Рудольф Баландин

Искушение свободой

Предисловие

9 декабря 1992 года в Институте экономики РАН проходила Международная конференция, посвящённая 150-летию учёного, анархиста князя Петра Алексеевича Кропоткина. Обстановка была деловая, скромная.

После моего доклада в перерыве ко мне подошёл коренастый улыбчивый японец средних лет, представился: «Харуки Вада, Токийский университет». Он хорошо говорил по-русски, был горячим поклонником Кропоткина и подарил мне свою статью «Кропоткин и Вера Фигнер», написав: «На память о встрече».

Меня приятно удивил интерес представителя Страны восходящего солнца к нашему соотечественнику, которого власти старались не замечать ни при царе, ни в СССР, ни в буржуазно-демократической РФ. Имущим власть и капиталы опасны и вредоносны такие понятия, как справедливость, свобода, равенство, братство.

Разговаривая с японцем, я обратил внимание на представительного пожилого мужчину: лысоватый лоб, седые усы, очки с толстыми линзами. Он поглядывал на меня, и мне показалось, что хотел бы поговорить со мной. Раскланявшись с Харуки, я шагнул в сторону незнакомца, он – мне навстречу со словами:

– Позвольте с вами познакомиться, Иван Сергеевич Воздвиженский.

Мы обменялись рукопожатиями. Он был по профессии экономистом-географом. Ему когда-то понравилась в моей книге «По холодным следам» глава, посвящённая Кропоткину. И он стал писать о нём книгу для серии «Жизнь замечательных людей».

– Писателем захотели стать? – спросил я.

– В некотором роде.

– Могу чем-то вам помочь?

– Если природа не наделила талантом, никто уже не поможет.

– Не боги горшки обжигают. Если вы владеете материалом…

– О, у меня имеются в чём-то даже уникальные записи, заметки моего отца, Сергея Арсеньевича. Он встречался с Петром Алексеевичем и начал писать о нём книгу. Он был журналистом… Человек непростой судьбы. Родился во Франции, приезжал в Россию как корреспондент парижской газеты…

– К сожалению, с Кропоткиным ситуация сложная. Я не смог пробить в издательствах заявку на такую книгу. Написал о Вернадском, Ферсмане, Миклухо-Маклае, Джордано Бруно. О Кропоткине – не удалось. Говорили, могут быть проблемы с цензурой.

– Теперь новая власть, цензуры нет. Академик Абалкин ведёт эту конференцию. Значит, идеи Кропоткина становятся актуальными.

– Не уверен… Но готов вам помочь.

– Знаете ли, я привык писать специальные научные статьи. А тут требуется нечто художественное.

– А вы пробовали писать без затей, как разговариваете?

– Да, пробовал. И убедился, что писать просто – сложно… Увы, казённый стиль въедлив. Это, знаете ли, как акцент, от которого избавиться трудно. Да и возраст… В общем, не хотелось бы, чтоб эти материалы пропали или попали в плохие руки. Может быть, вы возьмётесь за эту работу?

Я обещал подумать.

С тех пор мы с ним дважды встречались. Он был одинок, на пенсии, подрабатывал в какой-то фирме консультантом. Я подумал: теперь его знания экономической географии СССР используют для выгодной торговли нашими природными ресурсами. Он как будто уловил мои мысли:

– Знаете ли, я специалист по экологии. Точнее, по техногенным загрязнениям окружающей среды. Мои рекомендации касаются охраны природы и здоровья людей. Хотя, как я замечаю, они нужны им больше для отчётов, а используются выборочно. Выгода на первом месте.

Материалы, оставшиеся от его отца, занимали две объёмистые папки: тетради, блокноты, заметки на листках, выписки из работ Кропоткина, комментарии к ним, черновики статей на французском и русском языках, наброски биографии Петра Алексеевича. У одной папки было то же заглавие, что и у моего очерка: «Мятежный князь».

Были записи личного характера. Не всегда можно было решить, то ли это описание реальных событий и лиц, то ли наброски романа.

Материалы Сергея Арсеньевича нуждались в серьёзной доработке. Не было смысла приниматься за работу, требующую больших затрат времени, без надежды на публикацию книги.

Так бы и осталось предложение Ивана Сергеевича нереализованным, если бы не очередная случайность. Одно издательство задумало серию исторических романов. Я предложил им две книги в одной. Одна линия – на основе дневниковых записей Сергея Арсеньевича, другая – в связи с его работой над жизнеописанием Петра Кропоткина. Обе линии взаимно связаны. Заявку приняли.

Некоторые события жизни Сергея Арсеньевича я восстанавливал с немалой долей фантазии, а материалы из его папки под названием «Мятежный князь» частично обработал и дополнил. Привёл ряд его статей, опубликованных во Франции.

Можно было ограничиться описанием событий, эпизодами жизни, чтобы эту мозаику читатель сам складывал в единую картину. Часто говорят: дайте мне факты, а в остальном я и без вас разберусь.

Много лет сотрудничая в научно-популярных изданиях, я убедился, что это глубокое заблуждение. Самое трудное – работа с фактами.

Все крупные открытия в науках и философии были сделаны не потому, что у мыслителя были какие-то никому неведомые сведения. Он знал порой меньше, чем некоторые его современники, но умел обдумывать факты лучше других.

Впрочем, любой из нас уверен, что он-то умеет во всём разобраться самостоятельно. Не стану возражать. Каждый размышляет на свой лад в пределах своего умственного кругозора. Свобода!

Глава I. Возвращение

1

13 июня 1917 года пассажирский поезд из Стокгольма в Петроград шёл с большим опозданием. Дважды его задерживали в пути по независящим от железной дороги обстоятельствам.

На станции Белоостров, несмотря на поздний час, перрон был полон народа. Паровоз едва двигался, давая нервные гудки; путь перед ним то и дело пересекали группы людей. Военный оркестр грянул «Марсельезу». Толпа заволновалась.

В купе второго класса молодой человек, выглянув в окно, произнёс, грассируя, с лёгким французским акцентом:

– Странно… Неужели с нами едет какая-то французская делегация?

– Вовсе не обязательно, Сергей Арсеньевич, – отозвался упитанный господин средних лет с профессорской бородкой клинышком. – Нынче так приветствуют всяческих вождей. Их у нас развелось, как блох на бродячей собаке, пардон.

Последнее слово предназначалось Варваре Фёдоровне и её дочери Полине, сидящим на противоположных креслах.

Прошёл кондуктор, легонько постукивая по дверцам купе и скучным голосом повторяя: «Станция Белоостров. Выходить зазря не рекомендуется».

– Такая вот Россия, – хмыкнул господин. – Без царя… во главе.

– Я так волнуюсь, – сказала Варвара Фёдоровна. – Каков-то нынче Петербург?

– Нет его, сударыня. Был Санкт-Петербург, да приказал долго жить. Теперь это Петроград.

Поезд вздрогнул, лязгнув буферами, и остановился. Молодой человек решительно встал и направился к выходу.

– Ах, Сергей Арсеньевич, зачем искушать судьбу? – попыталась его образумить Варвара Фёдоровна.

– Профессия обязывает! – ответил он. – Да и что может случиться? Слышите, приветствуют кого-то.

Впереди раздались плохо различимые выкрики и троекратное «Ура!».

Сергей протиснулся мимо кондуктора, монументально стоящего в дверях вагона и грозившего кому-то зажатым в увесистом кулаке флажком: «Осади назад, говорю! Билет надобен».

2

Сойдя на перрон, Сергей начал протискиваться сквозь толпу, где преобладали солдаты. От предпоследнего вагона, в котором ехал он, до митингующих было далеко. Впереди пытался пробиться к центру событий благообразный старичок, приговаривая:

– Господа, господа, позвольте пройти… Мы с князем Петром Алексеевичем Пажеский корпус кончали… Такая встреча, господа… Пятьдесят лет спустя… Позвольте.

К нему сбоку прилип услужливый мальчонка: «Я помогу, дяденька, давай, давай». А его ловкие ручонки выудили из одного кармана господина носовой платок с вензелем, из другого – тощее портмоне.

Сергей схватил мальчишку за шиворот:

– Разбойник, ты что делаешь?

– Экспроприация! – неожиданно выпалил тот, рванул и ввинтился в толпу. – Сам спёр, а меня хватает! Вот он!

Старичок, хватившись пропажи, воздев руки, словно обращаясь к Всевышнему, возопил:

– Как же так, господа товарищи? Где моё портмоне?

Толпа, подобно живой студневидной массе, колыхалась, как бы дыша; отдельные её части то продвигались, то отступали. Слабое движение влекло Сергея к месту митинга. Но старичок не унимался. Он глядел в упор на притиснутого к нему Сергея:

– Где моё портмоне? Попрошу вас вернуть.

– Что вы, милостивый государь…

К Сергею повернулось несколько суровых лиц. Чьи-то крепкие руки легли ему на плечи. Кто-то пробасил: «Отдай кошелёк добром». Другой голос, тенорком: «Ишь, вырядился. Сразу видать, шпана».

– Как же так? – вновь обратился старичок почему-то именно к Сергею. – Это же грабёж среди белой ночи!

Бас: «Обыскать надо». Тенорок: «Давка тут. Не получится». Бас: «Ведём его в сторонку».

– Господа, поверьте, это недоразумение, – каким-то не своим голосом заверещал Сергей и, разозлившись на себя, замолчал.

– Там разберёмся, – успокоил тенорок, подталкивая его сзади. – А ты, дедок, держись рядом.

Они выбрались из толпы, остановились у забора с выломанными там и тут досками.

– Ну, обыскивайте. Как вам не стыдно, – зло сказал Сергей, поднимая руки.

Высокий худой темноволосый солдат, угрюмо глядя на него, пробасил: «Ты давай не стыди. Коли взял, то отдай… А ты, дедок, видел, как он стянул?»

– Какой я тебе дедок, хам! – неожиданно взвизгнул старичок. – Я генерал в отставке!

– Ты тут не разоряйся, господин хороший. – Тенорок второго солдата прозвучал угрожающе. – Не то нынче время. Ты гражданин, и мы граждане. Понять надо.

– Граждане, это недоразумение. Обыскивайте, пожалуйста. Я репортёр из парижской газеты, у меня есть удостоверение.

– На фиг ты нам сдался, – отрезал бас. – Трепортёр парижский.

– Возможно, это не он, – успокоившись, проговорил генерал в отставке. – Я же не видел, а он был рядом.

– Возле вас был гарсон, Гаврош, можно сказать. Это он, я его даже схватил, но он вывернулся, – пояснил Сергей.

– В моём портмоне ничего ценного не было. Дело принципа. Воровство – грех большой.

– Как народ обдирать, Россию грабить, это вашему брату не за грех. А как своего кошелька лишился, так сразу про грех вспомнил! – У тенористого солдата – коренастого, широкоплечего, круглолицего – щёки покраснели, голос от волнения стал хриплым.

– Я родину не предавал! – резко, отрывисто, звонко произнёс отставной генерал.

– Прошу прощения, – вмешался Сергей, чувствуя, что назревает конфликт на зыбкой почве классовой вражды. Его словно осенило вдохновение: – Граждане солдаты, скажите, у того, кто продаёт родину и народ, какой бывает кошелёк?

Высокий чёрный солдат крякнул, как-то по-детски хихикнул, покачав головой, и пробасил: «А парень-то не промах!»

– Аблакат, видать, – хмыкнул тенорок. – Только не факт про кошелёк. У него, может, в банке мильён.

– Никак нет, господа солдаты, – негромко и грустно сказал старичок. – Было у меня тут недалеко захудалое имение. Так его разграбили и сожгли. Не наши, а пришлые. Вроде бы даже дезертиры. И спросить не с кого.

– Это бывает, – пробасил высокий, отворачиваясь.

– Мы ж порядок желали навести, – миролюбиво сказал его товарищ. – Извиняйте, если что не так.

Стоявший невдалеке на ступенях при входе в вокзал оркестр под крики «Ура!» грянул «Прощание славянки». Уже не в первый раз зазвенел колокол и проревел в ответ паровоз. Состав дёрнулся и остановился.

– Пардон, мой поезд! – бросился в толпу Сергей, продираясь к своему вагону. Толпа возле состава была особенно плотной. Многие старались забраться в вагоны, висели на поручнях. Кондукторы твёрдо держали оборону. Сергей понял, что его положение безнадёжно.

Лязгнули буфера вагонов, тронулся поезд и под отрывистые гудки поплыл, набирая скорость. Увидев перед собой свой вагон, Сергей, словно обретя новые силы, рванулся вперёд, оттолкнув кого-то, и уцепился правой рукой за поручень. Кондуктор, стоя на второй ступеньке, бил древком флажка по рукам наседавших, приговаривая: «А ну, осади! Не лезь, бесовское племя». Усы его грозно топорщились.

Сергея занесло в сторону, он нелепо дергал ногами, не доставая ступеньки, а правой рукой цепляясь за край окна вагона.

Поезд набирал ход. Кондуктор, сунув флажок за пазуху, нагнулся, схватил Сергея за ремень и подтянул к себе. Почувствовав под ногой ступеньку, Сергей схватил другой рукой поручень. Кондуктор, отступил:

– Говорил ведь, не рекомендуется.

– Премного благодарен, – тяжело дыша, сказал Сергей, и спазмы сдавили ему горло. Он едва не разрыдался. – Пардон…

Вошёл в своё купе, как в дом родной, готовый выслушать упрёки людей, которые вдруг стали для него удивительно близкими.

– Я так за вас испугалась…

– Ну что, окунулись в омут революции? Благо что вынырнули живым. Правда, пуговицу потеряли, да и рукав как будто порван.

– Полиночка, дитя моё, достань иголку с ниткой.

– Мерси, мадам. Это было бы весьма кстати.

– Вы позволите? – Полина наконец-то улыбнулась. Её лицо с правильными чертами, чуть курносым носом и большими серыми глазами было каким-то блёклым (по-видимому, она не употребляла косметики). Но улыбка придавала ему неожиданное очарование, нечто солнечное и лучистое. Во всяком случае, такое впечатление её улыбка произвела на Сергея.

Он снял и передал ей свой парусиновый пиджак, имевший жалкий вид. Как обычно бывает после избавления от опасности, он ощутил безотчётную радость и рассмеялся:

– Едва ноги унёс… Меня за вора приняли. Представляете?.. Репортёр парижской газеты – и воришка? Абсурд!

В дверях возник кондуктор и, ни на кого не глядя, назидательно произнес:

– Я предупреждал, господа. У нас беспорядки. Ходят да поют, толпятся и речи всякие. Революция, говорят… А по мне, так шантрапа сама себе праздник устроила. Им бы только не работать да в армии не служить.

– Великая французская революция, – негромко, но твёрдо сказала Полина, не отрываясь от шитья, – провозгласила идеалы свободы, равенства и братства.

– Это, барышня, извиняюсь, говорят, кто народа не знает. А в нашем народе только дай повадку… Как свобода, так норовят грабить да поганить. Вон без билета прут. В прошлый раз камнем окно вдребезги. Выходит, кто преступник, а кто – трудящий – всё равенство? А уж какое братство, сами видали. Не хочу дурного слова сказать.

– Подождите. – Сергей достал из своего саквояжа золотой рубль с портретом царя, протянул кондуктору. – Спасибо вам. Можно сказать, спасли мне жизнь.

– Премного благодарен… Такая наша работа… – Взглянув на изображение царя на золотом, хмыкнул: – А нынче-то жизни грош цена.

Он удалился. Солидный господин назидательно сказал, обращаясь к Полине, но имея в виду всех слушателей:

– Всякая революция, барышня, это болезнь общественного организма. В отличие от прочих кризисов, это тяжёлая болезнь. Здоровому организму она не страшна. Переболеет и, глядишь, крепче прежнего станет. Но для рыхлого, изнурённого войной российского общества революция угрожает полной катастрофой. Законная власть свергнута. Бесчинствует анархия. Войска бегут, рабочие бастуют, крестьяне бунтуют… Вон, взгляните, иллюстрация.

За окном проплыл обугленный остов то ли дачи, то ли усадьбы, расположенной на холме, недалеко от небольшой церквушки.

В пути, как нередко бывает, пассажиры не только познакомились, но и сдружились своеобразной дорожной дружбой – скоротечной, ни к чему не обязывающей, а потому доверительной, откровенной.

Варвара Фёдоровна была как бы хозяйкой этой передвижной комнатки, а почтенный Станислав Викторович – профессор экономики и статистики, член Русского географического общества – был на правах временного отца семейства.

3

Сергей всё ещё был возбуждён. Достал из саквояжа тетрадь в красном сафьяновом переплёте и книгу такого же размера с тёмно-синей обложкой и золочёным крестом. Сделав несколько записей в тетради, сказал с улыбкой, словно извиняясь:

– Видите ли, у меня удивительные родители. Можете себе представить, единство противоположностей, как выражается папа. Он увлечён диалектикой, убеждённый атеист из народовольцев. Вынужденный эмигрант. А маман православная. И четверть века они пребывают в любви и согласии.

– Счастливые, – вздохнула Варвара Фёдоровна.

– Позвольте, как же они венчались? – удивился Станислав Викторович. – Ситуация парадоксальная. Она должна исполнить православный обряд, а ему путь в церковь заказан.

– Отца, конечно же, крестили в младенчестве. А в церковь он пошёл ради невесты. Невзирая на осуждение товарищей по партии. Преодолел, как говорит маман, атеистические предрассудки.

– Любовь творит чудеса, – снова вздохнула Варвара Фёдоровна.

– Тем не менее, – усмехнулся Станислав Викторович, – ваша уважаемая маман своих религиозных предрассудков не смогла преодолеть.

– Разве это имеет значение?.. Нет, мне кажется, и маман уступила. Она же прекрасно знала, что он атеист и лишь отдаёт дань формальности… Но я имел в виду другое. Вот эту красную тетрадь вручил мне отец. Его напутствие звучало примерно так: «Без Бога и царя свободное Отечество втрое дороже». А маман передала Новый Завет и сказала: «Не забывай Господа нашего Иисуса Христа. Открывай почаще книгу, она наставит на путь истинный». Не правда ли, оба родителя совершенно правы?

– Ваша маман умная женщина, – сказала Варвара Фёдоровна. – Я тоже не расстаюсь с Библией. Она у меня в багаже.

– Я никогда не был приверженцем триады «Бог, царь и Отечество», так же как пророчества преподобного Филофея «Москва – Третий Рим». Но после Февраля пришлось кое-что пересмотреть. Отказался народ от царя, а многие и от Бога, вот и Отечество как-то скукожилось. Вроде бы так, одна абстракция. Четвёртому Риму, пожалуй, не бывать. А Третий-то Рим приказал долго жить.

Станислав Викторович привык читать лекции, что чувствовалось и в разговоре. Но теперь в его голосе сквозила печаль.

Где-то впереди раздался выстрел, ещё один. Поезд резко затормозил. Варвара Фёдоровна едва не упала в объятия Сергея, а Полина – Станислава Викторовича. Состав медленно двинулся назад. Остановился.

По коридору тяжело пробежал кондуктор:

– Дамы и господа, попрошу всех от окон. Зазря не высовывайтесь, коли голова дорога.

Впереди лихо заиграл нестройный оркестр «Цыплёнок жареный». За окном – чёрные знамена. Матросы. Транспарант: «Анархия – мать порядка!»

Сергей в рубашке вышел в тамбур. Кондуктор, теребя усы, пробурчал: «Антихристы, пронеси господи». Трижды перекрестился. Остановил Сергея, не дав ему сойти на платформу:

– Э-э, господин, тут и вовсе без штанов останетесь.

Однако толпа вела себя организованно. Впереди кто-то с надрывом произносил пламенную речь. Его плохую дикцию восполняли незаурядная сила и пронзительность голоса. Сергей спросил молодого матроса, стоявшего возле вагона:

– Что случилось?

– Это, товарищ, революционеры-анархисты приветствуют своего вождя.

– Кого, позвольте узнать?

– А ещё интеллигенция… Петра Алексеевича, безусловно.

Сергею был виден лишь возвышавшийся над головами человек в кожанке, махавший в такт словам рукой. Он обращался к кому-то, находящемуся во втором или в третьем вагоне. Речь прерывали одобрительные крики толпы.

Кто-то, по-видимому, стал произносить из вагона ответное слово. Его не было слышно, лишь временами взрывались дружными возгласами одобрения. Потом ещё кто-то что-то говорил…

Рявкнула толпа, загремели выстрелы, оркестрик рванул «Цыпленка», паровоз истерично свистнул, и поезд тронулся под возгласы «Ура!».

В купе Сергей сообщил:

– То князя какого-то встречали, а теперь вождя анархистов.

– У нас не поезд, – усмехнулся Станислав Викторович, – а какой-то Ноев ковчег. Собрались и чистые, и нечистые.

– А у нас имение под Екатеринославлем, – невпопад сказала Варвара Фёдоровна. – И дача в Коктебеле. А в Петербурге… ну, который теперь Петроград, нас даже встретить некому.

– Позвольте, я вас провожу, – с энтузиазмом предложил Сергей. – Я не в первый раз в столице. У меня здесь родной дядя.

– Мерси, мерси боку. – Варвара Фёдоровна была довольна.

4

Сергей открыл Новый Завет:

«И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящих из уст Божиих».

Поезд огибал озерцо в оправе берёзок; округлые валуны, похожие на хлебы. То ли туман, то ли жемчужные сумерки белой ночи… В стекле отражалось лицо Полины. Закрыв глаза, она сидела, откинувшись на спинку кресла.

– Я так волнуюсь, – говорила Варвара Фёдоровна Станиславу Викторовичу. – Что там с нашей усадьбой? Мы хотели её продать и переселиться в Москву. Не знаю, что теперь будет. И от мужа давно нет вестей… Там у нас всё наше состояние.

– Насколько мне известно, – отвечал он, – сведения из провинции неутешительные. Многие солдаты бегут с фронта домой, имея оружие. Грабят поместья, это действительно так. Но до убийств как будто дело не доходит. Не следует заранее волноваться и отчаиваться. Как известно, дурные вести быстрей распространяются, чем добрые… В Петербурге, например, по-прежнему есть вполне пристойные рестораны, и оперетка, и кафешантаны… Между прочим, есть и поэтические вечера, художественные выставки, библиотеки, – добавил он, заметив брезгливую гримасу собеседницы. – Ситуация парадоксальная. Получили долгожданную свободу, а что с ней делать, неведомо. Одной свободой сыт не будешь.

– Народу нужен порядок, а не свобода, – убеждённо проговорила Варвара Фёдоровна.

– Притча к месту, – повернулся к Сергею Станислав Викторович. – Я имею в виду притчу о хлебах.

– Вы так полагаете? Я как-то не задумался.

– Люди, друг мой, мечтают о чуде. Особенно в такие периоды. Революция, брожение в обществе, жажда всеобщего счастья. Кажется, вот-вот камни превратятся в сытные хлебы. Не тут-то было! Ибо следствием революционного брожения бывает не изобилие, а голод. Чтобы получить хлеб, надо зерно посеять, вырастить урожай, убрать его, смолоть зерно, доставить муку в пекарни, испечь булки, продать… Сложный экономический процесс. Его не заменят никакие воззвания и мечтания.

