Карин Маккэндлесс

Смерть в диких условиях. Реальная история о жизни и трагической смерти Криса Маккэндлесса

Посвящается Крису

Я оторвала себя от безопасного уюта жизни в состоянии определенности ради любви к истине – и истина вознаградила меня.

Carine McCandless

THE WILD TRUTH

© Copyright 2014 by Carine McCandless

Published by arrangement with HarperOne, imprint of HarperCollins Publishers.

© Copyright 2014 by Carine McCandless

© Антонова В.С., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Один из движущих мотивов книги заключается в том, что знаменитый и смертельный путь [Криса Маккэндлесса] в поисках приключений и открытий был, в значительной мере, продиктован желанием убежать от родителей. Эта тема знакома всем, кто видел экранизацию книги «В диких условиях» Шона Пенна, вышедшую в 2007 году. Однако книга Карин раскрывает причины действий Криса гораздо подробнее и убедительнее.

– Outsideonline.com

Трогательная сага, полная откровений.

– Boston Globe

«Смерть в диких условиях» – трогательная повесть о домашнем насилии, горе и выживании, а содержащиеся в ней точки зрения и откровения служат важным дополнением к истории, описанной в книге «В диких условиях».

– Newsweek

Невероятно честно и увлекательно. Все-таки это история Карин. Она честно делится успехами и неудачами в работе и отношениях, приходя к осознанию того, что пыталась найти во взрослой жизни то, чего ей не хватало в детстве: достоинство, силу и безусловную любовь.

– Publishers Weekly

«Смерть в диких условиях» – важная книга: она раскрывает историю, которая затронула тысячи читателей, а также поднимает тему ужасов домашнего насилия, скрытого за маской благосостояния и благопристойности.

– NPR.org

Мощная книга, которая подтвердит подозрения и предположения одних поклонников книги «В диких условиях» и пошатнет убеждения других. Для меня чтение этой книги напоминало поиск важного недостающего слова в середине кроссворда: как только эти буквы встали на место, ответы на пробелы вокруг них тоже выстроились воедино.

– Ева Холланд, Vela Magazine

Предисловие Джона Кракауэра

14 сентября 1992 года мне позвонил Марк Брайант, редактор журнала Outside. Его голос звучал необычайно оживленно. Минуя светские беседы, он рассказал, что́ только что прочитал в «Нью-Йорк таймс» и о чем не мог перестать думать.

СМЕРТЬ В ДИКОЙ ПРИРОДЕ: ТУРИСТ ЗАПИСАЛ ПЕРЕЖИТЫЙ УЖАС

В ПРОШЛОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ МОЛОДОЙ ТУРИСТ БЫЛ НАЙДЕН МЕРТВЫМ В ОТДАЛЕННОМ ЛАГЕРЕ НА АЛЯСКЕ. ОН ЗАСТРЯЛ ТАМ ИЗ-ЗА ТРАВМЫ. НИКОМУ ЕЩЕ НЕ УДАЛОСЬ ТОЧНО УСТАНОВИТЬ ЕГО ЛИЧНОСТЬ. ОДНАКО В ЕГО ДНЕВНИКЕ И ДВУХ ЗАМЕТКАХ, НАЙДЕННЫХ В ЛАГЕРЕ, РАССКАЗЫВАЕТСЯ МУЧИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ О ЕГО ОТЧАЯННЫХ И ВСЕ БОЛЕЕ ТЩЕТНЫХ ПОПЫТКАХ ВЫЖИТЬ.

В ДНЕВНИКЕ ГОВОРИТСЯ, ЧТО МУЖЧИНА, ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО АМЕРИКАНЕЦ В ВОЗРАСТЕ 20–30 ЛЕТ, ВОЗМОЖНО, ПОЛУЧИЛ ТРАВМУ ПРИ ПАДЕНИИ, ПОСЛЕ ЧЕГО ЗАСТРЯЛ В ЛАГЕРЕ БОЛЕЕ ЧЕМ НА ТРИ МЕСЯЦА. ОН ОПИСЫВАЕТ, КАК ПЫТАЕТСЯ СПАСТИСЬ, ОХОТЯСЬ НА ДИЧЬ И ПОЕДАЯ ДИКИЕ РАСТЕНИЯ, НО ПРИ ЭТОМ СТАНОВИТСЯ СЛАБЕЕ.

В ОДНОЙ ИЗ ДВУХ ЗАПИСОК ОН ПРОСИТ О ПОМОЩИ, АДРЕСУЯ ЕЕ ЛЮБОМУ, КТО МОЖЕТ НАТКНУТЬСЯ НА ЛАГЕРЬ, ПОКА ТУРИСТ ОБЫСКИВАЕТ ОКРЕСТНОСТИ В ПОИСКАХ ЕДЫ. ВО ВТОРОЙ ОН ПРОЩАЕТСЯ С МИРОМ.

ВСКРЫТИЕ, ПРОВЕДЕННОЕ НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ В ОФИСЕ КОРОНЕРА[1] ШТАТА В ФЭРБАНКСЕ, ПОКАЗАЛО, ЧТО МУЖЧИНА УМЕР ОТ ГОЛОДА, ВЕРОЯТНО, В КОНЦЕ ИЮЛЯ. ВЛАСТИ ОБНАРУЖИЛИ СРЕДИ ЕГО ВЕЩЕЙ ИМЯ, КОТОРОЕ, ПО ИХ МНЕНИЮ, МОЖЕТ ПРИНАДЛЕЖАТЬ ЕМУ. НО ОНИ ДО СИХ ПОР НЕ СМОГЛИ ПОДТВЕРДИТЬ ЕГО ЛИЧНОСТЬ, И ПОКА ЭТОГО НЕ ПРОИЗОЙДЕТ, ОНИ ОТКАЗЫВАЮТСЯ РАСКРЫВАТЬ ИМЯ.

Несмотря на то что статья вызвала больше вопросов, чем дала ответов, интерес Брайанта вызвала горстка загадочных деталей. Он поинтересовался, не захочу ли я расследовать трагедию, написать об этом обстоятельную статью для журнала Outside и желательно быстро. Я уже отставал от графика по другим проектам и начинал нервничать. Брать на себя еще один сложный проект со сжатыми сроками – так я бы только удвоил свои проблемы. Но эта история нашла отклик на глубоко личном уровне. Я согласился приостановить работу по другим проектам и заняться этим.

Погибшим туристом оказался двадцатичетырехлетний Кристофер Маккэндлесс, который вырос в пригороде Вашингтона и с отличием окончил Университет Эмори. Вскоре стало очевидно, что одиночная прогулка по диким маршрутам Аляски с минимальным запасом еды и снаряжения была весьма обдуманным поступком – кульминацией серьезного квеста, который Крис планировал в течение долгого времени. Он хотел испытать свои внутренние ресурсы чем-то значимым, без подстраховки, чтобы улучшить понимание таких важных вопросов, как аутентичность, цель и собственное место в этом мире.

Стремясь получить любую информацию о личности Криса, которую были готовы предоставить его родные, в октябре 1992 года я отправил письмо Деннису Бернетту, адвокату Маккэндлессов, в котором объяснил:

Когда мне было 23 года (сейчас мне 38), я тоже отправился в дикую природу Аляски в одиночестве с расчетом на длительное путешествие. Это озадачило и напугало многих моих друзей и родных (наверное, я искал настоящий вызов, своего рода внутренний покой и ответы на важные вопросы). Поэтому мне очень близка история Криса. Кажется, я догадываюсь, почему он считал своей обязанностью испытать себя в таком диком и неумолимом уголке страны. Если кто-нибудь из семьи Маккэндлесс захочет поболтать со мной, я был бы чрезвычайно благодарен.

В результате родители Криса, Уолт и Билли Маккэндлесс, пригласили меня в гости в Чесапик-Бич, штат Мэриленд. Когда я появился на пороге их дома несколько дней спустя, меня потрясло, насколько сильно они горевали, но они любезно ответили на все мои многочисленные вопросы.

В последний раз Уолт или Билли видели Криса или разговаривали с ним 12 мая 1990 года, когда они поехали в Атланту на его выпускной из Эмори. После церемонии он упомянул, что, вероятно, проведет все лето в путешествиях, а затем поступит в юридический вуз. Пять недель спустя он отправил родителям по почте копию документа с итоговыми оценками, сопроводив их запиской с благодарностью за подарки на выпускной. «Больше ничего особенного не происходит, но здесь постепенно становится по-настоящему жарко и влажно, – написал он в конце послания. – Передавайте всем привет от меня». Это были последние слова, которые от него услышали в семье Маккэндлесс.

Уолт и Билли отчаянно пытались узнать все, что можно, о действиях Криса с того момента, как он исчез, до тех пор, когда его истощенное тело обнаружили на Аляске двадцать семь месяцев спустя. Где он путешествовал и кого встречал? О чем он думал? Что он чувствовал? В надежде, что я смогу найти ответы на подобные вопросы, они позволили мне изучить документы и фотографии, восстановленные после его смерти. Еще они попросили меня разыскать всех, кого он встречал, кого я только смогу найти по этим материалам, и взять интервью у важных для Криса людей – особенно у его двадцатиоднолетней сестры Карин, с которой у него была необычайно близкая связь.

Когда я позвонил Карин, она была настроена недоверчиво, но проговорила со мной около двадцати минут и сообщила важную информацию для статьи о Крисе в количестве 8400 слов под названием «Смерть невиновного». Ее опубликовали на обложке январского номера журнала Outside в 1993 году. Несмотря на хороший прием со стороны читателей, у меня осталось чувство неудовлетворенности. Чтобы уложиться в срок, мне пришлось отправить ее в редакцию раньше, чем удалось изучить несколько заманчивых зацепок. Важные аспекты тайны остались неясны, включая причину смерти Криса и то, почему он так старательно избегал контактов с семьей после отъезда из Атланты летом 1990 года. В течение следующего года я занимался дальнейшими исследованиями и заполнял пробелы, чтобы написать книгу, которая была опубликована в 1996 году под названием «В диких условиях»[2].

К моменту начала моих исследований для меня стало очевидно, что Карин понимала Криса лучше, чем кто-либо другой, – возможно, даже лучше, чем Крис понимал самого себя. Поэтому я позвонил ей снова и спросил, не хочет ли она рассказать мне больше подробностей. Стараясь защитить пропавшего брата, она была настроена скептически, но согласилась, чтобы я приехал к ней домой недалеко от Вирджинии Бич и взял у нее интервью. После начала нашего разговора Карин поняла, что хочет мне рассказать достаточно многое, и отведенные два часа растянулись до следующего дня. В какой-то момент она поняла, что может мне доверять, и попросила прочитать несколько крайне откровенных писем, которые Крис написал ей. Она никогда и никому их не показывала, даже мужу и самым близким друзьям. Когда я начал читать, меня наполнили одновременно грусть и восхищение Крисом и Карин. Письма порой вызывали мучительные чувства, но они не оставляли сомнений в том, что заставило его разорвать все связи с семьей. Когда я наконец сел в самолет до Сиэтла, у меня кружилась голова.

Карин попросила меня не включать в книгу ничего из тех писем, которые она собиралась мне показать. Я пообещал выполнить ее пожелание. Нередко источники просят журналистов считать определенную информацию конфиденциальной или «не для протокола», и я уже несколько раз соглашался на такие просьбы. В этом случае мое обещание подкреплялось тем фактом, что я разделял желание Карин не причинять излишней боли Уолту, Билли, а также братьям и сестрам Карин от первого брака Уолта. Более того, я подумал, что смогу передать то, что узнал из писем, косвенно, между строк, не нарушая доверия Карин. Я был уверен, что смогу дать достаточно косвенных подсказок, чтобы читатели поняли, что в немалой степени поведение Криса, кажущееся необъяснимым, в последние годы его жизни на самом деле объясняется нестабильностью в семье Маккэндлесс в период его взросления.

Как оказалось, многие читатели действительно все понимали. Многие, но не все. Многие люди после прочтения «В диких условиях» так и не поняли, почему Крис поступил именно так. Не имея четких фактов, они пришли к выводу, что он был обычным эгоистом, непростительно жестоким по отношению к своим родителям, психически больным, склонным к самоубийству.

Подобные ошибочные предположения беспокоили Карин. Спустя два десятилетия после смерти брата она решила, что пришло время рассказать всю историю Криса, просто и прямо, не скрывая никаких душераздирающих подробностей. Она с большим запозданием поняла, что даже самые ядовитые секреты можно лишить возможности причинять боль, если вывести их из тени и вынести на свет.

Так она и пришла к написанию «Смерти в диких условиях» – мужественной книги, которую вы держите сейчас в руках.

Джон Кракауэр

Апрель, 2014 год

Пролог

Тот, кто не помнит своего прошлого, обречен на то, чтобы пережить его вновь..

Джордж Сантаяна,

Жизнь разума: Разум в здравом смысле

Дом на Уиллет-драйв выглядит меньше, чем я запомнила. Мама содержала двор гораздо лучше этого, но навязчивый вид разросшихся сорняков и запущенных кустарников кажется более уместным. Костяшки моих пальцев снова обретают цвет, когда я отпускаю руль. Я ненавижу этот гребаный дом. Двадцать три года мне удавалось держать себя в руках, проезжая мимо этих знакомых съездов с автострад Вирджинии. Несколько раз я боролась с искушением свернуть в сторону. Мне хотелось вызвать воспоминания о временах, проведенных с братом, по которому я ужасно скучаю. Но боль – жестокий похититель детских чувств. Узнав, чем закончилась история Криса, люди думают, что им понятна история всей нашей семьи. Но ведь они даже не подозревают, с чего она начиналась.

Когда-то тщательно ухоженный, теперь фасад дома выглядит заброшенным. Непокорные заросли остролистного падуба вонзались в фундамент, их ягоды напоминали капли крови, сочащиеся из кирпичей. Деревянный сайдинг провис, забытый и бледный, безжизненный, если не считать плесени, ползущей по его швам. Исчезли ухоженные клумбы. Передний двор теперь украшают случайно брошенные прохожими бумажки и бутылки. Как будто дом совсем истлел, износился за долгие годы, проведенные в главной роли в изнурительной пьесе.

Спазм в животе быстро переходит в тошноту. Сгорбившись, я выбираюсь на свежий октябрьский воздух и терпеливо жду. Но облегчение не приходит.

Бетонная подъездная дорожка пустая, разбитая, вся в пятнах. Но я понимаю, что дом не заброшен. Кто-то выкатил мусорные баки на улицу, а под навесом стоит «Харлей», аккуратно прикрытый. Его можно узнать по тому колесу, что виднеется из-под тента.

Пошатываясь, я возвращаюсь к своей «Хонде Пилот» и забираюсь внутрь, собираясь удрать. Но не успеваю я вставить ключ в замок зажигания, как в зеркале заднего вида появляется большой пикап «Шевроле» и приближается к подъездной дорожке. Из него вылезает женщина и начинает выгружать из кабины какие-то вещи. Она с подозрением разглядывает мой внедорожник, припаркованный перед ее домом, и я упрекаю себя за то, что не припарковалась на противоположной стороне улицы. Сделав несколько ободряющих вдохов-выдохов и набравшись сил, я снова оказываюсь у основания длинной, покатой подъездной дорожки. В ее взгляде читается вопрос, какого черта я там делаю.

– Здравствуйте! Меня зовут Карин Маккэндлесс. Я выросла в этом доме. – Я замечаю, как ее нахмуренные брови смягчаются в знак признания, и спрашиваю: – Вы знаете всю эту историю?

– Да. Ну, немного, – колеблется она.

Я поспешно предполагаю ее следующий ответ, пока иду вверх по склону.

– Можно мне зайти и поговорить с вами?

Она кладет сумку и пакеты на крышу грузовика и пожимает протянутую мной руку:

– Мэриан.

Мэриан высокого роста, приятной внешности, с крепким телосложением и уверенным рукопожатием. Ее длинные светлые волосы рыжеватого оттенка напоминают мне о Вайноне Джадд[3], а яркая красивая блузка и повседневный черный брючный костюм – как раз то, что ожидаешь увидеть на социальном работнике, которому мало платят. Среди изящных подвесок на ее шее висит более тяжелая цепочка с характерной серебристо-черной эмблемой Harley Davidson. Выражение ее лица теплое, но в то же время настороженное.

Я продолжаю:

– Я надеюсь, вы не против, если я немного осмотрюсь?

Она жестом показывает на взъерошенный двор и отнекивается:

– Ну, не знаю, что вам это даст. Он определенно выглядит не так, как в то время, когда вы здесь жили.

Повисает долгая пауза, и становится очевидно, что Мэриан не настроена принимать гостей. В конце концов она снова взглянула на мое исполненное надежды лицо и сдалась: «Ну, тогда дайте мне минуту, чтобы я выпустила собаку, пока она не описала весь дом». Она улыбается и говорит: «Он уже старый мальчик, мой Чарли!»

Пока мы идем по заднему двору, жилистый шоколадный лабрадор, опустив голову, изучает меня, не сводя с меня глаз. Из его седеющей морды вырывается безобидное рычание, похожее на ворчание старика, отвлеченного от привычных дел. Пока Чарли справляет нужду во дворе, он старается либо надежно опутать меня своим длинным поводком, либо находиться между домом и мной. Мэриан не обращает внимания на щели в ветхом заборе, то и дело принося извинения, пока освобождает мои ноги. «Просто Чарли может перепрыгнуть через него».

Пытаясь сохранить равновесие, я сканирую места, где мы с Крисом искали убежище. От огромного огорода, на котором мы каждое лето собирали бобы, не осталось и следа. Астры и хризантемы больше не украшают опавшие листья. Красиво оформленные клумбы, которые мама так тщательно выкладывала крупными камнями, теперь выглядят как кривозубые оскалившиеся рты, из которых вырываются рыжие узлы обреченных кустарников и сорняков. Железнодорожные шпалы, которые планомерно укладывали для создания ступенек между многоуровневыми клумбами, едва обозначают уклон двора.

Освободившись на время от клыкастого охранника Мэриан, я пробираюсь на более высокий уровень заднего двора. В левом углу – широкий склон, на котором мы с Крисом воображали себя археологами и где он в подростковом возрасте оттачивал свои недюжинные навыки рассказчика.

Наш район был построен посреди сложного скопления небольших холмов и долин, где столетиями ранее протекали мелкие реки, снабжавшие табачные плантации. Дома на нашей улице были построены вдоль русла обезвоженного ручья. Глядя на задние ряды соседских заборов, я все еще вижу забытый путь бегущих вод. И эти воды оставили после себя много интересного материала для будущих рассказов.

Я рассказываю Мэриан, как мы с Крисом тащили тележку, полную пластиковых лопат и ведер, а иногда и столовых ложек, взятых из ящика на кухне, и раскапывали один участок за другим, пачкаясь в грязи, стремясь найти реликвии прошлого. Мы не нашли ничего, что могло бы иметь значение для других. Но Крису казалось легендарным все, что мы раскапывали. Несколько самых крутых находок вошли в нашу секретную коллекцию. В перерывах между тем, как мы без труда находили повсеместно разбросанные устричные раковины, нас охватывал восторг, когда при раскопках нам попадались керамические черепки глазурованного белого фарфора. Подняв руки в знак победы, мы бежали к водопроводному крану и смывали с них грязь, пока не становился виден узнаваемый узор: изображения восточных домов в мягких сине-фиолетовых тонах. Потом мы рылись в коробке из-под обуви, в которой хранились наши сокровища, пытаясь сопоставить остатки, как кусочки пазла.

Больше всего мы гордились в те дни, когда удавалось собрать целую тарелку. Потом мы сидели и наслаждались своим достижением, глядя на место раскопок, пока Крис рассказывал замысловатые истории о том, как эти тарелки там оказались. Он рассказывал о древних китайских армиях – солдатах, на которых внезапно напали во время трапезы в палатке, беззащитных перед превосходящими силами. Тогда их тарелки разлетались вдребезги и падали рядом, а спустя годы их находил фантастический археологический дуэт – сэр Флэш и его младшая сестра, принцесса медведица Ву.

Место наших раскопок теперь было завалено кучами дворового мусора. Из соседнего двора доносился приятный аромат жимолости, и я вспоминаю, как перепрыгивала через забор и пыталась высосать нежный нектар из летних цветков.

В те дни, когда инстинкты заставляли нас бежать на большие расстояния, Крис брал меня с собой на пробежку по Брэберн-драйв в Резерфорд-парк, где все еще встречались активные ручьи. Мы бежали вдоль русла, промочив кроссовки в неудачных попытках перепрыгнуть через чистый холодный ручей в более широких местах, перепрыгивали камни, пели песни Beatles и разыгрывали сцены из наших любимых телешоу. Крису блестяще удавалось придумывать развлечения, и природа всегда была его первым выбором декораций. И даже когда выбранная сцена из «Звездного пути», «Бака Роджерса» или «Звездного крейсера “Галактика”» не требовала геройства, в моем воображении он всегда был моим защитником.

Пышное одеяло из английского плюща покрывает бо́льшую часть оставшегося верхнего уровня двора. Темно-зеленые листья растения когда-то скрывались за еще одним каменным бордюром, который уложили и поддерживали в чистоте как отхожее место для нашей шотландской овчарки. С ней мы любили играть часами напролет. Если Крис был капитаном наших приключений, Бак – или, как мама его официально записала в документах, лорд Бакли из Нарипы III – был его первым лейтенантом. Маленький солдат с большим характером, Бак регулярно срывал попытки нашей матери вырастить густой газон, вырывая пучки травы и кусая нас за пятки, – пастушьи инстинкты заставляли его бегать кругами вокруг нас с Крисом.

Теперь, готовая поделиться историями, Мэриан объяснила, что купила дом у моих родителей два десятилетия назад, чтобы вместе со своими маленькими сыновьями начать все сначала после того, как их дом сгорел дотла. Я не знала, что с тех пор, как мои родители продали его, прошло столько лет и что после этого дом не менял владельцев. Мэриан не стала раскрывать лишних подробностей об отце мальчиков, но из ее рассказа о том, что она работает допоздна, одна обеспечивает семью и что ей трудно следить за домом, я поняла, что нести весь этот груз на себе в одиночку было трудным, но необходимым решением, которое она приняла без колебаний. Она с нежностью рассказывает о сыновьях, которые заезжают в гости, помогают по хозяйству, когда могут, и об их будущих проектах. Она светится, когда речь заходит о путешествиях. Мэриан рассказала, что она отправляется в одиночные поездки на своем «Харлее» в любой день, когда хорошая погода совпадает с редким выходным на работе. Когда в ответ я рассказываю о своих одиночных походах в Шенандоа и о своем Kawasaki EX500, ей хватает любезности не осуждать меня за то, что я езжу на спортивном мотоцикле.

Толчком и визгом Чарли сообщает Мэриан, что он закончил, и она приглашает меня зайти с ними в дом, к моему большому удивлению.

Когда я захожу на кухню Мэриан, запах прокуренного помещения переполняет меня еще до того, как закрывается задняя дверь. Из-за аллергии на дым и желания поскорее выйти я пытаюсь сдержанно покашлять, но у меня не получается.

– О! Боже мой! Может, налить вам воды? – любезно предлагает Мэриан.

Я бросаю взгляд на россыпь стекла и керамики, которая перетекает из кухонной раковины на столешницу, чистую, но хаотичную. «Нет-нет, спасибо. Я в порядке». Наверное, состояние за пределами дома должно было подготовить меня к тому, что может ждать меня внутри. Тем не менее я польщена тем, что Мэриан пригласила меня в свой дом. У нее приятная и соблазнительная улыбка, и даже Чарли тявкает и вертится в предвкушении экскурсии по дому.

«Прошу прощения за беспорядок, – говорит она, прислоняясь к столу. – Просто я была так занята!» Бесчисленные кипы бумаг и почты были аккуратно разложены, и это наводит меня на мысль, что для каждой стопки у нее есть своя личность. Пепельницами заставлены все горизонтальные поверхности. Почти все вокруг меня, за исключением беспорядка, выглядит так же, как и тогда, когда я стояла здесь ребенком: планировка, шкафы, столешницы и кафель, даже техника та же самая.

– Помню, как мы с подругой Дениз готовили на этой плите печенье, – вспоминаю я.

Кажется, Мэриан нравятся мои путешествия назад во времени. Я вспоминаю фотографию со своим щенком – Баком. На ней мы растянулись на этом полу и крепко спим. Уютно устроившись на моей желтой толстовке, он был славным щенком. У меня на голове были косички. То фото сделано в день переезда в этот дом.

Мэриан ведет меня через главный этаж двухуровневого дома. Голубые обои с цветочным рисунком, которые я помню с детства, заменены слоем бежевого с кирпичным оттенком и песочными рисунками навахо. Мы спускаемся на два лестничных пролета в подвал, где у моих родителей был офис. Именно здесь мама проводила бо́льшую часть своего времени – часто в пижаме, пуховом жилете и тапочках, – усердно и быстро приступая к дневной работе сразу после пробуждения. Она променяла свои карьерные устремления на обещание светлого будущего, помогая отцу основать компанию User Systems Incorporated, аэрокосмическую инженерную и консалтинговую фирму, которая специализируется на разработке радаров воздушного и космического базирования. Долгие часы в этом подвале сделали их богатыми. Но не счастливыми.

Мама постоянно печатала и редактировала документы, делала копии, готовила и переплетала презентации. Еще до того как мы уходили в школу, она выпивала четвертую чашку кофе. В дополнение к офисной работе она была обязана бесконечно стирать, содержать дом в чистоте, поддерживать красоту во дворе и аккуратно подавать ужин. К тому времени, как мы с Крисом возвращались домой со спортивных тренировок и групповых репетиций, банки с яванским кофе сменяли бутылки красного вина. Так мама начинала глушить боль еще до папиного возвращения домой. В течение рабочего дня он встречался с авторитетными учеными в НАСА, заключал контракты с такими компаниями, как Jet Propulsion Laboratory, Northrop Grumman и Lockheed Martin, или читал лекции в Военно-морской академии.

Иногда, когда отец уезжал в длительную командировку, у нас выдавалось несколько спокойных дней. Однако в большинстве случаев, как только мы слышали, что его «Кадиллак» въезжает в гараж, мы с Крисом убегали и прятались. Он выкрикивал имена и отдавал приказы, как только открывал входную дверь. Он часто отчитывал маму, говорил, что к его приезду она должна быть при полном параде: короткая юбка, восьмисантиметровые каблуки, безупречная прическа и макияж.

Мы с Крисом выполняли много работы по дому и с возрастом стали приносить еще больше пользы, но мамина нагрузка все так же была огромной и сложной. В конце концов она обуздала свои амбиции и наняла горничную на неполный рабочий день, чтобы та помогала по дому. Но после этого «босс» обвинил ее в том, что она ничего не делает и вообще теперь у нее нет причин не следить за своей внешностью.

На самом деле она играла не менее важную роль в их бизнесе. Он никогда не признавал, как много она делала для их компании, но само это осознание, вероятно, и стало причиной его постоянных издевательств над ней. «Ты ничто без меня, женщина! – кричал он при любом проявлении ее непокорности. – Ты даже колледж не окончила! А я чертов гений! Я отправил первый американский космический корабль на Луну! Ты за всю жизнь не сделала ничего важного!»

Если бы наша мама была готова положиться на свою находчивость, она могла бы добиться чего угодно – даже устроить переворот. Сколько бы дипломов и опыта ни было у отца, она помогала ему достигать успеха. В очень юном возрасте я научилась распознавать самовлюбленных мудаков-шовинистов и поклялась, что никогда не буду с этим мириться. Как только стану достаточно взрослой, чтобы делать выбор.

Мама всегда выглядела красиво и собранно по вечерам, когда папа приводил домой деловых партнеров на ужин. От нас с Крисом тоже ожидали выступления на самом высоком уровне. Обычно под этим имелся в виду сольный концерт на фортепиано, скрипке или валторне, а также демонстрация наших последних академических и спортивных наград. Помню, как прямо перед одним из таких вечеров, когда мне было девять лет, я лежала у мамы под столом, корчась от боли. Казалось, будто внутри живота происходит такое движение, что кишечник вот-вот взорвется.

«Ш-ш-ш! Тихо! – шипела мама. – Я должна закончить дело до того, как твой отец вернется домой!» Она была полуодета, с бигуди в волосах и ужином в духовке. Когда я высказала мнение о причине моей агонии, она закричала: «Я сказала, помолчи, Карин! Иди к себе в комнату и ложись на живот! Скорее всего, это просто газы!» К счастью, насчет газов она была права. К несчастью, я научилась просто лежать и молчать.

Мэриан ведет меня обратно на один пролет туда, что считалось нашей семейной комнатой, где мы с Крисом демонстрировали архитектурное мастерство и строили сложные крепости. Мы разбирали свои кровати и освобождали полки, складывали книги по углам столов, чтобы закрепить простыни в виде потолка и одеяла на стенах. Не оставалось ни одной лишней подушки. Все они шли в дело для строительства коридоров и дверей. Иногда мама с папой разрешали нам ночевать в этом жилище. Крис читал мне на ночь книги при свете походной лампы. Обычно попкорн подавали ближе ко сну, особенно если телевизор использовался в качестве внутреннего оформления крепости.

Сегодня рядом с большим диваном стоит антикварная напольная пепельница на пьедестале. Вместе с пеплом остаются следы аммиака. Ковровое покрытие было свернуто, без сомнения, из-за того, что старина Чарли слишком часто не дожидался выхода на улицу. Крепежные планки по краям плинтусов остались открытыми.

«Смотрите под ноги, – предупреждает Мэриан. – Я скоро буду менять ковролин». Она уворачивается от рядов острых гвоздей, ведя меня по коридору в спальню и небольшую ванную. «Сейчас я использую эту комнату просто как кладовку», – говорит она, открывая дверь. Я бросаю быстрый взгляд на то, что когда-то было моей спальней в течение короткого времени, в раннем подростковом возрасте.

– У вас все еще появляются пещерные кузнечики? – спрашиваю я.

– Ой, еще бы! – восклицает Мэриан, и мы обмениваемся гримасами отвращения.

Тот факт, что в нашем доме всегда было чисто и аккуратно, не помешал этим противным насекомым проникнуть на полузатопленный первый этаж и подвал под ним. Создание, которое казалось результатом демонического союза между пауком и обычным полевым сверчком, – эти бесстрашные существа идеально сочетались с плюшевым коричневым ковровым покрытием и скорее атаковали, чем избегали, любую крупную движущуюся цель. Каждое утро мне приходилось охотиться и убивать по четыре-пять этих отвратительных ублюдков, прежде чем спокойно собраться в школу.

Мы с Мэриан направляемся в просторную прачечную, которая располагалась на одном из маршрутов для побега на улицу. Я в очередной раз поразилась мощи бытовой техники эпохи семидесятых, когда она показала ту же стиральную машину и сушилку, которыми мама учила меня пользоваться. Новый холодильник стоит там, где была наша морозильная камера, в которой хранилось мясо для маминых ужинов и бутылки папиного джина.

Возвращаясь через холл, мы проходим мимо шкафа, через который можно было добраться до узкого пространства под лестницей. «Обычно мы с Крисом здесь прятались», – подумала я и, совершенно того не осознавая, произнесла вслух, пока не заметила встревоженное выражение на лице Мэриан.

Поднявшись по лестнице и вернувшись на уровень кухни, Мэриан поднимается еще на один пролет к спальням. Внезапно мои кожаные ботинки наливаются свинцом. Я отвожу взгляд, когда меня захлестывают эмоции, а затем плавно и текуче стекают по моей щеке.

– Почему он их так ненавидел? – осторожно спрашивает Мэриан. – Я читала книгу о вашем брате и смотрела фильм. Почему ему пришлось уйти вот так? У вас были настолько ужасные родители?

Я вздыхаю от невинности ее вопроса. Его мне задавали слишком много раз, слишком много людей. Это невежество, основанное на лжи, которую я помогала поддерживать, лжи, которую я когда-то считала необходимой. «Честно говоря, – мой голос срывается, – по сравнению с реальностью книга и фильм получились чрезвычайно добрыми».

В те дни, когда мы недостаточно быстро улавливали настроение родителей и пропускали звуки хлопающих дверей и криков, мы с Крисом были обречены принимать на себя основную тяжесть битвы родителей.

В один из дней их спор начался со шквала взаимных оскорблений, затем папа гонялся за мамой по дому и швырял ее повсюду, пока она в конце концов не приземлилась на кровать в гостевой комнате… Как оказалось, отец планировал задушить ее до смерти…

– Дети! Дети! Помогите! Посмотрите, что ваш отец делает со мной! – выкрикивала мама между вдохами.

– Дети! Идите сюда сейчас же! Посмотрите, что ваша мать заставляет меня делать! – таково было его жалкое оправдание.

Я кричала на него, чтобы он остановился, и пыталась оттолкнуть его от нее. Крис – на три года старше и мудрее (из-за своих собственных травм) – быстро оттаскивал меня, пока я не научилась наблюдать за выяснением отношений издалека. Мы были вынуждены наблюдать, а потом ждать. Мы ждали, боясь того, что может случиться – не только с мамой, но и с нами, – если мы уйдем до того, как получим разрешение. Мы рано усвоили этот урок: если ты не успел убежать до того, как медведь тебя учуял, лучше всего просто замереть на месте. В конце концов папа отпускал маму без извинений, и она падала в дверном проеме вместе с нами.

– Простите, дети, – кричала мама, когда папа уходил, – но, когда я забеременела Крисом, я застряла в браке с вашим отцом…

Помню, как Крис отчаянно плакал, считая себя виноватым в том, что родился на этот свет, и прося прощения за то, что доставил столько проблем.

Ненависть друг к другу родителям нужно было дополнительно подкреплять, когда конфликт между ними стихал. Без всяких сомнений, после этого в памяти всплывали воспоминания о нашем с Крисом последнем чудовищном преступлении детства: о том, как мы забыли что-то сделать по дому, или о том, когда мы дразнили друг друга, ссорясь из-за печенья «Орео», – тогда нам говорили выбирать оружие для наказания. Папа и мама ждали нас внизу, прямо за столовой, у лестницы. Мы с Крисом, как обычно, проходили по коридору и заходили в папин гардероб.

Взявшись за руки, мы просматривали ассортимент его ремней, пытаясь вспомнить, какие из них причиняют меньше всего боли, у каких пряжек нет острых краев. Если мы выбирали неправильный ремень, он тащил нас обратно и сам выбирал гораздо более подходящий вариант.

– Поторапливайтесь, черт возьми! – ревел он, расплескивая джин из стакана.

Сделав свой выбор, мы шли обратно по коридору: я тяжело дышала, а Крис пытался меня утешить: «Не волнуйся. Скоро все закончится». Отец заставил нас встать на четвереньки вместе, бок о бок, а затем стянул с нас штаны…

Хлесткие удары кожей были резкими и быстрыми между нашими воплями. Никогда не забуду, как вытягивала шею в поисках снисхождения и видела только выражение садистского удовольствия, зажигавшееся в глазах отца, и его ужасающую улыбку – как у наркомана в кульминации своего кайфа. Мама смотрела на это, как мне казалось, боясь вмешаться, но в то же время с определенным удовлетворением, как будто она была жертвой, наблюдающей за вынесением приговора. Мы получали то, что заслуживали. Мы разрушили ее жизнь тяжестью своего существования, заманив ее своим появлением в ад.

Когда папа заканчивал, кстати продолжительность наказания варьировалась в зависимости от степени его опьянения, мы обычно возвращались в комнату Криса и прятались под его кроватью-чердаком, пока нас не позовут ужинать. Пока мы ели бифштекс и картофельное пюре, разговор шел обо всем, кроме дневного конфликта: чему мы учились в школе, какие крупные контракты они недавно заключили, насколько мы умны, насколько они богаты, о будущем ремонте в доме или о предстоящих семейных каникулах. Единственным подтверждением только что произошедших событий были уклончивые истории о том, как другие дети слишком остро реагировали на такие вещи и разбалтывали о них знакомым, а потом их разлучали друг с другом и отправляли в приемные семьи.

Папе хватало хитрости, чтобы не оставлять следов на коже, которые были бы заметны посторонним. Никто из родителей, казалось, не подозревал о более глубоких эмоциональных ранах, которые они нам наносили. «Не драматизируйте вы так, – говорили нам. – Если следов не видно, то никакого насилия не было». Мы должны были быть благодарны за все те блага, что у нас были в жизни. Из новостей мы знали, что нам живется лучше, чем многим детям, и думали, что большинство семей похожи на наши. Это было нашей нормой, и мы к ней привыкли.

– Эй, с вами все в порядке? Не хотите подняться? – Мэриан возвращает меня в реальность.

– Простите. Да, спасибо, я в порядке, – отвечаю я не слишком убедительно. – Слишком много воспоминаний.

– Не сомневаюсь, – соглашается Мэриан, – но ведь бывает полезно вернуться к некоторым вещам?

Меня тронуло, что она готова сопроводить меня через весь этот катарсис, и я следую за ней наверх.

Первая открытая ею дверь вела в мою комнату. Я показываю, где у меня стояли кровать и туалетный столик – с коллекцией мягких игрушек в детстве, с коллекцией косметики и средств для волос в подростковом возрасте. За следующей дверью была комната Криса.

– Может быть, вас оставить на несколько минут наедине с собой? – заботливо предлагает Мэриан.

– Нет, все хорошо, спасибо.

Я прекрасно знаю, что совершенно не смогла бы сдерживать эмоции, если бы осталась одна в этом пространстве.

Я показываю Мэриан, где у Криса были койка и игровой стол, заставленный сотнями армейских фигурок. Миниатюры из зеленого пластика, казалось, оживали, когда он описывал мне сражения, и я убедила себя, что он блестящий стратег. В итоге место искусственной зоны боевых действий заняли полноразмерный матрас и рабочий стол.

Я втайне испытываю облегчение, когда Мэриан решает не показывать мне гостевую комнату. «У меня там вся глажка – сплошной беспорядок!» Она смеется. С главной спальней то же самое – не было никаких причин переносить экскурсию в личное пространство Мэриан. Единственным приятным воспоминанием, которое у меня осталось об этой комнате, был один легендарный день, когда наш кот, получив пинок от отца, забрался в его шкаф и методично помочился во все его ботинки. В тот день мы с Крисом прониклись большим уважением к коту породы русский голубой, которого мы назвали Пагом.

Мэриан провожает меня обратно на передний двор, мы обмениваемся номерами мобильных телефонов и адресами электронной почты. Я обнимаю ее и благодарю за то, что она дала мне шанс вновь посетить это место, вспомнить хорошее и плохое.

Прежде чем отъехать от обочины, я представляю, как Крис бежит ко мне по улице, Бак наступает ему на пятки, а я с секундомером в руках подбадриваю его, чтобы он побил свой последний личный рекорд в беге. При последнем взгляде на двор вспоминается, как мы строили снежные крепости, хранили замороженные боеприпасы в скрытых бункерах, готовясь к внезапному нападению других соседских хулиганов, которые в этот день прогуливали школу.

Место, которое поначалу показалось мне заброшенным, теперь выглядит как очень расслабленный дом. Измученный тем фарсом, который разыгрывался на протяжении большей части двух десятилетий, он больше не обязан поддерживать какие-либо впечатления, не обязан скрывать какие-либо грехи. Он такой, какой есть. Возможно, он выглядит не так красиво, зато теперь живет в мире, и я ловлю себя на том, что завидую. Я наблюдаю, как дом становится все меньше и меньше в зеркале заднего вида, пока наконец не исчезает.

Часть 1. Достоинство

…Я хочу подойти к ним и сказать: «Остановитесь, не делайте этого – она не та женщина, он не тот мужчина! Вы сделаете то, что и представить себе не можете, вы будете мучать детей, вы будете страдать так, как вы себе не могли представить, настолько, что захотите умереть». Я хочу подойти к ним там, в лучах позднего майского солнца, и сказать это… но я этого не делаю. Я хочу жить. Я беру их, как бумажных кукол мужского и женского пола, и ударяю ими друг о друга в районе бедер, как осколками кремня, как будто высекаю из них искры, и говорю: «Делайте то, что собираетесь, и я расскажу об этом».

Шэрон Олдс,

Я возвращаюсь в май 1937 года, Золотая клетка

Глава 1

Комната родителей была довольно большой для дома среднего класса эпохи шестидесятых в Аннандейле, штат Вирджиния. Он был просто, но элегантно оформлен в сине-белых тонах. Светлый ковролин выглядел плюшевым и теплым, но на ощупь был колючим из-за «скотчгарда», который защищал его от пятен. Квадратные края прочной мебели из тикового дерева были бесшовными и гладкими. Вскоре после моего седьмого дня рождения, всего за несколько дней до поступления во второй класс, я сидела на белой кровати, скрестив ноги вокруг плюшевой игрушки, выбранной в любимцы в тот день, и пыталась заплести волосы длиной до плеч, пока мама складывала белье. Как это часто бывало, я погрузилась в раздумья, любуясь картиной на мамином комоде. Это изображение показалось мне особенным не только потому, что в нашем доме было очень мало фотографий, но и потому, что оно выглядело как что-то из сказки. На портрете в розовых тонах сияла моя мать с прекрасной улыбкой на безупречном лице, с пышным начесом, в платье и жемчугах, напоминая сказку о Золушке. Рядом с ней стоял прекрасный принц. Его добрые глаза радушно встречали зрителя, укрывая за своими широкими плечами.

– Кто это, мам? – спросила я.

Она подняла глаза от стопки одежды, и я не могла понять, чем вызвано ее озадаченное выражение лица: тем, что я наплела из волос, или морем носков, которые она пыталась сопоставить. «Что?»

– Тот мужчина на фотографии, – я указала пальцем. – Кто это?

Она опустила руки по швам, наклонила голову и дала мне ответ, которого я не ожидала услышать: «О Карин, не говори глупостей. Это твой отец!»

Хотя та мама, которую я знала, редко улыбалась и носила другую прическу, на фотографии явно была она. А вот отца было совершенно невозможно узнать. Я смотрела на незнакомца, который явно любил мою мать. Я представила, как его руки мирно покоятся на ее талии. Его голова слегка наклонена к ней, как будто она вот-вот повернется и скажет что-то важное.

Более десяти лет спустя Крис расскажет мне, какая история на самом деле стоит за этой загадочной фотографией. Благодаря Крису, другим членам семьи и собственным воспоминаниям со временем я собрала воедино всю историю.

В начале 1960-х, еще до моего рождения, мама была красивой молодой студенткой-танцовщицей. Совсем недавно она окончила среднюю школу и покинула маленький городок Айрон Маунтин, штат Мичиган, ради жизни мечты в достатке и престиже, которая, как она верила, ждала ее в солнечном Лос-Анджелесе. Ее звали Вильгельмина Джонсон. Друзья звали ее Билли.

Моя мать была третьей из шести детей, родившихся в трудолюбивой, но малообеспеченной семье. Братья и сестры делили одну спальню в крошечном домике, который построил их отец в обширном сосновом лесу. Я помню, что дедушка Лорен был опытным туристом, со слишком худым на первый взгляд телом, кожей, которая казалась слишком толстой, и сигаретой, постоянно тлеющей в правой руке. У него были великолепные волосы – пышные темно-каштановые волны с серебряными прядями, ниспадающими прямо назад, исчезая за ушами. У него был нежный и добрый голос, когда он говорил со мной, с братом или с дикой природой вокруг своего дома, и становился резким, когда критиковал мою бабушку Вилли – за избыточный вес, за накопившийся беспорядок или за лень. Бабушка – вдумчивая женщина, у которой всегда были заняты руки: то она вязала крючком, то мастерила поделки для следующего церковного базара или подарки для своих многочисленных внуков, – рявкала в ответ ровно настолько, чтобы дать ему понять, что она его услышала и решила проигнорировать.

Помню, как часто мама рассказывала о своем трудном детстве. Что у них было очень мало денег, как ей приходилось выносить всю тяжесть бабушкиной агрессии, которая направляла ее против ненастоящего нападавшего. Но еще она рассказывала, как находила утешение на лесистых тропах, куда она водила туристов верхом на лошадях в рамках семейного бизнеса, и об утешении, которое ей приносили мирные снегопады долгой зимы.

В восемнадцать лет Билли была яркой и энергичной, но в то же время наивной. Она думала, что уроки танцев, которые она брала в Айрон Маунтин, помогут ей построить карьеру, но после нескольких безуспешных попыток развить свой талант в бурлящей столице развлечений Калифорнии однажды она вместе с соседками по комнате подала заявление на должность стюардессы. Хоть ее хрупкая фигура и соответствовала строгим требованиям авиационной индустрии той эпохи, ее рост не соответствовал ее авантюрному духу. Не боясь тяжелой работы и преисполненная решимости добиться независимости, она разработала запасной план, используя превосходные навыки набора текста, и получила работу секретаря в Hughes Aircraft. Там она познакомилась со своим новым боссом, Уолтом Маккэндлессом.

Уолт был уважаемым лидером в своем подразделении и быстро поднимался по служебной лестнице. В течение десятилетия после того, как советские ученые запустили спутник, космическая программа США получала хорошее финансирование, а операция Хьюза в Калифорнии приобретала огромные масштабы – она стала эпицентром усилий по доказательству американского господства в космосе. Уолт отлично справлялся со своим высоким положением. Он был хорошо образован, трудолюбивый работник и талантливый джазовый пианист с голосом, от которого дамы на светских мероприятиях в нерабочее время падали в обморок. К тому же он был женат. У него было трое детей, а еще один был на подходе. Билли привлек его успех. Уолт это заметил.

Я могу представить своего отца таким, каким, должно быть, видела его моя мать. Входя в комнату, он подчинял себе всех присутствующих, его притягательные карие глаза заставляли их отвести взгляд. Но когда он смеялся, у него слезились глаза, из-за чего он выглядел гораздо менее властным. Он делился знаниями о книгах, мировой истории, музыке, путешествиях и науке. Он знал, как приготовить идеальный омлет и как сделать так, чтобы его ровный певучий голос был слышен всей пастве. Его вспыльчивый характер приковывал внимание. За ним следили, как за извергающимся вулканом, поражаясь его интенсивности, торопясь убраться с его пути. Людям хотелось сделать все, что в их силах, чтобы угодить ему, они заставляли себя работать все усерднее и усерднее, чтобы он кивнул в знак того, что он впечатлен.

И я могу представить маму такой, какой, должно быть, видел ее мой отец. В нее было легко влюбиться. Она была талантливой домохозяйкой, которая могла воскресить выброшенный на улицу обеденный стол и подать вкусную и полезную запеканку, приготовленную из остатков еды за неделю. Когда она каталась на коньках, ее танцевальный опыт был виден в каждом элегантном движении запястья или плавном повороте на льду. Когда родители танцевали вместе, движения отца тоже становились грациозными, настолько хорошо она его вела. Она была утонченной, решительной и неизменно преданной – хотя и не тому человеку.

Хотелось бы думать, что им лучше знать. Хотелось бы думать, что они пытались остановить себя. Будучи на восемь лет старше и хорошо зная о своем влиянии, Уолт немедленно воспользовался этим преимуществом. Билли – достаточно взрослая, чтобы понимать, насколько это неправильно, но достаточно юная, чтобы позволить желанию взять верх над совестью, – охотно продолжила роман. Уолт убедил ее, что собирается уйти от жены Марсии, как только придет время. Проблема, сказал он Билли, заключалась в том, что Марсия отказалась дать ему развод. Он настолько далеко зашел, что некоторое время снимал отдельную квартиру, чтобы убедить Билли, что он пытается освободиться от брака. Но, по правде говоря, Уолт не собирался разводиться с Марсией – или позволить Марсии развестись с ним.

История Уолта и Марсии была долгой, к тому же эта женщина сильно отличалась от Билли. Марсия была тихой по натуре и склонной избегать конфликтов. Она была из маленькой семьи с волевыми, но в то же время преданными, любящими родителями. Она была на несколько месяцев старше Уолта и росла вместе с ним в маленьком городке Грили, штат Колорадо, примерно в восьмидесяти километрах от Денвера. Они начали встречаться, когда Марсии было всего семнадцать. Несмотря на то что Уолт проявлял признаки агрессии во время и до свадьбы, Марсия рассказала, что он ни разу не причинил ей вреда, пока они не поженились.

Марсия была воспитана на ценностях своего сообщества, основанного как своего рода утопия, место, где все, кто дышал местным воздухом, избегали алкоголя, вместе молились и создавали крепкие семьи. У нее были все основания полагать, что ее возлюбленный с детства хотел того же, что и она, поэтому, когда отец спросил ее в день свадьбы, действительно ли она хочет этого, она ответила «да».

Однако к тому времени, когда Уолт и Билли начали свои отношения, Марсия уже устала от его неосмотрительных поступков. Однажды, когда она забирала из химчистки вещи Уолта, которые сдавал он сам, то обнаружила в одном из карманов его пиджака удостоверение личности Билли. Когда она озвучила свои подозрения, по ее воспоминаниям, они были встречены мерзкой смесью оскорблений, угроз и насилия – все это Марсия и трое ее маленьких детей, Сэм, Стейси и Шона, могли легко предвидеть. Только что родилась еще одна дочь, Шелли. Семейная жизнь, которую представляла себе Марсия, превратилась в далекую мечту.

Роман продолжился и в следующем году, когда Уолт с присущим ему высокомерием стал выставлять напоказ свои отношения с Билли, не утруждая себя их отрицанием и даже подстраивая моменты, когда Марсия видела это воочию. Однажды, когда Марсия и Уолт ужинали вместе, Билли зашла в ресторан с несколькими своими друзьями. Она была на восемь лет моложе Марсии, которая узнала Билли по удостоверению личности в куртке Уолта. «Привет, Уолт», – застенчиво сказала Билли, улыбаясь прямо Марсии, когда та проходила мимо.

Вскоре после этого инцидента она впервые сказала Уолту, что собирается уйти от него, и пыталась добиться развода в течение следующих нескольких лет. Но Уолт обладал властным характером, когда дело касалось женщин, присутствующих в его жизни, и ему необходимо было вызвать у них чувство, будто они попали в ловушку и остаются под его контролем. Когда Марсия демонстрировала свою решимость довести дело до развода, он все чаще прибегал к физическому насилию. Марсия родила еще одного сына, Шеннона, всего за три месяца до того, как Билли родила моего брата Криса в феврале 1968 года.

В отчаянной попытке защитить свою репутацию Билли заказала портретную съемку для себя и Уолта и отправила фотографию в газету «Айрон Маунтин» в качестве послесвадебного объявления. Они казались идеальной парой, а Билли – воплощением успеха, ярким примером того, что возможно в жизни за пределами ограничений ее маленького родного городка в Мичигане. Она зашла настолько далеко, что отправила своей семье фотографии, на которых они с Уолтом вместе путешествовали, утверждая, что это был их медовый месяц. Конечно, брак мог существовать только в ее воображении, но она лгала себе достаточно долго, чтобы ложь окружающим не стала ее второй натурой. Она училась у мастера.

Уолт приобрел дом для второй семьи с Билли, маленькое бунгало в пляжном стиле на Уолнат-авеню, и распределял свое время между двумя жилищами. Марсия тихо пыталась найти средства для завершения развода, а Уолт тем временем продолжал свое деспотичное правление над ее жизнью и ее детьми. Шона вспоминает, как он испугал ее во время одного такого инцидента, когда Шеннону был всего год. Тирада, которую отец обрушил на ее маму, привела к тому, что Марсия снова осталась одна, ухаживала за встревоженными детьми и получила новую травму. Будущий визит к врачу подтвердит, что Уолт сломал Марсии позвонок.

Я родилась через три года после Криса, в июле 1971 года. Напряжение в жизни Билли начало спадать, и постепенно обещания Уолта стали казаться не такими эфемерными. Он проводил больше времени с нами и уделял больше внимания Билли. Кроме того, она была более занята, чем раньше, потому что теперь ухаживала за двумя маленькими детьми, Уолтом и начала заниматься продажей косметики Jafra.

Отец продолжал все рассказывать Марсии о моей маме. Марсия говорит, что, когда он оставлял ее на две недели из каждого месяца, ей давали понять, что он у своей второй семьи. Он гордился тем, что произвел на свет столько отпрысков, и не видел причин скрывать от нее других своих детей. На самом деле он представлял, как мы все в итоге поселимся вместе под одной крышей, и, чтобы убедить Марсию, отметил, что моя мама готовит фантастическое мясное рагу – наименее удачное кулинарное достижение Марсии, – но сказал, что соус для спагетти у Марсии получается намного лучше. Марсия вспоминает, что в ответ она съязвила: «Я не знала, что ты мормонский фундаменталист, Уолт».

Две семьи не стали бы жить в одном доме, но отец держал специальную телефонную линию в кабинете дома с Марсией, к которой никому не разрешалось прикасаться. Все дети постарше знали, что эта телефонная линия предназначена для Билли.

Марсия захотела уйти и снова взялась за преподавание, чтобы накопить денег. Отец появился в день выплаты жалованья и попросил ее чек. «Он уже в банке», – объяснила Марсия, продолжая готовить ужин для своих детей.

– На нашем счете? – спросил мой отец.

– Нет, на моем, – сказала Марсия в присущей ей сдержанной манере. Папа наказал ее, но в итоге выиграла она – деньги остались на ее счете, на ее имя.

Моя мать знала о Марсии гораздо меньше, и для меня остается непонятным, во что она действительно верила, а во что она просто решила поверить. Еще я не знаю, начал ли мой отец вести себя агрессивно и угрожающе по отношению к моей матери до или после рождения Криса. Он утверждал, что работал в другом городе и отсутствовал дома по две недели ежемесячно, когда жил с Марсией. Но секретарше отца, Кэти, надоела ее роль в этом фарсе. Когда однажды моя мама позвонила в офис по поводу ее заказа в Jafra и упомянула командировку Уолта, Кэти сказала ей, что Уолт не уезжал из города. На мамины слова о том, что она, должно быть, ошибается, Кэти ответила, что смотрит прямо на него. Последний обман мой отец оправдал очередной ложью – он придумал нелепую историю, чтобы воззвать к состраданию моей матери, сказав, что не может бросить Марсию, потому что у нее рак в последней стадии.

Между отцом и обеими женщинами неоднократно происходили подобные встречи. Некоторые из них приводили к яростным конфликтам, от других просто отмахивались из страха, разочарования или удобства. Но для любого, кто хотел увидеть правду, было очевидно: Уолт не бросал Марсию.

Со временем обе женщины в жизни моего отца вынужденно смирились с ситуацией двоеженства. Папа даже оставил Криса с Марсией, пока мама рожала меня. Несмотря на то что обе женщины редко оказывались в одном месте в одно и то же время, все их дети стали проводить вместе время в различных комбинациях. Марсия иногда присматривала за Крисом, а дети Марсии навещали нас на Уолнат-авеню.

Затем, в одно прекрасное летнее утро 1972 года, стук в дверь начал вплетать еще одну нить в это разрастающееся полотно. Мама вспоминала, как столкнулась лицом к лицу с судебным приставом. Возможно, мой отец никогда бы не бросил Марсию, но Марсия снова решила уйти от него – и на этот раз она была полна решимости довести дело до конца. Она подала на развод и указала адрес на Уолнат-авеню в качестве места, где Уолт должен был получить повестку. Просматривая исковое заявление, мама дошла до раздела, где были перечислены иждивенцы: Сэм, Стейси, Шона, Шелли, Шеннон… и Куинн Маккэндлесс. Имя Куинн стало неожиданностью. Билли, конечно, знала остальных детей и неоднократно приглашала старших к себе домой. Но, конечно же, у Марсии не мог родиться другой ребенок, о котором Билли бы не знала. Она бы знала. Уолт сказал бы ей. Мама немедленно посадила трехлетнего Криса и меня в машину и поехала к дому Марсии. Там она увидела, как Марсия во дворе наблюдает за игрой пятерых своих детей и держит на бедре шестого малыша. Согласно исковому заявлению, Куинн родился незадолго до Рождества 1969 года.

Доказательств постоянных измен отца было слишком много, чтобы их игнорировать, и мама пришла в ярость. Она даже собрала нас с Крисом и отправила к своим родителям в Мичиган. Но следуя схеме, которая впоследствии стала слишком знакомой, она вскоре простила папу и забрала нас. Отец настаивал, что Куинн – не его ребенок.

Маме было проще поверить ему.

Незадолго до того, как Марсия подала на развод, Уолт избил ее настолько сильно, что тринадцатилетний Сэм вызвал полицию. Когда они приехали, то просто попросили папу уйти и не возвращаться. Но Марсию больше не беспокоило отсутствие защиты со стороны полиции или следующий угрожающий поступок Уолта. Это не имело значения, потому что она уходила. Она продала дом, собрала всех шестерых детей и вернулась домой в Колорадо. Потом папа получил работу, из-за которой перевез маму, Криса и меня в Вирджинию. Две семьи теперь разделяло расстояние, но мы были тесно переплетены и всегда будем.

Тогда и в последующие годы я знала своих сводных братьев и сестер только как веселых, крутых товарищей по играм, которые забирали меня, играли со мной и Крисом, а затем уезжали до следующего раза. Маленькой девочкой, сидя на маминой кровати и играя руками со своими выгоревшими на солнце кудрями, я ничего не знала об этой загадочной истории.

Я принимала то, что иногда у нас была большая семья, а иногда нет. Во втором случае мы с Крисом становились партнерами в борьбе со злыми силами мира. Когда наша семья увеличивалась, мы напоминали семейку Брэди[4], но криков было гораздо больше. Мы отправлялись на групповые прогулки с папой и мамой, к нам приезжали родственники и друзья. Однажды мама сшила всем девочкам одинаковые зеленые платья для вечеринки, в тон своему. Мы все присутствовали на этой вечеринке, и у всех нас были одинаковые причудливые прически. Шона вспоминает, что чувствовала себя особенной, как будто ее наконец включили в особенный список благодаря этим продуманным подаркам от Билли, а еще красивой. Для завсегдатаев вечеринок мы были любимой и тесно сплоченной семьей. Но особенно Шона запомнила то, как ее мачеха попросила вернуть платья после вечеринки.

Когда друзья спрашивали, в каком классе учился Шеннон, мама говорила, что его оставили на второй год, чтобы объяснить, почему они с Крисом учились в одном классе. Иногда наши родители заявляли, что один из нас или даже несколько – не биологические члены семьи. Обычно так объяснялось происхождение Куинна. Родившись между Крисом и мной, он выступал в роли изобличающего доказательства. Уровень боли и замешательства у меня и моих братьев и сестер зависел от возраста и способности понимать.

Где-то на этом пути мама стала сообщницей отца. «Твой отец так добр, что заботится о Куинне, – говорила она мне. – Хотя вообще-то он не обязан». Она уточняла, что любой заметит, насколько Куинн похож на «хорошего друга» Марсии. По правде говоря, было очевидно, что у Куинна папин подбородок, смех и дар приковывать внимание всех присутствующих.

Летом, когда мне исполнилось семь, папа арендовал дом у своего друга и коллеги Теда Паундера в Альтадене[5]. Он работал руководителем проекта по программе запуска Seasat 1 – первого спутника, предназначенного для дистанционного зондирования океанов Земли с помощью радара с синтетической апертурой, – и тогда все дети могли проводить время вместе.

Мне было безумно радостно, когда все мои братья и сестры оказывались одновременно в одном месте. В плохие для родителей дни девятнадцатилетний Сэм, самый старший из всех, расчетливый и ответственный, исполнял роль отца и водил нас всех в бассейн. Восемнадцатилетняя Стейси, креативная и заботливая, заменяла мать. Пятнадцатилетняя Шона была милой, услужливой, типичной девчонкой – ей всегда больше нравилось красить ногти, чем копаться в грязи вместе с остальными. Четырнадцатилетняя Шелли, дерзкая и великолепная, была папиной дочкой во многих отношениях и в то же время всегда могла направить свою энергию на любовь и защиту тех, кто был для нее важнее всего. Десятилетний Шеннон был сильным и веселым, но вскоре стал замкнутым и злым, а вдобавок очень чувствительным. Крис, которому тоже было десять, всегда возглавлял банду в одном авантюрном начинании за другим. Восьмилетний Куинн был покладистым и нежным, мальчишкой до мозга костей, невероятно милым.

В семь лет, когда я уже несколько раз слышала, что Куинн на самом деле не мой брат, я втрескалась в него по уши – и это без труда заметили старшие дети. Однажды вечером мы устроили дома танцы, и Шелли без устали дразнила меня каждый раз, когда я краснела от того, что Куинн брал меня за руки и начинал кружить.

Тем летом мы почти каждый день плавали в большом бассейне на заднем дворе. Мы ходили под парусом на остров Каталина на судне мистера Паундера. Мы ездили в Диснейленд, где наслаждались свободой, отвлекаясь от мыслей о родителях, а в дни, когда у нас ничего не было запланировано, мы пускались в долгие походы по окрестностям. Сэм и Стейси работали, поэтому смогли провести в летнем доме всего пару недель. Визит Шоны также был сокращен, потому что она заболела мононуклеозом, и ее отправили обратно к Марсии. Так что остаток лета мы равнялись на Шелли. Под ее длинными рыжими волосами и безупречными веснушчатыми щеками скрывался суровый внутренний мир. Унаследовав папины зеленые глаза и его решительный нрав, она была не из тех, кто готов мириться с плохим поведением нашего отца и своей мачехи, не высказываясь в пределах слышимости их обоих. «Пойдем-ка мы все выйдем на улицу… опять», – многозначительно говорила она, когда обстановка накалялась. Когда мы ходили ужинать и папа говорил всем, что они будут заказывать, Шелли громко говорила: «Нет, я не хочу греческий салат. Я буду “Цезарь”». Папа с ней не спорил.

Из всех его детей Шелли, казалось, больше всех обожала нашего отца – хотя это обожание могло быстро превратиться в ярость. Снаружи, возле цветника Паундеров, я подслушала ее рассказ Крису о том, как она часами сидела у открытого окна у них дома в Колорадо и смотрела на клумбу с бархатцами, ожидая, когда приедет папа, ведь он обещал приехать в тот день. Но папа не приезжал, и она начинала ненавидеть сам вид бархатцев. Она демонстрировала свою неприязнь к цветам, отрывая бутоны и бросая их в патио. Оранжевые и красные лепестки огненным пятном покрывали бетон.

Кастинг был завершен. Каждый знал свое место, каждому были даны свои реплики. Восемь детей стали статистами в шоу с ограниченным доступом к сценарию. Нам всем пришлось разгадать эту тайну в свое время. Был заложен фундамент для длительного спектакля, который резко противоречил правде.

Глава 2

Объединенная методистская церковь Святого Матфея находилась всего в трех милях от Уиллет-драйв. Быстрая поездка торопливым воскресным утром, но долгая прогулка для детей девяти и двенадцати лет.

– Гляди сюда, Карин! – восклицал Крис, протягивая руки. – Если бы мы поехали на машине, то слишком быстро проехали бы мимо всех этих разноцветных листьев и почувствовали бы только запах папиных сигарет!

Я прекрасно понимала, что из-за смены времен года у Криса начиналась невыносимая аллергия, и была благодарна ему за то, что он указал на позитивные стороны ситуации. Хоть и было всего девять утра, день уже выдался долгим.

