращаться?

– Нет! – страшным шепотом воскликнула Катька Крылова. – Ты начал превращаться в кота-негра!

– Чего?! – возмущенно воскликнул Васька, посмотрел на свои лапы – и не поверил глазам.

Лапы были черные.

– Куда это я влез? – удивился он и покосился на бок.

Бок тоже был черный…

– Тимофеев, я же говорю, ты весь как негр! – воскликнула Катька – и вдруг с испуганным визгом понеслась прочь.

– Крылова, ты что… – начал было Васька, но что-то упало на него и опутало.

Это была сетка.

– Ага, попался! – воскликнул знакомый голос, а потом чьи-то руки подхватили его.

Васька кое-как повернулся и посмотрел, кто это.

Любаша! Это она держала его на руках завернутым в сетку! Но держала так крепко, что трудно было дышать.

Васька попытался вырваться, но бесполезно, он задыхался… все помутилось в голове, поплыло – и вдруг перестало существовать.

* * *

Василиск лежал на диване и смотрел в потолок. С минуты на минуту он должен был умереть – вернее, не он, а этот кот-мальчик, в образе которого он уже зажился! Сначала он довольно долго пробыл обычным котом, и поэтому множество привычек этого животного накрепко к нему прилипли. Прыгать на стены, точить когти, вылизываться, фыркать… В этих привычках он не стеснял себя, даже когда начал жить среди людей, и ему было совершенно наплевать, как они к этому относятся. Но то, что теперь редко приходилось ловить мышей, его очень удручало. Мышиное мясо ему необыкновенно нравилось! Больше всего на свете. А в этом человеческом жилище даже намека на запах мышей не было! Приходилось украдкой шнырять по подвалам или по кустам на пустырях, но это была капля в море. Иногда ему снилось полчище мышей, покорно ждущих, когда он их сожрет.

«Хорошо, если бы перед тем, как сбросить с себя эту ненавистную личину, удалось мышатины вволю поесть, – мечтал василиск, облизываясь. – Я просил хозяйку, чтобы порадовала напоследок. Как бы она не забыла! Конечно, немудрено забыть, коли так многое наперекосяк идет. Предатель-портрет из рук ушел, отец гнусного мальчишки исхитрился избегнуть могилы и вылил ведьмино змеиное зелье. Но теперь я покрасил шерсть – и все наладится!»

Василиск потрогал еще влажные волосы и сморщился. От краски пахло мерзко, но он знал, что терпеть осталось недолго. Конечно, в первые минуты будет больно… но еще больней станет людям, которые будут наблюдать страшную смерть своего «сына»! Наконец-то хозяйка сможет насладиться местью, а его, василиска, долг – служить ей, радоваться ее радостью и печалиться ее печалями. Ведь она дала ему жизнь. Не будет хозяйки – не будет и его.

Но она бессмертна! С ее могуществом, с ее ведьминской силой она непобедима!

Василиск начал размышлять о том, что ему предстоит. Главное – как можно скорей принять свой собственный облик, снова стать мягким яйцом-спорышком. Хозяйка тут же явится, чтобы забрать его к себе обратно, а потом придать ему новый образ.

Ему все равно, кем теперь придется обернуться… но какое было бы счастье, если бы напоследок удалось вволю наесться мышатины!

* * *

– …Да-да, самое действенное средство в любовных делах – это косточка-счастливка. Умница, что меня послушалась и поймала этого кота!

Голос Ульяны подействовал на бесчувственного Ваську будто ушат ледяной воды и мигом вернул сознание! Захотелось вскочить и дать деру со всех лап, однако он тут же обнаружил, что сеть по-прежнему сковывала его движения.

Далеко не убежит, схватят! Надо потихоньку послушать, о чем говорит Ульяна, и осторожно осмотреться – не удастся ли сбежать тайком?

– Жалко мне его, – проговорил кто-то, всхлипывая, и Васька с трудом узнал голос Любаши.