– А как же – не хлебом единым?

Станислав Викторович задумался, склонив голову. Ответить он не успел.

– Слово Божие надо помнить и чтить, – назидательно произнесла Варвара Фёдоровна. – Как начинают жить не по Богу, то получается по дьявольскому наущению.

– Пожалуй, – ответствовал Станислав Викторович.

– Простите, – спокойно и твёрдо сказала Полина. – По-моему, человек не должен заботиться только о пропитании. Как сказано у Горького, «человек выше сытости».

– Совершенно с вами согласен, Полина Павловна, – излишне быстро отозвался Сергей.

– У Горького одни босяки, – поморщилась Варвара Фёдоровна. – Нашла кого вспомнить.

– Как там ни крути, а если не сыт человек, то неизвестно, какое коленце выкинет, – сказал Станислав Викторович. – Хотя от избытка сытости скотиной становится. Парадокс! В одном африканском племени, когда жрец жирел, его форменным образом сжирали, пардон. Диалектика.

5

В Петроград прибыли с большим опозданием, в половине третьего. Но площадь перед Финляндским вокзалом была запружена людьми. Ряды войск со знамёнами. Оркестр заиграл «Марсельезу».

– Господи, опять встреча, – чуть не плача пробормотала Варвара Фёдоровна. – Напасть какая-то.

– Министры, едва ли не в полном составе, – пояснил Станислав Викторович. – Какое-то важное официальное лицо встречают.

Офицеры окружили кольцом и провели сквозь бурлящую толпу невысокого старика с крупной лысоватой головой и окладистой белой бородой. Под руку с ним шла женщина средних лет. Навстречу им выступили министры Временного правительства. Прозвучало звонко, на всю вокзальную площадь:

– Князю Кропоткину – ура!

Трижды резко и дружно отозвались солдаты. По толпе прокатилось волнами, словно эхо, нестройное «Ура!».

– Вот оно что! – протянул Сергей.

– Ну, теперь понятно, – отозвался Станислав Викторович. – Он-то, стало быть, и ехал в нашем поезде. Един в трёх лицах.

– Что же теперь будет? – Варвара Фёдоровна была готова заплакать. – Нам же ещё ехать на юг! А тут этот главарь анархистов! Его даже правительство боится. Ишь, как встречают.

– Маман, князь Кропоткин – настоящий революционер, благородный человек. С его приездом в России установится порядок.

– Да, безусловно, анархия – мать порядка. Только вот отца нет. Безотцовщина! – усмехнулся Станислав Викторович. – Как не было в России порядка, так и не будет. – Заметив, что Полина желает что-то сказать, он ответил раньше, чем услышал возражение: – Пардон, мадемуазель, это моё личное мнение. Не будем спорить.

Сергей подумал о том, как бы ещё встретиться с Полиной. Случайные путевые знакомства пробуждают романтические чувства.

В толпе обозначился круг из офицеров, держащих друг друга под руки. В центре, как бы на арене, министр юстиции Керенский что-то вдохновенно вещал, обращаясь к Кропоткину. Голос его был едва слышен среди шумного шелеста толпы – словно в лесу листва под ветром.

– Какая-то фантасмагория, – сказал Сергей. – Члены правительства, представители власти приветствуют того, кто против любой власти.

– Увы, я вынужден вас покинуть. – Станислав Викторович раскланялся, помолчал и произнёс, загадочно глядя на привокзальную площадь: – От монархии до анархии один шаг. От анархиста до антихриста – не более того. Не это ли пришествие мы наблюдаем? И не обернётся ли анархия новой монархией во главе с антихристом? Справьтесь, Сергей Арсеньевич, с Новым Заветом. И не оставьте на полпути Варвару Фёдоровну и, конечно же, Полину. Могу ли я быть чем-либо полезен?

– Ах, мне теперь не до церемоний. – Варвара Фёдоровна страдальчески сморщила нос и платком промокнула слезу под левым глазом. – У меня страшная мигрень. Прощайте, благодарю за любезность… Носильщик, неси, голубчик, багаж до ближайшей приличной гостиницы.

– Я с вами, если позволите, – сказал Сергей, у которого был лишь саквояж и баул.

Варвара Фёдоровна кивнула. Полина мельком взглянула на него:

– Если вас не затруднит, будьте так любезны.

– Мне ведь к родственникам слишком рано. Устроюсь пока в гостинице. И первую корреспонденцию напишу. Как журналисту мне весьма повезло.

6

Проспал он не более четырёх часов. Быстро написал заметку, сократил. Переписал начисто. Снова отредактировал. Получилось вроде бы неплохо.

ВОЗВРАЩЕНИЕ МЯТЕЖНОГО КНЯЗЯ

Ваш корреспондент из революционного Петрограда.

Я приехал в том же поезде, что и знаменитый анархист князь Пётр Кропоткин. Мне повезло: воочию наблюдал историческое событие. Но повезло ли России? Вот в чём вопрос.

Наш поезд сильно опоздал. Это символично. Революция в России тоже свершилась, возможно, с большим опозданием. И что теперь?

Какое Постоянное правительство придёт на смену Временному? Или победит анархия? Не станет ли это финалом государства Российского?

Кропоткина приветствовали все. Толпы народа, несмотря на позднее время. Оркестры. Революционные марши. Пламенные речи.

Поезд остановили анархисты-матросы. Снова оркестр, митинг, приветствия. На Финляндском вокзале – многотысячная толпа. Встречали Кропоткина даже члены правительства. Врага всякой власти! Кому его приезд будет во благо, остаётся лишь гадать. Россия – непредсказуемая страна.

Год назад я был в другой России. Тогда война сплотила все классы. Народ боготворил царя. По крайней мере, так казалось. Газеты пестрели патриотическими лозунгами, статьями, стихами.

Это оказалось иллюзией. Помпезным фасадом. Он рухнул, и открылась неприглядная картина полусгнившего здания. Дырявая крыша, пустые глазницы окон, провалившиеся полы. Как здесь жить?

В России говорят о безумце: «Без царя в голове». Свергли царя, и страна будто лишилась рассудка. Разброд и шатания. Солдаты бегут с фронта, рабочие бастуют, крестьяне бунтуют, мещане митингуют.

Не смею давать политические оценки и прогнозы. Предоставляю аналитикам грызть сухие кости статистических отчётов и политических программ. Ограничусь личными впечатлениями.

О чём свидетельствует триумфальное возвращение мятежного князя Кропоткина? Он потомок Рюриковичей – первой царской династии на Руси.

Во Франции память о нём связана с выступлениями анархистов. Когда его арестовали и судили, прокурор воскликнул: «Да будет проклят день, когда Кропоткин вступил на французскую землю!» Что будут теперь говорить русские?

От анархии до монархии один шаг. Не суждено ли сделать его Кропоткину? Не потому ли его приветствовали представители всех классов и партий? Наполеон Бонапарт тоже начинал как революционер.

Пётр Кропоткин отвергает любую власть. Но пути революций неисповедимы. Как знать, не суждено ли ему занять опустевший трон? Если не с короной и скипетром, то в чёрном плаще анархиста.

Кому-то вопрос покажется нелепым. Напомню закон, открытый современной психологией. Наши мысли – лишь волны на поверхности океана бессознательного. Он глубок и неведом для рассудка. Но именно оттуда, из глубины, всплывают образы и эмоции, определяющие наши поступки. Явные цели могут скрывать потаённые устремления.

Мне кажется, это помогает понять происходящее в России. Возможно, свершается нечто подобное Великой французской революции. К счастью, массового террора ещё нет. Но ведь революции начинаются с восторгов, лозунгов и пения радостных песен. Не слышно, как затачивают лезвие гильотины.

Общественный организм, полагают учёные, руководствуется не рассудком, а эмоциями. И здесь тоже сказывается таинственное действие бессознательных инстинктов. Сейчас в России господствуют именно они.

Чем это завершится? Предлагаю вариант, о котором никто не упоминал. Князь Пётр Кропоткин станет вождём анархистов и монархом всея Руси. Написал бы «анархом», да нет такого понятия. Или России предстоит сказать на весь мир новое слово?

Это было бы похоже на победу мятежника Пугачёва, восставшего при Екатерине II. Но тот был мужиком, выдававшим себя за царя. Этот – просвещённый интеллигент. Не такой ли невероятный царь – в качестве духовного вождя – возможен во взбаламученной невероятной России? И кого ещё можно призвать на царство? Соразмерной кандидатуры нет.

…Жизнь в Петрограде бурлит. Во что это выльется? Поживём – увидим. Несмотря на некоторые повреждения верхней одежды, ваш корреспондент готов и впредь барахтаться в бурных волнах Русской революции.

7

Две следующие статьи тоже дались без особого труда. Сергей поговорил с несколькими знакомыми журналистами и просмотрел газетные публикации последнего месяца. Понял: ничего понять невозможно. Но на это он и не претендовал.

У него был превосходный советчик: дядя Кирилл Павлович, у которого он останавливался, приезжая в Петербург. Так было и на этот раз.

Семья Кирилла Павловича – жена Ольга Сигизмундовна, дочь Софья и сын, кавалерийский офицер (он воевал на Южном фронте) – располагалась в пятикомнатной квартире на Большой Садовой. Вечером Сергей нанёс им визит. Отец семейства был на службе в Департаменте просвещения. Ольга Сигизмундовна встретила его как родного сына, выразив неудовольствие тем, что он остановился в гостинице. Когда пришёл Кирилл Павлович – крупный, бородатый, шумный – и обнял его, трижды расцеловав, Сергей понял, что будет свиньёй, если откажется от их гостеприимства.

Наиболее интересные сведения и комментарии к происходящим событиям он получил после вечернего чая в кабинете Кирилла Павловича, по словам которого, большевики собираются силой захватить власть. Желают произвести нечто несусветное, переведя буржуазную революцию в социалистическую. Что это такое, никто не ведает, но оно может свершиться с непредсказуемыми последствиями.

– Надо отдать им должное, – рассуждал Кирилл Павлович, – определённый резон в этом есть. Российская буржуазия жидковата и алчна. Да и что это за такое явление «буржуазия», известно только её врагам. Вроде бы и я, работник Департамента просвещения, учителя, писатели, радеющие за народ – и есть буржуа? Министры Временного правительства, которые честно исполняют свои обязанности, или офицеры, умирающие на войне, – тоже буржуа?

– Мне кажется, – сказал Сергей, – имеется в виду рантье, ведущие паразитический образ жизни. Помещики, владеющие землёй, но на ней не работающие. Эксплуататоры, наживающие капиталы на махинациях и жестокой эксплуатации наёмных рабочих. В общем, как там у Карла Маркса? Мой отец, признаться, в таких вопросах преуспел более, чем я.

– Да и ты, как вижу, батенька мой, не лыком шит. Есть у нас и такая буржуазия. Устроили пир во время революционной чумы. Превратили наш чинный чиновный Петербург в гнездо разврата, Содом и Гоморру. Бывшая знать бежит за границу, распродаёт художественные ценности за бесценок. Маклеры, перекупщики богатеют неимоверно, перепродавая их в Англию и Америку. Старинный фарфор и хрусталь, великолепные картины и скульптуры в прямом смысле уплывают из России. Идёт форменное разграбление музеев и дворцов. Вот, извольте, конкретный пример. Во дворце великого князя Александра Михайловича похищено ювелирных изделий и произведений искусства на сотни тысяч рублей.

– Значит, идёт стихийная национализация? – Вопрос Сергея звучал риторически. – Экспроприация! Приобретённое за счёт народа он возвращает себе.

– Ну нет, не скажи, Серж. Странным образом солдатня ведёт себя много приличней, чем ловкие буржуйчики, мещане, купчишки. Это они, смею тебя уверить, организуют подобные грабежи.

Беседовали, уютно сидя в креслах. Сергей, по обыкновению, порой делал записи. Кирилл Павлович курил трубку и в тёмно-синем халате с золотым вензелем на кармане и таким же кантом напоминал барина-аристократа. Не без труда, благодаря упорной учёбе и отменной службе он получил дворянство. Не помешало даже то, что младший брат (старший Михаил пошёл по стопам отца, став священником) считался государственным преступником.

– Суди сам, какому лозунгу отдадут предпочтение солдаты? Наш, правительственный: «Война до победы!» Или большевиков: «Долой войну, мир народам!» Добавь сюда эсеровское: «Земля – крестьянам!» Скажу по секрету, пользуясь отсутствием дам, на этот счёт определённо, хотя и не вполне прилично выразился футуристический поэт Маяковский:

Вам ли, любящим баб да блюда,

жизнь отдавать в угоду?!

Я лучше в баре бл***м буду

подавать ананасную воду!

– Сильно сказано и откровенно, – усмехнулся Сергей. – Неужели опубликовано?

– Прочитано автором гласно два года назад в артистическом подвале «Бродячая собака».

– А вам, я вижу, понравилось.

– В подобных случаях предпочитаю другие критерии. Не «нравится – не нравится», а «правда или ложь». Вот крестьянин-солдат. Его призывают воевать, он рискует стать калекой или трупом. За его спиной осталась семья, живущая впроголодь. В дорогих ресторанах развлекаются миллионщики, не знающие, куда и как потратить бешеные деньги. На бедствии народном наживаются местечковые инородцы и свои буржуи… Я в данном случае употребляю это слово избирательно – прилагаю к тем, кто не занят ни физическим, ни умственным трудом, ни организационной деятельностью… Всё это далеко не секрет ни для кого, включая офицеров и генералов. Положим, многие смиряются с этим как с неизбежным злом. Тем не менее, по всей вероятности, у них такое смирение бередит душу, вносит сомнения в справедливости нашего общественного уклада. Убийство Распутина показало, что политикой царя недовольны влиятельные лица из его окружения. Именно по их желанию или попущению было свергнуто самодержавие. Или, как бы сказать, оно само себя свергло отречением от престола и царя, и его брата. К этому приложили свою руку влиятельные генералы из так называемых демократов. Обратите внимание, как быстро взлетели по карьерной лестнице Корнилов, Деникин, Колчак. Они поднялись на гребне буржуазной революции. Возможно, кому-то из них помнится, как свершилось в сходной ситуации возвышение Наполеона Бонапарта. Он тоже сначала был революционным генералом.

– Вот и я намедни его вспомнил… Одно время мне нравилось сравнение политики с игрой в шахматы. Но потом понял: глупость! Реально есть много игроков со своими фигурами, интересами, ставками. Попытался понять, какой расклад партий в России. Чёрт ногу сломит! Монархисты, анархисты, социалисты, демократы и революционеры, конституционные демократы, октябристы, а ещё фракции, национальные группы… Тянут в разные стороны… Как бы не разорвали страну на клочки.

– Э-э, батенька мой, от этой политической грызни только рычанье, визг, слюна и пена. Вопрос в том, кто возьмёт власть.

– А сейчас разве нет власти?

– Временная. Наша задача – сохранить страну от распада. Не более того. Учредительное собрание должно определить будущий строй.

– Что тут определять? Самодержавие рухнуло само… извини за невольный каламбур. Значит, конституционная демократия. Разве не так сейчас? Или, как ещё говорят и пишут, социализм.

– Говорить и писать никому теперь не возбраняется. На то, к сожалению, свобода слова. Потрясла империю анархия, а вынудили царя отречься кадеты и масоны. Хотят превратить Россию в демократию на манер Западной Европы. Одну голову двуглавому орлу отсекли, желая, чтобы он походил то ли на французского петуха, то ли на американского орлана. Но я полагаю, многим более всего нравится британский лев. Только можно ли перекроить византийского двуглавого орла или русского медведя во льва? Операция обречена на летальный исход.

– Сейчас много пишут о популярности эсеров и большевиков. Их лозунги находят отзвук в народных массах, не так ли?

– В борьбе лозунгов они определённо побеждают. Что будет при открытом противоборстве, не берусь решать. Они собираются устроить грандиозную демонстрацию и, судя по некоторым сведениям, попытаются взять власть в свои руки. Не рекомендую вам в это время выходить на улицу. Правительство расценивает эту акцию как попытку государственного переворота. Готовятся контрмеры. Очень серьёзные.

8

Кирилл Павлович посоветовал Сергею присматриваться к публикациям в газете «Новое время», где печатает свои острые и умные заметки Обыватель. Под этим псевдонимом, по сведениям Кирилла Павловича, выступает писатель и философ Василий Васильевич Розанов.

Благодаря этому совету, а также беседам с дядей Сергей написал две статьи, в некоторой степени аналитические.

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА СОЦИАЛИЗМА

Приехав в страну, где свершилась революция, не следует полагаться на свои впечатления. Многое не заметишь, а увиденное не поймёшь.

Ваш корреспондент первым делом ознакомился с новой российской прессой. Разнообразие мнений чрезвычайное: от восторга до уныния и горьких стенаний. Анархия мысли. Таково следствие отсутствия твёрдой власти.

Нет всеобщего ликования и единения в связи со свержением царского режима. Оно произошло фактически бескровно. Самая мирная из всех революций! Получили демократию прямо из царских рук. Как распорядиться этим поистине царским подарком? Вот в чём вопрос.

Начинается брожение умов. Или растерянность? Трудно сказать. Как будто произошло то, чего никто не ожидал. Хотя именно этого добивались многие.

Одно из объяснений дал в газете «Новое время» публицист под псевдонимом Обыватель: «Социализм, который вчера был мечтою и, как мечта, “не имел длины, ширины и толщины”, а только вился синею струйкой к небу, – теперь, с февраля и марта этого года, сел на землю, получил очертания, и всякий может его рассмотреть конкретно. Удивительно, что он не производит того же впечатления, став осязательным».

В Западной Европе или в Штатах Северной Америки такая ситуация вряд ли вызвала бы удивление. Каждый прагматик понимает: смена правительства ничего в сущности не решит. Требуется государственное строительство. Продуманная, упорная деятельность.

Русский человек, судя по всему, романтик и мечтатель. Или даже анархист. Его вполне удовлетворяет безвластие, свобода. Хотя, как известно, сама по себе свобода не даст ни крова, ни хлеба.

Публицист Обыватель изумлён лёгкостью падения трёхсотлетнего царства династии Романовых. Он сравнивает это с падением дуба, корни которого подточены мышью и теперь выворочены кверху:

«Эта мышка, грызшая нашу монархию, изгрызшая весь смысл её – была бюрократия… чиновничество. Которое ничего не умело делать и всем мешало делать… Тухлятина.

Протухла. И увлекла в падение своё и монархию…

А всё началось уличными мелочами. Но, поистине, в столице всё важно. Столица – мозг страны, её сердце и душа. “Если тут маленькая закупорка сосуда – весь организм может погибнуть”. Можно сказать, безопаснее восстание всего Кавказа… Бунтовала Польша – монархия даже не шелохнулась. Но вдруг стало недоставать хлеба в Петрограде, образовались “хвосты около хлебных лавок”. И из “хвостов” первоначально и первообразно – полетел весь образ правления к черту. С министерствами, министрами, с главнокомандующими, с самим царём – всё полетело прахом. И полетело так легко-легко».

Это не было полётом. Это было падением. Перезревший подгнивший плод падает сам. Его нет надобности срывать.

Обыватель путает повод к революционным демонстрациям (хлебные очереди, «хвосты») с причинами. Сам же признал главной причиной прогнивший государственный аппарат империи. А это – ствол, опора государства. Когда ствол трухляв, дерево обречено.

Завершает Обыватель так: «Собственно, за XIX век, со времён декабристов, Россия была вся революционна, литература была только революционна. Русские были самые чистые социалисты-энтузиасты. И конечно, падала монархия весь этот век, и только в феврале это кончилось.

И странная мысль с этим концом у меня сплетается. Что, в сущности, кончается и социализм в России. Он был преддверием мести, он был результатом мести, он был орудием мести. Но, всё свершив, что нужно, – он сейчас или завтра уже начнёт умирать. Умирать столь же неодолимо, как доселе неодолимо рос. И Россия действительно вошла в совершенно новый цвет. Не бойтесь и не страшитесь, други, сегодняшнего дня».

Вот такое мрачное пророчество. Мол, всё страшное впереди.

Прав ли Обыватель? Какой цвет победит в России? Чёрный цвет флагов анархистов, красный – большевиков или трёхцветие французской буржуазной революции?

Судя по всему, многие граждане полагали, будто за свержением царизма тут же сам собой установится социализм. Однако мгновенные перерождения свершаются только в сказках.

Русские люди чрезмерно увлекаются сказками.

Временное правительство почти не контролирует ситуацию. Много определяет позиция Центрального исполнительного комитета Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. В журналистской среде поговаривают, что и в правительстве, и в Совете главную роль играют масоны. Так ли это, проверить невозможно.

Происходящее в столице похоже на анархию. Аналогичное положение на фронте. Сообщения из провинции не внушают оптимизма. Чем всё это кончится, предсказать невозможно.

На улицах Петрограда обилие праздно шатающихся или митингующих солдат и матросов. Своим поведением они демонстрируют желание лузгать семечки в столице, а не сражаться на фронте или работать.

РОССИЯ И СОЮЗНИКИ

Полагаю, французскому читателю интересно знать о том, как здесь относятся к союзническим обязательствам и к войне с Германией.

В начале этого года газеты пестрели сводками о боевых действиях доблестных российских войск и патриотическими призывами. Теперь – иное. Тревожные, порой трагические сообщения о развале армии, отказе многих частей сражаться, избиении или даже убийствах солдатами офицеров.

Во Франции можно слышать горькие для русского слуха слова: мы – миролюбивая нация и не хотели войны. Она нам была навязана Россией. Нам пришлось вступить в войну с Германией из верности нашим обязательствам к союзной России. Ради них мы пожертвовали жизнью многих молодых граждан, значительной долей национальных богатств. А теперь русские бросают нас на произвол судьбы, начинают брататься с нашим общим врагом. Предательство!

Я постарался переадресовать эти вопросы отдельным солдатам, офицерам, штатским лицам, встреченным на улицах Петрограда. Спрашивал граждан, причастных к политике. Не претендуя на какие-либо научно обоснованные выводы, поделюсь с читателями первыми впечатлениями от услышанного.

Вопрос о союзнических обязательствах России воспринимается здесь болезненно фактически всеми. Даже у так называемых оборонцев, готовых продолжать войну, можно заметить какую-то стыдливость или неуверенность. Люди сознают, что происходит нечто нехорошее или даже постыдное, но не знают, как с этим бороться, что предпринять.

Я им говорю: во Франции удивлены безволием Временного правительства. Оно идёт на поводу у социалистов. Но они составляют, так же как во Франции, ничтожную часть нации. Как можно доверять стране, в которой нет сильной и ответственной власти? Вот в чём вопрос.

Никакого вразумительного ответа я не получил.

Нет никаких сомнений, что Временное правительство стремится придерживаться курса, заявленного ещё в марте: «свято хранить связывающие нас с другими державами союзы». Слова, слова…

Петроградский Совет в манифесте «К народам всего мира» тоже высказался вполне определённо: «Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силой».