Крис первым услышал крики тем утром и пришел меня разбудить.

– Карин, просыпайся, быстрее! – шептал он, стаскивая с меня одеяло.

– Что? Который сейчас час? – спросила я, все еще в полусне.

– Скорее. Пойдем в мою комнату.

Он потащил меня за руку, и я, спотыкаясь, выбралась из кровати. Несколько мягких игрушек упали на пол вместе с одеялом. Когда мы пробирались от двери моей спальни к его, крики снизу накалили воздух в коридоре так, что обожгли мои все еще сонные чувства.

– Мы должны отправиться в церковь через час. Не думаю, что они пойдут, – сказал Крис. – Оставайся здесь, – он кивнул в сторону своей кровати. – Я принесу нам что-нибудь на завтрак.

– Нет, не спускайся туда, – я попыталась его отговорить. – Я не настолько голодная.

– Все в порядке, – заверил он меня. – Они над чем-то работают. Они в подвале. Я сейчас вернусь.

Вскоре он пришел с двумя бутербродами с арахисовым маслом и вареньем и парой банок кока-колы. Мы сидели на кровати, завтракали и пытались определить тему сегодняшней битвы. Что-то о неуважении папы к маминому труду над каким-то предложением, которое нужно было сделать на следующий день. Они работали в сжатые сроки, и это означало, что сегодняшние разборки придется ограничить, по крайней мере, пока они не закончат.

– Пошел ты! – крикнула мама, захлопывая дверь кабинета и топая в прачечную. Когда мы услышали, как барабан стиральной машины снова начал набирать обороты, она вернулась в подвал, и все продолжилось.

Это воскресное утро было немного необычным в том смысле, что конфликты обычно подавляли до тех пор, пока враждебность не выплеснется на стол за завтраком. Тогда объявлялось временное перемирие, чтобы мы переоделись из пижам в одежду для похода в церковь и вышли на задний двор, чтобы сфотографироваться в своих строгих костюмах. «Улыбнитесь! Сейчас же!»

Мы с Крисом всегда покорно надевали маски идеальных маленьких детей в идеальной семье.

На этих фотографиях Крис выглядел как крошечный джентльмен. На нем был выглаженный и накрахмаленный костюм, а волосы были аккуратно причесаны. Только его вызывающий взгляд угрожал раскрыть правду. Я, с другой стороны, в платьях с оборками и бантиками, улыбалась по требованию отца.

– Иди одевайся, встретимся у входной двери, – сказал Крис. Я знала без лишних вопросов, что мы с братом все равно должны пойти в церковь.

Когда я спустилась, то увидела, что он ждет меня и держит в руках мою куртку.

– Держи, она холодная, – сказал он, бросая ее мне.

Мы хорошо знали маршрут. Когда мы проезжали мимо мирных домов наших соседей на Уиллет-драйв, мы видели только людей, которые выгуливали собак или сгребали листья. Но, приблизившись к церкви, мы увидели другие семьи, и они тоже направлялись в церковь Святого Матфея.

Мы сидели на уроках воскресной школы, которые раньше вели наши родители, и слушали, как новый учитель говорит о Боге. Затем мы направились в церковь, поприветствовав по пути преподобного Смита. Пожав нам руки, он выжидающе огляделся в поисках наших родителей. Но не успел он расспросить нас о том, где они, следующий в очереди пожал ему руку, и мы с Крисом поспешили занять свои места.

Мы чувствовали себя в безопасности, стоя среди прихожан. Ситуация была знакомой и правильной. Мы спели The Old Rugged Cross и Rock of Ages, и тепло текстов окутало нас, когда мы смотрели, как другие послушники зажигают свечи на алтаре. В комнате пахло сосновой смолой и цветами, но больше всего – духами всех женщин, которые нанесли их на себя слишком много. Мы тихо сидели и слушали проповедь преподобного Смита о воле Божьей, истине и мирной красоте, воплощенных в жизни.

Мне казалось, что преподобного Смита всегда окружает святое сияние. Я много думала о его описании Бога и о том, какое отношение этот Бог имеет ко мне. Эта концепция всегда казалась мне странной. Был ли Бог таким, как описывал его преподобный? Я представляла себе неземное существо с длинной бородой, от которого исходит белый свет и тепло. Или Бог подобен Волшебнику из страны Оз, всемогущему и доброму, пока не начнешь ему перечить? Или Бога нужно бояться? Похож ли он на моего отца? «Я – Бог! – кричал он. – Мои слова и поступки не могут быть неправильными!»

Я посмотрела на Криса, который выглядел серьезным, как и всегда в церкви. Я знала, что он, как и я, был очарован идеей чистой и безусловной любви Отца, существующей где-то за пределами нашей реальности. Мы обсуждали то, во что верили, а иногда духовность затрагивала более личные вопросы. В один из вечеров мама сообщила нам, что дядя Фил умер. Дядя Фил технически не был нашим дядей, он был мужем Эви, женщины, которая заменяла нам бабушку. Дядя Фил был добрым и милым и всегда показывал нам забавные фокусы. Тогда я впервые столкнулась со смертью. В ту ночь, когда мы узнали о дяде Филе, Крис увидел, что мне грустно, и позволил мне лечь рядом с ним, свернувшись калачиком. Мы лежали в его кровати и сравнивали, как мы видим рай и ангелов, гадая, что дядя Фил может делать там, наверху, с Богом, и нравится ли Богу, когда у него из-за ушей вытаскивают четвертаки или карты, которые каким-то образом появляются и исчезают. В руках у меня был сувенир от Фила, который я крутила в руке.

– Что ты с ним делаешь? – спросил Крис.

– Мне его дал дядя Фил, – ответила я.

– Главное – это не вещи, которые он нам дал, Карин, – мягко сказал он. – Главное – это воспоминания. К ним нельзя прикоснуться. Все, что ты можешь потрогать руками, – это просто фигня.

Сидя с Крисом на деревянной скамье в церкви, я задумалась, прав ли он. Мы приняли причастие, когда его передали по кругу, и когда сухой кусочек хлеба и сладкий виноградный сок коснулись моего языка, я подумала: «Это же тоже вещи, но они имеют большое значение».

После службы мы спустились в общественный зал. Проходя мимо портретов членов клуба, выстроившихся вдоль коридора, я увидела свою семью такой, какой другие члены клуба, должно быть, видели нас на наших праздничных снимках из Olan Mills: милые и улыбчивые дети, счастливые родители, идеальная семья для рождественской открытки.

Я подумала, что мы выглядим как семья Дениз Баркер. Дениз была моей лучшей подругой и жила прямо через улицу от нас. Именно во время игр после школы и ночевок у нее дома я поняла, что происходящее у нас дома, возможно, было не так уж нормально и, вероятно, не в порядке вещей. В ее доме всегда было безукоризненно чисто, как и у нас, но тихо. Я, правда, не понимала, насколько буйный у меня характер, пока очень милой и сдержанной матери Дениз не пришлось несколько раз предупредить меня, что, если я не сбавлю громкость, у нее не будет иного выбора, кроме как отправить меня обратно домой. Мы с Дениз уходили к ней в комнату, изо всех сил стараясь удержаться от хихиканья. У нее было два старших брата, которые много играли в футбол, а Дениз брала уроки фортепиано. Они всей семьей ходили в церковь каждое воскресенье и молились перед каждым приемом пищи, даже если это был понедельник в «Макдоналдсе». Отец Дениз был инженером с высшим образованием, он работал в той же сфере, что и мой отец, и их профессиональные пути время от времени пересекались. Мне было интересно, что отец Дениз думает о моем: что он такой же выдающийся муж и отец, как и ученый? Всякий раз, когда я видела, как мистер Баркер воспитывает детей, меня поражало, насколько разумно и сдержанно он себя при этом ведет. Выражение его лица менялось с обычного дружелюбного на нечто суровое, но не угрожающее. Он действительно разговаривал со своими детьми и слушал, когда они отвечали. И они не боялись ответить. Мне это было совершенно чуждо. Я умерила свою общительность и проводила как можно больше времени дома у Дениз. Я уверена, что брак ее родителей не был идеальным. Но я никогда не слышала, чтобы они говорили что-то плохое друг другу или кому-либо из детей – о другом родителе.

Самым примечательным для меня было то, как ее родители смотрели друг на друга. Я поняла, как должны выглядеть искреннее восхищение, уважение и доброта.

Они не скрывали гордости за то, что закладывают в своей семье и чего добиваются в своих детях.

Мы с Крисом наконец-то пришли в общественный зал, где пахло пончиками Krispy Kreme, – это была моя любимая часть походов в церковь. Крис протянул мне две десятицентовых монеты, как обычно делала мама. Я положила их в зеленую пластиковую корзину и достала из коробок со сладкой вкуснятиной один с корицей и один в сахарной пудре. Когда я поочередно откусывала от обоих пончиков, чтобы добиться идеального сочетания, я услышала, как другие родители спрашивают Криса, где наши.

– Ой, мы сегодня с друзьями, – ответил он одному из них. – Их нет в городе, мы пришли с соседями, – сказал он другому.

Те с улыбкой сказали: «Что ж, передавайте родителям привет».

Мы надели куртки и выдвинулись домой.

– Хочешь пойти через лес? – спросил Крис. Именно этого я и хотела. Сделав крюк по дороге домой, мы задерживались хотя бы на время. К тому же Крис всегда подбадривал нас, когда мы были в лесу. Больше всего он любил, когда наша семья отправлялась в поход по Шенандоа, и он часто придумывал для пейзажей такие подписи, будто готовил фоторепортажи для журнала National Geographic. Крису нравилось рассматривать разные виды растений, животных и насекомых, которых он раньше не видел на тропе, и показывать те, которые узнавал. Ему нравилось прогуливаться вдоль небольших ручьев, слушать, как журчит вода, и искать водовороты, где можно понаблюдать за пескарями, снующими среди камней.

Во время одного похода в Шенандоа, когда мы отдыхали у водопада, ели батончики из гранолы в шоколаде и смотрели, как вода бьется о камни внизу, он сказал: «Видишь, Карин? Это чистота природы. Она может быть суровой в своей честности, зато она никогда не врет».

Казалось, что комфортнее всего Крису на открытом воздухе, и чем дальше от типичного окружения и темпа нашей повседневной жизни, тем лучше. Наши родители никогда не ссорились по пустякам, когда мы всей семьей отправлялись в поход или на кемпинг, однако было непривычно обходиться целую неделю без их ссор, которые ввергали их в негативное состояние опустошения и отчаяния. Создавалось впечатление, будто в отсутствие другого выбора, кроме как сосредоточиться на природе, все становятся сосредоточенными и умиротворенными. Внимание наших родителей было направлено на поиск следов пожара на деревьях, на то, чтобы не сбиться с тропы, на раздачу спреев от насекомых, батончиков, бутербродов и леденцов через определенные промежутки времени, а также на поиск лучшего места для того, чтобы разбить палатку до наступления темноты. Они научили нас, как правильно зашнуровывать походные ботинки и правильно подбирать носки, чтобы не повредить ноги. Они показали, какие листья безопасно использовать вместо туалетной бумаги, а какие наверняка в будущем доставят много неприятностей. Мы узнали, как очищать воду для употребления, если найти безопасный источник не удается, и как сберечь ту чистую воду, которая у нас остается.

По ночам мы собирали камни, чтобы сложить из них кольцо вокруг костра, сухие дрова и длинные веточки, чтобы запекать зефир и делать «сморы»[6], которые мама всегда носила в рюкзаке. Папа пел глупые, бессмысленные песни, от которых мы смеялись, и рассказывал о звездах. «Ну, давай, папа, – умоляла я. – Ты столько всего знаешь о космосе, расскажи, существуют ли инопланетяне? Ну пожалуйста!» Папа загадочно улыбался и уклончиво отвечал: «Космос огромен, Карин. Мы смогли исследовать лишь крошечную его часть. Может быть, они действительно существуют, а может быть, и нет. Может быть, они живут среди нас, а мы даже не знаем об этом!»

Позже мы с Крисом сворачивались калачиком в палатке, забравшись в охотничьи спальные мешки зеленого и темно-синего цвета с мягкой подкладкой. На ней был узор из уточек. В особенно холодные ночи мы застегивали их вместе, и Крис шептал: «Карин! Ш-ш-ш. Послушай… Я почти уверен, что снаружи палатки ходит инопланетянин». В зависимости от настроения и уровня шума в лесу я либо впадала в панику, либо смеялась.

Хотя дорога от церкви до лесной рощи была совсем не похожа на Шенандоа, Крис извлек из нее максимум пользы. Он рассказал мне о разных деревьях, и мы собирали листья, упавшие с каждого из них. Мы искали пустые панцири цикад, которые пели нам все лето. Жуки всегда забирались на деревья, прежде чем сбросить кожу для новой жизни. Нам нравилось рассматривать их старые доспехи, сваленные в кучу на земле.

Несколько недель спустя папа уехал по делам. Его не было пару дней, и в доме поменялась атмосфера, напряжение спало настолько, что оно стало едва ощутимо. Мы с мамой испекли шоколадное печенье, и я тайком откусила кусочек теста, хотя она предупредила меня, что это вредно.

– После того как печенье будет готово, – объявила мама, – мы отправимся на небольшую охоту за домом.

– В каком смысле? – спросила я.

– Мы найдем место, где можно поселиться втроем.

– Без папы? – спросил Крис.

– Да, без папы. Только мы втроем. Я хочу вытащить нас отсюда. Мы не должны больше так жить.

Мы с Крисом вытаращили глаза и обменялись взглядами. «Наконец-то!» – подумали мы, но ни один из нас не осмелился произнести это вслух.

– Я была у адвоката, – продолжила мама. – Я хочу уйти от вашего отца.

С теплым печеньем в руках мы забрались в «Субурбан» и поехали по городу, с нетерпением ожидая увидеть таблички с надписью «Сдается в аренду» перед домами поменьше на улицах, расположенных достаточно далеко. Крис сел впереди. Он записывал номера телефонов и рассказывал о друзьях, живущих неподалеку от того или иного места.

– Смотри, мам, здесь есть качели! – я указала пальцем.

– А здесь есть баскетбольное кольцо! – сказал Крис, когда мы проезжали мимо другого.

– Посмотри на эту клумбу, – сказала мама, качая головой. – Что за несуразица! Можно оживить ее и посадить несколько петуний.

Перед следующим домом она сказала: – Знаю, что выглядит он не очень, но представьте, что с ним можно сделать! Нужно только нанести свежий слой краски на оконные рамы, двери, возможно, на ставни. Дом заиграет новыми цветами, и мы заполучим его по выгодной цене.

Она выглядела сильнее с каждым километром. Глаза и плечи приподнимались, а в голосе слышалось возбуждение, когда она рассказывала о встрече с адвокатом Дорин Джонс.

Когда мы вернулись домой, Крис сложил своих армейцев так, чтобы их было легко собрать, а я разложила мягкие игрушки. Блокнот с номерами телефонов арендодателей лежал рядом с телефоном, с мамиными пометками о том, кому она оставила сообщение. Когда папа вернулся, мама сказала ему, что разводится с ним и что мы втроем переезжаем. Завязалась грандиозная ссора, и папа избил маму скорее словами, чем руками: «Ты такая тупая, Билли! У тебя даже нет высшего образования. Я уж позабочусь о том, чтобы ты не нашла хорошую работу, а сама ты ни за что не вытянешь детей одна!» Он счищал с нее все сильные стороны, пока не обнажилась ее неуверенность в себе. Затем он преподнес соль в банке из-под сахара. Он подарил маме дорогой сувенир из поездки, и она все забыла.

В следующий раз, когда папа уехал, мы снова отправились на поиски дома. И еще раз после этого. Дорин говорит это, Дорин говорит то – мама то и дело щебетала о последней встрече с адвокатом. С каждой поездкой Крис проявлял все меньше интереса к записи телефонных номеров арендаторов, пока совсем не перестал брать с собой блокнот.

К тому моменту я уже теряла терпение из-за маминой нерешительности. Я упаковывала в маленький красный виниловый чемоданчик предметы первой необходимости: любимую пижаму и мягкие игрушки, пару упаковок печенья Pop-Tarts и объявляла, что ухожу. Я доходила до конца улицы, а потом понимала, что за мной никто не идет. Тогда я возвращалась домой, но не заходила внутрь, а забиралась в «Субурбан» и лежала, пока кто-нибудь за мной не выйдет. «Если бы я умела водить, – возразила я, – то уже уехала отсюда».

Иногда мама дольше сохраняла свой настрой развестись с папой, и нас с Крисом вызывали на беседу с обоими родителями, чтобы обсудить важные вопросы. «Оба скажите, с кем вы хотите жить. Нам нужно знать это прямо сейчас», – говорили они. Ответить правильно было невозможно. Выбранный родитель самодовольно смотрел на другого, торжествуя, а тот кричал на Криса и меня за то, что так жестоки и неблагодарны, ведь они стольким пожертвовали ради нас. Этот призыв явиться и принять решение звучал часто и всегда заканчивался одним и тем же.

Но когда мы повзрослели, а бомба развода была запущена в воздух, мы поймали ее и сохранили в живых, перебрасывая ее из угла в угол. Мы обсуждали вслух с родителями, какая это замечательная идея, по нашему мнению, подталкивая их наконец довести дело до конца и облегчить всем жизнь этим взрывом. Все это время продолжались поиски дома. Со временем мы с Крисом стали относиться к поездкам по городу именно как к поездкам по городу. А когда мы стали достаточно взрослыми, чтобы одним оставаться дома, мы вообще отказывались от этих поездок.

– Ладно, дети, я скоро вернусь. Я видела несколько отличных вариантов в Мантуе. Вот увидите! – мама была в восторге, хотя мы ее уже не слушали.

Моя старшая сестра Стейси всегда говорила, что ее жизнь началась в тот день, когда Марсия забрала ее с братьями и сестрами у Уолта. У них было не так много денег, а Уолт не всегда выплачивал алименты. С той дистанцией, которую Марсия установила между ними и Уолтом, он потерял над ними контроль, а деньги остались единственным оставшимся оружием против бывшей жены. Марсия трижды связывалась с властями, чтобы снова получать от Уолта деньги.

Помимо дохода от работы Марсии, они жили на пожертвования от друзей по церкви и родственников, которые помогали им сводить концы с концами. «Делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть», – писал Теодор Рузвельт, и эта цитата вдохновляла Марсию в самые трудные годы. Родители Уолта присылали подарки на день рождения и Рождество, а также одежду для школы перед началом учебного года. Дома у семьи Уолта было невесело, но благодаря музыкальным и академическим талантам самого Уолта считали безупречным, особенно его мать Маргарет, которая, говорят, души в нем не чаяла. Но как бы она ни была верна Уолту, даже она видела, что ее сын поступал неправильно с первой женой.

Родители Марсии оказывали огромную поддержку, помогая дочери и внукам как материально, так и в других вопросах. Они присматривали за детьми, когда те не ходили в школу, пока Марсия работала, и помогали ухаживать за ними, когда они болели. Жизнь была не особенно легкой, зато полной мира и любви.

Временами было немного неловко, когда дети Марсии приезжали к нам в Вирджинию, потому что у нас с Крисом было гораздо больше вещей, чем у них. У нас были новые лыжи, новые велосипеды, модная одежда и обувь, электронные товары новых моделей, а у детей Марсии не было даже старых. Нас папа всегда обеспечивал. И все же они никогда не жаловались, когда приходило время возвращаться домой.

Наши братья и сестры обычно приезжали разными группами на несколько недель, а позже Шелли переехала к нам в последние два года учебы в средней школе. Мне было десять, а Крису – тринадцать.

Вскоре после приезда Шелли поняла, что недооценила, насколько плохи дела. Бо́льшую часть своей жизни она становилась свидетельницей того, как отец избивал маму, но теперь она стала свидетельницей того, как папа и Билли жестоко нападали друг на друга – иногда физически, всегда словами. Мама часто игнорировала Шелли, а папа столько путешествовал, что почти не бывал рядом. Когда мама все-таки признавала существование Шелли, обычно рявкала на нее с приказом или чтобы отчитать за проступок. Но Шелли твердо решила остаться в Вирджинии. Закаленная прошлым опытом, она оказалась даже более жесткой, чем Крис. Мы узнали от нее, каково это – постоять за себя.

В следующую командировку в Европу папа взял с собой всех, нас троих и маму. Когда Крис, пока мы были в Амстердаме, прошмыгнул в магазины, где продаются журналы для взрослых, Шелли сказала маме, что он смотрит кроссовки в квартале от нас. Хоть Шелли и прикрывала Криса, в той поездке они ссорились как сумасшедшие. Однажды дошло до того, что Крис закричал, будто Шелли собралась убить его из-за того, что он слишком сильно ее дразнил. Однажды днем, когда мы все сидели в машине, папа вскипел до предела. «Я сейчас остановлю машину и отшлепаю вас обоих!» – сказал он. Шелли рассмеялась. Ей было семнадцать, она была слишком взрослая для наказания ремнем, к тому же она знала подход к нашему отцу: он никогда прежде не поднимал на нее руку.

Возможно, из-за внешнего сходства папа питал слабость к Шелли. Когда он проводил время с детьми от Марсии в Калифорнии, то заставлял их всех выстраиваться в очередь перед дверью своего кабинета, а перед тем, как зайти в него, он шлепал одного ребенка за другим за какое-нибудь незначительное нарушение в тот день, крепко сжимая в руке деревянную лопатку с символикой своего университетского братства. Однако когда приходила очередь Шелли, он говорил, что не будет ее бить. Он просил ее все равно кричать погромче, чтобы другие не узнали. Ей казалось, что такое особое отношение было вызвано тем, что она видела его суть, и он знал это.

Однажды ночью, когда Шелли жила с нами, я занималась своими обязанностями в подвале – приводила в порядок офисные папки, проверяла стеклянные шкафы и столешницы, смотрела, лежат ли на папином столе ручки по одной штуке каждого цвета: синего, черного, красного и зеленого, как солдатики, ожидающие его на столе рядом с блокнотами в линейку, с желтыми и с белыми листами, лежащими под зеленым блокнотом для стенографии. Наверху мама готовила ужин. Я чувствовала запах говяжьего фарша и тмина, шипящих на сковороде, – вечером будут тако. Папа работал над собственным творением на пианино, сочиняя свою версию песни Билла Эванса. Эванс был одним из многих великих джазовых музыкантов, которых папа научил нас с Крисом ценить. Майлз, Элла и Дюк тоже были в числе любимцев. Мягкий стук педалей пианино начал сливаться в повторяющийся паттерн на деревянном полу над моей головой, когда он снова и снова деликатно превращал диминуэндо в определенную последовательность аккордов.

– Господи Иисусе, Уолт! – доносился мамин умоляющий голос из кухни. – Обязательно играть одну и ту же строку снова и снова?

– Да, Билли! – кричал он ей в ответ. – И если бы ты хоть что-нибудь понимала в музыке, то догадалась бы, почему я это делаю!

Я уже закончила все свои не слишком сложные домашние задания за шестой класс и знала, что Крис делает свои у себя. Я взбежала по ступенькам из подвала и увидела, что Шелли лежит на куче подушек на диване в гостиной и готовится к тесту по всемирной истории. Ее длинные рыжие кудри мягко спадали вокруг наушников, закрывавших уши. Она положила босые ноги с отполированными ногтями на кофейный столик, учебник лежал на коленях. Музыка в плеере была включена настолько громко, что я могла расслышать каждое слово песни Supertramp Take the Long Way Home.

Увидев меня, она выключила музыку.

– Ну что, Карин, – передразнивала она, – проверь-ка ты лучше, чтобы у меня на столе была одна синяя ручка, одна черная, одна красная и одна зеленая, все выложены в ряд возле моих блокнотов. И лучше, чтобы они располагались параллельно линиям дерева на столешнице. Ты меня поняла?

– Невозможно выровнять прямой предмет с линиями ореховой древесины, – размышляла я. – Они неровные.

– О, как скажешь, маленькая мисс Всезнайка! – дразнила она в ответ.

– Что читаешь? – спросила я.

– Про войны, – категорично ответила она. – Как будто я и так недостаточно знаю о них.

– Точно, – ответила я, стараясь прозвучать как старшеклассница. Это не сработало: Шелли слегка улыбнулась и потянулась к кнопкам на плеере. Отчаянно стараясь не упустить ее внимания, я быстро перевела тему. – Это… – начала я.

– Что «это»?

– Ну… у нас в школе начали рассказывать про секс.

– Я-я-ясно, – Шелли посмотрела на меня с недоумением. Она, должно быть, подумала, что мне нужно объяснить, как размножаются птицы и пчелы или что-то в этом духе, но меня интересовало не это. Не совсем это. Больше всего меня интересовало – на самом деле я давно хотела спросить ее об этом, – что за история с Куинном. Когда Куинн и Шеннон были у нас в последний раз, я слышала, как они о чем-то шептались с Крисом, и я довольно быстро сообразила, о чем речь. Но ребята замолчали, как только увидели меня. Может быть, старшая сестра ответила бы, как девочка девочке.

– Так это… как так получилось, что Куинн старше меня и младше Криса? – рискнула я. – В том смысле, что… как такое вообще возможно? – Кусочки пазла истории моих родителей стали складываться все четче, но детали все еще были размыты, и я до сих пор не понимала, как все это совместить.

– Ты только сейчас это поняла? – Шелли выпучила глаза, сделав паузу и ожидая, пока я разгадаю эту загадку. Через минуту она пристально посмотрела на меня. – А Шеннон? – настаивала она. – Ты никогда не замечала, что Шеннон родился всего на три месяца раньше Криса? Они одного возраста, Карин. Ты никогда об этом не задумывалась?

Она снова выжидающе замолчала, пока я пыталась понять, какой смысл могут иметь те многочисленные объяснения, которые я только что услышала.

– Да забей, – наконец произнесла она, вздохнув. – Вот что я тебе скажу. Поговорим об этом, когда ты немного повзрослеешь.

Ощутив, что мой юный возраст мне мешает, я огрызнулась: – Тебе не кажется, что ты бы лучше училась в школе, если бы не занималась под музыку? – Я искала больную точку и нашла ее. Шелли, несомненно, была умна, но она изо всех сил старалась оправдать ожидания, а мне с легкостью давалось учиться на одни пятерки.

Удивительные зеленые глаза Шелли вспыхнули, потом укоризненно сузились. Тогда она сморщила нос, веснушки собрались в кучу, а губы скривились. – Заткнись, ты, маленькая засранка! – Я успешно увернулась от большой белой подушки, которую она швырнула мне в голову. Но, поднимаясь к себе в комнату, я злилась только на себя. Я и правда жалела, что не надавила сильнее вместо того, чтобы бесить ее. Я все еще хотела знать правду.

Шелли хорошо училась, но не была отличницей. Пока она приносила домой четверки и тройки, родители не разрешали ей участвовать ни во внеклассных мероприятиях, ни в организованных студентами вылазках. Когда начался лыжный поход для старшеклассников и ей снова не разрешили поехать, она посчитала, что с нее хватит, и все равно поехала. Но на горе с ней произошел несчастный случай, и ей пришлось вернуться домой. Папа был в Германии в долгосрочной командировке, и мама поневоле помогала ей с восстановлением.

В тот вечер, когда папа вернулся, между ними началась жесткая ссора. Шелли сразу же повела нас с Крисом на ужин, чтобы не попасть под горячую руку. К нашему возвращению в доме воцарилась тишина. На следующий день, когда Шелли вернулась из школы, мама поприветствовала ее. «Ты должна уехать сегодня вечером, – сказала она. – И больше тебе не будут рады в этом доме».

Пускай папа и благоволил Шелли, он не заступился за нее перед женщиной, с которой у него началась интрижка еще до ее рождения. Вернувшись домой в тот вечер, он помог Шелли собрать вещи.

Шелли ненадолго переехала к своей подруге Кэти, а потом нашла квартиру, которую она делила с несколькими студентами колледжа, а спала на полу в их гардеробной. Она работала по ночам официанткой, чтобы протянуть до окончания школы. Я больше не видела Шелли, пока мама и папа не пригласили ее зайти поздороваться и сфотографироваться по дороге на выпускной. Когда я спросила Шелли, почему она вернулась в этот фарс, она ответила: «Наверное, мне просто хотелось почувствовать хоть немного нормальности». Она видела Криса в коридорах школы Вудсон, и он говорил ей, что мама иногда проверяет, ходит ли Шелли на занятия, не прогуливает ли она. Он дал ей понять, что прикроет ее, если будет нужно.

Несмотря на то что отец не предпринял ничего, чтобы помешать маме выгнать Шелли, поздно вечером в тот день, когда Шелли уехала, я в первый и единственный раз услышала, как он плачет. Я была наверху и вдруг отчетливо расслышала вой, похожий на вопль животного, попавшего в капкан. Я спустилась, следуя за звуком, в подвал и была потрясена, когда увидела, что отец сидит за столом, закрыв лицо руками и растопырив пальцы от уха до уха. Казалось, будто он пытается исчезнуть.

Мы с Крисом, вдохновленные непокорностью Шелли, взяли на себя роль детективов, чтобы расследовать причины бесконечных ссор родителей. Мы не теряли бдительности, внимательно слушали, собирали доказательства и встречались для обсуждения любого дела. С возрастом и опытом навыки детективов у нас улучшались.

В школе нам обоим рассказывали о негативном воздействии наркотиков и алкоголя и о признаках злоупотребления психотропными препаратами. Наши родители подкрепляли эти уроки собственными угрозами о том, что они с нами сделают, если когда-нибудь поймают на употреблении. Мы помнили об эффекте Джекила и Хайда, который регулярно наблюдали у родителей, когда те ежедневно употребляли алкоголь: он пил джин, а она – вино. И вот однажды мы нашли сомнительный пластиковый пакет в кармане папиного пальто. Мы отправились в подвальный офис, чтобы добиться признаний.

– Что это? – спросил Крис, подняв брови. В вытянутой правой руке была улика, левая уверенно покоилась на поясе, ноги наготове.

– Что? – папа поднял глаза, раздраженный тем, что его побеспокоили. Удивление в его глазах переросло в хмурый оскал. – Это табак.

– Что-то не похоже на табак, – возразил Крис.

– Он просто выглядит по-другому. Дай сюда!

– Почему он выглядит по-другому? – Крис не отступал, когда папа выхватил доказательство у него из рук.

– Я купил его во время последней командировки в Европу, и это не твое собачье дело! Почему вы двое вообще роетесь в моих вещах! – заорал он. – Скажи им, что это табак, Билли!

– Это табак, – повиновалась она, но те кинжалы, которые она метнула в него взглядом, говорили о другом. Началась титаническая борьба, которая пронеслась по всем этажам дома, пока мы все не оказались в их спальне.

– Ладно! Это марихуана! – наконец признал папа, оттолкнув нас и еще несколько раз швырнув маму по комнате. – Это для лечения глаукомы!

– Я звоню в полицию! – закричала мама и направилась к телефону.

Папа бросился через комнату. Мы все вздрогнули, но он прошел мимо нас и скрылся в своей гардеробной, выкрикивая обычные угрозы: «Давай, Билли! Вот увидишь, до чего это доведет тебя и детей!»

Я ахнула от размера пакета с марихуаной, с которым он вынырнул на поверхность. Он поднял его высоко над головой и объявил: «Я не сделал ничего дурного! Врач назначил мне ее для лечения глаз! Это совершенно законно!» Он продолжил свою тираду, топая в ванную, красный от ярости, и начал смывать содержимое пакета в унитаз.

– Идите вы все к черту! Я просто ослепну, а вы все окажетесь на улице и будете подыхать с голоду!

– Если бы ее действительно назначил врач, тебе было бы все равно, что мама вызывает полицию! – настаивал Крис, оглядываясь на маму. Она не звонила ни в полицию, ни знакомым. Она никогда так не делала.

Крис вышел из комнаты, и я последовала за ним, довольная тем, что мы высказали свое мнение. После этого ссора утихла.

Когда спустя некоторое время мы рассказали об этом Шелли, она истерически смеялась над нелепостью всей ситуации. Я, со своей стороны, сосредоточилась на своей досаде, что мой отец злоупотребляет наркотиками, и однажды, а я была в этом уверена, его посадят в тюрьму. Крис отреагировал иначе. Его возмущало лицемерие родителей, а такое никогда не проходит бесследно.

Глава 3

В конце первого учебного года в старших классах я сидела на подъездной дорожке и вычесывала плотную шерсть Бака – мама сочла эту задачу критически важной, чтобы спасти наш пылесос от преждевременной кончины.

– Привет, Карин! – крикнула наша соседка Лора, проходя через двор.

Лора училась в том же классе, что и Крис, крутая старшеклассница. Она была немного полновата, вечно загорелая и очень красивая. Толстая синяя подводка для глаз всегда выглядела безупречно, а недавно она немного укоротила свои длинные светлые локоны. Большинство девочек пытались повторить образ Фарры Фосетт[7], но Лора не была из тех, кто подстраивается под общую массу в Вудсоне. Я уважала ее за это.

– Ну что, – она села рядом со мной и почесала Бака за ухом, – сегодня я отвезла твоего брата в школу. У него машина не завелась.

– О! А я все думала, почему «Датсун» до сих пор здесь. Как же он тогда доберется домой с тренировки по легкой атлетике? – спросила я, как будто Лора подрабатывала у него секретарем.

– Откуда мне знать? Энди, наверное, подбросит, – ответила она. Энди Хорвиц был лучшим другом Криса и постоянным спутником на треке.

– Это… послушай, – осторожно продолжила Лора. – Короче… мы ехали в школу и говорили о выпускном, о планах на лето. Я сказала, что сильно буду скучать по своему парню и обо всем таком, что нам хочется сделать до того, как я уеду в колледж. – Она взяла у меня щетку и принялась за живот Бака, а тот перевернулся на спину от восторга. – А Крис совсем притих, – сказала она наконец. – Так странно. Потому что он постоянно только и говорит о том, как сильно он хочет путешествовать. Короче, я спрашиваю, куда он собирается перед тем, как поехать в Эмори. А он так и молчит и просто смотрит в окно.

– Понятно… – Мне было интересно, к чему она клонит.

– Ну, наконец он поворачивается ко мне и плачет! И все, что он может сказать, это что чувствует вину, потому что оставляет тебя… оставляет тебя одну с ними. Что все это значит? Что за «они»? – Она перестала расчесывать Бака и ждала моего ответа.

– Я не знаю, – тихо ответила я.

– Он плакал, – повторила Лора.

– Ну, ты же знаешь, как сильно он любит эту машину, – предложила я. – Может быть, он просто слишком расстроился из-за того, что она сломалась? Или, может быть, они с Джули поссорились?

Лора прищурилась:

– Джули? Его девушка? Ты шутишь? Они никогда не ссорятся. Дело не в этом.

Я подобрала поводок и ошейник Бака.

– Мне нужно готовиться к выпускным экзаменам, – сказала я и покинула допрос.

Крис не делился со мной опасениями по поводу отъезда. Но это было и не обязательно: мы с Крисом могли обменяться взглядами или похлопать друг друга по плечу и точно понять, о чем думает другой.

Осознание, что он скоро уйдет, витало вокруг нас. Вся семья суетилась вокруг него. К концу учебного года обеденный стол ломился от углеводов – Крис готовился к последним соревнованиям по бегу по пересеченной местности. Он был полон решимости хорошо выступить на окружных и выйти на региональный чемпионат. Чтобы было интереснее, мама достала с полки книгу «Радость приготовления»[8] и приготовила несколько блюд по своим, импровизированным версиям рецептов. Так она изобрела новые вкусные варианты лазаньи, маникотти, равиоли – она была не из тех, кто экономит время на кухне с помощью полуфабрикатов. В период проведения самих встреч мы с мамой спешили встать на разных участках маршрута, чтобы передавать Крису стаканчики с водой, а папа стоял с секундомером и выкрикивал ему время. Для посторонних мы были дружной, сплоченной семьей. И в такие дни мы и правда были такими.

Выходные, в которые проходили спортивные мероприятия, заменяли семейные пешие походы в Шенандоа. Но когда Крис пробежал мимо меня, раскрасневшийся и мокрый от пота, я увидела, как на него снизошло то же сочетание решимости и умиротворения, которое я часто видела, когда мы вместе шли по тропе. «Во время бега в голове укладываются все мысли, – говорил мне Крис. – Я думаю обо всем, что меня так сильно злит, и это мотивирует меня двигаться вперед. Я не устаю. Мне всегда нужно больше времени, чтобы во всем разобраться. Даже в конце длинного забега я просто хочу и дальше бежать».

Я тоже вступила в команду по легкой атлетике, только не бегала на длинные дистанции. На самом деле я вообще не была таким уж прям бегуном. Тренеры были полны надежд, когда в регистрационном списке появилось имя младшей сестры Криса Маккэндлесса. Вскоре стало очевидно, что я не наделена его скоростью или выносливостью, и легкой атлетике не было суждено попасть в список тех школьных занятий, в которых я собиралась сделать себе имя. Тренеры относились ко мне вежливо, вопреки разочарованию. Для меня достижения в беге не имели значения. Я воспринимала его как очередное занятие, которое позволяло сбежать из дома. Мне никогда не хотелось соревноваться с Крисом. Я просто хотела быть похожей на него.

Несмотря на отсутствие духа соперничества в наших отношениях, я не могла не подкалывать Криса, когда превзошла его в единственном и неповторимом навыке – игре на валторне, похожей на мелофон в моем любимом направлении – маршевом оркестре. Крису не была близка регламентированная, военизированная культура игры в оркестре еще до того, как я приехала в Вудсон на соревнования. Сама среда раздражала его, а я тем временем преуспевала как в игре на инструменте, так и в соблюдении традиций. Мне нравилась структурированность и предсказуемость: маршируй сюда, затем сделай три шага туда, сыграй эти три такта. Мне нравилось наблюдать за тем, как наше успешное общение отражается в паттернах на поле. Для этого были нужны дисциплинированность и трудолюбие, и я быстро добилась успеха, став лидером в секции, а затем первым председателем, когда мы поменяли поле на сцену в симфоническом оркестре. Мне нравилось приносить домой трофеи и грамоты – они доказывали мою успешность, что родители должны мной гордиться.

Крису было наплевать на трофеи или почести, и все же он был ужасно хорош во всем. Он ставил перед собой высокие цели и достигал их, не испытывая давления от осознания, что от него зависят другие люди.

Пока я не хотела никого разочаровывать, он заботился лишь о том, чтобы не разочаровать самого себя. Он был скорее одиночкой, а мне нравилось быть частью команды. Он импровизировал, а я следовала правилам. Он дразнил меня за то, как я вписываюсь в общество, говоря, что я любимица дирижера оркестра, мистера Касагранде, но тут же подмигивал. «Но я горжусь тобой, Карин, – говорил он. – Ты и правда хорошо поработала».

Разница в подходах была заметна и дома. Крису хотелось бы чаще видеть моих родителей такими, как их видела я, – проблемой, которую можно решить, если просто сесть и рационально поговорить. Теперь, когда мы оба были старшеклассниками, физического насилия стало меньше – слишком большие, чтобы папа мог придавить нас коленом, слишком быстрые, чтобы он успевал нас поймать, и уже способные защищаться. К тому же, раз уж теперь мы могли помочь маме, издевательства над ней отошли у отца на второй план в отличие от словесных оскорблений, которые она продолжила слушать постоянно.

Теперь при каждой их ссоре Крис достаточно долго прислушивался, пока не понимал, что это все та же старая сцена, только с новым диалогом. Потом он разводил руками, говорил им, что они оба идиоты, и уходил. Я, с другой стороны, советовала родителям успокоиться, присесть и обсудить все рационально, попытаться добраться до сути спора и разрешить его. Если отец начинал угрожать физически, я требовала рассказать, чего он ожидает этим добиться. Я стала брачным консультантом. Крис был адвокатом по бракоразводным процессам.

Однако отцовская потребность в контроле все же иногда приводила к применению насилия, как это случилось однажды, когда он понял, что проигрывает Крису в споре. Приближалось лето, а с ним и школьный выпускной для Криса. Я сидела на диване в гостиной, просматривала ежегодники, которые мы в тот день получили в школе. Мама гладила папины рубашки. Мой приступ ностальгии по 1985/86 учебному году был прерван, поскольку вновь всплыла горячая тема для спора: летние планы Криса. Крису не терпелось отправиться в путь на своем «Датсуне» сразу после окончания школы, а папу бесило отсутствие логики в том, чтобы заранее составить план поездки и представить его на утверждение родителям.

– Как вы не поймете, что отсутствие плана это и есть мой план? – взмолился Крис. – Я не знаю точно, где я окажусь. В этом весь смысл – в свободе. Я был таким организованным в том, что касалось школы, спорта и работы – все было расписано и распланировано за меня. Я просто хочу вырваться из этой обыденности и какое-то время просто наслаждаться жизнью. Я на лету решу, куда отправиться дальше.

– Ты не покинешь этот дом, пока не сообщишь нам маршрут, где ты будешь находиться, неделя за неделей! – требовал папа. – Ты ведешь себя совершенно безответственно! Откуда мы вообще знаем, что ты вернешься и поедешь в колледж?

– Что? Как ты можешь называть меня безответственным? – возмутился Крис. – Было ли безответственно с моей стороны усердно учиться и получать хорошие оценки? Безответственно ли было с моей стороны работать на двух работах, чтобы заработать на колледж и накопить на эту поездку? А тяжелые тренировки перед последними соревнованиями по бегу по пересеченной местности? Разумеется, я еду в Эмори. Зачем мне было все это делать, если бы я не собирался туда ехать? Что я не намерен делать, так это расписывать все свое лето на бумаге, делать все предсказуемым и лишать себя шанса на приключения. – Он продолжил: – Если бы я и составил такой список, то он наверняка оказался бы липовым, просто чтобы тебя успокоить, и ты бы все равно ничего не узнал. Я бы попросту выбросил его, едва выйдя за дверь.

Трудно было что-то противопоставить логичным доводам Криса. Он терпеливо ждал ответа. Отец стоял и смотрел на него, не находя слов, выпучив глаза и раздувая ноздри. Краснота распространялась по его лицу, пока даже лысина не покрылась пунцовой краской. Крис, зная, что выиграл в споре, повернулся к отцу спиной и начал уходить. Отец отреагировал на поражение так быстро, что я не успела даже выкрикнуть предупреждение, как он занес правую руку, словно бейсбольный питчер, который готовится нанести последний удар в идеальной игре. Он рванул вперед и ударил кулаком в центр позвоночника, будто ожидая, что Крис тут же рухнет на землю.

Крис, ничуть не растерявшись, просто замер на месте. Несмотря на то что он был ниже ростом и худощавее, он находился во впечатляющей форме. Его превосходство в силе было не только физическим. Он увидел панику в папином выражении лица, медленно поворачиваясь к нему. Крис просто смотрел на него без всяких эмоций. На его губах промелькнула улыбка отвращения, затем он развернулся и медленно пошел наверх. Я его поняла. По мнению Криса, родители больше не стоили того, чтобы устраивать бунты. Вместо того чтобы кормить зверя, Крис решил отделиться от него.

Я сидела в стороне, выпучив глаза, когда он уходил. Мне пришлось заставить себя снова начать дышать. Его реакция – или ее отсутствие – на поведение отца в тот день стала победой для нас обоих. Папа посмотрел на меня, а затем сузил глаза, молчаливо предупреждая, что мне лучше не повторять ошибку брата и не дерзить ему. Я закатила глаза и вернула взгляд к страницам ежегодника. Не знаю, почему я не бросилась защищать Криса. Наверное, мне казалось, что ему не нужна моя помощь, хотя сама я часто нуждалась в его защите. Если бы в споре участвовала я, он бы никогда не позволил ему перерасти в драку.

Крис занимал огромное место в моей жизни. Меня окружал мощный, идеальной высоты голос Криса, когда он пел песни и играл на пианино; он красноречиво спорил о политике с друзьями и бился за нас обоих, когда дело касалось родителей. Я знала, что он хотел защитить меня и в то же время оставить мне достаточно свободы, чтобы я научилась делать это сама. Но он был той постоянной, без которой я не могла представить себе жизнь дома. Крис был не только моим защитником и сообщником. Он был моим лучшим другом.

Казалось, что родители никогда не могли точно прочитать Криса так, как другие. Всем, кто знал моего старшего брата, было ясно, что он не такой, как все. О его напористости ходили легенды. Из нескольких самых близких друзей Криса, пожалуй, никто, кроме Энди, не осознавал тонкого баланса между серьезностью Криса и его чувством юмора настолько хорошо, чтобы спокойно проверять эту границу. Однажды, когда он вез Энди и еще нескольких человек с тренировки по пересеченной местности, Энди подколол его и сказал, что как только Крис уедет в Эмори, он начнет за мной ухаживать. Сначала Крис просто улыбнулся и попытался отмахнуться. Всякий раз, когда Энди бывал у нас дома, он быстро заводил со мной разговор, просто чтобы вывести Криса из себя, но в этот раз его слова звучали настойчивее. Он предлагал несколько вариантов того, как это будет происходить. На этот раз, к удивлению самого Энди, Крис слегка перегнул. Крис ударил по тормозам и вышвырнул его из грузовика. «Не смей так говорить о моей сестре!» – сказал он на прощание. Только через несколько минут остальные пассажиры убедили Криса, что это просто шутка, и он вернулся за Энди, который шел по улице, теперь уже контролируя ухмылку.

Мне говорили: «Твой брат такой напряженный», – но его никогда не называли странным или что-то типа того. Все знали, что я буду защищать его точно так же, как он защищает меня. Но истина заключалась в том, что он не умел реагировать спокойно. Всякий раз, когда мы ходили в боулинг, он так злился, если мяч скатывался в желоб, что тяжело топал обратно с дорожки, а потом падал на пластиковый диван с такой силой, будто он вот-вот треснет под его стройным корпусом. Я смеялась и говорила: «Боже, бро. Это всего лишь игра! Не наказывай диван!» Он обычно отвечал: «Я не вымещаю разочарование на людях, поэтому злюсь на вещи». К себе он относился строже, чем к кому-либо еще. Он накалял воздух вокруг себя, и люди улавливали это, сами того не понимая.

Таким же он был и в романтических отношениях. Он не обсуждал такие вещи открыто ни с кем, кроме Джули, но его чувства к ней развивались на годы раньше, чем чувства большинства его друзей к своим девушкам. Эмоционально он на годы опережал сверстников.

Джули Карнс была на год младше Криса, миниатюрная и удивительно хорошенькая девушка. Ее сестра-близнец, Кэрри, встречалась с моим парнем Джимми до меня, и все они остались хорошими друзьями. Будучи все еще незрелой девятиклассницей, порой я не могла сдержать ревность к Кэрри, и Джули вежливо, но твердо напоминала, что мне не стоит влезать в эти подростковые разговоры. Она мне очень нравилась. Она была очень умна, у нее были красивые голубые глаза и потрясающая фигура – мечта практически любой девушки.

Крис застенчиво и неохотно приглашал Джули на свидания, но она видела, что нравится ему. Джули привлекали интеллект Криса и глубина в его глазах. Общему другу она призналась, что считает его симпатичным, прекрасно зная, что ему быстро об этом донесут. Но их осязаемая симпатия только разгоралась, пока он наконец не сделал шаг. Ничего не говоря, однажды он просто взял ее за руку, когда их дружеская компания сидела и болтала на трибунах. И они официально стали парой.

На первом свидании они пропустили типичный ритуал из кино и мини-гольфа, и вместо этого Крис пригласил ее на долгую велосипедную прогулку по парковым дорожкам штата до центра Вашингтона, где он повел ее на травянистый ковер Национальной аллеи. С видом на монумент Вашингтона и в окружении благоухающих вишневых деревьев в цвету он достал из рюкзака еду для полноценного пикника. Они пообедали сырами, фруктами и сэндвичами. На десерт он предложил ей печенье. В тот день он не пытался ее поцеловать, но позже она призналась мне, что ему явно этого хотелось. Они разговаривали – о трансцендентализме, экзистенциализме, концепции нелинейного времени, которую он бесконечно обсуждал. Они не говорили о кино, спорте или о том, кто с кем встречается в школе.

А еще они не говорили о наших родителях, да и не собирались. Крис никогда не говорил с Джули о нашей семье и не приглашал ее на ужин. Единственный раз она встретилась с нашими родителями, когда мама настояла на том, чтобы сфотографировать их вдвоем перед выпускным. Когда Джули расспрашивала его о наших родителях, он отмалчивался и становился угрюмым. Поэтому она перестала это делать.

В отношениях с Джули Крис лишь однажды позволил родителям вмешаться. На выпускной вечер он заехал за ней на папиной «пафосной лодке» – «Кадиллаке», который Крис ненавидел, отчего и дал такое прозвище. Еще он купил ей слишком дорогой, великолепный корсаж из орхидей и чуть не оторвал лепестки, пытаясь надеть его ей на руку. Он повел ее в «Черную орхидею», один из самых красивых ресторанов в округе, нежно держал ее за руку весь вечер и заказал для обоих телятину. Он много работал, чтобы заработать деньги на ужин и цветы. Но он впервые, надев дорогой костюм и приехав на «Кадиллаке», захотел признаться Джули, что наша семья хорошо обеспечена.

Вскоре после выпускного привязанность Криса к Джули стала еще сильнее. Он начал серьезно обсуждать с ней будущее, все то, что он хотел с ней разделить, включая путешествие на Аляску – его это увлекало с тех пор, как он в детстве прочел книги Джека Лондона. Он посоветовал ей прочитать «Зов предков» и описал приключения, в которые он хотел бы отправиться вместе с ней. Он сказал ей, что любит ее и скучает по ней, когда они в разлуке.

Этого оказалось слишком много, слишком рано, и Джули порвала с ним. Сидя в желтом «Датсуне» Криса возле дома своих родителей, она сказала, что хочет встречаться с другими людьми, что она просто не готова к таким серьезным отношениям, каких хочет он. Он сорвался на нее. «Ты реально такая же, как все остальные девушки, Джули! – сказал он ей со всей злостью. – Не могу поверить, что считал тебя другой!»

Но как только тирада стихла, он притянул ее к себе и крепко обнял. Целых пять минут он держал ее в объятиях. Потом он отпустил ее и больше никогда с ней не разговаривал.

Я узнала об этом только много лет спустя, когда Джули рассказала мне всю историю. Я никогда не задавала Крису вопросов об их отношениях – это было бы слишком странно. Но я заметила, что с ней он вел себя иначе, чем большинство парней со своими подружками. В его походке не было напыщенности, когда они гуляли вместе, он просто выглядел уверенным и довольным.

Так что я узнала о расставании Криса и Джули так же, как и все остальные, – из слухов. Мне даже не приходило в голову спросить его, расстроен ли он. Он был моим старшим братом, моей силой, и, конечно, с ним все было в порядке. С ним всегда все было в порядке. Единственный раз я заметила в нем слабость в детстве, после долгого дня на пляже. Ему было лет десять, и он только закончил длинную пробежку. Наперегонки с закатом, он был настолько полон решимости закончить песчаную гору в одиночку – замки из песка были слишком формальными, на его вкус, – что он не уходил, хоть ему и становилось холодно, и, дрожа, насыпал песок все выше и выше, пока высота его не устроила. Образ его трясущегося тела остается таким ярким: на нем был темно-синий купальный костюм с белой отделкой и ожерелье из ракушек. Он не жаловался на холод, но я видела, что у него стучат зубы, как и боль в его глазах. Мне было неловко видеть в нем хоть какую-то слабость. Мне было ужасно неприятно. Мне было неприятно осознавать, что ему некомфортно и что я не могу ему помочь.

Я начала обратный отсчет. Еще три недели с Крисом, потом две, затем выпускной и последняя семейная поездка в Колорадо, на этот раз на свадьбу Стейси.

Когда наши братья и сестры подросли и перестали так часто приезжать в Вирджинию, родители стали брать нас с Крисом в Колорадо в гости и часто возили кого-то из нас на горнолыжные курорты. В течение нескольких сезонов Шона и Шелли жили и работали в горнолыжном городке под названием Кистоун, убирали кондоминиумы и домики в перерывах между приемом гостей. Шона встречалась с сыном священника по имени Джим, которого я считала симпатичным с его короткими, выгоревшими на солнце светлыми волосами и темными усами. Однажды Шеннон, Крис, Куинн и я отправились покататься с Джимом. Мы с братьями научились кататься на лыжах в раннем возрасте и провели достаточно времени именно на этих склонах, чтобы наша чрезмерная самоуверенность не доставила нам неприятностей, а Крису нравилось, что рядом есть братья, с которыми можно порезвиться для разнообразия. Ребятам нравилось отыскивать свежий пухляк, пробираясь через обширные заросли деревьев от одной тропы к другой, и хотя мне казалось, что сердце подпрыгивает в груди при попытке угнаться за ними, я хотела держаться стойко, поэтому шла позади, все время задерживая дыхание, пока не выбиралась наружу, где они ждали меня по другую сторону высокой линии сосен и осин. Джим шел позади, чтобы убедиться, что у нас все в порядке. Он двигался, как опытный лыжник, и мне нравилось наблюдать за ритмом его легких движений, рассекающих снег. В какой-то момент, когда мы все остановились и обсуждали, куда ехать дальше, Джим заметил один подъем на склоне у крутого края. На горе было не так много людей, и Джим поспорил с нами, что сможет прыгнуть.

Он сказал ребятам спускаться дальше, чтобы проверить обстановку и убедиться, что тропа свободна. Когда они показали Джиму, чтобы он начинал, он воткнул палки и отпрыгнул в сторону, затем несколько раз скользнул лыжами из стороны в сторону, чтобы набрать скорость, и полетел вниз по склону. Он набрал максимальную скорость и взмыл в воздух, зависнув в воздухе, но тут я услышала жуткий вопль, в котором не было ни капли радости. Я не видела, где приземлился Джим, и не видела, что он продолжает двигаться вниз по склону. Куинн и Крис закричали: «Вот дерьмо!»

Шеннон посмотрела на Куинна и Криса, потом на меня и, поднявшись на гору, объявила совершенно будничным тоном, каким мальчики справляются с такими ситуациями: «Он не двигается. Похоже, он мертв». Я не видела глаз Шеннон через очки, чтобы понять, говорит ли она серьезно или нет, но Крис и Куинн быстро направили лыжи вниз по склону и помчались к месту, где лежал Джим. «Вот дерьмо! Мы убили парня Шоны!» – вырвалось у меня, когда я начала спускаться с горы.

К тому времени, когда мы добрались до Джима, он уже сидел и смеялся, хотя и обвинял нас в том, что мы пытались убить его, чтобы отвадить от сестры. Несколько лет спустя на свадьбе Джима и Шоны мы все согласились, что рады, что Джим выжил.

В знаменательный день Стейси отец Марсии пригласил маму и папу выпить перед церемонией. Его приглашение выглядело невинным, но как только все уселись, он устроил папе презрительный экскурс в прошлое. Напоминания о папином прошлом с Марсией привели маму в ярость, и к моменту прибытия в церковь родители сильно поссорились.

Стейси сияла и была прекрасна, когда стояла перед женихом Робом у алтаря. Он был очень умным студентом колледжа и даже казался мне немного чудаковатым. Его полное и нежное сердце хорошо подходило израненному сердцу Стейси. Он всегда был мил и внимателен к ней, замечал мелочи, которые могли омрачить ее улыбку.

С таким большим и сложным семейством, собравшимся в проходе, Роб держал Стейси за руку и смотрел ей в глаза, пока недоумевающий фотограф расспрашивал ее о том, кто куда идет во время семейной съемки. Роб положил руку на ее талию и притянул поближе к себе, когда была предпринята попытка сделать традиционную фотографию с родителями.

Напряженность захлестнула свадьбу, но Стейси держалась выше всего этого и не позволяла испортить ее день. Папа кричал на Криса, чтобы тот спел для гостей, но Крис не хотел выступать перед родителями в тот день. Мама дулась, все еще сердитая из-за встречи с отцом Марсии.

Такие масштабные семейные мероприятия предсказуемо вызывали дискомфорт. Желая сохранить легкость настроения, Сэм пронес на церемонию бутылку текилы, которую мои старшие братья и сестры передавали туда-сюда в перерывах между выходом на танцпол, чтобы станцевать польку. Мне нравилось смотреть, как дети Марсии веселятся и смеются. Подмечая то, как они подтрунивают друг над другом, я много размышляла о том, что они думают обо мне. С Крисом я меньше стеснялась. С ним я могла быть целиком и полностью самой собой. Когда торжество закончилось и я наблюдала, как Стейси и Роб прощаются с гостями, я думала только о предстоящем отъезде брата.

Как только мы вернулись из Колорадо, Крис уехал в летнее приключение на своем «Датсуне». Он сказал, что вернется как раз вовремя, чтобы собрать вещи и уехать в колледж в Эмори. Когда мы прощались, он долго обнимал меня, а потом посмотрел в глаза.

– Береги себя, – сказал он. После этого он уехал.

Сначала отсутствие Криса казалось чем-то нереальным. Когда я вошла в дом после его отъезда, все выглядело точно так же. Подушки на диване были разложены так же, как и раньше, а Бак по-прежнему дремал в том же углу. Но все стало другим. Между мной и родителями изменились отношения, и эти изменения были так же ощутимы, как если бы все стены и мебель выкрасили в красный цвет. Но у меня хотя бы был Джимми, и мне не нужно было беспокоиться о назойливых шутках Криса о том, что я слишком быстро влюбилась, или о его скептическом отношении к тому, что Джимми ожидает получить от этих отношений.

Джимми любил машины и плюс ко всему был рукастым парнем. Он ездил на черном «Шевроле Монте Карло» 1972 года, который сам отремонтировал. У моего отца, который тоже любил машины, в молодости был старый кабриолет GTO. Он ценил трудолюбие Джимми в качестве механика. Но он неоднократно предостерегал, что мне не видать успеха в жизни, если я не выйду замуж за человека достойной профессии с большой зарплатой. Как-то раз, когда отец захотел выпендриться, он решил оплатить нам с Джимми ремонт одной машины.

Джимми нашел кабриолет Stingray 1969 года, который прозябал в ветхом сарае, и мы вместе взялись за его спасение. Корвет достался нам недорого, потому что он был не на ходу и нуждался в капитальном ремонте кузова и покраске. Мы с Джимми занимались машиной каждый день все лето в гараже его дома, разбирая и обновляя ее двигатель, восстанавливая заднюю часть и четырехступенчатую коробку передач. Он проверил меня на знание запчастей, научил тому, как они взаимодействуют, и пришел к выводу, что я крутая девчонка, раз не боюсь грязной работы. Хотя мой интерес к автомобилям и возник из желания проводить с ним время, по мере восстановления «вета» я влюбилась в сам процесс возвращения к жизни того, что было сломано и испорчено. А уж его механика стала для меня просто находкой. Наблюдать за сборкой машины было все равно что соединить два моих любимых школьных предмета – математику и музыку – в осязаемой форме.

Однажды в конце лета я осталась у Джимми до позднего вечера. Мы возились с задним дифференциалом. Почти стемнело, когда Джимми отвез меня домой. Не успели мы переехать через холм на Уиллет-драйв, как я увидела старый желтый «Датсун» на подъездной дорожке.

– О боже! Крис дома! – Джимми едва успел остановиться, как я выскочила из машины. Я вбежала внутрь, поднялась по лестнице и вломилась в комнату Криса. Он так крепко спал, что даже не вздрогнул. Я тихо подошла к его кровати. Он сильно похудел и отрастил настоящую бороду, что придавало ему изможденный вид. Я задумалась, не так ли выглядел Иисус после того, как его распяли на кресте.

Позже в тот же вечер он рассказал мне о своих приключениях, пока распаковывал рюкзак. Он расставлял на столе консервы с обычными черно-белыми этикетками и рассказывал о том, как долго ехал на запад, о походах вдоль тихоокеанского побережья, о последнем походе по пустыне Мохаве, о том, как он разносил еду нуждающимся. Что это были за люди и как он их находил, я не знала, потому что была слишком занята банками, чтобы еще и о чем-то спрашивать. Никогда прежде я не видела ничего подобного. В этих упаковках не было ничего коммерчески привлекательного, ни броских лозунгов, ни запоминающихся картинок. Это была просто… еда.

Эта поездка была не из тех, в которые я бы хотела вписаться, для меня идеальный вариант путешествия после окончания школы – пить «Маргариту» на пляже во Флориде. Но меня совсем не удивляло, что Крис в одиночку отправился в путешествие через Мохаве, разнося еду людям, которые в ней нуждались. Просто в этом был весь Крис. Наши родители этого не понимали. Мама, конечно, тут же побежала на кухню и приготовила все, что только можно, чтобы откормить сына, но я не услышала фразы: «Мы так за тебя волновались». Вместо этого Крис выслушал лекцию о том споре с папой перед отъездом: «Кем ты себя возомнил, раз уехал, не сказав, куда именно? Ты сказал, что позвонишь, и не позвонил. Ты сказал, что вернешься в назначенный день, но так и не объявился до сегодняшнего дня».

Я знала, что они раздражают Криса, но еще я знала, что его волновало что-то другое.

Удар по его психике был для меня столь же очевиден, как и сброшенный вес.

Но я не стала выпытывать у него, в чем дело, – сам расскажет, если захочет.

– Ты в порядке? – спросил он. – Как прошло лето?

– Было здорово, – сказала я и не соврала. – Не стоит за меня беспокоиться. Я уже поняла, как с ними общаться. Просто буду почти все время проводить с Джимми, пока не уеду в музыкальный лагерь. А когда я дома, у меня легко получается не попадаться им на глаза.

Судя по его виду, у него словно камень упал с души.

Он не обнял меня так же крепко, как обычно, уезжая с родителями в Эмори. Прощание в их присутствии получилось не таким полноценным, но, как и всегда, мы поняли друг друга. Лето, прожитое один на один с родителями, прошло вполне удачно. Но мы с Крисом оба понимали, что я – их последний шанс: либо они добьются успеха, либо не справятся с ролью родителей. Давление нарастало.

Глава 4

В последующие три года странные периоды спокойствия среди привычного разлада убаюкали меня, заставив поверить, что я наконец-то заслужила одобрение родителей. Тогда я еще этого не понимала, но такие послабления объяснялись тем, что я правильно играла свою роль. Меня выбрали для участия в программе для одаренных детей, да и оценки у меня были хорошие. Я занималась музыкой и маршировала в оркестре, стала главным барабанщиком в выпускном классе и получила много наград. У меня не было партнеров для выработки стратегии, не было детективов для проведения расследований, из-за которых родители могли почувствовать себя неуверенно или на равных.