– Ну ты, милая моя, или кота черного жалей, или любовь свою, – презрительно воскликнула Ульяна. – Думаешь, жених-красавец долго тебя ждать будет? Не удержишь – скроется навеки!

– А как его удержать? – с придыханием спросила Любаша.

– Надо его одежду косточкой-счастливкой к своему платью пристегнуть!

– А может быть, есть какой-нибудь другой способ? – Любаша снова начала всхлипывать.

– Много их, но для тебя только этот годится, – решительно заявила Ульяна. – Это ж судьба, судьба! У жениха машина в точности как черная кошка – значит, его непременно нужно косточкой-счастливкой, вываренной из черной кошки, привораживать! Ты меня слушайся, девушка, и счастлива век будешь!

– Скажи, что именно я должна сделать? – спросила Любаша покорно.

– Первым делом воду вскипятить, – зачастила Ульяна. – Потом швырнуть в крутой кипяток черного кота – и варить до тех пор, пока мясо от костей отделяться не станет. Тогда на поверхность всплывет косточка-счастливка. Ею надобно подцепить одеяние любимой особы и к своему собственному пристегнуть. И все, любовь навеки приворожена!

– Такой котеночек хорошенький, – тяжело вздохнула Любаша. – Страшно подумать, что придется его заживо сварить.

– Ты давай не плачь, а воду ставь на огонь! – скомандовала Ульяна.

– Хорошо, – послушно проговорила Любаша, а вслед за этим послышался шум воды, которую наливали в кастрюлю.

Васька оцепенел.

Что-о?! Поставить воду?! Сварить?! Его сварить?!

Или речь шла о ком-то другом? О каком-то черном котенке? А он разве черный?

Покосился на свои бока.

Речь шла о нем. Это он – черный котенок. Он как сделался почему-то черным, так черным и остался!

Почему-то?! Понятно почему! Тут не обошлось без Ульяны и василиска! Ведьма задумала убить Ваську руками одуревшей от любви Любаши! И теперь единственное средство спастись – это успеть набросить на «Феррари» Королевича недоуздок, чтобы Любаша поняла: ее дурят, несусветно дурят!

Но как это сделать, если лежишь, накрепко опутанный сетью? И ее не распутать и не перегрызть, потому что даже повернуться невозможно. Да и зубы не такие уж острые, как, например, у…

Как, например, у мышей!!!

– Мыши серые, полевые-домовые, явитесь на помощь! – пробормотал Васька и зажмурился, даже не зная, что будет делать, если заклинание не подействует.

Но оно подействовало!

– Что велишь, котишко-оборотень? – послышалось рядом, и Васька, открыв глаза, увидел рядом свою знакомую мышь, а возле нее трех мышат.

Теперь это были отнюдь не беспомощные, слабо копошащиеся комочки, а самые настоящие мышки, хоть и маленькие.

– Пожалуйста, пусть кто-нибудь эту сетку перегрызет, а кто-нибудь побежит найдет рыжую козу, которая в роще белену топчет, и скажет ей, чтобы подобрала недоуздок, который я на дороге уронил. А потом пусть ждет меня около дома, – выпалил Васька – и тут же подумал, что задание дает, наверное, слишком сложное для крошечных мышиных мозгов…

Однако мышка-мать деловито кивнула, потом строго пискнула – и ее дети принялись прилежно грызть сетку, а сама мышка шмыгнула в какую-то почти незаметную щелку между стеной и полом – и исчезла.

Спустя несколько мгновений Васькины путы упали.

– Спасибо, – чуть слышно выдохнул он.

– Мы тебе еще не все долги отдали, котишко-оборотень, – пропищал один из мышат. – Понадобимся – только позови!

И все трое один за другим мгновенно прошмыгнули в норку.

Теперь надо было удирать и Ваське.

Он попытался последовать за мышатами, но эта норка оказалась слишком мала.

Что же делать?! Окно закрыто противомоскитной сеткой, пока ее продырявишь, время уйдет – схватят.

Стоп! Да ведь в коридорной двери есть кошачья дырка! Васька через нее уже пробирался ночью, он еще подумал тогда: «Ну, если я пока кот – значит, должен вести себя как кот!»