Один осведомлённый господин, имя которого ничего не скажет нашему читателю, сообщил мне следующее. Все партии были согласны с позицией Временного правительства и Петроградского Совета. Ситуация резко изменилась после приезда в апреле в Петербург из эмиграции лидера большевиков Ульянова-Ленина. Он провозгласил: «Никакой уступки революционному оборончеству!»

Его партия поставила узкие классовые интересы пролетариата и беднейшего крестьянства выше общенациональных интересов русского народа. И не только классовые интересы защищаются таким образом. Для Германии позиция Ленина тоже весьма полезна.

У меня возникло недоумение. Неужели лидер одной из фракций социал-демократической партии более авторитетен, чем Правительство, Совет и все другие партии?!

Собеседник ответил: «Авторитет Ленина не распространяется дальше его сообщников. Однако у них имеется немало денег, полученных, как говорят, от немецкого Генштаба. На них они ведут активную пропаганду среди солдат и печатают разные прокламации».

Я возразил: агитацию ведут и их многочисленные противники. Мне довелось видеть демонстрацию с лозунгами доверия Временному правительству и призывами «Долой Ленина!» Об этом же пишут газеты, призывающие к решительным действиям против этого, как они называют, германского агента, вернувшегося в Россию со своими сообщниками в пломбированном вагоне.

«Парадоксальным образом, – ответил мой собеседник, – чем чаще и громче кричат “Долой Ленина!”, тем быстрее растёт его популярность. Это подобно славе Герострата, о котором помнили только потому, что его постоянно проклинали».

Поначалу я был удовлетворён его объяснением. Но уже ночью, мучимый бессонницей, испытал сомнения. Разве солдаты бегут с фронта по наущению большевистских агитаторов? Ведь сам же мой собеседник сказал, что до апрельского явления Ульянова-Ленина в Петрограде большевики были оборонцами. А фронт уже тогда лопался по всем швам.

А что если вождь большевиков как умелый демагог провозглашает то, что желают слышать массы матросов, солдат и так называемых пролетариев? Это возносит его на гребень революционной волны. Тем более что ныне в стране преобладает анархия.

Как поведёт себя в этой ситуации лидер анархистов Кропоткин? В свои преклонные годы он, как утверждают очевидцы, энергичен и полон сил – физических и духовных.

Если он настроен патриотически, то должен поддержать позицию нынешней власти, политику государства. Его сторонники сочтут это изменой принципам анархии. Если он желает приобрести популярность в революционных массах, то должен выступить примерно с теми же лозунгами, что и Ленин, имея больше него шансов на успех.

Впрочем, последнее слово будет конечно же за так называемым народом.

Почему «так называемым»? Потому что реальную политическую силу представляют не крестьянство, составляющее 80 % населения страны, не активисты политических партий. Реальная власть в руках 10 миллионов солдат и матросов и примерно такого же количества малоквалифицированных рабочих, безработных и т. п.

То, что увидел я в Петербурге и успел узнать из газет и отдельных разговоров, убеждает: в стране нарастает безвластие. Приведёт ли это к триумфу анархиста князя Кропоткина? Или на авансцену выйдет проклинаемый одними и восхваляемый другими Ульянов-Ленин со своими воинственными большевиками, выступающими против войны с Германией? Или возможен иной вариант?

Поживём – увидим.

Глава II. Смутное время

1

По Невскому проспекту, дребезжа и оставляя дымный след, проехал грузовик с матросами. Два красных флага. На одном: «Вся власть Советам!», на другом – в центре узорно перекрещивались два якоря, а по краям загадочные буквы: «Ц. К.Б.Ф.»

Сергей научился разгадывать аббревиатуры: «Центральный комитет Балтийского флота». Горожане вроде бы уже привыкли к подобным ребусам. «Рос. С.Д.Р.П.», «КД», «С.Р.», «С.Р.С.Д.» (оказывается – Совет рабочих и солдатских депутатов). Новый русский язык.

Ещё один грузовик весело крякнул клаксоном. Через весь кузов на парусе красным: «Социалистический блок». В кузове смеются барышни в окружении офицеров, солдат, матросов.

Прогрохотал большой серый грузовик, увенчанный флагом: золотом по кумачу – «Р.С.Д.Р.П.». В кузове торжественно стоят солдаты, матросы, молодые люди в кепках.

Странная картина. Город не на осадном положении, нет вооружённых столкновений, но много вооружённых людей. Словно на улицах и площадях разворачивается театральное представление.

Вдоль тротуаров проходили группы солдат и матросов. Мелькали фуражки гимназистов и офицеров. Женщины в платках, барышни в шляпках. А это что, зрители или участники всестоличного действа?

Для Сергея были не в диковинку рекламные уличные акции разных партий. Но то был Париж, и людей в машинах было мало, и люди были другие. А здесь – почти сплошь солдаты, матросы, рабочие. Словно готовятся не к выборам, а к схватке за власть.

Прошла организованная толпа; впереди солдат в гимнастёрке, с пышными усами и небольшой бородой, чем-то напоминающий молодого Николая II. Рядом с ним штатский в тёмной косоворотке, серой куртке и в такой же шляпе, возможно, мастер. Над головами – транспарант: «Да здравствует Интернационал». Внизу крупно: «Петроградский орудийный завод».

Рисунок безыскусный: на земном шаре с двух сторон движутся навстречу друг другу толпы под знамёнами. Как столкновение «стенка на стенку». В центре, как водится, на фоне огромное солнце и его лучи.

Сергея уже стали раздражать назойливые лучистые светила. Они словно заклинание: взойди, солнце свободы! Ну, предположим, оно взошло. А что дальше? Не пора ли делом заняться? Рабочим – работать, солдатам и матросам – родину защищать.

Подобные картины наблюдал Сергей не из профессионального любопытства, а из-за вынужденного ожидания. Он стоял перед книжной лавкой с тремя белыми розами в руке. Прошло уже полчаса от назначенного срока свидания с Полиной.

В книжную лавку он пришёл заранее и спросил книгу Кропоткина «Вокруг одной жизни». Молоденький продавец с жиденькими каштановыми усами и бородкой, подумав, ответил, что такого сочинения князя Кропоткина они не имеют, хотя есть семь книг собраний его сочинений издательства «Время» – целиком и порознь.

Молодой человек отлучился на минутку и, вернувшись, пояснил: «Это сочинение на русском языке имеет заглавие “Записки революционера”. Будьте любезны, взгляните». Это был первый том собрания сочинений П. Кропоткина в переводе с английского, 1906 год. «Единственное издание, разрешённое для России автором, пересмотренное и дополненное им». Выходит, не так уж свирепствовала царская цензура.

– Ба, Сергей Арсеньевич, сердечно рад видеть вас! – К нему подошёл Станислав Викторович. Кивнул на розы: – Вот вы как тут у нас в парижской манере корреспондируете…

– Что вы, это я так… Для Полины Павловны, вы её знаете… Мы условились встретиться…

– Не смею мешать. Адью… – И он зашёл в книжную лавку.

Из-за угла завернула двуколка на мягких шинах и резко остановилась возле Сергея. Конь фыркал и бил копытом по булыжной мостовой. Голос Полины:

– Сергей Арсеньевич, простите бога ради… Маман задержалась, неприятные известия…

– Повинюсь, виновата. – Варвара Фёдоровна кивнула в ответ на его приветствие. Она явно была не в настроении; вздохнула: – Ах, просто беда. Я это чувствовала.

– Если вы свободны вечером… Спасибо… – сказала Полина, принимая от Сергея цветы, – то встретимся в семь, в «Привале комедиантов», что на Марсовом поле. Согласны?

– Непременно буду.

Двуколка укатила.

2

Сергей задержался у лавки, дожидаясь Станислава Викторовича. Надо воспользоваться встречей. Тот вышел со стопкой книг, перевязанной шпагатом. Отметив отсутствие у молодого человека цветов, хмыкнул:

– Ещё одно свидание? Да вы просто Дон Жуан Питерский… Впрочем, теперь это принято. Правда, не столько с помощью преподношения цветов, а за некоторую мзду. Так сказать, капиталистические отношения купли-продажи.

– Сейчас я вас дожидался.

– Надеетесь выведать нечто сенсационное? Но я, вы уж не обессудьте, в отличие от журналистов, мало интересуюсь сенсациями.

– Если позволите, я вам задам несколько вопросов… Впрочем, меня сейчас заинтересовало нечто личное. Не странно ли в такое смутное время интересоваться даже не газетами, а книгами. Простите, вы библиофил?

– По случаю. Нынче книги не в моде. Здешний хозяин решил закрыть своё дело, распродаёт за бесценок… Кстати, вы знаете «Психологию социализма» Густава Лебона? Очень рекомендую. Вот отыскал и решил проштудировать основательно. Русский перевод. Прежде просматривал французское издание, но мне ближе немецкий, английский языки. Лучшие экономические школы…

– Конечно же, меня интересует психология не только личности, но и общества, Левиафана, как выражался Гоббс. Замечательное совпадение: эту книгу мне вручил отец перед отъездом. Сказал, так лучше пойму суть революции. Да только читать недосуг.

– Так чем же я могу быть вам полезен? Однако у меня дефицит времени. Всего час. Загляну домой – тут недалеко, на Литейной, – и на очередное заседание… Можем продолжить беседу на ходу, если не возражаете… У нас всяческие художественные объединения плодятся, пардон, как тараканы. За полгода – более сотни. Парадокс: экономика в упадке, а культурная жизнь бурлит. Демократия! Всем надобно уделить внимание, вот и заседаем. Представьте себе, требуют заказов и поощрений от государственных организаций. Мол, искусство должно принадлежать народу, нам не нужны подачки из рук богачей, это унижает достоинство мастера. Говорят, что владельцы частных коллекций распродают художественные ценности и те уходят за рубеж. Предлагают запретить вывоз национальных богатств. Возможно, они правы. Я не принадлежу к вольным художникам, им видней. Но откуда у нынешнего правительства средства? И как запретить частным лицам продавать свою собственность, если у нас демократия и свобода? Впрочем, выступил Александр Бенуа…

Они шли не спеша. Сергей достал блокнот, вынул из внутреннего кармана карандаш и начал делать записи. Станислав Викторович остановился.

– Не беспокойтесь, – сказал Сергей, – я приноровился на ходу. Профессия обязывает.

– Помните, как у Мишеля Монтеня: все торопятся, даже едят на ходу; скоро, возможно, будут испражняться на бегу… М-да, каковы времена, таковы и нравы… – Он продолжил движение. – Итак, Александр Бенуа высказался в том смысле, что если запретить продажу и вывоз художественных произведений за рубеж, то будет ещё хуже. Владельцы частных коллекций начнут уничтожать предметы искусства.

– Это же варварство! – не удержался Сергей.

– Это, друг мой, революционные нравы. Свобода – штука парадоксальная. Всё дозволено! А ничего толком сделать нельзя. Кому более других выгодна свобода? Преступникам, – уголовным, политическим и экономическим; а ещё демагогам и жуликам. Что и происходит ныне. В считаные недели сколачивают миллионные состояния… М-да…

Он произнес это вроде бы с некоторой печалью. Продолжил:

– И в то же время появились какие-то фантастические объединения. Например, «Общество пролетарских искусств». Как изволите понимать? Я знаю изящные искусства, изобразительные, монументальные, в конце концов, парикмахерское… А это ещё что за монстр? Химера! Уродливый гибрид политики с культурой.

– Но ведь и ваша профессия, – возразил Сергей, – тоже в некотором роде химерическая: политэкономия.

– Безусловно. Однако разница принципиальная. В современном обществе экономика определяет политику, и наоборот. Но как может быть искусство пролетарским или буржуазным? Вы видели объявление? Лекция называется: «Пролетарское и буржуазное искусство». Почему бы тогда не выдумать дворянское или крестьянское искусство? По какому разряду извольте отнести Пушкина? Буржуазно-дворянскому? А Ломоносова? К пролетарско-крестьянскому? Полнейшая ахинея. Заворот мозговых извилин.

– И что вам ответили на это?

– Ничего не ответили по простой причине: я промолчал. Коли есть свобода говорить, то и свободу молчать никто не отменял… Так можете и записать. Зачем говорить без толку, если тебя не будут слушать? Там заправляют социал-демократы. Народец буйный. Дразнить гусей – не моя профессия. Знаете, кто теперь ведёт культурно-просветительскую работу в городе? Товарищ городского головы Луначарский. Его не переговоришь и не переубедишь. Скажу вам по маленькому секрету, что если кто-то и схватит власть силой, то это большевики. Их главарь Ульянов-Ленин так и выложил недавно: «Есть такая партия». Дальше, как говорится, ехать некуда…

– Легальных партий сейчас в России столько, что его заявление выглядит комично. Каждый может претендовать на власть, но кто её даст?

– Когда небольшая партия стремится захватить власть, это чревато гражданской войной.

– Это ваш прогноз?

– Предположение… Кстати, мы уже пришли… Соизволите зайти в гости? – официальным голосом спросил Станислав Викторович, вряд ли желая получить положительный ответ.

Естественно, Сергей с благодарностью отказался.

3

Сергей ежедневно просматривал газеты разных направлений, вырезая наиболее интересные материалы, порой мелкие заметки. Вырезки складывал в папку.

Одна тема возникла неожиданно по мере знакомства с журналом, далёким от политики и так называемой злобы дня. Он резонно рассудил, что его впечатления будут интересны для парижан.

Культура и революция

Не беспокойтесь, дорогой читатель, я не собираюсь рассуждать на эту модную тему. У меня в руках небольшой по объёму, но весьма глубокий по содержанию апрельский номер журнала «Природа».

Продолжается война, свершилась революция, в столице больше анархии, чем порядка. Бурление толп, сумятица в головах. Такое время называют смутным.

А я открываю журнал и попадаю в интеллектуальный оазис. Нет политической злобы дня, иссушающей мозги и души.

Позвольте, я введу и вас в этот удивительный для революционной России мир. Одна из статей посвящена… туннелю под Ла-Маншем! Другая: «Древний Багдад и его ирригационная система».

Хочется воскликнуть: господа, русская интеллигенция жива! Текущие события пройдут, как мимолётные волны. Останется культура. Вот о чём свидетельствует этот скромный журнал.

Отчасти политическая заметка Н.К. (осмелюсь предположить – известного генетика Н. Кольцова, одного из редакторов журнала) посвящена генеалогии дома Романовых. «Начиная с Павла I, – пишет он, – все цари принадлежали юридически к дому Гольштейн-Готторп, и лишь из-за династических соображений к этому двойному имени прибавляется третье – “Романовы”. Из 8 генеалогических прадедов Павла только один – Пётр I был русского происхождения, остальные германцы».

Выходит, свергли в России немецкую династию? Вот как получается. У бывшего царя Николая II всего лишь 1/128 доля русской крови. Автор заметки присоединяется к мнению о том, что отцом Павла I был не муж императрицы Екатерины II, а русский дворянин Сергей Салтыков. Поэтому в дальнейшем цари обнаруживали физические признаки славянского типа.

На мой взгляд, не следует придавать серьёзного значения той или иной доле русской крови у царей России. Не в этом дело. Российская аристократия образует особую касту. Наследие феодализма. Пропасть отделяет её от так называемого простого народа. Они существуют в разных мирах.

Сейчас в России, как некогда у нас во Франции, порушены сословные перегородки. Не от того ли угрожающе зашатались все опоры государства?

Нет, я не собираюсь вдаваться в политику. Друзья читатели, на этот раз я призываю вас подумать о вечном!

Да, именно на это навела меня статья профессора Сорбонны Виктора Анри «Энергетика жизни». Да простят читатели мне моё невежество, в Париже я ничего о нём не слышал. Тем более неожиданно прозвучали его слова здесь, в революционной России.

«С мировой точки зрения, – пишет Анри, – жизнь есть не что иное, как постоянное задержание и накопление химической и лучистой энергии, замедляющее превращение полезной энергии в теплоту и препятствующее рассеиванию последней в мировом пространстве».

Он делает вывод: «Присутствие живых организмов на земле удлиняет продолжительность существования мира. Если бы не было живых организмов, деградация энергии происходила бы быстрее, земля скорее бы охлаждалась и мир скорее бы приближался к состоянию окончательного равновесия».

Оказывается, все мы, живущие, участвуем в космическом процессе!

Автор приходит, как он выражается, к универсальному оптимизму: «Существующий мир – лучший из всех возможных». Он формулирует цель нашей жизни: «постоянной сознательной работой создавать везде и во всём такие условия жизни, которые содействовали бы максимальной утилизации энергии».

Звучит замечательно! Но у меня возникают сомнения. Так ли всё просто и ясно? Или учёные, эти аристократы мысли, живут в каком-то ином, чем мы, простые смертные, мире?

Да простится мне дерзкое заявление, но, честное слово, я мог бы придумать мир хоть немножко, но всё-таки лучше, чем нынешний. Продолжается кровопролитная война. Она уничтожает жизнь. Неужели ничего лучшего нельзя придумать?

А что происходит в России? Она погружается в хаос. Так может быть, люди пошли наперекор космическому процессу? Вот в чём вопрос.

Странные мысли приходят в голову, когда от умных текстов научного журнала «Природа» переведёшь взгляд на неприглядную реальность.

И всё-таки есть основания для оптимизма: существуют люди, способные сохранять ясность ума в нашем безумном мире. Быть может, им принадлежит будущее? Хочется в это верить.

Революционные бури проходят, и раздвигаются мрачные тучи, и появляется ясное небо вечности.

4

Сергей не собирался всю свою жизнь посвятить газетной суете, погоне за мимолётностями. Хотя ему нравились слова Бальмонта:

Я не знаю мудрости, годной для других.

Только мимолётности я влагаю в стих.

Лёгкие впечатления бытия ложатся в стихотворные формы. Но если произведение удалось, оно остаётся на долгие годы. А газетная статья, будь она самая замечательная, быстро отомрёт, как яркий эфемерный цветок.

Сергей относился к жизни серьёзно. Иначе говоря, стремился жить осмысленно. Его влекло творчество. В музыке и живописи он был чутким потребителем, не имея творческого таланта. Возможно, сказалось влияние родителей. Мать светское искусство считала едва ли не рассадником греха. Отец признавал лишь идейные произведения с социальным подтекстом.

Сергей мечтал стать писателем из категории учителей человечества. Работая репортёром, в то же время читал научную литературу, преимущественно по истории, психологии, социологии.

У него возникла мысль написать историю русской революции в событиях и образах. Волею судеб, как некогда говаривали, центральным образом русской революции 1917 года он избрал Петра Кропоткина. Не привыкнув откладывать дела в дальний ящик (навык журналиста), завёл папку, а на обложке вывел заглавие, украсив его виньеткой:

«Жизнь и приключения князя Петра Кропоткина».

Об этом человеке он немало был наслышан от отца, читал в газетах, с интересом познакомился с его мемуарами «Вокруг одной жизни». Отец, Арсений Павлович, когда-то лично знавший Кропоткина, отзывался о нём не без иронии:

– Обрати внимание, Серж, Пётр Алексеевич вспоминает о многих выдающихся людях. Не говорю о политиках или Александре II. Но Гюго, Спенсер, Тургенев, Лев Толстой… Десятки достойных людей – и все, как гласит заглавие, вращаются вокруг одного автора. Сам того не желая, Пётр Алексеевич раскрыл потаённые глубины своей личности. Знаешь, как у конспираторов? Двойное дно. Сверху наиболее приличные вещи. В глубине, ниже первого дна, нечто запретное.

– А разве не так у каждого из нас? Это естественно. Не выворачивать же душу наизнанку при всех.

– Э-э, не столь просто, сынок. Будь он писатель, не было бы к нему претензий. Писатель обязан быть обращённым к читателю, как Луна к Земле, только светлой стороной. Хотя Достоевский всколыхнул всю муть, всю нечисть со дна своей души и то же самое вызывает у читателя. Не случайно он стал махровым реакционером…

(Арсений Павлович резко отзывался о Достоевском. В этой неприязни они с супругой были едины. Сергей к этому привык и, не разделяя их мнения, в спор не ввязывался из убеждения в бесполезности дискуссий, затрагивающих эмоции, убеждения, вкусы. В результате рождается не истина, а взаимная неприязнь.)

– …Князь Кропоткин не так прост. Сам посуди, кто становился народником? Почти исключительно деклассированные элементы. Им не было достойного места в системе феодальной крепостнической России. Так называемые разночинцы. Как я, к примеру, из семьи небогатого священника. Были из мелкопоместных дворян, наконец… А он – Рюрикович, князь. Сын крупного помещика. Бывший камер-паж Александра II. Лицо, приближённое к императору. Чего ему не хватало? Зачем ему, знатному и богатому, заботы о народе? А если он – один из великих авантюристов? Такой из революционера в благоприятный момент станет диктатором. Подобно Наполеону Бонапарту. Почему Пётр Алексеевич стал путешественником, географом? Проводил военную разведку в Маньчжурии? Авантюризм, стремление к славе первооткрывателя. Он может убеждать себя в самых возвышенных и благородных устремлениях, но в каждой душе есть область бессознательного, и там, как справедливо говорит на своих лекциях Зигмунд Фрейд, скрыты от нас самих тёмные инстинкты. У Достоевского был такой человек из подполья. Подполье есть у каждого, и в нём полным-полно всяческой нечисти.

– Отец, я не вполне доверяю этим выдумкам Фрейда.

– Это не выдумки, а научный психоанализ.

– Мне кажется, психология не вполне наука. Каждый человек неповторим, правильно? А наука имеет дело с явлениями объективными. И мне не нравится, что там, в подвале бессознательного, у меня, у тебя, у всех копошатся какие-то мерзкие гады… Определённо не нравится.

– Прости, Серж, но нравится или не нравится, это похоже на детские капризы. Ты умеешь рассуждать, но жизненный опыт у тебя невелик. Мне довелось пережить предательство близких друзей. И не раз. Человек сам не знает, как будет вести себя в необычных ситуациях. Это не трусость, а что-то другое. Как будто в тебе возникает другая личность и овладевает тобой. Так ведёт себя сильно захмелевший человек. Он уже не принадлежит себе.

– Возможно, ты прав. Мне это как-то не приходило в голову.

– Не исключено, что и я в чём-то не прав. Надо проверять и перепроверять, сомневаться и расследовать. Ведь с Азефом, например, до сих пор окончательно ничего не известно: был он двойным или тройным агентом, предателем или пламенным революционером. Вот и подумай: так ли просто всё с нашим князем-анархистом. У нас говорят: из грязи – в князи. А здесь нечто нелепое: из князя – в грязи, в низы общества, да ещё по своей воле. Зачем? Явная причина – борьба за свободу. А тайная? Какая тайная причина? Вот в чём вопрос.

Эти мысли отца показались Сергею занятными и продуктивными для серьёзного художественного произведения. Психологический роман о революционере с двойным дном.

Один пример такого рода уже был: Евно Азеф, террорист эсер и одновременно тайный агент царской охранки. Он оставался между двух огней и оба огня раздувал, но гибли в огне другие люди, а он жил в своё удовольствие. Но это – двойной предатель, вне совести и благородства. Человек с двойным дном, подобно чемодану конспираторов. А на дне его души – грязные помыслы.