Крис по большей части отсутствовал в нашей повседневной жизни. После первого года в Эмори он предпочел вести монашеский образ жизни и сосредоточился на учебе и четкой дате окончания колледжа. У него в квартире не было телефона, и позвонить ему было нельзя. Письма он писал нечасто. Я скучала по нему, но понимала, почему он не выходил на связь. В письмах, которые я все-таки получала, он рассказывал все, что нужно, и обычно они приходили в тот день, чтобы я могла их прочитать одна. Одно письмо я перечитывала всякий раз, когда чувствовала странную тревогу:

Я не знаю почему, но у наших родителей двустороннее раздвоение личности, и по какой-то причине они приберегли [самую худшую часть себя] исключительно для нас с тобой. Я могу нормально поговорить об этом только с тобой, потому что ты, как и я, видела ту сторону и испытала травму, разочарование и боль от того, что мы были вынуждены подчиняться таким деспотам многие годы нашей жизни. События, которые мы пережили, настолько запредельны по своей жестокости, что бесполезно пытаться объяснить это кому бы то ни было, тебе все равно не поверят. Тебя сочтут каким-то ненормальным, отъявленным лжецом и фантазером. Люди решат, что ты просто не можешь справиться с обычными конфликтами, через которые проходят все подростки и их родители.

Я согласна с Крисом: трудно было говорить о наших родителях с кем-то, кроме него. Но я решила довериться одному из лучших друзей, парню по имени Гити Халса. Хоть мы с Джимми и были очень близки, рядом с ним я чувствовала себя скорее неуверенно и поэтому не решалась рассказывать о том, что происходит дома, чтобы не оттолкнуть его. С Гити было иначе. Я всегда была уверена в безоговорочном принятии друг друга и в отсутствии скрытых мотивов. Каким-то образом за моим вечно оживленным поведением он разглядел, что что-то назревает. Мы с Гити подолгу обсуждали причины иррационального поведения людей. Мы попытались понять, как с этим жить так, чтобы не подвергать негативному влиянию тех, кем мы хотели стать. Когда я наконец открылась и начала рассказывать ему о домашних проблемах, скрывая некоторые детали, то знала, что могу доверять ему, что он никому об этом не расскажет. Его мнение о моих родителях представляло собой нечто среднее между мыслями Криса о том, что они совершенно безнадежны, и моей верой в то, что надежду терять рано.

Мне кажется, оптимизм Гити проистекает из его собственной семьи. Всякий раз, входя в дом Гити, я сталкивалась с невероятным гостеприимством его родителей, и свои чувства в тот момент я могу описать только как умиротворяющий баланс энергии. Его семья была из Индии, и в первые годы нашей дружбы я думала, что это просто такая культурная особенность – такая же осязаемая, как тюрбан, который должен был носить Гити, национальный декор на стенах или ароматы, доносящиеся из кухни, когда готовила его мама. В то время окрестности Вудсон-Хай не отличались большим культурным разнообразием, но Гити был довольно общительным и у него было много друзей. Он был отличным учеником и талантливым музыкантом – по большей части так же хорошо следовал правилам, как и я. Однако он испытал на себе свое же сопротивление тому, чтобы играть ту роль, которую от него ожидают. После долгих раздумий он сообщил родителям, что хочет нарушить сикхскую традицию и сам выбрать себе жену, когда настанет время жениться. И вот однажды он пришел в школу чисто выбритый и без тюрбана. Даже я никогда до этого не видела его волос. Блестящая волнистая черная грива ниспадала значительно ниже уровня талии его синих джинсов. Примерно через год он коротко подстригся. Некоторые из его многочисленных родственников считали, что родители должны отречься от него. Несмотря на силу убеждений его родителей и стремление следовать традициям своего народа, возможно, глубоко укоренившийся духовный смысл тех же самых убеждений в сочетании с безусловной любовью к Гити просто оказался сильнее. За развитием их семейной истории было приятно наблюдать. Наверное, я даже завидовала. Мне было трудно найти нужный баланс в отношениях с родителями, особенно когда их действия оказывались такими спорными, что происходило нередко.

Заметив, что мы с Джимми стали неразлучны, мама и папа провели со мной несколько, на удивление, рациональных бесед о сексе, как вместе, так и по отдельности. Они сказали, что помнят себя в нашем возрасте, и предположили, что Джимми давит на меня, чтобы я пошла у него на поводу. Они сомневались, что я была против, учитывая, что мы уже и так долго встречались и что я при любом удобном случае повторяла о своей любви к нему. Я была абсолютно уверена, что мы поженимся, и Джимми подкрепил мою уверенность кольцом обещания. Родители заверили меня, что, как бы им ни хотелось, чтобы я не торопилась с сексом, они признают, что это вряд ли возможно. Они попросили поговорить с ними, если это действительно произойдет, и умоляли меня поверить, что они не разозлятся. Они всего лишь хотели убедиться, что я смогу принять необходимые меры предосторожности, чтобы не забеременеть. Я была благодарна им за искренность и гордилась тем, как они подошли к вопросу.

Я потеряла девственность с Джимми через три года после начала наших отношений, когда мне было шестнадцать.

Все еще надеясь и убеждая себя в том, что родители сдержат слово, я пошла к маме после той особенной ночи. Я соврала о том, где это произошло (на их катере), но была честна во всем остальном, включая то, что мы предохранялись с помощью презерватива.

Я ожидала, что она скажет: «Спасибо, что рассказала мне». Я думала, что она обнимет меня, я, скорее всего, всплакну, и у нас случится момент единения.

– Что ты сделала? Как ты могла! – взвизгнула она.

Я взглянула на нее в замешательстве. – Ты сказала, чтобы я доверяла тебе, – ответила я. – Ты говорила, что не будешь возражать.

Она взлетела на второй этаж и, по-видимому, рассказала отцу, потому что он крикнул, чтобы я поднималась наверх. Пока я шла по лестнице, ноги налились свинцом, как будто мне предстоит выбрать ремень, но на этот раз я была совсем одна. Войдя в их комнату, я увидела, как мама сидит на унитазе в их ванной, ссутулившись и опустив голову на колени, закрывая глаза руками. Она выглядела так, словно ей только что рассказали о трагической автокатастрофе. Она подняла раскрасневшееся лицо с выражением полного опустошения.

Папа стоял рядом с ней, его глаза сверкали. – Ты окончательно опозорила эту семью, – сказал он. – Ты шлюха. Кем ты себя возомнила? Думаешь, ты такая красивая? Думаешь, что ты женщина? Ты не женщина. Ты выглядишь как проститутка с этим макияжем и длинными волосами. – Он прищурил глаза: – Я отстригу тебе волосы, пока будешь спать.

Я села на их кровать, совсем ошарашенная, и сказала: – Но вы оба просили рассказать вам. Вы говорили, что все будет хорошо. Что единственное, что имеет значение, – это моя честность с вами.

– Мы даже смотреть на тебя больше не можем, – сказал папа.

– Просто уходи, – закричала мама.

Я оцепенело побрела к себе в комнату и позвонила Джимми.

– Что ты им сказала? – Джимми взвизгнул в трубку. – Карин, зачем, черт возьми, ты это сделала?

– Но они сказали, что все нормально! Что они не будут злиться! – Я попыталась объяснить ему сквозь слезы, которые подступали все сильнее. Еще я сказала, что меня вряд ли когда-нибудь выпустят из дома.

– О боже! – Джимми съежился от досады на другом конце провода. – О чем ты только думала?

– Мне очень жаль! Мне так жаль! – Я заплакала, а потом услышала шаги родителей. – Вешаю трубку. Они идут! Хорошо, что мы хотя бы сможем видеться в школе.

После этого я почти не выходила на улицу. Я сидела дома, пока мои друзья проводили солнечные дни на озере Берк, и мне лишь изредка разрешали сходить вместе с ними в кино. Но, к счастью и удивлению, родители все-таки разрешали мне встречаться с Джимми. Возможно, они боялись потерять доверие перед лицом моего неизбежного бунта. Или, возможно, им хватило того, что Крис ушел из их жизни, и их мучал страх, что они потеряют и меня, если зайдут слишком далеко. Или, возможно, они просто сочли, что пусть я и совершила самый отвратительный поступок, занявшись сексом до брака, я хотя бы продолжаю встречаться с этим парнем. Однако они постарались обставить ситуацию как можно более неловко: папа отвел меня к гинекологу, чтобы взять рецепт на противозачаточные (на все остальные приемы, насколько я помню, меня отводила мама), а затем в аптеку, чтобы купить их. Он задавал аптекарю всевозможные вопросы о побочных эффектах, пока я стояла рядом с ним, испытывая благодарность и ужас одновременно.

После этого мы с Джимми чаще всего виделись у него дома. У него была адекватная мама, то есть он мог попросить ее не беспокоить нас, пока мы будем в подвале, и она понимала нас. Я ходила в церковь с его семьей. Мы ходили на школьные танцы. Мама покупала мне красивые платья для таких мероприятий и безуспешно пыталась убедить меня умерить макияж и сделать не такую пышную прическу. Папа документировал наши автомобильные начинания, фотографировал, как мы меняем 454-й двигатель в нашем «Субурбане» 1973 года на 402-й в «Монте-Карло» 1972 года, который принадлежал Джимми. Это был чистый пример слепой любви, когда я добровольно рассталась с этим монструозным двигателем. Но даже с меньшим двигателем мы смогли заставить «Субурбан» щебетать на второй передаче с автоматической коробкой передач, так что потеря была не столь велика.

Тем временем снаружи Stingray преобразился: от трехцветной однотонной грунтовки до красивого бордового оттенка Chevy Autumn Maple с золотым металликом, искрящимся на солнце. К моему ужасу, классическая реставрация пережила наш роман. Мы с Джимми расстались. Я была влюблена в него, но испытывала смешанные чувства, возможно, немного похожие на те, что были между Джули и Крисом. Потом я узнала, что Джимми врал мне и встречался с другой девушкой, пока мы были вместе. Все еще незрелая в вопросах любви и видя один выход, я отказалась простить его. Я очень хотела быть с ним, просто ужасно сильно, но мне казалось, будто меня выставили дурой, поэтому я сразу отмела возможность примирения.

Затем я стала встречаться с парнем из другой школы. Джимми потерял интерес ко мне и к «Корвету», который уже был практически в полном рабочем состоянии. Мы с отцом доделывали его вместе.

Летом 1988 года родители достроили таунхаус для отдыха по собственному проекту, на берегу моря в районе Уиндворд-Ки в Чесапик-Бич, штат Мэриленд. Мамин младший брат Трэвис – пьяница, который прилично задолжал маме с папой за то, что они раз за разом выплачивали за него залог, – был в городе и отдавал долги своим трудом, так было принято. Он пристраивал сауну на нижнем уровне. Если в руке у дяди Трэвиса не было пива, она непременно дрожала. Его невнятную речь было невозможно понять, а взгляд лениво блуждал. Но он был хорошим плотником и мастером на все руки и маминым братом, поэтому они всегда соглашались его приютить.

Моя комната располагалась в мансарде на верхнем этаже, в ней был раскладной диван, терраса и полноценная ванная. Когда мне еще не было и семнадцати, я проснулась оттого, что дядя Трэвис залез ко мне в постель, засунул руки под мою ночную рубашку, а его пивной язык оказался у меня во рту. Я спала в длинной утепленной ночной рубашке оверсайз, под которой ничего не было.

Трэвис был очень пьян и двигался свободно и неуклюже, так что сбросить его с себя не составило труда.

– Что ты, черт возьми, делаешь? – крикнула я, вскакивая с кровати.

– Я просто подумал, вдруг ты хочешь заняться со мной сексом, – невнятно пробормотал он, не злобно, но смущенно.

Я побежала вниз, к родителям в комнату, где они крепко спали. Я разбудила их и постаралась спокойно рассказать, что произошло, но меня трясло. Мама отвела Трэвиса обратно вниз. Папа остался в постели.

На следующее утро я спустилась из мансарды и услышала, как Трэвис работает в комнате отдыха.

– Что происходит? – спросила я маму. – Почему он до сих пор здесь?

Она посмотрела на меня с озадаченным видом.

– О чем ты? Он должен нам денег, а сауна еще не закончена. – Она предложила не ходить больше в бикини с пляжа, чтобы ко мне не приставали. Позже я увидела, как отец принес Трэвису еще пива, чтобы он мог опохмелиться.

Я скучала по Крису больше, чем когда-либо раньше. Если бы он был рядом, я бы обратилась к нему, а не к родителям. Он бы никогда не позволил Трэвису избежать наказания. И если бы Трэвиса не выгнали, Крис бы сам увез меня оттуда. Но раз Криса не было, летними ночами я спала на полу в ванной за единственной запирающейся дверью на чердаке, пока не закончилось обустройство сауны и пока Трэвис не вернулся в Иллинойс.

Несмотря на присутствие Трэвиса, дом на Уиндворд-Ки стал для меня настоящим спасением, потому что родители получили возможность отдыхать друг от друга. Бо́льшую часть моего выпускного года они попеременно жили и работали отдельно в пляжном доме и в доме на Уиллет-драйв в Аннандейле. Хоть я и не знала, кто из них где, я всегда была уверена, что кто-то один из них будет дома, когда я вернусь из школы. Без папы мама больше походила на ту женщину, которой она была во время поисков жилья: легкая, сильная, довольная. Без мамы папа вел себя более рассудительно и доброжелательно. Я говорила ему, что горжусь его умением контролировать себя и объем выпитого алкоголя.

Однако затишье закончилось, когда мои оценки начали ухудшаться. У меня был жесткий график из сложных предметов. Впервые в жизни ответы давались мне нелегко, и я пришла домой, провалив тесты по математике. Родители плохо отреагировали на мою неуспеваемость, и чем больше они меня контролировали, тем хуже я справлялась. В довершение всего, то ли из-за гормонов, то ли из-за стресса, на лице высыпали прыщи, причем впервые в жизни. Идеальный цвет лица и высокий средний балл сошли на нет, и родители стали обвинять меня в том, что я принимаю наркотики.

Гити по-прежнему был единственным другом, которому я рассказывала о жизни с родителями, а единственным учителем, с которым я поговорила об этом, был преподаватель нашей оркестровой группы, мистер Касагранде. Однажды я прогуляла школу, соврала об этом мистеру Касагранде, и он меня поймал. Он был крайне разочарован и доступно объяснил, насколько сильно я его подвела. Когда он уличил меня во лжи, то указал на синюю полосу на стене. «Видишь ее? – спросил он. – Если бы ты сказала мне, что она зеленая, я бы тебе поверил. Я бы скорее засомневался в собственном восприятии из-за того, насколько я верю тебе».

Мы с мистером Касагранде очень сблизились за последние четыре года. До тех пор я не могла припомнить, чтобы разочаровала кого-нибудь из тех, кого я уважала. Я прониклась к нему таким доверием, какого никогда не испытывала к собственным родителям. Это оказалось слишком тяжело для меня. От стыда я сломалась. «Простите меня, – сказала я сквозь слезы. – Я просто плохо соображаю». Я взяла на себя ответственность за сделанное. Еще я поверхностно рассказала ему о том стрессе, который испытывала дома. И, что примечательно, он простил меня – еще одна новая для меня ситуация. Он считал так: «Ты хорошая девушка. Ты подросток, и ты сделала кое-что глупое. Тебе стоит набраться мудрости. Больше мне не ври». Но за его выговором я услышала то, за что была благодарна больше всего, – сентиментальное: «И, конечно же, я все равно люблю тебя».

Несколько месяцев спустя я прослезилась, когда увидела, что он написал в моем рекомендательном письме для своей альма-матер, колледж Итака:

Один из самых больших комплиментов, которые я мог бы сделать Карин, – любому родителю хотелось бы, чтобы его дочь равнялась именно на эту девушку.

Контраст между мистером Касагранде и моими родителями было трудно не заметить. Однажды я вернулась домой из школы и, открыв дверь в свою комнату, увидела в ней полный разгром. Содержимое шкафа и всех ящиков было вытряхнуто в центр комнаты. Сверху на куче лежали все мои драгоценные музыкальные награды и трофеи барабанщика, разбитые на кусочки. Я была раздавлена. Мама сказала, что искала в моей комнате наркотики. Конечно же, она ничего не нашла.

Через неделю после окончания школы я вернулась домой со свидания, не оставив ни минуты до начала комендантского часа в одиннадцать вечера. Я знала, что отец в тот вечер ночует в Аннандейле, и решила тихо отпереть дверь, надеясь отложить до утра допрос о том, где я была и что делала.

Не успела я повернуть ключ, как ручка внезапно выскочила из моей руки, рывком потянув меня вперед, и дверь распахнулась. От отца с горящими от гнева глазами исходил запах джина. Я узнала презрение в его взгляде, направленное как на себя, так и на меня. Ему нужна была эта разрядка. В тот момент он видел во мне всего лишь дочь моей матери.

Ноги переступили порог, даже не коснувшись его, сандалии упали на пол, как вдруг он поднял меня за шею и плечи, несколько раз ударив об стену. Когда он бросил меня на диван и придавил своим весом, из него вырвался глубокий, свирепый рык.

– Ты больше так не делаешь, папа, помнишь? Остановись! – взмолилась я. – Ты не хочешь этого делать. Ты так хорошо справлялся. Остановись!

Он сомкнул руки на моем горле, чтобы я замолчала. – Ты сама виновата! – вопил он. – Посмотри, что ты заставляешь меня делать!

– Нет! Не надо! – взмолилась я между вдохами. – Пожалуйста, прекрати, папа! – Я вырвала руку из-под его колена и начала бить его по лицу. Но это его не смутило. Он просто уставился прямо на меня и усилил хватку. Я увидела холод в его глазах и панику из-за потери контроля, и это ужаснуло меня. Он приблизил лицо вплотную к моему. Я чувствовала его горячее дыхание и отвратительный запах алкоголя.

– Думаешь, ты теперь совсем взрослая? – прорычал он. – Думаешь, теперь у тебя все под контролем?

Я дернулась и высвободила одно колено, чтобы ударить его в пах.

– Гребаная ты сука! – закричал он.

Когда его хватка ослабла, я подтянула ноги и толкнула его в грудь. Он отлетел на другой конец дивана. Я взбежала по ступенькам к себе комнату и забаррикадировала дверь всей мебелью, какую только смогла сдвинуть. Затем я схватила телефон и спряталась в шкафу, захлопнув дверь шнуром, тянувшимся за мной. Мне даже в голову не пришло позвонить в полицию. Теперь я об этом жалею. Вместо этого я позвонила маме в Мэриленд.

– Алло?

– Мама! Помоги мне! – Мне было трудно говорить из-за того, что я сбивчиво дышала, рассказывая ей о случившемся. Как только отец поднял трубку второго телефона, я поняла, что дальше можно не продолжать. Она легко узнала его защитную интонацию после приступа алкогольного гнева.

– Она врет, Билли! – заорал он. – Она сама виновата! Она поздно вернулась домой! Я не сделал ничего плохого!

Я выдохнула и стала ждать, что она ответит на его пьяную чушь.

– Знаешь, что, Карин? Ты лживая сука. – Вот и все, что она сказала и бросила трубку.

Я смотрела на телефон и не могла в это поверить, пока гудок не стал ритмичным и не привел меня в чувство. Признать, что он сделал это со мной, означало признать, что он может снова сделать это с ней. Она не могла принять такую реальность.

Я бросила этот бесполезный телефон на пол и проплакала какое-то время. Затем я сделала несколько глубоких вдохов, взяла себя в руки и подошла к кровати, чтобы выглянуть в окно. Слишком высоко, чтобы прыгать вниз. Я вышла в центр комнаты, уставилась на баррикаду у двери и прокричала: «Держись от меня подальше!»

Остаток ночи в доме царила тишина. Утром я проснулась от стука в дверь и голоса матери. «Карин. Приведи себя в порядок и спускайся вниз». Спустившись по ступенькам, я увидела, как мать с отцом сидят за столом в столовой. На ее лице не было никаких эмоций. Отец изображал из себя оскорбленную невинность, что уже давно стало признаком вины.

Мама велела мне собрать вещи. «Тебе придется уволиться с работы, – сказала она, – потому что ты переезжаешь в Уиндворд-Ки, будешь жить со мной. Твой отец не будет приезжать».

Я повернулась к нему и сказала: «Я тебя никогда не прощу. Насколько я понимаю, ты мне больше не отец». Он оглянулся на меня, как будто я сделала ему больно.

Как только я приехала в Уиндворд-Ки, мама забрала у меня водительские права и убрала телефон из моей комнаты. Меньше чем через неделю отец начал свободно приходить и уходить из пляжного дома. Родители запретили мне говорить о случившемся. Они продолжали жить, работать и вести себя так, будто ничего не произошло. Очевидно, что проблема была не в них, поэтому проблема, должно быть, была во мне.

В последней попытке «исправить ситуацию» родители отвезли меня к психиатру. Я сидела на заднем сиденье нашего роскошного «Флитвуда», смотрела на детей в других машинах на шоссе и думала о том, в какие прекрасные места они направляются со своими родителями, пока мои бубнили о том, какой этот врач элитный, гениальный, что его порекомендовал один из их богатейших деловых партнеров. Это был очень дорогой врач, и мне следовало оценить, чем они жертвуют, как в денежном выражении, так и в плане социального статуса, чтобы отвезти меня на прием. Я снова опозорила семью.

Первым делом доктор Рэй усадил нас всех вместе у себя в кабинете. Я тихо сидела и слушала, как родители рассказывают свои версии истории о проблемах в семье, вызванной безрассудным поведением какой-то дикой, одурманенной наркотиками девочки-подростка, у которой было такое же имя, как у меня, но которую я никогда не видела. Я тупо смотрела на родителей и слушала их обвинения.

Затем доктор Рэй поговорил с каждым из нас по отдельности примерно по пятнадцать минут. Я была первой. Поскольку крупный чек выписывала не я, то я предположила, что он не поверит ничему, что я буду говорить в свою защиту. Он задавал осторожные и продуманные вопросы. Я не поддалась на его осторожные расспросы о насилии в доме. Он спрашивал об обвинениях в употреблении наркотиков.

Я знала, что однажды придет моя очередь. Всякий раз, когда кто-то из детей бунтовал против поведения Уолта и Билли, они сначала заявляли: «Это наркотики! Ты принимаешь наркотики. Вот почему ты так себя ведешь!» Теперь настала моя очередь – теперь меня усадили в кресло сумасшедшего.

– Я никогда не употребляла наркотики, – сказала я доктору Рэю. – Я ни разу не курила марихуану и даже сигареты. Черт возьми, я и чашки кофе за всю жизнь не выпила. Хотя пепси пью литрами.

Но ему было не до смеха: – Скажи, как ты думаешь, почему твои родители привезли тебя сюда?

Я пожала плечами, а затем пустилась рассказывать первое, что пришло мне в голову. – Мама хвасталась моим прекрасным персиково-сливочным цветом лица, – начала я, – и, как вы видите, в последнее время я не совсем попадаю под это описание. Ее очень смущает, что у меня такое лицо. Вы случайно не заметили, как выглядит ее лицо?

Он поднял брови и кивнул, чтобы я продолжала.

– Ну вот, она отвела меня к врачу, чтобы сделать анализ на наркотики. Доктор Ханфлинг сказал, что, по его мнению, я не употребляю наркотиков. А ему ли не знать – я постоянно вижусь с ним на спортивных медосмотрах. Он говорит: «Билли, она подросток. Иногда у подростков бывают прыщи. Через этот ужас им частенько приходится проходить, особенно девочкам. Можно попробовать какие-нибудь лечебные лосьоны или…» Она его перебила: «Да вы только посмотрите на ее лицо!» Ее не интересовали никакие объяснения, кроме своих собственных. Он посмотрел на нее как на чокнутую, а затем очень осторожно сказал: «Еще дело может быть в наследственности». Вот это уже вывело ее из себя. Мне казалось, что у нее голова отвалится прямо здесь и сейчас и упадет рядом со мной на стол для осмотра! Короче, я резко вскакиваю и говорю: «Просто дайте мне стаканчик, в который нужно пописать. Мне нечего скрывать».

– И? – подгонял доктор Рэй.

– А неделю спустя я нанесла макияж, пытаясь все это скрыть. – Я описала в воздухе круг напротив своего лица. – И вот, как в одной из тех причудливых сцен с клоунами в кино, ее лицо появилось в зеркале, я вскочила и увидела, что она стоит с высоко поднятым листом бумаги в левой руке, и она дышит, как бык на арене, и выглядит так, будто хочет меня убить. Она закричала: «Как ты это сделала?» – «Что сделала?» – «Как ты прошла тест на наркотики? Я знаю, что ты употребляешь! У тебя лицо опухло!» Я просто закатила глаза и сказала, что она сумасшедшая. Это не очень помогло, но в последнее время я не знаю, что еще делать, кроме как смеяться над этим.

Доктор Рэй отпустил меня в комнату ожидания и пригласил моих родителей. Меня удивило, когда он снова пригласил меня поговорить наедине. Он откинулся на спинку стула, закинул лодыжку на колено и сформировал прямоугольник, держа в руках карандаш. Он посмотрел прямо на меня поверх очков и сказал: «Ну что, твои родители реально облажались».

Мне вспомнились слова из письма Криса:

…бесполезно пытаться объяснить это кому бы то ни было, тебе все равно не поверят. Люди решат, что ты просто не можешь справиться с обычными конфликтами, через которые проходят все подростки и их родители.

Я всегда думала так же. Но вот доктор Рэй поверил мне.

Он позвал родителей сесть по обе стороны от меня и объяснил им то же самое, но в медицинской трактовке, что не помешало ему получить оплату. Затем он предложил приходить раз в неделю на консультацию.

Наблюдая за незнакомцами в машинах, проезжающих мимо нас по шоссе, и слушая разговоры родителей, я еле сдерживала смех, когда они начали называть престижного врача никчемным шарлатаном.

Между тем в моей голове снова и снова эхом звучал его последний совет: «Убирайся оттуда как можно скорее».

Это уже было у меня в планах.

Глава 5

Летний бриз с Чесапикского залива действовал успокаивающе. Я спускалась с сумками по высокой лестнице таунхауса и загружала их в машину своего парня, Патрика. Была полночь 19 июля 1989 года. Мой восемнадцатый день рождения. Наконец-то приближалось освобождение. Родители больше не смогут запирать меня в своей дорогой клетке, и я почувствовала вкус свободы в морском воздухе.

Патрик ободряюще сжал мое колено, когда я села на пассажирское сиденье. Я познакомилась с ним, когда работала администратором в местном дилерском центре «Хонда». Он был ирландцем, продавал автомобили, учился в колледже и начинал карьеру гонщика. Его яркая одежда и акцент привлекли мое внимание. Он был маленького роста, с бледной кожей и россыпью веснушек, которые можно было разглядеть только вблизи. Его темные глаза и темные вьющиеся волосы заметно выделяли его внешне от других мальчиков, которые меня привлекали. Но они были мальчиками, а Патрик был мужчиной. Он был старше меня на четыре года и приковывал к себе мое внимание, буквально опьяняя.

Когда он впервые заговорил со мной, то показался застенчивым, но при этом вполне уверенным в себе. Я заметила, что другим продавцам он нравится. Ему доверяли и направляли к нему потенциальных покупателей, когда были заняты другими клиентами. Патрик выглядел очаровательно, когда дурачился. Он начинал петь песню Fine Young Cannibals She Drives Me Crazy, пританцовывая при этом совершенно по-дурацки, и показывал на меня, а я сидела и смеялась за стойкой администратора. В нем не было самоуверенности, никакого намека на «я такой сексуальный европеец, и ты в меня влюбишься». Наоборот, он был склонен умалять собственное достоинство и иногда говорил: «Я тебе нравлюсь? Правда?»

Когда Патрик начал звать меня на свидания, он был добр и внимателен, особенно после того, как я рассказала, что происходит дома. «Это непростительно, – сказал он. – Попробовал бы твой отец сделать что-нибудь такое при мне. Я бы надрал ему задницу». Через несколько месяцев мы влюбились друг в друга. С ним я чувствовала себя в безопасности.

Срок действия студенческой визы Патрика вскоре должен был закончиться. Он не хотел уезжать из страны, а я не могла представить свою жизнь без него. Меня немного встревожило, когда мой новый возлюбленный за самым обычным ужином предложил пожениться. Мы же правда можем помочь друг другу, утверждал он. Он нуждался во мне, а я нуждалась в нем. Без него у меня не будет никого, а без меня ему придется вернуться в Ирландию. Как только я согласилась с такой логикой, он вынул зеленую трубочку из рома с колой и обвязал ее вокруг моего пальца – этот жест я сочла романтичным, пусть и нетрадиционным. Он был добрым, симпатичным, житейски подкованным. Он уладил все детали, назначил встречу, чтобы мы получили разрешение на брак и сыграли свадьбу.

Но сначала мне нужно было забрать свидетельство о рождении. Мне и в голову не пришло просто заказать копию, поэтому я впервые после переезда позвонила домой и сказала маме, что зайду домой в Аннандейле за оригиналом.

– Карин? – голос мамы донесся из кабинета на цокольном этаже, когда я приехала. – Это ты? Я здесь, внизу.

Я спустилась к ней, и она подняла взгляд со стола. Я думала, что она полезет в какой-нибудь из ящиков с документами.

– Твое свидетельство о рождении у меня в сумочке, – сказала она. – Но тебе нельзя его забрать.

– Мне восемнадцать, – ответила я. – Оно принадлежит мне.

– Мне все равно, сколько тебе лет, – парировала она. – Я его тебе не отдам.

У меня не было никакого желания с ней спорить. Я видела ее сумочку на стуле рядом с входной дверью и поняла, что она меня разыгрывает, поэтому пошла забрать его сама. Ее шаги послышались у меня за спиной, поэтому я бросилась бежать. Я схватила сумочку и выбежала за дверь, полагая, что смогу достать свое свидетельство до того, как добегу до машины, но я не смогла найти его так быстро.

Патрик ждал меня в летнюю жару с выключенным двигателем и опущенными стеклами. Я отчаянно закричала: «Заводи машину! Заводи машину!»

Когда я запрыгнула на пассажирское сиденье и начала рыться в маминой сумочке, она просунула руку в открытое окно.

Кто-то из соседей наблюдал за перепалкой, и мама закричала: – Моя сумочка! Они пытаются украсть мою сумочку!

– Мне не нужна твоя сумочка! – крикнула я в ответ. – Мне просто нужно мое свидетельство о рождении!

К моему удивлению, Патрик завел машину, пока мамина рука все еще была в окне и крепко сжимала ремешок сумочки. Медленно двигаясь вперед, он дернул за сумочку, и мама ударилась головой о верхнюю оконную раму.

– Останови машину! – закричала я.

Но Патрик просто продолжал медленно ехать с решительностью во взгляде. Его глаза горели, не обращая внимания на происходящее. Он несколько раз дернул за сумочку, и мама еще несколько раз ударилась головой о машину.

– Остановись! Ты делаешь ей больно! – закричала я на Патрика. – Остановись!

Наконец он остановил машину ровно настолько, чтобы мама вытащила руку вместе с сумочкой.

Мы ехали домой в тишине. Я чувствовала себя ужасно из-за произошедшего, это больше походило на дурной сон, чем на реальность. Через несколько дней позвонила мама, я была на работе – это был единственный мой номер, который она знала. «Приезжай за своим свидетельством, – с горечью сказала она. – Мне уже все равно, что ты будешь делать».

Через месяц после побега в день рождения я вышла замуж за своего ирландца в гостиной мирового судьи округа Фэрфакс, штат Вирджиния. Бракосочетание получилось необычным – совсем не таким, каким я представляла его в детстве. Мое длинное белое хлопковое платье украшала широкая оборка с кружевной отделкой, мягко спадавшая с моих голых плеч. Тетя Джен, одна из маминых младших сестер, прислала мне его незадолго до выпускного вечера. Она не хотела, чтобы этот подарок стал свадебным платьем, но оно было красивым, и, изучив свой скудный гардероб, я решила, что это лучший вариант.

Пока брачные клятвы проникали в мои уши и вылетали изо рта, я думала о том, что скажет брат, когда узнает, что я вышла замуж. Все казалось слишком новым, чтобы быть настолько определенным. Мне хотелось, чтобы рядом со мной стоял Джимми. Я подумала о том, насколько реально, что я больше никогда не увижу родителей.

Я отчаянно хотела перемотать жизнь назад, отредактировать персонажей и снова запустить игру.

В этой устарелой гостиной, полной искусственных цветов, в августовскую жару, в голове крутилась сцена Рождества – одного из них, даже всех из них. Несмотря на то что папа отменял Рождество по нескольку раз за декабрь, святому дню всегда удавалось взять верх. Под елкой, словно разноцветное одеяло из бумаги, фольги и лент, расстилалась масса подарков, зазывая нас с Крисом заглянуть в складки, рассмотреть бирки и угадать, что там скрывается. Тетя Джен всегда старалась поднять настроение в нашем доме веселыми поделками и другими творческими усилиями. Она отлично пекла, и у нас с Крисом были специальные коробки – у него в форме снеговика, у меня в виде лица Санты, – которые она каждый год набивала до отказа невероятным разнообразием вкусного печенья, пирожных и фаджа[9]. Маленькие пряничные мальчики и девочки были оформлены с особой тщательностью.

В канун Рождества мы сидели с родителями и остальными прихожанами в церкви Святого Матфея и читали молитвы. Каждый присутствующий получал по свече. Мы пели Silent Night, передавая пламя друг другу, и голос каждого из нас становился чуть громче в тот момент, когда зажигалась его свеча. Я чувствовала, как невероятная сила любви и доброжелательности охватывает мою семью. «Мы вас исправим, – казалось, говорило оно. – Теперь вы в порядке». С этого момента станет лучше, думала я, глядя на родителей и Криса в мягком сиянии свечей. Вот мы в церкви. Это такой священный опыт. Мы обнимаем друг друга, передаем друг другу свет. Теперь Бог все сделает лучше. Я знала, что мы вернемся домой, в наш прекрасный теплый дом, к нашей прекрасной елке, залитой светом, и я по-прежнему буду чувствовать себя в безопасности и тепле.

Однажды, когда мы вернулись из церкви, тетя Джен и ее муж, дядя Марк, придумали сложную постановку, чтобы проверить, что Санта-Клаус существует на самом деле. Папа закинул на крышу металлические крышки от мусорных баков, чтобы мы с Крисом подумали, что к нам приземлились олени. Мы оба спали в комнате Криса, а мама с Джен забрали нас, чтобы тихо прокрасться вниз. Мы с трепетом наблюдали, как сам Санта подкладывает подарки под елку, играет с нашим поездом, роется в пакетах, а потом, прикоснувшись к носу, исчезает прямо на наших глазах. Это было волшебно. Как им удалось сделать худого дядю Марка таким похожим на настоящего толстого Санту и так просто исчезнуть, я до сих пор не знаю.

Ни одна свеча не освещала мою свадебную церемонию, никто из паствы не смотрел на меня с поддержкой. Преподобного Смита поблизости не было, хотя мировой судья казался достаточно милым парнем и был одет в соответствующий случаю костюм. Из соседней кухни доносился аромат его обеда.

Что бы Бог подумал обо мне сейчас? Я задумалась.

– Теперь я объявляю вас мужем и женой. – Эти слова закрепили меня в точке невозврата. Меня распирало от счастья, когда мы подписывали свидетельство о браке и готовились уходить, чтобы начать новую жизнь вместе. Как раз когда мы выходили, в дверь вошла другая пара. Отец Патрика, Джей Пи (Джон Патрик Старший), радостно приветствовал нас и бросил рис. Он прилетел из Ирландии, чтобы выступить в роли свидетеля. Он был одет в прекрасный темный костюм, который невольно затмевал костюм его сына, с бутоном розы на лацкане. Его густые серебристые волосы соответствовали обветренному и глубокому радостному тону голоса. Он был харизматичным человеком, приятно взволнованным нашим союзом. Моих родителей не пригласили, им даже не сообщили, что я выхожу замуж.

На медовый месяц мы поехали в Ирландию. Билеты на самолет подарил на свадьбу новоиспеченный тесть. Родители Патрика давно развелись, но любовь между ними не пропала. У Джей Пи был красивый дом в живописной сельской местности, с серыми каменными стенами и внутренними двориками. У него была очень молодая жена по имени Венди. Винни, как называл ее Джей Пи, обладала мелодичным альтовым голосом и светло-рыжеватыми волосами до пояса. Она была прекрасна даже без малейшего намека на макияж. У них было трое очень милых, юных и веселых дочерей по прозвищу Лулу, Матти и Иззи, которые обожали своего отца. «Папа!» – закричали они, когда мы подъехали к дому, и бросились к нему в объятия. Он подбрасывал их в воздух, обнимал и целовал. Когда девочки не лезли на шею своему папочке, они ходили за мной по пятам и любили слушать мой акцент.

По ходу вечера я заметила, что отец Патрика сильно выпивает. Венди становилась все тревожнее, и я заметила что-то знакомое в лицах малышек. К вечеру Джей Пи разбушевался. Он толкал Венди по дому, кричал на нее и девочек. В состоянии непредсказуемого ступора он швырял вещи и врезался в мебель. Я была потрясена и смотрела прямо на Патрика, ожидая, что он вмешается. Он не только ничего не сделал, чтобы остановить отца, но и ничуть не удивился его поведению. Он никогда не рассказывал о жестокости своего отца.

– Венди, – сказала я и отвела ее в сторону. Я взяла видеокамеру, на которую мы днем снимали, как играют дети. – Мы запишем все это на камеру. – Она посмотрела на меня как на сумасшедшую. – Нельзя документировать только хорошее, – объяснила я. – Он должен увидеть, что он творит. – Мой голос звучал спокойно, даже сильно. – Позволь мне тебе помочь.

Я хотела что-то сделать, чтобы остановить насилие. Венди согласилась, и я начала снимать.

Джей Пи усмехнулся, когда увидел, что на него направлена камера, но он был слишком далеко, чтобы попросить меня выключить ее, да я и не стала бы этого делать. Я записывала его мерзкие поступки, вспышки насилия и бессмысленные тирады. Я запечатлела страх и отчаяние в глазах его дочерей, когда они бежали к камере, чтобы спрятаться за моей спиной. Я не выключала камеру, пока он не потерял сознание.

Утром все встали раньше Джей Пи. Спустившись из своей комнаты, он не выглядел так, будто прошлой ночью был пьяный в хлам. На нем были красивые брюки, рубашка с манжетами и свитер. Пока он готовил чай и мы завтракали, за столом царила тишина. Я заговорила. – Вы помните, что произошло прошлой ночью?

Он был весел и пытался отшутиться.

– О, – сказал он, – я, наверное, опять перебрал.

– Я хочу, чтобы вы увидели, что вы сделали, – сказала я, пристально глядя на него. – Я хочу, чтобы вы поняли, что это делает с вашей семьей.

Я привела всех в гостиную, включая Джей Пи, который последовал за мной без споров. Он выглядел так, будто не имел ни малейшего представления о том, что ему предстоит увидеть. Он сел в кресло, а девочки и Венди расположились на диване. Патрик стоял в углу и ничего не говорил. Мы смотрели ужасающие кадры того, что он делал накануне вечером в той же комнате, где все происходило.

– Таким ли мужем вы хотите быть? – спросила я. – Таким ли отцом вы хотите быть для своих девочек? Этого ли вы хотите для них, когда они будут выбирать себе мужа?

– Ты права, – сказал он, склонив голову. – Это ужасное зрелище. Мне жаль, что вам пришлось это увидеть. Я исправлюсь. Я обещаю.

Я помогла совершить прорыв, я была уверена в этом. Люди могут меняться.

Пройдет еще много времени, прежде чем я пойму, насколько редко они меняются. Я даже не подозревала, что Патрик тоже склонен к насилию, но тогда казалось, будто над Атлантикой разразился идеальный шторм, а к моменту приземления нашего самолета в Вирджинии плотина разрушилась, обрушая поток воды. Вернувшись домой в ту первую ночь, я приготовила простой ужин, и Патрик пришел в ярость. Он обвинил меня в том, что я выслуживаюсь перед его отцом.

– Ты никогда не готовила для меня так вкусно, как для него, когда он был здесь! – кричал он. – А? Что ты на это скажешь, шлюха? Это абсурд, вот что это!

– Что? – я попятилась назад. – Пат, о чем ты?

– Не морщи свой хорошенький лобик и не смотри на меня так, будто ты не понимаешь, что я имею в виду! – настаивал он. – Отец сказал, что может помочь нам купить дом, и ты ходила здесь, убирала и прихорашивалась перед ним, готовила на кухне, как идеальная домохозяйка. Тебе просто нужны деньги!

Он схватил меня за плечи и толкнул на диван. Когда я встала, он схватил меня за запястья и раскачал, как маятник. Когда он отпустил меня, я врезалась в маленькую переносную столовую подставку из дуба, которую я поставила у стены под денежное дерево.

Его сосед по комнате, Гленн, пришел в гостиную на звук переполоха. «Эй! Патрик, какого черта ты делаешь?» – закричал он, увидев меня, осколки горшка и грязь, разбросанные по бежевому ковролину.

Патрик вытянулся по стойке «смирно». Его лицо снова стало таким знакомым. «О, Карин. Мне очень жаль». Он извинялся, помогая мне подняться.

Я промолчала. Вот дерьмо, попыталась я сказать Гленну глазами, посмотрев на него. В животе нарастало чувство паники. Что, черт возьми, только что произошло? Теперь, когда мы с Патриком поженились, Гленн переехал к своей девушке, и все защитные барьеры были сняты. На протяжении следующих нескольких недель мой муж становился все более агрессивным и непредсказуемым. Он швырял меня через комнату, душил, принуждал к сексу. У него случались приступы ревности, стоило мне только посмотреть в сторону другого мужчины. Однажды, когда я ехала по шоссе, бросая беглый взгляд на другие машины, он закричал с пассажирского сиденья: – На что ты смотришь? Хочешь трахнуть этого парня или что? – Он нажал на аварийный тормоз и схватился за руль, пытаясь закрутить машину.

В тумане неверия и страха я приступила к занятиям на первом курсе колледжа Итака, планируя получить степень по теории музыки и исполнительского искусства. Письмо мистера Касагранде помогло мне поступить в престижное учебное заведение на севере Нью-Йорка. Обучение оплачивалось из средств фонда для колледжа, который я унаследовала от друга нашей семьи Эви. Она была одной из немногих, кому мама рассказывала об истинном поведении отца. Возможно, предчувствуя, что нам понадобится помощь, Эви оставила мне и Крису деньги в виде акций, оформленных на наши имена.

– Эти деньги должны были принадлежать мне! – укоряла мама, когда я обналичивала свои акции. – Эви перевела их на ваши имена только для того, чтобы защитить их от вашего отца! Это были мои деньги на побег!

– Эви была умнее, – вот что я ответила спокойным тоном.

Это был замечательный подарок. Крис умело распорядился своим капиталом на колледж. К выпускному курсу в Эмори он удвоил сумму на своем счете при помощи денег, заработанных в старших классах, и разумного инвестирования средств, полученных от Эви, и ему хватило их до конца учебы. Он жил как можно экономнее, не отвлекался от учебы во время занятий и наслаждался недорогими развлечениями во время каникул.

Я была не настолько предусмотрительна.

Я не выдержала и первый семестр в Итаке. Ознакомительную неделю постоянно прерывал Патрик. Надрывный звон общественного телефона непрерывно разносился эхом по общежитию. Я вздрагивала каждый раз, когда кто-то из первокурсников заглядывал в мою открытую дверь:

– Эмм… Карин, тебе звонят… опять. – Затем неловкая пауза. – Это твой… муж?

Я неловко прошла по коридору и подняла болтающуюся трубку. В ней все еще раздавался лающий голос Патрика, который кричал непонятно на кого.

– Перестань так названивать, – взмолилась я. – Я уже не соображаю…

– Что за парень ответил на звонок? – допрашивал Патрик. – Что он делает в твоем общежитии? Где ты была утром? Что ты делала прошлым вечером? С кем ты была?

– Что значит, где я была? – ответила я. – Я была здесь. Отвечала на твои звонки каждые пятнадцать минут!

Я так и не узнала, каково это – находиться в наркотическом тумане, но мне казалось, будто я к этому близка. Я пропускала занятия. У меня не получилось подружиться с сокурсниками. Я редко покидала свою комнату и не отходила больше чем на пятнадцать метров от единственного инструмента, который помогал Патрику меня контролировать. Он отправлял письма с угрозами и появлялся без предупреждения. Во время одного такого неожиданного визита он настоял, чтобы я забрала деньги из колледжа Итаки и перевелась в местный университет Джорджа Мейсона в Фэрфаксе, штат Вирджиния. Он доводил меня до отчаяния в Итаке, а поскольку я, конечно, не могла учиться в общежитии, то у меня не было выбора. Я думала о том, как расстроится мистер К. Но больше всего я боялась разочаровать Криса.

Мы с Патриком вместе пошли в администрацию, и женщина, которая вручила мне чек на возврат средств со штрафом, выглядела обеспокоенной. Она уставилась на сурового ирландца, нависавшего надо мной.

– Ты уверена в своем выборе? – твердо спросила она. – Это твой выбор?

– Да, конечно! – сказала я, подавая знак Патрику, чтобы он перестал пялиться на женщину.

Я вернулась в Вирджинию с оптимизмом, убежденная, что наше воссоединение поможет вернуться менее напряженному Патрику и превратиться обратно в того джентльмена, в которого я влюбилась. Я продолжала учиться в Мейсоне, но не ставила учебу на первое место и вернулась к работе администратора в дилерском центре «Хонда». Насилие и угрозы продолжались, и я впала в глубокую депрессию. И как хорошая ученица, которой я всегда была, я преуспела в том, чтобы это скрывать. Я украсила нашу квартиру. Патрик подарил мне несколько новых украшений. Я заменила идеальный подержанный Z24 на совершенно новую спортивную Honda Civic Si, белую с серым салоном, с полной комплектацией. Я ходила на репетиции с улыбкой на лице, обычно в сопровождении своего преданного мужа.

Однажды вечером я подошла к телефону на работе и услышала голос, который одновременно воодушевил меня и опустошил. Это был Крис. Но он говорил со мной так, как никогда раньше. Он был пьян. Он был очень зол. Он звонил не один – Джимми был рядом, они были в доме на Уиндворд-Ки. Я слышала, как Сэм, который недавно переехал в Вирджинию, чтобы продолжить образование, пытался разрядить обстановку. Родители собрали их вместе во время каникул в День благодарения для своего рода интервенции, при этом главный непрошеный герой отсутствовал.

– Карин! – закричал Крис голосом, который я едва узнала. – Что ты делаешь? Зачем ты вышла замуж за этого парня? – Я была в шоке, но все же мои мысли неслись вперед. Как он узнал, что я замужем? Откуда узнали родители?

– Крис! – ответила я с отчаянным волнением. – Я так рада тебя слышать!

Затем в трубке раздался непрерывный вой, такой громкий, что мне пришлось убрать ее от уха. Голос Криса был как у тигра, попавшего в ловушку. Затем снова прозвучали слова: «Почему ты просто не вышла замуж за Джимми, чтобы убраться отсюда? Кто, черт возьми, этот парень?»

Я услышала: «О, пожалуйста, не спрашивай ее об этом». Знакомый и уютный сладкий голос Джимми вызвал во мне желание быть там, с ним. Провести День благодарения с моей поганой семьей, но в безопасности и в его объятиях.

– Но, Крис, я больше не влюблена в Джимми.

Было трудно выдавить из себя слова. Я терпеть не могла лгать настолько откровенно. Мне было неприятно, что Джимми это услышал. Но я должна была оставаться верной своему решению выйти замуж за Патрика.

– Мама и папа узнали, что ты сделала. Почему ты отчислилась из Итаки? Ты губишь себе жизнь! – обвинял Крис.

– Но, Крис! Нет, пожалуйста! Ты не понимаешь! – Я встала и умоляла в трубку, слезы текли по лицу, пока клиенты и продавцы смотрели на это жалкое зрелище.

Потом наступила тишина. Он снова пропал. Я уставилась на телефон, игнорируя все и всех вокруг, включая Патрика, которого забрали коллеги. Я не могла понять, что только что произошло. Почему Крис приехал к ним? Если он знал, где я, то почему не приехал ко мне? Почему он не доверяет мне? Неужели он больше не любит меня? Я чувствовала, как под тяжестью земли я все глубже погружаюсь в свою дерьмовую реальность.

Я снова села за стол, перевела все звонки на внутреннего оператора, взяла из ящика блокнот и начала писать. Я записала все, что хотела сказать Крису. Я объяснила все, что произошло, почему мне пришлось уехать, каким замечательным был Патрик и какая прекрасная жизнь у меня будет. Я была на правильном пути, он увидит. На следующее утро я отправила письмо по его последнему адресу в Эмори, который у меня был.

Наблюдать за почтовым ящиком в квартире день за днем было мучительно. Я знала, что Крис всегда путешествует во время каникул, но не могла понять, почему он не навестил меня, и боялась, что больше никогда не услышу о нем – что наша, казалось бы, неразрывная связь прервалась. Я очень обрадовалась, когда наконец получила ответ. Я как раз вернулась с занятий, Патрик был еще на работе. Я вскрыла конверт и начала читать его ответ в лифте. Письмо начиналось с таких слов: «О боже мой! Я так рад получить твое письмо, Карин! Я испугался, что ты больше никогда не захочешь меня видеть или говорить со мной!»

Как он мог подумать, что я вообще способна не разговаривать с ним, ума не приложу. Не отрывая глаз от страницы, я пошла по коридору.

Мне так жаль, что я так с тобой разговаривал. Мне стоило подумать, прежде чем верить всему, что говорят мама и папа. Не могу поверить, что мне хватило ума так сильно напиться и позволить им так манипулировать мной! Я так сожалею обо всем, через что тебе пришлось пройти в одиночку. Конечно, я понимаю, почему ты ушла и вышла замуж за Патрика. Я рад, что он так добр к тебе.

Я упала на колени и начала рыдать. Я хотела рассказать Крису правду. Но я убедила себя, что все будет хорошо. Со мной все будет в порядке. Пат был не так уж плох. Все должно было наладиться. Зачем волновать Криса из-за того, с чем я могла легко справиться сама?

Мое следующее письмо Крису было одним из нескольких копий, которые я подготовила для тетей и дядей – всех, кроме Трэвиса. В них были фотографии со дня свадьбы, с медового месяца в Ирландии, как мы сидели в машине Indy на трассе во время пробного заезда, моей новой Honda Si и нашей уютной квартиры. Все это свидетельствовало о том, какой замечательной была моя новая жизнь и насколько успешной я стала с тех пор, как покинула дом.

Первое ответное письмо я получила от Криса, который вежливо отметил, как красиво выглядят фотографии моей жизни. Осторожность формулировок вызвала у меня ощущение, что он прекрасно понимает, что за путешествиями и материальными благами скрывается пустота. В конце он посоветовал мне «хорошо учиться в колледже». Я еще не была готова разочаровать ни брата, ни себя. Я была полна решимости наладить отношения с Патриком до того, как будет нанесен необратимый или заметный ущерб.

Однажды Патрик уже изменился в мгновение ока. Конечно, он мог с такой же легкостью измениться обратно.

Глава 6

Я лежала голая в постели, в тишине, сосредоточенная на том, как мои теплые слезы остывают, впитываясь в подушку. Патрик снова выглянул из дверного проема. Он всегда извинялся. Я перестала искать искренности в его словах.

Теплый душ помог смыть все это. Мои глаза и лицо раскраснелись. Синяков, с которыми пришлось бы разбираться, не было. Но в тот день я увидела в зеркале кое-что новое. Жертве нужно совсем немного времени, чтобы превратиться в пособника, и я как раз двигалась по этому пути.

– Как ты докатилась до такого? – прорычала я своему отражению. – И почему, черт возьми, ты все еще здесь?

Вопрос был всего лишь в нескольких месяцах. Но этого оказалось достаточно много.

Моя часть наследства от Эви облегчила бремя очередного побега. Я изучила справочник в поисках местных адвокатов по бракоразводным процессам, рассматривая только женщин. Меня потрясло огромное количество профессионалов, которые зарабатывали на жизнь исправлением неудачных брачных решений. Мой палец остановился на имени, которое звучало жестко и производило впечатление человека, полного решимости: Джоди Бэджер.

На первой встрече с Джоди я поняла, почему слово «фейерверк» иногда используют в качестве описания человека. Новая «Миата» с жужжанием въехала на парковку рядом с моей машиной. Полная женщина в облегающей деловой юбке и блейзере выскочила из кабриолета и оглядела меня.

– Вы миссис Джеймсон? – спросила она.

– Да, – призналась я. Эта фамилия была мне уже в тягость.

– Хорошо, тогда давайте приступим к работе, – сказала она и без какого-либо приветственного жеста направилась ко входу в здание, быстро цокая толстыми каблуками по асфальту. Когда я следовала за ней, она напоминала мне мисс Пигги с более короткими волосами.

Джоди была единственным сотрудником «Адвокатской конторы Бэджер» с профессионально обустроенным офисом, но без излишеств. Сочувствие, которое я ожидала увидеть, когда сидела и объясняла сложность своего положения, так и не появилось на лице Джоди. Напротив, она сидела за столом с тем же невозмутимым выражением, которое я наблюдала меньше года назад у доктора Рэя.

Она протянула мне какие-то бумаги.

– Первым делом вам нужно отнести это в офис мирового судьи, чтобы подать жалобу и запросить запрет на приближение вашего мужа. Когда его примут, то, как только он подойдет к вам ближе чем на 45 метров, вызывайте полицию, – объяснила она.

– Хорошо, – заикаясь, сказала я и сделала глубокий вдох. Казалось, будто она разговаривала с кем-то другим… или с той твердой оболочкой, похожей на меня, пока та часть меня, которая демонстрировала страх, съежилась внутри. Но я искала не психотерапевта, напомнила я себе, я искала адвоката. И у меня не было никаких сомнений в том, что Джоди поможет мне. Мне был нужен человек вроде нее, который бы выступил в роли моего бульдога.

– Сегодня мне понадобится чек на предоплату, и мы сможем начать процесс вашего развода.

Развод.

Пока я сидела в кабинете Джоди и выписывала чек, до меня дошло, что теперь в моих руках оказалась живая бомба, но на этот раз я могла контролировать конечный результат: независимость от Патрика.

Я ничего не рассказала Джоди о своем детстве, но казалось, что она прекрасно понимала, как я оказалась в ее офисе в тот день.

– Ты воспользовалась первой возможностью обрести независимость и все испортила, – сказала она мне, – и все станет еще хуже, пока ты не закончишь. Будь внимательна и учись наводить порядок в жизни. – Я ничего не произнесла, но поклялась, что так и сделаю.

Встреча с Джоди Бэджер стала моим первым решительным поступком. Рассказать Крису правду о Патрике было вторым.

Мы быстро и яростно обменивались письмами. На самом деле за следующие несколько месяцев мы провели несколько самых трудных и напряженных бесед в письмах. В конце концов, у Криса не было телефона, а даже если бы и был, он был не из тех, кто разговаривает по телефону часами напролет. И мы жили слишком далеко друг от друга, чтобы заскакивать друг к другу в гости. «Я была неправа насчет Патрика, – написала я однажды дрожащей рукой, но слова звучали решительно, – и я подала на развод». Я рассказала ему обо всем, что произошло, и о том, как глупо я себя чувствовала. Как я пыталась наладить отношения, предупреждала Патрика, что уйду от него, но мой муж лишь насмехался над этой угрозой. Я написала о том, что получила судебный запрет на Патрика и что с тех пор, как ему вручили бумаги, я ничего о нем не слышала. В любом случае, срок аренды на эту квартиру истек, и я сменила ее на другую, меньшую по размеру, но в том же комплексе. Ход получился глупый. Это была роскошная квартира, и я должна была понимать, что не смогу ее себе позволить, но так мне было проще и понятнее. Мне не хватало легкости. И я не знала, куда еще податься.

Когда я рассказала Крису о подробностях моего неудачного брака, его понимающие слова принесли утешение. Он гордился тем, что я смогла уйти от мужчины, склонного к насилию. «Ошибки – это нормально, если только мы на них учимся», – написал он в ответ, не указывая напрямую на те финансовые ошибки, которые мне предстояло совершить. Он понимал, что я должна сама прийти к этому осознанию.

В своих письмах Крис раскрывал и свои секреты. Он рассказал, что летом перед отъездом в Эмори, когда он бродил по Мохаве и доставлял продукты, ему довелось побывать в том районе Калифорнии, где мы жили раньше, и повидаться с бывшими соседями. Он спрашивал, что соседи знают о нашей семье, сравнивал то, что им говорили Уолт и Билли, с тем, что родители рассказывали нам. Впервые Крис узнал о масштабах их обмана и о правде, которая скрывалась за фотографией с маминого комода. Марсия и Уолт развелись не полюбовно, как нам говорили. Уолт все еще был женат на Марсии, когда родились мы с Крисом. Мы были незаконнорожденными.

Прежде всего после прочтения этого письма до меня все дошло, как будто все эти разрозненные образы из моей жизни – Куинн, Шеннон, противоречивые истории родителей – собрались воедино и составили полную картину. Крис снова выступил в роли старшего детектива, и именно он дал мне последнюю подсказку, благодаря которой все остальное приобрело смысл. Я была в ярости, но все равно не разговаривала с родителями. Я не собиралась брать трубку и звонить им по поводу их брехни. Я знала, что это пустая трата времени и лишь повод для новой лжи. Теперь я вела свою собственную жизнь, пусть и нелегкую.

Однако через несколько дней я начала чувствовать нечто другое – благодарность. Я знала, что с Крисом что-то не так, когда он вернулся из калифорнийской поездки. Я видела, что его что-то тяготит, и теперь все стало понятно. Он был в ярости из-за родителей и не мог нормально реагировать на то, что узнал. Он не мог им ничего предъявить и тем самым создать еще более токсичную обстановку дома, наедине с которой ему пришлось бы меня оставить. Он не мог рассказать мне и нагрузить меня тем же гневом, который носил в себе, потому что у меня не было выбора, кроме как жить с ними следующие три года. Если бы он был единственным ребенком, я уверена, что он выплеснул бы свое негодование, едва вернувшись домой из Калифорнии. Но из-за меня он держал все это в себе.

Теперь и я уехала. Я перестала жить под крышей Уолта и Билли, и Крис мог сказать мне правду. Эта правда, очевидно, все еще преследовала его, хотя у него было три года, чтобы справиться с ней. Но как бы он ни был зол, полностью отказаться от родителей всегда было не так просто, как нам казалось. Я видела, как все остальные наши братья и сестры лавировали между «полным отказом» и «дам второй шанс». Никогда это не давалось просто.

В нашей маме сочеталось множество личностей. Она была футбольной мамой, которая приносила апельсины на все игры Криса, и воплощением организованности, когда возглавляла собрания участников его программы Indian Guide и мои встречи девочек-скаутов. Она делала нам сложные и красивые костюмы на Хэллоуин и помогала вносить последние штрихи в каждый школьный проект, используя свои художественные таланты. Мы научились водить машину на механике под ее надежным руководством со спокойным преподавательским темпераментом. А еще у нее было чувство юмора: она наряжала Криса, Шеннона и Куинна в шоферов, когда мы ехали встречать отца из аэропорта после деловой поездки… на «Кадиллаке», конечно.

Но наш отец не просто отличался переменчивым характером. Он брал нас с собой в Европу и с удовольствием наблюдал за тем, как мы знакомимся с разными культурами и странными изысканными блюдами, иногда делал для нас заказы на местном языке, чтобы нас не отговаривали попробовать то, что мы обычно считаем отвратительным. Порой, когда мы с Крисом строили крепости в гостиной, папа играл на гитаре и пел свои глупые песни перед камином, представляя, что мы в походе. Когда я болела ветрянкой, он подарил мне детскую книжку про кукольный домик, с надписью «моему Медвежонку Ву». Он мог часами рассказывать о чудесах освоения космоса, показывая увлекательные наглядные примеры, чертежи своих разработок и трехмерные модели радарных систем захвата изображений, которые теперь парили в атмосфере, в которой мы вращались. В моем детстве, возвращаясь из каждого полета, он приносил мне угощения из самолета. Мне нравилась блестящая фольга и разные языки на упаковке, и я обожала вкус жаренного в меду арахиса. Папа не мог пройти мимо каких-нибудь закусок и не съесть их, поэтому тот факт, что он приберег их для меня, имел огромное значение. Я не помню точно, когда он перестал приносить мне арахис. Особенно мне запомнилось, как я стала прятаться, когда он возвращался домой, вместо того чтобы бежать навстречу.

Родители постоянно обижали нас, но это были наши родители. Мы хотели верить, что теплые моменты отражают их истинную сущность, а не становятся очередной частью шоу, которое они разыгрывают.

Но что-то изменилось в Крисе, и дело было не только во времени. Крис окончательно с ними порвал. В одном из своих писем он объяснил причину:

Они просто совершенно безнадежны, и их уже не вернуть в реальность. Больше двадцати лет лжи и бессмысленных игр довели их до перманентного состояния психотического безумия. Вот почему я не поддерживаю с ними контакта и не люблю с ними разговаривать… Похоже на болезнь, которой можно заразиться; если оставаться под ее воздействием слишком долго, то можно ощутить ее пагубное влияние на собственную душу. Я не знаю, как это объяснить, но точно могу сказать, что с тех пор, как я от них отдалился, моя жизнь стала намного счастливее и радостнее. Они то и дело говорят: «Подожди, когда у тебя появятся дети», – как бы подразумевая, что отношения в семье были «нормальные» и что мы просто незрелые, необучаемые сопляки, которые не понимают, что это «нормальный» путь развития семейных отношений… И сдается мне, они думают, что по мере «взросления» мы будем все больше походить на них и что, когда у нас появятся собственные семьи, мы вдруг «прозреем» и признаем, что они были «отличными» родителями и что все наши прежние жалобы были просто необоснованным незрелым нытьем маленьких избалованных сопляков… Наверняка именно так они и думают. Должно быть, так они оправдывают свои действия… Так что я с ними навсегда порвал.

Он написал им длинное письмо, в котором подробно описал все эмоциональные травмы и оскорбления, которым мы подвергались в детстве. Как из-за их действий он потерял всякое уважение к ним обоим. Он написал, что подробно изложил все обстоятельства и объяснил, как тяжело было расти в семье, где царило такое болезненное отношение, столько лжи, ненависти и презрения. Он продолжил:

Дело было всего четыре недели назад. Я был уверен, что это письмо наконец-то заставит их задуматься о какой-то реальности… И вот всего несколько дней назад я получил дурацкую открытку из Колорадо, где они катаются на лыжах, и вот как они ответили на мое письмо: «Спасибо за твое письмо – сохрани его для своих детей, чтобы они когда-нибудь его прочитали!» Представляешь? Они снова заняли эту пренебрежительно-напыщенную позицию. Они просто начисто проигнорировали все, что я написал!.. Раз уж они не собираются воспринимать меня всерьез, я просто подыграю их маленькой актерской игре. На несколько месяцев после окончания школы я позволю им думать, что они правы, позволю им думать, что я «прихожу в себя и понимаю их точку зрения» и что наши отношения стабилизируются. А потом, когда придет время, одним резким, быстрым действием я полностью вычеркну их из своей жизни. Я разведусь с ними как с родителями… Я покончу с ними раз и навсегда.