Должен вести себя как кот…

Его словно ударило по голове догадкой!

Вести себя как кот!

И Марфа Ибрагимовна сказала: «Да, кот есть кот. От себя никуда не денешься!»

Кот есть кот!

Конечно!!!

Васька даже зажмурился от потрясения. Он догадался! Теперь он знал, как справиться с василиском.

Но сначала – уничтожить морок!

Бесшумно, стараясь даже не дышать, Васька прошмыгнул в коридор, к кошачьей дырке – и нако- нец-то с наслаждением вдохнул свежий воздух свободы!

И чуть не упал, увидев грандиозный «Феррари», расписанный под черную кошку и припаркованный возле булочной. Королевич сидел, развалившись за рулем, и пялился в окно с бессмысленно-широкой улыбкой.

Странным показалось Ваське то, что на звезду никто не обращал внимания. Люди шли и шли мимо по своим делам. Ну, предположим, они такого же низкого мнения о творчестве Королевича, как Васькины родители, или вообще слыхом не слыхали его пения – но на этот потрясающий автомобиль они должны были хотя бы взглянуть!

Ничего подобного.

Понятное дело, это ведь морок! Морок, созданный только для Любаши. А Васька и рыжая коза Катька Крылова, которая не сводит с Королевича восхищенных глаз, видят его потому, что они оборотни!

Коза, глазевшая на Королевича, держала во рту старый недоуздок…

Ай да мышка! Все правильно поняла, все сделала!

– Удрал! – раздался вдруг злобный крик Ульяны, и Васька увидел, что ведьма и Любаша выскочили на крыльцо.

Времени терять было нельзя! Васька метнулся к козе-Крыловой, вцепился зубами в конец недоуздка, вырвал его из Катькиного рта и вскочил на капот черного «Феррари», а потом пробежал по нему так, чтобы недоуздок вытянулся во всю длину.

И спрыгнул наземь.

Королевич какое-то мгновение еще сиял бессмысленной улыбкой… но вдруг на месте «Феррари» сгустилась черная мгла, которая со свистом закрутилась вихрем, полетела к крыльцу – и окутала Ульяну, а потом как бы растворилась в ее теле.

Ведьма взвилась вороной, бестолково размахивая крыльями и оглушительно каркая.

А Любаша, которая вытаращенными глазами наблюдала исчезновение своего жениха-красавца, повалилась на крыльцо.

Наверное, упала в обморок.

Ваське совершенно не было ее жалко! Он только надеялся, что после этой истории Любаша поумнеет. И найдет себе нормального жениха, а не какого-то там Королевича, тем более нереального!

– Что ты натворил, Тимофеев! – завопила Катька Крылова. – Что ты наделал?!

– Я нас спасаю, не ори! – буркнул Васька и с опаской глянул вверх.

Ворона бестолково моталась в небесах, кидалась туда-сюда, то падая, то взмывая ввысь. Наверное, мгновенное разрушение морока не прошло для нее бесследно!

Ну что ж, она скоро соберется с силами. Значит, медлить нельзя!

– Мыши серые, полевые-домовые, явитесь на помощь! – заорал он во всю глотку.

– Я боюсь мышей! – взвизгнула Крылова.

– Домой хочешь вернуться? Придется потерпеть! – приказал Васька и наклонился к мышке, которая уже сидела рядом, весело поблескивая глазками-бусинками.

Крылова замерла, будто окаменела.

– Приказывай, котишко-оборотень! – пискнула мышка. – Все, что велишь, исполню! Мышиное племя – благодарное племя.

– Это хорошо, – пробормотал Васька. – Это очень хорошо, потому что мне понадобится помощь всего твоего племени.

И, поминутно косясь в небо, где все еще беспомощно трепыхалась ворона, он рассказал мышке, что нужно сделать.

– Хитер же ты, котишко-оборотень! – восхищенно пропищала она и исчезла в высокой траве.