Кропоткин – иной. Он никого никогда не предаст. Он честен и благороден. Пожалуй, похож на князя Ставрогина из «Бесов» – личность по сути своей замечательную, возвышенную. Но в бессознательном стремлении души к духовному господству над всеми людьми Пётр Алексеевич стал по воле сознания врагом всякой существующей власти.

Возникает образ Антихриста (а Кропоткин-то атеист убеждённый!). Он соблазняет людей прекрасными словами, картинами счастливого будущего, высокими идеями, но – вне Христа. Ведёт к страданиям, междоусобной борьбе и страшной гибели других, возносясь над людской массой в образе пророка, а то и богочеловека. Однако такого возвышения сам князь может не осознавать и даже вроде бы не желать.

Удивительны гениальные прозрения Достоевского! Не удалось ли ему предвидеть явление Кропоткина? Разве не о князе-анархисте вещал в «Бесах» низменный революционер-террорист Пётр Верховенский:

«Знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку, из угла гляжу! В вас даже есть простодушие и наивность, знаете ли вы это? Ещё есть, есть! Вы, должно быть, страдаете, и страдаете искренно, от того простодушия. Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну а я люблю идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдёт вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идёт в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертвовать жизнью, и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…»

По мысли Верховенского, через террор, бунты, поджоги, разрушения установится смутное время в России. Тогда и потребуется новый вождь – Иван-царевич, в образе которого предстанет князь Ставрогин.

Не суждено ли князю Петру Кропоткину стать таким Иваном-царевичем… Нет, Петром Четвёртым… Кто, как не он, в наибольшей степени уместен в этой роли? Вот когда сбудется пророчество Достоевского!

…После того разговора с отцом Сергей внимательно просмотрел французское издание мемуаров Кропоткина, обращая внимание на сделанные отцом скептические пометки на полях, вопросительные и восклицательные знаки.

Новое прочтение – глазами отца, с позиций его точки зрения – раскрыло по-новому содержание. Задумав психологический роман, Сергей понял, что ему недостаёт внутренних конфликтов главного героя. Рыцарь без страха и упрёка? Они бывают только в эпических сочинениях, не говоря уже о Дон Кихоте Сервантеса.

5

На этот раз Полина пришла вовремя, но, к огорчению Сергея, не одна. С ней был статный молодой человек с тёмными, загнутыми вверх усиками, придававшими ему лихой вид.

– Мой кузен Александр, – представила его Сергею Полина, смущаясь.

Ладонь Александра была тонкая, холодная, твёрдая; взгляд с прищуром, улыбка ироничная.

На сцене скрипка и фортепиано выплакивали цыганскую тоску.

– Я уже немало наслышан о вас, – сказал Александр. – И какую же неправду о России ждут от вас французы? Как вам удаётся ориентироваться в нашем хаосе?

– Признаться, не такой я ожидал увидеть революцию.

– Всё ещё впереди. Мне так кажется.

– А у меня на душе тревожно, – сказала Полина. – До сих пор я жила с какими-то радостными надеждами. Помните, как в детстве перед Рождеством, или Пасхой, или днем ангела, или вообще просто так. Веришь – настанет новый день, будет солнце, придут гости, праздник, сюрпризы… А теперь… Я впервые не вижу впереди ничего хорошего… Я опасаюсь будущего.

– Офелия, иди в монастырь, – подчёркнуто театрально произнёс кузен.

– Что-то случилось? – спросил Сергей.

– Да так… – ответил Александр. – Не для печати. Сугубо семейные обстоятельства.

– Мне очень жаль, Сергей Арсеньевич, но мне… нам с мамой вскоре придётся уехать.

– Возвращаетесь в Финляндию?

– О-о, если бы… На юг России.

– Сообщения оттуда тревожны.

– Это и ужасно… Папа усовершенствовал наше имение по самой последней западной моде. Выписал сельскохозяйственные машины, поставил артезианские насосы. Хозяйство давало хороший доход… И вот мы узнали, что бандиты разграбили всё. Папа был ранен… Его лечили в Екатеринославле. Теперь о нём ничего не известно.

– Он надеялся переждать социальные бури в тихой заводи, – сказал Александр. – А получился тихий омут, где черти водятся. Разгулялись бесы по святой Руси.

– Мы подождём дополнительных известий, – продолжила Полина, – и решим, что предпринять. Ведь у нас там были ценности.

– И немалые, – добавил Александр. – Мой двоюродный дядя лишних расходов не делал и банкам не доверял. Коллекционировал золотые монеты, кольца с бриллиантами и прочие вечные ценности. Если хотя бы часть уцелела…

– Александр любезно согласился нас проводить, если придётся ехать.

– А я? – нелепо спросил Сергей.

– Что – вы? – удивился Александр.

– Я тоже мог бы… Ну, как корреспондент…

– Нам вряд ли нужен летописец.

– Нет, нет, зачем вам рисковать? – сказала Полина, впрочем, не слишком решительно.

– Мне было бы очень интересно. Всё-таки столица – не совсем Россия. Или даже совсем не Россия.

По залу прошелестело шевеление, шепоток. Сергей оглянулся. За столик невдалеке уселись два чинных господина с дамами.

– Знаете, о чём я сейчас мечтаю? – тихо сказал Александр, ни к кому не обращаясь.

– Спасти Россию, наверное? – усмехнулся Сергей. – Я угадал? Сейчас все об этом мечтают. Это её и погубит.

– Я хотел бы подойти к тому бледному господину, который слева, и влепить ему пулю в лоб.

– Кому такая честь? – удивился Сергей.

– Литератор Ропшин. Он же товарищ военного министра Савинков. Он же социалист-революционер, террорист, соучастник убийства великого князя Сергея. Самодовольная личность, мнящая себя героем.

Полина прервала опасный разговор:

– Здесь определённо пахнет гарью.

Элегантный конферансье с чёрной в белый горошек бабочкой и белым цветком в петлице обратился к присутствующим:

– Гражданки и граждане свободной России, позвольте преподнести вам поэтический сюрприз!

Публику, однако, взволновало не это известие, а восклицание дамы: «Здесь что-то горит!»

Конферансье принюхался: «Успокойтесь, дамы и господа. Если чей-то театр прогорает, то только не наш!»

«Определённо запах дыма!» – раздался мужской голос.

– И дым Отечества нам сладок и приятен. – Конферансье был настроен игриво. – Не будем обращать на него внимания. По достовернейшим сведениям, в окрестностях Петербурга торфяные пожары… Итак, предлагаю вниманию почтеннейшей публики поэтический портрет Ропшина, выполненный пером мастера. Прошу, Максимилиан Александрович.

На эстраду ступил плотный полноватый мужчина с лицом античного Зевса, одетый по парижской моде. Полина шепнула Сергею: «Это наш дачный сосед, поэт Волошин». «Я узнал, – так же шёпотом ответил Сергей. – Его бюст у нас на ля рю Этуаль».

Волошин, глядя куда-то вдаль, нараспев:

Холодный рот. Щеки бесстрастной складки

И взгляд из-под усталых век…

Таким сковал тебя железный век

В страстных огнях и бреде лихорадки…

Но сквозь лица пергамент сероватый

Я вижу дали северных снегов.

И в звёздной мгле стоит большой сохатый,

Унылый лось, с крестом между рогов.

Александр, успевший опустошить вторую рюмку коньяку, встал и направился к Савинкову. Сергей, беспокоясь за последствия этой встречи, последовал за ним.

– Борис Викторович, разрешите спросить вас? – сказал Александр.

– Извольте, – равнодушно произнёс Савинков.

– Меня неотвязно терзает вопрос: как может православный русский, дворянин покушаться на жизнь великого князя? Значит, можно убить и помазанника Божия и при этом спокойно принимать почести и посещать кафешантаны?

– Полагаю – да. Не я придумал этот трагический балаган. Я лишь оружие в руках судьбы. Наша общая судьба – революция. А её в белых перчатках не делают.

– Простите, – поспешил вмешаться Сергей, – я корреспондент парижской газеты…

– Интервью не даю, пардон.

– Ну, ничего не поделаешь, пойдёмте, Александр. – Сергей взял его под руку и отвёл от стола.

– На этих перчатках, – пробормотал Александр, – кровь невинных жертв…

А на эстраде томная женщина с подведёнными глазами надрывно низким голосом причитала под аккорды пианино, плавно поводя руками, как бы плывя:

И ты, огневая стихия,

Безумствуй, сжигая меня:

Россия, Россия, Россия,

Мессия грядущего дня.

Александр, словно услышав скорбную весть, всхлипнул и сунул руку в карман (Сергей вздрогнул), достал носовой платок и шумно сморкнулся. Сказал сипло:

– Проклятые социалисты распинают Россию, как Мессию… Потеряли царя, теряем веру, потеряем и отечество… Как пить дать… А верно, пить так пить… Не пора ли ещё выпить?

Вечер катился под откос. Александр быстро хмелел, говорил о Париже, где не был, но теперь хочет побывать, чтобы «на этой “лярюлице” Этуаль отбить нос у бюста Волошина».

Сергей стал волноваться, как бы Александр не стал придираться к Волошину, который больше походил на мощного бугая, чем на нежного поэта.

Полина была молчалива и не могла преодолеть своего тревожного настроения. По-видимому, они с матерью вынуждены были серьёзно урезать расходы: из гостиницы перебрались в двухкомнатную меблированную квартиру на Васильевском острове.

6

Тщетны были предупреждения Кирилла Павловича. Массовое народное шествие с возможным противодействием правительственных войск Сергей не мог пропустить.

Среди демонстрантов, преимущественно матросов, солдат и всякого случайного серого люда он – в светлом парусиновом пиджаке, при галстуке, с записной книжкой – выглядел инородным телом. Впрочем, никто не обращал на него внимания. Толпа двигалась организованно, напряжённо. По-видимому, была осведомлена о возможности вооружённого столкновения.

Сергей на ходу записывал отдельные реплики. Пробовал задавать вопросы, но вразумительных ответов не получал. Смысл был примерно такой же, как лозунгов на транспарантах: «Долой министров-капиталистов!», «Власть Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов!», «Земля и воля!», «Мир народам!», «Да здравствует социализм!», «Да здравствует интернационал!»

Хмурый широкоплечий моряк средних лет с пышными баками и красной полоской в петличке, приглядевшись к нему, отошёл к своим и сказал (Сергей краем уха слышал):

– Товарищи, тут у нас, кажись, провокатор.

Почувствовав нездоровый интерес к своей особе, Сергей отошёл в сторонку, стараясь слиться с толпой. Заметив новые транспаранты с лозунгами анархистов, а возле них матроса с чёрным флагом, он вновь достал записную книжку. Откуда-то возник тот же с пышными баками, положил руку ему на плечо:

– А ну, товарищи, давайте-ка разберёмся с этим господином: больно уж смахивает на провокатора.

Не нарушая общего движения, Сергея молча окружили матросы. Он, бормоча про долг репортёра и затравленно озираясь, действительно стал выглядеть весьма подозрительно. Понимая это, он ещё больше взволновался:

– Господа, господа… Пардон…

– Так я ж говорил! – торжествующе произнёс пышнобакий.

Вдруг откуда-то сверху грянул выстрел. Ещё один. И тотчас затараторил пулемёт. По толпе пронёсся то ли гул, то ли стон. После секундной паузы – истошные крики.

Возле Сергея – горластое «Полундра!». Матросы бросились в укрытие. Толпа разваливалась. Падали транспаранты. По мостовой, как град, застучали пули. Со звоном посыпались стёкла. В разбитую витрину опрометью ринулись два матроса, сшибая манекены.

На мостовой корчился раненый, держась за бедро. Лежала ничком женщина, без движения. Среди бегущих, озираясь, стоял мужчина, прижимая к себе маленького мальчика.

Сергей невольно фиксировал события, не поддаваясь панике. Из чердачного окна углового дома вспыхнули огоньки выстрелов. Сергей бросился к дому вслед за несколькими демонстрантами. В гулком просторном парадном шёпотом совещались матросы. Они крадучись, держась у стен, стали подниматься по лестнице. В руках у двух револьверы. Лестница плавными изгибами вилась вверх – с провалом в центре.

Сунув блокнот за пазуху, Сергей пристроился к поднимающимся.

Сверху послышался какой-то стук… Громкий шёпот: «Берегись, братва…» И снова осторожный подъём. На последней площадке четвёртого этажа было пусто. Железная лесенка вела к закрытому люку. Матрос, ловко взобравшись по ней, попытался открыть люк. Соскользнул к своим. Шёпотом: «Надо б с чёрного хода посмотреть».

Сергей, поднявшись на площадку, столкнулся лицом к лицу с владельцем пышных бакенбард. Замер.

– Товарищи, а он тут. Провокатор!

– Тот самый?

– Однозначно.

– Кокнуть гада!

– Ну, зачем. Он ведь и упасть может.

– Да что вы, гос… товарищи…

– Эй, там, в трюме, – прогудел матрос в лестничный пролёт. – Полундра!

Сергей вцепился в перила мёртвой хваткой, отбиваясь ногами. Кто-то грубо отодрал его руку от перил, кто-то схватил за ногу… С ужасом Сергей увидел перед собой пропасть…

Сверху приоткрылся люк. Выдвинулось из щели дуло маузера. Прозвучали подряд пять выстрелов Люк захлопнулся. Владелец баков, пошатнувшись, рухнул в провал. Сергей кубарем покатился по лестнице. Матросы, лёжа, начали палить в люк. Сергей поднялся и огромными прыжками, держась рукой за перила, бросился вниз. В ушах гремели выстрелы. Казалось, что стреляют ему в спину.

7

Сергей подошёл к высокой металлической ограде дачи. Ворота были открыты. Широкая короткая аллея вела к парадному крыльцу с колоннами. Она раздваивалась, огибая роскошную клумбу, увенчанную неработающим фонтаном.

«Убежище больше князя, чем анархиста», – подумал Сергей. Ему была назначена встреча на этот час. Перед крыльцом стоял крупный блестящий, как лакированный башмак, тёмно-синий «Паккард». За рулём сидел шофёр в военной форме и с очками на лбу. Значит, у Кропоткина был важный гость.

В просторной полукруглой прихожей, украшенной мраморной статуей, его встретила Софья Григорьевна Кропоткина – невысокая женщина средних лет с тонкими чертами лица, умными карими глазами и волнистыми волосами, тронутыми сединой.

– Вы корреспондент? – спросила она. – Простите, вам придётся подождать. У Петра Алексеевича сейчас Керенский.

Молодой человек в военной форме с маузером у пояса внимательно оглядел Сергея. Спросил: «От какой газеты, товарищ?»

Сергей и Софья Григорьевна поднялись на второй этаж. Там стоял ещё один военный, постарше. Сергей, достав блокнот, устроился на диванчике возле бочки с пальмой.

Открылась дверь. Появился Керенский – в полувоенном френче, подтянутый, стройный. Вид у него был раздосадованный. За ним вышел Кропоткин. Внешность князя заставляла отбросить литературные штампы о «благородных тонких чертах лица, свидетельствующих о древности рода». В родовитости Петру Алексеевичу нельзя было отказать. Но никакая «порода», ясно заметная у собак или лошадей, в его облике не замечалась.

Невысокий, плотный старик. Крупная лысая голова с двумя пучками седых волос на висках. Широкий крутой лоб. Небольшой нос. Большие усы и окладистая борода, ниспадающая на грудь, более всего приличествующая кучеру, попу или крестьянину.

Сергей занёс в блокнот: «Он предоставил свободу своей личной растительности, как подлинный анархист».

Решительно сделав несколько шагов, Керенский резко повернулся. Закинув голову и положив руку на френч там, где билось сердце, он не без патетики негромко и проникновенно сказал:

– Пётр Алексеевич, надеюсь, ваш отказ не окончательный. Родина в опасности. Мы находимся между двумя безднами. Справа – сторонники самодержавия. Слева – большевики. Нас может спасти только объединение всех патриотических сил… Прошу вас, наконец. Согласитесь. Мы предлагаем вам любой министерский портфель, по вашему усмотрению. В России вас знают и уважают. Вы окажете неоценимую услугу родине.

– Дорогой Александр Фёдорович! Вынужден сказать с полной определённостью: я считаю ремесло чистильщика сапог более честным и полезным, чем государственная служба.

Керенский развёл руками, раскланялся с хозяевами и быстро простучал сапогами по лестнице. Сергей встал со своего места. Кропоткин подошёл к нему, приветливо улыбаясь и протянув руку:

– Ву э журналь де Пари?

– Да, я из Парижа, но – русский.

Обстановка в кабинете была богатая. На большом столе лежали книги, газеты, бумаги. Кропоткин предложил Сергею низкое мягкое кресло. Встал около стола и произнёс, словно оправдываясь:

– Это дача Ван-дер-Пальсема, владельца фабрики «Скороход». Мы вскоре переезжаем в Москву… Извините, но у нас с вами только полчаса. Будет делегация рабочих металлического завода.

Сергей вспомнил пассаж из какой-то книги о психологии животных, возможно, у Эспинаса: в семействе кошачьих тот, кто доминирует, стремится занять более высокое положение в прямом смысле, возвышаясь над подчинёнными. Не так ли произошло и в данном случае?

– Вы, как признанный вождь анархизма… – начал он.

– Вождь?! – Кропоткин вспыхнул, словно от оскорбления, даже рукой взмахнул. – У нас же не первобытно-общинные отношения… Вождь краснокожих… Нет!.. Вы, по-видимому, незнакомы с программой анархизма. Мы отрицаем власть, а значит, и вождизм.

– Большевики тоже отрицают власть.

– Они отрицают власть существующую. Для того, чтобы установить свою собственную.

– Простите, я не совсем понимаю, что произойдёт, если победит анархия. Я понимаю, это не хаос…

– Анархия – это свобода.

– Согласен, да. Все провозглашают свободу. Это самый расхожий лозунг.

– Буржуазные свободы предполагают власть капитала и экономическое порабощение трудящихся.

– Насколько я понимаю, и большевики против власти капитала.

– Они за власть государства. Это мало что меняет. Сковывается частная инициатива и свобода личности. Это готовит власть наихудших. Февральская революция сделала шаг к свободе. Однако остаётся реальная опасность диктатуры государственников.

– Большевики выступают за коммунизм, подобно вам.

– Коммунизм возможен в разных формах: от полной свободы до полного рабства и террора. Нельзя прийти к свободе, укрепляя государство, то есть власть чиновников.

– Всё-таки странно: вы – князь, потомок древнейшего рода, барин, сын богатого помещика, бывший царский офицер – и вдруг стали народником, анархистом. Что заставило вас? Чем вы были обделены?

– Я? Решительно ничем.

– Вы имели всё, о чём только можно мечтать: богатство, титул, доступ во дворец…

– Добавьте: благоволение царя. Да-да. Сам император Николай Первый определил меня в Пажеский корпус…

Сергей знал этот эпизод и включил его в свою недавно начатую книгу.

Жизнь и приключения князя Петра Кропоткина

Часть 1. Царская милость

Зал Московского дворянского собрания заполнен звуками полонеза. В блеске драгоценностей и орденов развёртывается торжественное шествие. На возвышении под балдахином с вензелем «Н I» стоит Николай I. За представителей всех народов России выступают переодетые дворяне.

Апофеоз праздника. Гимн «Боже, царя храни!». Дети несут шестьдесят жезлов с гербами губерний страны, выстраиваются в два ряда перед императором и склоняют перед ним жезлы.

Царь шепнул что-то главному камергеру, кивнув на детей. Придворные в расшитых золотом мундирах засуетились, вытянули из шеренги милого малыша с ясным взглядом и круглым лицом, обрамлённым кудрями.

Князь Гагарин, одетый тунгусом – в тонкой замше с бутафорским луком через плечо, – поднимает мальчика и ставит его к Николаю I.

– Что, Гагарин, это твой? – спрашивает царь.

– Племянник, Пётр Кропоткин, сын князя Алексея.

Царь за руку подводит малыша к молодой великой княжне:

– Вот каких молодцов мне нужно!

Княжна смущается, краснеет. Она ждёт ребенка. Царь поворачивается к Петру:

– Ты хочешь конфет?

– Я хочу крендельков.

Тотчас возникает поднос с крендельками. Пётр подставляет свою высокую шапку. Пояснил:

– Я отвезу Саше, старшему брату.

Великий князь Михаил соизволил пошутить:

– Пай-мальчика гладят вот так. – Он проводит своей белой рукой по лицу сверху вниз. – А шалуна гладят вот так! – Он провёл рукой снизу вверх, задирая нос ребенка.

У Петра на глазах появляются слезы.

– Ну что, будешь пай-мальчиком? – спрашивает Михаил. Петя, стараясь не расплакаться, отрицательно качает головой.

Пай-мальчиком он не стал. Пажеский корпус обтёсывал ершистые характеры учеников. Но только не Петра Кропоткина. То ли сказалось его имя – Пётр (по-гречески «камень»), то ли избыток гордости.

* * *

Группа маленьких пажей строем, усердно отбивая шаг, марширует по коридору Пажеского корпуса. Подойдя к широкой лестнице, ребята весело бегут вверх. Одного из них отзывает рослый рыжий камер-паж:

– Кропоткин! Немедленно в сад. Будете шары подавать.

Кропоткин отрицательно качает головой. Камер-паж замахнулся своей фуражкой, чтобы ударить его по лицу. Пётр, защищаясь, выбивает её. Фуражка падает на пол.

– Поднимите! – приказывает верзила, сжимая кулаки.

Кропоткин тоже сжимает кулаки. Верзила отступает.

* * *

Учитель чистописания выводит на классной доске немецкие слова. В классе кавардак. Один из обитателей камчатки наливает в губку чернил и посыпает сверху мелом.

Ища губку, чтобы стереть с доски, учитель поворачивается к учащимся. «Камчадал» кричит: «Эберт, лови!» Бросает ему губку. Эберт ловит её; серая жижа брызнула в лицо. Балбес хохочет. Класс постепенно стихает. Учитель садится за стол, протирает очки и лицо, бормочет:

– Не надо шалить, господа. Продолжим урок.

– Свинство ты сделал, – оборачивается к балбесу Кропоткин. Тот встал: «Извините, господин учитель». В классе тихо.

– Не шалите больше, – произносит Эберт.

В помещение входит капитан. Кропоткин на правах дежурного командует: «Господа пажи!» Капитан инспекторски проходит по классу. Оглядывается на Эберта. Брезгливо:

– Что за вид, господин учитель. Стыдно-с.

Кропоткин не выдерживает:

– Прошу прощения, господин капитан. На занятии не место ротного командира! Вы не инспектор.

Капитан хочет одёрнуть дежурного, выкатывает глаза, приоткрывает рот, но, поняв, что возразить нечего, поворачивается, щёлкнув каблуками, и покидает помещение.