Крис умел выражать мысли в драматических письмах и всегда заполнял обе стороны листа мелким почерком. Я поняла, что он дал им последний шанс в отчаянной попытке быть услышанным. Его длинное письмо, их язвительный ответ и его предстоящий выпускной стали идеальным перерывом.

Я никогда не рассказывала родителям о планах, которыми Крис поделился со мной, – вычеркнуть их из своей жизни, – но я не сомневалась, что он действительно так считает и будет следовать этому плану с той же уверенностью, с какой он принимал любое решение. Он написал мне о том, что после окончания колледжа отправится в путешествие, что он еще не решил, куда именно поедет. Единственным его планом было ехать на запад. Он заверил, что навестит меня, прежде чем отправиться в это неопределенное по продолжительности и расстоянию путешествие. Крис спросил, сможет ли он переночевать у меня, и надеялся, что я смогу договориться и взять Бака на это время. Я была в восторге от его просьбы и сразу же написала в ответ, что мои двери для него всегда открыты.

Между тем мое общение с родителями практически сошло на нет. Мы общались настолько редко, насколько это было возможно. Но в мае 1990 года, во время редкого воссоединения, я поехала с ними в Атланту, чтобы посмотреть, как Крис заканчивает Эмори. Я туманно рассказала, где Патрик, не желая, чтобы они знали, что я подала на развод. Наше общение было вынужденным, но теплым.

Помню, я удивилась тому, каким загорелым, подтянутым и мускулистым оказался Крис, когда встретил нас в аэропорту. Он всегда был в отличной форме – у него было телосложение бегуна, – но в этот раз было по-другому. Когда он нес мамины сумки, его бицепсы растягивали швы коротких рукавов. Крис не пытался выставить напоказ свою массу, он просто не хотел покупать новую одежду. Я поняла, каких усилий стоило человеку его относительно небольшого роста развить такие размеры и силу. Он развивал выносливость. Он к чему-то готовился. Я мысленно пометила себе, что надо купить ему новую одежду, когда вернусь в Вирджинию.

Наблюдая за тем, как Крис пересекает сцену с дипломом в руках, я испытывала такую гордость и радость за него! После вручения диплома мы вдвоем отправились в сентиментальную поездку на старом добром желтом «Датсуне» к нему домой. Для меня стало шоком войти в квартиру своего старшего брата, такую мрачную, унылую и непохожую на мою. Она полностью отличалась от его детской комнаты, которую мама покрасила в голубой цвет и украсила моделями самолетов, которые он собирал вместе с папой. В его комнате в колледже на стене висела всего одна картина – плакат с изображением Клинта Иствуда из его любимого фильма «Хороший, плохой, злой». Но даже она казалась скорее символической, чем декоративной. Его неубранный матрас, лишенный привычного пледа и подушек, лежал на бетонных блоках. Письменный стол был сделан из таких же материалов, но он выполнял свою функцию – на нем лежали его любимые книги. Это жилище устраивало Криса, для которого главное – суть без украшений. Не похоже, что он собирался оставаться здесь надолго. Когда мы завернули в его крошечную кухню, он с воодушевлением показал мне, как из одной простой чашки риса можно приготовить огромное блюдо, не требующее особых затрат и усилий. Позже я не могла выкинуть эту деталь из головы.

Я села на кровать, и мы поговорили обо всем, что нас связывало в письмах, обо всем, что мы делили в детстве. Хотя мы оба были на пороге свободы, в которой отчаянно нуждались, он был уверен в себе и имел твердый план, которого мне все еще не хватало. Он был осторожен и защищал себя и свои цели, пока я делала необдуманный выбор, который сбивал меня с собственного курса через привязанность к другому.

Ему не нужна была ничья сила, кроме собственной, а я все еще пыталась обрести свою.

И все же несмотря на то что многое изменилось в нас обоих из-за отдаления от родителей и мы знали, что скоро физически разойдемся в разные стороны, мы вновь обратились к прошлому, которое будет вечно и эмоционально держать нас вместе. Больше всего мы говорили о поездке Криса в наш старый район в Калифорнии. Мы впервые увиделись после того, как он написал мне обо всем, что узнал.

– Мама вчера опять сказала, что хочет развестись, – сообщила я, закатив глаза.

– Что? Боже! Зачем она постоянно так делает? Их жизнь – одна большая фальшь, возмутительная, многолетняя ложь, – сказал он, и я отметила, как сильно эти слова похожи на его письма – слегка формальные, напряженные, уверенные. – Вся их жизнь – это одна большая игра. Они постоянно мечутся по кругу, переходя от состояния полного несчастья к состоянию ложного счастья. В один день они ссорятся до безумия, до такой степени, что любой нормальный брак сразу бы распался, а на следующий день делают вид, что их брак и их семья – символ американского престижа и успеха.

Он покачал головой и издал протяжный вздох: – Наверное, поэтому я всегда считал их самыми фальшивыми людьми из всех, кого я когда-либо знал. Они промывают себе мозги ложным чувством безопасности и удовлетворения, прикрываясь своими сокровенными деньгами и бесполезными расходами на роскошь, чтобы оградиться от реальности. И самое худшее в этом то, что, по их мнению, это нужно воспринимать всерьез.

– Порой я искренне задаюсь вопросом, неужели они просто не могут себе помочь, – предположила я. – Как ты и сказал, это как болезнь. Они придумывают альтернативную реальность и посвящают себя ей полностью… и слепо… как будто они правда не понимают, что делают. Но я не могу не надеяться, что однажды они проснутся. Ну… как так можно жить до бесконечности?

– Знаю, – ответил Крис, устремив взгляд куда-то вдаль. – Раньше я им очень сочувствовал, особенно маме – разные мысли постоянно приходили ко мне. Я делал уроки, и вдруг в моей голове появлялось некое видение, как мама в старости брошена обоими своими детьми. Я представлял ее в одиночестве в темном доме… темном, пустынном, безмолвном доме. Она старая и немощная, ее кожа покрыта морщинами, волосы седые, сидит в старом пыльном кресле. Представлял, как она смотрит на руки, в которых держит нашу с тобой фотографию, когда мы были еще маленькими детьми, и слезы текут по ее лицу. У меня все время возникали подобные видения, я чуть ли не плакал, я переживал из-за всех наших проблем, и мне казалось, что все можно изменить к лучшему и у нас будут хорошие отношения.

Крис все еще смотрел в никуда. Казалось, что он им сочувствует. Затем он напрягся, и это выражение сошло с его лица. Он снова повернулся ко мне и вздохнул. – Но потом, – продолжал он ровным голосом, – я вспоминал те моменты, когда они вели себя неразумно и ужасно с нами обращались, и это сочувственное представление вылетало у меня из головы. – Он пожал плечами: – Больше никаких таких видений у меня не возникает. Они исчезли навсегда. Я бы просто дурачил себя, если бы они у меня оставались. Они никогда не изменятся, потому что никогда не смогут признать, что проблема в них самих.

Я помолчала с минуту, обдумывая услышанное.

– Я тебе когда-нибудь рассказывала о том, как меня водили к психиатру? – наконец спросила я. Мы смеялись, пока я рассказывала ему о визите к доктору Рэю. Потом мы поговорили о том вечере, когда я покинула дом, и о свадьбе. Я сказала, как мне неловко из-за всей этой ситуации с Патриком. Как слепа я была. Что я правда не знала, как все будет дальше. Крис пристально смотрел на меня, вбирая в себя все, но ничего не говорил, а по глазам было видно, как быстро он думает и обрабатывает информацию. Мне было труднее рассказать ему об этом лично, чем в письмах, особенно учитывая то, что я все еще не вышла из этих дебрей. Я не могла сосредоточиться на учебе. Ситуация с работой оставляла желать лучшего. И я теряла веру в мужчин. За несколько месяцев после расставания с Патриком мне делали предложение мой босс и директор модельного агентства, в котором я иногда работала.

В мире было слишком много Уолтов Маккэндлессов и недостаточно Крисов.

Крис положил руку на мою:

– Послушай меня, Карин. Оправиться можно от чего угодно. Просто верь в себя и не вешай носа. Ты красивая, и мужчины будут пытаться воспользоваться тобой. Помимо красоты ты еще и очень умная, и тебе нужно сосредоточиться на этом, а не только на внешних обстоятельствах. Если люди не видят, чего ты стоишь, тогда к черту их. Двигайся дальше. И я не только о работе. Если ты понимаешь, что пришло время выходить из неприятных отношений, просто сделай это. Продолжай двигаться вперед и будь верна себе. Только ты можешь позаботиться о своем счастье.

– Я знаю, – сказала я. – Я не собираюсь становиться жертвой. Вот почему я хочу однажды открыть свой собственный бизнес, а не просто служить ступенькой для чьей-то мечты.

Крис рассмеялся и сказал:

– Справедливо, но будь аккуратнее, не потони в своем драйве.

Позже в тот же вечер мы встретились с родителями за ужином. Крис хорошо сыграл свою роль, но дискуссия получилась бессмысленной. Он был осторожен и не говорил конкретно о своем будущем. Он не был лицемером и сам ненавидел лжецов. Но из необходимости он научился уклоняться и использовал свои навыки, чтобы сориентироваться в повестке дня этого вечера. Как он и обещал в своих письмах, он сказал родителям то, что они хотели услышать. Когда папа спросил о планах на будущее, Крис упомянул юридический вуз в качестве одного из многих вариантов. Он подарил маме сентиментальную открытку на День матери, конфеты и цветы.

Я поддержала его игру, но меня невозможно было обмануть. Я знала, что как только Крис принимает решение, всё – его дисциплина и решительность гарантировали, что отклонений от плана не будет. Также меня не волновало, что́ он запланировал для себя. Я и так знала, что он еще не определился, куда именно он поедет и что будет делать после выпуска. Свобода от отсутствия плана была частью плана. Ему просто нужно было двигаться дальше, и я это прекрасно понимала. Я знала, что будет трудно поддерживать связь, но это меня тоже не волновало. Я никогда не переживала, что он столкнется с чем-то, с чем не сможет справиться. Он был удивительно умным и всегда добивался успеха во всем, за что брался. Когда я сидела в этом обеденном театре, я и не подозревала, что в последний раз вижу Криса в роли мастера стратегии, управляющего своей судьбой. Это был последний раз, когда я видела его живым.

По возвращении в Вирджинию я встретилась с сотрудником иммиграционной службы США, который оставил мне несколько сообщений. Очевидно, Патрик уклонялся от оформления документов о разводе, по-видимому, в попытке затянуть процесс достаточно надолго, чтобы претендовать на получение американского гражданства. Иммиграционная служба предположила, что в этом и заключались его намерения с самого начала – что настоящая причина для предложения имела мало общего с любовью и всем, что связано с контролем, и, хоть это досадно признавать, я видела в их словах логику.

Кроме того, я постоянно была настороже, все мои чувства были на пределе. Если сразу после подачи заявления Патрик держался в тени, то теперь он посылал письма с угрозами и звонил по телефону. Он начал преследовать меня, держась чуть дальше сорока пяти метров, когда следовал за мной от квартиры до работы или общественных мест. Если у меня кто-то был в гостях, он звонил по телефону из вестибюля и кричал мне гадости. Джоди была права в том, что все станет еще хуже, пока не станет лучше.

Еще мне предстояло многому научиться. Мне было всего восемнадцать, и свобода снова замаячила у меня на горизонте. За последние месяцы я окружила себя мнимыми символами успеха. Я заполнила свою новую роскошную квартиру современной мебелью и оделась по последней моде. Я усвоила тяжелый урок – легко пришло, легко и ушло – благодаря отсутствию дисциплины в отношении расходов. С головой окунувшись в независимость, я не задумывалась о создании надежного фундамента.

Однажды утром я пришла на парковку и попыталась вспомнить, где я припарковала свою маленькую белую Honda. Она исчезла за ночь. Я заподозрила, что Патрик угнал машину, и позвонила в полицию. На меня резко снизошло озарение, когда мне перезвонили и сообщили, что машину не угнали, а забрали. Я на два месяца просрочила платеж.

Я уволилась с работы, когда начальник стал слишком настойчиво ухаживать за мной, и попыталась открыть собственный бизнес по продаже товаров для ухода за больными на дому. Товары лежали повсюду вокруг меня, но без машины я не могла доставить их клиентам. Я с трудом нашла деньги, чтобы заплатить за квартиру в следующем месяце. У меня не было ни работы, ни машины, а вскоре я лишилась и квартиры.

Я сидела на полу своей роскошной квартиры в дизайнерской одежде среди всей этой шикарной мебели. Я была жалким и пустым проявлением тщеславия и глупости. Я крепко задумалась над советом Криса не вешать носа и быть честной с самой собой. Мне срочно нужна была помощь. Из глаз потекли слезы. Я уставилась на телефон. Мне хотелось позвонить Крису и спросить, что делать. Но у него не было телефона. А вскоре у меня не стало и адреса, на который он мог бы отправить ответ. К тому же я даже не знала точно, в Атланте ли он еще.

Я подняла трубку и набрала единственный телефонный номер, который я отождествляла с домом, кроме своего. Я позвонила родителям. Раскрыть перед ними свою реальность стало для меня тяжелым поступком. Меня удивило, как спокойно они слушали, когда я рассказывала о том, что ушла от Патрика, что произошло в колледже и на работе. Я почувствовала облегчение, когда не услышала слов: «Мы же тебе говорили», – потому что я не хотела вступать в спор о том, почему я их бросила. Возможно, они извлекли уроки из того, на каком расстоянии я держалась. Возможно, они были вынуждены заняться самоанализом и осознали ошибочность своего поведения. Возможно, мое отчаяние предоставило бы возможность для нашего примирения.

Мне стало легче, когда они оперативно разработали план, как помочь мне разобраться с ошибками. Меня поразили их последние слова перед тем, как мы закончили разговор: «Все будет хорошо, Карин. Мы любим тебя».

Я снова села и уставилась на телефон, но на этот раз с надеждой в сердце. За почти девятнадцать лет я ни разу не слышала от родителей этих слов. Они не говорили этого ни друг другу, ни Крису, ни мне. Это было что-то из разряда фантастики. Я хотела рассказать Крису о том, что только что произошло, о невероятном прорыве, который только что свершился.

Я переехала вместе со своими драгоценными вещами обратно в дом в Аннандейле, и после переезда Патрик перестал меня преследовать. Мама и папа в основном жили в Уиндворд-Ки и в те дни проводили на Уиллет-драйв не так много времени, разве что работали в подвальном офисе. Они отдали его мне в аренду по справедливой, на их взгляд, рыночной стоимости. Они внесли залог за мою «Хонду», и я быстро продала ее, чтобы расплатиться с ними и заплатить за аренду. Я продала складские запасы обратно маркетинговой компании. В финансовом плане я снова была на высоте, и мне казалось, что отношения с моими родителями тоже движутся в положительном направлении.

На днях Крис как раз отправил маме и папе в Аннандейл свой итоговый отчет об успеваемости. Он получил пятерку по апартеиду и южноафриканскому обществу и по истории антропологической мысли, а также пятерку с минусом по современной африканской политике и продовольственному кризису в Африке. Он написал письмо, в котором поблагодарил их за то, что они прислали ему фотографии с выпускного и подарки. Близился мой день рождения, и Крис отправил мне отдельную коробку с подарками и поздравительную открытку с последним посланием. Он адресовал открытку «Мисс герцогине Йоркской Карин Зса Зса Габор Иване Мари Трамп Маккэндлесс». Внутри он написал: «С днем рождения мою сестру! Восходящую преемницу Леоны Хелмсли!» На самом деле его посыл не был таким простым. Он знал о моей целеустремленности и желании стать предпринимателем. Он слышал, как я рассказывала о своей прекрасной квартире и новой машине. Он видел, как я была одета в Атланте. Наверное, он узнал от родителей, что я возвращаюсь домой. Как обычно, нам с Крисом не требовалось слов, чтобы понять друг друга. Досрочные подарки на день рождения означали, что теперь он не приедет ко мне перед поездкой, и я понимала, почему он не рискует возвращаться. Он писал, что отправляется в путь, и просил быть осторожной. Он предупреждал меня, чтобы я не становилась такой же меркантильной, как они.

В коробке лежали его любимая коричневая кожаная куртка, которую он носил каждую осень и зиму в школе и колледже, лампа солнечного света, много новой женской одежды от Britches Great Outdoors и бутылка игристого яблочного сидра. В своей записке он старался не сболтнуть лишнего, что могло бы встревожить наших любопытных родителей, но смысл послания для меня был понятен. Куртка напоминала его теплые объятия каждый раз, когда я ее надевала. Лампа солнечного света не пригодилась бы ему в дороге. Одежда от Britches вызвала у меня улыбку. Я вспомнила, о чем подумала на его выпускном, и о том, что отправила ему по почте кучу новой одежды от Britches. Но он вернул в точности все те вещи, обменяв их на одежду для меня. Я так и видела, как он заходит в магазин, с бирками на мужской одежде, и просит сотрудницу помочь ему выбрать вещи для сестры. Судя по выбору, она явно понимала мой стиль не лучше, чем он. Тем не менее его точку зрения я приняла. Крис фактически сказал: «Хорошая попытка, сестренка, но нет, спасибо». Ему не нужна была модная одежда, куда бы он ни направлялся.

Смысл бутылки сидра тоже легко понять: это был тост за приключения и новые начинания.

Вскоре после этого прибыла новая посылка, на этот раз для родителей. Это была небольшая пачка писем со штампом из почтового отделения «Вернуть отправителю». Вскоре родители поняли, что Крис уехал из Атланты, не попрощавшись с ними и не оставив адреса для связи. Я смотрела, ожидая увидеть беспокойство на их лицах, но вместо этого увидела лишь обиду и раздражение от потери контроля над сыном.

– Ты знала об этом? – спросили они меня.

– Нет, я вообще не в курсе, – сказала я.

Я внимательно искала признаки сомнения в своей правоте, но не увидела их. Они ни разу не спросили о том, не сделали ли они что-то такое, что оттолкнуло его. Насколько мне было известно, они никогда не задавали этот вопрос друг другу. Крис уехал, как они утверждали, потому что Крис есть Крис. Крис слишком жестокий. Крис любит только себя.

Стало ясно, что новая жизнь, которую я надеялась начать в отношениях с ними, оказалась всего лишь обманчивым проблеском надежды. Если они настолько слабо понимали Криса, даже при столь резком жесте, как они поймут меня? Я только что сделала то, что до меня делали все мои братья и сестры, и сдала назад, пока не пришло время сделать новый шаг вперед. Вскоре мне предложили работу в Вирджинии-Бич, и я решила навсегда покинуть Аннандейл.

Я знала, что, пока я двигалась на юг, Крис направлялся на запад. Хотя мы не могли постоянно общаться, связь между нами сохранялась, как и прежде. Никто из нас не знал точно, куда мы едем и что нас ждет впереди. Но мы оба были абсолютно уверены в том, что́ должны оставить позади.

Часть 2. Сила

Возможно, сила не в том, чтобы никогда не ломаться, а в мужестве, которое необходимо для того, чтобы укрепиться в сломанных местах.

Кристен Йонген,

Растущие крылья

Глава 7

Среди бетона и металла Манхэттена находится знаменитый массив – Центральный парк. Зеленые деревья, озера и игровые площадки давно стали для жителей Нью-Йорка спасением от хаоса и шума городской жизни. За день до того, как мне исполнился двадцать один год, я стояла в беседке у Дубового моста внутри лабиринта тропинок Центрального парка, известного как Рамбл. Поездка на Манхэттен была связана не с празднованием моего совершеннолетия, а со свадьбой моей сестры Шелли.

Я видела ее жениха всего несколько раз, но успела заметить его доброту и уравновешенность – хороший противовес для огненной натуры Шелли. Они оба были чрезвычайно эмоциональны, но если Шелли во время спора за ужином скорее швырнула бы бутылку с салатной заправкой, то Огастин чаще реагировал спокойным, обстоятельным рассуждением, когда заканчивал трапезу, сосредоточившись на десерте.

Долгие годы мы с Шелли не поддерживали тесных контактов. Она была занята своей жизнью, а я была занята тем, что наводила бардак в своей жизни, чтобы потом разгребать последствия. Но общались мы иначе, чем раньше. Я больше не была «ребенком», которого она с удовольствием поддразнивала. Когда мы были младше, она любила задавать мне вопросы в присутствии братьев и сестер. «Карин, ты знаешь, что такое секс? Ну-ка, расскажи нам!» И визжала от радости, когда я неловко отвечала. Теперь наши разговоры были намного откровеннее, и она разговаривала со мной как с сестрой, равной себе, а не как с маленькой девочкой. Я ушла из дома, я стала взрослой. Она откровенно говорила о таких вопросах, как ход ее биологических часов, и о том, что они с Огги не были уверены, что готовы завести общих детей. Я призналась, что сама нервничаю по поводу материнства, и боюсь, что не смогу быть хорошим родителем. Это был момент выравнивания, который укрепил Шелли в качестве друга и союзника.

Предыдущие два года моей жизни были полны перемен. Я переехала жить и работать в Вирджинию-Бич, и это был, несомненно, мой дом. В трех часах езды к югу от пригорода Вашингтона, где я выросла, был более медленный темп и атмосфера, которая казалась более настоящей. Людям было все равно, на какой машине ты ездишь и какую одежду носишь. И здесь было красиво. Я могла выйти за дверь и увидеть залив, доехать до океана за десять минут, а до сельской местности – за двадцать. Это все еще была Вирджиния, но не настолько далекая, чтобы не чувствовать себя хорошо, и в то же время в ней не было той негативной энергии, которая ассоциировалась у меня с Аннандейлом.

Я записалась на курсы по управлению бизнесом и бухгалтерскому учету в Университете Олд Доминион. Было приятно какое-то время сосредоточиться только на себе. Между учебой и работой секретарем на полную ставку в крупной аудиторской фирме было мало времени для чего бы то ни было еще.

И все же я поехала в Нью-Йорк, чтобы разделить радость бракосочетания Шелли. Я поехала туда со своим добродушным парнем, благодаря которому снова поверила в любовь и научилась доверять. Крис Фиш работал ведущим техником на автозаправочной станции с несколькими станциями техосмора. Мы встретились под капотом старого «Фольксвагена Рэббит» 1981 года выпуска, доступной замены моей новенькой «Хонды» за наличные.

Когда я подняла капот и заглянула в моторный отсек, в мое пространство проник глубокий голос:

– Что случилось с этой малышкой?

– Еще не знаю, – ответила я; голова и руки все еще были заняты автозапчастями. – Думаю, либо аккумулятор, либо генератор переменного тока. Не уверена, идет ли заряд. Пояс не в лучшем состоянии, но все равно хорошо натянут.

Я подняла глаза и увидела, что рядом стоит невероятно красивый мужчина в военной форме. Загорелый и мускулистый, с карими глазами и почти черными волосами, он был примерно 1,8 м ростом. Под темными усами ярко сияла его идеальная улыбка. Я мгновенно почувствовал связь с ним. – О, извини… Ты спрашивал обо мне или о машине?. Я улыбнулась в ответ, затем опустила глаза, смущенная своим кокетством. Боже, я правда только что это сказала?

– Ну, – засмеялся он. – Возможно, и о том и о другом! Ты разбираешься в машинах?

– На жизнь хватает, – я снова посмотрела на двигатель, – но хватает понимания, на что мне потратить деньги. Клеммы аккумулятора затянуты, в ячейках полно воды. У меня нет прибора для тестирования системы зарядки.

– Не беспокойся. Ты сломалась в нужном месте. Я Крис.

– Хорошее имя, – сказала я, пожимая ему руку, и он повел меня в здание. – Моего брата так же зовут. Я Карин.

– Карин? Очень красивое имя. Да, мое совсем не уникальное. Все зовут меня по фамилии, Фиш. – Он протянул мне заявку на работу, которую нужно было заполнить.

– Ну, это точно другое дело. Хорошо, Крис Фиш, сколько времени на это уйдет? – Я уже забеспокоилась, что работа займет много времени.

– Сегодня у нас много работы, но я могу заняться машиной сегодня пораньше после обеда. Ты же работаешь на Томпсона, да?

– Да, – подтвердила я.

– Хорошо, давай я отвезу тебя обратно в офис и позвоню, когда выясню, почему твоя маленькая белая пташка не хочет лететь, – галантно предложил он.

Пробки затянули короткую поездку до офиса ровно настолько, чтобы убедиться, что наш интерес друг к другу выходит за рамки потребностей моей машины. К тому времени, когда я оплатила ремонт в тот вечер, мы договорились о свидании на выходных.

Он заехал за мной в субботу вечером на свежеотремонтированной «Тойоте Королле», извинившись, что джип, на котором он предпочел бы меня отвезти, сейчас в ремонте. Я рассказала ему о «Корвете», который все еще стоит у моих родителей. Мы пошли в ресторан под названием «Горячий тунец», который славился великолепными морепродуктами. Поскольку я еще не достигла совершеннолетия, чтобы пить алкоголь, он заказал содовую и для себя. Чем больше мы разговаривали, тем больше я с ним откровенничала. С ним было легко общаться, он умел слушать и не стеснялся рассказывать о своей жизни.

Было видно, что Фиш не просто красавчик. Он был умен и трудолюбив. Он планировал открыть свою собственную мастерскую по ремонту автомобилей. Крис был на шесть лет старше меня, и, несмотря на возраст, который кто-то назвал бы слишком юным, мы оба чувствовали себя не по годам целеустремленными. Мы хотели одного и того же: будущего, которое мы сами себе создадим и для которого характерна уверенность в себе. Фиш упомянул, что живет один, но выбрал дом на одной улице с матерью, потому что он очень близок с ней и сестрой. У него тоже был жестокий отец, и мы открыто говорили о том, каково это – расти и крепнуть в такой семье. Мы рано заговорили о трудностях, но мне так даже больше нравилось. Я даже рассказала ему о Патрике. Мне казалось правильным быть абсолютно откровенной. После ужина мы гуляли по пляжу, и я поняла, что хочу увидеть его снова. Когда я уже начала представлять себе, что может ждать нас с Фишем в будущем, я вспомнила предупреждения Криса: «…мужчины будут пытаться воспользоваться тобой. Только ты можешь позаботиться о своем счастье».

В понедельник после первого свидания мне в офис доставили дюжину роз с открыткой: «Спасибо за чудесный вечер и потрясающую беседу. Я с нетерпением жду новой встречи с тобой».

Через несколько недель мы стали парой. Мы проводили вместе почти все свободное время на неделе. По субботам мы вместе ходили на автошоу и на пляж, а по воскресеньям – в церковь и на ужин к его матери. Я чувствовала себя в безопасности с Фишем и знала, что он тот, с кем я могу быть счастлива. Он был противоположностью того типа мужчин, о которых меня предупреждал брат. Он был нежен до глубины души.

Через несколько месяцев мы съехались. Я была в восторге, хоть и не удивилась, когда он сделал мне предложение. Помолвка идеально совпала с нашими параллельно проложенными дорогами, и мы стали сильнее, когда шли вместе.

Я с нетерпением ждала свадьбы, хотя никаких конкретных планов не было. Когда Фиш сделал предложение, я настояла на том, чтобы мы не назначали дату, пока не вернется мой брат, потому что я хотела, чтобы он проводил меня к алтарю.

Я не упустила из виду, что Шелли тоже отказалась от традиции, когда отец подводит к алтарю.

Ее свадебная церемония состоялась в прекрасный день в городе, когда перьевые облака идеально удерживали летнее солнце. Сэм стоял в беседке вместе с нами, вместе со своей женой и сыном, нашим отцом, моей мамой, мамой и сестрой Огги и несколькими близкими друзьями.

Шелли выглядела такой красивой и довольной. Они с Огги решили устроить уютную встречу в этом природном уголке, куда они часто приезжали во время свиданий. Никто из них не придавал значения формальностям и традициям, а поскольку свадьбу они оплачивали сами, то необходимость в простоте объяснялась как практическими, так и философскими соображениями. Они выбрали женщину, которая не придерживалась строгих религиозных взглядов, и обменялись клятвами, посвященными человечности и любви. Оба были одеты в черное и белое, а Шелли держала небольшой букет благоухающих белых гардений. Бесцветная палитра символизировала их убежденность в том, что все должно быть простым.

После церемонии Билли бормотала замечания относительно этих контрастных цветовых решений. Огастин был выходцем с Карибских островов и обладал смуглой кожей, а она говорила что-то вроде: «У него очень интересный цвет кожи, да?» Я игнорировала ее вопросы и заметила, что Шелли тоже так делала – или пыталась.

Ужин был в «Таверне на Зеленой». И жених, и невеста были уважаемыми сотрудниками этого высококлассного ресторана, и множество присутствующих коллег по работе помогали поддержать разговор, давая возможность безопасно обсуждать разные темы и уклоняться от споров. Главное торжество должно было состояться на следующей неделе в Денвере на приеме в саду вместе с Марсией и другими нашими братьями и сестрами, на котором собралось около семидесяти пяти человек и на который Уолта и Билли не пригласили.

Шелли призналась, что испытывала противоречивые чувства по поводу приглашения Уолта и Билли даже на церемонию. Но в двадцать семь лет она пребывала в хорошем состоянии духа. Она пыталась помириться с отцом и мачехой, насколько это было возможно, а также считала, что пригласить их будет проще, чем разбираться со скандалом, который обязательно бы последовал, если бы она их не пригласила.

Сэм, который всегда все анализировал и упорядочивал, сформулировал суть Уолта и Билли одним словом – «шоу». Юмор уже давно стал инструментом, с помощью которого мы с Крисом справлялись с выходками родителей, чему мы научились у старших братьев и сестер. То, что изначально служило защитным механизмом, развивалось вместе с вопиющим поведением Уолта и Билли до такой степени, что мы регулярно взрывались смехом над абсурдностью их поступков. На свадьбе Шелли «шоу» выступило единым фронтом среди всего недосказанного.

Отсутствие Криса на мероприятии того дня и в нашей жизни в целом было заметно. Я часто задавалась вопросом, где он может быть. Родители наняли частного детектива, чтобы тот попытался найти его, и когда он не нашел ни одной существенной зацепки о местонахождении Криса, я порадовалась за брата. Когда детектив обнаружил, что Крис пожертвовал остаток средств из фонда на обучение в колледже в благотворительную организацию по борьбе с голодом Oxfam America, родители осознали всю серьезность его исчезновения. Они наконец поняли, что он делал все, чтобы его не нашли.

Я ничего не слышала о нем и не видела его больше двух лет. Но в отличие от остальных, кто вращался вокруг нашей семьи в этот период, я не задавалась вопросом, почему он не позвонил. Я знала. Он развелся с нашими родителями. А что касается меня, он знал, что я пойму, почему он не выходит на связь. Я не сомневалась, что как только он найдет время и место, в котором нуждается, то появится у меня на пороге. Даже в его отсутствие я чувствовала, что он рядом, и, прогуливаясь по патио после ужина, я мысленно записывала, что рассказать ему об этом дне в парке: что здания и башни искусственно возвышались над пейзажем. Что наши родители казались такими же искусственными. Что Шелли пыталась не обращать внимания на мамины придирки. Он бы смаковал ее очевидный дискомфорт от отсутствия формальностей во время церемонии, а когда она сделала замечания по поводу смуглого цвета лица жениха, клянусь, я очень живо представила, как Крис привычно ухмыляется и закатывает глаза.

Если Фиш и устал слушать о Крисе, незнакомом для него парне, который занимал более значимое место в наших отношениях, чем он, – а ведь именно из-за него мы не назначили дату свадьбы, – он никогда этого не показывал. Казалось, он понял, насколько мы были близки, и поскольку я очень часто говорила о Крисе, Фишу начало казаться, что он его знает. Может быть, именно поэтому он никогда не давил на меня, чтобы мы поженились до возвращения Криса.

Мы с Фишем поехали домой в Вирджинию-Бич и вернулись к работе. Фиша мучила затяжная тупая боль, которую неоднократно диагностировали как инфекцию внутреннего уха. Мы поняли, что дело обстоит серьезнее, когда боль стала невыносимой и он внезапно потерял способность ориентироваться в пространстве. Мы столкнулись с шокирующим открытием: у Фиша была опухоль мозга. Врачи действовали быстро, и мы выдохнули, узнав, что образование было доброкачественным и располагалось в области, которая позволяла безопасно удалить его хирургическим путем. Фиш был сильным и здоровым и быстро восстановился. Это было не только благословением, но и тревожным сигналом, который мотивировал нас обоих.

В течение всего предыдущего года я убеждала его в том, что ему необходимо реализовать свое стремление открыть мастерскую. Я была абсолютно уверена, что его опыт в сочетании с моими организаторскими способностями обеспечит нам успех. С небольшим запасом наличных в пятьсот долларов, с превосходным оснащением в виде комплекта инструментов Фиша (который напоминал многокамерные холодильники) и несколькими рекламными листовками, которые я набросала на компьютере на работе, мы подготовились к торжественному открытию.

Мы арендовали небольшое помещение с двумя служебными отсеками и офисом. Фиш нанял нескольких друзей, чтобы они помогли ему соорудить встроенные верстаки и полки для хранения вещей в гараже. Его мама нарисовала большую вывеску, которая должна была расположиться над воротами. Я убрала и подготовила офис, который стал одновременно рабочим местом для меня и комнатой ожидания для клиентов. Хозяин был доволен тем, как мы быстро преобразили грязное помещение благодаря своей изобретательности, усердному труду и новой краске.

С самого начала мы стремились делать все по-другому. Вместо типичных плакатов с полуобнаженными женщинами, лежащими на машинах, мы собрали промышленные плакаты и металлические знаки всех цветов от производителей инструментов и поставщиков деталей, чтобы украсить мастерскую. Цветовая гамма состояла из красного, черного, серого и белого цветов. Офис был оформлен в более мягких тонах и больше походил на комнату, перенесенную из дома, который мы с Фишем снимали вместе. Я использовала ту же краску для стен и отделки, взяла часть секционного дивана из гостиной в комплекте с подушками и одеялом и использовала наш обеденный стол из «Икеи» вместо письменного стола. Мои родители гордились такими проявлениями предпринимательской жилки и дали мне несколько хороших советов по ведению бизнеса, а также подарили отреставрированный шкаф для документов. Папа посоветовал мне прочитать книгу «Богатый барбер» и научиться разумно инвестировать и откладывать деньги. Несмотря на то что родители купались в роскоши, они всегда откладывали больше, чем тратили. Мамина система хранения документов и навыки работы с клиентами – то, чему я стремилась подражать. Мастерская была крошечной, но обстановка захватывала. Это был наш новый старт.

Фиш каждое утро рано уходил на работу и каждый вечер задерживался допоздна. Поскольку мастерская находилась всего в нескольких минутах ходьбы от аудиторской фирмы, я помогала составлять сметы и обзванивать клиентов в обеденный перерыв, а после работы возвращалась, вела бухгалтерию и готовила счета-фактуры. Большинство занятий в колледже я запланировала на вечер и выходные. Во время каникул я еще активнее помогала в мастерской. Я занималась дебиторской и кредиторской задолженностью, привлекала новых клиентов и тщательно впитывала все, чему Фиш учил меня в мастерской. У нас образовался круг постоянных клиентов, как мужчин, так и женщин, причем последние чувствовали себя уверенно и комфортно в моем присутствии. Фиш был блестящим механиком, а мои познания об автомобилях неуклонно росли. Мы добросовестно и честно выполняли свою работу, рекомендации расходились быстро, и бизнес стремительно развивался. Вскоре я уволилась из аудиторской фирмы и начала работать у нас полный день. Я перестала работать на других – это осознание приносило удовлетворение, контроль над своей жизнью придавал сил. Меня даже не волновало, что я нарушаю правило, которое когда-то установила для себя, – никогда не вступать в деловые отношения с супругом. Я слишком часто видела, сколько бед это может принести. Но Фиш так сильно отличался от папы: он всегда хвалил мой труд и с ним было легко работать.

Родители время от времени приезжали в гости. Обычно они делали остановку у нас, когда плыли на парусной лодке по внутреннему водному пути. Они бывали у нас недолго и иногда оставляли Бака на время длительных поездок. Они уже не так много работали, почти вышли на пенсию и постоянно путешествовали.

– Никаких вестей от твоего брата? – всегда спрашивали они.

– Нет, никаких, – честно отвечала я, пока они скептически изучали выражение моего лица.

Мы наладили отношения, если, конечно, это можно так назвать. Во время наших встреч я сама ставила условия, и чаще всего они проходили на моей территории. И хотя я чувствовала себя комфортно в отсутствие Криса, теперь я видела, насколько сильно этот его поступок ранил родителей. Мама говорила, что оставляет записку на двери каждый раз, когда они уезжают из города, на случай его возвращения, и я видела, как она пару раз внимательно рассматривала молодых людей, идущих по улице с рюкзаком за плечами. Папа размышлял о том, насколько это немыслимо, что он до сих пор не смог разыскать своего сына, учитывая его мощные связи в правительстве. Что бы ими ни двигало – будь то искренняя забота о Крисе, дискомфорт из-за отсутствия контроля над его новой жизнью или просто гнев из-за того, что их бросили, – я сочувствовала им и думала, что они наверняка должны испытывать и угрызения совести, раз способны почувствовать боль. Я надеялась, что травма, причиненная его уходом, приведет к своего рода исцелению. Крис тоже на это надеялся. В последнем письме он написал: «Может быть, для тебя все изменится, Карин. Может быть, когда я уйду, они научатся относиться к тебе с некоторым уважением».

Мне было интересно, насколько это возможно. И если так, то, вероятно, когда-нибудь, когда Крис вернется, он снова будет открыт для общения с ними. Конечно, они увидятся на моей свадьбе. Даже после всего, что натворили родители, я все еще стремилась к традиционным семейным отношениям.

Мне был присущ тот же недостаток, что и моим родителям: я хотела, чтобы мы были теми, кем мы не являлись.

Глава 8

Ранним вечером 17 сентября 1992 года, примерно через семь недель после свадьбы Шелли, я отправилась на долгую пробежку вдоль песчаного берега Чесапикского залива, где он сливается с Атлантикой. С собой я взяла нашего ротвейлера Макса. Мы с Фишем снимали двухуровневую квартиру у пляжа, пока строили новый дом.

Макс любил воду, как будто он лабрадор. Всякий раз, когда я останавливалась передохнуть, я отпускала его с поводка, чтобы он рванул в волны за выбранной еще дома игрушкой. Он не прекращал это занятие, пока не замечал человека, любого человека, идущего к нам. Не желая проверять, что этот человек просто прогуливается, Макс выходил на берег и становился в упор между мной и нарушителем его спокойствия. Он не рычал, не лаял и даже не шевелился. Его крупного телосложения было достаточно, чтобы прохожий все понял. Как только расстояние между нами тремя снова становилось абсолютно безопасным, Макс снова превращался в игривого щенка. Его внимание переключалось с игрушки в моей руке на воду, лапы были напряжены и готовы к прыжку в ожидании, когда я брошу игрушку.

Вернувшись домой, я, как обычно, начала мыть Макса на улице. Песок стекал с его густой черной шерсти, попадая на пальцы ног и на бетонную дорожку, воссоединяясь с песчаной почвой нашего двора, лишенного травяного покрова. Пока я втирала шампунь в его шерсть, я с удивлением увидела, как коричневая «Тойота» Фиша въезжает на подъездную дорожку.

– Эй! Папочка рано вернулся домой, малыш! – сказала я Максу, несколько раз шлепнув его по боку, а затем обхватила рукой за шею, чтобы удержать его под шлангом. Фиш еще долго сидел в машине после того, как выключил двигатель, уставившись прямо перед собой. Когда он наконец вышел, то вошел в дом, даже не взглянув в нашу сторону.

– Что, черт возьми, происходит? – спросила я пса, который смотрел на меня с тем же вопросом во взгляде, как будто мы и правда могли объяснить это друг другу.

Вскоре Фиш вышел через парадную дверь и направился к нам.

– Я думала, ты сегодня допоздна, – сказала я.

Он наклонился и начал смывать пену с Макса.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказал он, энергично двигая руками по спине Макса и вниз по бокам.

– Ого, ты решил помыть собаку. Что-то новенькое, – поддразнила я. – Что случилось?

– Просто иди внутрь, – сказал он и повел Макса в дом.

Я стояла на месте, вода все еще вытекала из шланга у меня в руке. Я смотрела ему вслед. «Эм… Ну ладно», – пробормотала я, закрывая кран и следуя за ним.

К тому времени, как я вошла в парадную дверь, Фиш уже отвел Макса наверх и молча сидел на диване в гостиной, обхватив голову руками и тупо уставившись глазами в бежевый ковер. Я предполагала, что́ может быть не так. Недавно мы наняли еще пару механиков из-за большой нагрузки в мастерской. Известно, что мужчины, находящиеся в тесном помещении, подшучивают друг над другом и некоторые из них более бестактны, чем другие. По растерянности на лице Фиша я предположила, что речь шла о какой-то глупой шутке, что один из рабочих видел меня в городе с каким-то мужчиной. Фиш был далеко не ревнивым человеком, а я была далека от измен, поэтому и говорить здесь было бы не о чем.

Я прошла на кухню и прополоскала ошейники Макса в раковине. Когда я завернула за угол, Фиш не сдвинулся с места. Я обошла диван, села рядом с ним и положила руку ему на колено.

– Что с тобой? – спросила я с улыбкой. – Опять парни достают?

Фиш взглянул на меня. Его глаза были красными и полными отчаяния.

А потом мой мир развалился на части.

– Твой брат, – медленно произнес он. – Его нашли. Он мертв.

В этот момент я остро ощутила время и пространство и свое место в них. Мне стало мучительно больно. Я убрала руку с колена Фиша. В глазах помутнело, комната погрузилась в темноту, и вокруг меня закружился черный вихрь – зловещая масса, которая каким-то образом втягивала меня в себя, пока у меня не закружилась голова.

– Нет, – поправила я его, – Крис не умер.

Затем я крепко зажмурила глаза, развела руки в стороны, впилась пальцами в диван и начала неудержимо кричать. Я слышала, как Макс скулит и царапается в дверь спальни. Я чувствовала, как Фиш пытается удержать меня в своих сильных, спокойных, добрых объятиях, ища правильные слова, чтобы утешить меня.

– Нет! Отойди от меня! Крис не умер! Он жив! – кричала я, отталкивая его от себя. Я хотела, чтобы все это прекратилось. Я хотела, чтобы Фиш перестал говорить, чтобы земля перестала вращаться, чтобы мое сердце перестало биться – что угодно, только не жить дальше без Криса.

Я подползла к одному концу дивана и свернулась калачиком в позе эмбриона. Я закричала Фишу, чтобы он оставил меня в покое, когда он попытался поплакать вместе со мной. Он расхаживал по дому несколько часов, пока день переходил в ночь, а я продолжала пребывать в истерике. Измученная, я наконец рухнула в его объятия, в которых так сильно нуждалась.

Не знаю, когда я впервые узнала подробности о том, что тело Криса было найдено посреди дикой природы Аляски. Возможно, Фиш сказал мне тогда, но пропасть между тем, что я услышала, и тем, что усвоила, была широкой и бездонной.

В коматозном состоянии я потащилась вверх по лестнице и приняла теплый душ. Простые задачи – привести себя в порядок и собрать сумку, чтобы Фиш отвез меня к родителям, – вызывали мучения. Я действовала как в тумане, который тянул каждое действие в болезненной замедленной съемке. Я не хотела никуда идти и никого видеть, но чувствовала ответственность за то, чтобы побыть с родителями.

По дороге из города я попросил Фиша остановиться у нашей церкви. Было поздно, но главная дверь все еще была открыта, и когда я вошла одна, слезы все еще текли по моему лицу, я наткнулась на руководителя хора, запиравшегося на ночь.

– Моя дорогая, в чем дело? – тихо спросил он и положил руку мне на плечо.

– Мой брат умер, – тупо сказала я, слыша свои слова как будто со стороны, и тогда они показались мне абсурдными. – Он был в походе на Аляске, и его нашли мертвым.

– О, Боже милостивый. Я только что прочитал об этом бедном молодом человеке в газете. Это был твой брат? – он посмотрел на меня с удивлением. Позже я узнала, что за несколько дней до этого в «Нью-Йорк таймс» опубликовали статью «Умирающий в дикой природе турист зафиксировал весь ужас». В газете не раскрывалась личность Криса, потому что до начала того дня, когда Сэму показали фотографию, власти не могли подтвердить, кто это был. На лице руководителя хора сочувствие, некогда теоретическое, приобрело реальный и острый характер, ведь он смотрел в глаза страдающему члену семьи. Этот взгляд я буду видеть снова и снова, до конца своей жизни.

– Можно мне, пожалуйста, просто немного посидеть в святилище? – спросила я, глядя на ключи в его руке.

– О, конечно, конечно, – согласился он. – Столько, сколько понадобится.

Я прошла по бордовой дорожке между церковными скамьями, по проходу, по которому, как я представляла, Крис должен был повести меня в день нашей с Фишем свадьбы, и упала на колени перед алтарем. Я думала о том, как мы, еще детьми, сидели на скамьях церкви Святого Матфея, уповая на Бога, который защитит нас от бед.

– За что? – закричала я в эхо пустой, похожей на пещеру комнаты. – Почему ты позволил ему умереть? – Я положила голову на ступеньки под крестом и почувствовала, как слезы впитываются в пол подо мной. – За что? – сокрушалась я в адрес Господа. – Что мне теперь делать? Как? Почему ты забрал его у меня?

Я не знала, чего я ищу или на что надеюсь. Я подумала о сиянии, которое я видела вокруг преподобного Смита в детстве. Я хотела почувствовать то же самое вокруг себя. Как будто я ожидала, что потолок разверзнется, что этот свет прольется и исцелит меня, все объяснит, даст мне понимание и принятие. И покой.

Ничего из этого я не обрела. Я вышла из церкви с такой же болью и в таком же замешательстве, как и вошла.

Я рыдала всю четырехчасовую дорогу до Уиндворд-Ки. Я не хотела туда возвращаться. Я не хотела видеть Уолта и Билли.

Мы прибыли ранним прохладным осенним утром. Подъем по высокой лестнице городского дома оказался нелегким: с каждым шагом ноги становились все тяжелее. Но приезд посреди ночи принес желанное избавление от объятий с родителями. Я боролась с жестокой смесью эмоций, которые колебались между печалью и невыносимым гневом.

На следующее утро я, оцепенев, сидела на диване, пока Сэм объяснял Фишу, что к чему. Крис хорошо скрывал свою личность, и полицейским штата Аляска потребовалось почти две недели, чтобы найти нас.

След стал четче, когда житель Аляски по имени Джим Галлиен увидел в газете «Анкоридж Дейли Ньюс» статью о молодом туристе, тело которого было найдено, и по деталям и местонахождению понял, что это, должно быть, тот самый молодой человек, которого он подвозил предыдущей весной. Полицейские Аляски проявили пленку, найденную у туриста, и Галлиен подтвердил, что молодой человек на автопортретах – тот самый парень. Крис сказал Галлиену, что он из Южной Дакоты, поэтому следователи искали его семью там.

Фермер, выращивающий пшеницу в Южной Дакоте, Уэйн Вестерберг, который был хорошим другом и работодателем Криса, услышал по радио сообщение о найденном туристе и испугался, что это Крис – точнее, Алекс, как представился Крис. Он позвонил властям и сообщил им номер социального страхования, который Крис указал в налоговой форме W-4. По этому номеру социального страхования полиция узнала, что Крис был из Вирджинии, а поскольку Уолт и Билли больше не жили в Аннандейле, номер Маккэндлесса, который появился в их справочнике, оказался номером Сэма. Власти отправили Сэму по факсу автопортрет Криса, и он сразу узнал своего брата, хотя молодой человек на фотографии выглядел иначе, чем Крис, которого он в последний раз видел в Уиндворд-Ки.

Итак, поздно вечером 17 сентября Сэм столкнулся с ужасной задачей – сообщить Уолту и Билли, что их сын мертв. Еще он позвонил к нам в мастерскую, но я не ответила. Позже он признался, что для него это стало облегчением, и выразил сожаление, что ему пришлось передать эту ужасную задачу Фишу.

Фишу пришлось ехать обратно на юг, к длинной очереди из машин, которые ждали его внимания в автомастерской. Бо́льшую часть дня я просидела в оцепенении в гостиной городского дома, пока вокруг меня происходили события. Сэм и его жена Мишель приняли на себя обязанности с уверенностью и благородством. Они отбросили все разногласия с Уолтом и Билли и сделали то, что было необходимо. Сэм отвечал на звонки из полиции в Фэрфаксе и из офиса коронера в Фэрбанксе на Аляске. Для окончательного установления личности Криса требовались стоматологические снимки – Сэм позаботился и об этом. Мама отказывалась смотреть на фотографию, пока стоматологическая карта не подтвердит, что это ее сын.

Она сидела на кухне, когда пришло время Сэму принести фотографию. Он положил ее на стол. Я видела, как дрожало все ее тело, когда она поднимала глаза и смотрела на изображение. Слезы капали с носа и подбородка, она пыталась побороть дрожь, а потом из ее тела вырвался нечеловеческий вопль. Сэм обнял ее, и она рухнула со стула на его плечо. Отец стоял рядом в незнакомой стихии, пытаясь понять, как контролировать неконтролируемое, не зная, как справиться с собственной болью, не говоря уже о ее. На этот раз их надежное средство – отрицание – не помогало. Я подбежала к маме и обняла ее, наконец-то осознав общую потерю.

Телефон звонил не переставая, а Мишель готовила семейное заявление для прессы. «Почему людей так интересует его история?» – удивлялась я, и мне хотелось, чтобы не было никакой истории, по поводу которой нужно делать заявление. Мама и папа попросили меня полететь на Аляску вместе с Сэмом на следующий день. Мы должны были забрать Криса – его тело, вещи, все, что он оставил. Я удивилась, что родители не собираются ехать, но не стала спорить. Я хотела поехать. Я хотела пролететь через всю страну и узнать, что все это колоссальная ошибка – или, возможно, что Крису удалось провернуть блестящий план, чтобы раз и навсегда избавиться от родительского давления, как он и обещал. Что для меня он оставил записку с объяснением своего гениального плана и указанием, как с ним связаться.

Я мало что помню о вылете из Вашингтона и о пересадках, которые в конце концов привели нас на Аляску. Помню, как я думала о том, насколько огромным и далеким должен быть штат, чтобы оправдать необходимость назвать в его честь целую авиакомпанию. Первым пунктом нашей поездки в Фэрбанкс был офис коронера. Я никогда раньше не имела дела с формальностями, связанными со смертью, и опыт пребывания в бюро оказался менее ритуальным, чем я ожидала. Когда я сидела за столом напротив коронера, ее повседневная одежда и простоватая обстановка ее рабочего места действовали на меня успокаивающе.

Она отдала нам вещи, найденные вместе с телом Криса, среди которых были винтовка двадцать второго калибра, бинокль, удочка, швейцарский армейский нож, книга с описанием растений, в которой Крис сделал краткую запись, фотоаппарат Minolta, фотографии, которые проявили полицейские штата, чтобы помочь опознать тело, пять рулонов непроявленной пленки и несколько зачитанных и потрепанных книг в мягкой обложке. Записки для меня не было.

Оружие застало меня врасплох. Я никогда прежде не оказывалась рядом с подобными предметами и не знала, что у Криса такое есть. А вот книги и дневник были настолько характерны для моего любимого брата, что я слегка улыбнулась, чего не происходило почти три дня. «Уолден» Генри Дэвида Торо и «Доктор Живаго» Бориса Пастернака сопровождались более легкими произведениями например, «Человек-компьютер» Майкла Крайтона и даже некоторые произведения Луи Л’Амура.

Крис любил читать и мог с одинаковым рвением погрузиться как в высокопарную философию, так и в остросюжетные вестерны. В детстве у него был синий книжный шкаф, заставленный идеально организованными книгами с таинственными историями о братьях Харди, а еще он любил читать Рэя Брэдбери. Однажды, когда я сидела и читала «Маленький дом в прерии» или «Черную красавицу», он поднял взгляд от строк рассказа «И грянул гром» и рассказал о том, как, просто наступив на бабочку, можно существенно изменить будущее человечества. «Все наши действия влияют на все на свете», – серьезно объяснил он. Затем он брал что-нибудь полегче, например «Старого брехуна», и потом подсовывал мне, чтобы я тоже прочитала, когда он закончит.

Пока коронер все нам объясняла, я старалась держать голову и наблюдала за движением ее губ. В предложениях было мало смысла, но некоторые слова рассекали воздух, словно скальпель: «истощение», «тридцать килограммов», «разложение», «вскрытие», «кремация». Она описала нечто под названием «тропа Стампеде» и заброшенный автобус, что привело меня в замешательство. Коронер была вежлива и деликатна, но для нее такие встречи явно были обычным делом. Мой измученный разум блуждал. Я не могла представить себе ее работу, но предполагала, что она получает определенное удовлетворение от того, что помогает семьям разрешить ситуацию и сделать очередной шаг к развязке. По мере продвижения я обратила внимание на табличку с именем на ее столе: Фрея Ловисвеан. Мне стало интересно, как человек с таким именем проделал такой долгий путь и оказался в самой глуши Аляски и почему. Сэм был на месте, чтобы проверить статистику и подписать необходимые бумаги, чтобы взять на хранение вещи Криса. На следующий день я должна была забрать прах Криса в Анкоридже.

Мы с Сэмом поехали куда-то в отель, где-то поужинали, обсудили план на следующий день. Ресторан был хороший, но не слишком. Мы сидели за столом в форме полумесяца, расположенном в ряду вдоль края большого обеденного зала. Вогнутая кожаная будка с высокой спинкой приветствовала меня ощущением собственной незначительности… Я могла просто остаться там и спрятаться. До меня дошло, что впервые за эту поездку я осталась наедине с Сэмом, который был старше меня на двенадцать лет. Он был добрым и внимательным. Мы не обсуждали, что сделал Крис и почему. Мы не сравнивали наше детство. Мы не рассуждали о том, что довело Криса до такой крайности, и не строили теорий относительно его решений. Просто пришло время поесть, и мы поели.

В ту ночь мне было очень трудно спать одной в гостиничном номере. Я видела призрак Криса за каждым углом, за каждой дверью. Но эти видения были не теплыми и не умиротворяющими. Мой травмированный мозг придумывал образы Криса в состоянии разлагающегося зомби, с вываливающимися внутренностями, с плотью, отваливающейся от костей, пока он идет ко мне и протягивает руки. Я представляла его страдания.

Я была в ужасе от боли, которую ему, должно быть, пришлось испытать на стольких уровнях. Он любил жизнь больше всех, кого я когда-либо знала, и вот его жизнь закончилась.

Коронер сказала, что, скорее всего, он умирал медленно. Это означало, что он знал о приближении смерти, и это было больше, чем я могла вынести. Хотя не было никакой записки для меня, у себя в автобусе Крис повесил заметку, в которой объяснял, что он слишком слаб, чтобы отправиться в поход, и умолял всех проходящих мимо туристов остаться и спасти его, когда он вернется после поисков пищи поблизости. Когда следователь показал нам отчаянное послание, я сразу же вспомнила тот день на пляже, когда мы были маленькими, когда он дрожал от холода и я не могла его утешить. В конце концов я заплакала и заснула беспокойным сном.

На следующее утро мы с Сэмом полетели в самый большой город в самом большом штате, чтобы выполнить самую большую задачу в моей жизни. Я не только постоянно напоминала себе о том, что нужно держаться и не сдаваться, но и не пыталась подготовиться к тому, что, несомненно, станет самым опустошительным и тяжелым событием в моей жизни. Но когда курьер из морга доставил останки Криса, меня это, как ни странно, утешило. Меня охватило абсолютное облегчение. Ой. Это все? Это не он. Это не весь он. Контейнер не был богато украшен, как я ожидала. Его праха даже не было в урне. Он был в пластиковом пакете. Взяв в руки то, что, по их словам, было всем, что осталось от брата, я обратила внимание на белую этикетку на одной стороне. На ней печатными буквами было написано имя: Кристофер Р. Маккэндлесс. Средний инициал Криса был Дж. – Джонсон, по девичьей фамилии нашей мамы, и меня разозлило, что они по неосторожности допустили такую ошибку. Но моя досада была недолгой. Ничто в этой упаковке не указывало на то, кем он был для меня, и, кроме того, Крис бы сам посмеялся над этой опечаткой.

Оставшись на мгновение одна, я достала ручку из сумочки и почтительно изменила букву Р на Дж.

Затем я достала из чемодана небольшой рюкзак, с которым прошла по многим тропам и привезла его на Аляску с одной конкретной целью. Я перевернула коробку из морга набок и начала осторожно укладывать ее в свой рюкзак. Не понимая, как именно устроен контейнер, я запаниковала, когда он приоткрылся, опасаясь, что останки моего брата могут высыпаться на пол или взлететь в воздух, как это бывает с пеплом. Но останки моего самого близкого человека находились в прозрачном пластиковом пакете с красной завязкой, как будто ее только что сняли с буханки хлеба. Прах вообще не был порошкообразным. Он больше походил на гравий. В итоге меня пронзило чувство осознания того, что я держу в руках не все, что осталось от Криса.

Тем не менее я крепко держала рюкзак на протяжении всей поездки обратно в Вирджинию.

Глава 9

Мы с Сэмом вернулись с Аляски, прихватив с собой тайну, связанную с вещами Криса. Никто не знал, что с ними делать. Папа тщательно проверил все, от винтовки до журнала. Его глаза фокусировались с отстраненной сосредоточенностью, анализируя, зачем Крису могла понадобиться каждая из них. Как только он закончил осмотр, а экспонаты были методично упорядочены, мама обошла стол, осторожно прикасаясь к каждому предмету. Она поднесла их к лицу, один за другим, стремясь установить хоть какую-то чувственную связь с сыном. Каждый член семьи, который прибывал в Уиндворд-Ки, подходил к этой антологии деликатно и уделял ей необходимое время.

Мы надеялись, что у нас появится больше ответов, чем вопросов, после того как мы проявим оставшуюся часть пленки из его камеры. Он пропал из нашей жизни больше чем на два года, и снимки – фотографии, которых Крис никогда не видел, – могли бы подробнее рассказать нам о том, чем он занимался.

Я долго держала в руках первый конверт с фотографиями, прежде чем открыть его.

Как бы мне ни хотелось увидеть на них Криса, каждый снимок напоминал мне о том, что я больше никогда его не увижу, и мой разум отказывался это понимать. Я не хотела – не могла – представить себе, что никогда не увижу его во плоти и не почувствую его заботливых объятий.

Но не только его прах принес неожиданное утешение, но и фотографии, которые я просматривала, вызвали улыбку, которая противостояла моим слезам. Первое, что меня поразило, – это то, каким счастливым выглядел Крис. Задумчивое, зачастую сердитое лицо с наших детских фотографий исчезло. Он выглядел свободным, совершенно непринужденным. Никто не заставлял его позировать перед камерой, надевать костюм или улыбаться. Но он улыбался. Даже наоборот, он сиял. Я помнила этот взгляд с тех пор, когда мы детьми ездили в Колорадо и ходили в поход на Лонгс Пик с родителями, Шенноном и Куинном. Шона поехала с нами в горы, но предпочла остаться в «Субурбане», с удовольствием поджав ноги и расслабившись за чтением модных журналов. Это был идеальный летний день в Скалистых горах. Мы остановились на обед в начале Боулдер-Филд, длинного и широкого участка каменистых отложений, оставшихся после разрушительных древних потоков тающих ледников. Мы с братьями карабкались по кускам отложений земли всех размеров, проверяя их на устойчивость, прежде чем перенести на них весь свой вес, а затем переходили к следующему. Это была захватывающая головоломка. Крис и Куинн были полны решимости пройти весь путь до «замочной скважины» и только потом спуститься. Папа им разрешил, но был твердо уверен, что дальше они не пойдут. Остальные из нашей компании наблюдали за тем, как два брата подошли ко входу в «замочную скважину» и торжествующе подняли руки. Они недолго посмотрели в пропасть, а потом спустились обратно, туда, где мы наслаждались палящим солнцем. Улыбки на лицах Криса и Куинна горели так же ярко.

И вот снова появилась эта улыбка. На одной фотографии, сделанной, судя по всему, вскоре после отъезда Криса из Атланты, он стоял по пояс в насыщенно-голубых водах озера. На другой он был в соломенной шляпе, крепких походных ботинках и с ухмылкой смотрел на раскинувшуюся за его спиной Сьерра-Неваду. На одном шутливом снимке он держит в руках напиток, сидя в шезлонге на обочине дороги в поисках попутки, а на другом – прекрасные дикие лошади. Но больше всего меня поразила фотография, на которой он стоит на широкой дороге, где нет ни машин, ни людей, ни зданий. Восторг в его глазах и прекрасный заснеженный горный хребет, который возвышался позади него, не оставляли сомнений в том, куда он направлялся. Несмотря на то что на снимки с последней пленки становилось все труднее смотреть по мере приближения к последнему кадру, эти кадры говорили мне о том, что я и так знала все это время: Крис ушел, чтобы обрести мир и счастье. Среди вещей он оставил прощальную записку, в которой благодарил Господа и говорил, что прожил счастливую жизнь. Я не знала, где он побывал, но, несмотря на диссонанс эмоций, бушевавших во мне, я была рада, что он нашел то, что искал.

В остальном я все еще была в шоке, фальшиво улыбалась и пыталась держать себя в руках ради родителей. Покладистая Карин проявилась в полную силу, и мне стало легче просто действовать. Мама поручила мне и моим братьям и сестрам кратко описать жизнь нашего брата на четырех коллажах для поминального вечера, который был запланирован на следующий день.

Мама вручила мне большую коробку старых фотографий, не имея сил просмотреть ее первой. Шелли, Шона, Сэм и я покопались в воспоминаниях, упорядочили фото по датам. Так мы начали эксгумацию нашего общего детства.

Первый коллаж был посвящен Крису в детстве: «Ну, вот и начало». Шелли вздохнула и протянула мне маленькую фотографию мамы, датированную апрелем 1968 года. На снимке она гордо стоит в купальнике, держа на руках Криса – крошечного семинедельного ребенка с дефицитом веса. Шелли поджала губы, и я поняла, почему фотография ее расстроила. В то время как мама демонстрировала свою фигуру после родов, Марсия тоже только что родила Шеннона. Марсия в этот момент выглядела измотанной после пятых родов и под надзором нашего папы, что свидетельствовало совсем не о том, о чем говорила Билли.

– Боже мой, посмотрите, – быстро вмешалась Шона, хихикая. – Я и забыла, каким милым он был в детстве! – Она протянула фотографию Криса размером восемь на десять в оттенках сепии, на которой он был запечатлен в редкой формальной позе перед камерой. Он лежал животом вниз, а надетая на нем пеленка так идеально сочеталась с белым пуховым одеялом, что казалось, будто его вставили прямо в зефир. Крис приподнялся на одной руке, осматриваясь, рука его была сжата в кулак прямо перед ухом. Его огромные карие глаза хитро улыбались в камеру, а губы, казалось, были готовы сказать что-то, что было ему не по годам.