– Я нич-чег-го н-не п-поним-маю! – проблеяла Крылова, выходя из ступора и обретая дар речи.

Васька видел заикающуюся козу в первый раз в жизни – и от души надеялся, что больше не увидит.

– Вот что, Крылова, – сказал он сурово. – Настал момент истины. Это есть наш последний и решительный бой. Или мы сегодня в людей превратимся, или не превратимся никогда. От тебя требуется одно – не мешать. И ждать меня!

И он побежал к роще.

Катька Крылова мигом оказалась рядом.

– Я одна не останусь, Тимофеев, даже не думай! – решительно проблеяла она. – Я тут с ума сойду! Побежали вместе.

– Ладно, – согласился Васька, рассудив, что, если Крылова окажется слишком далеко от него, она может и не расколдоваться в решающий момент. – Тогда беги вперед во‑он по той тропке и, как увидишь возле дороги заросли крапивы, стой и жди меня.

– А ты что, не побежишь? – подозрительно прищурилась Крылова.

– Я не могу бегать так быстро, как ты, не понимаешь, что ли? – прошипел Васька зло.

Катька Крылова растерянно моргнула и вдруг… предложила:

– Тогда садись ко мне на спину, я тебя повезу!

Васька чуть не рухнул где стоял.

Ну и ну… Вот это поступок! Крылова… Вот это боевая подруга!

Только ведь потом, когда все кончится, она Ваську не простит. Никогда в жизни не простит ему, что ехал у нее на спине!..

А главное, в этом нет никакой надобности. Как же он забыл, что, если нельзя лететь, можно перелетать!

– Спасибо тебе, Крылова, – сказал Васька. – Родина тебя не забудет. Но сейчас я сам доберусь.

Добежав до опушки, он взобрался на ближайшее дерево, раскачался на ветке – и пустился в свой стремительный перелет.

Внизу Крылова мчалась со всех копыт и почти не отставала от Васькиных прыжков-полетов.

* * *

Дивный аромат налетел внезапно.

Кот-мальчик вскочил с дивана, на котором валялся в ожидании превращения, и выскочил на балкон.

Не может быть… не может быть! Значит, хозяйка все-таки решила побаловать его напоследок?

Какое счастье!

От этого запаха закружилась голова.

Может быть, обычный кот и не почуял бы ничего, но он василиск! Он может и почуять мышей на таком расстоянии, и мигом домчаться до них!

Позабыв обо всем на свете, кот-мальчик вскочил на перила – и ринулся вниз.

Теперь он мог дать себе волю! Довольно изображать из себя человека! И если он пока не мог сбросить надоевшую безобразную человеческую оболочку, то все-таки некоторым своим способностям мог дать волю. Например, умению мчаться вперед с поразительной, нечеловеческой скоростью!

Люди шарахались в стороны – им казалось, что мимо проносится вихрь. Разглядеть что-то в клубах пыли, несущихся по улице, было совершенно невозможно. Правда, кто-то слышал какой-то вой, рык и свист, но подумал, что это ему просто почудилось.

Кот-мальчик орал, свистел, вопил, рычал от восторга. Близок, близок миг свободы от этой мерзкой личины, но сначала он насладится любимой едой. Он будет есть, есть, есть…

Город остался позади. Теперь кот-мальчик несся по обочине шоссе, с каждым мгновением приближаясь к тому месту, где он перевоплотился в человеческого детеныша. Здесь восхитительный запах сделался так силен, что у кота-мальчика совершенно помутился рассудок.

И вот он увидел серую массу, шевелящуюся у обочины дороги.

Мыши! Это были мыши! Они ждали его!

Испустив пронзительный жадный вопль, кот-мальчик метнулся вперед, и вдруг до него донесся голос, почему-то показавшийся знакомым.

– В крапиву! – крикнул этот голос, и, повинуясь ему, серая масса кинулась прочь от дороги, мгновенно скрывшись в траве.

Ну нет! Еда не сможет убежать!

Одним прыжком кот-мальчик оказался в гуще травы… и дико завизжал от невыносимой боли, которая пронзила тело и словно заживо содрала с него кожу.