* * *

Кропоткин в тёмном карцере. На столе кусок чёрного хлеба и кружка воды. Пётр отжимается от пола несколько раз; поднимает табурет; приседает…

Пытается напевать рондо Фарлафа из «Руслана и Людмилы» Глинки: «Близится час торжества моего…» А потом принимается гавкать на разные лады, изображая дуэт двух псов над коркой хлеба.

…На уроке один паж шепчет другому:

– Кропоткин в карцере с ума сошёл. Говорить не может, лает только.

* * *

Кропоткин лежит в лазарете. Он болен. В палату заходит инспектор-полковник Жирардот. Говорит с французским акцентом:

– Вот лежит в госпитале молодой человек, крепкий, как мост через Неву.

– Господин полковник, не смейте так говорить! – вспылил Пётр. – Я попрошу доктора, чтобы он запретил вам ходить в эту палату!

– Ну зачем так сильно горячиться на простую шутку, – пошёл на попятную Жирардот.

– А я не шучу! – отрезал юный паж. Он не терпел посягательств на свою честь.

* * *

Военные учения в Петергофе. Моросит дождь. Кропоткин ведёт взвод солдат. Все устали. Ноги вязнут в болотистой почве. Худенький солдат спотыкается, падает. К нему подходит Кропоткин:

– Что у тебя?

– Так бы и не вставал. Тяжко.

Кропоткин помогает ему подняться. Командует, подражая Суворову:

– Чудо-богатыри, вперёд!.. Запевай!

Все приободрились. Солдат, усмехаясь:

– Скажет тоже… Чудо-богатыри.

* * *

Ясный летний день в Петергофе. Командир вручает Кропоткину буссоль и планшет:

– Снимите план этого озера и части парка с дорогой.

Пётр идёт выполнять задание. Измеряет углы между намеченными объектами, шагами отмеряет расстояние. Усаживается под мощным дубом, вычерчивая план местности.

Защебетала птица. Ветерок прошелестел в листьях. Снова тишина.

Кропоткин тихо напевает из оперы «Фауст»: «Привет тебе, приют священный…»

* * *

Ночью Кропоткин и его товарищ, припудренные, в придворном платье, идут по каменным лабиринтам Петропавловской крепости. Издали доносится перезвон башенных часов. Промелькнула какая-то тень… чей-то стон…

– Кропоткин, – шепчет товарищ, – вы слышали?

– Слышал.

– Говорят, тут бродят души заключённых… Вы не боитесь попасть в их число?

Кропоткин, словно предчувствуя свою судьбу:

– Быть может, будет так… Не боюсь.

Они заходят в собор. На постаменте под балдахином, нисходящим из-под купола, покоится гроб. Рядом стоят у свечей две фрейлины и два камер-пажа. Кропоткин с товарищем сменяют дежурных.

…Панихида. После прочтения молитв члены императорской фамилии тушат свечи, переворачивая их. Маленький великий князь неловко перевернул свечку, обжёгся, охнул, махнул рукой и нечаянно поджёг балдахин.

Огненный язык побежал вверх. Все оцепенели. Кропоткин, под огненными хлопьями, летящими сверху, смотрит на трёх фрейлин в чёрных вуалях и длинных шлейфах. Женщины неподвижны.

– Нужно гроб нести, – приказывает Александр II. Камер-пажи накрывают гроб золотой парчой и поднимают его. Фрейлины отходят. На место, где они стояли, падают пылающие куски ткани. Гроб несут сквозь искры и дым.

* * *

Пётр читает письмо старшего брата Александра:

«Философия без естественных наук в основе есть нелепость… Политические науки тоже осознали необходимость положить в своей основе естествознание… Мы стоим ещё у порога изучения природы, в естественные науки ещё не введён элемент философии…»

Пётр отвечает брату, пишет:

«Твоё письмо ясно указало мне, что нужно мне заняться естественными науками, я решительно не имел о них никакого понятия, кроме каких-нибудь поверхностных сведений. Надо заняться…»

* * *

Воскресенье, раннее утро. Пётр уговорил трёх товарищей отправиться на взморье.

Небольшой пароход негромко тарахтит, оставляя в ясном небе чёрную расходящуюся полосу дыма, а на воде – светлую расширяющуюся полосу волн. Пётр с товарищами стоит на корме.

– Друзья, – говорит он, – послушайте стихотворение Огарёва Искандеру, оно как нельзя кстати.

Он вдохновенно декламирует:

Когда я был отроком тихим и нежным,

Когда я был юношей страстно-мятежным,

И в возрасте зрелом, со старостью смежном,

Всю жизнь мне всё снова, и снова, и снова

Звучало одно неизменное слово:

Свобода! Свобода!

Измученный рабством…

– Господа! – воскликнул кто-то. – Вон рыба плещется!

– Да это целый кашалот!

Все радостно загалдели.

* * *

Александр II на коне после военной церемонии на Марсовом поле подъезжает к группе офицеров и камер-пажей.

Вокруг него образуется толпа. Здесь и Пётр Кропоткин. Царь торжественно произносит:

– Господа офицеры! Положен конец вековой несправедливости! Крепостное право отменяется! Я жду жертв от дворянства… Благородное дворянство сомкнётся вокруг престола!

Гремят восторженные крики. Грянуло «Ура!».

* * *

В оперном театре на галёрке Пётр Кропоткин с товарищами. Представление не началось, но в зале царит ликование. Зрители поют гимн:

– Боже, царя храни!..

Звуков оркестра не слышно, хотя дирижёр машет палочкой, а музыканты играют на инструментах.

Отдельные выкрики:

– Слава Царю-освободителю!

* * *

На балу Александр II прогуливается между гостями. Его по пятам сопровождает верный паж Пётр Кропоткин. Он готов в любой момент защитить государя от злоумышленников.

Кто они? Никто определённо сказать не может. По мнению одних – обозлённые крепостники, которых лишили рабов. По мнению других – революционеры, которым желательно обострить до предела общественное брожение, свергнуть самодержавие и порушить Российскую империю.

* * *

В залах Зимнего дворца выстроены войска. Александр II делает обход. За ним шагает Кропоткин. Его догоняет один из офицеров. Говорит тихо:

– Придворному камер-пажу перед строем нельзя.

– Нет генерал-адъютанта, – так же тихо отвечает Кропоткин. – Я не могу оставить государя.

Царь, ускоряя движение, крупными шагами идёт мимо строя. Проходит анфиладу залов. За ним почти бежит невысокий Кропоткин, придерживая на боку палаш.

Александр II сворачивает в полутёмное пустое помещение. У окна останавливается. Обернувшись, видит камер-пажа:

– Ты здесь, Кропоткин? Молодец!

* * *

26 мая 1862 года, в Духов день – страшный пожар в Петербурге. Вспыхнул и запылал огромный Апраксин двор, а за ним и дровяные склады на другом берегу Фонтанки.

Словно огнедышащий Змей Горыныч метался в каменных стенах двора, выпаливая из глазниц окон искры и дым. Рухнула крыша. Столб огня и пепла взмыл в небо, подобно вулканическому извержению. Вспыхивали лавки, и огненные вихри метались в переулках.

Пажи вместе с пожарными и горожанами отстаивали здание Пажеского корпуса, к которому подступало пламя. Среди первых был Пётр Кропоткин.

Сражение с огнём закончилось поздно ночью. Прокопчённые, измазанные сажей, а то и с подпалёнными волосами пажи чувствовали себя героями.

За пожаром в Петербурге последовало несколько других в провинции. Случайное совпадение? Вряд ли. Кто поджигатели? Полиция не дала ответа, начав аресты революционно настроенной молодёжи.

Конкретных поджигателей не нашли. Главное подозрение падало на сторонников крепостного права и провокаторов.

* * *

Великий князь Михаил производит обход Пажеского корпуса. Его согласно требованиям службы сопровождает Пётр Кропоткин. Закончив обход, великий князь обращается к нему:

– Ты на Амур собрался? Что за охота?

– Путешествовать хочу, – отвечает Пётр.

– У тебя там родные?

– Нет, никого.

– А генерал-губернатор Корсаков тебя знает?

– Нет.

– Как же ты поедешь? Тебя определят в какую-нибудь глухую казачью станицу – с тоски умрёшь. Я лучше напишу о тебе Корсакову и попрошу оставить тебя где-нибудь при штабе.

Осталось только поблагодарить великого князя. И не только за протекцию. Отец Петра был категорически против его решения, так же как желания поступить в Петербургский университет. Теперь согласие отца было обеспечено.

* * *

Выпускники Пажеского корпуса выстроились в Зимнем дворце. Несколькими днями ранее они были произведены в офицеры и теперь ожидали напутствия царя.

Пётр Кропоткин выделялся своим странным простонародным или причудливо карнавальным нарядом: чёрный мундир с красным воротничком без петличек, папаха из волчьего меха. Серые шаровары.

Александр II остановился перед ним в некотором недоумении:

– Так ты едешь в Сибирь? Что ж, твой отец согласен?

– Да.

– Тебя не страшит ехать так далеко?

– Нет! Я хочу работать. А в Сибири так много дела, чтобы проводить намеченные реформы.

Царь пристально взглянул на него. Задумался, отвёл глаза, проговорил:

– Что ж, поезжай. Полезным везде можно быть. – Лицо сделалось усталым и отрешённым.

Это была последняя встреча самодержца с тем, кто вскоре выступит против его и всякой другой власти.

Попытка психоанализа

Начав жизнеописание князя Кропоткина, хочу проверить свои возможности. У нас в Париже книга австрийского психиатра Зигмунда Фрейда вызвала сенсацию с элементами шока. Стало модно рассуждать о бессознательном и тем более о либидо.

Правда, мой отец не без гордости отметил, что учение о сознательных и бессознательных рефлексах основал русский учёный Сеченов, а чрезмерная озабоченность Фрейда проблемами пола заставляет подозревать, что в этой сфере у него не всё нормально или это ловкий трюк для привлечения праздной публики.

Возможно, он отчасти прав. В своё время на меня произвела сильное впечатление книга немца дю Преля «Философия мистики, или Двойственность человеческого существа». Он писал, что сновидения приходят к нам из обширной области бессознательного. Впрочем, кто только в наше время не пишет о бессознательном. Но всё-таки Фрейд занятнее и, я бы сказал, пикантнее других, а порой чрезвычайно смел.

По отношению к Петру Кропоткину интересно применить именно метод Фрейда, хотя бы не в столь гротескной, как у него, форме психоанализа. Фрейд на скользкой почве сексуального влечения строит свои гипотезы о психических аномалиях. Но в одном случае он, как мне представляется, высказал весьма интересную мысль.

Свой метод он применил, анализируя личность Леонардо да Винчи. То же самое в полной мере относится и к Петру Алексеевичу. Как отметил Фрейдд, сексуальная энергия может сублимироваться, перевоплотиться в энергию творчества или общественной деятельности. Он постарался показать это на примере великого Леонардо.

Пётр Кропоткин, пожалуй, не менее яркий пример сублимации. В его обширных воспоминаниях почти нет упоминаний о его любовных переживаниях. И не потому, что он чрезмерно стыдлив. У него за всю жизнь было всего два-три мимолётных увлечения женщинами, не считая долгих лет супружеской жизни.

Создаётся впечатление, что его сексуальная энергия нашла выход в кипучей революционной деятельности, в страсти к путешествиям и научным исследованиям. Тема интересная, и я ещё к ней вернусь.

Моя главная задача – как можно точнее показать существенные моменты необычайной жизни аристократа и революционера по его воспоминаниям. Какие картины детства и юности всплывали в его памяти?

На закате жизни каждый из нас будет или раскаиваться в былых ошибках и прегрешениях, или оправдывать свою жизненную линию, которую сам же и выбрал.

Раскаивается ли Пётр Алексеевич в том, что пошёл против своего класса, своего круга, своих предков, наконец? Добавим: против присяги царю, которому некоторое время служил верой и правдой!

Он круто развернул свой жизненный путь. Пошёл наперекор судьбе, уготованной ему по рождению, образованию, положению в обществе. Как это произошло? Почему? Что заставило его принять такое решение?

Он ни в чём не раскаялся. Значит, вольно или невольно вспоминал то, что может его оправдать. Получился образ рыцаря без страха и упрёка.

Нет, я нисколько не сомневаюсь в его искренности. Уверен: все эпизоды он припомнил с предельной точностью. Я постарался столь же точно их воспроизвести. Но…

Представьте себя на его месте. Вы избрали для себя роль народного заступника, революционера. Да, именно так: выбрали роль. Или надели маску. А как же иначе? Не может человек вдруг испытать столь необычайный метаморфоз.

В мире насекомых гусеница превращается в бабочку. Удивительный процесс! Он до сих пор остаётся загадкой. Какая внутренняя сила заключена в гусенице, способной так преобразиться? Почему она не может продолжать свою жизнь, спокойно питаясь растениями? Нет, она обретает крылья и устремляется в полёт.

Писатель Максим Горький, предчувствуя русское восстание 1905 года, написал революционную «Песню о Буревестнике». В ней есть слова: «рождённый ползать летать не может». А в природе ползающая гусеница оборачивается легкокрылой бабочкой.

Максим Горький, воспевающий тех, кто пребывает на дне общества, верит, что есть врождённые, ни к чему не годные обыватели, есть изгои, а есть врождённые герои, творящие революционные перевороты. На примере князя Кропоткина в это поверить трудно.

Неужели в душе человека возможна внезапная метаморфоза, подобная превращению гусеницы в бабочку? Для этого необходима духовная катастрофа, сотрясающая весь строй личности.

Нрав бунтаря, анархиста, должен проявиться в юности. У князя Кропоткина этого не было. Значит, он избрал для себя роль революционера, выступил в этой роли и добился признания. Но разве она подходит для него?

Он желает либо путешествовать, совершать открытия, испытывать приключения и острые ощущения, либо поступить в университет. Как показали дальнейшие события, он действительно был талантливым естествоиспытателем, мыслителем.

Что характерно для учёного? Стремление познать природу, её законы. Он собирает и тщательно продумывает факты, мыслит объективно и логично. Разве это совместимо с анархическим складом ума и характера?

В России был другой пример аристократа-анархиста – Михаил Бакунин. Настоящий бунтарь! Отец его примыкал к декабристам, выступившим против царя Николая I. Сам Михаил в 21 год вышел в отставку. Он был увлечён романтической мечтой о героических свершениях и о полном освобождении личности от власти государства и церкви, от экономического рабства.

Мог такой человек стать учёным? Он получил отличное образование, писал оригинальные философские работы. Но учёным не стал. Наука требует от учёного признания несвободы, подчинённости человека законам природы и жёсткого научного метода.

Бакунин под псевдонимом Жюль Элизар опубликовал статью «Реакция в Германии». Она в своё время наделала много шума. В ней он провозгласил: «Радость разрушения есть творческая радость».

Вот кредо подлинного анархиста!

Такой ли принцип исповедует князь Кропоткин? Ни в коей мере. Он призывает к революции, но не выходит на баррикады, подобно Бакунину, не воюет с оружием в руках за свободу. Стрелял ли он, подобно Савинкову, в высших чиновников проклинаемого им государства? Нет и ещё раз нет. Он желал бы делать революцию в белых перчатках.

Он участвовал в демонстрациях, дрался с полицейскими. Но – не более того. Разве анархиста, отвергающего общественные предрассудки, может остановить заповедь «не убий»?

Михаил Бакунин – подлинный демон свободы. Он не признавал даже научную рациональную мысль. А князь Кропоткин, как положено учёному, уповает на науку.

Вот что писал Бакунин: «Горе было бы человечеству, если бы когда-нибудь мысль сделалась источником и единственным руководителем жизни, если бы наука и учение стали во главе общественного управления. Жизнь иссякла бы, а человеческое общество обратилось бы в бессловесное и рабское стадо. Управление жизни наукою не могло бы иметь другого результата, кроме оглупления всего человечества».

Нечто подобное повторил Фёдор Михайлович Достоевский в «Записках из подполья». С такими мыслями можно не соглашаться, но надо признать: они выражают глубинную суть анархизма, отвергающего даже власть науки!

Насколько мне известно, князь Кропоткин ничего подобного не писал, не говорил. Он – учёный. Этим всё сказано.

Я не принижаю его личность, говоря о роли или маске анархиста. Мы все такие, только на разных ролях. Истинно сказано Шекспиром: мир – театр, а мы в нём актёры. Хотя мы же и зрители, а для своей жизни отчасти и драматурги, чаще всего бездарные.

Да, мы вынуждены играть свои роли. Некоторые самозабвенно входят в полюбившийся образ самого себя. Не знаю, как вы, а я замечаю это за собой.

В спектакле под названием «Жизнь» мы выходим на сцену невольно. Сначала нас готовят к той или иной роли. В нашей власти что-то подправить в этой игре или даже сменить амплуа, как это сделал князь Кропоткин.

Повторю: не может человек внезапно духовно преобразиться. Гусеница испытывает метаморфоз, потому что в ней уже присутствует образ бабочки. Надо только воплотить его в реальность.

У гусеницы нет выбора. Она предназначена для того, чтобы испытать чудесное преображение. Она не может поступать иначе. Она не имитирует бабочку, а становится ею.

Мы больше похожи на хамелеонов. Меняемся, выбирая себе разные роли в зависимости от ситуации. Это – не духовное преображение, а имитация его. Переход от одной роли к другой. Наш духовный мир пластичен, и мы этим умело пользуемся.

Бывает лицемерие, призванное обмануть окружающих. Однако благородные натуры, к которым я безусловно отношу князя Петра Кропоткина, ни в коей мере не лукавят. Они искренне играют свои роли, порой идя на подвиг и смерть…

Подчас не мы выбираем себе роль, а она выбирает нас. Великий импровизатор Судьба, Рок греческих трагедий – вот кто или что определяет во многом наш выбор. Можно ли противостоять тому, что происходит вокруг нас? Приходится приспосабливаться.

Мой отец – убеждённый атеист, мать – глубоко верующая христианка. Мне приходилось лукавить, приспосабливаться к нему или к ней. Не из страха наказания или ради выгоды, нет. Я не хотел их огорчать, и это хорошее доброе чувство заставляло меня лукавить. Сам того не сознавая, стал я агностиком, ещё не ведая, что это означает. Для меня одинаково близки и одинаково чужды были атеизм и христианство.

Обычно люди делают выбор между «то» и «это». У меня получилось иначе: «ни то ни это» или «и то и это» в зависимости от обстоятельств.

Мы не безвольные марионетки в руках Судьбы. Есть некоторые более или менее ограниченные возможности для выбора. Нам диктуют не только условия среды. Сказывается и наш внутренний духовный мир.

Мы сознаём только малую часть его. Тёмные глубины подсознания воздействуют на нас вне нашего рассудка. Мы над ними не властны… Не они ли они управляют нами? Нет, не только они…

Мысли о личности князя Петра Кропоткина завели меня в непролазные дебри. Придётся остановиться.

Кропоткин, без сомнений, человек незаурядный. Но ему приходится играть роль, не подходящую его натуре. Он мягок, добродушен, рассудителен. А подлинный анархист жёсток, жесток и безрассуден.

Таково моё мнение. Быть может, оно ошибочное. Наверняка – упрощённое. В глубинах нашей личности таятся неожиданные причудливые химеры.

Говорят, чужая душа – потёмки. Но и своя душа – не ясный день. Иногда со стороны ты видней, чем при взгляде в глубины своего «я».

Один уважаемый мною господин, знавший Петра Алексеевича в годы эмиграции, предполагает в нём скрытое стремление к власти. Это не власть деспота, сидящего на троне. Это власть учителя масс, духовного монарха.

Парадокс! Идеолог анархии с монархическими наклонностями.

Обдумав эту версию, я не нашёл её нелепой. Тем интересней было осмысливать жизнь и деятельность князя, появление которого в России заставил вспомнить образ князя Ставрогина.

Анархист и антихрист – созвучны. Не отражает ли это созвучие сходства по сути? Есть мистическая связь нашего князя-анархиста с героем романа «Бесы».

Было сказано Достоевским о Ставрогине: в нём есть простодушие и наивность. Это точно о Петре Алексеевиче! «Аристократ, когда идёт в демократию, обаятелен». Совершенно верно! Подлинные черты и манеры князя Кропоткина!

Удивительная и странная это фигура. Возможно, действительно разгулялись бесы на Руси, а тут и в самый раз появлению князя-антихриста… то есть анархиста.

Глава III. Тайна личности

1

Очное знакомство Сергея с Петром Алексеевичем было скоротечным. Вечером Сергей просматривал свои выписки из книги «Записки революционера» и размышлял о непростом характере мятежного князя.

Редкая удача: интервью с самим Кропоткиным! Расшифровывая стенограмму, Сергей обдумывал, как наиболее органично вставить сюда выдержки из нескольких статей Петра Алексеевича и интервью с ним, опубликованные в газетах.

Цельная картина не складывалась. Для начала он поступил просто: пересказал встречу и беседу с вождём анархистов, пообещав дать вскоре комментарий к статье с учётом российских реалий. Но эти реалии оказались весьма запутанными.

Свежий номер «Нивы». На обложке портрет Кропоткина и подпись: «Старейший из мучеников русской революции. Более половины жизни истинный борец за свободу провёл в изгнании. Теперь, спустя сорок лет после своего заключения, П. А. Кропоткин вернулся на родину, чтобы стать в ряды созидателей новой жизни России».

Его называют «дедушкой русской революции». Имеется и «бабушка»: Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, знаменитая эсерка. Но кто же тогда прямые родители? Ни названный дедушка, ни бабушка не стремились установить буржуазную демократию. Они – за свержение царя и против власти капитала.

Казалось бы, и «дедушке», и «бабушке» пора бы отречься от такой революции, а тем более от буржуазного государства. А они приветствуют и революцию, и, как это ни странно, государственную власть. Кропоткин даже выступил перед уходящими на фронт выпускниками Академии Генерального штаба. Призвал к войне до победного конца.

Нечто невероятное! Идейный вождь анархистов не возражает против воинской дисциплины и государственной власти. Что бы это значило? И почему он отклонил лестные предложения Керенского? Не потому ли, что быть всего лишь министром счёл недостойным для себя? Почему – недостойным?

Есть два варианта. Как анархист он не должен унижаться до государственной службы. Как Рюрикович, князь, он претендует на самое высокое положение в обществе. Второе, возможно, отвечает требованиям его бессознательного «Я». Как говорится, голос крови, духовное наследие предков. А первое подсказывает разум…

Утром Сергей, по обыкновению, вышел побродить по улицам Северной Пальмиры. Оказался у Александрийской колонны, увенчанной ангелом.

Конец июля выдался тихим, тёплым. Небо над Петроградом было ясное. Тусклым золотом отливал купол Исаакия; сверкал шпиль Адмиралтейства.

Свернул в переулок. На стене красовался крупный плакат: дебелый рабочий с молотом; сзади тёмный крестьянин пашет на пустом поле; восходит огромное солнце, похожее на велосипедное колесо: «Да здравствует социализм!» Рядом карикатура на царя: «Николай Последний». Бывший царь стоит на фоне Царь-пушки и Царь-колокола с отколотым краем. Подпись: «Не стреляет, не звонит, не правит».