Второй коллаж был посвящен раннему детству и начальной школе. Я выбрала фотографию, на которой мы с Крисом стоим перед тонкой рождественской елкой. Мы были одеты для церкви, держа друг друга за руки, и широко улыбались, стоя среди подарков, оставленных Сантой. Я нашла еще одну нашу сезонную фотографию, с родителями, когда мне был всего один год, а Крису – четыре. На обороте маминым почерком было написано: «Мы на пляже в день Рождества 1972 года – ждем, пока дома допечется индейка». Я подумала, что́, должно быть, чувствовали все наши братья и сестры в тот день дома с Марсией, гадая, где их отец. Я закопала этот снимок поглубже в стопку «не для поминок».

Следующей на оценку была еще одна фотография с пляжа. Это было много лет спустя. С нами было несколько наших братьев и сестер. Папа арендовал для семейного отдыха дом на Западном побережье. После того как была сделана фотография, нас всех выставили из дома. Мама и папа ссорились внутри, и в тот день присутствие зрителей было нежелательно, поэтому мы были вынуждены сидеть снаружи на песке. Все дети Марсии, которым досталась ее светлая кожа, ужасно обгорели на солнце и провели остаток каникул, заживляя огромные волдыри на спине и плечах.

Я нашла еще одну фотографию, где мы с Крисом утопаем в разноцветной осенней листве. Крис зарылся руками в шерсть Бака. «Мы обычно собирали листья в гигантские кучи на заднем дворе дома в Аннандейле, – сказала я, – и ныряли в них снова и снова». Братья и сестры улыбнулись и передали снимок по кругу, чтобы все его увидели.

Третий коллаж был посвящен средней школе и колледжу. Сэм нашел снимок, на котором Крис стоит на школьной дорожке вместе с Энди. В этот день в Вудсоне был день фотосессии, и фотографы Клуба ежегодников были нарасхват. Крис стоял босиком, перекинув кроссовки через плечо. Оба парня позировали, но широкая улыбка Энди резко контрастировала с тем, как Крис поджал губы и прищурился в объектив камеры, как будто просьба сделать паузу прервала что-то более важное.

– Помнишь, как он каждый день надевал точно такую же футболку и шорты на тренировку по бегу? – спросила я Шелли.

– Еще бы! – Она засмеялась и вытерла глаза. – Этот наряд уже и сам научился бегать.

Шона достала фотографию с выпускного вечера Криса, сделанную дома в Аннандейле.

– Боже, я помню тот вечер, – сказала я. – Крис был одет как молодой Тони Беннетт и стоял рядом с пианино, за которым сидел папа. Вечеринка проходила под большим бело-сине-желтым тентом на задней террасе, а на фоне виднелись сине-белые воздушные шары – цвета нашей школы.

Я вспомнила, как Крис пел Tender Is the Night, а папа играл на пианино. У Криса был потрясающий голос, но когда он пел, то всегда слегка отворачивался… почти застенчиво. У него была смущенная ухмылка, которая появлялась всякий раз, когда он замечал, что кто-то смотрит на него, и ему не всегда удавалось ее скрыть.

Четвертый коллаж был посвящен человеку, с которым нам не довелось разделить впечатления, который отделил себя от нашего болезненного прошлого. Это был человек, который улыбался на той открытой дороге, делая именно то, что ему хотелось. То, что ему нужно было делать. Мне хотелось бы узнать побольше о том, что он делал и с кем встречался. Но в отсутствие этой информации мы сделали все возможное, чтобы собрать четвертый коллаж. Несмотря на то что Шелли все еще пребывала в состоянии отрицания, она кое-что узнала в тех последних фотографиях Криса. Она слышала разговоры о том, как глупо он поступил, отправившись в путь с такими ограниченными ресурсами, чтобы «найти себя», но понимала, что сама поступила точно так же. Ей и в голову не пришло бы потеряться на Аляске, но ей нравилось теряться в Нью-Йорке, куда она переехала одна и с очень скромными деньгами. Они оба странствовали, и эта мысль сблизила ее с ним.

Пока мы рассматривали фотографии, нам не было нужды говорить, чтобы понимать, что мы все чувствуем одно и то же. Мы оплакивали потерю этого сильного, энергичного человека. А еще мы знали, почему он счел необходимым уйти так решительно.

Я верила, что в каждом из нас сидит какая-то частичка, которая хочет спуститься по лестнице и обвинить Уолта и Билли в том, что они сделали, в том, что подтолкнули Криса к уходу. Но мы не могли этого сказать. Не в этом месте. Не в это время.

Весь остаток дня мама попеременно находилась то в кататоническом, то в маниакальном состоянии. В какой-то момент я увидела, как она одна сидит в кресле, смотрит вдаль, пока одиночество заливает ее лицо. Затем что-то щелкало, и она носилась по дому, как тасманский дьявол из мультфильма, вихрь нервной энергии с пылесосом и тряпками для пыли, напряженно пытаясь тщательно убрать городской дом перед приездом гостей. Папа переставлял мебель. Затем, как только мама прекращала крутиться достаточно надолго, чтобы они успели обменяться репликами по поводу расстановки, он переставлял ее снова. Все было готово к очередному шоу, в котором никто из нас не хотел участвовать. Тем не менее я была полна решимости произносить свои строчки и улыбаться по команде.

Несмотря на то что я видела на лицах родителей острую боль, я не могла заставить себя обнять их. Скорбеть и плакать вместе с ними – вот что было естественно, но даже мысль об этом казалась иллюзорной. Эти эмоции были искренними и приносили облегчение только тогда, когда я делилась ими с братьями и сестрами, с Фишем или с тихим уединением. Я ждала уверенной реакции от родителей, предполагая, что в любой момент они сорвутся и начнут просить прощения. Просить прощения. Я была уверена, что потеря сына приведет к долгожданным переменам. Я хваталась за все положительное в этой катастрофической ситуации.

Теперь они поймут, думала я. Они изменятся. Им пришлось потерять сына, чтобы это произошло, но это обязательно случится, и я постараюсь облегчить им этот процесс.

Поминки прошли так, как было запланировано. Друзья и соседи пришли к родителям, чтобы обойти всех по кругу и выразить соболезнования. Они ели изысканные закуски и задерживались на террасах с видом на Чесапикский залив. Незаданные вопросы прилетали с бризом от воды и циркулировали посреди осторожного обсуждения.

В какой-то момент во время собрания я оказалась на чердаке и услышала мамин голос, который я не слышала уже несколько дней. Она хотела, чтобы я спустилась к другу Криса Брайану Пасковицу. Брайан был соседом по дому на Уиллет-драйв, добродушным, но крепким парнем с громоздким телосложением футболиста, особенно заметным на фоне стройной фигуры бегуна Криса. Когда я еще училась в начальной школе, Крис и Брайан вместе ходили в среднюю школу Фроста. В каждый погожий день, после того как автобус высаживал их на углу Брэберн и Уиллет, прямо напротив дома Брайана, мальчики садились во дворе и играли на валторнах, ожидая моего возвращения из Кентербери Вудс. Я сидела и слушала какое-то время, а когда приходило время идти домой, Крис вместе со своей валторной нес все мои тяжести.

Несмотря на яркость воспоминаний о Брайане, я не видела его несколько лет. Сбежав по лестнице, я с радостью поприветствовала его. Когда я вошла в кухню, он стоял на коленях и истерически рыдал. Я пыталась успокоить его отрепетированными словами утешения, которые звенели пустотой, но он не мог успокоиться. В тот момент, видя, как его эмоции вырываются наружу посреди семейного спектакля, я была вынуждена признать, что мой брат действительно умер. Он мертв и никогда не вернется.

Вскоре после этого приехали несколько друзей Криса по колледжу, в том числе парни, о которых он когда-то мне рассказывал: Джош Маршалл и Ллойд Макбин. Ллойд был соседом Криса по комнате и ближайшим другом во время учебы на втором и предпоследнем курсах в Эмори. Их присутствие позволило мне отвлечься. Я привела их в столовую, чтобы они посмотрели фотовыставку о жизни Криса. Я улыбалась, показывала на разные фотографии и рассказывала веселые истории, давая лакированный отчет о жизни их друга до того, как они его узнали. Ллойд шел рядом со мной с настороженным видом, слушая мои рассказы. Он внимательно изучал фотографии. Затем он поднял взгляд, посмотрел мне прямо в глаза и с выражением, в котором, казалось, боролись печаль и гнев, медленно сказал: «Крису бы это не понравилось».

Уступчивая Карин сломалась. Конечно, Ллойд был прав. Крис не хотел бы, чтобы его память увековечили таким образом, а может быть, и вообще. Если бы и захотел, то, скорее всего, чтобы все выглядело совсем по-другому.

Но в этот день я, как автомат, представляла очень личные воспоминания из жизни Криса на обозрение тем, кто никогда его не видел, по заданию тех, кто его даже не понимал. Я заметила, что пришло очень много соседей и друзей родителей в сравнении с количеством тех, которые действительно знали и любили Криса. Я прекрасно понимала, что имел в виду Ллойд, и завидовала тому, как свободно он мог это выразить.

На следующее утро коллажи заменили фарфор и свежая скатерть. Мои братья и сестры с супругами остались в городском доме со мной и Фишем. Мы молча разделались с яичницей, тостами и беконом. На серебряных подносах громоздились свежие фрукты и выпечка. Мне казалось неправильным, что такое изобилие еды перемещается по той же поверхности, на которой двенадцатью часами ранее лежали изображения моего брата, который медленно умирал от голода.

Мама почти ничего не ела. Она уставилась на тарелку и рассыпала еду по краям.

– Мне кажется, вчера все прошло очень хорошо, – мягко сказала она.

– Верно, Билли, – согласился папа.

– Все были так добры и простили Криса за то, что он сделал с этой семьей, – продолжила она.

– Прости, что? – Я чуть не подавилась яичницей. – Что ты сказала? – Мамины глаза, широко раскрытые и полные боли, встретились с моим взглядом. Она ожидала жалости. Сострадание, которое я испытывала накануне, испарилось.

Я посмотрела прямо на нее и строго спросила: – Хочешь поговорить о том, почему он ушел? – Затем я повернулась к отцу. – А ты?

Я знала, что мои братья и сестры готовы к разговору. Это не значит, что мы этого хотели. Мы были ослаблены, измотаны – нам было жаль Билли и Уолта, да и самих себя, – но все мы были готовы встать на защиту павшего товарища, если потребуется.

Мама ничего не ответила. Она просто опустила глаза и продолжила перекладывать еду по тарелке. Папа вел себя так, будто ничего не слышал. Сегодня битвы не будет. За столом снова воцарилась тишина.

Я вернулась в Вирджинию-Бич с книгами Криса в мягкой обложке и несколькими другими вещами, которые, по мнению мамы и папы, Крис хотел бы оставить мне. Хотя я не чувствовала необходимости хранить его вещи, чтобы ощутить близость с ним, они были для меня ценным грузом. Время от времени я просматривала эти книги, обращая пристальное внимание на подчеркнутые им отрывки и пометки на полях. В конце Tanaina Plantlore, полевого справочника по съедобным растениям, он вел краткий дневник. «Он планировал остаться надолго», – подумала я, отметив, как тщательно он экономил место. Обычно Крис не экономил слова, как только начинал писать. Он говорил о желании когда-нибудь написать книгу, и поэтому запись важных деталей его приключений имела смысл.

На 43-й день он написал: «ЛОСЬ!» Он успешно расправился с одним из них, причем только с помощью 22-го калибра, но в последующие дни он фиксировал трудности с хранением мяса. На 48-й день он написал: «Уже личинки появились! Копчение, кажется, не помогает. Не знаю, выглядит как катастрофа. Теперь я жалею, что вообще застрелил лося. Одна из величайших трагедий в моей жизни». На следующий день он явно продолжал корить себя, написав: «Должен обновить свою душу и вернуть сознание. Пытаюсь спасти, что можно, от лося, но впредь научусь принимать свои ошибки, какими бы великими они ни были». Я вспомнила мамин рассказ о том, как дедушка Лорен, опытный охотник, плакал каждый раз, когда ему приходилось стрелять в оленя, чтобы прокормить семью. Мне стало интересно, думал ли об этом и Крис, мучаясь от мысли о неуважении к животному из-за его бесцельного убийства.

Одна из записей, сделанная на 69-й день, произвела на меня наибольшее впечатление: «Дождь. Реку перейти нереально. Одиноко, страшно». Он пытался покинуть это место. На 67-й день он написал, что вышел из автобуса. Он планировал вернуться тем же путем, что и пришел. Но после двухдневного похода к реке Текланика он обнаружил, что воды, которые он просто перешел вброд десять недель назад, теперь разлились и бушуют от таяния снега, принесенного летом. Меня преследовала эта мысль. Он пытался вернуться. Это должно было произойти примерно в начале июля, когда я предвкушала свою поездку в Нью-Йорк на свадьбу Шелли.

Еще я заметила, каким праздничным было начало записи в тот день, когда он достиг определенного рубежа. «День 100! Я сделал это!» – написал он. Очевидно, что это была цель. Но сопровождалось это несколькими записями о том, насколько он был слаб. На них мне было труднее всего смотреть.

В своем потрепанном экземпляре «Доктора Живаго» Бориса Пастернака Крис выделил абзац:

И вот оказалось, что только жизнь, похожая на жизнь окружающих и среди нее бесследно тонущая, есть жизнь настоящая, что счастье обособленное не есть счастье.

Крис написал в том же формате печатными буквами, как и всегда, когда чувствовал, что слова имеют принципиальное значение:

СЧАСТЬЕ СТАНОВИТСЯ НАСТОЯЩИМ ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА ИМ ДЕЛЯТСЯ.

Если учесть, что я знала и понимала глубину убеждений Криса в том, что полагаться можно только на себя, что он предостерегал меня, что только я смогу сделать себя по-настоящему счастливой, а также тот факт, что он искал утешения в чистоте природы, а не в человеческих отношениях, эти его слова удивили меня. Неужели ему действительно не хватало чувства принадлежности к обществу, от которого он отмахнулся из-за его конформизма? Жалел ли он о том, что ушел из дома именно таким образом? Может быть, он думал о родителях и снова пытался найти с ними общий язык? Мои размышления полностью противоречили абсолютной уверенности заявлений Криса из последних писем ко мне. До этого момента мне никогда не приходило в голову, что он сожалеет о каких-то своих поступках.

Затем, перевернув страницу, я увидела, что это еще не все, и все расхождения между записями Криса о неразделенном счастье и его последними письмами ко мне исчезли. Он написал, тоже печатными буквами:

ОТНОШЕНИЯ: ТЕ НАСТОЯЩИЕ / ТЕ ЛОЖНЫЕ.

Никто, кроме Криса, не мог знать, почему он написал именно это. Но в этих мощных заметках, собранных вместе, я увидела и надежду, и предостережение.

В первые несколько месяцев после смерти Криса я наблюдала за изменениями в жизни родителей, которые должны были восстановить наши отношения в позитивном ключе, в чем я даже была уверена. Хотя их мотивация при поиске Криса после его исчезновения вызывала у меня сомнения, сейчас их горе было безошибочно настоящим. Мама теряла вес, а отец, наоборот, набирал. У обоих был изможденный и усталый взгляд. Не важно, взяли ли они на себя ответственность за утрату Криса или нет, они страдали. Я тоже страдала, поэтому чувствовала себя ближе к ним, чем когда-либо прежде.

Однажды, когда я была дома, мне позвонил писатель, представившийся Джоном Кракауэром. Он работал над статьей о Крисе для журнала Outside, он предложил встретиться и поговорить. Это предложение привело меня в замешательство.

Мне хотелось узнать, какой была жизнь Криса после того, как он покинул Эмори, где он был, что делал, и вот появился журналист, готовый найти ответы. Но Крис был очень скрытным, и я боялась, что его имя будут использовать для сенсационных новостей, о чем поспешила сообщить Джону во время нашего короткого интервью. Однако в тот день причину своего страха я не стала ему объяснять.

Статья, которую Джон написал для Outside, привлекла необычайное внимание, а в редакцию пришло больше писем, чем на любую другую статью за всю историю журнала. Это стало таким же сюрпризом для Джона, как и для моей семьи, что усилило его и без того сильное желание продолжить изучать историю Криса. В следующий раз я получила известие от Джона в мае 1993 года. Он только что заключил официальное соглашение с родителями о том, чтобы расширить свою деятельность до книги, и спросил разрешения приехать в Вирджинию-Бич, чтобы взять у меня подробное интервью. Я отнеслась к этому с осторожностью.

Поскольку именно родители разрешили ему рассказать историю Криса, я сомневалась, что она получится такой уж правдивой. Еще я не была уверена, чем именно следует делиться. Я все еще надеялась, что родители поймут свою ошибку и пожалеют о действиях, которые изначально привели к этой истории. В конце концов я согласилась, по крайней мере, встретиться с Джоном лично. Он был не очень известен, и я не понимала, почему ему показалось, что жизнь и смерть Криса вызовут большой общественный интерес, чтобы написать об этом целую книгу, а тем более продать много таких книг. Я сомневалась, что хоть кто-нибудь, кроме наших родственников или случайных читателей Outside, вообще поймет, о чем речь.

Джон Кракауэр прилетел в Вирджинию, чтобы взять у меня интервью в новом доме, который мы с Фишем только достроили. При встрече с ним меня охватило неожиданное чувство доверия, которое возникает только после многолетнего общения с человеком. Он выглядел примерно так, каким я представляла себе Криса в возрасте около тридцати лет. Он был не особенно высоким, с жилистым, но довольно мускулистым телосложением, которым он не пытался хвастаться визуально или как-то иначе. Волосы у него были темные, как у Криса, хотя глаза у него были светлее. В целом, однако, его сходство с Крисом было скорее внутренним. Он обладал пытливым умом, который, как мне показалось, постоянно находился в конфликте со скептицизмом.

О Джоне было не так много открытой информации. Я лишь узнала, что он был писателем-публицистом и любителем активного отдыха, который пользовался большим уважением среди альпинистов.

Несмотря на то что Джон вел себя сдержанно, я почти отчетливо видела, как в его глазах течет ток пламенной энергии. Тайна, которая окутывала историю моего брата, казалось, заинтриговала его до состояния одержимости, но в очень личном смысле.

Он не спрашивал меня напрямую, но из вопросов Джона я могла понять, что, по его мнению, в истории Криса скрыто гораздо больше, чем ему рассказывали до этого. Он хотел узнать об обстановке в нашей семье с моей точки зрения. Я поняла его напряженное стремление к истине. Сначала я туманно рассуждала о вопросах, которые он пытался разобрать, но эта стратегия действовала недолго. Не потому, что я не могла спокойно ходить вокруг да около подробностей нашего детства – я делала это годами, – а потому, что впервые я ощутила обязанность сказать правду. Я столько всего держала в секрете, и даже мысль о том, чтобы честно изложить историю нашей семьи, принесла мне чувство облегчения.

Я верила, что Джон хочет получить честные ответы из лучших побуждений. Я рассказала ему о наложениях в «браках» Уолта. Я рассказала ему об ужасных ссорах, манипуляциях, насилии. По мере того как я ступала на неизведанную территорию, раскрывая реальность нашего прошлого, мне становилось все более комфортно рядом с ним. Набравшись решимости, я объяснила, что правда имела для Криса первостепенное значение – и объяснила почему. По словам самого Криса, «нет ничего более важного для чистого и счастливого существования». Я хотела почтить память Криса и восстановить справедливость, и мне казалось, что я могу сделать это, только описав все в мельчайших подробностях, рассказав Джону всю историю, чтобы он мог полностью представить себе Криса, пусть и не в чистом виде.

Джон был благодарен моим родителям за то, что они позволили ему погрузиться в тайну жизненного пути Криса, и он чутко реагировал на их боль. Но я ощущала в нем еще более сильное стремление понять Криса и отнестись к нему справедливо. К счастью, он не разделял точку зрения моих родителей.

Хотя я рассказала ему почти все, многое из этого я попросила оставить в тайне. Я все еще хотела защитить родителей от полного разоблачения на случай, если они изменятся к лучшему. Я хотела избавить братьев и сестер от необходимости публично разбираться с мучительной историей нашей семьи. Мы обсуждали тонкую грань, которую нам придется определить и пройти вместе. Он цитировал мои слова об отношениях с родителями – «исключительно хорошие», и в то время я не переставала верить, что так может быть.

Когда Джон собирался ехать в аэропорт, я ощутила, как на меня нахлынула непреодолимая уверенность. Я решила дать ему почитать письма Криса, которыми я никогда ни с кем не делилась – ни с родителями, ни с Фишем, ни с ближайшим другом, ни даже с братьями и сестрами. Я не разрешила Джону делать копии или фотографировать их. Он должен был ограничиться только рукописными заметками.

Вскоре после прочтения первого письма, когда остальные расположились на столе в ожидании своей очереди выступить от имени Криса, Джон выглядел встревоженным. Он пробежал взглядом по страстному почерку Криса, затем вернулся к блокноту. Я знала, что ему понадобится время, чтобы переварить прочитанное, и что нам предстоят часы дискуссий. Я пригласила его поужинать с нами и предложила переночевать в гостевой комнате. Его согласие было понятно, он быстро перенес рейс и сообщил своей жене Линде об изменении планов.

Перед тем как передать письма, я взяла с Джона обещание, что он не включит ничего из них в книгу без моего согласия, и когда я произнесла эти слова, то почувствовала, что в них не было никакой необходимости. Я ощущала глубокое уважение с его стороны, и он прекрасно понимал, что мое доверие – ключ к истинному пониманию того, что повлияло на Криса. Я возложила на автора истории, до которой Крис не дожил, огромную ответственность – знать правду и не писать о ней.

Глава 10

В следующем году Джон начал двигаться по следу Криса от Атланты до Аляски и присылал мне свежие новости с дороги. В одном из писем были снимки «Датсуна», который принадлежал Крису. Мне стало интересно, что случилось с этой машиной. Крис так сильно любил ее, что называл своим попутчиком, с которым никогда не расставался. Джон разыскал ее на ремонтной площадке Службы национальных парков в Национальной зоне отдыха озера Мид, она была припаркована рядом с машиной скорой помощи. На счетчике «Датсуна» было 133 788,9 мили. Крис бросил машину через несколько недель после отъезда из Эмори, когда она сломалась в Детритал Уош в пустыне Мохаве. В оставленной на ней записке говорилось:

ЭТОТ КУСОК ДЕРЬМА БРОШЕН. ТОТ, КТО СМОЖЕТ ЕГО ОТСЮДА ВЫТАЩИТЬ, МОЖЕТ ЕГО ЗАБРАТЬ.

Это напоминало мне вспыльчивые реакции Криса в боулинге, на площадке для ракетбола или на поле для гольфа. Он мог очень сильно разозлиться на что угодно. Даже на «Датсун».

Джон написал:

Вот несколько фотографий из последней поездки в пустыню. Возможно, вам немного странно видеть машину Криса в таком виде – вымытую, беспечно припаркованную, как будто Крис все еще ее водит. Когда я сел в машину, то почувствовал себя странно. Я практически чувствовал присутствие Криса.

Джон сказал, что двигатель «Датсуна» завелся, когда его нашли. Я изучила присланные им фотографии и увидела, что Криса привлек спокойный пустынный пейзаж. Представив себе Криса, который так легко отказался от своей машины, я немного развеселилась – я знала, что он, вероятно, просто залил карбюратор из-за разочарования. И Джон был прав – было странно снова видеть «Датсун», да еще и без спутника.

Пока Джон был увлечен путешествиями Криса, моя семья была рада отвлечься на планирование свадьбы. Обсуждать планы казалось неправильным, и я испытывала постоянное напряжение. Заслуживаю ли я того, чтобы наслаждаться этим счастьем на фоне стольких печалей? Оправданно ли было планировать праздник вскоре после смерти Криса? И как я могу выходить замуж за парня, которого он никогда не видел? Я предполагала, что получу одобрение Криса после того, как он немного пообщается с Фишем. Но я знала, что Крису он бы понравился и, конечно, он был бы рад за нас.

Мама и папа хотели, чтобы мы сыграли свадьбу среди холмов и прибрежных поселков, которые граничили с Уиндворд-Ки. Они оплатили расходы на свадьбу и хотели, чтобы их деловые партнеры и друзья смогли присутствовать на ней. Но поскольку они не состояли в ближайшей пастве, мы не могли выбрать местную церковь. Я почувствовала облегчение, потому что мы с Фишем надеялись провести свадьбу в Вирджинии-Бич, где была его семья и наши друзья. Поэтому я отметила, как усердно мы работаем над созданием собственного бизнеса и что возможность проведения свадьбы поблизости позволит пригласить наших сотрудников и многих из наших лучших клиентов. Родители похвалили меня за изобретательность и согласились.

Джон Кракауэр часто звонил мне с дороги, когда узнавал новую информацию, которая приводила к новым вопросам, и все это время мы с мамой покупали платье, выбирали цветы, торт и кейтеринг. Во мне шла борьба: родители устраивали мне прекрасную свадьбу, а я рассказывала Джону, какие они ужасные родители.

На первый взгляд, возможность примирения с родителями казалась многообещающей. Мы с мамой впервые за много лет вместе смеялись, когда я примеряла платья, до нелепого пышные. Когда мы поехали с родителями осматривать возможные места для приема гостей, папа вытащил меня на танцпол и начал репетировать танец отца и дочери. Он уже знал, какую песню выбрать, и начал напевать Unforgettable своим сильным баритоном, кружа меня по пустой комнате.

В то же время в отношениях ощущалась необъятная пустота – как в воздушном шаре, который вот-вот достигнет пределов своих возможностей, – но я не могла удержаться и не сделать несколько последних вздохов. Я снова ощутила, что я – их последний шанс сохранить хоть какое-то подобие семьи, и я не была готова к тому, что они потеряют еще одного ребенка.

В ночь перед свадьбой мне было трудно заснуть. Волнение по поводу праздника было омрачено неизмеримой пропастью, которая сопровождала отсутствие Криса на таком важном мероприятии. Ранним утром я поднялась с постели и встала на колени, чтобы помолиться. Я просила о мире, наставлении и силе, а также о том, чтобы рядом был мой брат.

3 июля 1993 года, когда ждать было уже нечего, я приготовилась к тому, что папа поведет меня к алтарю. На мне было длинное платье из необработанного шелка с рюшами на лифе и закрытыми пуговицами на спине. Ветви мягких розочек плотно обхватывали мои плечи, а за одной из них я спрятала серебряный медальон, подарок мамы. На лицевой стороне была выгравирована буква «С», окруженная незабудками – символом штата Аляска. Внутрь медальона я положила прядь волос Криса, которую мы нашли в коробке со старыми фотографиями. На конверте было написано: «Первая стрижка Бако» – так родители прозвали Криса в детстве, а его резвость напоминала им о скачущем мустанге.

Когда зазвучала музыка, я подошла к главному входу в церковь, чтобы встретиться с папой. Он улыбнулся и протянул мне руку. Перед тем как двери открылись, он повернулся ко мне и спросил: «Ты уверена, что хочешь это сделать, медвежонок? Если нет, мы можем просто уйти. Прямо сейчас».

Я ждала, что он разразится громким смехом и добавит: «Но ты будешь должна мне пятнадцать штук!» – однако вместо этого он просто пристально смотрел на меня, пока до меня не дошло, что он не шутит. Меня это тронуло и в то же время сбило с толку. До этого момента он ни разу не выражал беспокойства по поводу того, готова ли я к этому моменту. Наклонив голову и улыбнувшись его бескорыстному предложению, я почувствовала, как нервное напряжение, скопившееся в плечах и шее, ослабевает. «Спасибо, папа, но я правда люблю его, очень сильно».

Хоть я и предпочла бы пойти одна, родители рассчитывали, что эта честь достанется отцу. Как они будут объяснять гостям любой другой выбор? Никакого выбора здесь и быть не может. Когда двери широко распахнулись, толпа улыбающихся лиц встала и повернулась ко мне. Когда мы начали идти под звуки «Свадебного марша» Мендельсона, я обрадовалась, что пошла не одна. Я не была уверена, что дошла бы до алтаря, если бы рядом со мной, на месте Криса, никого не было.

Я старалась сосредоточиться исключительно на Фише. Он выглядел невероятно красивым, стоя у алтаря в окружении друзей жениха и подружек невесты. Десятью месяцами ранее я стояла там же на коленях, рыдая от горя из-за потери брата. Я знала, что эта ассоциация не могла ускользнуть от внимания моего будущего мужа. Когда я, поднимаясь по ступенькам, встретилась с ним взглядом, он сверкнул своей великолепной улыбкой, которая неизменно вызывала во мне восхищение, и я погрузилась в атмосферу счастья этого дня и осознания того, как мне повезло выйти замуж за мужчину своей мечты. Преподобный Кивер провел церемонию бракосочетания, и мы произнесли клятвы. Так в моей жизни официально появился новый мужчина, который обещал любить и защищать меня вечно.

На свадьбе присутствовали большинство моих братьев и сестер, и было очень приятно видеть их в зале, хотя мне было немного не по себе от того, насколько пышной получилась моя свадьба по сравнению с их. Но если они и испытывали что-то, кроме искреннего счастья за меня, я не увидела этого на их лицах.

Торжество получилось великолепным – идеальным почти во всех отношениях. Но меня разочаровало, что розы на торте были розовыми, а не персиковыми, как я просила. Как только я подумала об этом, то рассмеялась. Это было как раз то, за что Крис стал бы меня дразнить, и он был бы прав. Какое это имеет значение? Торт все равно был прекрасен, он все равно был вкусным, а цветы неправильного цвета не меняли смысла этого дня. Мама, конечно, пыталась изобразить присутствие Криса с помощью медальона с портретом, а папа для этого назвал меня «медвежонком Ву», но именно тот момент, когда я отдала предпочтение сути, а не украшениям, сильнее всего напомнил мне о нем.

Когда вечеринка закончилась, мы с Фишем отправились в горы. Фиш предложил отказаться от дорогих авиаперелетов и провести медовый месяц в путешествии на запад через Аппалачи. Это было совсем не то романтическое уединение в тропиках, о котором мы изначально говорили, но я была рада прогуляться по тем же тропам, по которым ходила с братом, и это показалось мне невероятно милым жестом со стороны Фиша. Мы любовались прекрасными летними видами на национальный парк Шенандоа и Голубой хребет. Мы направились дальше в Кентукки и остановились на пару дней у его бабушки и дедушки по материнской линии в Луисвилле. Мы посетили ипподром Черчилль Даунс, где Морской Герой недавно одержал доблестную победу в Кентуккском Дерби. Нашим пунктом назначения был огромный отель «Оприленд» в Теннесси, где мы насладились расслабляющими спа, просторами тщательно ухоженных полей для гольфа, великолепными ресторанами и безостановочными музыкальными шоу в стиле кантри. Отель располагал огромным количеством садов и двориков, поэтому Фиш регулярно выходил из нашего номера на длительные прогулки. Мне показалось странным, но в то же время весьма заботливым с его стороны дать мне пространство, пока я готовлюсь к нашей следующей прогулке, – он знал, что меня раздражает, когда на меня наседают, пока я собираюсь.

Вернувшись из медового месяца, мы быстро приспособились к комфортному распорядку дня, когда мы много работали и наслаждались совместным времяпрепровождением, и этот образ жизни мы поддерживали в течение следующих трех лет. В развлечениях мы были склонны к авантюризму и использовали любую возможность для отдыха на природе. На работе мы зарабатывали себе репутацию в нашей отрасли и продолжали расширять бизнес. Я значительно расширила познания в области управления бизнесом и бухгалтерского учета в Университете Олд Доминион, но бросила учебу, когда мне оставалось еще два года до получения диплома. Я волновалась, что совершила ошибку, бросив университет. Я поймала себя на том, что меня все еще волнует, гордился бы мной Крис или нет. Но я хотела сосредоточиться на имеющихся бизнес-возможностях, поэтому последовала совету старшего брата – оставаться верной себе.

Джон выбрал название для книги о Крисе – «В диких условиях». Завершив исследование и приступив к написанию книги, он отправлял мне черновики глав и отрывки. Я проверяла их на соответствие действительности, особенно те части, где речь шла о семье, и следила за тем, чтобы он не выходил за рамки, которые я устанавливала.

От Джона я постоянно узнавала новую информацию о приключениях Криса, о том, где он побывал и кого встречал. За два года путешествий он проехал через все Соединенные Штаты и добрался до юга, границы с Мексикой, а затем двинулся к цели, о которой мечтал с тех пор, как впервые прочитал книгу Джека Лондона «Зов предков» в начальной школе, – на Аляску. Однажды он уже побывал в Стране незаходящего солнца, во время семестровых каникул в колледже, и эти места его зацепили. Во время второго путешествия, после долгого странствия по территории Юкона, он прибыл на Аляску и добрался до Фэрбанкса, а затем на попутках доехал до Денали. Он отправился в поход по дикой природе по труднопроходимой весенней тропе Стампеде. На четвертый день похода он с удивлением обнаружил заброшенный автобус, странным образом припаркованный среди зарослей дремучего кустарника примерно в сорока километрах от ближайшего шоссе. «День волшебного автобуса», – написал он в своем дневнике.

Летом 1961 года автобус входил в состав целого лагеря брошенных автомобилей, отбуксированных в пустыню для помощи рабочим, которые строили дорогу, предназначенную для упрощения доступа к предполагаемым горным разработкам в этом районе. Но условия оказались слишком сложными для реализации проекта, и его забросили через несколько месяцев. Бригада разбила лагерь и уехала так же, как и приехала, но городской транзитный автобус № 142 из Фэрбанкса остался со сломанной осью. Теперь он служил приютом для местных туристов и охотников на лосей, а более тридцати лет спустя на него наткнулся мой брат.

От Джона я узнала, что сильный магнетизм, которым Крис обладал в школе и колледже, сохранился и в период путешествий. Он всегда был привлекательным и обаятельным, без капли эгоизма. Его уверенность в себе была очевидна. Он выступал против нарушения прав человека и глобальной политической несправедливости, делился резкими суждениями о социальном дисбалансе, свидетелем которого был он сам, – будь то на местном уровне власти или в средней школе. Он делал все это без самодовольства. Он придерживался консервативных взглядов и был одним из основателей клуба молодых республиканцев в колледже, но, не желая навешивать на себя ярлыки или слепо следовать им, он с увлечением писал насмешливые статьи об обеих сторонах политического диалога, будучи помощником редактора школьной газеты.

Люди, которые подвозили Криса во время его путешествия автостопом, были глубоко тронуты их беседами. Независимо от того, сколько времени Крис проводил с ними – ехал всего несколько часов или развивал кратковременные отношения с бродягами, странниками, работодателями или друзьями, – все говорили о том, что почувствовали неожиданную связь с этим молодым человеком, который произвел на них впечатление умного, вежливого и трудолюбивого юноши – пусть он при этом часто уходил от ответа и вел себя загадочно.

Одним из тех, на кого он произвел неизгладимое впечатление, был пожилой мужчина по имени Рон Франц, с которым Крис провел более двух месяцев зимой перед отъездом на Аляску. Рон был военным пенсионером. Он рассказал Крису, что потерял жену и единственного сына в автомобильной катастрофе более тридцати лет назад. Он жил один, у него было не так много друзей. Он предложил Крису подвезти его до лагеря в пустыне в Анза-Боррего. После этого он не мог выбросить Криса из головы. Он счел его умным парнем, поэтому позже он вернулся и разыскал Криса, чтобы уговорить выбрать лучшее направление для своего будущего. Неудивительно, что брат отверг это предложение, но они крепко сдружились. Рон знал Криса под именем Алекс. «Алекс» часто приходил к Рону поесть, постирать вещи и поучиться у Рона искусству выделки кожи. По мере сближения Рон собирал по кусочкам слова Криса и получил такую картину, исходя из которой у Криса больше не было семьи. Они не умерли, насколько понял Рон, но Крис и правда сам решил отречься от родителей и оставить семью. С учетом того, с каким уважением Рон относился к мальчику, он решил, что на это есть веские причины. Рон предложил моему брату усыновить его, сыграть роль дедушки в его жизни. Крис отклонил это предложение. Держать людей на расстоянии было необходимо для того, чтобы и дальше в одиночку путешествовать до Аляски.

Крис любил читать Рону лекции о том, как важно выходить из дома и познавать мир, вместо того чтобы бродить по привычному маршруту от церкви до продуктового магазина и дома. Рон к нему прислушался. После того как Крис ушел из жизни Рона, он съехал со своей квартиры и стал жить как «резиновый бродяга» в кузове фургона GMC, который он оборудовал койкой, кухней, походным снаряжением и переносным туалетом.

Однажды, возвращаясь в свой лагерь после сбора припасов, он подобрал двух попутчиков и заговорил с ними о своем друге Алексе. Один из них спросил, не про Алекса Маккэндлесса ли он случайно говорит, и когда Рон ответил «да», тот сказал, что его друг умер. Автостопщик только что прочитал статью Джона в Outside.

Рон был убит горем. Он немедленно написал в редакцию журнала, попросив копию и объяснив, что знает «Алекса» и хочет поговорить с автором статьи. Вскоре Джон связался с ним.

Через Джона мои родители связались с Роном, и он отправил семье ответное письмо, в котором рассказал о том времени, что он провел с Крисом, и о влиянии, которое Крис оказал на его жизнь. Я прямо чувствовала, как сильно Рон разочаровался в Крисе. Его слова были написаны отчетливо, несмотря на неровный почерк, когда он утверждал, что не знал, что Крис происходит из такой восхитительной семьи с такими любящими, верующими родителями. Казалось, будто он просит прощения за Криса. Я видела, с каким удовлетворением мои родители читали письмо и показывали его другим, и это меня задевало.

Я немедленно написала свое письмо мистеру Францу.

Пожалуйста, сохраните содержание этого письма строго между нами. Мне кажется важным исправить любые неточности в сложившемся у вас восприятии жизни нашей семьи, из которой ушел Крис. Наше детство было полно жестокости – как физической, так и эмоциональной, – и нам было очень трудно.

Я написала еще несколько предложений. В общих чертах, но с донесением сути. Он ответил:

Дорогая Карин.

Я чувствую честность и искренность в ваших словах, и мне кажется, что вы очень похожи на своего брата. Многие ваши слова подтверждают ту информацию, которая так сильно злила Криса.

Рон похвалил моего брата за то, каким прекрасным молодым человеком он был, поблагодарил меня за то, что я помогла ему лучше понять Криса, и пообещал сохранить в тайне все, чем я с ним поделилась.

Когда мы с мамой вместе ездили в Калифорнию, чтобы навестить Рона в пустыне Анза-Боррего, мы с моим другом по переписке обменялись многозначительными взглядами во время совместных бесед о друге, брате и сыне, которого мы помнили. Рон все еще глубоко скорбел о своем товарище. Несколько раз он останавливался на полуслове, слезы наворачивались на глаза, и он переводил взгляд на пустыню.

Рон возил нас к озеру Солтон-Си и в другие места в окрестностях Боррего-Спрингс, которые они исследовали вместе с Крисом. Пустыня казалась бесконечной. Мы проехали мимо небольшой группы мигрантов, но в остальном мы видели только пунцовые цветы на кактусах чолла и окотилло и несколько пролетающих мимо перекати-поле. Я с трудом понимала, что именно привлекло Криса в этом месте.

Только с наступлением темноты до меня дошло. Вокруг нашего маленького костра пустынные равнины были идеально ровными, насколько хватало глаз. Когда солнце скрылось за горизонтом, чернота превзошла параллель пересохших песков и, казалось, полностью окутала меня. В ночном небе открывался самый захватывающий вид, который я когда-либо видела. Как будто меня подняли, чтобы я коснулась потолка планетария, и звездное небо поглотило меня. Я сидела одна на земле в дешевом кресле на лужайке, как очередная бесконечно малая песчинка.

С просторами звездного неба Анза-Боррего сравнимы бескрайние северные равнины Южной Дакоты. Мы с Фишем отправились в Бэдлендс еще к одному человеку, который стал близким другом Криса во время его путешествий, – Уэйну Вестербергу из города Карфагена. Мне стало ясно, почему Крис почувствовал себя комфортно в размеренном темпе и трудовых буднях маленькой фермерской общины, площадь которой составляла всего четыре квадратных километра. Там были продуктовый магазин, банк и одна-единственная автозаправочная станция. Ближайший международный аэропорт находился почти в трехстах километрах.

Из писем, которые Крис писал Уэйну, было очевидно, что он установил с ним прочную связь, как будто Уэйн был кем-то вроде молодой замены отца. В одном письме Крис призывал Уэйна прочитать «Войну и мир».

Когда я сказал, что у тебя один из самых прекрасных характеров из всех, кого я встречал, я не шутил. Это очень мощная и в высшей степени символичная книга. В ней говорится о том, что, как мне кажется, тебе придется по душе. То, что большинству людей не удается понять.

В последней открытке Уэйну он написал:

Если это приключение окажется роковым и ты больше никогда обо мне не услышишь, я хочу, чтобы ты знал, что ты – замечательный человек.

Очевидно, что моего брата тянуло к Уэйну, так же как других тянуло к моему брату. Мне не терпелось встретиться с ним и лично убедиться в притягательности этого человека.

Когда мы с Фишем ехали на арендованной машине по пустынным шоссе через сплошные поля кукурузы, пшеницы, сена и подсолнухов, то я вспомнила поездки по стране, в которые нас возили родители с прицепом Airstream на буксире. Однажды, когда мы ехали по Среднему Западу, с тревогой наблюдали, как зловещая темная туча пробирается через равнины. Когда она приблизилась, мы поняли, что это не та гроза, через которую мы ожидали проехать. Вместо обильных капель дождя стеклоочистители размазывали по лобовому стеклу желто-зеленую кашицу. Даже когда дворники работали на максимальной скорости, было почти ничего не видно через лобовое стекло. Я восхищенно наблюдала за жутким зрелищем, когда рой насекомых стремительно погибал, разбиваясь о поверхность с грохотом, как градины. Папа сказал, что это была саранча, как в восьмой казни египетской.

Мы с Фишем прибыли в Карфаген во второй половине дня и встретились с Уэйном, который повез нас смотреть зерновой элеватор и другие места, где Крис проводил время. Уэйн ехал быстро, с пивом на коленях и на панели. Я оглянулась на Фиша, но он на вид был абсолютно безразличен, поэтому я дважды проверила ремень безопасности и постаралась не выглядеть испуганной. Позже мы встретились с девушкой Уэйна, Гейл, и друзьями Криса, отправились туда, где Крис любил проводить время после работы – бар «Кабаре», боулинг. Я рассказывала истории из детства о бурных выходках Криса в боулинге, а его приятели добродушно смеялись, вспоминая своего друга. Компания проявила доброту и гостеприимство по отношению ко мне и Фишу, и мне они показались невероятно искренними.

Уэйн сильно пил всю ночь и в какой-то момент перешел с пива на виски, поэтому Фиш сел за руль, когда пришло время возвращаться в город. Нас пригласили переночевать в доме Гейл, и она провела нас с Фишем наверх, в нашу комнату. Когда она открыла дверь, мы увидели, что ее сын-подросток уже крепко спит в кровати.

– О нет. Мне неловко забирать у него кровать, – сказала я.

– Нет, все в порядке, – сказала Гейл, приводя его в чувство. – Эй, вставай! У нас тут сегодня гости ночуют.

Ее сын проснулся, удивленный и немного раздраженный, но пробормотал любезное «Здравствуйте» и, спотыкаясь, вышел из комнаты, в полусознании и полуголый, в поисках свободного места на диване внизу.

– Ладно, увидимся утром, ребята, – мелодично сказала Гейл, закрывая дверь.

Я стояла и смотрела на дверь.

– Как ты думаешь, она принесет новые простыни? – спросила я Фиша.

– Что? Конечно, нет. – Он засмеялся, укладывая сумку и перекладывая подушки.

– Но разве тебе не кажется, что это отвратительно? В смысле, черт возьми. Он был в нижнем белье! А мы не знаем, что произошло в этой постели!

– Знаешь что, Карин? Иногда ты прямо как твоя мать – все должно быть так чинно-благородно, – огрызнулся Фиш. – Почему ты не можешь просто быть благодарной ребенку за то, что он уступил тебе свою кровать?

Меня ошарашил резкий ответ Фиша. Мне было неприятно, когда кто-нибудь находил сходства между нами с матерью, помимо больших карих глаз, и он это знал. Но не успела я возразить, как за дверью комнаты послышался грохот полномасштабной драки. Я слышала, как Гейл бежала по коридору и кричала. Фиш отвел от меня взгляд, в котором промелькнули беспокойство и тревога. Он бросился к двери, открыл ее, и я увидела, что Уэйн набросился на Гейл и избивал ее, прижав к стене. В мгновение ока Фиш оказался за дверью и без малейшего колебания оттащил Уэйна. Он схватил Уэйна за плечо и ремень, понес его вниз по лестнице и буквально влетел в наружные створки. Я стояла наверху лестницы, застыв на месте. Я видела, как Фиш прижал Уэйна к траве и кричал ему в лицо: «Нельзя бить женщин!» – снова и снова.

Я была в ужасе и совершенно раздавлена мыслью о том, что Крис мог сбежать из нашего дома и увидеть такое. Я истерически разрыдалась.

Фиш отпустил Уэйна и на мгновение встал над ним. Уэйн не пытался встать. Фиш быстро повернулся, прошел обратно через дверной проем, достал из бумажника деньги и передал их Гейл. Гейл стояла, выпучив глаза и прижав руки к груди.

– Извини за дверь, – сурово сказал Фиш. – Я забираю Карин отсюда. – Он вновь поднялся по лестнице.

Фиш бросил на меня взгляд, который говорил: «Все будет хорошо. Можешь больше не плакать», – и я так и сделала. У нас обоих был слишком большой багаж, связанный с тем, что мы только что увидели, и настало время уезжать.

Я даже не успела все обдумать, как Фиш уже вошел в спальню с нашими сумками и тут же вышел. Я оцепенело последовала за ним к машине, ничего не сказав ни Гейл, ни ее сыну. Несмотря на то что Фиш не ударил Уэйна, тот выглядел безжизненным, лежа пьяным во дворе.

Я понятия не имела, куда мы поедем. Единственной целью Фиша было уехать.

В сельской местности Южной Дакоты ночью стоит кромешная тьма, если только в космосе нет огней, которые помогают ориентироваться. Мы ехали без цели, как будто машину и дороги плотно окутали толстым черным бархатом. Поскольку поблизости не было гостиниц и негде было остановиться, мы съехали на край кукурузного поля, где и заночевали в машине, пока не взошло солнце и мы не смогли найти путь обратно в аэропорт и в Вирджинию.

Мы не обсуждали сцену, которую только что покинули. Слезы медленно стекали по моему лицу, и я молчала. Положив голову на плечо Фиша, я попыталась заснуть. Я не могла поверить в то, что только что произошло. Я надеялась приехать в Карфаген, чтобы почувствовать себя ближе к Крису, провести время с теми, с кем он сблизился за годы нашей разлуки. Вместо этого я ощущала лишь растерянность.

Все, о чем я могла думать, – видел ли Крис когда-нибудь, как Уэйн делает это? И если да, то почему тогда он остался в Карфагене? Никто из тех, кто был свидетелем пьянства Уэйна на протяжении всего вечера, не выглядел обеспокоенным. Казалось, будто такое поведение было для него привычным. Неужели такие пьяные ночи всегда заканчивались насилием?

Приходилось ли Крису когда-нибудь оттаскивать Уэйна от Гейл, как это сделал Фиш? Сделал бы он то, что я пыталась сделать с отцом Патрика, – заставил бы его увидеть свои ошибки и раскаяться? Пытался ли он когда-нибудь убедить Гейл уехать? Крис искал легкости и покоя. Я не могла понять, почему он так сильно привязался к Уэйну.

Возможно, подумала я, окончательно погружаясь в сон, то же самое связывало меня с родителями.

Глава 11

После возвращения из Южной Дакоты я зависела от Фиша больше, чем мне хотелось бы признать. Несмотря на мои эмоциональные «американские горки», мне удалось сохранить сравнительно спокойное состояние, и во многом я была обязана его любви и поддержке. Даже когда мы спорили, он был уравновешен и мягкосердечен. У нас был успешный бизнес и красивый новый дом. Мы приобрели подружку для Макса – еще одного ротвейлера по кличке Шелби – и вместе с этим создали свою маленькую семью дома, которая дополнила семью, возникшую на работе. Мы проводили время с сотрудниками, и многие из наших клиентов стали еще и нашими друзьями. Мы ездили в гости к моим братьям и сестрам, а когда виделись с моими родителями, Фиш служил желанным буфером и всегда сохранял легкость духа.

Хоть мне все еще трудно было представить мир без Криса, я уже ни о чем не мечтала. Я видела перед собой все свое будущее, и в нем была долгая и счастливая жизнь с Фишем. Порой наши дни проходили в рутине, и я вспоминала, как мой брат предостерегающе советовал, что если планировать все от начала и до конца, то можно потерять шанс на приключения. Но мы с Крисом были столь же разными, сколь и похожими, и беглость монотонности казалась мне комфортной.

Однако иногда, даже если вы не стремитесь к переменам, они сами находят вас.

В течение следующих нескольких лет я начала замечать изменения в Фише. Он стал таким высокомерным, каким никогда раньше не был, и я поняла, что что-то не так. Мы построили наш бизнес с солидным штатом сотрудников, и по мере роста я чувствовала напряжение со стороны сотрудников. Я слышала косые замечания о том, что мне следует почаще бывать рядом.

Я часто находила маленькие кусочки фольги в карманах Фиша, когда стирала его вещи. На вопрос, откуда они взялись, он ответил, что «экспериментировал с новым способом проверки электрических соединений». Этот ответ не имел для меня никакого смысла, но я не стала подвергать его сомнению. На работе я заметила тревожные расхождения в бухгалтерии. Мне стало не по себе от некоторых из его новых друзей, тех, кто слонялся по мастерской по ночам. Впервые мне пришлось иметь дело с недовольными клиентами.

Всякий раз, когда я расспрашивала Фиша, у него находилось разумное объяснение для себя или обвинение в адрес одного из сотрудников. По словам Фиша, проблема была, в частности, в одном сотруднике – Ли. Когда пришло время увольнять Ли, Фиш передал мне право говорить, хотя мы все трое сели вместе. Ли бросил на меня пронзительный взгляд – не сердитый, но такой, который как будто говорил: «Ты все неправильно поняла». Мне стало тревожно. После того как Ли ушел, я повернулась к Фишу.

– Ты был так непреклонен в том, что его нужно уволить, – сказала я. – Почему ты просто сидел и молчал? Ты ничего не сказал. Ты даже не поднял глаз.

Фиш пожал плечами. – Просто было тяжело смотреть на него после того, что он сделал, – сказал он, и я решила ему поверить.

Даже после ухода Ли расхождения не исчезли, поэтому я расспросила нашего администратора, Синди. Синди проработала у нас два года. Она была трудолюбивой, симпатичной, милой и внимательной, она заслуживала наше доверие. Я поручила ей следить за тем, чтобы каждая доставленная деталь соответствовала счету клиента.

Затем чеки начали исчезать.

Однажды, зависнув над столом Синди, я проследила за ее системой организации труда, чтобы попытаться разгадать головоломку.

– Каким-то образом мы теряем чеки между твоими и моими папками, – сказала я. – Покажи мне, как ты отслеживаешь, какие счета еще нужно выставить.

– После поступления каждой детали я распределяю ее по клиентским счетам, как ты и просила, – ответила она, – а потом я наклеиваю на них соответствующие этикетки и кладу в соответствующие папки на твой стол, как ты и просила.

– Тогда как же так получается, что я продолжаю получать счета от поставщиков за детали, которые мы никогда не выписывали? – допрашивала я. – Вот ксерокопии того, что прислали мне поставщики, и на них стоит твоя подпись как человека, который получил запчасти. Я просто не понимаю, как они проваливаются в никуда, и это обходится нам в копеечку!

Было заметно, что Синди волнуется, когда она посмотрела на меня красными глазами. Она была замечательной сотрудницей, и я не пыталась ни в чем ее обвинять, поэтому смягчила тон: – Знаю, что иногда здесь бывает многолюдно, поэтому, пожалуйста, постарайся лучше следить за поступлениями.

– Ты собираешься проводить здесь больше времени днем? – спросила она.

– Ну, я бы и хотела, – ответила я, – но Фиш предпочитает, чтобы я приходила к нему вечером. Мне нравится тишина в офисе, пока он работает в мастерской. Так продуктивнее. Он заверил меня, что не перегружает тебя тут.

Синди закатила глаза в редком проявлении несогласия.

– Что такое? – спросила я.

– Ничего. Просто… не бери в голову.

– Нет, скажи мне.

Она колебалась, но продолжила. – Фиш забирает эти детали и чеки с моего стола, не успеваю я ввести данные в компьютер, – тихо сказала она.

– А разве ты не спрашиваешь, для какого клиента они предназначены? – поинтересовалась я. – Я показала ему, чего каждый месяц не хватает, и он сказал, что не понимает, почему им не выставляют счета.

Синди встала и посмотрела на меня еще несколько секунд. Затем она вздохнула и вышла в мастерскую. Я надеялась, что она не собирается уходить. Мне было крайне неловко, как будто вот-вот должно было произойти что-то ужасное. Мои инстинкты оправдались: через несколько минут она вернулась, шагая за нашим ведущим механиком Грегом, мужем Синди.

Грег был отличным специалистом. Он носил длинные черные косы, гонял на Harley-Davidson и каждый год устраивал вечеринки на Хэллоуин, полные ужасающих, фантастических театральных декораций. Он был маленького роста, но с большим сердцем. Он много читал, и ему нравилось слушать эклектичную смесь рока и классической музыки, пока он изучал, что сломалось в автомобиле. Он проработал на нас несколько лет, и я начала уважать его и доверять ему.

– Послушай, нам нужно поговорить, – сказал он. – Мне неприятно говорить тебе об этом, но ты так наивна. У твоего мужа настоящая проблема. Он употреблял кристаллический метамфетамин здесь, в мастерской.

Слова, слетевшие с губ Грега, звенели у меня в голове, а мозг ничего не мог понять. «Что?» – это был единственный ответ, который я смогла из себя выдавить.

Грег объяснил, что он несколько раз видел своими глазами, как Фиш употреблял наркотики, и пытался с ним это обсудить, но безрезультатно. Синди со слезами на глазах объяснила, как ей часто приходилось говорить с ним об автомобилях клиентов через дверь в уборной. Они рассказали, как складские запасы продавались за наличные или обменивались на наркотики. Его перепады настроения нервировали всех сотрудников, как и его намеки на то, что все они потеряют работу, если я узнаю о происходящем.

Я просто стояла и пыталась принять новую реальность. Грег был прав, я была невероятно наивна. Я ни разу не пробовала наркотики, никогда не курила сигарет, даже не выпила ни одной чашки кофе. Я была совершенно не в курсе того, что меня окружали симптомы зависимости, но откуда мне было это знать? Все кусочки головоломки встали на свои места. Все приобрело смысл в своей абсурдности. Единственное, что не имело смысла, так это то, как Фиш взял такую идеальную жизнь, такую удивительную возможность и поставил ее под такой удар.

Я подождала, пока Грег, Синди и остальные сотрудники разъедутся по домам, прежде чем поговорить с Фишем. Теперь я забеспокоилась, что Ли стал жертвой обмана Фиша, хоть он и утверждал, что дело было в работе, и мне не хотелось, чтобы такое повторилось. Я вошла в мастерскую, где работал Фиш, или где, как я думала, он работал. Он сидел, сгорбившись, очевидно спал, в красном парикмахерском кресле перед сложными деталями трансмиссии Ford AOD, разложенными на верстаке. Днем раньше я бы удивилась, как он может спать в такой неудобной позе, согнув свое большое, мускулистое тело. Я бы подумала, что он, должно быть, так устал от тяжелой работы.

– Фиш! – громко сказала я и встряхнула его.

Он потер глаза.

– Привет, милая, – сказал он, тепло улыбаясь.

– Эй, нам нужно поговорить. Я хочу, чтобы ты рассказал, что происходит со всеми этими чеками. Скажи, почему мы не получаем деньги за эти детали. Судя по бухгалтерским книгам, нам не платят за работы во внеурочное время, так за что же они платят?

– Что происходит, Карин? – спросил он, сбитый с толку и не до конца проснувшийся. – Мы уже это обсуждали – я не знаю, в чем проблема с чеками.

– Послушай меня, Фиш. Я знаю, что ты врешь. Пожалуйста, прояви ко мне уважение, которого я заслуживаю, и скажи мне правду.

– В чем именно ты меня обвиняешь? – Теперь он уже окончательно проснулся. – Тебе кто-то что-то сказал?

– Не имеет значения, как я это узнала. Я просто знаю. Ты употребляешь наркотики. Тебе нужна помощь.

Фиша поймали, и он знал это – не было смысла отрицать. Но кое-что он все-таки отрицал – то, что это проблема. Он объяснил, что делал это лишь изредка и в небольшом количестве. – Карин, да ладно тебе, милая, это же я. Со мной все в порядке. Посмотри на меня. – И он действительно выглядел прекрасно – мускулистый, загорелый, здоровый. Не так, как обычно выглядят метамфетаминовые наркоманы. – Слушай, мы так много работаем, и мне иногда нужно немного взбодриться. Это ведь вовсе не проблема – я могу бросить в любой момент, когда захочу.

– Отлично, – сказала я. – Тогда бросай.

Я не могла позволить ему окончательно разрушить себя, уничтожив при этом всех нас. На мне лежала ответственность перед нашими клиентами и сотрудниками, а также перед всем тем, над чем мы с Фишем так усердно работали.

Я верила, что Фиш перестанет употреблять, но не собиралась рассчитывать на то, что увижу изменения, – я уже усвоила этот урок. Не было времени стыдиться или жалеть себя. В мастерской я перешла в режим выживания. Я стала очень методичной и при этом старалась оставаться абсолютно честной. Я сменила пароли в бухгалтерских и расчетных программах магазина, чтобы защитить компанию. Я пошла в банк и отдала распоряжение, чтобы ни Фиш, ни я не могли снимать наличные с деловых или личных счетов без обеих наших подписей. Я обеспечила полную прозрачность бухгалтерии и финансовых отчетов.

Я стала активно участвовать в работе мастерской в рабочие часы, трудилась вместе с персоналом, внимательно наблюдая за Фишем, который по-прежнему уверял нас, что сможет без проблем бросить наркотики, пусть даже мы все «явно перегибаем палку».

Фиш теперь занимался только диагностикой и управлением сервисом. Он выглядел нормальным и по-прежнему работал в мастерской, но мы не могли допустить, чтобы наркоман ремонтировал тормозные системы или менял колеса. Я следила за Фишем, когда он был там, и за тем, кто с ним приходил. Если он задерживался допоздна, то и я тоже. Я запретила определенным людям заходить в мастерскую.

Дома я переехала в одну из комнат для гостей. Фиш согласился получить помощь, и мы стали встречаться с преподобным Кивером раз в неделю – тем самым человеком, который напутствовал нас при обмене свадебными клятвами в тот обнадеживающий летний день. После того как я несколько месяцев слушала ложь и отрицания Фиша на наших сеансах, я забеспокоилась, что он не намерен бросать наркотики. Хоть он и утверждал, что уже сделал это, признаки все еще были налицо. Сотрудники подтвердили мои опасения, поскольку сами были начеку.

Наконец я рассказала и его и своим родителям, что произошло. Мне казалось, что если полностью разоблачить Фиша, то он лишится возможности спрятаться, а если заставить его взглянуть на себя со стороны, проанализировать, чем он рискует, то он изменится в лучшую сторону, на что способен только он сам. Я организовала встречу со всей его семьей у нас дома. Я знала, сколько все они значат для него, и не сомневалась, что вместе мы сможем избавить Фиша от зависимости. На встрече Фиш сказал, что он тоже этого хочет, но при этом настаивал, что держит привычку под контролем. Его сестра слезно умоляла меня не бросать ее брата. Я смотрела на нее, не отводя глаз, зная, что готовлюсь поступить именно так.

– Пожалуйста, – взмолилась она. – Он так сильно тебя любит.

Но я перестала в это верить. Как можно любить человека и лгать ему? Как можно между наркотиками и тобой выбрать не тебя? Как можно было добиться того, что я чувствовала себя дурой, которой не хватило ума уйти? Я была полна решимости оставаться честной с самой собой относительно своих истинных желаний. Комфортного образа жизни и финансового успеха было недостаточно. Мне нужен был партнер в любви, которому я могла бы доверять.

Вскоре после встречи отец Фиша, полковник морской пехоты в отставке, приехал погостить к нам на выходные. На вторую ночь его пребывания я сидела с ним на крыльце, пока он курил сигарету. Поболтав, я зашла в дом и пошла искать Фиша. Я поднялась к нам в спальню. Завернув за угол в нашу большую гардеробную, я увидела, как он торопливо засовывает что-то в ботинок.

– Что это? Что ты скрываешь? – спросила я.

– Ничего! – выпалил он виноватым голосом.

Я вбежала в тот момент, когда он снова поднял туфлю. Я вырвала ее у него из рук и обнаружила внутри пластиковый пакетик с белым порошком.

Я закричала:

– Я знала, что ты врешь! Зачем ты так поступаешь с собой – с нами? Как ты посмел принести эту гадость в наш дом!

Я побежала показывать его полковнику. Он осмотрел содержимое, и когда он снова посмотрел мне в глаза, его взгляд был полон разочарования.

– Это кокаин, – сказал он.

Тогда я впервые воочию увидела, что Фиш употребляет наркотики. Получив неопровержимые доказательства того, что он все еще лжет мне, я поняла, что что-то во мне изменилось. У меня возникло ощущение, что меня откровенно не уважают. Я ведь не слишком многого просила – честности. Вернувшись в дом, я увидела, что Фиш сидит на диване. Его отец последовал за мной, ожидая моей реакции. Я медленно подошла к Фишу и поставила ультиматум.

– Хватит с меня, – сказала я строго. – Это твой последний шанс. Или наркотики, или я. Никаких компромиссов.

После той ночи Фиш стал проводить в доме меньше времени.

Я плохо спала с тех пор, как умер брат. Если я не гуляла с друзьями, чтобы скоротать время, то приходила с работы домой поздно, кормила собак и просто часами сидела перед телевизором. Лежа на диване с пультом в руке, я переключала кабельные каналы туда-сюда, но ничего не смотрела, пока не приходило время возвращаться к работе. По ночам, когда я укладывалась спать – все еще в комнате для гостей, – я читала одну из книг Криса, до тех пор пока глаза не сдадутся от усталости. Однажды вечером, когда я читала «Семейное счастие» Льва Толстого, наткнулась на отрывок, который Крис пометил звездочкой на полях и заключил в скобки:

Это нехорошо – не уметь переносить одиночества, – сказал он…

Дальше на странице он продолжал:

Нет, дурная барышня, которая только жива, пока на нее любуются, а как только одна осталась, так и опустилась, и ничто ей не мило; все только для показу, а для себя ничего.