Казалось, он очутился в середине костра! Его жгло как огнем, от боли глаза вылезли на лоб. Он бился, метался, орал, топча крапиву, пытаясь вырваться, однако запах еды по-прежнему кружил голову, опьянял, дурманил рассудок, мешал соображать.

И вдруг снова раздался тот же голос:

– Попался, самозванец!

Сквозь потоки слез, которые лились из глаз, кот-мальчик разглядел черного котенка, который сидел среди вытоптанных, измятых стеблей крапивы.

Это был тот самый котенок! Тот самый мальчишка! Да-да, он стал черным, но кот-мальчик отлично знал, почему это произошло.

Как этот мальчишка, этот котенок оказался здесь? Ишь, сидит – спокойненький такой! Неужели нарочно заманил противника сюда, чтобы заставить кричать от боли?

Ну так он сейчас сам закричит!

Кот-мальчик уставился в сверкающие ненавистью глаза котенка и призвал на помощь все могущество, которым наделила его хозяйка. Если он сумел поменяться с ним обличьем один раз, то сумеет и другой!

Его качнуло так, что он едва удержался на ногах, а потом окружающий мир начал расти, расти, стебли крапивы устремились вверх… и какое чудесное, блаженное ощущение он испытал!

Исчезла боль! Крапива не страшна его телу, покрытому шерстью, зато мальчишка… ох, как ему было больно!

* * *

Да, Васька думал, что сейчас умрет от этой боли, которая вдруг навалилась на него с такой силой, что он еле-еле сдержал крик. Может быть, даже закричал бы, если бы на него не смотрел с земли его враг – черный котенок, – и перед этим врагом он не мог, не должен был кричать.

Ничего, преодолеть боль – это еще не самое трудное. Куда труднее будет убить котенка.

Просто так взять, схватить его – и придушить. И тогда, чтобы спастись от смерти, василиск примет свой первоначальный, подлинный облик.

Васька хорошо помнил, как Марфа Ибрагимовна сказала:

«Чтоб его одолеть, надобно, чтобы он обратно в свое яйцо вернулся. В этот самый спорышок. Ну, тут нужно на него быстренько наступить да и раздавить. Но ты сначала заставь его наизнанку вывернуться и обратно в спорышок вернуться! Это он только по своей воле сделает, ни по чьей другой!»

Васька надеялся, что именно так и произойдет. И тогда ему только и останется, что наступить на спорышок и ждать появления Ульяны. Когда она увидит, что жизнь василиска под угрозой, она, конечно, согласится для его спасения превратить Крылову, которая топталась неподалеку, в девчонку.

Васька продумал все это очень хорошо. Он был уверен, что все получится. И все почти получилось! Благодарная мышь собрала свое племя, кот-мальчик примчался и угодил в крапиву, потом не выдержал боли и вернул Ваське его прежний облик, и теперь… осталась такая малость!

Просто схватить его и стиснуть пальцами горло.

Сжать горло маленького котенка…

Котенок что-то промяукал, но Васька не смог разобрать ни слова.

Он перестал быть оборотнем, а значит, перестал понимать речь животных, оборотней и нечистой силы, но… но и без этого было понятно, что сказал ему василиск.

Василиск насмехался над Васькой! Знал, что он не сможет убить котенка!

Ведь это значило как бы убить самого себя… того, каким он был только что, минуту назад! Убить того, кто был другом банника Кузьмича, и смотрел в зеленое око-омут Марфы Ибрагимовны, и слушал ее рассказ о том, как крепко любил ее барин… Убить того, кто сидел на руках у Любаши, и спасал ее от Королевича, и утешал дворового, и звал на помощь все мышиное племя…

Васька не сможет!

Не сможет…

Все пропало.

Время ушло. Поздно!

Вихрь пронесся в небесах, запищали, разбегаясь, мыши, истерически завизжала перепуганная коза Крылова – и перед Васькой сгустился черный вихрь.