Возле карикатуры остановились двое, потыкали пальцами в бумагу, хохотнули и двинулись дальше.

Промаршировал отряд грудастых девиц в военной форме. Из кучки солдат – то ли отпускников, то ли дезертиров – комментарии:

– Во, братцы, немец теперь не пройдёт.

– Враз поляжет, это точно.

– Ну дак… Вон бонбы какие за пазухой!

Мимо карикатуры на царя прошёл молодой человек в шляпе. Оглянувшись, попытался отодрать бумагу, но сорвал только клок. Видно, поцарапав палец, чертыхнулся, лизнул ранку, сплюнул и двинулся дальше.

До условленной встречи с Полиной было ещё два часа. В кафе Сергей выпил стакан чая, отдающего мылом. Пожевал пирожное с повидлом, стал писать в блокноте.

Подошла не слишком опрятная девица, забрала пустой стакан и обиженно сказала: «У нас тут не университет». С таким обслуживанием Сергей столкнулся впервые.

Дошёл до цирка «Модерн». Возле него, как на паперти у храма, – нищие. Слепой старик: «Подайте Христа ради». Безногий солдат терзает гармошку. Лицо красное, радостное; он пьян. Рядом – фуражка с керенками, монетами.

В здание цирка не пробиться. На помосте истошно орёт матрос, пытаясь перекричать гвалт толпы:

– А я говорю – мать порядка, мать вашу!..

Не в силах перекрыть гул возмущения, он суёт два пальца в рот и, надув щёки, свистит. Его стаскивают с помоста. В толпе голоса: «Троцкого!.. Троцкого!..» Аплодисменты.

Выходя из помещения, мужчина богемного вида – с длинными волосами и козлиной бородкой – произносит в расчёте на слушателей:

– Воистину цирк революции!

…В Летнем саду прохаживались, привычно раскланиваясь, господа и дамы, одетые скромно, но сохранившие церемонность. Под статуей расположилась группа солдат, негромко напевающих что-то протяжное, деревенское. Один из них усердно вырисовывал на постаменте нечто неприличное. Две девицы, в вызывающих нарядах и размалёванные, замедлили игривые шаги; заметив весёлые взгляды солдат, одна что-то шепнула другой, и та, презрительно фыркнув, устремилась вперёд.

Сергей заметил в конце аллеи Полину и Александра и поспешил им навстречу. Втроём они не спеша двинулись по набережной Фонтанки.

– Мы в отчаянии, – говорит Полина. – Остаётся надеяться, что папиным родственникам в Москве что-то известно. Наверное, придётся ехать на юг.

– Это слишком рискованно, поверьте, – сказал Сергей. – Судя по всему, назревают большие беспорядки. Возможна гражданская война. На юге особенно опасно.

– Теперь безопасно только в могиле, – отозвался Александр.

– Мне кажется, – обернулась к нему Полина, – вы стали играть какую-то трагическую роль.

– Что вы, дорогая кузина. Совершается историческая трагикомедия. Смешная до слёз. Вот и батюшка ваш со своим передовым сельским хозяйством, со своею благословенной и усердно нажитой частной собственностью, где он? Я весьма надеюсь, его мы отыщем в конце концов. Но вот святая собственность… Большевики и анархисты грозятся устроить у нас коммунизм. А это значит, вся собственность будет в руках вождей. Её, да и вас в том числе, начнут выдавать для поощрения трудящихся масс.

Они свернули в тихий переулок. Там тарахтел на холостом ходу автомобиль. За рулём – шофёр в кожанке и крупных очках, скрывавших лицо. Рядом молодой мужчина в большой кепке, надвинутой на глаза. Он махнул им рукой, предлагая уйти отсюда. Они остановились.

Два прилично одетых парня деловито и быстро вынесли из проходного двора какие-то вещи, завёрнутые в красивые ткани, сгрузили их в автомобиль. Стоящий у автомобиля для убедительности показал стоящей троице револьвер.

Аргумент подействовал, они повернули назад. Сергей обернулся. Из подворотни выбежал ещё один молодчик с узлом в одной руке и револьвером в другой, прыгнул в машину. Она, зверски взревев, взяла с места и пропала за поворотом, оставив дымный след и смрад.

В подворотне, нарочито топая, возник сторож, держа в руках ружьё наперевес. Удостоверившись, что всё тихо, заорал:

– Дворец ограбили! – И пальнул в воздух.

2

В Москву выехали вчетвером: Полина с матерью, Александр и Сергей. Сидя у окна, Сергей читал «Записки революционера», временами оставляя на полях пометы карандашом.

Работа над документальной повестью не составляла большого труда. В блокнот он выписывал эпизоды из жизни «великого авантюриста». Через несколько дней после исправлений и, главным образом, сокращений переписывал в красную тетрадь, подаренную отцом.

В глубине купе Полина тихо разговаривала с Александром. За окном проносились в тусклой предосенней мороси перелески с тёмно-зелёными елями и рано начавшими желтеть берёзками, убогие деревеньки, пустынные поля – простор и печаль.

Александр тронул Сергея за локоть:

– Князь Кропоткин определённо сделает из вас революционера.

– Тс-с, мадам Леонтьева спит.

– Не беспокойтесь, – грустно улыбнулась Полина, – от волнений мама спит особенно крепко… А вам, Сергей, не с нами надо бы ехать, а возвращаться в Париж и раздувать там пожар мировой революции. Теперь эта идея становится модной.

– Нет, увольте, в Париже меня не поймут. Я не работаю для левой или жёлтой прессы. Наша газета либерально-демократическая, рассчитанная на среднего парижанина. Вообще, я стараюсь по мере сил предоставлять читателям объективную информацию. Буржуазии полезно знать, что творится в России.

– Не ровён час, революционная зараза и до них дойдёт, – усмехнулся Александр. – Натуральная красная чума.

– Мне кажется, – сказал Сергей, – эта болезнь не смертельна. Она пройдёт, и общественный организм станет крепче, сильней. Освобождение личности – благородная цель. Пробуждается энергия масс.

– Да, безусловно. Эти массы с большой энергией грабят. Подорвана вера в Бога, царя и Отечество! – Александр был явно раздражён.

– Переход к демократии – болезненный процесс.

– Власть демоса? Этой серой массы? Равные права у меня и моего денщика? Власть солдат над офицерами?..

– Господа, господа, – вмешалась Полина, – недоставало нам устроить политические дебаты. Помнится, Сергей Арсеньевич, тогда в дороге вы читали другую книгу. Или для вас это новый катехизис?

– Так и есть, отчасти. Пытаюсь понять психологию мятежника… Хотя так и не решил, кто же Кропоткин на самом деле. Свободного времени мало. Отсылаю две корреспонденции в неделю, не считая мелких сообщений. Мне разрешили остаться в России до конца года. Я убедил их, обещал в скором времени сенсации. Насколько я понимаю, борьба за власть только ещё началась.

– И что вас удерживает в этой несчастной стране? – поинтересовался Александр. – Все деловые, знатные и богатые граждане стремятся на Запад. Сюда слетаются, как вороньё на падаль, только поджигатели местной и мировой революций. Они и накаркали революцию.

– Я не деловой, не знатный и не богатый. У меня работа такая. Должен вам признаться, Россию я воспринимаю как свою вторую родину. Ведь я же русский, хотя и рождён во Франции. Я многократно приезжал к одному дяде в Петербург, к другому – в Сергиев Посад. Он архиерей.

Варвара Фёдоровна неожиданно подала голос. Она уже некоторое время дремала, закрыв глаза и запрокинув голову на спинку кресла.

– Вот она отчего бывает, эта революция.

– Что вы имеете в виду? – не понял Сергей.

– От того, что все сословия перемешались. Никто своё место не хочет занимать. Раньше как бывало? Вот тебе род священников, вот тебе род дворян. Или купец, крестьянин, рабочий – каждый знал своё место. А как началась эта кутерьма, перепуталось всё, оттого и перевороты начинаются. Напрасно царь им поблажки давал.

– Сущая правда, Варвара Фёдоровна, – поддержал Александр. – Когда глупое дитя разбалуется, его не грех и розгами проучить. Вот Сергей Арсеньевич про князя Кропоткина читает. И тот в революционеры пошёл. Полный пердюмонокль!

– На Руси, – отозвалась она, – и прежде бывали князья, которые всякие заговоры устраивали. Вот и этот, видать, не прочь законного царя с трона свалить и самому там утвердиться.

– Мысль интересная, – согласился Сергей. – Не исключено, что так оно и есть. Он может стремиться к этому неосознанно, так сказать, из глубины души. Ведь он из рода Рюриковичей.

– А иные родовитые князья, – добавила Варвара Фёдоровна, – начинают с жиру беситься. Вроде бы всего у них в полном достатке, а чего-то ещё душа ненасытная желает. Помнишь, Полина, ты мне давала роман прочитать про одного английского лорда? Который в бродягу переодевался и по всяким трущобам шатался, среди воров и разбойников… Ему, видите ли, приключений захотелось.

– Не совсем так, маман, – сказала Полина. – Он как будто проживал две жизни сразу. Вот у нас принято говорить: всяк сверчок знай свой шесток. Не всем это по нраву. Некоторым людям хочется прожить жизнь особенную, а не сидеть на своём шестке. Эти люди – романтики.

– Авантюристы! – поставил диагноз Александр. – Им не острые ощущения нужны, а богатство и власть. Тогда у них будут все ощущения, которые пожелают, и даже больше. Царский трон был опорой державы. Подрубили опору, вот и зашаталась Россия, того и гляди рухнет. Уж если они решили у нас демократию учудить, то и гнали бы этого князя взашей. Он же им полную анархию устроит, хаос и беззаконие.

– Удивительно! – воскликнул Сергей. – Я два месяца собираю материалы о мятежном князе, записи делаю, с ним встречался, так и сяк соображаю, психологические тонкости продумываю. А в результате пришёл примерно к тому же самому, что вы так сразу и выложили.

– От долгого думанья ума не прибавится, – резонно заключила Варвара Фёдоровна. – А уже если всё сходится, как в пасьянсе, так, значит, в том и есть правда.

3

Говорят, за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь. От зайцев переходят к обобщениям. Мол, занимайся одним делом: всяк сверчок знай свой шесток.

У Сергея было иначе. Как будто мало ему было журналистской суеты. Взялся писать о Петре Кропоткине. И эти две параллельные линии неожиданно переплелись. Общество показалось похожим на соборную личность, у которой тоже есть кроме сознания глубины бессознательных инстинктов и чувств.

Он не знал, что задолго до него об этом уже рассуждали мыслители и была основательная критика таких воззрений. Но для него это было личным открытием. Он рассуждал так.

Наш организм работает вне нашего сознания. Бьётся ритмично сердце, смотрят глаза, слышат уши, действует печень, пульсирует кровь, переваривает пищу желудок, сокращаются кишки и всё такое прочее.

Значит, есть не зависящие от нас регуляторы и организаторы этой работы. На то и существует нервная система, головной и спинной мозг. Сознание, наше привычное «Я» управляет телом как единым целым. Но главные функции организма от сознания не зависят. Если бы мы руководили всеми клетками и органами, начался бы хаос.

Таково обоснование анархии. Каждая клетка, каждый орган живёт самостоятельно, и нет над ними одной власти. Если всеми будет управлять единый центр, начнётся разлад.

Но оправдана и монархия. Да, в каждой клеточке-семье общественного организма, в каждой организации своё управление. Но кто-то должен управлять телом как единым целым, подобно тому, как мозг руководит нашими действиями. Для того и поставлен монарх.

Конечно, никакой монарх не может самостоятельно управлять государством. У него десятки, сотни, тысячи помощников и советников. Это похоже на нервные клетки головного мозга. Однако среди них нет одного главного. Значит, и мозг тоже устроен по принципу анархии?

А как обстоит дело с нашими мыслями? Разве не по нашей воле при свете разума рождаются они? Разве не благодаря своим размышлениям и взглядам на мир выбираем мы свой жизненный путь? Разве не обдумываем свои поступки?..

Стоп! На последний вопрос нет простого ответа. Часто мы совершаем неожиданные для себя, необдуманные поступки под влиянием эмоций, внезапных внешних обстоятельств или в состоянии полнейшей растерянности.

Мысль тоже подчас осеняет внезапно. Откуда-то появляется без наших усилий, как бы сама собой. Порой так рождаются великие открытия. Поэты называют это вдохновением, пророки – озарением.

Откуда прорывается этот незримый свет?

Одни говорят – из космоса. Другие – из глубин души. Третьи ссылаются на Бога, что ещё более загадочно.

Что для нас космос? Ослепительное Солнце, точки звёзд и чёрная бездна между ними. Где тут может родиться наша мысль? Да и что такое человек перед безмерностью Вселенной?

Значит – смирись, гордый человек! – мысли, вдохновение, озарение отнюдь не даны тебе свыше. Источник их – в тебе самом. Ибо в глубинах твоей души существует собственная бездна, и она темна для твоего сознания. Эта бездна и есть бессознательное.

Быть может, точнее сравнивать его с океаном. Сознание – это волны и поверхностные течения. Ниже, куда не проникают лучи солнца, идёт своя потаённая жизнь, движутся массы вод и скользят тени неведомых существ.

Познай самого себя, призывали древние. Но можно ли проникнуть сознанием в глубины, не доступные сознанию? Кому-то кажется, будто он осуществил такое погружение в состоянии медитации, в наркотическом безумии. Но как знать, не обманут ли ты странными тенями, призраками этого загадочного мира?

Вот почему легче познать – со стороны – другого человека, чем самого себя. Тем более что к себе мы относимся весьма субъективно.

Казалось бы, вывод обоснован. Психолог или писатель как знаток человеческих душ может решительно рассуждать о других людях. И Сергей уже решил, что ему удалось проникнуть в потёмки души своего главного героя, догадаться о его бессознательных устремлениях… Не тут-то было!

Увы, о другом человеке ты судишь ограниченными средствами рассудка, не имея представления о том, что тебе подсказывает твоё собственное бессознательное. Тебе не дано наблюдать его поведение в разных ситуациях. То, что он рассказывает о себе, приходится либо принимать на веру, либо осмысливать на свой лад…

Легко начав документальную повесть о незаурядном человеке, Сергей понял, что, возможно, придётся завершить её большим знаком вопроса: кто же это такой – всемирно знаменитый князь анархии? Как он будет вести себя в новой России?

Проще оперировать выдуманными героями – марионетками писателя-кукловода. Они могут быть смешными, страшными, трогательными, но это будут продуманные образы. С живыми людьми так не получается.

Сергей представлял себя на месте родовитого князя, наследника богатых имений, лично знакомого с императором. Что ещё требуется такому человеку? Как бы я поступил на его месте? Почему бы я выбрал далёкое Амурское казачье войско? Захотелось свежих впечатлений? Но места глухие, таёжные, там рискуешь захандрить, одичать, спиться от тоски…

Понимал это Кропоткин? Безусловно. Он отказался от высокого положения в обществе, от близости к престолу, от службы в столице или в родной Москве. Значит, ему хотелось испытать себя, он искал приключений в далёком краю, значительная часть которого на географических картах оставалась белым пятном.

Авантюрист? В некотором роде. Но не золотые же россыпи он надеялся найти. Скорее всего, ему хотелось стать географом-первопроходцем, открывателем новых земель. Судя по всему, он был искренне увлечён познанием природы. Возможно, привлекала его слава первооткрывателя. Во всяком случае – не служебная карьера.

4

По дороге в Москву Сергей обдумывал очередную заметку в газету, но она не складывалась. Это же не документальная повесть, в которой допустимы психологические рассуждения. Нужен чёткий политический анализ. Нельзя же признаться, что у специального корреспондента уважаемой газеты сумбур в голове.

Добрый дедушка русской революции

Моя встреча со знаменитым анархистом князем Петром Кропоткиным была скоротечной. О ней я рассказал документально точно и обещал дать комментарий. Сделать это оказалось непросто.

Какой контраст с его имиджем! Милый интеллигентный старичок. В ответ на предложение премьер-министра Керенского войти в правительство, Пётр Алексеевич ответил отказом, на мой взгляд, без какой-либо позы.

Судя по всему, такова его принципиальная позиция. Хотя в то же время он не призывает свергать новую демократическую власть. Напротив, выступает за продолжение войны, которую коммунисты называют империалистической.

Как же так? Вождь анархистов смирился с властью буржуазного государства? Почему же тогда он отказался войти в правительство?

Отсутствие логики в поступках Кропоткина тем более удивительно, что он не просто политик (а если совсем не политик?), а учёный. Он производит впечатление не демона, а доброго дедушки революции.

В России говорят: в тихом омуте черти водятся. Трудно судить о замыслах Кропоткина. Но факт остаётся фактом: он не призывает разрушить государственный механизм. Хотя называл его орудием власти человека над человеком. Он писал: «Государство – покровитель мироедства, заступник хищничества, защитник собственности, основанной на захвате чужой земли и чужого труда!»

Таковы теоретические постулаты. Их трудно оспорить. Но жизнь не укладывается в прокрустово ложе теорий. Революция в России совпала с Мировой войной. Возможно, Мировая война породила русскую революцию.

Говорят, это буржуазно-демократическая революция. Сопоставляют её с французской революцией 1793 года.

Я не политический обозреватель, не философ, не историк. Выскажу свои личные впечатления. На мой непросвещённый взгляд, в России пока ещё нет революции. Есть анархия, ибо официальная власть слишком слаба.

Испугавшись анархии, царь и его брат отреклись от престола. На этом настояли генералы, демократы. Можно было ожидать военной диктатуры. Идёт война, и это было бы оправдано. Но и в военном руководстве, по-видимому, боятся анархии не меньше, чем царь, и пытаются сотрудничать с ней.

Официально власть представляет Временное правительство. Его контролирует Петроградский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Как они ладят, трудно сказать.

Идут постоянные демонстрации разных партий по разным поводам. Происходят мелкие стычки и крупные ограбления. На улицах много рабочих и моряков. Это больше всего похоже на анархию. Сможет ли Временное правительство взять власть в свои руки? Надеюсь, но сомневаюсь.

Прибытие международного анархиста князя Кропоткина не объединило анархистов. Они окончательно раскололись на три части. Одни, вслед за Кропоткиным, заняли странную для анархистов примиренческую позицию. Другие – против войны, за свержение Временного правительства. Третьи осуществляют грабежи, называя их экспроприацией. Их лозунг: «Грабь награбленное!»

Эти третьи, пожалуй, и есть настоящие анархисты.

А что же Пётр Кропоткин? Как переживает он реалии анархизма в России? И переживает ли? Не знаю.

Глядя на этого добродушного старичка, трудно поверить, что он был бравым офицером, совершал опасные путешествия, вёл подпольную работу, был узником Петропавловской крепости, участвовал в анархических демонстрациях в Западной Европе.

Он являет образ профессора, умудрённого жизненным опытом, но никак не яростного анархиста. Ему предоставили роскошный по нынешним меркам особняк. Теоретик анархии пребывает в уютном кабинете. Практическая анархия бурлит на улицах.

Жизнь и приключения князя Петра Кропоткина

Часть 2. Сибирская эпопея

* * *

Из дневника Петра Кропоткина.

«Николаевская ж. д. 24 июня 1862 г.

Наконец-то навсегда выбрался я из Петербурга. Пора, давно пора… Наконец видится то приволье, которое я так люблю. Как надоели эти противные стриженые дорожки в Петергофе, шоссе и проч., а там и этому радовался…»

* * *

В родовом имении Никольское отец встретил Петра сдержанно. Всё-таки сын избрал не ту стезю, на которую направлял его князь Алексей Петрович. Сибирь уготована каторжникам и ссыльным офицерам. Там карьеру не сделаешь.

Пётр бодр и весел. Ему 20 лет. Он рад свободе и природе. Скачет на коне по полям, валяется в траве, глядя на небо, облака.

В соседнем имении молодая барышня Лидия. Она не прочь встречаться с ним. Но разговор у них не клеится. Она смущается, начинает рассказывать что-то о соседях, о своих московских знакомых. Петру это неинтересно, он с трудом поддерживает разговор. Они оба смущаются, не зная, что сказать.

Со стороны это могло бы показаться робким щебетом влюблённых.

Его запись в дневнике после отъезда из имения: «Я расстался с Никольским… Но хладнокровнее, чем когда-либо. Лидия? Для меня это не более, чем первая девушка, которая, кажется, питает некоторое сочувствие, – но не более. Я равнодушен, равнодушен даже к тем местам, которые оставляю, а я на них вырос; всё, что я испытывал, это маленькая дрожь, нетерпеливость, маленькое лёгонькое волнение, но только… а еду я так далеко и, может быть, надолго. Откуда это равнодушие? Или надежда увидеть новое, интересное? Или перемена характера? Не берусь объяснить».

* * *

По договорённости с газетой «Московские новости» Пётр Кропоткин посылал туда свои путевые очерки. Они печатались в воскресном «прибавлении» начиная с осени 1862 года. Он писал:

«Проезжая по бесконечным хлеборобным степям Тобольской губернии и с удивлением вглядываясь в окружающее, я задавал себе вопрос: отчего всем нам знакома только безотрадная Сибирь, с её дремучими тайгами, непроходимыми тундрами, дикою природой-мачехой… а между тем всем нам так мало знакома та чудная Сибирь, эта благодатная страна, где природа-мать щедро вознаграждает их малейший труд, их малейшую заботливость?.. Вот какою явилась мне эта страшная Сибирь: богатейшая страна с прекрасным, незагнанным населением, но страна, для которой слишком мало сделано».

Он стал осваивать профессию журналиста. Гонорары за публикации получал Александр Кропоткин. Опыт журналиста был Петру кстати. Он учился приглядываться к природе и людям. Мысли и наблюдения старался высказать ясно, точно и желательно в художественной форме. Он любил писать и был в восторге от Сибири.

* * *

5 сентября 1862 года Пётр Кропоткин прибыл в Иркутск. Генерал-губернатор Восточной Сибири М. С. Корсаков предоставил его в распоряжение 35-летнего забайкальского губернатора Болеслава Казимировича Кукеля. У него была прекрасная библиотека революционных лондонских изданий Герцена, запрещённых в России. Кропоткин принял предложение генерала-вольнодумца стать его адъютантом.

Целый год Пётр Алексеевич работал в Чите. Составлял проекты реформ системы ссылок и тюрем, местного самоуправления (материалы были посланы в столицу и там сгинули без следа).

Другой помощник Кукеля А. Л. Шанявский в последующие годы выказал деловую сметку. Стал золотопромышленником, разбогател и основал в Москве на собственные средства Народный университет. Так появился один из крупных научно-просветительных центров в России.

* * *

Сибирь – место каторги и ссылок, военизированных поселений – была свободолюбивым, вольным краем.

Сюда был сослан в 1857 году анархист Михаил Александрович Бакунин. Его в Саксонии и Австрии дважды приговаривали к смертной казни за участие в революционных боях. В 1851 году его выдали русскому правительству.

Бакунин 7 лет томился в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Николай I заменил тюрьму вечной ссылкой в Сибирь. Через 5 лет Бакунин бежал в Америку. Видно, не так уж строго опекали его сибирские власти.