Мой усталый мозг переворачивал эти фразы взад и вперед, с левой стороны на правую. Когда я потеряла Криса, у меня был Фиш, который помог мне собрать осколки.

Кто у меня останется, если я потеряю Фиша? Я поняла, что так долго боялась одиночества.

А еще я боялась остаться без денег. Я окинула взглядом большую комнату для гостей и подумала о ее месте в моем доме с четырьмя спальнями. Я разглядывала украшения на стенах и полках и не могла вспомнить, откуда взялась половина из них и почему я посчитала нужным их приобрести.

Мне вспомнились последние шесть лет жизни и их место среди всех двадцати пяти. Я хотела извлечь ценный урок из этого опыта. Я хотела, чтобы оно того стоило. Я хотела запомнить все и понять, почему это произошло со мной – снова.

Я не чувствовала достаточной близости с родителями, чтобы делиться с ними чувствами. Мне было стыдно, что деньги, вложенные в нашу свадьбу, оказались потрачены впустую. Я была так молода, а у меня уже было два неудачных брака, но я не могла позволить страху перед этим провалом остаться. Мама решила остаться. И снова я решила не повторять ее ошибок.

Телефонные звонки от родных Фиша со словами поддержки прекратились. У меня не было родных поблизости. Все мои братья и сестры жили на другом конце страны. Я осталась одна, но чувствовала себя скорее сильной, чем одинокой, – и еще лучше поняла, как Крису жилось в пустыне. «Это нехорошо – не уметь переносить одиночества». Прекрасно, если вы сможете это принять, и я была готова.

Фиш стал странно вести себя в мастерской. Однажды он пронесся через зал ожидания на роликах, быстро маневрируя из одного конца помещения в другой, а затем вернулся на парковку. Его лицо озарила клоунская улыбка. «Здравствуйте!» – сказал он странным тоном, заезжая в комнату. «До свидания!» – произнес он тем же странным тоном на выходе. Посетители, сидевшие неподалеку, посмеялись над этой странностью. Мы с Синди ошарашенно смотрели друг на друга.

Что, черт возьми, он творит?

Я вышла на улицу и обнаружила, что он работает в белом Chevy G20, которого ни у Синди, ни у меня в тот день не было в расписании. Открыв дверь со стороны пассажира, я увидела, как он сгорбился на водительском сиденье, коньки неоднократно со скрипом проскальзывали вверх, когда он упирался в доски пола, пытаясь вытащить рулевую колонку из приборной панели.

– Что ты, черт возьми, делаешь? – спросила я.

– А что я, по-твоему, делаю, Карин? – возразил он. – Я чиню зажигание в этом фургоне!

– Черта с два! Вылезай. Сейчас же! – потребовала я. – Ты под кайфом!

– А ты злая, – пожаловался он, вылезая из фургона. Затем он быстро произнес слоган с наклейки, которую недавно наклеил на бампер своего джипа: – Злые люди – отстой!

– Ты серьезно? – с насмешкой ответила я. – Нельзя приходить на работу и так себя вести! Я больше не хочу, чтобы ты здесь находился!

– Отлично! – сказал он и высунул язык. – Тогда у меня будет больше времени для общения с моей новой подружкой, – продолжил он. – Она тебя ненавидит!

– Ой, ради бога, – рассмеялась я. – Ты правда думаешь, что меня это волнует? Она никогда меня даже не видела! И я сомневаюсь, что ты честно рассказал ей о причинах нашего расставания.

– Она намного круче тебя! – отмахнулся он. – Она будет веселиться со мной!

– Прекрасно, – сказала я, возвращаясь в мастерскую. – А теперь убирайся отсюда к черту.

– Ты просто черствая зануда! – таким был его последний выпад, после чего он сел в свой джип и уехал.

Я уже знала, что у Фиша есть девушка, и это меня не беспокоило. Я все еще была влюблена в него, но уже встречалась с другим, возможно, еще до того, как он встретил ее. Хотя мы все еще были женаты и иногда жили под одной крышей, мы уже давно разошлись, и расстояние между нами оказалось слишком разрушительным. Я поступила так же, как и в случае с Джимми, но на этот раз у меня были более веские аргументы в пользу своего неблаговидного решения. Я двигалась вперед, потому что знала, что так я точно не отступлю. Близость с другим человеком позволила мне благополучно миновать точку невозврата.

Фиш уже был так далеко позади. Однажды ночью, за несколько месяцев до этого, мы поговорили по душам о том, есть ли у нас шанс остаться вместе. В какой-то момент Фиш отметил то, что мы крайне расходимся во взглядах на этот вопрос. Я была против любых наркотиков, даже против того, чтобы иногда курить травку. Он сказал, что моим стандартам трудно соответствовать.

– Я просто не понимаю, – сказала я. – Я не изменилась. Ты знал, что я такая, с того дня, как мы познакомились. Зачем ты сделал мне предложение?

– Наверное, – сказал Фиш, улыбнувшись и пожав плечами, – я думал, что ты меня исправишь.

От его слов у меня возникло ощущение, что меня обманули. Я вступала в наш брак не для того, чтобы менять его, и я не знала, что он в этом нуждается. Тем более я уже знала, что перемены не происходят с теми, кто их не хочет.

Как гласит буддистская поговорка: «После просветления – стирка». И у нас с Фишем было много последнего. Мы зарегистрировали бизнес под названием C.A.R. Services еще до свадьбы, и поскольку мы создавали компанию совместными усилиями, корпоративные акции мы разделили пополам. Пришлось придумать, как отвадить его от работы в мастерской, хотя по закону он имел такое же право там находиться, как и я. Поскольку я контролировала финансы, мы с ним договорились, что он продолжит получать зарплату в полном объеме и все доходы только при условии, что он не будет появляться на работе.

Я наняла адвоката, чтобы начать бракоразводный процесс. Фиш полностью съехал из нашего дома. Он не появлялся в мастерской, и наше общение снова стало не таким взрывоопасным. Мы даже вместе проконсультировались с адвокатом, чтобы понять, что делать с бизнесом, который все еще был небольшим, но сильным. Учитывая обстоятельства, управлять им совместно было невозможно. Адвокат посоветовал либо продать компанию, либо чтобы один из нас выкупил долю у другого. Мы договорились встретиться снова через месяц. Я продолжала руководить мастерской, но начала искать другие варианты трудоустройства.

Перед нашей следующей встречей с корпоративным адвокатом Фиш созвал собрание в мастерской в нерабочее время, чтобы поговорить со мной и всеми нашими сотрудниками вместе. Охваченные тревогой, мы все расселись на диванах и стульях в зале ожидания. Фиш принялся объяснять, как он собирается выдавить меня из компании и возглавить ее. Очевидно, он не обратил особого внимания на то, что значит быть зарегистрированным в качестве равноправного акционера – он не мог просто так выгнать меня.

Все, включая меня, просто сидели несколько минут и слушали его. Затем Грег встал, сделал размеренный вдох и сказал:

– Я не собираюсь оставаться здесь и смотреть, как ты превращаешь это место в пепел. Я за Карин. Я пойду туда, куда пойдет она. Мы попросили ее внести некоторые изменения и быть здесь, и она это сделала. Она снова сделала эту мастерскую хорошим местом для работы. Просто я больше тебе не доверяю. Я доверяю ей.

Один за другим сотрудники заявляли о своей вере в меня и о разочаровании в моем деловом партнере. Фиш сидел и слушал, потрясенный. У меня челюсть отвисла еще больше, чем у него.

Наконец Фиш встал, назвал их всех дураками и вышел.

Встреча была окончена.

Я пробормотала, «Спасибо, ребята», когда сотрудники расходились. Все еще пребывая в шоке, я вернулась в свой кабинет и рухнула в кресло, чтобы собраться с мыслями. Может быть, мне и не нужно уходить. Может, мне и правда выкупить долю Фиша? Мне всерьез не приходило в голову самой владеть мастерской. Я просто пыталась сохранить рабочие места для всех и поддерживать все в рабочем состоянии, пока адвокат не скажет, что делать дальше. Но когда я сидела, уставившись на бумаги на столе, которые наверняка были пустыми, мне пришло в голову, что это было мое решение. Я уже сама управляла мастерской, и мне это нравилось.

Затем вошел Фиш – призрак человека, с которым я стояла у алтаря, лишь тень того человека, который заступился за меня в Южной Дакоте. Он посмотрел на меня с крайним презрением.

– Мои клиенты никогда не останутся с тобой, – сказал он. – Это мужское дело. Ты никогда не сможешь управлять бизнесом самостоятельно. Ты всего лишь женщина.

Я знала, что мои сотрудники могут легко заполнить форму W-4 в другой мастерской по соседству, надеть новую униформу и рассчитывать на зарплату – и они тоже это знали. И я легко могла бы сделать то же самое. Но то, как Фиш произнес слово «женщина», мотивировало меня – я услышала отголоски папиной интонации, когда он разговаривал с мамой. Билли, ты без меня – ничто…

Я не горела желанием пробиваться в индустрию, где доминируют мужчины, в качестве единственной владелицы бизнеса. Но мне было интересно узнать, смогу ли я это сделать. Я думала о старшем брате, о том, какой совет он бы мне дал. Риски были велики. Но я был готова и действовала осторожно. Мне показалось, что Крис сказал бы, что «легкость – это скучно», и я решилась.

Глава 12

В моей семье к деньгам всегда относились как к чему-то особенному. Деньги – это власть, это лояльность, это рычаг воздействия. Это была прописная истина, которую Крис рано усвоил. Однажды летом, когда он приехал домой из колледжа и работал в пиццерии Domino’s Pizza – скорее чтобы не сидеть дома, чем ради денег, – Шелли приехала к нам в гости на несколько дней. Несмотря на неприятную историю ее отношений с моими родителями, у нее была серьезная причина для визита: она отчаянно хотела поступить в колледж, но не могла себе этого позволить, а мама и папа предложили оплатить учебу.

– Не бери деньги, – предупредил ее Крис. – За этим последуют условия – всегда появляются какие-то условия. Если ты возьмешь у них деньги, то будешь чувствовать себя обязанной им до конца своей жизни, потому что они заставят тебя так себя чувствовать. Ты этого хочешь? Иди учиться, но поищи другой способ оплаты.

Шелли выслушала Криса – он был настолько непреклонен, она не могла отрицать, что в его словах есть логика. И все же у нее не было наследства от Эви, как у нас. Без помощи мамы и папы она бы не справилась. Поэтому она приняла деньги. В конце концов, Крис оказался прав. Их требования оказались слишком суровыми, и Шелли не окончила колледж.

Тем не менее спустя годы она приняла подарок в виде поездки во Францию, как и я, как и Шона, и Стейси. «Пожалуйста, приезжай, – сказал папа, когда приглашал меня. – Ты и сестры. Мы с мамой хотим побаловать вас этой поездкой – это пойдет на пользу всем нам».

Мы с сестрами все обсудили. Есть ли здесь какой-то подвох? Стоит ли ехать? Действительно ли это была заявка на семейную связь, на близость? Если да, то отказаться от такого щедрого предложения? Зачем я потратила столько сил на их защиту, если не для того, чтобы использовать любую возможность сохранить и улучшить наши отношения?

В конце концов мы все приняли приглашение. Мы прекрасно провели время, путешествуя по Французской Ривьере, наслаждаясь местными деликатесами и исторической архитектурой. Мы нежились под солнцем на пляжах с видом на Средиземное море. Мы прогуливались по деревням и их причудливым магазинчикам, где продавались изысканные сыры и прекрасные произведения искусства. Разговоры остались легкими и безопасными. Подобное времяпрепровождение с мамой и папой убедило нас в том, что между нами по-прежнему существует глубокая связь, способная выдержать любые испытания.

Но вскоре после возвращения в Штаты все снова вернулось на круги своя. Папа позвонил по отдельности каждой дочери и сказал, что, похоже, у него нет другого выбора, кроме как уйти от мамы. Доводы его варьировались от бесчувственных до смешных, включая собственную диагностику ее душевного состояния, достаточную для подтверждения того, что у нее биполярное расстройство и что он не может оставаться в таких сложных отношениях. Он нажаловался, что она говорила гадости о каждой из нас, и напомнил об обидных поступках, которые она совершала в прошлом. Он пытался настроить нас против Билли, и, несмотря на то что мои сестры были не в лучших отношениях с мамой, мы все думали, что он обходится с ней несправедливо. Мы понимали, что он готовит почву для того, чтобы ее очернить, что, скорее всего, означало, что она пригрозила изобличить его в чем-то. Мне это напомнило, как родители утверждали, что мои старшие братья и сестры принимают наркотики: не верьте им – они под кайфом и сошли с ума. Любая надежда на светлое будущее снова разрушалась.

Я знала, насколько опасно принимать слова родителей за чистую монету, как это делали Шелли и Крис, но я все еще пыталась принять нечто большее, чем просто их финансовые советы. Родители гордились моими достижениями и постоянно хвастались ими. Папа почти каждый день ходил по городу в футболках C.A.R. Services. Мне нужна была помощь, чтобы выкупить долю бизнеса у Фиша, и я была настороже, но все же прислушалась к маме, когда она однажды позвонила и предложила план. Она предложила, чтобы они с отцом одолжили мне денег. Я могла расплатиться с ними прибылью от деятельности мастерской, продажей дома, который построили мы с Фишем, и своей долей гонорара, который Джон договорился выплатить нашей семье за право публикации отрывков из писем, дневников и других документов, написанных Крисом во время путешествий. Я приняла это предложение и быстро с ними расплатилась.

Однако вскоре на работе как минимум раз в неделю начала разворачиваться одна и та же трагикомичная сцена.

– А вот и они! – предупреждал тот, кто замечал их первым, когда на нашу парковку въезжал «Кадиллак» Уолта и Билли. Машина резко останавливалась, обе передние двери сразу же распахивались, и мои родители пытались избить друг друга, не успев выйти. Они напоминали маленьких детей, которые пытаются первыми наябедничать друг на друга, а я оказывалась судьей.

Начиналось все с одного и того же, оставалось только гендерные окончания заменить в зависимости от того, кто первым меня настигнет. «Карин! Знаешь, что только что сделал(—а) твоя мать/отец?» И так продолжалось больше двадцати лет.

– Сколько раз я должна повторить? – ругала их я. – Нельзя так делать. Здесь люди делом заняты – я занята.

– О, правда? Правда, что ли? Думаешь, ты сама этого добилась? После всего, что мы для тебя сделали, ты не хочешь помочь нам в ответ?

– Говорите потише, – просила я, пытаясь сдержать сцену в рамках приличия. – Вам двоим не нужна помощь. Именно поэтому вы начинаете одну и ту же борьбу снова и снова. Вам на самом деле нравится страдать. Мне вот не нравится. Пожалуйста, уходите.

В итоге они уходили, но не раньше, чем утихнет истерика. Затем я извинялась перед сотрудниками и клиентами, оказавшимися на линии огня. К счастью, родители в это время часто уезжали из города и просто оставляли телефонные сообщения. И я, чувствуя свой долг, всегда перезванивала.

Я была благодарна им за щедрость и поддержку, но из-за того, что они постоянно об этом напоминали, я жалела об оказанной ими услуге. Мне уже казалось, что они предложили помощь просто для того, чтобы держать меня в нужном им состоянии – постоянного долга перед ними. Я усердно работала, чтобы заработать собственные деньги, и была полна решимости не утонуть в меркантильности, о чем предупреждал меня Крис.

Я вспомнила, как родители купили роскошный трейлер Airstream, когда мы с Крисом были подростками и бизнес родителей пошел в гору. На смену простым походам в Шенандоа пришли поездки на природу. Мы преодолевали большее расстояние на шинах по асфальту, чем в сапогах по грязи. Мы ездили к родственникам вместо изучения лесных троп. Мы останавливались в ухоженных курортных кемпингах в местах отдыха по всей стране. Крис ворчал, что мы упускаем самое лучшее, проезжая мимо, а не идем пешком. Как только мы выезжали на длинное шоссе, родители могли вернуться к вопросу о недавнем предмете спора. Когда мы наконец устраивались на ночлег и из духовки появлялся вкусный горячий мамин ужин, Крис не мог не вспомнить о том, насколько вкуснее получается еда на костре и что спальный мешок и палатка после долгого похода приносят гораздо больше удовольствия, чем наши мягкие койки на заднем сиденье Airstream после долгой дороги. Родители считали его замечания проявлением неблагодарности и невоспитанности, из-за того что они столько трудились, чтобы обеспечить нас самым приятным, по их мнению, в жизни.

До того как я достаточно повзрослела, чтобы осознать, как это сделал Крис, что чем роскошнее мы жили, тем больше было ссор, я молча соглашалась с родителями. Я скучала только по природе на фоне наших прошлых приключений, когда погода и все остальные условия были идеальными. Мне казалось, что Крис сошел с ума, предпочтя палатку кемперу с климат-контролем, спальник – матрасу, дерево – настоящему туалету со смывом, а полусырые бутерброды с консервированной ветчиной и сыром – маминой сочной запеканке из окорока со свежеиспеченными булочками и теплыми пирожными с помадкой на десерт. У нас даже был и телевизор и игровые приставки ColecoVision с Atari. Но Крис жаловался, что свет из кемпинга мешает видеть звезды, что шум отпугивает оленей и, когда он не пытался побить собственный рекорд, что моя одержимость Pac-Man мешает ему читать.

Вскоре после того как Крис уехал из Атланты, он поджег оставшиеся у него деньги, что, по-видимому, стало церемониальной жертвой после того, как он бросил «Датсун», – он даже задокументировал это на фотографиях и в дневнике, настолько важным и символичным был для него этот поступок. Конечно, позже ему пришлось снова зарабатывать деньги, чтобы есть и выживать, но я с легкостью поняла его сложные отношения с деньгами и имуществом. Как и Крис, я решила больше никогда не принимать помощь от родителей.

На двадцать шестой день рождения мои сотрудники подарили мне маленький торт, несколько воздушных шариков и открытку с надписью:

С днем рождения великого босса – и всех нас, жалких, бесцельных душ, блуждающих с тобой по долине проклятых… но хватит о работе.

Мы через многое прошли вместе. Изменения в бизнесе, хотя и к лучшему, стали финансовым стрессом для всех нас, что привело к корректировкам и в личной жизни. Когда я выкупила C.A.R. Services у Фиша, то питалась в основном продуктами на развес с продуктовых складов и обходилась без такой роскоши, как кабельное телевидение, посещение парикмахерской и билеты на джазовые концерты, которыми я когда-то регулярно наслаждалась. Зато было много шансов снять напряжение смехом.

Однажды в мастерскую зашел сотрудник-новобранец от местного поставщика запчастей. Между стойкой администратора Синди и моим кабинетом было раздвижное стеклянное окно, и мы обе видели, как он жизнерадостно вошел в дверь.

– Привет! – приветствовал он Синди с улыбкой.

– Привет, – ответила она. – Добро пожаловать в C.A.R. Services. Чем я могу помочь?

– Ну, я новый торговый представитель Primary Products в городе, – продолжил он, выкладывая детали подвески на прилавок. – У нас на складе появилась новая линейка Monroe. Могу я поговорить с владельцем?

Синди взглянула на меня, и я кивнула головой.

– Конечно. Без проблем. – Она направила его ко мне взмахом руки: – Первая дверь справа от вас.

Я встала, чтобы поприветствовать мужчину, когда он вошел в мой большой Г-образный офис.

– Привет, я Карин.

– Привет! – ответил он. – А хозяин на месте?

– Я хозяйка. Что я могу для вас сделать?

Он заглянул за угол:

– Ваш муж где-нибудь поблизости?

– Нет. – Я сделала паузу и улыбнулась: – Я не замужем. Могу я вам чем-нибудь помочь?

– О, я понял. Хорошо. Ваш отец здесь?

Вытянутая правая рука присоединилась к своей напарнице в сгибе, я закусила язык и поджала губы. Я слышала, как Синди изо всех сил старалась не выплюнуть макароны, разогретые на обед, и как она хлопнула рукой по столешнице.

– Нет, – резко сказала я. – Я единственная владелица. Итак, что я могу для вас сделать?

– Ой. Извините. – Он попытался реабилитироваться. В итоге он закопался еще глубже: – Я пришел поговорить об автозапчастях. Может, мне лучше поговорить с одним из парней в подсобке.

Я посмотрела на Синди, которая теперь крепко зажимала рот обеими руками, а в ее широких, смеющихся глазах читались те же вопросы, что я задавала себе. Этот парень серьезно? Он правда только что это сказал?

Я вновь посмотрела на бедного засранца.

– Простите, но вы, кажется, не совсем поняли, – сказала я медленно. – Давайте я попробую объяснить еще раз. Я принимаю решения о закупках для мастерской. Я плачу за запчасти, которые вы хотите нам продать.

На мгновение он уставился на меня пустым взглядом, а затем стал открывать одну из коробок, которые держал в руках.

– Вау, – остановила я его. – Вы правда хотите попытаться продать мне амортизаторы и распорки прямо сейчас?

– Ой… Эм, – заикаясь, произнес он. – Наверное, нет.

– Как насчет того, чтобы заглянуть в другой раз? – предложила я. – И когда я представлюсь как владелица мастерской, вы пожмете мне руку и мы продвинемся дальше.

Он ушел, поджав хвост. Мы с Синди любили пересказывать эту историю технарям ради смеха, но в то же время она служила показательным примером, и это был лишь один из многих подобных курьезов. Мне стало ясно, что нужно превратить в преимущество то, что Фиш считал недостатком, если я хочу добиться успеха.

Одинокая владелица автомастерской – это нечто уникальное в своей сфере, привлекающее внимание людей. Просто нужно было заработать себе место в этом бизнесе. Каждое утро по дороге на работу я стояла на светофоре, наблюдая за разнообразием автомобилей, проезжающих мимо во всех направлениях: красочное сочетание металла, стекловолокна и пластика всех форм; большие и маленькие, новые и старые; спортивные автомобили, седаны, грузовики, семейные фургоны – гарантия, что работы хватит, если все делать правильно.

И мы делали. В графике неизменно было полно заказов, и все новые заказы поступали по рекомендациям. Я прекрасно обходилась без Фиша – на самом деле все шло даже лучше, чем просто отлично. Я была на высоте.

Я обожала свою независимость. Впервые в жизни я почувствовала себя полностью уверенной в себе.

Нервный срыв и слезы клиента в зале ожидания C.A.R. Services – вот что случалось нечасто. Но когда я сидела за стойкой регистрации и печатала счет, одетая в футболку с улыбающейся машиной, танцующей над нашим слоганом: «Мы делаем вас и вашу машину счастливыми», – я заметила, что Пэм Штольц вот-вот посыпется. Она ждала, пока мы завершим техосмотр ее «Тойоты Камри». Пэм долгие годы была нашей клиенткой и она не из тех, кого я бы назвала эмоциональным человеком, когда дело касается техобслуживания.

– Эй, Пэм? Тебе ведь уже сказали, что машина прошла проверку? – спросила я со своего места.

– Что? – тихо ответила она. – А… да, спасибо.

Ее взгляд на мгновение задержался на моем обеспокоенном выражении лица, но затем вернулся к книге, лежащей на коленях, «Тайное искусство доктора Сьюза» – не такое уж и трогательное чтиво.

– Извини, что вмешиваюсь, – продолжила я, – но с тобой все в порядке? С Майком и детьми все хорошо?

Она снова подняла глаза, лицо залилось румянцем.

– Прости, пожалуйста, – сказала она и сняла суперобложку с книги. – Я начала читать эту книгу несколько дней назад. Я знала, что мы с тобой встретимся, и не хотела ее приносить, но я просто не смогла оторваться.

В ее руках оказалось теперь уже обнаженное издание «В диких условиях». На ее лице было то же выражение, которое я впервые увидела на лице руководителя хора в ту ночь, когда узнала о смерти Криса.

Книга «В диких условиях» исчезла с полок магазинов с такой скоростью, которой никто не ожидал. Если не считать наших долгих бесед с Джоном Кракауэром, я почти ничего и никому не рассказывала об этой истории и моем отношении к ней. Каждый раз, когда клиенты выясняли, что сестра главного героя на самом деле та самая Карин, к которой они приехали на своей машине, им казалось, что такого просто не может быть.

Я была озадачена тем, какое внимание привлекла история Криса, причем у такого множества людей. И по мере роста интереса росло и количество вопросов, причем в геометрической прогрессии. Статья, которую Джон написал о Крисе для Outside – «Смерть невиновного», – принесла больше писем, чем любая другая за всю историю журнала, и теперь книга доказала, что обладает такой же мощной притягательной силой. Многие восхищались Крисом за его мужество и вдохновлялись его возвышенными принципами, его милосердием, его готовностью отказаться от материальных благ, чтобы следовать по истинному, по его мнению, пути к непорочному существованию. Другие считали его идиотом и осуждали за тупое, безрассудное, на их взгляд, поведение. Некоторые просто считали, что он психически неуравновешен и ушел в пустыню без намерения когда-либо вернуться.

Крис не интересовался чужим мнением, поэтому и я решила не беспокоиться о негативных суждениях и по большей части сдержала данное себе обещание. Но когда критики заявили, что его исчезновение было не более чем невероятно эгоистичным актом жестокости по отношению к родителям, я приняла это к сведению. «Какому сыну бы захотелось причинить своим родителям и родным такую непроходящую и невыносимую боль?» – написал один из читателей Outside. Другой написал: «…Хоть я и сочувствую его родителям, его мне совсем не жалко».

Родители упивались сочувствием. Они привязались к тем, кто говорил что-то вроде: «Мой сын тоже был эгоистом. Как жаль, что ваш не дожил до того времени, чтобы перерасти подростковое бунтарство». Они по-прежнему не чувствовали ни ответственности, ни причастности к тому, что произошло. Когда люди спрашивали их, почему Крис так злился на них, они просто вздыхали и говорили: «Ну, как написал Джон, “дети порой становятся суровыми судьями своих родителей”».

Я не знала, правильно ли я поступила, не позволив Джону написать всю правду о том, почему Крис так бесцеремонно ушел. Но, с другой стороны, я не считала, что кто-то за пределами семьи должен был знать подробности – семья и так все знала. К тому же мне казалось, что Крис хотел бы, чтобы родители имели возможность доказать, что он умер не напрасно. Но из-за всей этой критики и вопросов «Почему?», крутившихся вокруг меня, было трудно не кричать с крыш о реальных причинах, по которым Крис ушел именно так. Я хотела объяснить, что уйти в дикую природу было далеко не безумием. Это был самый разумный поступок, который он мог совершить.

Крис точно знал, каких эмоциональных демонов ему необходимо убить. Он не понаслышке знал, как часто люди ставят собственные нужды выше чужих, и не собирался поступать так сам. Он любил людей и не собирался становиться отшельником до конца своих дней. Но ему нужно было немного времени и свободы, чтобы исцелиться, прежде чем он сможет сблизиться с кем-то еще. Мне кажется, что он подошел бы к роли мужа и отца с присущим ему стремлением к совершенству. Он был достаточно дисциплинирован и решителен, чтобы сделать все необходимое и добраться до места, где он сможет снова открыться. Слишком многие использовали клише о том, что он искал себя, но Крис точно знал, кто он. Полагаю, что в конечном счете он хотел найти место в обществе, в которое он мог вписываться, оставаясь верным этому знанию.

Пока книга «В диких условиях» занимала верхние строчки многочисленных списков бестселлеров, родители стали чаще говорить об истории нашей семьи, но они всегда представляли все так, будто Уолт развелся с Марсией до того, как вступил в связь с Билли, устранив тем самым стержень неблагополучия. Они то и дело говорили, что понятия не имеют, почему Крис ушел или почему он был так зол на них. Они изображали из себя жертв, усердно трудящихся в религиозных миссиях и благотворительных организациях, чтобы почтить память своего сына, несмотря на ужасную боль, которую он им причинил.

Я высказывала им наедине за каждое нарушение. Я говорила, что братья и сестры Криса не будут спокойно смотреть на такое неуважение. Я предупредила, что их занавес упадет, а вместе с ним и все остальные, если они заведут семью слишком далеко. Папа выпучивал глаза, потом цитировал Библию и заповедь о почитании матери и отца. Мама пыталась приравнять их положение к моему.

– О Карин, – говорила она. – Разве это не ты придумываешь что угодно, лишь бы защитить свой собственный имидж? Знаешь, он ведь и тебя бросил.

Но мне было лучше знать. Пусть даже наши с Крисом пути сильно отличались и редко пересекались, у нас была общая эмоциональная параллель. Я понимала, почему наше детство так сильно повлияло на него, но он всегда был настолько силен в моих глазах, что я даже не ожидала такого. Возможно, при всех способностях, в которых мой брат превосходил меня, я превосходила его в одном – в жизнестойкости.

Годы шли, я непрерывно работала в мастерской и старалась держать родителей на безопасном расстоянии. Еще я старалась больше общаться с братьями и сестрами. В последние годы было слишком легко пренебрегать этими отношениями. Вне работы это были люди, которые понимали меня, единственные, кто вызывал у меня чувство принадлежности к чему-то большему, чем я сама, к чему-то, что я так или иначе выполнила.

Однажды летним днем я приехала в гости к Шоне в Денвер. Ее шестилетняя дочь Хантер смастерила и повесила вдоль железных перил на крыльце красочный баннер с надписью: «Добро пожаловать, тетя Карин!» С заднего двора доносился гул разговоров, и когда я подошла, то смогла различить тенора и альты почти всех моих братьев и сестер и их родственников. Я не ездила в Колорадо по каким-то особым семейным поводам, и когда я завернула за угол и увидела больше всего братьев и сестер, собравшихся после поминок Криса, я поняла, что я и есть этот повод. Меня это тронуло до глубины души.

Каждый нашел время в своем напряженном графике, чтобы все собрались вместе на импровизированный прием, – стае из Денвера не обязательно все делать с особым уведомлением или формальным планированием. Мои сестры, в частности, очень хотели поговорить о новом мужчине в моей жизни. За годы после развода с Фишем я старалась воздерживаться от серьезных отношений, но Шона и Шелли по моим периодическим телефонным звонкам догадались, что этот мужчина – другой. И так оно и было.

Роберт был не в моем вкусе. Несмотря на достойные навыки в области автомеханики, он, будучи самозанятым каменщиком, никогда не работал в автомобильной отрасли. К тому же он был моим первым блондином. У него тоже было романтическое чувство юмора, которое казалось мне неотразимым. Вскоре после того, как мы начали встречаться, он прислал мне свое «резюме», чтобы я передала его отцу. Помимо указания веса, роста, профессии, образования и рекомендаций (одной из которых была его мама), в «резюме» говорилось о его «текущих намерениях» – «встречаться с Карин Маккэндлесс. Я выяснил, что она необыкновенная женщина, очень независимая. Надеюсь, она поделится со мной своим свободным временем… Если у кого-нибудь возникнет желание обсудить этот вопрос, со мной можно связаться по следующим телефонам».

Я определенно была влюблена, но не решалась загадывать далеко наперед. Я уже призналась Роберту, что не собираюсь больше выходить замуж, хоть я и уверена, что смогу посвятить ему всю оставшуюся жизнь.

Пока солнце опускалось на западе, а Марсия играла с детьми, мы с братьями и сестрами собрались на крыльце. Мы лежали в удобных креслах и разговаривали о работе, хобби и игре «Бронкос» против «Редскинс». Разговоры тех, у кого уже были дети, неизбежно приводили к шуткам о различных неловкостях, которые мы все либо устраивали, либо наживали в юности. И точно так же, как и всегда, обсуждение неизбежно доходило до «шоу».

«Шоу» тоже были в Денвере во время этой поездки, они остановились в элитной квартире, которую купили несколькими годами ранее. Мои родители знали, что я проведу день у Шоны. Кроме того, они знали, что их не пригласили. Я планировала поужинать и остаться на ночь у Шоны, зная, что так будет проще, чем отказываться от приглашения.

Я начала рассказывать, чем Уолт и Билли занимались в Вирджинии, и мы все шутили про их эксцентричность. Я вспомнила об их навязчивом желании возвращаться после поездок и видеть искрящийся от чистоты унитаз. Прежде чем вернуться из поездки, они звонили мне и просили зайти к ним домой и «пробежаться ершиком» в туалетах, чтобы им не пришлось смотреть уродливое кольцо. Шона рассмеялась, потому что когда-то давным-давно она была «держателем ершика» в Денвере. Мы все согласились, что хуже всего «тыкать медведя» – так мы называли свои ответы на очередное послание отца по электронной почте. Мы подсчитывали, кого он чаще всего вычеркивал из завещания. Я была почти уверена, что это я, но Сэм привел убедительный аргумент, что лидером все-таки был он. Еще мы серьезно поговорили обо всем, что нам еще предстояло обсудить вместе лично: например, почему Крис уехал, чем он поделился со мной о тайнах нашего детства. Я говорила о лжи и манипуляциях, насилии и издевательствах. Я признала, что все они в детстве пережили то же самое. Я отметила стремление их матери положить конец всему этому, а также ту боль, которую принесло всем нам принятие со стороны моей матери. Я рассказала о том, как Крис пытался спасти отношения с мамой и папой, написав длинное эмоциональное письмо, и об их отказе, из-за которого он ушел так, как ушел. Мы говорили о фильме «В диких условиях», успех которого показался им таким же нереальным, как и мне. Мы все были расстроены тем, что мама и папа создают у людей неправильное впечатление о Крисе.

Окруженная теплом и поддержкой братьев и сестер, я не хотела ехать к родителям и вслух размышляла о различных предлогах, которые можно было бы использовать, чтобы остаться у Шоны. Слишком устала? Это бы не сработало, их квартира находилась всего в десяти минутах езды. Слишком много выпила, чтобы садиться за руль? Мы решили, что здесь два главных недостатка. Во-первых, все знали, что я редко пью, а если и позволяю себе иногда выпить, то никогда не перебираю. Во-вторых, они ведь могут настоять на том, чтобы приехать и забрать меня? Это был бы самый нежелательный, но очень вероятный результат моих попыток уйти от обязательств.

– Я даже немного удивлен, что ты наконец-то такое говоришь, – сказал Сэм, задумчиво глядя на меня. – Я, честно говоря, волновался, что ты приедешь и будешь их рупором – попытаешься убедить всех нас дать им еще один шанс.

Я глубоко вздохнула:

– Наверное, я просто устала бороться за мир во время бесконечной войны.

Все мои братья и сестры прошли этот путь до меня. Некоторые из них полностью порвали с моими родителями, другие поддерживали с ними периодические контакты, в лучшем случае натянутые. Шелли, Шона и Стейси почти не виделись с ними после поездки во Францию. Но все они понимали, что я должна принять решение сама, на своих условиях и в своем темпе. Несмотря на то что они всегда были готовы обсудить то, что мне нужно, пока я осторожно продвигалась по собственному минному полю испытаний и невзгод в отношениях с родителями. Но никто из них никогда не пытался препятствовать сохранению наших с ними отношений.

Я приехала в квартиру к родителям и застала отца в приподнятом настроении. Он стоял на кухне, готовил ужин из четырех блюд, одетый в новый поварской халат. Черные с проседью волосы он собрал сзади в короткий конский хвост. Мы с папой пошутили над его кулинарным эго. Он попросил на свой день рождения настоящий поварской халат с вышитой надписью: «Величайший шеф-повар в мире». Я, в свою очередь, заказала ему повседневный фартук с выглаженной надписью: «Мне кажется, что я величайший шеф-повар в мире!» Он надевал его, когда был в хорошем настроении, чтобы сделать забавное фото – например, во время приготовления цыпленка на гриле, – но не перед тем, как приготовить впечатляющее блюдо, которое нам предстояло разделить в тот же вечер. В последнее время он придерживался здорового образа жизни – на этот раз рыба, – и запах пронизывал воздух.

– Посмотри, что Хантер сделала для меня. Разве это не мило? – сказала я, подходя и расправляя плакат на кухонной столешнице.

– Ого! Здорово! – соглашался папа, не поднимая глаз от напряженного действия, происходящего на плите.

Мама взглянула на плакат и быстро отвела взгляд, но закатила глаза, когда повернулась лицом. Один взгляд на пустые винные бутылки на столе выдал, чем она занималась, пока я была в гостях.

Не успела я снять сумочку с плеча, как она проплыла мимо меня, подняв одну руку вверх, словно дирижируя симфонией, которую могла слышать только она. «Карин, пойдем со мной».

Она привела меня в их спальню и показала мне красивую и очень большую панорамную картину с изображением лошадей на заснеженном поле. «Видишь это, Карин? Видишь? Мы с отцом купили ее в галерее в Юте. Она стоила восемьсот долларов». Затем она показала еще два произведения искусства и сказала, сколько они стоят. Она провела алкогольную экскурсию по каждой комнате, рассказывая о каждом предмете, который стоял на полке или висел на стене, о том, куда они ездили, где его нашли и сколько он стоил. Я всегда обожала мамино пристрастие к выгодным покупкам – она никогда не стеснялась объявить, что то великолепное платье, которое на ней надето, она нашла в комиссионном магазине, – но сегодня настроение было другое. Я узнала огромную хрустальную чашу из дома в Аннандейле – подношение мира, которое папа привез домой из Германии, чтобы избежать угрозы развода во время печально известного происшествия с Шелли. Мама снова напомнила, насколько все это ценно и что однажды я это унаследую. Я осознала, что она показывает мне все, что может предложить.

Папа позвал нас на ужин. Мы сидели за столом, передавали друг другу тушеную рыбу, овощи и рис на пару, изысканную зелень с неизменно восхитительной папиной домашней заправкой, как вдруг мне стало холодно. Я хотела оказаться дома у Шоны, с более теплой атмосферой и не такой специфической едой. Папа намекнул на комплименты по поводу специй, использованных при приготовлении филе голубого тунца. Мама взволнованно спросила, как у меня дела в мастерской и в отношениях с Робертом. Они не задали ни единого вопроса о братьях и сестрах или о своих внуках.

Мои родители даже подумать не смели, что они находятся всего в десяти минутах от самой большой награды, на которую только можно надеяться.

Я посмотрела в усталые мамины глаза, на приметы возраста, которые начали проступать на подбородке. Она каждый день боролась с переменчивым темпераментом отца и со своей постоянной, едва скрываемой горечью. Мне хотелось взять ее за руку и вывести из этой роскошной клетки. Но я напомнила себе, как и много раз прежде, что она сама решила остаться. Марсия ушла. На это ушли годы, было трудно, но Марсия ушла навсегда, и ее детям от этого стало лучше. Мама выбрала то, что, по ее мнению, было выгоднее, позволив причинять вред детям в обмен на более комфортную жизнь… пока она сама не стала абьюзером.

Часть 3. Безусловная любовь

Недаром он говорил, что в жизни есть только одно несомненное счастье – жить для другого.

Лев Толстой,

Семейное счастие, отрывок, выделенный Крисом

О, как хочется иногда из бездарно-возвышенного, беспросветного человеческого словоговорения в кажущееся безмолвие природы, в каторжное беззвучие долгого, упорного труда, в бессловесность крепкого сна, истинной музыки и немеющего от полноты души тихого сердечного прикосновения!

Борис Пастернак,

Доктор Живаго, отрывок, выделенный Крисом

Глава 13

В наше с Робертом первое совместное рождественское утро под елкой меня ждал очень большой и тяжелый подарок, завернутый в мешанину из несочетающихся клочков бумаги и скотча, чего и следовало ожидать от человека, работающего на стройке. Это был новый набор инструментов – как раз то, что мне было нужно. Пока я с восторгом открывала выдвижные ящики, осматривая новое пристанище для своих отверток и наборов трещоточных ключей, по гладкому холодному металлу скользнула маленькая красная бархатная коробочка. Я отскочила, выпустив из руки ящик. Затем посмотрела на Роберта.

– Что это было? – спросил он, даже не пытаясь изобразить удивление.

– Я не знаю, – ответила я. – А что это было?

– Наверное, инспектор по качеству просмотрел, – продолжил он с улыбкой. – Лучше посмотри, есть ли какая-то проблема.

Примерно на пятом свидании мы с Робертом долго гуляли по пляжу, и я попыталась отговорить его от дальнейших встреч со мной. Как бы мне ни нравилось проводить с ним время, я нервничала из-за того, что у меня появляются к нему чувства. Он уже и сам понимал, что я влюбляюсь, и вежливо поддразнивал меня, когда я доказывала, почему мне не стоит влюбляться. К двадцати восьми годам у меня уже было два неудачных брака, и я не раз давала понять, что мне этих двух браков достаточно. Я наслаждалась своей независимостью, была финансово обеспечена и управляла успешным бизнесом, у меня была новая квартира и пара собак вместо детей – я могла потерять слишком много в драме серьезных отношений.

Но мои аргументы звучали недостаточно убедительно и для него, и для меня. На следующей неделе ко мне в мастерскую доставили букет, усыпанный ароматными цветами голубых и белых гиацинтов. Роберт даже приложил открытку:

Гиацинты символизируют искренность и постоянство любви. Я тоже был женат. Из этого жизненного урока, а также из опыта работы каменщиком я многое узнал о стенах. Те, что возвышаются вокруг твоего сердца, были построены дилетантами. Я намерен их снести.

Очевидно, он выбрал рождественское утро для проведения крупного мероприятия по сносу. Когда я медленно открыла плотно закрытую крышку маленькой красной коробочки, Роберт опустился на одно колено. Кольцо Solitaire с бриллиантом сверкало на атласной подкладке. Я с уверенностью ответила бы «да», если бы он когда-нибудь спросил. Он хотел обязательств, и я тоже. Он понимал мои страхи, а я понимала его. У нас были идеальные отношения. Мы делали друг друга безумно счастливыми, испытывали невероятную страсть, уважали независимость друг друга и ограничения, связанные с работой на себя. Еще нам было весело вместе торчать дома в ненастные выходные и ездить на все гонки NASCAR и игры НХЛ, которые только могли вписаться в наше расписание.

Я приняла кольцо при условии, что мы никогда не поженимся. Он понимал, почему я этого хочу, и не особо думал о формальностях. Он просто хотел остаться вместе навсегда, как и я. Я решила, что так у нас будет больше шансов достичь этой цели, если мы останемся вечно помолвленными.

Следующие два года мы с Робертом не расставались. Хоть мы и жили раздельно, но всегда были вместе то в одном, то в другом доме. Дела у нас обоих шли в гору. Мой бизнес рос с такой скоростью, что мне снова понадобилось увеличивать пространство. Именно Роберт первым заметил вывеску «Сдается в аренду» на том месте, где впоследствии появится новый офис C.A.R. Services. Помещение было в два раза больше, а стоило почти столько же, однако требовало больших доработок, чтобы привести его в соответствие со стандартами, которых ожидают мои клиенты. Роберт разработал архитектурный план, я залезла в свои сбережения, и ремонт начался. И снова меня вдохновило то, как сплотились мои сотрудники. Весь день мы упорно трудились в нашем старом помещении, а затем поехали в новое на вторую смену, причем Роберт и многие его сотрудники пришли помочь.

Синди и Грег перешли на руководящие должности в других местах. Мой новый ведущий главный механик Рон был мне как старший брат, и ему не нравились парни, с которыми я встречалась, – пока не появился Роберт, и они быстро подружились. Ребята подняли в мастерской много шума и пыли, когда переделывали ремонтные площадки. Мы с секретаршей Мисси и ее родителями, а также женой Рона, Сьюзан, уложили новое напольное покрытие, убрались и заново украсили офисы и зал ожидания. Через две недели все было готово и покрыто свежим слоем краски. Все наше оборудование и инструменты были на месте, а мы были готовы открыть двери новой мастерской. Мы прекрасно поработали в семейном кругу, за что я была очень благодарна. Расписание быстро заполнялось, и так продолжалось постоянно. Наша честность и высококлассное обслуживание клиентов принесли несколько номинаций за выдающиеся достижения, и меня попросили провести форум «Спроси эксперта» для местной газеты. Жизнь была прекрасна.

Одним прекрасным летним вечером я была у Роберта и готовила ужин, пока он возвращался домой с работы. Такие вечера всегда поднимают мне настроение. Сквозь большое кухонное окно задувал умеренный ветер и кружился с нежными мелодиями Эллы Фицджеральд, звучащими из колонок. Яркий закат переливался всеми оттенками красного и фиолетового. Как раз когда я доставала из духовки мной самой провозглашенный «лучший в мире» домашний пирог с курицей, Роберт вошел в дверь.

– Как раз вовремя! – воскликнула я из кухни.

– Вряд ли, – тихо ответил он и выключил стереосистему.

– Что такое?

Когда мы с Робертом разлучались больше чем на несколько минут, то стоило нам оказаться в одном помещении, как через пару секунд мы снова оказывались в объятиях друг друга. Он не поприветствовал меня на кухне, и я сразу поняла, что что-то не так. Я вышла из-за угла и увидела, что он сидит в гостиной, явно расстроенный. То, как он подозвал меня к дивану, до странности напоминало момент, когда Фиш сообщил мне о смерти Криса. Я поняла, что сейчас произойдет что-то плохое, и двигалась очень медленно.

Он смотрел прямо в пол, пока произносил слова, которые в очередной раз изменили ход моей жизни не по моей инициативе: – Я только что узнал, что у меня есть двухлетняя дочь.

Я сделала паузу на несколько минут и уставилась на него в недоумении. Я могла предположить что угодно, но только не это. Из всех вопросов, крутившихся в моей голове, на один я больше всего хотела получить ответ.

– Просто скажи мне, – я с трудом подбирала слова. – Просто скажи, что не от Эмбер.

Когда Роберт поднял заплаканные глаза, я поняла, каким будет ответ.

– Нет! – вскрикнула я. – О боже. Нет! Кто угодно, только не она!

Мало того что Эмбер была бывшей женой Роберта, она еще и была его возлюбленной детства. Как и у Фиша, у нее были серьезные проблемы с наркотиками. На самом деле именно так мы с Робертом и познакомились. Нас свел общий друг, которому казалось, что мы обязательно поймем друг друга. Однако у нас было одно различие. Несмотря на ее проблемы, Роберт был совершенно разбит, когда она ушла от него к другому мужчине. Я знала, что где-то в глубине души, несмотря на боль, вопреки тому, что он искренне любил меня, отчасти он все еще тосковал по ней.

В моей голове проносились неразумные мысли. Я плакала и спрашивала, не бросит ли он меня, думая, что он может попытаться наладить отношения с Эмбер, чтобы у маленькой девочки была семья. Он тоже заплакал от облегчения, потому что боялся сказать мне об этом, опасаясь, что я его брошу. Мы долго обнимались, пока не успокоились и не попытались понять, что делать дальше.

Роберт объяснил, что за две недели до этого ему в офис позвонила Эмбер. Он был убежден, что она лжет, поэтому не сказал мне об этом. Он сделал тест на отцовство и как раз узнал о положительном результате. Подсчитав, он понял, что она была беременна, когда ушла от него. Я слышала, что у Эмбер есть маленькая дочь, но никогда не видела ребенка, только саму Эмбер время от времени, когда она появлялась на пороге у Роберта, чтобы на старых эмоциях выпросить немного денег. К моему ужасу, он всегда быстро давал ей то, что она хотела, чтобы разрулить неловкую ситуацию.

Положение малышки было тяжелым. Парень Эмбер – мужчина, ради которого она ушла от Роберта, – недавно поймал ее на измене. После расставания Эмбер потеряла основной источник дохода и была вынуждена переехать к родителям. Учитывая наличие проблем с наркотиками, снижение интереса к работе и давление со стороны родителей, она решила, что алименты на ребенка от Роберта – ее следующий выход.

У меня тут же возникло желание защитить эту маленькую девочку, которая явно нуждалась в более здоровой домашней обстановке. Мне предстояло принять важное решение. Еще труднее было сделать это быстро, и не только за себя. Я начала присматриваться к роли матери, и эта мысль приводила меня в ужас. Несмотря на свой ровный характер и спокойствие в сложных ситуациях, я боялась, что где-то глубоко внутри меня скрывается склонность к агрессии. Я волновалась, что жестокость у меня в крови и она просто еще не находила выхода, ожидала возможности проявить себя. Мы с Робертом не собирались заводить детей. Он считал, что это не соответствует нашему образу жизни. Я решила, что это не сочетается с моим решением больше никогда не выходить замуж. Но самое главное, я решила, что лучший способ не стать жестоким родителем – просто не становиться родителем.

Часть меня хотела бежать. У меня уже было все, что мне было нужно для счастливой жизни, помимо той, что я делила с Робертом. Я была безмерно влюблена в него, но достаточно ли любви для того, чтобы пройти через все это? Мне не нужны были такие отношения.

Но другая, бо́льшая часть меня была готова к тому, что, возможно, на этот раз я нужна этим отношениям.

Мою новую дочь звали Хизер.

Роберт хотел жениться, и я знала, почему это было важно сейчас, но я попросила его подождать еще два года, прежде чем все оформить официально. Я чувствовала, что этого времени достаточно, чтобы понять, действительно ли я могу быть любящей матерью. Если окажется, что я склонна к насилию, то хотелось бы иметь возможность поступить правильно по отношению к его дочери и уйти.

Я позвонила сестрам, чтобы спросить совета. У Шелли еще не было детей, но она всегда была источником равновесия и силы. Стейси, заботливая мать двоих детей, прекрасно приняла Хизер в семью, всегда посылала открытки и подарки на дни рождения и составляла годовой календарь братьев и сестер Маккэндлесс.

Шона была более рассудительной. Она сказала, что мне стоит приготовиться к переменам глубоко внутри себя. По ее словам, когда она стала матерью, то изменила взгляд на многие вещи – особенно когда речь зашла о ее отношениях с Уолтом и Билли. Шона всегда была семейным миротворцем. Миниатюрная, но с огромным сердцем, она быстро прощала и первой разряжала напряженные ситуации. Однако по мере того как дочь Шоны, Хантер, росла, все менялось. Однажды, когда Шона, Хантер и Билли вместе находились в машине, Хантер вырвало. Оставшуюся часть поездки Шона была занята тем, что приводила Хантер в порядок, пока Билли была озабочена тем, очистит ли Шона машину после поездки. Но помимо предсказуемой бесчувственности Билли и Уолта, Шона видела боль на лице Хантер, когда та была вынуждена страдать от их неуравновешенного поведения. Общеизвестная терпимость Шоны резко снизилась.

Когда я начала свой путь к материнству, меня не покидали слова Шоны. И слова Криса тоже. Его вера в правду превыше всего напоминала мне о том, как важно быть абсолютно честной с Хизер, всегда. Я попросила Роберта и Эмбер условиться, что, как бы плохо кто ни выглядел, мы все будем честно рассказывать Хизер о ее прошлом.

Мы с Робертом продали свои квартиры и вместе купили дом побольше, в комплекте с качелями на большом заднем дворе и желтой комнатой с обоями в цветочек, в которые Хизер влюбилась, как только вошла. Вскоре она стала проводить с нами гораздо больше времени. Я забирала ее из детского сада и возила по магазинам за новой одеждой. Мы украшали ее комнату и делали молочные коктейли с разными вкусами, пока не выяснили, что ей больше нравится. Еще я взялась за более практичные и менее забавные вещи: приучение к горшку, оснащение защитой от детей каждого шкафа, ящика и электрической розетки в нашем доме, многократные бои с автомобильными сиденьями, пока наконец не одержала победу, закрепив этот ужасный агрегат в своем грузовике.

У Хизер были светлые волосы и карие глаза, а весила она килограммов тринадцать. Эта симпатичная малышка хотела, чтобы вся ее одежда была розового цвета, с драгоценными камнями или блестками, – не к этому меня готовила преданная работа в сфере ремонта автомобилей. Меня поражало, насколько быстро менялись аспекты моей личности. Хотя, возможно, они всегда были внутри меня, и мне просто еще предстояло их обнаружить.

В первое наше совместное Рождество я решила использовать эту отличную возможность, чтобы сблизиться и испечь с ней традиционное сахарное печенье. Склонность к совершенству деталей не давала мне покоя, пока я наблюдала, как она высыпает половину упаковки съедобных блесток для Барби на одно печенье со снеговиком.

– Что ж, хорошо, – сказала я, вытаскивая еще одного снеговика, – а еще можно сделать вот так. Смотри, можно подарить ему маленькую шляпку, маленький шарфик и три маленькие пуговки. Вот как нужно делать, понимаешь?

– Мне кажется, так выглядит лучше, – уверенно сказала Хизер. Потом она смастерила еще дюжину разноцветных рыхлых снеговиков, несколько Сант в блестящих синих пальто, фиолетовых штанах и розовых сапогах, а еще оленей, украшенных красной глазурью и серебряными шарами так, словно они пострадали во время массового убийства.

– Тогда ладно, – ответила я, перенося кусочки разноцветного сахара к камину. – Они такие красивые! Санте они точно понравятся.

Мы с Хизер вместе украсили елку леденцами, потому что я сказала, что эльфам и северным оленям тоже нужно перекусить, пока они долгими ночами помогают Санте доставлять подарки. Пока она спала, мы с Робертом поставили крошечные стульчики у елки, чтобы создать впечатление, будто на них сидели эльфы и срывали полосатые угощения. Мы посыпали все вокруг красными и зелеными блестками, чтобы Хизер точно видела, где они были. Блестящий след тянулся по коридору в спальню Хизер и даже в ее ванную. Мама внушала мне, что дом нужно всегда содержать в безупречной чистоте, и теперь я была удивлена, насколько легко – и весело – мне было намеренно усложнять завтрашнюю уборку пылесосом. Еще я хорошо понимала, что скоро мне придется лечь спать, а сверкающее месиво будет ждать меня на полу, все сильнее въедаясь в ковер с каждым утренним шагом. Я знала, что это должно впечатлить.

В кровать Хизер я положила искусно завернутый подарок от Санты – ее собственный сборник рождественских рассказов – среди множества мягких игрушек, как будто Санта спрятал его специально для нее.

Рождественским утром она вышла к нам в комбинезоне-пижаме и с разноцветным ободком в виде оленьих рогов, который мы нашли в торговом центре, и выглядела она такой же милой, как Синди Лу Кто. Она медленно прошла на кухню, указывая маленькими пальчиками в сторону коридора.

– Счастливого Рождества, милая! – сказала я, сжимая ее в объятиях. Она уставилась на меня в ответ круглыми, как блюдца, глазами. – Что, милая? Что такое? – спросила я.

– Мамочка Карин! Здесь был Санта! – наконец выпалила она, практически задыхаясь. – Посмотри! Он правда был здесь! Он был в моей комнате! – Она прошла по сверкающему следу и зашла в ванную: – Папа! Эльфы пользовались моим горшком!

Эта хитрость стоила немалых усилий и принесла именно то впечатление, на которое мы рассчитывали. Роберт улыбнулся мне, и я улыбнулась в ответ. Но с течением дня, пока Хизер рассказывала всем встречным о том, что к ней приходил Санта, я только и думала: «Боже мой, что я наделала? Я ей наврала! Нужно сказать ей правду прямо сейчас!»

К счастью, рациональные материнские инстинкты возобладали. В тот вечер мы устроились у нее в кровати и прочитали ей на ночь сказку об особенном рождественском подарке. Я поддерживала атмосферу волшебства и рассказывала, что однажды она узнает, как каждому выпадает шанс стать Сантой. Она улыбнулась и заснула в моих объятиях.

Шона была права – Хизер изменила меня во многих отношениях, до такой степени, что я совсем перестала скучать по своей независимости. Казалось, что на смену ей пришла новая миссия – и более великая цель. Хоть Хизер и не была моей родной дочерью, во многом мне казалось, что прошлое готовило меня не только стать ее матерью, но и защитить.

Из-за проблем с алиментами и опекунством, напряженных судебных разбирательств и неприятных показаний в суде мне пришлось решать совершенно новый набор проблем, с которыми я в жизни не ожидала столкнуться. Роберт не любил конфликтовать, он слишком легко подчинялся требованиям Эмбер и соглашался на ее юридические предложения, благодаря которым у нее появлялся стабильный доход без всякой ответственности, и при этом она сохраняла основную опеку над Хизер. Мне было не по себе от того будущего, которое все четче виднелось на горизонте. Я не сводила глаз с двери, представляя свой побег, но что-то меня удерживало. Теперь проблема была не только в том, чтобы уйти от Роберта. Я влюблялась в Хизер даже быстрее, чем в него.

Было неприятно наблюдать за тем, как Роберт избегает сложностей, но я старалась понять, насколько трудно ему было иметь дело непосредственно с Эмбер после того, как она его бросила. Он всегда говорил, что для поддержания любых отношений на стопроцентном уровне необходимо, чтобы один компенсировал разницу, когда другой не может полностью вкладываться в свою часть. Он много раз так поступал с тех пор, как мы познакомились, и я решила, что настала моя очередь. И хотя юридически у меня не было родительских прав на Хизер, я практиковалась в решении эмоциональных проблем под давлением и была рада, что смогла помочь Роберту и Эмбер справиться со всем этим, сосредоточив внимание на том, как будет лучше для Хизер. Было приятно чувствовать себя нужной.

На протяжении многих лет, проведенных с дочерью, я держала себя в узде и задавалась вопросом: что бы сделали мои родители в этой ситуации? Потом обычно делала все наоборот. Поначалу страх неудачи постоянно ощущался в нашей семье, и только я осознавала его зловещее присутствие. Но любовь к Хизер помогла преодолеть все препятствия. И, как я и ожидала, когда Хизер подросла, на меня легла задача ответить на вопросы о ее прошлом. Не всегда это давалось легко, но я дорожила возможностью развить узы взаимного доверия и уважения.

В 2003 году, согласно установленному мною двухлетнему испытательному сроку материнства, мы с Робертом полетели на Гавайи и провели уединенную свадебную церемонию, на которой присутствовали только мы вдвоем и священник. На укромном утесе, расположенном на острове Кауаи, с видом на прозрачные голубые воды, мы обменялись клятвами, обязуясь навсегда стать родителями Хизер. Материнство стало моим любимым наркотиком, и я была от него зависима. Тогда я поняла, что мне нужно больше.

Став мамой, я значительно изменилась и в другом плане, вне материнских обязанностей. На вопросы о моей семье я стала отвечать более открыто и честно. Я перестала отказываться от приглашений выступить в местных школах, где книга «В диких условиях» вошла в список обязательных к прочтению. Когда ученики спрашивали о детстве Криса – что случалось каждый раз, – я старалась, не осуждая родителей, говорить правду. Я напоминала аудитории, что мои родители – обычные люди, а людям свойственно совершать ошибки. Я приводила примеры их хороших поступков наряду с неудачными, по моему мнению, решениями. Однако линия, которой я придерживалась, становилась все более узкой и скользкой, особенно после того, как мама и папа начали чаще выступать с собственными разъяснениями и рассказывали совсем другие истории о нашей семье и о том, каким было наше детство.

Часть года родители проводили в том же городе, что и я, и вскоре они узнали о спорах, которые я вела о нашей семейной жизни. Они начали с пренебрежением выражаться обо мне в разговорах с местными и в церкви, а одним из их любимых объяснений у них было такое: «Карин просто злится, потому что мы завещаем все наши деньги на благотворительность». Мы ходили в разные церкви, но слухи быстро распространяются между паствами. Их комментарии меня очень обидели, но не удивили.

Самым большим оскорблением было непростительное, на мой взгляд, посягательство на убеждения Криса. Мама постоянно использовала последние слова Криса против него. «Карин, я не понимаю, о чем ты, – говорила она, когда я затрагивала болезненные воспоминания из детства, пронзая меня изнутри своим мелодичным тоном. – Разве ты не помнишь, что Крис написал в прощальной записке? Он признался Богу, что прожил счастливую жизнь. Ему не на что было жаловаться». Они сообщили родным, что они рожденные свыше христиане, а мне сказали, что все начисто стерто – обсуждать нечего. Меня возмутило, что они использовали религию как оправдание для своих злодеяний, а также то, что я позволила им использовать книгу Джона в качестве новой Библии – если чего-то нет, значит, ничего и не было. Меня возмутило, с какой легкостью они использовали незавершенную историю Криса в попытке переписать свою собственную.

– Вы очень ошибаетесь, используя Бога таким образом, – предостерегала я их. – В своих последних письмах ко мне Крис писал, что для него жизнь началась во время учебы в колледже после того, как он уехал от вас двоих. Это та жизнь, о которой он говорил. Ты знаешь, что это правда – он сказал, что сам тебе это говорил, и я не знаю, как ты можешь утверждать обратное.

Мама засмеялась:

– Бог накажет тебя за то, что ты не почитаешь своих родителей, Карин. Разве ты не помнишь Его заповедь? Мне жаль тебя, потому что ты не сможешь присоединиться к Крису и к нам на небесах.

И так продолжалось каждый раз, когда я общалась с родителями. По мере того как они все чаще оказывались в центре внимания, мы с братьями и сестрами все сильнее злились из-за той лжи, которую они несут. Я больше не могла защищать родителей, и лучше бы они тогда перестали настолько усложнять мои попытки. Конечно, необходимо прийти к какому-то компромиссу в справедливом отношении к Крису и к самим себе. Но мне нужна была поддержка. Все мои братья и сестры справлялись с чувствами по-разному. Кто-то из нас был готов сесть и пообщаться с тем гневом, от которого другим было легче отстраниться. Возможно, те из нас, кто держался, все еще надеялись на перемены, а другим хватало ума, чтобы перестать ждать.

Когда все были в Денвере в одно и то же время, я воспользовалась возможностью «поступить как Шона» и собрала обе стороны вместе, чтобы все обсудить. Я пригласила родителей поужинать со мной, Шелли и Шоной, обсудить эти вопросы, попытаться наладить отношения и предотвратить дальнейшие удары – или хотя бы замедлить кровотечение. Хоть я и давно поняла, что мы вряд ли до них достучимся, мы все еще искренне надеялись, что сможем достичь взаимопонимания. По дороге в ресторан мы с сестрами придумали стратегию. Я должна была вести разговор. Шона должна была поднимать настроение, когда напряжение достигнет опасного уровня, к чему хорошо подготовилась, потому что, перед тем как мы ее забрали, она заправилась парой необычных коктейлей. А Шелли – она сделает все возможное, чтобы не взорваться.

Мы прибыли первыми и сели за стол, чтобы еще раз пробежаться по нашему плану. Мы спрогнозировали действия Уолта и Билли, даже отрепетировали. Мы проанализировали меню и решили, от каких блюд будет меньше всего беспорядка, если Шелли перевернет стол, а еще разложили по карманам наличные, чтобы быстро уйти. Шутки рассеяли наш дискомфорт, пока прибытие «шоу» не напустило туман напряжения.

Отец приветствовал всех за столом жизнерадостным «Привет!», как будто мы все вместе спокойно преломили хлеб на прошлой неделе. На самом деле Шона и Шелли очень мало общались с ними в последние годы, а я в последний раз общалась с ними через «мельницу сплетен Вирджинии-Бич». Билли положила на стол несколько кусочков домашнего хлеба для нас, каждый из которых был бережно завернут в пластиковую упаковку и украшен цветной ленточкой. А вот на меня мама не обращала внимания.

– Давайте выберем какие-нибудь закуски? – сказала я, надеясь разогреться обсуждением каких-нибудь бессмысленных тем.