Ульяна…

– Да ты осмелел, котишко-оборотень! – прорычала она. – Но ненадолго! Сейчас конец тебе придет! Раньше, пока ты был котом, я опасалась тебя убить, чтобы удачу свою не спугнуть, а теперь чего бояться? Теперь ты снова человеком стал! Теперь я все могу!

Она вскинула руки, лицо ее исказилось злорадной ухмылкой, и вдруг…

…вдруг Ульяна испустила такой дикий крик, что Васька сам чуть не заорал от ужаса, а черный котенок почти влип в землю.

Ведьма покачнулась и рухнула наземь. Лицо ее побледнело, глаза вылезли из орбит, губы посинели и безобразно вздулись. Руки покрылись черными пятнами.

Но не это было самым страшным. Самым страшным были шесть черных змеек, которые ползали по ее телу и кусали, кусали руки, ноги, шею, лицо…

Шесть змеек… шесть гадючат…

Мышка говорила, что гадючата стоят один за другого и мстят обидчикам.

Ульяна убила одного из семи змеенышей, и вот шесть его братьев явились отомстить за него.

Марфа Ибрагимовна предсказывала, что смерть придет к Ульяне от шестерых братьев… змеенышей! Вот что значило ее загадочное «з-з-з»!

А они-то с Кузьмичом голову ломали! Заколдованных, закопченных, заграничных!

Зомбированных, главное!!!

Наконец все было кончено.

На том месте, где только что лежала Ульяна, сомкнулись заросли крапивы, и Ваське стало так легко на душе, что он даже про боль от крапивных ожогов забыл.

Какая боль?! Ее можно перетерпеть! Главное, что Ульяны больше нет! Исчезла черная тварь, которая терзала его семью! И душа Марфы Ибрагимовны обрела покой!

Наверное, теперь ее портрет – это просто разрезанное на две части полотно. Как жаль, что больше не удастся с ней поговорить, заглянуть в колдовской зеленый омут…

Но она так хотела покоя!

Васька вздохнул, мысленно простившись с ней, и огляделся.

Что-то изменилось вокруг. Чего-то не хватало…

Не видно черного котенка! Василиск удрал?!

Нет! Вот он – серый комочек, спорышок. Вот он валяется. Он вернулся в свой собственный образ и надеется отлежаться в тишине…

Наверное, если бы здесь оказались колдун или ведьма, они были бы очень рады заполучить его в свои подручные. Ну а Васька не был ни колдуном, ни тем более ведьмой и хотел только одного: чтобы весь этот ужас поскорее кончился. Поэтому он просто взял да и наступил на спорышок.

Что-то глухо чпокнуло под ногой, и когда Васька снова посмотрел на то место, там уже ничего не было, кроме нескольких крупинок серой пыли. Да и ту почти сразу развеяло ветром.

Вдруг раздался визг – и из-под деревьев прямо на него вылетела Крылова.

Нет, не коза-Крылова! Это была Катька Крылова – обыкновенная девчонка в красном платье. Она бежала, взвизгивая и подпрыгивая от боли в изжаленных крапивой ногах.

– Тимофеев! – кричала она сквозь слезы. – Тимофеев!

Катька протянула вперед руки, и Васька решил, что она сейчас бросится ему на шею.

Ну что ж, это нормально! Они столько пережили вместе, и вообще… На самом деле Катька Крылова не такой уж пакостью оказалась. И не такой уж дурой.

И она все-таки довольно хорошенькая…

Однако никто на шею к Ваське почему-то не бросился. Хорошенькая Крылова сжала кулаки и сердито потрясла ими прямо перед его физиономией:

– Тимофеев, ну ты нашел, где нам в людей превращаться! Так бы и стукнула! Тут же крапива кругом! На мне живого места нет, и ты вообще на себя посмотри! Жуть, просто жуть! Я всегда говорила, что ты дурак, но чтоб до такой степени?! Я вот расскажу Борьке, он тебе… он тебя…

– Ты расскажешь Борьке, что была рыжей козой? – ошарашенно спросил Васька.