Он остался бунтарём. Не смог смириться с демократической позицией Карла Маркса в Международном товариществе рабочих, Первом мнтернационале. Он жаждал революционных переворотов.

Кропоткин слышал о Бакунине и о его идее отделения Сибири от Российской империи. Вольные сибирские соединённыё штаты! Очередная утопия. Пётр Кропоткин верил в единую великую Россию. С царём, парламентом и с конституцией. Как в Великобритании.

Служба во имя такой России вдохновляла его. Он не боялся трудностей. Ему была не по нраву лёгкая тусклая бессмысленная жизнь. Он жаждал приключений, сильных впечатлений. Возможно, ему хотелось проверить себя, преодолевая трудности. Принцип верный. Безвольно плывя по течению, не обретёшь силу.

* * *

Освоение новых земель обычно происходит по долинам рек, берегам озёр и морей. Русские осваивали Дальний Восток с побережья Тихого океана, а на юге – по Амуру.

Где взять добровольцев, желающих поселиться в неведомых краях? Пришлось вернуть гражданские права ссыльнокаторжным. Освободили тысячи опасных преступников и солдат-штрафников.

Свобода себя оправдала. Вольные люди занялись земледелием, скотоводством. Но покорить могучую сибирскую природу было трудно. Надо было отвоёвывать у тайги каждую десятину земельных угодий. Боролись с нашествиями грызунов и перелётных птиц, уничтожавших урожай. Терпели бедствия во время бурных разливов рек или долгих и обильных дождей.

Переселенцам на Амуре, ещё не успевшим освоиться на новом месте, и местным войскам не хватало продуктов. Временами это грозило голодом. Приходилось доставлять им продукты питания.

* * *

Кропоткину поручили сопровождать баржи с провизией, отправляемые из Сретенска по реке Шилке до Амура. Предоставили команду из освобождённых штрафников. Он выдал им немного денег.

Вся команда и сам Кропоткин были неопытными сплавщиками. Вскоре одна баржа врезалась в камень у высокого утёса и получила пробоину. Мука и соль стали размокать. Никто не догадался закрыть пробоину кулём муки. Вычерпывать воду было нечем.

Кропоткин послал гонцов в Сретенск к своему приятелю офицеру Малиновскому, опытному сплавщику. Тот приплыл на барже, быстро и точно организовал спасательные работы. На следующий день плавание можно было продолжить.

Вечером в трактире сотник Амурского казачьего войска Пётр Кропоткин сидит за столом с майором Малиновским. Бравый вид князя не радует майора. Он укоризненно качает головой:

– Отправка барж, а что же вы натворили, Пётр Алексеевич? Выдали им деньги!

– Но они дали мне честное слово явиться ровно в пять часов утра.

– Боже мой, да кто они-то? Натуральные разбойники, штрафники.

* * *

На берегу Шилки на пустом причале дремлют тяжелогружёные баржи. Золотой рассвет. Загораются от солнечных лучей края облаков. Блики света дробятся на речной ряби. Где-то истошно вопят петухи.

Кропоткин, Малиновский и два их денщика стоят на причале. Малиновский достаёт часы.

– Так где же они, Петр Алексеевич?

Кропоткин пожимает плечами. Смотрит в сторону. Радостно вскрикивает:

– Да вот, вот они, родимые!

Из-за изб появляется группа мужиков. Те, кто ещё держится на ногах, поддерживают, словно вынося раненых с поля боя, вдребезги пьяных товарищей.

Кропоткин хватается за голову. Малиновский, привыкший к таким ситуациям, командует своему денщику:

– Кто на ногах не стоит – в воду.

– Господин майор, не извольте беспокоиться, судьба сама определит. – Сметливый солдат кивает на узкие сходни, по которым надо пройти на баржу.

Пьяная команда подходит к сходням. То один, то другой, взмахивая руками, валятся в воду. А кто и вовсе мимо трапа шагает прямиком в реку. Майор, Кропоткин и денщики едва успевают вытягивать на берег «освежившихся». Снова направляют их к трапу.

* * *

Баржи плывут по стрежню, плавно огибая утёс. На закате пылают облака. Вода становится лиловой. Негромкая русская песня летит над рекой. По берегам – дремучая тайга. Вот и медведь, выйдя на мелководье, прислушался, поглядывая на баржи. У громадного кормового весла сидит Кропоткин, подпевая и глядя вокруг по-детски удивлёнными глазами.

Поздний вечер. Высветились первые звёзды. Узкий серп луны сверкает у горизонта. Баржи плывут по реке. Лёгкий туман над водой. Берегов не видно. Пожилой солдат, сидящий у руля, говорит Кропоткину:

– Пристать пора… Знать бы только, где селение… Пётр Лексеич, будь так добр, полай маленько.

Кропоткин лает-заливается, как некогда в карцере. Откуда-то доносится ответный лай. Кормчий доволен, поворачивает руль.

* * *

В маленькой лодчонке с двумя гребцами и мальчиком на корме, Кропоткин плывёт по реке. Высокие волны захлёстывают посудину.

– Ох, гневается Амур-батюшка, – говорит мужик.

– Там крушение барж, мне срочно надо, – оправдывается Кропоткин.

– Семи смертей не бывать, а одной не миновать, – отвечает другой гребец. – Приналяжем.

Новые удары волн едва не опрокидывают лодку. Гребцы бросают вёсла, крестятся, шепчут молитвы. Кропоткин изо всех сил вычерпывает воду старым ковшом:

– На Бога надейся, да сам не плошай!

– А ну, на вёслах, не робей! – звонко кричит мальчик с кормы, налегая на рулевое весло. Мужики, очнувшись, снова начинают грести.

* * *

Возле скал на волнах качаются остатки разбитых барж. По берегу ходят мужики, собирая мешки. Буря продолжает бушевать. Малиновский заходит с Кропоткиным в каменный грот, где горит костёр, сушатся казаки, лежат груды вещей.

– Итак, Пётр Алексеевич, разбито бурей сорок четыре баржи. Сто тысяч пудов муки погибло в Амуре. Вам надобно срочно отправляться к забайкальскому губернатору.

– Почему именно мне?

– Знаете ли… Воруют много. Целыми баржами. Потом природными катастрофами оправдываются. Казнокрадов развелось, как крыс… А вам поверят. Надо вам ехать, князь, и никому другому. Переселенцам на Амуре грозит голод. До конца навигации надо успеть снарядить новые баржи. Храни вас Бог.

* * *

На утлой лодчонке с гребцами Кропоткин плывёт вверх по Амуру. Их нагоняет странный пароход. Он идёт зигзагами; команда бегает по палубе. Наконец кто-то прыгает в воду. Кропоткин направляет лодку к месту происшествия. В воде барахтается моряк средних лет, отбиваясь от спасателей:

– Прочь, бесы окаянные!

С трудом удаётся его вытащить из воды и усмирить.

Кропоткин поднимается на корабль. К нему бросаются пассажиры. У женщин на глазах слезы. Голоса:

– Вы должны спасти нас!

– На корабле полная анархия!

– У капитана белая горячка!

– Вам как офицеру надлежит взять бразды правления.

И вот Кропоткин прохаживается по капитанскому мостику. Пассажиры на палубе приветствуют его улыбками, доброжелательными поклонами. Он с достоинством отвечает им, играя роль бравого капитана.

«Меня просили принять командование пароходом, и я согласился. Но скоро, к великому моему изумлению, я убедился, что всё идёт так прекрасно само собою, что мне делать почти нечего… если не считать нескольких действительно ответственных минут… Всё обошлось как нельзя лучше».

Оказалось, управлять судном не слишком трудно. Команда знала свои обязанности хорошо. Ему оставалось только прохаживаться с важным видом на капитанском мостике. Иногда отдавал приказы, когда требовалось пристать к берегу или подбодрить кочегаров. Так добрались до Хабаровска.

Не тогда ли его впервые осенила мысль о пользе анархии? Каждый будет заниматься своим делом, лишь бы ему не мешали. Так, мол, всё сообразуется само собой.

Можно было немножко отдохнуть. Но Кропоткин спешил. Дорог был каждый день: надвигались холода, заканчивалась навигация. Не успеют отправить новые баржи с провиантом – быть голоду на Амуре.

По горным тропам в сопровождении одного казака он двинулся вверх по долине Аргуни, сокращая путь. Только в полной темноте делали остановки. Продирались сквозь буреломы. На лошадях преодолевали горные реки. Спали у костра, закутавшись в шинели и одеяла. С рассветом седлали лошадей. Остановка. Выстрел в глухаря. Запечённая на углях птица, овёс лошадям, и снова в путь.

Совершенно измученным добрался он до поселка Нара. Здесь встретил забайкальского губернатора. Сразу же начались сборы нового каравана барж.

Кропоткин поспешил далее, в Иркутск. Даже бывалых сибиряков удивила необычайная быстрота, с которой он преодолел огромное расстояние.

Почти без просыпу он провалялся неделю в постели, восстанавливая силы. И тут новое поручение: выехать курьером в Петербург. Надо лично доложить о катастрофе. Ему поверят как очевидцу и безупречно честному человеку.

Наступала зима. Особенно опасны были переправы через могучие сибирские реки. Кропоткина это не останавливало. Спал в пути. Он как бы испытывал себя в чрезвычайных обстоятельствах.

* * *

Петербург. Тусклый день. Улица запорошена снегом. Кропоткин молодцевато вбегает по ступеням лестницы невысокого дома с колоннами. В гостиной его встречает сияющая миловидная барышня, целует в щеку:

– Кузен, сэ фантастик! Пять тысяч вёрст за двадцать дней. Только и разговоров, что о тебе… Сегодня у нас танцуют. А ты сможешь, Пьер?

– Конечно!

И вот уже бал, и музыка, и танцующие пары, и Кропоткин вальсирует с кузиной так легко и радостно, словно не было изматывающей тело и душу дальней дороги.

А через несколько дней – опять в санях по зимнему тракту, навстречу солнечному восходу. Вскоре он вернулся в Иркутск.

* * *

Генерал-губернатор Сибири в своём кабинете вручает Кропоткину паспорт:

– Итак, дорогой князь, отныне вы иркутский второй гильдии купец Пётр Алексеев со товарищами… И упаси вас Бог выдать себя. С маньчжурскими властями шутки плохи. Ни один европеец не посещал этих мест. Недавно посланный туда топограф Ваганов был убит. Вас это не смущает?

– Нисколько, ваше превосходительство.

Новое испытание, новое приключение – опаснее первого. Теперь он военный разведчик. Перевоплощение в купца.

Случайная встреча в придорожном трактире: Кропоткин в простонародной одежде подходит к майору Малиновскому. Тот в недоумении, не сразу поняв, кто перед ним. Засмеялся, обнял:

– Пётр Алексеевич! Не признал. Быть вам богату… И что это вы так вырядились? Опять, небось, с дамочками спектакль Островского готовите?

– Никак нет-с, – отвечает Кропоткин, – изволите ошибаться. Никаких спектаклей-с.

– Ну, милости просим, присаживайтесь ко мне.

На столе пыхтит самовар, Кропоткин важно усаживается на кончик стула в сторонке:

– Покорнейше благодарим-с и здесь посидим-с.

Налил чай в блюдечко, подул, выпучив глаза, отгрыз крохотный кусочек сахару и стал пить. Малиновский, глядя на него, зашёлся от смеха, поперхнулся и едва не свалился со стула.

* * *

Разоблачить ряженого купца могли ещё на русской стороне, в казачьих станицах. Сюда уже дошёл слух о приезде важного начальника. В одной из чайных хозяйка спрашивает его:

– Сказывали, какой-то князь Рапотский приехать должен.

– Это верно, бабуся.

– Их сиятельство из Иркутска хотели к нам. Ну да где ж им в такую погоду?

– Это верно, – степенно соглашается Пётр Алексеев, – не для князя погода.

Его сопровождают пятеро верховых казаков. Из всей группы только у одного бурята огнестрельное оружие: древнее фитильное ружьё. Он стреляет косуль. Мясо идёт в пищу, а шкуры он припасает, чтобы уплатить калым за невесту.

* * *

Кропоткин – Пётр Алексеев – с трубкой в зубах идёт за своей кибиткой. С ним верховые казаки и старый китаец-чиновник в таратайке.

На перевале возле корявого дерева груда камней. К ветвям и камням привязаны разноцветные тряпочки и конские волосы. Чиновник останавливает таратайку, выдёргивает несколько волос из гривы своего коня и привязывает к ветке. Казаки, подумав, совершают тот же обряд с той же почтительностью, что и китаец.

– Отсюда вода в Амур, – с сильным акцентом говорит чиновник.

Выходит, они перевалили горы Хингана! Он – первый европеец, кому это удалось. Кропоткин выглядит невозмутимым. А в душе ликует: «Всякий путешественник легко представит себе мой восторг при виде этого неожиданного географического открытия. Хинган доселе считался грозным горным хребтом».

Чиновник облачается в синий халат и форменную шапочку со стеклянным шариком. Говорит важно, возвращая Кропоткину его паспорт.

– Дальше нельзя. Твой документ плохая.

– Как так плохая?

– Какой твоя документ? Вот моя документ настоящий. – Он показывает лист, красиво исписанный иероглифами.

Кропоткин задумывается. И находит выход. Достаёт из-за пазухи номер «Московских ведомостей». Аккуратно разворачивает газету и указывает на государственный герб:

– Вот мой настоящий паспорт!

Чиновник остолбенел. С таким документом он встретился впервые. Пришлось позволить Петру Алексееву двигаться дальше.

* * *

Кропоткин в облачении купца стоит на палубе маленького парохода «Уссури», плывущего вверх по реке. Его путешествие завершилось ещё одним географическим открытием. На западном склоне хребта Ильхури-Алинь он обнаружил вулканическую страну. А геологи считают, что вулканы находятся только вблизи морей.

Вдруг пароход, вздрогнув, замирает. Крик: «На мель сели!»

Несколько русских прыгают в воду, пытаясь сдвинуть судно. Тщетно! На помощь по мелководью подходят китайцы. Работают вагами, что есть сил. Дело не ладится. Кропоткин, стоя в воде, запевает «Дубинушку». Ему подтягивают свои, в такт налегая на ваги. Вот уже и китайцы подхватили напев, хотя и не зная русских слов. Еще усилие – и пароход сдвинулся с места.

На берегу капитан корабля устроил небольшую пирушку с местными жителями, помогшими в беде.

Кропоткин делится табачком с соседом-китайцем. Тот с уважением смотрит на окладистую бороду Кропоткина и жестами спрашивает, зачем ему такая борода. Кропоткин с важным видом выпивает стаканчик водки и показывает, что своей бородой ему очень удобно закусывать. Китайцы хохочут.

* * *

Пётр Алексеевич доложил о результатах своих экспедиций по Сунгари и к Большому Хингану на заседании Сибирского отдела Русского географического общества. В Петербурге на общем собрании Общества известный географ П. П. Семёнов (позже удостоенный имени Семёнова-Тян-Шанского) назвал первую из этих экспедиций «замечательным героическим подвигом», а вторую – ещё более важной для физической географии, чем Сунгарийская.

* * *

Петербургская газета «Северная пчела» опубликовала заметку о гигантских водопадах на реке Оке, притоке Ангары. Сообщалось, что они не уступают по размерам знаменитому Ниагарскому водопаду. Проверить это сообщение Географическое общество поручило П. А. Кропоткину.

Он был готов к новым путешествиям и приключениям. Предстояло пройти по малоизученным районам Восточного Саяна около 1300 км. Ему встречались горячие источники минеральных вод. Он осматривал графитовые рудники. Вёл метеорологические наблюдения. Отмечал особенности рельефа горных пород. Знакомился с бытом местного населения…

Вот только водопады оказались скромными. Один высотой не более 20 метров, а другой и того меньше при небольшом водном потоке. Кропоткин продолжил маршрут. Наняв лошадей, отправился с казаком вверх по ущелью Джунбулак.

Оно было прямым, словно по линейке глубоко врезанным в скалы, диким. Огромные глыбы, оторванные от каменных стен, заросли лиственницами. Натёки застывшей лавы переходили в настоящую гладкую мостовую, на которой валялись выбросы шлака. Сравнительно недавно тут действовали вулкан! Факт замечательный.

Странно выглядят валуны неместных пород, принесённые откуда-то издалека. Их называют эрратическими, то есть бродячими. Какая сила передвинула эти огромные камни порой через горные перевалы? Морские воды, некогда заливавшие этот край, или айсберги, плавающие по морям? Мощнейшие грязекаменные потоки? Крупные древние обвалы? А может быть, ледники, сползавшие с возвышенностей? Какой вариант подходит?

Кропоткин не высказал определённого суждения. Хотя обратил внимание на отполированные скалы в верхних частях гор. Это могло свидетельствовать в пользу ледников. Но приходилось прислушиваться к мнению крупнейших геологов, предполагавших преимущественный перенос валунов айсбергами.

Путешественнику было 22 года. Он уже стал опытным первопроходцем. Его всё больше стали увлекать приключения особого рода – научные. Сделано было в эту недолгую экспедицию немало. Отобрали 200 образцов горных пород, произвели замеры высот и описания ландшафтов, открыли кратер молодого вулкана.

В дремучем краю, оторванном от цивилизованного мира, встречались русские поселения преимущественно староверов. Кропоткин задавался вопросом: что привлекло сюда людей? И отвечал себе: стремление к свободе.

* * *

Брат Александр прислал из Петербурга книгу англичанина Дэвида Пэджа «Философия геологии». Её предполагалось перевести на русский язык. Работа увлекательная и чрезвычайно полезная, да и оплачиваемая. Это важно: денежный оклад невелик, а богатый отец не желает материально помогать своим сыновьям.

В своей книге Пэдж излагал основы геологии Чарлза Лайеля, размышляя о проблемах времени и пространства, развития жизни на Земле. Пётр учился в настоящем видеть прошлое планеты. Слои горных пород, обнажённые на крутых речных берегах, предстали перед ним как страницы каменной летописи Земли.

Ещё в Пажеском корпусе он изучал геологию. А в Сибири учился читать рельеф, как раскрытую книгу. Язык её понять было трудно. Отдельные факты, как буквы, складывались в слова, и кое-что становилось ясно, а слова порой выстраивались в фразы. Он становился геологом.

Как там у Пэджа: «При отсутствии стремления связать их, собирание фактов становится делом не много более полезным, чем собирание мусора, само же исследование становится сбивчивым и скучным, если не согрето надеждой, что будет наконец внесён закон и порядок».

Дэвид Пэдж, между прочим, имел смелость оспаривать идею своего знаменитого соотечественника Чарлза Дарвина. Утверждал: одним естественным отбором нельзя объяснить закономерности эволюции живых организмов.

* * *

Из «Записок революционера»: «В человеческой жизни мало таких радостных моментов, которые могут сравниться с внезапным зарождением обобщения… Кто испытал раз в жизни восторг научного творчества, тот никогда не забудет этого блаженного мгновения».

* * *

В сказках царевичу то и дело дают задания одно опаснее другого. Вот и князю Петру Кропоткину в конце концов предложили отчаянный маршрут: пройти по суше от Ленских золотых приисков до Читы. Никому ещё не удалось проложить этот путь через неведомые горы и долины.

Сообщение велось по рекам, что многократно удлиняло расстояния. А по суше из Читы можно было бы гнать на прииски скот, перевозить грузы, везти почту. Золотые прииски расширялись; на них уже работали тысячи людей. Экспедицию оплачивали местные богачи, которых называли в Сибири «маслопузами».

На Тихонозадонском прииске князь Кропоткин впервые увидел, какой ценой добывается золото.

На речной террасе в широкой канаве рабочие набрасывают лопатами песок в тачки. Их быстро отвозят по деревянным мосткам к лоткам, где идёт промывка. В других местах к разработкам подъезжают повозки. В стороне возвышалось крупное деревянное сооружение, где тарахтит мотор. Начинается механизация?

В 11 часов гудок. Рабочие стали сходиться в группы, по артелям. Одни на небольших кострах кипятят воду, готовят еду. Другие повалились в сторонке на траву. Надсмотрщик, немолодой усатый мужик в помятой шляпе и чёрной рубахе-косоворотке, отправился в контору.

Кропоткин подошёл к рабочему, лежащему на траве:

– Что, брат, умаялся?

– Да так, маленько. Считай, семь часиков отмаялись.

– Вы что, работаете с четырёх утра?

– А как же, с рассвета. Летом тут ночи, считай, нет.

– И когда отбой?

– В восемь.

– Выходит, четырнадцать часов?

– Выходит, так.

– Когда же отдыхать-то?

– На то есть воскресенье и кабак.

– А жить-то когда?

– …Ну, я посплю маленько. Извиняйте, если что не так.

И это не каторжане, а свободные рабочие. В чём же их свобода? А ведь назвали прииск по имени недавно сравнительно канонизированного святителя Тихона Задонского. Тут поневоле станешь атеистом.

Кропоткин вечером пишет в письме брату: «Управляющий работает часа 3 в день, ест прекрасную пищу от хозяев. Рабочий в разрезе стоит в дождь холод и жар, с 4 часов утра до 11 и с часа до восьми, итого, следовательно, 14 часов в день на самой тяжёлой мускульной работе, получая гроши».

Не тогда ли у князя Петра Кропоткина возникло желание стать революционером?

* * *

Что увлекает людей в неведомые края, совершить то, что другим оказалось не под силу? Авантюризм или романтика. Нередко – и то и другое. Пожалуй, именно так было с Кропоткиным.

Стремился ли он к познанию неизвестного, к географическим открытиям? Возможно. Каждый сильный духом и телом молодой образованный человек хотел бы сделать научное открытие. Хотя он понимал: надо пройти маршрут, не погибнуть и не погубить людей. Это – главное.

От Олёкминских приисков отряд есаула Петра Кропоткина – 52 лошади, 13 человек – отправился на юг, взяв провизии на три месяца. Проводником согласился быть немолодой якут. «Он действительно выполнил этот удивительный подвиг, хотя в горах не было положительно никакой тропы, – писал Кропоткин, восхищаясь мужеством и сообразительностью местного жителя, для которого тайга – дом родной.

Но разве не совершил подвиг и молодой командир отряда?

* * *

Перед Кропоткиным не ставились сложные исследовательские цели: слишком труден, опасен и неизведан был маршрут. Главное – пройти его. Тем не менее в отряде был топограф Машинский и молодой зоолог Поляков.

К этому времени Пётр Кропоткин приобрёл навыки полевых работ как географ и геолог. Он не был просто путешественником-первопроходцем. Он вёл метеорологические наблюдения, геологические описания, замеры высот и глазомерную съёмку местности. Материалы этих наблюдений будут опубликованы в солидном «Отчёте об Олёкминско-Витимской экспедиции».

Это первое крупное географическое сочинение П. А. Кропоткина.