– О, смотри, Уолтер, – сказала мама. – На Шоне точно такой же шарф, как у Ханны.

– Кто такая Ханна? – спросила Шелли. Мама не ответила. В любом случае, это замечание было не для ушей Шелли, а для моих. Ханна была преданной поклонницей книги «В диких условиях», чуть младше меня. Она подружилась с родителями, и мама начала брать ее на церковные обеды для матерей и дочерей. Недавно она сообщила мне, что Ханна – их новая дочь взамен меня. Друг Ханны Аллан, тоже поклонник «В диких условиях», заменил Криса.

– Хммм. У них нет веганских блюд, – сказал папа.

– Вы стали веганами? – удивленно спросила Шона.

– Нет. Ханна веган, – ответил он.

Мама выгнула брови и посмотрела на меня таким взглядом. Шелли и Шона смутились и ждали моей реакции, но ее не последовало.

Мы заказали свои невеганские закуски, и я приступила к делу. – Итак, – сказала я, – мы хотели поговорить с вами кое о чем конкретном касательно Криса». Я объяснила, что нас тревожит – каким образом недостоверная информация о нашей семье и отказ признать истинное прошлое отца и Марсии привели к тому, что поступки Криса выглядят как действия незрелого бунтаря, у которого не было причин уходить именно так, как он ушел.

– Послушай, – сказал папа, пытаясь взять ситуацию под контроль. – Я согласился прийти сюда не для того, чтобы обсуждать что-то из этого.

– Когда я тебя приглашала, то говорила, зачем именно, – сказала я. – Зачем нам еще было приезжать?

Я достала список случаев, когда они публично искажали информацию о нашей семье – либо в выступлениях, либо в публикуемых ими текстах. – Вместо того чтобы нести всю эту чушь о том, какое у Криса было идеальное детство, – сказала я, – все, о чем мы просим, это чтобы вы вообще ничего не говорили. Ужасно грустно, что вы потеряли своего сына. Сочувствие к вам – справедливое и естественное чувство. Почему вы двое не можете просто принять его вместо того, чтобы врать?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала мама.

Я встала со стула и села рядом с ней. Я показала ей кое-что из того, что так сильно расстроило остальных: список наших дней рождения, в которых удобно для них искажался порядок; высказывания, в которых не учитывалось, что Уолт оплодотворял сразу двух женщин, не говоря уже об избиениях; фотографии, на которых мы были запечатлены как улыбчивые дети в одной большой счастливой смешанной семье, – застывшие во времени образы, раскрывающие не всю историю. – Вы публично оскорбляете эту семью, – сказала я со слезами на глазах, и мой голос дрогнул. Я была так подавлена, что практически заплакала, и меня решительно взбесило, что так я позволила себе показаться слабой. – Ты используешь историю Криса, чтобы попытаться переделать нашу историю, – я сделала успокаивающий вдох, – и при этом ты издеваешься над Крисом и его смертью.

Мама уставилась на улику в моих руках и медленно покачала головой в знак отрицания.

– Хммм, я правда не вижу проблемы, – возразила она.

Я вернулась на свое место, расстроенная и с раскрасневшимся лицом. Как по сигналу, вмешалась Шона:

– Мне кажется, Карин пытается сказать, что мы бы предпочли, чтобы вы вообще не говорили о нашем детстве, если не собираетесь говорить честно.

– А вы в курсе, – сказала мама, глядя на Шону и Шелли, – что Карин заработала много денег на всей этой шумихе вокруг книги?

– Вообще-то, да, – быстро ответила Шона. – Она поделилась с нами и сказала, чтобы мы считали их подарком от Криса. На эти деньги я оплатила брекеты для дочери.

Одна тактика разжигания разногласий потерпела неудачу, поэтому мама попробовала другую.

– О Карин, разве это не ты придумываешь поддельные семейные сценарии, просто чтобы привлечь внимание? – сказала она. – Ты не так умна, как ты думаешь. Я даже не понимаю, о каком проступке вы говорите. Тем более когда я встретила вашего отца, у него была отдельная квартира и куча подружек.

Шелли сидела слева от меня. Она повернулась ко мне, и по тому, с какой силой она сжала руку на моем колене, я поняла, что ее фитиль был зажжен. Ее сердитые зеленые глаза пристально посмотрели в мои, и тут она сказала:

– У меня не получится, Карин. У меня просто не получится! Она встала, подошла к маме и наклонилась так, что их лица оказались почти нос к носу. – Ты закрутила роман с моим отцом, когда моя мама была беременна мной, – громко сказала она, не обращая внимания на близость соседних столиков. – Ты всегда настаивала на том, чтобы врать раз за разом, и когда-то это должно прекратиться!

Папа спокойно наблюдал за происходящим, как будто ничто из этого не имело к нему никакого отношения.

Шелли вышла к машине. Мы подумали, что она просто пошла покурить, но, когда принесли ужин – и подали в неловком молчании, – Шелли все еще не вернулась. Шона уже выпила на бокал вина больше, чем следовало, и подумывала еще об одном. Мы с ней посмотрели друг на друга, задаваясь вопросом: не пойти ли и нам тоже? Мама наконец встала и вышла на улицу, вернувшись через несколько минут с кипящей Шелли.

Ужин возобновился, но было ясно, что наша миссия провалилась. Мы закончили есть как можно быстрее, настояли на том, что сами оплатим еду, и убрались к черту.

Сев в машину, мы с сестрами сразу и одновременно заговорили. «Ты можешь поверить, что она это сказала?» – «Ты можешь поверить, что он это сделал?» – «Невероятно!» На мгновение мы все потрясенно замолчали, а затем посмотрели друг на друга. Тут мы расхохотались.

– Что, черт возьми, за Ханна? – спросила Шелли.

Я начала изображать Шелли. – «У меня не получится, Карин. У меня просто не получится!»

– Посмотри на меня! – Шона невнятно пробормотала с заднего сиденья, подражая маме, когда та подошла к столу: – «Я – домохозяйка Сьюзи, я испекла тебе хлеб!»

– Черт, хлеб! – закричала я. У меня на коленях лежали буханки свежеиспеченного хлеба. – Так что будем делать со всем этим хлебом? Зачем я вообще взяла его со стола?

Есть его мы, конечно, не хотели. Мы смеялись, пока машина мчалась прочь от ресторана, от «шоу» и в более разумный мир.

Глава 14

Я и не вспомню, когда Хизер впервые назвала меня «мамочкой» вместо «мамочки Карин». Не потому, что в моем понимании этот момент не был знаковым. Просто все произошло постепенно и естественно.

Долгое время, следуя своей мантре о том, как будет лучше для Хизер, я старалась вовлечь Эмбер во все, что мы с ней делали. Так, я приглашала Эмбер на чай и ужины, на совместную работу над школьными проектами, и иногда она соглашалась. Мы вместе планировали вечеринки по случаю дня рождения Хизер, посещали школьные собрания и танцевальные концерты. Роберт понимал, что для Хизер важно чувствовать, что она окружена любовью и поддержкой, а не испытывать чувство, что вокруг что-то не так, но ему было не по себе от такого положения вещей. В результате часто выходило так, что на мероприятиях присутствовали только мы с Эмбер и Хизер, и это выглядело так, как будто мы пара, и тогда уже я чувствовала себя неловко.

Я беспокоилась, что мы с Робертом слишком часто позволяем Эмбер заниматься воспитанием дочери в лучшем случае урывками. Как будто Хизер досталась нам вместе с проблемной старшей сестрой. Я не хотела посадить Эмбер на свою шею, я надеялась подтолкнуть ее к тому, чтобы она привела себя в порядок и двигалась в позитивном направлении. Я нашла для нее вакансии, которыми она не воспользовалась. Когда она лишилась арендованной квартиры, я нашла ей новое жилье. Я пыталась помочь ей с деньгами и накоплениями на будущее. Я надеялась, что она станет таким человеком, на которого Хизер могла бы равняться, и в некоторые многообещающие моменты я верила, что так оно и будет. Но к тому времени, когда Хизер пошла в начальную школу, Эмбер свернула не туда и стала проводить все меньше и меньше времени с дочерью.

В конце концов она передала полную опеку нам с Робертом. Мы все знали, что так будет лучше для Хизер. Пускай я отчасти и испытала облегчение от решения Эмбер, мне было страшно, что она полностью исчезнет из жизни дочери. Она пообещала этого не делать, но вскоре отключила телефон и переехала, не сказав, куда именно.

Несколько месяцев спустя мы с Хизер стояли в холодильной секции продуктового магазина и обсуждали, что приготовить на ужин.

Внезапно она протянула мне руку.

– Мамочка, – сказала она, широко раскрыв глаза, напоминавшие тарелки, на которых скоро будет подан наш ужин.

– Что случилось, милая? – спросила я.

Хизер застыла на месте и, не двигая головой, ответила:

– Мне кажется, я вижу там мамочку Эмбер.

Я повернула голову в направлении застывшего взгляда Хизер и увидела Эмбер. Она улыбалась, прогуливаясь по проходам, загорелая и одетая в белую майку под мужской фланелевой рубашкой. Ее светлые волосы были собраны в высокую прическу. Она посмотрела на нас, затем снова отвела взгляд и продолжила медленно катить тележку.

Я осторожно повернула голову Хизер к себе:

– Милая, послушай меня. Хочешь подойти и поговорить с ней? Ничего страшного, если так.

– Нет, – тихо ответила она.

– Ты уверена? – переспросила я. – Пожалуйста, не думай, что я расстроюсь, если ты захочешь поговорить с ней. Поверьте мне. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь.

Хизер посмотрела мне в глаза и прямо сказала: – Знаю. Я уверена. – Но я чувствовала, что она хочет, чтобы Эмбер сама сделала первый шаг.

Мы продолжили складывать в корзину все продукты из нашего списка. Несколько раз мы проходили в паре метров от Эмбер, двигаясь по одним и тем же проходам между яркими разноцветными банками, коробками и контейнерами. Каждый раз, оказавшись в пределах слышимости от нее, я говорила громче, умоляя Эмбер пообщаться со своей дочерью. «Как насчет этих супов, Хизер?» «Какие соки ты хочешь на обед на этой неделе, Хизер?» «Хочешь, я сегодня приготовлю спагетти, Хизер?»

Хизер понимала, что я делаю, и не пыталась меня остановить. Очевидно, что Эмбер видела и слышала нас. Но каждый раз она просто поворачивалась в другую сторону и шла мимо, как будто мы всего лишь пара незнакомцев, которые слишком громко разговаривают.

Я представляла, какие мучения это приносит Хизер, но она не подавала никаких признаков слабости. Меня поразила ее сила и решимость в таком юном возрасте. На моих глазах навернулись слезы. Я знала, каково это – так быстро взрослеть, но я быстро вытерла их. Пока мы не вышли из магазина, я решила, что должна предложить им наладить контакт в последний раз.

– Хизер, хочешь, я поговорю с ней? – спросила я.

– Нет, спасибо, – ответила она и положила коробку макарон с сыром в тележку. Меня переполняло желание подойти к Эмбер, дать ей подзатыльник, встряхнуть за плечи и спросить, что, черт возьми, с ней не так, но я смогла его побороть. Не хотелось пошатнуть веру Хизер в меня. Мы оплатили покупки и отправились домой.

Дни рождения и праздники проходили, а Эмбер не выходила на связь, хотя мы не меняли адреса и номера телефонов. Я поражалась тому, как можно сознательно исключить себя из жизни своей же дочери. Вспоминалось, как Эмбер говорила Хизер, что любит ее, каждый раз, когда высаживала у нашего дома. Как можно было допустить, чтобы такая любовь испарилась?

Мне было больно за Хизер, а потом я вспомнила, что при определенных обстоятельствах бывает полезнее установить дистанцию.

Я хотела отдать должное Эмбер за то, что она, возможно, осознала это. Но все же мне казалось непостижимым, что она смогла вот так отпустить родную дочь. Возможно, даже у матерей бывают разные уровни любви. Я говорила Хизер, что люблю ее каждый божий день и усердно старалась, чтобы она никогда не усомнилась в том, насколько сильно это чувство. Чтобы я ее бросила, пришлось бы утащить мое мертвое тело после того, как с меня бы заживо содрали кожу, пока я брыкаюсь и кричу, чтобы вернуться к ней.

Больше мы никогда не видели Эмбер.

Мы с Робертом оба много работали и занимались бизнесом, каждый своим. Он стал возвращаться домой все позже и позже. Когда Эмбер ушла из жизни Хизер, как мне казалось, ей нужно было больше внимания с моей стороны, чем я могла дать, проводя долгие часы в мастерской. Мне хотелось участвовать в проведении всех ее школьных мероприятий и вечеринок, быть главой родительского комитета в ее классе и сопровождающим на экскурсиях. К тому же я знала, что не смогу управлять компанией так, как мне хотелось бы, и каждый день принимать настолько активное участие в жизни Хизер. Я так хотела добиться успеха в своей отрасли, а теперь поняла, что меня с тем же рвением интересуют проблемы материнства.

Мы с Робертом долго говорили об этом. Мы согласились, что важнее проводить больше времени вместе, всей нашей семьей, а не обрастать вещами, приобретенными за долгие часы работы. Я бы занималась консалтингом и планировала другие проекты, благодаря которым у меня был бы более гибкий график.

Прежде чем принять окончательное решение о продаже C.A.R. Services, я поговорила с сотрудниками, потому что хотела заручиться благословением тех, кто помог мне изначально обрести такую возможность. Команда удивлялась тому, что я смогла отказаться от всего, ради чего, как им казалось, я так много работала. Но еще они видели, как я изменилась из-за материнства, и знали, что теперь у меня сменились приоритеты. Они выразили понимание и поддержали. Потенциальные покупатели быстро выстроились в очередь, и мне удалось заключить сделку, которая защитила зарплату и льготы моих сотрудников, а также гарантии наших клиентов. Я хотела поступить правильно по отношению ко всем тем, кто помог компании добиться такого успеха за прошедшие двенадцать лет. Когда сделка состоялась, я продала компанию в десять раз дороже той доли, которую я выкупила у Фиша за семь лет до этого. Это событие было не иначе как грандиозным.

Но еще важнее было то, что я смогла сдержать обещание, данное Хизер, – быть ее опорой в жизни. В прошлом я разорвала обязательства с двумя мужьями и деловым партнером, меняла направление обучения и карьеру, наблюдала, как возникают и исчезают важные дружеские связи. Но материнство – совершенно другой вид обязательств. Связь, которую не разорвут никакие обстоятельства. Связь, которая мало чем отличается от связи братьев и сестер.

Я думала о Крисе и обо всем, чему он научил меня в отношении самосознания. В письме Рону Францу он написал то, что я слышала от него много раз:

Столько людей живут в неблагоприятных условиях, но не пытаются изменить свое положение, потому что они привыкли жить в безопасности, конформизме и консерватизме. Кажется, что они могут принести душевный покой, но на самом деле ничто так не губит дух авантюризма в человеке, как уверенность в будущем.

Я думала о том, какое нужно мужество, чтобы сделать все необходимое, увидеть свой истинный путь и следовать ему, независимо от того, насколько далеко за пределы зоны комфорта он выведет. Я смогла увидеть свой истинный путь яснее, чем кто-либо другой из всех, кто встречался на моем пути.

Тепло свежевскопанной земли всегда вызывает у меня чувство сосредоточенности и единения с большим миром за пределами моих собственных забот. В то утро я была на занятиях у Хизер, а затем организовывала ремонт двух арендуемых объектов, которые перед этим купила. Из-за необходимости работать в арендном доме я не успевала за делами у себя дома. Приближался полдень, и я работала над благоустройством своего собственного клочка земли, прежде чем забрать Хизер из школы. Мама всегда следила за порядком и красотой в доме и во дворе в Аннандейле, и, хотя наши отношения постоянно были накалены, я согласилась на ее предложение приехать и помочь мне в саду.

Наши отношения с родителями находились на перепутье. С одной стороны, как и предсказывала Шона, материнство сделало меня более заботливой и еще более настороженной рядом с родителями. С другой стороны, теперь, когда я стала мамой, я тоже хотела, чтобы у меня была мама. Я знала, что Билли никогда не даст мне легкой или безусловной любви, но хотела сохранить с ней хоть какую-то связь. И временами я верила, что она тоже этого хочет. В промежутках между пиками и спадами наших эмоционально заряженных отношений она иногда присылала мне сообщения, звучавшие невероятно проникновенно. В одном из них она написала:

Я надеюсь, что однажды ты поймешь, что даже в трудные времена я любила и тебя, и Криса всем сердцем, желала для тебя только самого лучшего, хотя и не всегда принимала правильные решения. Я даже не могу пообещать, что никогда больше не разочарую тебя, потому что я обычный человек, а обычные люди известны тем, что часто причиняют боль и страдание даже тем, кого они любят больше всего. Я лишь могу пообещать, что продолжу стараться быть лучше.

Хоть я и слышала подобные высказывания раньше, я не теряла надежды. Мне казалось, что, сумев управлять нашими отношениями на своих условиях, отстраняясь от эмоциональных тем, я смогу защитить себя и спасти наши отношения от полного краха.

В саду я старалась не поднимать ничего слишком тяжелого, и мама отпустила пару беззаботных комментариев в мою сторону. Она не знала, что я беременна. Мы с Робертом решили подождать еще несколько недель, прежде чем сообщить родным, потому что последняя беременность закончилась выкидышем. В воздухе и без этих лишних забот хватало поводов для тревоги. Разговоры о создании фильма по книге Джона перерастали в реальные планы. Джон и актер-кинорежиссер Шон Пенн должны были приехать в эти выходные и обсудить то, каким Шон видит фильм.

Однажды мы уже встречались с Шоном, за десять лет до этого, и отклонили его предложение снять фильм о жизни Криса наравне со всеми остальными. Главная причина заключалась в том, что маме приснился кошмар, будто концепция воплощается в жизнь. Мама объяснила, что в этом сне она была еще молодой и держала маленького Криса на руках, пока я ползала вокруг них. Крис почему-то был настолько слаб, что даже не мог поднять голову. Маме все время приходилось брать его рукой за подбородок – она пыталась заглянуть ему в лицо и спросить, все ли с ним в порядке, но он не отвечал, и из-за рассеянности она потеряла меня. Она проснулась в панике, и ее последнее воспоминание о кошмаре – как она отчаянно искала меня, пока Крис продолжал терять энергию. Она восприняла этот сон как знак от Криса о том, что он не хочет снимать фильм. Я истолковала его скорее как предупреждение.

Из многих претендентов за эти годы Шон был самым трепетным и самым нетерпеливым. Хоть он и уважал мамины доводы, говорил: «Эй, если бы я не верил в сны, я бы не снимал фильмы», – он все-таки не терял надежды окончательно. Мне было любопытно, как он собирается убеждать нас на этот раз, и я задавалась вопросом, насколько я готова поделиться историей с ним, если бы мы решили запустить проект.

– Дай мне еще одну лопату, давай посадим все эти петунии, любительница петуний, – сказала мама, натягивая перчатки.

– Знаю. Я купила слишком много. На них была скидка, и они такие красивые, что я просто ничего не смогла с собой поделать, – ответила я, передавая инструмент.

Выкопав ямки, мы опустились на колени, вынули цветы из горшков и расставили их на новой клумбе. Мама только недавно вернулась из поездки в Мичиган, где она навещала свою мать, и она рассказывала мне о том, как все прошло.

Бабушка была склонна к накопительству – полная противоположность маминому укладу жизни. Она не могла смириться с тем, что бабушку совершенно устраивает такой образ жизни. Всякий раз, когда мама навещала бабушку, она убирала весь дом, все приводила в порядок, выбрасывала кучи мусора, покупала свежие продукты и наводила красоту для бабушки. Мама всегда была недовольна тем, что бабушка не отвечает ей огромной благодарностью. Причина была мне ясна, но я молчала, пока она жаловалась. Несмотря на благие намерения, стоящие за маминой тяжелой работой, я знала, что она смущает бабушку тем, что носит маску и резиновые перчатки до плеч. Пока бабушка сидела в той же комнате, вязала крючком и смотрела телевизор, мама постоянно вполголоса комментировала, как все «отвратительно». Она делала снимки до и после, которыми потом делилась с друзьями и остальными членами семьи.

Пока мама была в Мичигане, она видела и дядю Трэвиса, который все еще много выпивал и жил в бабушкином подвале.

– Ты бы видела, какой отвратительный этот подвал, – сказала мама. – Там даже пола не видно, повсюду кучи пивных банок и пепел. Трэвис сожжет весь дом, если упадет в обморок, пока будет курить там. Он вечно пьяный. Не думаю, что у него вообще есть настоящая работа.

– Мило… и типично для него, – подхватила я.

– И знаешь, что он сделал? Я была наверху, разговаривала с твоей бабушкой, а мы с Трэвисом сидели на диване рядом с ее вязальным креслом. Когда я встала, чтобы протиснуться мимо него, он схватил меня за задницу! В смысле, он продержал ее пару секунд! Ты можешь поверить, что он сделал это с собственной сестрой?

Я посмотрела на нее в изумлении, но она продолжала:

– Я повернулась и сказала: «Какого черта ты делаешь?» – а он только пробормотал в ответ: «Что? Боже, Билли, ну, типа, че такого?» Ты можешь в это поверить?

Я все еще была потрясена, но не по той причине, о которой она подумала. Я повторила ее слова: «Могу ли я в это поверить».

– Да? – она перестала подравнивать петунии. С видом полного оскорбления она сделала паузу и ждала моего сочувствия.

Она их не получила. Я встала и уронила перчатки на землю.

– Могу ли я в это поверить? – набросилась я на нее. – Могу ли я в это поверить? После того, что он сделал со мной, ты хочешь, чтобы я стояла здесь и жалела тебя, потому что он схватил тебя за задницу? Ты что, блядь, издеваешься? Я была еще ребенком, а вы с папой ничего не сделали!

Она наклонила голову и на мгновение задумалась, взгляд блуждал, пока разум путешествовал назад во времени.

– Боже мой. Карин, мне жаль. Я совсем забыла об этом. Но ты правда слишком остро реагируешь. Он же тебя не изнасиловал или что-то в этом роде.

Я дотронулась до живота: мой ребенок был не больше черники. Попытка примирения с матерью с помощью дня снятия стресса в саду закончилась, и я пошла в дом. Мама ушла, обиженная на то, что я не оценила ее труда и что она не просто выполняла более тяжелую работу, но и отменила все свои дела, чтобы прийти и помочь мне.

В следующий раз я увиделась с родителями на встрече с Джоном и Шоном. Отбросив эмоции, я сосредоточилась на задаче: решить, стоит ли доверить этому человеку возможность высказаться от имени моего брата с помощью средства с таким широким охватом. Я мало что знала о Шоне как о человеке, кроме слухов о его вспыльчивости и откровенных политических взглядах, – последние слишком отличались от взглядов Криса. Во время разговора он произвел на меня впечатление очень умного человека с твердыми принципами, когда дело касалось его работы. Крису было бы все равно, если бы кто-то обратил внимание на его достижения, задумался о его мнении или счел его гением, и хотя Шон воплощал собой полную его противоположность, было видно, что он гораздо больше заботился о качестве и целостности фильма, чем о продаже билетов в кинотеатры. Он увлеченно рассказывал о своем видении проекта, о том, какое послание он хочет донести до зрителей, о своем восхищении Крисом и о своем отношении к семье.

Несмотря на то что меня впечатлили предыдущие фильмы Шона, у меня оставалось много вопросов о том, чем, на его взгляд, накопленный им опыт поможет ему перенести историю моего брата на большой экран. В какой-то момент, похвалив его за то, что он такой невероятно талантливый актер, я вежливо спросила его, имея это в виду, откуда нам было знать, что он просто не заливает нам в уши и не говорит то, что мы хотим услышать. Родители посмотрели на меня, широко раскрыв глаза и опешив от такого скептического и прямого подхода. Джон мне улыбнулся. Затем он повернулся к Шону, с нетерпением ожидая его ответа. Шон нисколько не обиделся на этот допрос с пристрастием. Он подробно и терпеливо отвечал на все мои вопросы и, казалось, искренне ценил то, что я отношусь к нему не так, будто он превосходит всех остальных, кто в тот день сидел у меня на заднем дворе.

После долгих обсуждений с Джоном мы все решили, что пришло время отправиться в следующее путешествие с Шоном. Пока родители пытались отговорить меня от участия в съемочном процессе, Джон успел сообщить Шону, что я могу внести неоценимый вклад, поэтому меня наняли в качестве консультанта.

Когда я впервые оказалась с Шоном наедине и рассказала историю брата, это был совсем другой опыт, чем когда я общалась с Джоном за много лет до этого. Возможно, это было вызвано очевидными различиями между двумя мужчинами – по сравнению друг с другом и с Крисом – или различиями между книгами и фильмами. А возможно, дело было в том, что я стала старше, мудрее и осторожнее после огромного успеха книги «В диких условиях».

Я сообщила Шону ту же информацию, которой поделилась с Джоном, но на этот раз я попросила, чтобы не все из этого оставалось тайной. Я хотела справедливости для Криса, для наших братьев и сестер. И пусть я не видела тех изменений в поведении родителей, на которые надеялась, все же я не собиралась очернять их на киноэкране, особенно в проекте, который должен был получить широкую известность. Шон понимал мои опасения. Он объяснил, что невозможно рассказать всю историю целиком и сохранить прекрасный дух фильма, но согласился, что в фильм должно входить достаточно деталей, дающих представление о том, что в этой истории скрывается нечто большее.

Я дала Шону прочитать письма Криса. Его глубоко тронуло их содержание, и вместе с этим возникло еще много вопросов. Он попросил меня поделиться ими с актером Эмилем Хиршем, который должен был сыграть Криса в фильме. Процесс съемок предстоял сложный для Эмиля, как психологически, так и физически, и он очень старался подготовиться к тому, чтобы каждая сцена получилась достоверной и точной, чем был одержим Шон. Сцены в дикой местности, конечно же, были одними из самых трудных. Я хотела рассказать Эмилю все, что можно, о личности Криса, чтобы он смог сыграть его максимально достоверно.

Однажды мы с Эмилем сидели у меня в гостиной и смотрели фотографии Криса с Аляски. На нескольких автопортретах Крис был запечатлен с животными, которых он убил ради еды, и мне было важно, чтобы Эмиль не принял варварское выражение на лице Криса – когда он стоял над тушей с ружьем или мачете – за неуважение к животным. Это для меня было особенно важно, когда мы дошли до фото с лосем, мясо которого Крис не смог сохранить, и я знала, что эта сцена станет ключевой в фильме. Крис написал в дневнике, что лишение животного жизни было одной из величайших трагедий в его жизни.

Затем Эмиль сказал кое-что, что привело меня к смирению и помогло понять, что в некоторых вопросах он понимает Криса гораздо лучше, чем я, хоть он никогда и не видел моего брата. Этот красивый, умный, талантливый и амбициозный молодой человек, которому было примерно столько же лет, сколько Крису, когда он погиб, сел на диван в окружении фотографий моего брата и сказал: «Не волнуйся, Карин. Эти фотографии совсем не производят на меня дурного впечатления. Крис не был особо опытным охотником. Это тяжелая работа, она изматывает – особенно когда ты совсем один и голодаешь. Я понимаю. Для него это был не спорт, а способ выжить».

И тут Эмиль вошел в образ и отправился в ту точку в своем сознании, куда может попасть только молодой парень.

– Да! – громко воскликнул он. – Посмотри на меня! Я гребаный охотник!

Блеск невинности и возбуждения в его глазах так сильно напомнил мне Криса, что мне стало больно и одновременно спокойно.

Вскоре я получила первый черновик сценария. Когда я открыла посылку, первое, что бросилось мне в глаза, – надпись Carine VO. Шон присылал мне свои копии сценариев к «Таинственной реке» и другим знакомым фильмам, чтобы я познакомилась с процессом написания сценариев и тем, как изложенное на бумаге переносится на экран. Я знала, что VO означает voiceover – «озвучивание», и тут же позвонила ему.

– Что это? – спросила я. – Вы не говорили, что мой персонаж будет выступать в роли рассказчика.

– Знаю, – сказал Шон. – Не хотел, чтобы это повлияло на ваше первоначальное отношение. Но это должны быть вы. Книга Джона насквозь пронизана тонкой нитью вашего голоса. Вы понимали Криса лучше, чем кто-либо на свете.

На глазах навернулись слезы. Он все понимает, подумала я. Вместе с тем я ощутила огромную ответственность за то, что на меня была возложена задача помочь ему достоверно описать Криса. Для меня это было достаточно важно, чтобы выдержать предстоящую нагрузку.

Вместе с Шоном и известной поэтессой Шэрон Олдс я подготовила окончательный вариант текста с участием актрисы Джены Мэлоун, которая должна была сыграть меня. В итоге я не одобрила только один фрагмент рассказа, потому что я сама бы никогда такого не сказала.

Шон столкнулся с трудной задачей – рассказать о том, что Крис выяснил истинную историю нашей семьи, причем так, чтобы стало ясно, что именно это подтолкнуло его отдалиться от наших родителей. Но он не хотел полностью их разоблачать. В результате в одной части ошибочно предполагается, что в детстве мы не знали наших братьев и сестер. Я подробно обсудила это с Шоном и даже написала несколько разных реплик и целую сцену, которые, по моему мнению, вполне могли бы занять место спорного эпизода. Шон решил, что полностью раскрывать подробности того, как пересекаются две наши семьи, в рамках временны́х ограничений фильма покажется попыткой придать сенсационный характер этой семейной трагедии. Он посчитал, что рассказывать эту историю – не его дело. Я переживала, что, защищая родителей в прошлом, я подвела Криса, наших братьев и сестер, а также Марсию, и не хотела повторять эту ошибку.

Наконец Шон сказал: «Как только я прерву рассказ о Крисе и его пути, пытаясь объяснить все, что произошло в ваших семьях, зрители сразу же потеряют интерес к истории Криса, и фильм станет посвящен вашим родителям. Да, правду нужно рассказывать, но она настолько безумна сама по себе, что для ее объяснения потребуется еще один фильм, или еще одна книга, или и то и другое».

Я согласилась с тем, что Шон знает о съемках кино гораздо больше, чем я, и, конечно же, не хотела, чтобы эта потрясающая визуализация жизни Криса превратилась в рассказ о болезненном прошлом, от которого он так старался убежать. Всякий раз, когда мы с Шоном обсуждали, как разрешить эти сложные проблемы, в его бесстрастных словах я видела уверенность в том, что его прекрасный фильм поможет моей семье исцелиться. Но маму с папой смерть Криса ничему не научила, они не оценили сдержанности в книге Джона, так что я скептически относилась к тому, что в этот раз будет как-то иначе.

Столько внимания в фильме «В диких условиях» уделялось мне, что я постоянно переживала, что старшие братья и сестры оказались в тени, что их отношения с Крисом обошли стороной, как будто они не так важны. И все же их присутствие в нашей жизни было очень важно для понимания того, почему Крис так остро проявлял необдуманные эмоции, которыми было переполнено его детство.

Во время одной из моих поездок в Денвер, когда вся семья была у Шелли, я сидела за столом в столовой напротив Стейси. Мы только закончили убирать тарелки после ужина, и остальные наши братья и сестры были заняты на кухне или во дворе с детьми.

Марсия тихо сидела в кресле в другой комнате и вязала. Взглянув на нее, я вспомнила один свитер, который часто брала из папиного шкафа, пока училась в старшей школе. Теплый, мягкий и уютный, этот свитер стал моим любимым, и я не удивилась, когда узнала, что его связала Марсия. Сегодня вечером она вязала свитер для того внука, который стоял следующим в очереди на новый свитер. Я знала, что Хизер и ребенок, которого я вынашивала, тоже войдут в этот список.

Марсия всегда была немногословна и редко заговаривала первой, но она охотно подключалась к карточным играм и смеялась вместе со всеми. Мне нравилось видеть ее счастливой. Я знала, что мое существование – это часть болезненной главы в ее жизни, но она была слишком добра, чтобы признать эту связь.

Поэтому, когда я сидела со Стейси, чувство вины не давало мне покоя.

– Когда мы с Крисом взрослели, – призналась я, – и начинали узнавать об измене, о том, что сделали мама и папа… нам становилось так плохо. Мы совершенно не понимали, что́ мы символизировали, когда твоя мама нянчилась с Крисом или когда вы приходили к нам домой. В детстве вы никогда не смотрели на нас с обидой. И до сих пор вы, ребята, не видите во мне ни приемную сестру, ни сводную. Я ваша сестра, и я это чувствую. И Хизер это чувствует. Вы никогда не злились, не ревновали и не относились ко мне и Крису плохо. Вы никогда не срывались на нас, хотя это было бы вполне логично.

– Разве ты не понимаешь? – ласково сказала Стейси, протягивая свою руку к моей. – Все дело в том, кто нас вырастил.

Пока она говорила, по моему лицу текли слезы. – Мама оградила нас от всего этого. Правда, у нас было не так много денег, и иногда из-за этого приходилось нелегко. – Она посмотрела в сторону гостиной, где сидела Марсия, сосредоточенно перебирая пряжу и спицы, и понизила голос: – Может быть, в нашем доме не всегда была безупречная чистота и маме бывало непросто организовать быт. Быть матерью-одиночкой и успевать за шестью детьми – тяжелая работа. Но она всегда дарила нам много любви, и мы поняли, что это самое ценное, на что мы могли надеяться. Возможно, у вас с Крисом было лучше в финансовом плане, но нам досталась гораздо более выгодная сделка.

Пока работа над сценарием подходила к концу и еще не начались съемки «В диких условиях», у нас появился повод снять совершенно другой фильм. Через день после предполагаемой даты родов у меня начались схватки. Роберт снимал на видео весело оформленную больничную палату и каждый шумный аппарат, подключенный ко мне, а также попеременно мое выражение восторга и готовность к боли с широко раскрытыми глазами, сопровождая все это своими типичными шутливыми комментариями.

Я заявила о своем намерении продолжить чистую полосу жизни без применения анестезии во время родов. Вскоре я сменила позицию и сказала, что, конечно же, заслуживаю синтетического облегчения после того, сколько я продержалась, теперь, когда мне предстояло пропихнуть нечто размером с арбуз через нечто размером с яблоко.

– Не мог бы ты найти анестезиолога? – Я увидела свое жалостливое выражение лица через объектив камеры.

– О да, да, извини, – сказал Роберт, опуская камеру. – Ты уверена?

– Господи, да! – Я вздрогнула и сгорбилась изо всех сил, когда в мой пупок попыталась пролезть нога.

После того как меня навестила фея эпидуральной анестезии, в моем мире снова стало хорошо, мирно и правильно. Роберт держал меня за руку и помогал дышать. Было приятно провести это тихое время вместе. Я отказала его матери в просьбе присутствовать в палате во время родов и знала, что она расстроилась. На самом деле я бы не возражала против ее присутствия, но я была категорически против нахождения в палате моей матери. Мы с Робертом решили, что для нас будет меньшим стрессом обойтись без приглашений и объяснений, а просто сделать общее заявление, что мы хотим, чтобы нас было только двое.

Наша девочка появилась на свет примерно через час после того, как врач велел мне начать тужиться. Медсестры почти сразу же приложили ее к моей груди, как я и просила, и я попыталась успокоить ее, пока она плакала. Я приложила ее к груди, чтобы узнать, сможет ли она выпить немного молока, но было еще слишком рано. Медсестра забрала ее быстрее, чем я ожидала. Они надели бирку ей на руку и вынесли ее из палаты, чтобы помыть и взвесить. Врач улыбалась, продолжая работать со мной. Происходящее казалось вполне обычным.

В палату начали заходить родственники и друзья. Врач на мгновение исчезла, пока медсестра заканчивала меня мыть. Кто-то привел Хизер, и, хотя я надеялась, что она не увидела ничего такого, что оставило бы глубокий след на всю жизнь или привело к тому, что она пообещала бы себе никогда не заводить детей, я была рада ее видеть.

Затем в палату вошла медсестра, которую я никогда раньше не видела. Она представилась именем – которое я не запомнила – и сказала, что работает в отделении интенсивной терапии новорожденных. Это я уже поняла.

– Где мой ребенок? – спросила я.

Медсестра оглядела палату и попросила кого-нибудь увести Хизер. Хизер посмотрела прямо на меня.

– Нет. Она может остаться. Что случилось? – Слова медленно слетали с моих губ, и на самом деле я не хотела, чтобы на мой вопрос отвечали.

Тогда-то нам и сказали, что у нашей маленькой девочки синдром Дауна. Я была в шоке. Я вела себя так осторожно во время беременности – прекрасно справлялась со стрессом, занималась спортом, питалась здоровой пищей, не употребляла алкоголь и даже газировку. При посещении врачей у меня не находили никаких предвестников проблем, а скрининговые тесты на обычные заболевания давали отрицательный результат. Я не знала, из-за чего развивается синдром Дауна. Врач объяснил, что это происходит при зачатии – синдром заложен в ее ДНК.

Я оглядела комнату, ища поддержки у мужа, у друзей, у кого угодно. Все смотрели друг на друга или прямо перед собой, не зная, что сказать. Медсестра принялась объяснять, что нашу малышку забрали в отделение интенсивной терапии, потому что у нее, скорее всего, есть пороки сердца и желудочно-кишечные расстройства.

– Я хочу увидеть ее прямо сейчас! – настаивала я.

– Извините, – сказала медсестра, – но она должна остаться там, внизу, а вам нельзя вставать с кровати, пока вы не сможете самостоятельно передвигать ноги.

– Черт побери! Так и знала, что не нужно просить эпидуралку! – сказала я и расплакалась.

Не считая моего плача, в палате царила тишина. И тут моя маленькая Хизер, которой тогда еще не исполнилось и семи лет, подошла ко мне, взяла за руку и сказала:

– Не волнуйся, мамочка. С ней все будет хорошо, потому что ты будешь заботиться о ней так же, как обо мне.

Предсказание Хизер сбылось. За три дня в больнице, пока врачи делали анализы и ждали результатов, ее маленькая сестра удивила всех своей решимостью и способностью выживать. Если не считать незначительных и типичных для новорожденных осложнений, она оказалась совершенно здоровой. Пока врачи объясняли, какие масштабные процедуры потребуются для того, чтобы избавиться от ограничений, я понимала, насколько важно окружить ее только любовью, поддержкой и положительной энергией.

Очевидно, что ей передалась сила духа ее дяди, и мы решили назвать ее Кристианой.

Часть 4. Истина

Не любовь, не деньги, не славу – дай мне истину. Я сидел за столом, уставленным богатыми яствами и вином, с покорной прислугой, но искренности и истины здесь не было, и я вышел голодным из-за негостеприимного стола. Гостеприимство оказалось холодным, как лед.

Генри Дэвид Торо,

Уолден, отрывок, который выделил Крис

Глава 15

ВНИМАНИЮ ВОЗМОЖНЫХ ПОСЕТИТЕЛЕЙ

S.O.S.

МНЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ. Я РАНЕН, БЛИЗОК К СМЕРТИ И СЛИШКОМ СЛАБ, ЧТОБЫ ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА ПЕШКОМ.

Я СОВСЕМ ОДИН, ЭТО НЕ ШУТКА.

РАДИ БОГА, ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАНЬТЕСЬ И СПАСИТЕ МЕНЯ.

Я УШЕЛ СОБИРАТЬ ЯГОДЫ В ОКРЕСТНОСТЯХ

И ВЕРНУСЬ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ.

СПАСИБО, КРИС МАККЭНДЛЕСС

АВГУСТ?

(Заметка была написана на обратной стороне листа, вырванного из книги Луи Л’Амура «Воспитание странствующего человека», найденной вместе с останками Криса. Его последняя запись в дневнике была: «Прекрасная черника».)

– Карин! – В трубке раздался голос Джона Кракауэра. – Я наконец-то узнал, что случилось с рюкзаком Криса!

Новость поразила меня до такой степени, что я чуть не уронила телефон в ванну, которую набирала для Кристианы.

Спустя две с половиной недели после того, как Крис умер в «Фэрбанксе 142», когда он сто двенадцать дней никого не видел и ни с кем не разговаривал, шестеро жителей Аляски неожиданно встретились возле заброшенного автобуса. Невыносимая вонь от разложения, а также зловещая записка, приклеенная к оконному стеклу, помешали им осмотреть салон. Джон сделал вывод, что один из людей набрался смелости и заглянул в окно. Позже он вспомнил, что среди вещей: ружья, книг в мягкой обложке и других предметов, найденных вместе с телом Криса, – был дорогой рюкзак. Но полицейские штата Аляска, которые извлекли останки Криса из изолированного автобуса, вернулись без рюкзака, который коронер мог бы передать семье. Когда Джон впервые побывал в автобусе, он узнал многие из оставшихся там вещей, принадлежавших Крису, но рюкзака нигде не было.

Через пятнадцать лет после смерти Криса Джону позвонил некто Уилл Форсберг. Форсберг, кинолог из Хили, проводит безмятежные зимы со своей женой и собаками в хижине в десяти километрах к югу от места, где остался автобус. Джон разговаривал с Форсбергом во время работы над проектом «В диких условиях», и хотя аляскинец не говорил об этом раньше, он утверждал, что у него находится рюкзак Криса.

Во время недавнего разговора Форсберг рассказал Джону, что побывал в автобусе вскоре после смерти Криса. Заметив брошенный рюкзак, он отнес его в хижину, где просто повесил на гвоздь под карнизом крыши, решив, что он может пригодиться.

Телефонный звонок с просьбой разгадать загадку раздался после того, как Джон впервые узнал через интернет, что Форсберг якобы располагает этими вещами. Не получив ответа от Форсберга после нескольких назойливых просьб, оставленных на автоответчике, Джон позвонил моим родителям и предложил им попробовать. Когда он дал им номер телефона Форсберга, они отказались. Дальше Джон позвонил мне. Как только я положила трубку, то сразу же позвонила Форсбергу, и через несколько телефонных разговоров между Форсбергом, Джоном и мной рюкзак уже направлялся к моей двери.

Я поняла, почему Джон сначала позвонил родителям с предложением забрать рюкзак, и оценила, насколько это было уместно. Джон всегда производил на меня впечатление человека честного, принимающего естественный порядок вещей. Я видела, сколько усилий он прилагал, чтобы сохранить взаимоуважительные отношения с моими родителями, несмотря на их иррациональное поведение в отношении него.

Еще меня очень восхищала его вера в важность правды, даже когда я просила его не разглашать травмирующую историю моей семьи. Джон потратил три года своей жизни на то, чтобы отследить и изучить путешествия Криса, прежде чем опубликовать книгу о них, и его стремление раскрыть и изучить каждую деталь можно назвать навязчивым. Возможно, самым ярким примером его рвения была непреклонная решимость разгадать загадку о том, как именно погиб Крис.

Изначально Джон решил отталкиваться от заключения судмедэксперта, в котором говорилось, что Крис умер от голода. Но по мере изучения записей Криса в дневнике и фотографий еды, которую он добывал на охоте, Джон пришел к выводу, что в заключении не были учтены важнейшие доказательства причины его смерти. Кроме того, определение точной причины смерти Криса имело значение, потому что это могло многое сказать о том, насколько подготовленным – или безрассудным – он был. Джон вспомнил свою юность, полную рискованных приключений, и расспросил других искателей приключений, что они думают о Крисе. Был ли он просто неподготовленным, самонадеянным новичком? Или им двигало что-то большее?

При осмотре автобуса Джон перечислил промахи Криса своему другу и попутчику Роману Дайалу, по общему мнению, невероятно опытному и уважаемому на Аляске человеку. Джон счел ответ Романа достаточно важным, чтобы включить его в книгу «В диких условиях»:

Конечно, он облажался… но я восхищаюсь тем, что он попытался сделать. Полностью жить за счет того, что дает земля, вот так, месяц за месяцем, невероятно трудно. Я никогда такого не делал. И я готов поспорить, что очень немногие из тех, кто называет Маккэндлесса неучем, если вообще кто-нибудь из них, когда-нибудь такое проделывали… Жить в глубинных бушах в течение длительного времени, питаясь только тем, что добываешь и собираешь, – большинство людей даже не представляют, насколько это тяжело. А Маккэндлесс почти справился с этим.

По словам Криса, 30 июля 1992 года он внезапно заболел – болезнь ослабила его настолько, что он не мог ходить в походы, охотиться или добывать пищу. Эти записи убедили Джона в том, что не только голод был причиной его быстрой смерти. В своей девяносто четвертой записи в дневнике, примерно за восемнадцать дней до смерти, Крис недвусмысленно заявил, что в его тяжелой болезни «виноваты клубни картофеля». Он добавил, что был «чрезвычайно слаб» и ему «было очень трудно просто встать». Это тревожное заключение заставило Джона изучить ряд теорий в попытке доказать или опровергнуть утверждение Криса.

Убедившись, что Крис правильно распознал дикий картофель и не перепутал его с другим, предположительно токсичным видом – диким сладким горошком, Джон отправил собранные им семена с растущих вокруг автобуса кустов дикого картофеля на анализ на наличие токсичных алкалоидов. Химик с Аляски насмешливо заявил: «Я разобрал это растение на части. Токсинов не было. Алкалоидов тоже. Я бы сам его съел». Джон предположил, что семена, которые Крис хранил в грязном пластиковом пакете, были заражены токсичной плесенью до того, как он их съел. Когда и эта теория была опровергнута, Джон отправил семена в лабораторию в Мичиган, чтобы их проверили на наличие других, менее очевидных токсинов. Наконец, после нескольких ложных версий и месяцев дорогостоящих химических анализов, Джон окончательно установил с помощью жидкостной хроматографии с тандемной масс-спектрометрией, что семена содержат токсичную небелковую аминокислоту, которая, как известно, вызывает серьезные заболевания как у животных, так и у людей.

Почему же Джон потратил десятки тысяч долларов, посвятил месяцы своей жизни и выставил себя на всеобщее посмешище, пытаясь выяснить точную причину смерти Криса? Я верю, что он сделал это ради Криса. Я верю, что Джон искренне беспокоится о моральной стороне и необходимости истины, как и Крис. И поиск истины не выглядит более убедительным и более важным, чем когда он связан с изучением личных загадок внутри каждого из нас. Есть люди, которым необходимо искать эту правду и делиться ею, невзирая на последствия.

Когда тайна рюкзака Криса наконец была раскрыта, я получила окончательные ответы на несколько давних вопросов – вопросов, которые мне часто задавали те, кто по-прежнему скептически относился к конечным целям Криса. Когда я разговаривала с Форсбергом, он рассказал, что через несколько лет после того, как забрал рюкзак из автобуса, он обнаружил внутри бумажник Криса, застегнутый под внутренней подкладкой, которую Крис, очевидно, использовал в качестве импровизированного потайного отделения. Внутри бумажника Форсберг обнаружил несколько удостоверений личности и три хрустящие стодолларовые купюры – еще одно доказательство того, что Крис собирался выйти обратно к людям, бросая вызов самому себе и выживая в суровых диких условиях Аляски.

Мне по-прежнему непонятно, почему именно Форсберг не сообщил властям об обнаружении рюкзака и бумажника. В течение нескольких месяцев после смерти Криса Форсберг, как и владелец другой хижины в этом районе, утверждал, что Крис, скорее всего, был тем самым вандалом, который разгромил несколько хижин в то лето, – несмотря на то что в дневнике Криса не было никаких свидетельств того, что он путешествовал где-то рядом с хижинами, и Служба национального парка не рассматривала его в качестве подозреваемого. Из разговора с Форсбергом я поняла, что Крис вряд ли был преступником. По мере распространения информации о фильме в СМИ и присутствия съемочной группы в тех районах Аляски, где бывал Крис, рюкзак, который столько лет без дела висел на стене хижины Форсберга, казалось, обрел новую жизнь. Ему казалось, что пришло время вернуть его семье Криса. За эту доброту я всегда буду ему благодарна.

Получить по почте рюкзак Криса спустя полтора десятилетия после его смерти казалось чем-то нереальным. Когда я заглянула в большую коробку, слезы мгновенно закапали на картон. Измочаленный материал казался грубым и жестким на ощупь. Я поняла, что это рюкзак фирмы North Face, хотя на внешней стороне не было обозначений. Я поставила его рядом со своим рюкзаком объемом 30 литров, отошла и прикинула, что он мог вместить чуть больше. При естественном свете, проникавшем сквозь окна моей кухни, грязно-угольный цвет рюкзака резко контрастировал с глубоким насыщенным черным цветом, который я видела на фотографиях, сделанных Крисом во время путешествий много лет назад. Он говорил об исследовании новых мест. Он выглядел так, будто все еще стремился вперед. Я думала о том, где он побывал, какое расстояние преодолел с Крисом, какие истории мог бы рассказать. Я никогда раньше не ревновала к неодушевленному предмету.

Некогда яркие акцентные цвета стали тусклыми и блеклыми. Неяркий вертикальный прямоугольник тилово-зеленого цвета красовался на передней панели как хорошо изношенный значок выносливости. Полоса светло-фиолетового цвета чуть шире сантиметра проходила по основанию над тем местом, где Крис упаковал свой спальный мешок и пристегнул спальник. Бедренный и плечевые ремни были порваны в нескольких местах, что свидетельствовало о долгих часах службы. От него все еще пахло грязью, погодой и приключениями.

Вытирая слезы и продолжая осмотр, я заметила название производителя, отпечатанное на пряжках крепления по обе стороны от верхних лямок рюкзака. Рельефным шрифтом было написано: itw nexus, wood dale, il 60191. Ирония букв заставила меня задуматься, потому что аббревиатурой ITW часто сокращают Into the Wild – английское название книги и фильма о Крисе. Я предполагала, что Крис никогда не замечал этих крошечных букв, когда писал в своих многочисленных дневниках о путешествиях. Будучи заядлой туристкой, я подумала о том, как здорово было бы в следующий раз взять с собой в его рюкзаке свое снаряжение. Но пена, окружавшая внутренний каркас в задней панели, была повреждена, и, считая себя разумным и эффективным упаковщиком, я знала, что она уже видела достаточно троп и больше не может быть надежной и безопасной. Кроме того, мне нужно было прокладывать свои собственные тропы.

Я легко нашла и расстегнула внутреннюю подкладку, и там лежал бумажник Криса. Он был настолько похож на темно-красное портмоне тройного сложения, которое он носил в старших классах, что я подумала, не то самое ли это портмоне. Застежка на липучке открылась с пронзительным щелчком, и когда я достала предметы и аккуратно разложила их на столе, меня захлестнули эмоции. При виде свидетельства о рождении Криса глаза снова наполнились слезами. Оно было потрепанным и местами неразборчивым, но было аккуратно сложено и надежно спрятано. Библиотечные карточки, которые он получал в городах, через которые проезжал, вызвали у меня улыбку. Среди вещей были карточка социального страхования, регистрационная карточка избирателя, рецепт на очки, удостоверение личности из штата Аризона, санитарная карточка продовольственной службы из Лас-Вегаса и маленький клочок бумаги, на котором он аккуратными печатными буквами записал комбинацию замка своего велосипеда. Я попросила мистера Форсберга подсказать, куда пожертвовать триста долларов, и мы сошлись на том, что Крис хотел бы, чтобы они пошли на охрану природы на Аляске.

Я опустила голову на стол с вещами и разрыдалась.

Мама и папа, узнав, что рюкзак у меня, внезапно им заинтересовались. И вскоре я получила письмо от адвоката родителей. Он представлял недавно созданный ими Мемориальный фонд Кристофера Джонсона Маккэндлесса, и в письме требовалось, чтобы я немедленно передала родителям рюкзак, бумажник и все другие вещи, которые когда-то принадлежали Крису, включая те, которые они отдали мне после возвращения с Аляски с его останками. В письме говорилось, что я нарушаю законное право моих родителей на эти вещи, поскольку они автоматически перешли к ним после смерти Криса, так как он не оставил после себя завещания. Также было четко указано, что все фотографии, сделанные Крисом, являются собственностью родителей. В личной записке от отца содержалось предупреждение о том, что в случае невыполнения этого требования я (а значит, и моя дочь с особыми потребностями) не смогу воспользоваться их солидными активами.

Я не только разозлилась из-за такого бессердечного способа общения, но и огорчилась, увидев еще одно доказательство того, что они настолько не понимали собственного сына. Разве можно подумать, что, когда он умирал в глуши Аляски, среди любимых книг, порванных джинсов, разбитых очков, кухонной утвари, рюкзака, фотоаппарата и непроявленной пленки – после надежды на то, что кто-нибудь появится и спасет его, пока он собирает чернику, – он посчитал бы необходимым взять ручку и набросать на бумаге последнее слово и завещание, чтобы передать право на владение этими вещами.

Это напомнило мне о поездке в Уиндворд-Ки на церемонию развеивания праха Криса. Родители рассказали мне о планах на этот день: я, мама и папа, тетя Джен и Бак на новой лодке родителей должны были уплыть далеко в Чесапикский залив и отправить останки Криса по течению. Тогда я всю дорогу боролась с эмоциями. Я признавала, что они имеют право так сделать, но мне казалось, что Крис этого бы не хотел. Приехав к ним домой, я отвела маму в сторону, чтобы провести отрепетированный спор.

– Мама, я не понимаю, почему мы развеиваем прах Криса в заливе, если он столько раз говорил, что боится находиться на большой глубине.

Я думала, что хорошо подготовилась к разговору, но ее ответ лишил меня дара речи.

– Дело не в Крисе, – сказала она. – Мы живем на берегу залива. Теперь мы плаваем в нем почти каждый день и так будем чувствовать себя ближе к нему.

Жалость к ней в тот момент перевесила гнев. Я вспомнила свои чувства в тот момент, когда мне передали прах Криса на Аляске. Я подумала: «Это не все, что от него осталось». Я знала, что он двигается дальше, и отпустила.

Как только мне показалось, что Кристиана достаточно взрослая для безопасного путешествия, мы с ней сели на самолет до Южной Дакоты, где проходили съемки фильма «В диких условиях». Я изо всех сил старалась оставаться сосредоточенной. Материнские обязанности, сестринская ответственность и огромное обязательство перед Крисом – все это одновременно бурлило во мне, делая каждый день эмоционально изматывающим.

Вскоре после прибытия мы встретились с Шоной и Шелли. Шелли была особенно рада подержать Кристиану, ведь ей самой оставалось всего пару месяцев до рождения сына. В тот день мы все вместе с актерами и съемочной группой отправились в домик у озера на внеплановую встречу между съемками. Шон и его съемочная команда позаботились о том, чтобы для меня подготовили спокойное место, и, после того как я закончила кормить Кристиану, все пришли ее навестить. Все хотели по очереди подержать малышку, и, пока она была на руках у родственников, Шон вывел меня на большую двухуровневую заднюю палубу с видом на воду и позвал члена съемочной группы. Мгновение спустя по деревянным ступенькам знакомой походкой поднялся Уэйн Вестерберг. Шон знал, что произошло, когда я приехала в Южную Дакоту с Фишем за десять лет до этого, и его сочувственное выражение лица подготовило меня к встрече, как будто это была импровизированная сцена.

Уэйн медленно, но целенаправленно подошел ко мне. Он посмотрел мне в глаза, а затем опустил взгляд. Уставившись на свои ботинки, он сказал: «Привет, Карин». А потом мы медленно обнялись, два человека, разделившие общую потерю, пронизанную замешательством и сожалением.

Шон ничего не сказал, но я почти уверена, что его подсознание кричало: «Снято! Вот и все!»

В той поездке мне не удалось увидеть Гейл. Зато у меня появилась возможность встретиться с Трейси Татро. В декабре 1991 года, за восемь месяцев до смерти Криса, Трейси и ее родители были в лагере глубоко в калифорнийской пустыне к востоку от Солтон-Си. Местные жители прозвали это жаркое, неплодородное место «Слэб Сити»[10]. Будучи уже сформировавшимся подростком, она сразу же влюбилась в красивого, загадочного молодого человека, который гостил у друзей в «Слэбе» и представлялся Алексом. По словам Трейси, они наслаждались невинной романтикой долгих прогулок и созерцания заката, перемежая их серьезными разговорами о книгах и о том, чего Трейси хочет от жизни. Ей приходилось терпеть жестокость собственных родителей, и она открылась ему в том, что ей приходилось переживать. Крис ничего не рассказывал ей о своем прошлом, но она увидела понимание в его глазах, когда он внимательно ее слушал.

Она следовала за моим братом, который придерживался строгого режима гимнастики, готовясь к путешествию на Аляску. Она замирала, когда Крис развлекал толпу на блошином рынке старым портативным электронным органом, который кто-то продавал. Пробыв в его обществе меньше недели, Трейси влюбилась. Вскоре после этого Крис снова отправился в путь, но сильные чувства, которые она питала к нему, остались.

Когда я сидела с ней в трейлере для массовки в начале нового съемочного дня, она пристально смотрела на Кристиану, устроившуюся у меня на коленях. Мы тихо поговорили о парне, по которому обе ужасно скучали, но знали под разными именами. Наконец, на середине предложения, она поспешно спросила: – Можно мне подержать ее?

– О, конечно! – ответила я. – Прости, конечно, можно.

В тот момент, когда Трейси коснулась тезки Криса, ее глаза наполнились слезами, которые стекали по ее лицу тихими ручейками. Не думаю, что она обратила внимание на то, что я говорила дальше. Казалось, она была целиком поглощена горем от потери человека, которого знала совсем недолго. Но я понимала ее безмолвный вой. Я уже видела, как негласные связи помогают определенным людям найти друг друга в жизни и какое незначительное влияние оказывает течение времени на то, как Крис воздействует на людей.

И, как я теперь поняла, история Криса обладала такой силой, что влияла на людей, которых он никогда не встречал. Ни в чем это не проявилось так ясно, как в саундтреке к фильму, для которого Шон пригласил Эдди Веддера, выдающегося музыканта и вокалиста, фронтмена мега группы Pearl Jam. Грубоватые нотки мягкого баритона Эда прекрасно сочетались с духом фильма. Всякий раз, когда у меня появлялась возможность посмотреть на Эда среди других, он неизменно, несмотря на свою известность, удивлял скромностью, добродушным и искренним характером. Услышав написанную им песню, я поразилась тому, насколько остро он почувствовал Криса, и я сказала ему об этом. Но его реакция оказалась не совсем такой, как я ожидала. Зная, что он открытый атеист, я не была уверена, насколько он будет открыт для разговоров на религиозные темы. Однако он отвел меня в сторону и рассказал, как легко ему дались эти слова, и признался, что это прекрасный и редкий опыт, объяснить который он не может. Казалось, мы нашли взаимопонимание где-то внутри так называемой духовности.

Во время съемок Шон делился со мной готовым монтажом отснятого материала. Его фильм выглядел потрясающе с кинематографической точки зрения, и я была в восторге от большей части его содержания. Но мой энтузиазм угас, когда я просмотрела финальную сцену.

В сцене, которой Шон поделился со мной, Крис, умирая, представлял себя бегущим в объятия родителей в доме в Аннандейле. Я, конечно, оценила чистоту намерений Шона, как и его художественное и поэтическое обоснование, почему родители должны присутствовать как при даровании жизни, так и при наступлении смерти, но мне показалось, что это крайне неуважительно по отношению к Крису. Я хотела, чтобы он изменил ее до того, как работа над фильмом закончится. Шон считал, что это означает прощение, и на собственном опыте он убедился, что стремление человеческого духа к прощению никогда не бывает сильнее, чем в конце жизни.

– Карин, тебя не было с ним, когда он умер, – рассуждал Шон. – Ты не знаешь, что творилось у него в голове.

– Да, – согласилась я. – Но, Шон, ты его не знал. А я знала. И я понимаю причины его ухода лучше, чем кто-либо на свете, потому что он делился этим только со мной. – Я продолжала сквозь слезы: – Я говорю от всего сердца, я просто знаю, что в конце своей жизни, с последними вздохами на этой земле, он бы не вернулся туда, где ему было так больно, после стольких усилий избавиться от этой боли.

Через несколько дней мы достигли компромисса. Шон позвонил мне в Вирджинию-Бич. Было слышно, что он за рулем, а с заднего плана доносился шелест бумаг.

– Привет! Хорошо, что я тебя застал! Эм, подожди… подожди секунду. Сейчас, я припаркуюсь.

Я представила, как он едет, зажав мобильник между ухом и плечом, с ручкой и бумагой в одной руке, сигаретой в другой, колени, скорее всего, на руле, а волосы уложены в безумную прическу в стиле Дона Кинга, что, насколько я поняла, означало, что Шон действительно сосредоточен на чем-то.

– Окей, как насчет такого? Что, если в сцене с Крисом, бегущим в их объятия, обратив взгляд к небесам, Крис скажет за кадром: «Что, если бы я с улыбкой бежал в ваши объятия… увидели бы вы тогда то, что я вижу сейчас?»

Это была идеальная уступка, и я была так благодарна за то, что он проявил достаточно заботы и внес изменения: «Спасибо тебе, Шон. Это передает все, что нужно сказать».

Работа над фильмом была катарсисом, и я гордилась тем, какой вклад я внесла в, без всяких сомнений, прекрасный фильм. Но мое навязчивое желание добиться того, чтобы голос и достояние Криса были оценены по достоинству, иногда вызывало смешение самых разных эмоций. Однажды ночью, редактируя закадровый текст, я сидела одна на полу в гостиной. Вокруг меня были разбросаны страницы сценария. Это был особенно трудный день. Я, чувствуя себя абсолютно разбитой, не выдержала и безудержно разрыдалась. Я имела дело с последней родительской манипуляцией в их длинной череде, и, когда я набрасывала на бумаге слова, которые моя героиня вскоре должна была рассказать зрителям в кинотеатрах по всему миру, я пыталась найти оптимальное соотношение между правдой и необходимостью – двумя словами, которые, по моему искреннему убеждению, обычно не должны расходиться. Чувствуя невероятное отчаяние, я обратилась к брату с необычной мольбой о помощи. Я чувствовала себя немного глупо в этот момент, но слова все равно прозвучали громко и ясно: «Крис, пожалуйста! Я просто не справлюсь в одиночку! Пожалуйста, мне нужно знать, что ты здесь, со мной!»

Я плакала, пока у меня не закончились слезы, затем шаткой походкой отправилась на кухню попить воды и легла спать до тех пор, пока Роберт с девочками не вернутся с ужина.

На следующее утро, когда я была в спальне и раскладывала белье, зазвонил телефон. Роберт ответил, а затем перевел звонок в коридор, чтобы я взяла трубку. «Привет, Карин. Тебе звонят. Это… Трейси Мур Раборг».

Я разделила удивление в его голосе, потому что это была моя старая подруга со времен работы в автомастерской, но к тому моменту мы не виделись и не разговаривали уже много лет. Трейси была настоящей южной красавицей и напоминала супермодель Кэти Айрленд своими темно-русыми волосами и поразительными глазами, которые, казалось, меняли цвет с голубого на зеленый в зависимости от того, что на ней надето. Раньше мы весело проводили время, бродя по городу с общей компанией подружек в те времена, когда наши выходные состояли из походов по барам и клубам, где мы флиртовали с мужчинами и дразнили их, собирали только улыбки и телефонные номера, а потом всегда уходили вместе. Долгожданные изменения в образе жизни с замужеством и детьми давным-давно положили конец этим вылазкам.