Крылова замолчала, будто ее выключили.

Васька вздохнул.

Вот только разборок с Борькой ему не хватало. Достаточно того, что придется перед родителями отвечать за все, что натворил василиск!

Но ничего, все уладится, Васька не сомневался. Он им расскажет, он объяснит… А потом, когда-нибудь потом, когда страхи улягутся и все Тимофеевы смогут вспоминать о случившемся без дрожи, они обязательно съездят в Змеюкино. И пригласят с собой папиного начальника Феликса, чтобы показать ему заброшенную конюшню. Вдруг она понравится Феликсу и он поставит там лошадей? Как же обрадуется дворовой!

Еще они, конечно, посмотрят старый дом. И заглянут в баньку, которая притулилась в заброшенном огороде…

А потом, решил Васька, надо будет зайти в деревенскую церковь и поставить свечку за упокой души банника Кузьмича.

Нет, две свечки.

Еще одну – за Марфу Ибрагимовну.

За ведьму Марфушку!

Содержание

Правнук ведьмы 5

Верни мое имя! 215

Примечания

1

Французские пословицы, эквивалентные нашим выражениям «называть вещи своими именами» и «ходить вокруг да около». Здесь и далее прим. автора.

2

Голландка – высокая старинная печь.

3

Le Petit Ceinture – «Маленький пояс» (франц.).

4

Так французы презрительно называли захватчиков немцев еще со времен Франко-прусской войны 1870–1871 гг. Слово boche – это сокращенное caboche (франц.) – башка. Иногда tкte de boche (голова боша) означало tкte de bois (деревянная голова).

5

Месседж – от франц. message – сообщение.

6

Каучу́к – одно из названий латекса, употреблявшееся в описываемое время.

7

Viride malum – зеленое зло (лат.).

8

Научные дисциплины, начинающиеся с «дендр», обычно исследуют жизнь деревьев в разных экологических системах и условиях.

9

Дендроид – от греч. δένδρον «дерево» – подобный дереву.

10

Цель оправдывает средства (лат.).

11

Гиппократ – древнегреческий целитель, врач и философ, живший в V–IV вв. до н. э. Его трактаты оказали значительное влияние на развитие этой науки. «Клятва Гиппократа» содержит основополагающие принципы, которыми должен руководствоваться врач в своей практической деятельности. Произнесение клятвы при получении врачебного диплома стало традицией.

12

Ungetüm – чудовище (нем.).

13

«Шпала» – знак воинского различия в Красной армии на петлицах до того, как их сменили погоны.

14

Каменка – печка в деревенской бане, сложенная из камней. На эту раскаленную печку плещут воду, чтобы поддать пару.

15

По старому стилю – 20 ноября, а по новому – день святого мученика Прокла отмечается 3 декабря.

16

Нападкой – то есть наклонившись через край ведра, кастрюли или бочки (старин.).

17

Подполянник – тот же домовой, только обитающий в подполе крестьянской избы. Вход в горницу, где всем заправляет домовой, подполяннику строго запрещен.

Коклюшки – деревянные палочки для плетения кружев. Считается, что если ночью слышен дробный перестук, то это кикимора (жена домового) коклюшками стучит, плетет паутинные кружева.

18

Так в старину называли колдуний и ведьм.

19

Братан – так в старину называли двоюродного брата.

20

Гайтан – так в старину часто называли шнурок для крестика.

21

Гадюка – живородящее пресмыкающееся: яйца развиваются и детеныши вылупляются в утробе матери, на свет появляются живые змееныши. Нередки случаи, когда гадюка пожирает их.

22

Недоуздок – деталь конской упряжи, ремешки, которые надеваются на голову лошади, а к ним прикрепляется уздечка или поводья.

23

Крашенка – простонародное название пасхального яйца.

24

Брательник – еще одно старинное название двоюродного или троюродного брата.

Content

Елена Арсеньева
Большая книга ужасов 91. Правнук ведьмы; Верни мое имя

Правнук ведьмы

Верни мое имя!

Примечания