– Карин? – Ее обычно жизнерадостный голос звучал тяжело. – Прости за беспокойство.

– Что? – спросила я в замешательстве. – Что стряслось? О боже мой, кто умер?

– Боже. Нет, я просто… – она запнулась. – То, что я сейчас скажу, прозвучит безумно. Прости, Карин. Я не собиралась тебе звонить, но что-то заставляет меня это сделать. Я не могу никак это объяснить. Что-то гложет меня все утро, чтобы я взяла трубку и позвонила тебе. Пожалуйста, не сердись и не думай, что я сумасшедшая, – продолжала она в тревожном вихре слов.

– Все в порядке, Трейси, – заверила я ее, несмотря на полное замешательство. – Просто скажи, что случилось.

– О боже. Эм… ладно. – Ее голос смягчился. – Прошлой ночью мне приснился по-настоящему живой сон…

– И? – подталкивала я.

– Я сидела в ресторане с подругой, – продолжила она. – Я не узнала эту женщину, но каким-то образом поняла, что она моя хорошая подруга. Странновато как-то. В общем, мы обедаем и болтаем, и… и тут в ресторан заходит твой брат. Он садится за столик в дальнем углу, по диагонали от нас. – Тон ее голоса смягчился: – И… ну, он типа флиртовал со мной своими большими карими глазами! – Она хихикнула. Трейси никогда не видела моего брата, потому что он умер до того, как мы с ней познакомились. Но она постоянно слышала мои бесконечные рассказы о нем и видела его фотографии на полках в моей старой квартире.

– Окей. – Я рассмеялась, находя совершенно логичным, что Крису, даже в формате сна, понравилась Трейси.

– Ну вот, – продолжила она, – я говорю подруге, сидящей напротив меня: «Ты знаешь, кто это?» Она трясет головой – нет, и я говорю: «Это брат Карин, Крис». Он тут же встает и подходит к нашему столику, смотрит на меня сверху вниз, прямо в глаза, и говорит: «Ты знаешь, кто я?» Я говорю: «Да, ты брат Карин». А потом он говорит: «Мне нужно, чтобы ты оказала мне одну услугу. Позвони ей и скажи, что я с ней».

Я стояла рядом с огромной двуспальной кроватью, застыв в оцепенении, с телефонной трубкой в одной руке и чистым бельем в другой.

– Алло? Карин, ты еще тут? – Голос Трейси вернул меня в реальность. – О Карин, мне так жаль, что я тебя расстроила. Я должна была позвонить тебе. Ты злишься?

– Злюсь? – ответила я. – Нет. Нет, Трейси. Вовсе нет. – Я едва смогла вымолвить эти слова, пока слезы текли по щекам и попадали в рот. Я точно пересказала Трейси свою мольбу, которую произнесла накануне вечером. После этого она тоже расплакалась. Она даже не знала, что я работаю над фильмом о нем. Большинство моих друзей узнали об этом только после выхода кино. Я горячо поблагодарила Трейси, а она поблагодарила меня в ответ. Этот опыт подарил мне покой, необходимый для того, чтобы двигаться вперед.

Глава 16

Когда в жизни неожиданно появляется ребенок, приходится пересмотреть приоритеты. Когда в жизни появляется ребенок с особыми потребностями, неожиданно или нет, приходится изменить образ жизни.

В первые несколько месяцев после рождения Кристианы было трудно не сравнивать ее появление с появлением Хизер. Хоть я и не знала Хизер в младенчестве, я знала, что беременность, предшествовавшая ее рождению, не была здоровой, но она появилась на свет без физических проблем. Кристиана родилась, как и большинство детей с синдромом Дауна, с очень низким мышечным тонусом. Ей пришлось приложить огромные усилия, чтобы достичь тех этапов развития, которых большинство детей достигают быстро и естественно. Каждый ее день был расписан – помимо обычных младенческих занятий, поесть, поспать, покакать, повторить сначала, – занятиями по физической и трудовой терапии, упражнениями для улучшения оральной функции и моторики, проверкой слуха и зрения, а также дополнительными визитами к врачу. Кристиана, казалось, с рождения понимала, почему эта монотонность важна, и меня поражала ее решимость выполнять каждое новое задание. Дома я оборудовала разные игровые зоны с игрушечными приспособлениями, которые помогли сосредоточить ее усилия на определенной цели: дотянуться, схватить, перевернуться. Я фотографировала и делала заметки, документируя нашу ежедневную работу и отслеживая ее прогресс.

В перерывах между лечебными упражнениями я сидела в гостиной, кормила Кристиану по обычному расписанию. Мне казалось, что мне будет трудно сидеть неподвижно столько часов каждый день. Когда она была совсем маленькой, Кристиана не любила есть при включенном телевизоре или когда маму отвлекала книга. Она предпочитала, чтобы вокруг нее было тихо и спокойно. Но для меня никогда не было проблемой найти занятие. Я запросто могла потеряться, глядя в ее миндалевидные карие глаза, ее маленькие низко посаженные ушки, ее удивительную кожу. Ее тонкие светло-каштановые волосы уже переливались золотистыми бликами.

Поглаживая волосы Кристианы, я вспомнила, как в детстве, когда я болела, мама доставала пижаму и укладывала меня прямо в постель. Затем она намазывала мне грудь бальзамом Vicks VapoRub и плотно укутывала в одеяло. И пусть я ненавидела ощущение холодной липкости под хлопчатобумажной рубашкой, особенно липкой под тяжестью пуговиц, я всегда с нетерпением ждала, как она потом будет тихо петь мне, запуская пальцы в мои длинные волосы. Ее голос успокаивал меня, а гладкие пальцы нежно убирали челку со лба, затем проводили по вискам и вокруг ушей снова и снова, пока я не засну.

В погожие дни, когда я ухаживала за Кристианой, мой взгляд устремлялся в большое окно, выходящее во двор, на клумбы, переполненные яркими цветами. А в дождливые дни я иногда рассматривала стоящие рядом фотографии, в том числе автопортреты, которые Крис делал во время путешествий. Я очень хотела, чтобы он был рядом, сидел со мной в гостиной, держа на руках свою тезку. Я хотела, чтобы он сам рассказывал нам о своих приключениях, а не эти немые образы. Я хотела, чтобы он узнал Хизер, а она узнала его. Я так гордилась ею и собой. Я знала, что Хизер была одновременно величайшим подарком и самой важной возможностью, которая когда-либо появлялась в моей жизни.

Однажды, когда я везла Хизер домой из школы, она спросила, как Кристиана справилась с упражнениями в тот день. Я сказала, что их еще нужно доделать, – бо́льшая часть дня ушла на чтение правок к закадровому тексту, и я была эмоционально опустошена. Мы вернулись домой, и не успела я вытащить Кристиану из машины, как Хизер, не сказав ни слова, скрылась у себя комнате. Я волновалась, вдруг она начала ревновать, и мысль о том, что мне придется иметь дело с подобными жалобами, немного обеспокоила меня, хоть это и было вполне объяснимо. Я несколько лет уделяла бо́льшую часть внимания Хизер, а теперь ей доставалось сравнительно мало времени наедине со мной. Когда я не была погружена в сценарий, ее младшая сестра либо была привязана ко мне во время кормления, либо нежилась на руках, либо я нависала над ней, помогая выполнить ежедневные упражнения.

Готовя ужин, я репетировала, что скажу Хизер, чтобы объяснить, как важно, чтобы она не была эгоисткой и поняла, что ее сестре, возможно, навсегда потребуется дополнительная забота. Через несколько минут после начала репетиции я увидела, как Хизер шагает по коридору со старой школьной тетрадью на кольцах. Она подошла к тому месту, где ее сестра неподвижно лежала на большом одеяле в гостиной. Хизер осторожно перевернула Кристиану на живот, легла рядом с ней, а затем, медленно встав на четвереньки, начала показывать, как правильно ползать. Она осторожно управляла головой и конечностями младшей сестры, а потом сделала паузу, чтобы что-то записать в тетрадь.

– Что это у тебя там? – спросила я.

– Это дневник лечения! – гордо ответила Хизер.

Я подошла, села рядом со старшей дочерью и увидела, что она разделила тетрадь на четыре раздела, пометив их розовым карандашом: «руки», «ноги», «рот», «?».

– Я могу тебе помогать, у тебя же всегда столько дел. Когда она начнет больше двигаться, я добавлю другие разделы, – сказала она, указывая на пустые страницы. – Что ты об этом думаешь, мамочка? – спросила она, подняв на меня глаза.

Мне кажется, некоторые люди приходят в этот мир, чтобы извлекать уроки, поэтому другие должны приходить в этот мир, чтобы исполнить роль учителей. Наблюдая за тем, как Хизер общается с Кристианой, я вспомнила Криса в детстве: он брал меня за руку в доме на Уиллет- драйв, выводил на улицу поиграть, оберегал меня от всех невзгод, которые просто окружали нашу жизнь. Я видела, что Хизер всегда заботится о младшей сестре.

Тогда я сказала, что, на мой взгляд, из нее получится отличный учитель.

Каждый раз, когда я заканчивала кормить Кристиану грудью, я нежно похлопывала ее по спине, чтобы вызвать здоровую отрыжку. Из-за низкого тонуса мышц ее корпус неуклюже двигался в моих руках. Каждый раз после этой процедуры она наклонялась вперед и изо всех сил тянулась к большому изображению на столике рядом с диваном. Это был портрет Криса в выпускном классе средней школы. Когда она гладила его по лицу, вверх и вниз, в ее чертах всегда проступал удивительно понимающий взгляд. Иногда знакомое выражение в ее глазах сопровождалось хихиканьем или воркованием, поскольку она, казалось, наслаждалась этой личной беседой с изображением.

Это продолжалось каждый день в течение нескольких недель, и однажды я поняла, что она, должно быть, видит свое отражение в стекле. Пару часов спустя, прежде чем снова разбудить ее для кормления, я сняла стекло с рамки, чтобы на матовой фотобумаге не было зеркального отражения. И все же, когда я снова усадила ее, она потянулась к фотографии Криса и продолжила водить пальцами по его лицу с той же решительной фамильярностью. Именно в этот момент, в первый и единственный раз в жизни, я отчетливо услышала голос в голове. Это был не неземной гул и не ангельский шепот. Этот голос звучал по-дружески:

Он обнял ее раньше тебя.

Слишком часто мои мирные посиделки с Кристианой прерывались видом «Кадиллака» родителей, на скорости въезжающего на подъездную дорожку. Двери распахивались, и разыгрывалась та же сцена, что и в мастерской, отягченная, конечно же, раздражением из-за предстоящего выхода фильма. Но теперь у судьи, которого они разыскивали, было крошечное сокровище, которое нужно было защитить, так что не успевали они войти в дверь, как у меня перехватывало молоко, и Кристиана начинала плакать.

– Пожалуйста! – обращалась я к ним, поскольку они, казалось, совершенно не обращали внимания на потребности еще одного кричащего ребенка в комнате. – Разве вы не замечаете? Всякий раз, когда вы двое приходите сюда со своими ссорами, она перестает есть!

Никто из них не понимал, с чего я взяла, что грудное молоко так важно для здоровья Кристианы. Это и мытье рук, на котором я настаивала, вызывали постоянные насмешки и закатывание глаз.

– Ради бога! Почему бы тебе просто не дать ей бутылочку? – огрызалась мама.

– Потому что я нужна ей прямо сейчас! – объясняла я. – И я не могу кормить ее, когда вы вызываете этот стресс. Молоко мгновенно пропадает!

– О, дай мне передохнуть, Карин! – ответила она.

Я начала задаваться вопросом, не утратила ли мама все свои материнские инстинкты. Незадолго до этого она предложила мне периодически прикладывать кубик льда к высунутому языку Кристианы, чтобы научить ее держать его во рту. Из-за того, что мышцы в ротовой полости были недостаточно развиты, я была единственным источником питания для Кристианы. Кроме того, у меня возникла такая замечательная связь с моей малышкой, и кормление грудью играло в этом огромную роль.

Переломный момент наступил в тот день, когда мама приехала одна. Она была тихой и мрачной. С собой она привезла папин ноутбук. Разговор начался так же, как и остальные. На этот раз она действительно решила развестись с отцом, но причина была гораздо серьезнее, чем раньше. Она начала плакать. Сказала, что ей нужна моя помощь. Я положила малышку в кроватку и села на диван рядом с мамой.

Она объяснила, что мой отец – порнозависимый, бо́льшую часть ночей он проводит в их пентхаусе наедине с компьютером. Она плохо разбиралась в технике, но нашла адрес веб-сайта, нацарапанный в мусорном баке его офиса. Она показала мне записку. Мы отнесли его ноутбук на кухню и запустили сайт. Картинка, вспыхнувшая на экране, была такой же отвратительной, как я и ожидала. Больше мне не нужно было ни на что смотреть. Быстрый поиск по истории просмотров подтвердил ее подозрения – это была его постоянная привычка. Мы оба знали, о чем нам нужно поговорить дальше, и, что удивительно, она вела разговор, когда мы вернулись на диван в гостиной.

– Я знаю, тебе хватит сил сделать то, чего не смогла сделать я. Я не хочу терять своих внучат, – сказала она.

Ее подбородок напрягся, взгляд устремился вдаль. Слезы снова потекли по ее лицу. – Я зашла к нему и увидела порно на экране. Мне кажется, там могло быть что-то незаконное. Они с приятелями из церкви каждый день ходят в Subway, когда в школе заканчиваются занятия, сидят там и пялятся на этих симпатичных девочек-старшеклассниц в маленьких шортиках. Это отвратительно.

Она сказала, что он все еще проявляет жестокость к ней, что он насиловал ее. Я всегда подозревала, что была зачата в результате насилия, и она подтвердила, что так оно и было. За много лет до этого другая родственница заявила, что папа приставал к ней, и теперь я спросила маму, правда ли это. Она сказала, что поверила ей, но поддержала папу.

Я сказала ей, что это конец. Я помогу ей, но она должна довести дело до конца и доказать, что на этот раз она действительно серьезно настроена, прежде чем я втяну себя, своего мужа и двух моих маленьких девочек в грядущую бурю. Я знала об их финансовых трастах, потому что мне частенько напоминали о том, насколько я могу разбогатеть после их смерти. Я заверила ее, что после развода с ним она сможет жить безбедно. Мы придумали план, по которому она первым делом должна была поехать прямо в полицейский участок, чтобы передать папин компьютер на проверку. Я объяснила, как это поможет ей легче и безопаснее расстаться с ним. У них уже было две квартиры в комплексе кондоминиумов в Вирджинии-Бич, и она могла немедленно переехать в одну из них. Я сказала, что помогу ей уехать от него. Я обняла ее. Я плакала вместе с ней. Я сказала, что горжусь ей.

Когда в тот вечер от мамы не последовало вестей, я спросила Роберта, стоит ли мне съездить к ней. «Нет, – сказал он, твердо и мудро. – Я устал смотреть на то, как они поступают так с тобой, а теперь и с нашими детьми».

Я много думала о том, почему решение проблем с родителями всегда заходило в тупик. Это напомнило мне, как быстро человеческое тело может оправиться после колотой раны чистым, острым лезвием – особенно если рану немедленно обработать, а хирург точно определит четкие и аккуратные разрывы и сделает операцию. Но совсем другое дело, когда тело неоднократно ранят ржавым, зазубренным лезвием. Можно остановить кровотечение, но, если за ранами не ухаживать, они начинают гноиться. Начинается воспаление. Инфекция убивает те части тела, которые нужны для восстановления, поэтому восстанавливать нечего и тело погибает.

На следующий день ко мне приехал отец. Все были в школе или на работе, так что дома остались только мы с Кристианой, но я его не боялась. Я впустила его, и мы сели за кухонный стол. Он умел изображать раненую и беспомощную жертву, совершив что-то особенно ужасное. Он сказал, что собирается обратиться за помощью. Он собирался поговорить с их пастором. Он сказал, что порно было только со взрослыми, без участия детей. Я ничего не ответила.

Он убедительно попросил меня не переносить его действия на маму и сказал, что придумал компромисс. Он хотел, чтобы мои девочки приезжали к ним в гости или оставались на ночь – я уже это не разрешила, – а он в это время жил в другой квартире или на яхте.

Мне уже было знакомо это его уязвленное выражение. То же самое, что и в тот день, когда мы сидели за обеденным столом в Аннандейле, после того как он напал на меня в пьяной ярости, из-за чего меня перевезли в Уиндворд-Ки.

– Нет, – сказала я.

– Что? – ответил он. – Что значит «нет»?

– Я имею в виду именно то, что сказала, папа: нет. – Я продолжила: – Если тебе искренне дорога мама, то уходи. У вас никогда не получалось решить свои проблемы вместе. Может быть, пришло время попытаться решить проблемы по отдельности.

И на этой ноте я жестом пригласила его покинуть мой дом. На следующий день позвонила мама и сказала, что они решили разойтись, и попросила, чтобы я никому об этом не говорила. Они будут жить в отдельных квартирах, но по-прежнему будут вместе посещать общественные мероприятия, включая богослужения, потому что не хотят потерять хорошее положение в церкви. По ее голосу было слышно, что она очень рада воплотить этот новый план в жизнь. Она сказала, что чувствует себя прекрасно.

– Ну, что ты думаешь? – спросила она.

– Ты вернула папе ноутбук? – единственный вопрос, который меня волновал.

– Ну, Карин. Ты же знаешь, что твой отец управляет нашими инвестициями со своего компьютера. Мне пришлось его вернуть! Если бы что-то случилось и он бы не смог сразу отреагировать, мы могли бы обанкротиться!

– Ты же сама знаешь, что это чушь собачья, – возразила я. – Я просто не понимаю, почему ты не можешь уйти от него, мама.

– Ой, Карин, потому что он твой отец! – Поскольку на Криса больше нельзя было спихнуть вину, я оказалась следующей на очереди.

– Хорошо, тогда, мам, я выскажу тебе свое мнение, – ответила я. – Ты в очередной раз предпочла финансовое положение и репутацию в обществе своим детям, а теперь и внукам. Больше не обращайся ко мне за помощью. Мне надоело играть с тобой в эту игру, и я отказываюсь ввязывать в это собственных детей. – И повесила трубку.

Тридцать шесть часов спустя мама позвонила снова. Я спросила, не передумала ли она, но она заявила, что не понимает, о чем речь.

В следующие несколько месяцев оба моих родителя избегали любого прямого разговора о случившемся. Но я все еще надеялась, что смогу помочь им осознать серьезность этой ситуации и ступить на путь к исцелению, по отдельности, если не вместе. Я сказала, что они могут приходить в гости, если будут вести себя подобающим образом. Я приглашала их на футбольные матчи Хизер и предложила иногда ужинать вместе. Но я твердо оговорила, что никогда не оставлю дочерей наедине с ними, по очевидным причинам. Любые взаимодействия должны происходить на моих условиях. Никаких обсуждений. Я сказала, что не буду подыгрывать их последней фантазии об идеальных отношениях и участвовать в шоу на публику.

Как обычно, родители начали распространять слухи о том, что я выдумываю факты о последнем нашем конфликте, и утверждали, что я не разрешаю им видеться со своими детьми. При личной встрече они вели себя так, будто они ужасно уязвлены моим обидным и неуважительным поведением.

Однажды вечером, устав от того, что эта ужасная история повторяется снова и снова, я села за стол и написала длинное проникновенное письмо своим родителям. Я попросила прощения за то, что отправила его по электронной почте, но отметила, что мне было бы слишком тяжело передавать его лично и мне хотелось, чтобы они услышали то, что я хочу сказать, как можно скорее. Точно так же, как Крис почти за двадцать лет до меня, я объяснила, почему, по моему мнению, наши отношения находятся под угрозой полного уничтожения. Я очень тщательно подбирала слова и старалась, чтобы мой чистый и праведный гнев был уравновешен состраданием и логикой.

Вы оба меня очень расстраиваете. Тот факт, что вы не провели ни минуты с Хизер и Кристианой за последние три месяца, ужасает меня, а еще хуже то, что вы, как обычно, перекручиваете факты в своем сознании, считая, что это моя вина, не обращая внимания на то, что это выбор, который вы сделали посредством своих собственных действий. Я попытаюсь еще раз все вам объяснить по буквам. Но, честно говоря, сейчас мне кажется, что это излишнее и утомительное занятие, ведь я знаю, что, скорее всего, никакого толку от него не будет. Вы доказали, что не можете внимательно рассмотреть себя в зеркале и наконец-то принять на себя ответственность за решения, которые вы принимали на протяжении последних сорока с лишним лет и которые привели к тому, что ваши дети испытывают такие чувства. Вы будете убеждать себя, и друг друга, и друзей, и прихожан своей церкви, и своего Бога, что мы всего лишь неблагодарные дети, которые вычеркнули вас из жизни своих семей без всякой причины, что вы встревожены, сбиты с толку и так сильно обижены из-за того, что с вами так поступили, и что это наверняка как-то связано с деньгами. Или вы решите списать мое огорчение на «эмоциональное состояние после родов». Это просто нелепо.

Я приложила к каждому личные письма, перечисляя случаи из далекого и близкого прошлого в отчаянной попытке установить связь на том уровне, который позволил бы хоть немного примириться, что казалось возможным столько раз до этого. Затем мое письмо продолжалось:

Теперь, спустя все эти годы, вина лежит на вас обоих в равной степени. Вы оба могли изменить поведение, и не раз, но вы решили этого не делать… Меня всегда поражало, хотя и не удивляло, что потеря Криса не смогла вернуть вас к реальности и привести к пониманию, что наше детство все же на самом деле было очень жестоким, негативно драматичным, лживым и стрессовым, и эти факты вы часто игнорируете. Мы всегда понимали и ценили то хорошее, что вы как родители дали нам, но каким-то образом в вашем сознании это перечеркивало справедливость наших чувств по поводу плохих моментов. Любые наши попытки честно обсудить это с вами, пусть в тот момент времени и казалось, что перелом возможен, всегда предсказуемо сопровождались язвительными комментариями о том, что мы избалованные, тяжелые в воспитании дети, или у нас просто искажены воспоминания, и вы, конечно, такого не помните.

Восемь детей запомнили все именно так.

Ваш отказ признать это и продолжение того же драматичного отрицательного витка оттолкнули от вас ваших детей и внуков. Никто и не ожидает, что прошлое можно будет переписать. Мы просто не хотим, чтобы оно повторялось снова, снова и снова, и мы не хотим, чтобы оно негативно влияло на наших детей…

Мне очень грустно, что я не могу спокойно позвонить вам и сказать, что лечение Кристианы так хорошо продвигается, попросить вас приехать поскорее, чтобы вы увидели, как она переворачивается, услышали, как она говорит, или посмотрели, как мило она сидит в своем стульчике, ест хлопья и даже пьет из чашки. Вы должны присутствовать на футбольных матчах Хизер, и у вас не должно возникать необходимости идти в школу, чтобы вручить ей подарок.

На этом я закончу. Крис однажды рассказал мне о письме на пяти страницах, которое он написал вам обоим в последней отчаянной попытке заставить вас понять его чувства. Его надежды на то, что все эти усилия будут оправданы – что он изольет душу, что он вернет на передний план свои мысли, которые он надежно прятал на задворках сознания, – были потеряны, когда единственный ответ, который он получил от вас, была саркастическая открытка с горнолыжного курорта… Вот тогда вы потеряли его навсегда. Я надеюсь, что вы больше не повторите этот выбор.

Пожалуйста, ПОСЛУШАЙТЕ И УСЛЫШЬТЕ!!! С любовью и надеждой, Карин.

Вскоре после этого я получила ответ:

Карин.

В течение некоторого времени ты необычайно мало с нами общаешься. На самом деле эта тенденция к изоляции значительно усилилась как минимум за два года до наших нынешних разногласий. Твое запоздалое обращение к нам лишь усугубляет и без того плачевную ситуацию.

Дальше они использовали различные формы коммуникации: иногда в мирном и любящем тоне, выражая огорчение по поводу нашей эмоциональной отдаленности и протестуя против того, что я отвергла их попытки наладить отношения; иногда с сарказмом и гнусными угрозами, уверяя меня, что из-за своих «презренных» действий я лишаю Кристиану будущего, уничтожая ее возможность унаследовать их деньги.

В конце они всегда выражали одно и то же чувство – что, несмотря на то, как я с ними обращаюсь, они продолжат молиться за меня, чтобы я нашла путь к Божьей милости в надежде, что Он помилует мою душу, и что они будут ждать с любящими сердцами и распростертыми объятиями, когда я осознаю неправильность своего пути.

Я обратилась к своей вере и к своему сердцу. Я думала о Крисе и о той ответственности, которую я ощущала за то, что осталась в живых. Но это обязательство – этот инстинкт – сместился с роли дочери на роль матери и сестры.

Я думала о важности правды.

Я думала о смысле того, чтобы делиться счастьем.

Вот так война подошла к своему концу.

Эпилог

Пусть ваша жизнь станет противовесом, который остановит машину. Все, что я должен делать, – это как минимум не поддаваться тому злу, которое я осуждаю.

Генри Дэвид Торо,

Гражданское неповиновение

Когда война закончилась, пришло время извлечь уроки из этой истории.

Когда Кристиана смогла начать обучение по полной программе дневной школы, я согласилась присоединиться к Бюро спикеров Random House. Книга Джона к тому моменту была напечатана более чем на тридцати языках, и ее уже более пятнадцати лет читали в школах по всей стране. Приходя к старшеклассникам и студентам колледжей, я видела, насколько сильно они стремятся лучше понять Криса. Они хотели знать, что подтолкнуло его к принятым решениям. Учителя и преподаватели хотели, чтобы их студенты установили личную связь с жизнью и смертью Криса, чтобы его победы и ошибки были не просто словами в книге. Я сразу поняла, что этому препятствует нечто весьма простое: студенты не знали всей истории.

Я помогла увековечить недомолвки о жизни Криса. Я чувствовала свою вину в том, что не оказалась сильнее и не позволила Джону рассказать всю правду с самого начала. Но в более спокойные моменты я вспоминала, что во время знакомства с Джоном мне был всего двадцать один год и я все еще надеялась, что мои отношения с родителями пойдут по другому пути. Крис объяснил мне, что нужно учиться не только на их ошибках, но и на собственных. Важно, что сейчас я рассказываю всю правду.

Работая со студентами и получая сообщения о Крисе от людей со всего мира, я поняла, что его наследие могло бы принести гораздо больше пользы людям, если бы в его основе лежало самое важное для Криса: ИСТИНА – слово, которое он аккуратно написал большими печатными буквами в одной из своих любимых книг. Теперь я честно говорю о своей роли в том, что бо́льшая часть этой правды оказалась скрыта. Я старалась простить себя, изучить все возможные причины, почему я так поступила тогда и почему я больше не могу так поступать.

В конце каждой презентации, после каждого сеанса вопросов и ответов всегда случалось так, что как минимум один студент не успевал получить ответы на свои вопросы. Я всегда оставляю последнему ученику возможность не торопиться и медленно собираю вещи. Возможно, самая мощная из таких встреч произошла во время визита в среднюю школу Уэстфилд, крупнейшую в Вирджинии, в том же городе, где мы с Крисом выросли.

– Простите, мисс Маккэндлесс? – Взгляд молодого человека наконец встретился с моим. – Эмм… Я просто хотел поблагодарить вас за то, что вы были так честны с нами.

– Как же иначе, – ответила я, глядя в юное лицо, несущее знакомое бремя.

– Я сам сталкиваюсь с таким дома…

Мы еще немного поговорили о его трудностях в семье, где царило насилие. В моей жизни продолжало присутствовать домашнее насилие, но теперь уже на моих условиях.

– Эмм… и еще кое-что… – Он сделал небольшую паузу, явно собираясь спросить меня о чем-то важном. – Я хотел спросить… Вы смогли простить своих родителей?

За последние несколько лет я разговаривала с тысячами студентов. Это был не самый личный вопрос, который мне когда-либо задавали, но, безусловно, самый сложный. И я не была уверена, что смогу дать ему честный ответ, потому что сама все еще пыталась разобраться в этом вопросе.

Мне трудно разобраться с понятием слова «прощение». Я спорю сама с собой о том, что́ это – вопрос сострадания, понимания или просто желания и способности забыть. Но забвение приводит к повторению. Я борюсь с собственной верой, которая велит мне проявлять милосердие к тем, кто его не просил, и прощать тех, кто этого не заслужил. Как бы больно и сложно ни было, конфликт рассеивается, когда я смотрю на своих детей. В глубине души я знаю, что моя главная обязанность – превыше всего – защищать их и учить. Через все невзгоды, вопреки всему и до последнего вздоха я буду судить о себе по тому, насколько хорошо я выполняю эту задачу.

Будучи мамой, я часто использовала прием, который я называю «проверка Билли», когда мне трудно сдерживать свой гнев и разочарование. Мама редко поднимала на нас руку, в отличие от папы, но боялись мы ее не меньше. Недавно я вернулась домой после напряженной рабочей недели и заметила, что Хизер до сих пор не убрала мокрое полотенце с пола в ванной, испачкала тушью белый стол, а в стакане на бачке унитаза остались застывшие остатки фруктового смузи. Я почувствовала, что начинаю закипать, когда услышала, как в гостиной включается телевизор, и представила, как она раскинулась перед ним на диване. «Это типичные подростковые штучки, – сказала я себе, проводя “проверку Билли”. – Не надо вымещать на дочери свой гнев из-за того, что ты берешь на себя больше дел, чем у тебя есть времени, из-за недосыпания, из-за того, что у тебя давно не было времени посидеть перед телевизором».

Поэтому я сдержалась.

– Хизер, – крикнула я в коридор.

– А-а-а-а? – ответила она, зная, в чем дело.

– Подойди сюда на минутку, пожалуйста! – продолжила я. Она спустилась в холл в предвкушении, что будет дальше. Я заметила, что в ее глазах не было ни капли страха, и потому гордилась собой. – Эй, милая, – сказала я с ноткой сарказма. – Помнишь, утром я просила тебя убраться в ванной?

– Да, – ответила она, посмотрев чуть вниз, а затем по всей ванной.

– Я же говорила по-английски? – спросила я.

– Да, – согласилась она, слегка улыбнувшись.

– А английский – по-прежнему твой основной язык?

– Да, мэм, – ответила она.

– О, отлично! Значит, ты действительно поняла меня. Я волновалась, что тебя полностью поглотил французский, который ты изучаешь в школе, а я сама его уже почти забыла. Фух!

Я пошла на кухню, оставив Хизер заниматься уборкой, абсолютно готовая к тому, что у нас повторится тот же самый разговор, когда дело дойдет до ее комнаты.

Кристиана прекрасно развивается, и у них с Хизер по-прежнему близкие и бережные отношения. Вместе они уже научили меня большему, чем я рассчитывала научить их. Глядя на них, я думаю о нас с Крисом, а также о Сэме, Стейси, Шоне, Шелли, Шеннон и Куинне. Сегодня мои дальние родственники ближе, чем когда-либо. В эту семью не входят люди, которые биологически произвели меня на свет. В нее входят те, кто сформировал меня как личность. Всю жизнь у нас появлялись причины собраться вместе: когда мы были детьми, когда мы повзрослели, а теперь – когда мы стали родителями. Возможно, главное наследие, которое Уолт и Билли нам оставили, это то, как их поступки сплотили нас всех.

Несколько лет назад я посетила те места, где Крис провел последние дни, самые чистые и мирные дни в своей жизни. Мне потребовалось пятнадцать лет, чтобы подготовиться к поездке, и мои братья и сестры помогли мне обрести силы.

Мы с Джоном отправились в путешествие летом 2007 года, как раз перед выходом фильма в кинотеатрах по всему миру. Как и на протяжении всей работы над книгой и фильмом о жизни Криса, присутствие Джона приносило мне огромное утешение и в тот день, когда я посетила место гибели Криса. Его присутствие рядом казалось невероятно уместным.

Мне было любопытно, о чем думал Джон, когда мы любовались суровым ландшафтом Аляски, раскинувшимся вокруг нас. Я знала, что идти легким путем – не в характере Джона. Моя рискованная сторона считала, что ее слегка обманули, пока мы парили высоко над густыми елями и ольхой в безопасном и теплом вертолете. Я бы предпочла окунуться в это испытание с головой, но только если бы оно имело смысл. Несмотря на огромную любовь к природе и приключениям на свежем воздухе, я никогда раньше не бывала в глуши Аляски и не ходила в походы по подобной территории. Я приняла свой уровень наивности, и раз уж я не нашла времени, чтобы как следует потренироваться и подготовиться, я решила, что мне не стоит идти в поход. Самой важной целью этого похода для меня было вернуться домой к Хизер и Кристиане, и голос Криса в моей голове служил самым сильным напоминанием.

Вдалеке были видны ледники, но на земле не было снега, как в те дни, когда Крис ходил пешком по этой местности. Сверху, не слыша ничего, кроме высокочастотного гула самолета и разговоров нашего пилота через гарнитуру, трудно было представить, что пережил Крис. В моем сознании пронеслись фотографии, которые он сделал. В груди все сжалось, когда Джон указал на реку Текланика. Взбаламученные воды все еще сохраняли коричневый оттенок ила после поздней весенней оттепели.

Полозья приземлились на скалистых берегах гораздо более спокойной реки Сушана, водной артерии, которая протекает рядом с заброшенным автобусом, в котором Крис жил более ста дней. Мы все еще были в нескольких минутах ходьбы от того места, где был брошен автомобиль. Носки моих тяжелых ботинок шаркали по береговой линии. Я подобрала несколько небольших разноцветных камней, изучила их аэродинамические свойства, а затем бросила в воду так, как когда-то учил Крис, надеясь, что они подскочат. Но мои навыки уже давно подзабылись – камни просто плюхнулись в холодный медленный поток и снова встретились с речным дном.

Пока я поднималась по короткой тропе, Джон позволял мне переварить чувства, которые меня ожидали за зарослями. Выйдя на поляну, я увидела его справа от себя. Автобус 142 транспортной системы города Фэрбанкс был припаркован рядом с осиновым подлеском и жидкими зарослями кипрея с краснеющими цветами. Сорок с лишним лет борьбы со стихией привели к тому, что зеленая и белая краска облупилась. Ржавчина пожирала металл, расползаясь везде, где обнажалась желтая грунтовка. Я медленно повернулась, совершив полный круг, делая глубокие вдохи, чтобы впитать и боль, и покой. Я видела, что привлекло Криса в этом безмятежном и красивом месте, и вспомнила, как он писал, что был один, но не чувствовал себя одиноко. Но грусть вернулась, когда я вспомнила его записи в дневнике, судя по которым ближе к концу он был одинок и напуган. Перед автобусом стояло кресло, в котором Крис сделал печально известный автопортрет – единственное изображение, которое Джон использовал в книге «В диких условиях», – в более счастливые времена. Одна нога удобно закинута на другую, а широкая улыбка озаряет выражение абсолютного удовлетворения. Я закрепила этот образ в своем сознании как воспоминание, которое заберу с собой из этого места.

Жужжание комаров около ушей вынудило меня поскорее идти дальше, и я попросила Джона показать мне местонахождение пещеры, где Крис тщетно пытался защитить мясо лося от полчищ мух и их личиночных отпрысков. Автобус стоял примерно в девяти метрах от небольшого утеса, возвышающегося над Сушаной. Мы перебрались по узкой и почти нехоженой тропе над обрывом к воде. Несмотря на нашествие насекомых, это было прекрасное место, с тихими звуками воды, бегущей по камням и между ними, извивающейся далеко в лесу, насколько было видно. Я представляла, как Крис останавливается, чтобы полюбоваться уединенным видом, пока тащит наверх и через край воду для купания и питья. Недалеко от вершины в скале виднелось небольшое отверстие, где Крис убрал достаточно утрамбованной грязи для создания импровизированной коптильни. Тяжесть его отчаяния навалилась на меня, когда я стояла на том же месте, где он мучился из-за своей неудачи.

Вернувшись на вершину выступа, я оглядела поляну и собралась с духом, чтобы осмотреть салон автобуса. Внутри я взглянула прямо на матрас, где Крис сделал свой последний вздох. Слезы затуманили периферийное зрение, когда я медленно шла к задней части. Сев на импровизированную кровать и протерев глаза, я попыталась представить себе Криса: как он разжигает огонь в масляной печке, ест, читает книги и пишет в дневнике. Некоторые окна были разбиты, некоторых просто не было, из-за чего внутрь проникали прохладный влажный воздух и комары. Пол был усыпан листьями и грязью. Я почувствовала непреодолимое желание убраться. Но у меня не было сил.

Когда мой взгляд переместился вверх, я увидела граффити, которыми были покрыты стены из потертого листового металла. Бо́льшую часть из них нарисовали паломники, вдохновленные книгой Джона, чтобы посетить последнее пристанище моего брата. Многие были сделаны людьми из отдаленных уголков земного шара. Несмотря на то что послания отличались друг от друга – некоторые были весьма душераздирающими, а некоторые, казалось, были написаны с воодушевлением, – все они наводили меня на мысль, что людей привлекает сюда не столько связь с тем, что они нашли в Крисе, сколько воссоединение с тем, что они потеряли в себе.

Я слышала, как Джон передвигается возле автобуса, и меня осенило, что я перед ним в таком долгу, который никогда не смогу вернуть. Факт остается фактом: если бы Джон не написал такую интригующую книгу, я и моя семья просто продолжили бы горевать в тишине. А мир остался бы без вдохновляющей истории о моем брате. А мне бы оставалось только грустить каждый день, если бы не постоянный поток любезных незнакомцев и их историй, которые смягчали это горе.

Еще у меня ни за что не хватило бы эмоциональных сил отследить путь моего брата и повторить его, как это сделал Джон. Я бы столького не узнала о последних годах его жизни и, что, возможно, самое главное, о последних часах его жизни. Я бы все еще была лишена того покоя, который есть сейчас в моем сердце, от осознания того покоя, который Крис нашел в своем сердце перед смертью. Джон написал:

Последнее, что он сделал – сфотографировался возле автобуса под высоким небом Аляски, держа в руке записку, направленную в объектив камеры, а другую подняв в мужественном, исполненном восторга прощании. Его лицо ужасно измождено, почти как у скелета. Но если он жалел себя в те последние трудные часы – потому что он так молод, потому что он так одинок, потому что тело его предало, а теперь подводит и воля, – по фотографии этого не видно. На фотографии он улыбается, а выражение глаз невозможно понять иначе: Крис Маккэндлесс был спокоен, безмятежен, как монах, ушедший к Богу.

Это была та самая записка, которую когда-то давно передал нам коронер. Крис вырвал страницу из одной из своих любимых книг – мемуаров Луи Л’Амура «Воспитание странствующего человека» – и написал очень аккуратно, очень крупными печатными буквами:

У МЕНЯ БЫЛА СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ, И Я БЛАГОДАРЮ ГОСПОДА.

ДО СВИДАНИЯ, И ДА БЛАГОСЛОВИТ ВСЕХ ГОСПОДЬ!

На обратной стороне этой страницы были напечатаны несколько строк, предложенных Л’Амуром, из стихотворения Робинсона Джефферса «Мудрецы в час тяжелый»:

Смерть – жестокий жаворонок: но умереть, сделав

Нечто более достойное вечности,

Чем мышцы и кости, стоит скорее для того, чтобы избавиться от слабости.

Горы – мертвый камень, люди

Восхищаются или ненавидят их за величие, за их дерзкое спокойствие,

Горы нельзя смягчить или встревожить,

И немногие мертвецы способны на такое.

Хотя в своем последнем послании Крис обращался к другим, я считаю, что он писал скорее для себя, чем для мира. Его последний акт самосознания. Его последний акт истины.

По мне, жизнь подобна книге. У всех нас одинаковые первая и последняя главы. Историю нашей жизни и наследие, которое мы оставляем после себя, составляют промежуточные страницы.

Трагично, что мой брат умер таким молодым. И хотя он боялся предстоящей смерти, он умер в спокойствии, потому что дороги, которые он выбирал на протяжении всей своей жизни, позволили ему остаться верным себе. Все же, когда бы этот конец ни наступил, разве это не лучшее, на что мы можем надеяться?

Я верю, что Крис отправился в самую глушь в поисках того, чего ему не хватило в детстве: покоя, чистоты, честности. И он понимал, что нигде невозможно это найти, кроме как на природе.

В сорок два года мне часто кажется, что я живу и за Криса, и за себя, поскольку вся его жизнь примерно равна первой половине моей. У него не было возможности прожить долгую взрослую жизнь или стать родителем. Сейчас я понимаю, что в зрелом возрасте я искала то, чего мне не хватало в детстве: необходимых уроков достоинства, силы и безусловной любви.

Наследие, которое я оставлю после себя, будет иметь мало общего с известными историями, книгами или фильмами. Оно будет связано с тем, как я люблю двух маленьких девочек. Все мои братья и сестры, кроме Шеннона, обзавелись детьми, и я знаю, что они к ним относятся так же, как я к своим. Большинству из нас было страшно становиться родителями, и все мы радуемся друг за друга, видя, как у нас это хорошо получается. За десятилетия после смерти Криса мы с братьями и сестрами собрались найти собственную правду и создать собственную красоту в его отсутствие. Друг в друге мы нашли избавление от грехов, подобно тому, как Крис обрел спасение в дикой природе перед смертью.

Во время поездки к автобусу я представляла всех братьев и сестер Криса и оставила дневник. Братья и сестры Криса заполнили первые несколько страниц, а остальные предназначались для посетителей отдаленного места, чтобы они рассказали свои истории о том, как они там оказались.

«Следуй за своим сердцем, следуй за своими увлечениями», – написал Сэм.

«Крис, – написала Стейси, – всегда остается авантюристом, жаждущим знаний. Я знаю, понимаю и люблю тебя!»

Шелли написала: «Перед рождением сына я устроила ему большую вечеринку в стиле Маккэндлесс. Внутри приглашений была цитата Ходдинга Картера: “Есть только два вечных наследия, которые мы вправе надеяться передать детям. Одно из них – корни, другое – крылья”. Я думаю, что каким-то странным образом ты отправил мне величайший подарок. Я всегда буду обращаться к тебе за советом, чтобы не обрезать своему сыну крылья. Навсегда в моем сердце и душе».

Я поместила в дневник фотографию, на которой мы все вместе, когда были маленькими детьми. Мы все стоим бок о бок. Глядя на эту фотографию, я не вижу, как сильно мы различаемся по возрасту. Я не вижу сводных братьев и сестер. Я не вижу, чтобы кого-то не хватало. Я вижу семью. Я вижу, что мы все улыбаемся, и даже у Криса улыбка до ушей.

Это был хороший день, и его у нас никто не отнимет. Под фотографией я написала: «Любовь братьев и сестер никогда не умрет», а Шона: «Мы – единое целое».

И она права.

Примечание автора

30 сентября 2012 года я открыла входную дверь, чтобы загрузить кое-какие вещи в свою «Хонду Пилот», и увидела на крыльце маму. Она не приходила ко мне уже несколько лет, и этот визит был без приглашения. Потрясенная, увидев ее там, первым делом я подумала: «Хорошо, что девочки сегодня у Роберта». Хизер было тринадцать, а Кристиане – шесть. Младшая даже не узнала бы бабушку.

Когда я спросила маму, что она здесь делает, она сверкнула слишком знакомой неискренней улыбкой, затем показала мне маленький сверток, перевязанный атласной лентой, и сказала, что это подарок на годовщину. Она никогда до этого не дарила мне подарков на годовщину, и я знала, что через общих знакомых ее уведомили, что мы с Робертом расстались два года назад. Я приняла сверток – не знаю зачем, – и она ушла. Я немного подождала, прежде чем открыть подарок. Внутри была старая безделушка с какой-то из полок в доме в Аннандейле. Толстая черная подложка в дешевой деревянной рамке с гравюрой на позолоченной бумаге с изображением двух обнимающихся голубков в центре. Я слишком хорошо знала мамины приемы, чтобы ее послание не прозвучало предельно ясно.

Когда в разговоре о ее решении остаться с папой возникала неловкость, она всегда заостряла внимание на моих неудачных браках. Она воспринимала их как доказательство моих недостатков, а я считала уход из ситуации, когда ко мне относятся неуважительно, доказательством моего мужества. Я хотела, чтобы мои дочери усвоили этот ценный урок от меня. Несмотря на семейные проблемы, мы с Робертом редко ссорились, никогда – в присутствии девочек. Однако мы всегда были честны с ними, говоря о нашей ситуации, даже когда разговаривать было трудно. Некоторым кажется странным, что мы с Робертом по-прежнему проводим много времени вместе с девочками на общественных или школьных мероприятиях, вместе ужинаем, даже иногда ходим в походы, несмотря на то что мы больше не пара. Люди говорят, что это просто ненормально. Они правы. И я очень горжусь этим. Я хотела, чтобы мои девочки усвоили этот урок стойкости от меня. И вместе мы с Робертом показали им свою безусловную любовь к ним обеим.

Снисходительность матери в тот день и те неприятные сообщения, которые я периодически получаю от обоих родителей, только укрепили мою решимость закрыть эту книгу. Я не собираюсь делать из них монстров, потому что очевидно, что это не так. Они просто люди, которые совершают ошибки, как и все мы. Но я абсолютно уверена, что мои наблюдения за их ошибками, как и за своими собственными, могут послужить важной цели. Я хочу, чтобы каждый читатель извлек пользу из рассказа о проблемах моей семьи в надежде, что это поможет принять мудрое решение и облегчить это бремя в своей собственной жизни.

Я приложила все возможные усилия, чтобы говорить честно, справедливо и прямолинейно. Имена и личные характеристики некоторых людей были изменены в целях защиты личной жизни или по их просьбе. Несмотря на хронологическую последовательность изложения, иногда приходилось объединять события, чтобы уложиться в рамки, которые возникают при написании текста для страницы. Хоть я и планировала представить Криса так, как, по моему мнению, могу только я, мне не хотелось говорить за него, потому что, на мой взгляд, никому нельзя это делать. Во всех его цитатах в книге я опиралась на свои воспоминания о разговорах с ним, на его письма, написанные мне или другим людям, или на воспоминания ряда свидетелей, подтвердивших те или иные события. Я придерживаюсь того же правила и в отношении других героев книги, и если я рассказываю о событии, свидетелем которого я не была сама, то отдельно уточняю информацию у нескольких людей, которые были рядом, чтобы пересказ был как можно более точным.

В книге, особенно в первых главах, есть описания моментов, когда я еще не родилась или была слишком мала, чтобы самостоятельно вспомнить подробности некоторых событий. В таких случаях я полагалась на интервью с членами семьи и информацию, найденную в старых письмах. Что касается тяжелого и эмоционального окончательного разрыва отношений с родителями, то для описания того, что в итоге к нему привело, я взяла один конкретный обмен электронными письмами, затем письма и дух бесед, которые происходили по телефону или при личных встречах, зачастую в присутствии других людей.

Надеюсь, что моя открытость в отношении этих сложных жизненных обстоятельств поможет другим. И, возможно с наивным и эгоистичным оптимизмом, я задаюсь вопросом, сможет ли снятие последних масок с родителей принести им какое-то облегчение, а моей семье – исцеление.

Карин Маккэндлесс

Февраль 2014 года

Послесловие

Бури заставляют дубы пускать корни.

Пословица

Есть хорошо известная версия рождения греческой богини Афины, и каждый раз, когда я ее читаю или слышу, вспоминается история моей семьи.

Согласно моему любимому пересказу, самый могущественный греческий бог, Зевс, имеет близкие отношения с богиней Метидой. Сразу после них у него возникает страх, потому что ему предсказали, что Метида родит детей более могущественных, чем их отец. Чувствуя угрозу, Зевс съедает Метиду, полагая, что он просто поглотит то, что не может контролировать.

Однако было слишком поздно, потому что Метида уже была беременна. Со временем у Зевса начинается ужасная головная боль, такая, что голову приходится расколоть надвое. И Афина, богиня мудрости и философии, искушенная в военном искусстве, во имя справедливости выходит из его лба, в полный рост и во всеоружии.

Зевс быстро выздоравливает, но Афина действительно оказывается сильнее отца. Да, он силен, но еще он страдает манией величия. Афина не терпит такого эгоизма и считает проницательность своим величайшим способом защиты.

Как и Афина, мои братья и сестры доказали, что они сильнее отца. Мы вооружены опытом, который даровал нам разум и сострадание. Мы разорвали порочный круг насилия – каждый из нас. Мы собрали все осколки и соединили их, чтобы создать нечто сильное и красивое. На каждом семейном мероприятии, где собираются выжившие дети Уолта, мы наслаждаемся обществом друг друга, независимо от разногласий, и всегда ставим детей на первое место. Мы все сосредоточены на следующем поколении, как и должно быть.

Возможно, никогда наша преданность друг другу и нашим детям не бывает более очевидной, чем когда мы оказываемся в кризисных ситуациях. 11 октября 2012 года у моего сына, которому в тот момент было пять лет, обнаружили злокачественную опухоль головного мозга. Операция по ее удалению длилась пятнадцать часов, и все это время никто из братьев и сестер не покидал комнату ожидания. В течение нескольких месяцев после операции они и мама поддерживали меня, когда я водила сына на химиотерапию, на прием к терапевту и на сцинтиграфию. От уборки двора, чтобы мы отдыхали на свежем воздухе, до участия в групповых информационных семинарах о лечении рака, приготовления горячих обедов и информирования нашей деревни поддержки через интернет – они всегда безоговорочно поддерживали меня.

Каждый раз, когда я оказываюсь в больнице с сыном, то замечаю таблички о домашнем насилии. «Не страдай молча», – гласят они. Слишком многие до сих пор делают именно так. Насилие часто остается за закрытыми дверями вместе с теми, кто его переживает. Нам суждено распахнуть эти двери. Я решила поделиться своим опытом в надежде, что это поможет другим обрести свой голос.

Через несколько дней после возвращения из больницы, где было проведено несколько операций, мой сын играл с «Лего» и внезапно остановился. «У дяди Криса есть дух?» – спросил он меня. Я ответила: «Да», – и, как дети часто делают, он вернулся к игре. Я люблю своего брата Криса, и пускай прошло столько лет, я все еще невыразимо скучаю по нему. И хотя его больше нет в этом мире, я каждый день чувствую силу его духа рядом со мной, так же как я чувствовала присутствие всех моих братьев и сестер в больнице во время многочисленных процедур моего сына. Несмотря на все невзгоды, как и в любой другой день, нас объединяет безусловная любовь.

Иногда нам приходится сталкиваться с трудностями, без которых наш путь просто невозможен. Мы учимся на них сами и учим других, а в процессе извлекаем ценные уроки. Я знаю, Крис так сильно гордился бы Карин за то, что она раскрыла правду, потому что в этом духе скрываются истории, которые просто необходимо рассказывать.

Шелли Маккэндлесс

Май 2014 года

Благодарности

Процесс написания этой книги напомнил мне, скольким людям я обязана за их помощь и поддержку на протяжении всей моей жизни. Прежде всего я благодарю Бога за дар жизни, за который я бывала недостаточно благодарна. Я искренне благодарю родителей за их участие в появлении меня на свет и за те возможности, которые они мне предоставили. Просто не хватает слов, чтобы выразить благодарность моим братьям и сестрам, Сэму, Стейси, Шоне, Шелли, Шеннону, Крису и Куинну, за то, что они стали моей семьей и системой поддержки. Я так сильно вас всех люблю. В этой семье есть человек, которого я не только уважаю, но и почитаю за ее достоинство и доброту – Марсия, я приношу тебе бесконечную благодарность.

Я хочу поблагодарить моего брата Криса за то, что он вдохновил меня набраться смелости и закончить эту книгу, за то, что он был моей силой, когда я решила опереться на непреложность истины, и направлял меня, за то, что научил меня ценить каждый день.

Моей старшей дочери Хизер: количество любви, которую мое сердце питает к тебе, не поддается описанию. Ты стала невероятным подарком, замечательным учителем и самой важной возможностью, которую я когда-либо получала. Я не смогу отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала, поэтому я посвящу свою жизнь тому, чтобы доказать тебе свою благодарность делом. Моей младшей дочери Кристиане – мою любовь к тебе тоже невозможно описать. Ты просто чудесное благословение. Всегда помни, что твоя ДНК тебя не определяет. Принимай любой брошенный тебе вызов, и ты добьешься удивительных результатов. Ты прекрасна, ты вдохновляешь меня каждый божий день. Моя глубочайшая благодарность вам обеим за то, что вы раскрыли самую лучшую часть меня. Для меня большая честь быть вашей мамой. Спасибо за ваше терпение на протяжении тех лет, которые мне потребовались для завершения этой книги, и простите меня за все, что я пропустила за время поездок или когда была привязана к ноутбуку в период сжатых сроков. Если мне удастся продать несколько книг, я обещаю, что мы наверстаем упущенное и я больше никогда не буду править абзацы в очереди в Диснейленде.

Роберт – пусть наш брак и не пережил стрессов, которые приходят с жизненными переменами, я так благодарна, что наша искренняя дружба сохранилась. Спасибо тебе за поистине замечательные воспоминания. Я ценю, что благодаря общим целям и приоритетам, когда речь идет о наших девочках, мы всегда помним о той любви, которую мы разделяли, и о том, что плоды нашего союза стоили любых затрат.

Особая благодарность Пэту и Стиву Гржибовски, а также Эбби Андерсон, семье Харпер и тетушкам из SMI за любовь и заботу, которыми они всегда окружали девочек, чтобы мы с Робертом могли приспособиться к напряженному рабочему графику.

Я благодарна многим родственникам, которые помогли мне покопаться в истории нашего прошлого и раскрыть некоторые очень личные моменты настоящего. Знаю, что временами приходилось эмоционально нелегко, искренне ценю вашу готовность рискнуть вместе со мной и верю, что эти усилия будут стоить того и помогут другим. Стольким членам моей большой семьи, которые меня поддерживали и хотя бы время от времени посылали приветы и сообщения о том, что вы рядом, – я благодарна за вашу заботу.

Моему лучшему другу и сводному брату Питу – за последние годы я вряд ли бы добилась многого без твоей любви и поддержки. Спасибо тебе за то, что веришь в меня, и за то, что всегда оказываешься рядом, когда мне нужна помощь. Ты – невероятно ценная часть моей жизни.

Джон – с большим уважением я благодарю тебя за верную дружбу, которая длится половину моей жизни. Твоя мудрость и последовательность помогли пережить многие трудные времена без Криса.

Эд – моя глубочайшая признательность за дружбу, искренность, настоящую любовь и мужество. Ты настоящая скала.

Должна поблагодарить стольких друзей за все, начиная с того, что они вычитывали первые черновики и участвовали во всестороннем обсуждении, и заканчивая тем, что они предоставляли жилье и тихий уголок для работы над текстом, пока я путешествовала. И, конечно, за верность и поддержку, дружбу, смех и помощь в снятии стресса в нужные моменты, за бокал вина в нужный момент и позитивную энергию, за мысли и молитвы, когда я в них больше всего нуждалась. Спасибо вам: Дуг Кеннеди, Эшли Кунхардт Кронин, Аманда Аксель, Дени Браун, Крис Россни, Грег Хиггинс, Майк Лим, Кимберли Макси Гилфой, Стейси Кэмпбелл Фрэнкс, Дэйв Рейш, Дэн Мьюхортер, Бет Хьюз, Шон, Джени и Сэм Фаррелл, Мэтт Гарднер, Кори Джонсон, Карен Джонс, Аманда Шупе Уэбб, Тим, Брайан и Хизер Джонсон, Майкл и Маргарет Лэнд, Брайан Фри, Адам Рид, Стив и Хизер Сэлмон, Аллан Эстивалет, семья Халса, Райк Стайн, Мишель Макей, Лиза Макнью, Пола Беренсон, Боб Фидлер, Шевонн Бертельсон, Хизер Перрин, Дженнифер Парди Мазур, Бет Хандрос Шуберт, Холли Миллер Весилинд, Хизер Макнил, Мишель Барретт, Дженнифер Кроссман, Джоли Аткинс и Марджи Арривиллага. Еще хочется выразить признательность за помощь в поддержании моего здравомыслия и рассудительности, внутреннего покоя и полной физической формы – Сьюзан Гиддингс, Кэт Каммингс и Картеру Джонсу. И особый привет Бетси Арнодин и всем дамам из Женского методистского объединения и Круга Обетования.

Особая благодарность моим дорогим друзьям и приятелям, с которыми мы ходили в поход на Аляске из клуба приключений «Последний рубеж»: Эрику и Дженне Халфакр, Джедидайе Уайт-Матани, Майку Крамеру, Тревору Джонсу, Дюку, Эндрю Бруксу, Джереми Эггеру, а также Брэндону Мартинесу и Меранде Картер из проекта «Дикие кости».

Моим подругам Шэрон и Бет я выражаю искреннюю благодарность за то, что они позволили мне взглянуть на вещи под новым углом и убедили меня переключиться.

Важный вклад в содержание книги внесли Дениз Баркер Гриффин, Дженис Баркер, Гити Халса, Джон Касагранде, Трейси Татро, Трейси Мур Раборг, Джули Карнс Пакетт, Кэрри Карнс Кемпер, Энди Хорвиц, Ллойд Макбин, Джош Маршалл и Микки Маринер Хайнс. И отдельно хочется упомянуть Криса Фиша – я польщена твоей открытостью, доверием и поддержкой. Я счастлива, что смогла восстановить нашу дружбу, и меня вдохновляет то, каким человеком ты стал.

Коллективное спасибо всем моим верным сотрудникам, клиентам и заказчикам, с которыми мы работали на протяжении многих лет, которые стали мне второй семьей и помогли добраться до этого момента.

Я выражаю признательность следующим людям за их помощь во всем, что предшествовало разработке книги, и за ее пределами: Доминику Питерсу из ManyMedia за потрясающие фотографии, Х. Л. Уилсону III из Addrock Services, Джейме Уайту из Luna Spheres Designs за создание осмысленного и остроумного логотипа, а также Ким Торнтон Игенито и Кейт Бернер из Бюро спикеров Penguin Random House за их внимательность и усердную работу.

Еще мне помогли продуманное руководство и мудрость Джека Ферреби, Джона Миджетта и Тазевелла Хабарда. Спасибо, ребята.

Мари Тиллман я хочу сказать, как сильно я ценю ее душевность, добрые советы и осторожные предложения, которые привели меня к абсолютно правильным людям, помогли рассказать мою трудную историю позитивно и изящно.

Дженне Лэнд Фри и Girl Friday Productions – мое восхищение. Не уверена, что могу найти слова, которых будет достаточно, чтобы отдать должное этому эпическому опыту нашей совместной работы. Это был такой мощный и эмоциональный проект, и я благодарю вас за то, что помогли мне дойти до конца. Ваши замечательные способности как редактора, архитектора глав и наставника по написанию книг намного превосходят ваше непонимание того, почему шляпы – это стильный и практичный модный аксессуар. Я не смогла бы написать эту книгу без ваших наставлений и дружеских советов. Благодарю вас. Если я не смогу помочь вам с другим делом, то буду молиться за безопасность собак повсюду.

Я невероятно благодарна многим другим людям, которые помогали работать над этим текстом и делали этот насыщенный процесс написания книги приятным для меня.

Гейлу Россу, выдающемуся литературному агенту. Ты всегда краток и доводишь дело до конца, так что я последую твоему примеру. Ты просто потрясающий.

Огромное спасибо моему редактору-издателю Нэнси Хэнкок за то, что она сопровождала этот проект с первой встречи до отправки книги в печать. Твои навыки управления, энергия и характер подарили мне столь ценный урок. И я навсегда запомню тот огромный буррито.

Моему издателю Марку Тауберу – я невероятно благодарна за вашу увлеченность и преданность этой книге с первого дня. Я уверена, что та подлинная связь, которую вы установили с этим начинанием, позволит донести его послание до многих и приведет к великим свершениям.

Всей команде HarperOne я выражаю свою сердечную благодарность – всем, с кем я разговаривала и работала лично, а также всем тем, кто находился за кулисами, кого я не смогу назвать по имени, но их работа от этого не становится менее ценной. Я искренне ценю ваше участие в этом проекте: Мишель Уэзерби, Дуайт Бин, Клаудия Бутот, Терри Леонард, No & Chrisman, Эльза Диксон, Элиза Ривлин, Дианна Стирпи, Таня Фокс, Ральф Фаулер, Джоан Олсон, Ким Дейман и Сюзанна Уикхем.

Особая благодарность Шэрон Олдс за неоценимую помощь в работе над закадровым текстом для фильма «В диких условиях», за то, что помогала мне озвучивать фильм своими указаниями, и за разрешение включить в эту книгу отрывки из своего стихотворения I Go Back To May 1937. Вы многое сделали для того, чтобы подчеркнуть взаимосвязь силы, расширения прав и возможностей и исцеления.

И всем тем, кого я забыла перечислить, кому я обязательно выражу благодарность лично, – вы не менее важны. Мой мозг просто выдохся, а записи немного неразборчивы. Когда я прочту эти строки в том виде, в котором они напечатаны в книге, и вздрогну от вашего отсутствия, я позвоню и попрошу прощения.

Об авторе

Карин Маккэндлесс – предприниматель, активистка и мать. Она успешно работает в качестве коуча, выступает с презентациями в образовательных и корпоративных центрах по всей территории США. Карин – сестра легендарного Криса Маккэндлесса. Она консультировала Джона Кракауэра при создании бестселлера «В диких условиях». Кроме того, она работала консультантом режиссера и помогала Шону Пенну с написанием сценария для экранизации книги. Она живет в Вирджинии-Бич, штат Вирджиния, с двумя дочерьми.

Ее сайт – www.carinemccandless.com

Примечания

1

В некоторых странах должностное лицо, расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и определяющее причину смерти.

2

Кракауэр Дж. В диких условиях. М.: Эксмо, 2014.

3

Американская кантри-певица и актриса.

4

«Семейка Брэди» – популярный в 1970-х гг. американский ситком о большой семье с шестью детьми. – Прим. пер.

5

Округ Лос-Анджелеса, штат Калифорния.

6

Сэндвичи из печенья и маршмеллоу, подплавленного на огне.

7

Американская актриса, модель.

8

Кулинарная книга Ирмы Ромбауэр, одна из самых популярных кулинарных книг в США.

9

Любимый многими американцами десерт, который обычно состоит из шоколада, орехов, сухофруктов и других ингредиентов. Внешне может напоминать щербет. – Прим. пер.

10

Коммуна сквоттеров и хиппи, расположенная в Калифорнии. Сейчас используется как место проведения арт-фестивалей и центр туризма. – Прим. пер.

Content

Карин Маккэндлесс
Смерть в диких условиях. Реальная история о жизни и трагической смерти Криса Маккэндлесса

Предисловие Джона Кракауэра

Пролог

Часть 1. Достоинство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 2. Сила

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 3. Безусловная любовь

Глава 13

Глава 14

Часть 4. Истина

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечание автора

Послесловие

Благодарности

Об авторе

Примечания