* * *

По дремучей тайге движется караван. Мохнатые низкорослые якутские лошади упорно продираются сквозь заросли кедрового стланика; по звериным тропам минуют буреломы, заросшие березняком и малинником; осторожно, осаживаясь на круп, спускаются с круч; вышагивают бесконечные километры по каменным развалам, осыпям, оступаясь и сбивая в кровь ноги; порой по брюхо проваливаются в холодную жижу на болотах.

Так продолжается изо дня в день. Глухие неведомые места. Они не занесены на карты. Приходится пересекать новые и новые горные гряды, спускаться в узкие распадки и широкие долины, заросшие буйной растительностью. Начинает казаться, будто бесконечно возвращаются одни и те же подъёмы и спуски, переправы. А с очередного перевала вновь видны мрачные гребни горных хребтов, уходящих за горизонт.

Взбунтовались конюхи. Им приходилось ежедневно навьючивать и разгружать лошадей, не считая аварийных ситуаций на переправах и трудных участках переходов. Ни конца ни краю нет этому пути, неизвестно куда они забрели. Надо поворачивать назад, коли жизнь дорога

Как уговорить упрямых конюхов? Кропоткин доказывал, что им одним из этих дебрей не выбраться, а поворачивать обратно весь отряд он не позволит. Удалось прийти к соглашению. Для облегчения труда конюхов он обязал всех участников экспедиции таскать вьюки, следить за лошадьми, устраивать ночлег.

Что могло произойти с участниками экспедиции, если б не удалось Кропоткину успокоить людей? Скорее всего, разделившийся надвое отряд сгинул бы в таёжной глухомани.

* * *

Караван пересёк обширное нагорье, названное Кропоткиным Патомским (по реке Большой Патом). Опасная переправа через бурный Витим. Крутой горный хребет. Его Кропоткин назвал Северо-Муйским.

«Долгое время, – писал он, – перед этой каменной преградою рушились попытки как научных исследователей, так и золотопромышленных партий связать между собой разделяемые ею зачаточные центры культурной жизни: сумрачный вид, открывающийся на ряды её гольцов, которым конца не видно, скалистые вершины гор, опоясанные туманами, стремительность потоков и полнейшая безлюдность заставляли отступать перед нею или обходить её тех немногих исследователей, которые после трудных путешествий в горах, лежащих к северу или к югу от этого каменного пояса, подступали к его подножию».

Он преодолел эту природную преграду.

С Южно-Муйского хребта путешественникам открылось Витимское плоскогорье: обширные луга с островками леса и небольшими речками. Шёл четвёртый месяц похода. Главные опасности остались позади.

Для этого участка маршрута уже была официальная карта. Судя по ней, предстояло ещё преодолеть крутые склоны Станового хребта. Однако проходил день за днём, а вместо гор – только сравнительно пологий общий подъём рельефа. Кропоткин записал: «Станового хребта не существует, и этим именем называется размытый водами уступ, которым обрывается плоскогорье в долину реки Читы».

* * *

8 сентября 1866 года жители небольшого городка Читы были несказанно удивлены. С севера в город вошёл караван – полсотни вьючных лошадей! Говорили, что пришли с Олёкминских приисков, о которых здесь слыхом не слыхивали.

Перед отрядом Кропоткина стояла одна задача: проложить сухопутный маршрут от Лены до Читы. На это золотопромышленники выложили более 5 тысяч рублей золотом. Научные исследования оставались на личное усмотрение Кропоткина.

Пётр Алексеевич не довольствовался главной целью. Огромную массу фактов он привёл в «Отчёте об Олёкминско-Витимской экспедиции». Но не ограничился этим. Он и в науке пошёл не проторёнными путями. Первым обнаружил общие закономерности рельефа этого края. Смело предположил возможность здесь в прошлом крупных ледников.

Авантюрист в науке? Да, пожалуй. Но лишь отчасти. Исследования увлекли его всерьёз – свобода научных исканий и радость открытий.

* * *

Из «Дневника революционера»: «Годы, которые я провёл в Сибири, научили меня многому, чему я вряд ли мог бы обучиться в другом месте. Я быстро понял, что для народа решительно невозможно сделать ничего полезного при помощи административной машины… С этой иллюзией я распростился навсегда.

Затем я стал понимать не только людей и человеческий характер, но также скрытые пружины общественной жизни. Я ясно осознал созидательную работу неведомых масс, о которой редко упоминается в книгах… Я понял разницу между действием на принципах дисциплины или же на началах взаимного понимания…

В Сибири я утратил всякую веру в государственную дисциплину: я был подготовлен к тому, чтобы сделаться анархистом».

Психоанализ не вполне по З. Фрейду

Осмысливая личность Петра Кропоткина, хочу вернуться к событиям июля 1862 года. Перед отъездом в Сибирь он в родовом имении радовался свободе, наслаждался природой, встречался с юной соседкой Лидией. Записал в дневнике:

Когда б не смутное волненье

Чего-то жаждущей души,

Я б здесь остался наслажденье

Вкушать в неведомой глуши…

Забыл бы всех волнений трепет,

Мечтою б целый мир назвал.

И всё бы слушал этот лепет,

Всё б эти глазки целовал.

В этом стихотворении Пушкина он сделал весьма красноречивые подмены. Конечно же, бессознательно. Он не упомянул авторство Пушкина, цитировал по памяти. А она подсказала то, что характерно для его духовного уклада.

У Пушкина – «смутное влеченье». Значит, влеченья Пётр не испытывал. У Пушкина – «желаний трепет». Значит, у Петра не было страстных желаний, а лишь волнения. У Пушкина – «ножки целовал», а не целомудренно – глазки.

Выходит, с Лидией у него был платонический роман. О других отношениях он и не помышлял. Ситуация странная. Мужчине два десятка лет, он крепок, здоров. Рядом юная девица, он ей нравится, да и она ему тоже… отчасти.

Почему он не испытывал нормального любовного влечения, трепета и желания? Почему избегал «томления плоти» и сексуальных отношений? Об этом в его дневнике нет никаких свидетельств.

Вряд ли он в эти годы оставался девственником. В Пажеском корпусе – самой привилегированной казарме России – среди воспитанников нравы были весьма вольными.

По воспоминаниям Кропоткина, камер-пажи могли ночью гонять по комнате новичков в одних сорочках по кругу, как лошадей в цирке, стегая их хлыстами. Этот цирк «обыкновенно заканчивался отвратительной оргией на восточный лад. Нравственные понятия, господствовавшие в то время, и разговоры, которые велись в корпусе по поводу “цирка”, таковы, что чем меньше о них говорить, тем лучше».

Можно было написать, что оргии были на древнегреческий лад, но это сути не меняет. Значит, практиковался гомосексуализм. Приобщился ли к нему Пётр Кропоткин? Вряд ли. В год его поступления с тиранией камер-пажей было отчасти покончено. Хотя вряд ли нравы резко изменились. На старших курсах почти наверняка было «посвящение в мужчины» с помощью девиц лёгкого поведения.

Молодому человеку такой «сексуальный экзамен» может полюбиться. Он впредь будет периодически прибегать к такой «процедуре». В те времена это считалось полезным для здоровья.

Но для кого-то секс без любви доставит не только физиологическое удовольствие, а ещё стыд и разочарование. Смею предположить, что так было с Кропоткиным.

В отношениях с Лидией он был на положении потенциального жениха. Он это понимал и не собирался перед долгой отлучкой связывать себя какими-то обязательствами. Духовного единства с Лидией он не ощущал, своё сексуальное чувство подавлял. А душевное волнение было.

Через месяц после отъезда из имения, плывя на пароходе «Купец» по Каме, он пишет в дневнике: «Сейчас, роясь в портфеле, я напал на записку Н. В. Кошкаровой к Елизавете Марковне: рука удивительно похожа на руку Лидии, и я припомнил её чудный весёлый смех, улыбку, иногда очень милое наморщивание бровей… Милое созданье! И я в ней, вовсе того не подозревая, разбудил впервые нетронутые, незнакомые чувства. Милая! Она за меня мучилась, думала обо мне, грустила и за меня впервые поплатилась неприятностями – в ней заметили перемену, и это вызвало шутки, первые недетские неприятности в жизни. Конечно, это не любовь, это не серьёзно, это чувство переходное от детства к жизни, это приятно… нет, я чепуху пишу, довольно…»

Запись обрывается. В дальнейшем он описывает только свои дорожные впечатления.

Пётр хорошо знал почерк (руку) Лидии. Значит, они переписывались, как положено при романтических отношениях по канонам сентиментальных сочинений. (Почему записка её матери к его мачехе осталась у Петра, остаётся только догадываться.) В стиле дневниковой записи есть нечто литературное. Хотя бы трижды повторённое по отношению к Лидии слово «милая».

Его не оставляют мысли о Лиде. В конце 1862 года, находясь в Чите, он пишет в дневник: «Вообще говоря, я не создан для женщин, женщины не для меня. Я могу понравиться женщине, заинтересовать её, но только… Лидия… Но она потому до сих пор любит меня, что меня нет, что видела она меня 3 недели, а через год ещё две, и я уехал в такую даль, она ищет причин этому, милая. Потом это её первая любовь. Не довольно быть не глупым, не довольно быть подчас и энергичным, и горячо любить всё святое – женщине этого мало. Нужно многое, многое. А главное всё-таки физическая сторона должна быть хороша. А я?! Приходится только усмехаться – в усмешке есть что-то утешительное».

Вот так признание! Их отношения, как нетрудно догадаться, повторяли литературную историю Татьяны Лариной из «Евгения Онегина». Но как понимать печальную усмешку Кропоткина по поводу физической стороны общения с женщиной? Неужели он был импотентом? Как ещё можно понимать его признание?

Вновь осмелюсь предположить: первый сексуальный опыт у юного камер-пажа князя Кропоткина завершился полным фиаско. Это третий вариант из приведённых выше двух. Юноша был слишком взволнован и смущён.

Произошёл психический шок. Схлестнулись в подсознании разные установки: животный инстинкт размножения, стыдливость, моральный запрет на разврат, уважение к женщине, страх получить венерическую заразу, мечта о чистой любви, боязнь показаться смешным…

Сильные переживания, сшибка, как писал Иван Петрович Павлов, безусловных и условных рефлексов привели к торможению полового инстинкта. Он мог решить, что у него «физическая сторона» отношений с женщинами изначально плоха. С таким диагнозом, поставленным самому себе, он жил, сублимируя (по Фрейду) сексуальные эмоции в страсть к опасным приключениям, научным исследованиям, революционным авантюрам.

Был ли он вовсе равнодушен к женщинам? Не похоже. В Чите он участвовал в любительских спектаклях и в дневнике наиболее часто вспоминает молоденькую госпожу Рик. Пишет о встрече с ней: «Вот уже 5 дней, как я её не видел. Милое созданье, но сгубит её жизнь. Её положение ужасно, безвыходно. 18 лет, муж, которого она не любит, да и любить не может, а тут подвернётся моншер какой-нибудь покрасивее, в роде Миряева, которому нет дела до женщины, до её положения впоследствии, лишь бы теперь доставить её ему…

Бедная женщина! А славное могло бы из неё выйти создание – своё у неё так хорошо, это говорю не я один, а даже женщины, которые могли бы по зависти говорить противное. Другие, впрочем, но те, которые её знают, это не скажут».

Значит, он считал дни без неё. Опять же – «милая». Он знает, что мужа она не любит. Откуда знает? Если она намекнула на это, то вряд ли по простоте душевной.

Они вместе участвовали в спектаклях. Об этом Кропоткин написал немного. Возникает впечатление, что юная мадам Рик была мила и кокетничала, в частности, с Кропоткиным. Одна из актрис «замечает, что вот де вы с m-me Рик всё глазки строите. Действительно, поймали».

В другом случае (год спустя): «Спектакль отнял всё время. Сошёл он хорошо. Мне приятно было играть. Здесь есть одно довольно милое существо. Мешает, чёрт возьми, Никонов». О каком существе речь идёт, не сказано.

Никакого продолжения, судя по всему, подобные заигрывания не имели. Кропоткину приходилось проводить трудные и опасные экспедиции. Вряд ли у него было время и сильное желание заводить «роман» с замужней женщиной.

В Швейцарии, когда ему было 36 лет, он женился на приехавшей в Женеву из Томска на учёбу Софье Григорьевне Ананьевой-Рабинович. У них родилась дочь (в 1884 году), которую назвали в честь его брата Александрой.

В чём же дело? Ответ может подсказать его признание: «Повесть Тургенева “Накануне” определила с ранних лет моё отношение к женщине, и, если мне выпало редкое счастье найти жену по сердцу и прожить с ней вместе счастливо больше двадцати лет, этим я обязан Тургеневу».

Эта повесть Тургенева начинается с того, что в жаркий летний день под высокой липой на берегу Москвы-реки близ Кунцева два молодых человека рассуждают о любви. Один из них советует другому «запастись подругой сердца, и все твои тоскливые ощущения тотчас исчезнут… Ведь эта тревога, эта грусть, ведь это просто своего рода голод. Дай желудку настоящую пищу, и всё тотчас придёт в порядок».

Друг его с этим не согласен. Для него любовь – высокое благородное чувство, а не примитивный физиологический процесс. Она должна соединять людей, готовых ради неё на жертвы. А ещё объединяют людей – «родина, наука, свобода, справедливость».

Следует возражение: мол, тогда «никто не будет есть ананасов, а будут их предоставлять другим». И ответ: «Значит, ананасы не нужны; а впрочем… всегда найдутся любители даже хлеб от чужого рта отнимать».

Героиня романа Елена оставила свою богатую дворянскую семью, пошла за своим избранником, болгарским революционером, стремящимся освободить свою родину от турецкого владычества. Соединились любовь, долг патриота, честь, верность идеалам.

На умного и честного Петра Кропоткина эта повесть произвела сильное впечатление. У него сложилось свойственное его натуре и воспитанию отношение к любви. К приведённым выше четырём вариантам сексуального поведения надо добавить пятый вариант: предпочтение любви перед сексом.

Пётр Кропоткин относился к типу людей, для которых духовные интересы преобладают над материальными ценностями, жизнь духа – над физиологией. Пятый вариант не отменяет предыдущие два, но имеет, пожалуй, преобладающее значение.

Запись в дневнике: «Нравственность здесь своя особая. Нужно чиновнику девку, говорит "старшому", и "старшой" любую приведёт, а то и прямо к родителям адресуется; они даже больше любят это, чтобы не через чужих получали девку, а через родителей – "без огласки", по крайней мере; и это начинается… хоть с 14 лет».

…Зигмунд Фрейд в своих взглядах на либидо, сексуальное влечение, исходил из психологии богатого буржуа, у которого преобладают интересы личные: получать наибольшие удовольствия с наименьшим риском и максимальную оплату за минимальный труд.

Не об этом ли мечтают все? Одни – откровенно, другие скрытно или прикрываясь возвышенными целями. Бывает ли иначе?

Бывает. Таких людей называют подвижниками. Людьми чести и благородства. Многие из них остаются безвестными. Некоторые прославлены в веках. Назову хотя бы Джордано Бруно.

Принадлежность к высшему обществу давала князю Петру Кропоткину привилегии, а значит, и больше свободы. Это его устраивало, но не могло удовлетворить его бурной натуры.

Он присягнул на верность царю. Достойная цель: воплощать в жизнь указания Царя-освободителя. Казалось бы, для этого Кропоткин выбрал службу в Сибири. Было ли это его подлинной целью, вот в чём вопрос.

Он жаждал приключений? Да. Но для человека умного и деятельного этого слишком мало. Так развлекаются пресыщенные снобы. Пётр Кропоткин не мог себе позволить опуститься до этого. Таким было не обдуманное решение, а бессознательная потребность.

Славный гидальго Дон Кихот, начитавшись рыцарских романов, жаждал приключений. Он мог просто отправиться в путь в поисках их. Но это слишком обыденно. Нужна благородная цель, путеводная звезда. Вот и придумал он даму сердца Дульсинею.

Авантюрист высокого полёта выбирает путеводную звезду. Если он обуян «охотой к перемене мест», оправдывает это стремлением к научным исследованиям. Политик-авантюрист ищет острых ощущений в опасной борьбе за свержение существующей власти.

Не так ли у Петра Кропоткина? Сначала – приключения под предлогом познания. Этого ему мало. И тогда всё ярче засияла на его идейном небосводе революционная путеводная красная звезда…

Придя к такой мысли, я даже умилился своей проницательности. Но вдруг прочёл в его письме брату: «Мысль бросить службу и заняться честным трудом всё больше и больше крепнет во мне (по моим убеждениям, казённая служба положительно труд нечестный)».

Не тогда ли в нём пробудились ростки анархизма? Хотя речь идёт не о государстве вообще, а именно конкретной Российской империи. Слишком много он видел несправедливости, подлости в среде так называемых благородных господ.

О своих представлениях о любви и к окружающим людям Пётр Кропоткин записал в дневнике (Иркутск, ноябрь 1866 года):

«В человеке есть способность любить; в известные годы эта способность становится потребностью. То есть как любить? Любили всегда, и всегда разнообразно. Любовь, о которой я знаю по романам, должно быть, бывавшая в действительности, мало того, теперь иногда проявляющаяся и подчас кончающаяся очень трагически, мне непонятна – чересчур романтична. Но я понимаю, что возможна такого рода любовь».

Выходит, он не верил в любовь-страсть, заставляющую забывать обо всём на свете. Но не ради любимого человека, а ради удовлетворения своей страсти. Она отдаёт биологизмом, когда за самку в период гона сражаются рогатые лоси, олени.

Кропоткин продолжает: «Вот человек, который пришёл ко мне. Мне приятно говорить с ним, на всякую свою мысль нахожу отзыв, сочувствие, за некоторые разряды мысли оба мы особенно горячо боремся… Его занятия мне также интересны, – довольно полная взаимность. Если ещё при этом его слово способно разжигать мою остывающую энергию, – спрашивается, разве может не явиться потребность с ним видеться, переписываться? Вот эту-то потребность быть вместе или вообще в коротких сношениях я называю любовью. Если к этому присоединяется половое влечение, то любовь будет ещё сильнее».

Он сначала говорит о «человеке» вне полового признака, имея в виду, судя по всему, свою горячую привязанность, любовь к брату Александру. А затем распространяет это чувство и на женщину. Ещё одно подтверждение преобладания духа над телом.

А вот его последняя дневниковая запись в Сибири: «Жизнь в этом обществе становится с каждым днём заметно неприятнее, даже и при здоровом настроении духа. Противно сознавать, что видишься с людьми, говоришь с ними, как с порядочными, и в то же время они плевка не стоят, и чувствуешь себя не в силах, не вправе плюнуть им в рожу, когда сам ничем не лучше их, носишь ту же ливрею, выделываешь те же штуки, – чем же я лучше, где основание, на котором я мог бы действовать, сам несамостоятельный человек, к тому же мало развитой? Не менее утопичным становится толчение воды в виде службы».

Последний штрих в его сибирской эпопее: он недоволен собой. А ведь в Сибири он не только много наблюдал в жизни общества и природы, но и совершил трудные экспедиции, сделал географические открытия. В декабре 1866 года он получил Малую золотую медаль Русского географического общества за путешествие в Маньчжурию.

Неужели этого мало? Для него – мало. Он жаждет славы? По его поведению, записям в дневнике этому нет никаких свидетельств. Он охотно общается с «простыми людьми». Даже готов по их просьбе заливаться лаем с наивностью ребёнка.

Мужикам наверняка нравилось, что по их просьбе офицер, важный барин – лает! Вряд ли они не знали, что и на простой крик с тёмной реки собаки отзовутся. Нет, им нравился лай именно князя. Было в этом и признание такого человека своим нормальным, хотя и наивным мужиком. Князь Кропоткин воспринимал такое признание лестным для себя.

Настоящий мужской характер проверяется не в сексуальных упражнениях, а в трудных и опасных испытаниях, в поступках и свершениях. Такое испытание Сибирью Пётр Кропоткин прошёл с честью.

Глава IV. Необычная жизнь

1

Для переезда в Москву из столицы у Сергея были веские основания. Он сослался на то, что, в отличие от Петрограда, Москва более живыми, а не формальными узами связана с народной жизнью. Недаром её называют самой большой деревней России.

Не менее важной причиной было назначенное на 14 августа Всероссийское демократическое совещание представителей всех государственных и общественных организаций. Пропустить такое событие журналист не имел права.

Если же воспользоваться полюбившимся Сергею принципом подсознания, можно предположить, что подобные причины, обоснованные рассудком, диктовались из глубин души желанием не разлучаться с Полиной.

Родственники Леонтьевых жили недалеко от Петроградского вокзала, у Красных ворот. Проводив их, он снял комнату в доме на Домниковке, совсем рядом. Публика здесь была пёстрой, попадались сомнительные субъекты и развесёлые дамочки, зато цены были низкими.

Сергей пришёл в Большой театр, где проходило совещание, загодя, надеясь встретить знакомых парижских журналистов. Но таковых не нашёл. Его место было в первом ярусе с левой стороны. Он решил, что это символично.

Председательствовал Керенский. Присутствовали банкиры, промышленники, купцы, генералы; известные писатели, деятели искусств, учёные из разных академий и высших учебных заведений. А ещё была почётная «группа истории революции». В неё вошли народники, побывавшие в тюрьмах, в сибирской ссылке. Трём из них – Кропоткину, Брешко-Брешковской и Плеханову – было разрешено выступить с индивидуальными речами. Остальные говорили от имени партий, организаций.

Казалось, объединились почти все активно действующие силы общества. Как говорится, цвет нации. Они олицетворяли разные виды власти: государственно-чиновничью, финансовую, военную, духовную, интеллектуальную, политическую, деловую… Что ещё требуется для общего дела – созидания новой демократической России?

Первые же выступления озадачили Сергея. Основной пафос был антимонархический. Словно все эти важные особы воспитывались, получали образование, достигли высокого положения в каком-то другом обществе, не в царской России.

Знаменитый банкир и меценат Павел Рябушинский патетически произнес: «Торгово-промышленный мир приветствовал свержение презренной царской власти, и никакого возврата к прошлому, конечно, быть не может».

Положим, прошлое, судя по всему, не вернёшь. Только почему для торговцев и промышленников царская власть презренна? Не они ли ещё недавно клялись в верности Николаю II и сколачивали огромные капиталы на военных заказах?

Такие высказывания, повторявшиеся на разные лады, шокировали Сергея. Он не испытывал тёплых чувств и уважения к царю. Вызывало презрение такое предательство. То прославляют как помазанника Божия; то втаптывают в грязь. Разве низкие люди смогут возвысить державу?

В корреспонденции он выразился деликатнее, но суть оставил. Вспомнились ему митинги и демонстрации, которые наблюдал в Петрограде. Там редко слышались проклятия в адрес прошлого. Была радость свободы и надежда на светлое будущее. Лишь карикатуристы и сатирики – представители интеллигенции – осмеивали царя.

Сергей записал: «Возможно, влиятельные господа, участвующие в совещании, действительно составляют некое единое целое. Об этом свидетельствует то, что они собрались все вместе. Они дружно клянут царский режим и призывают к войне до победного конца. Но составляют ли они единое целое со своим народом? Вот в чём вопрос».

Неожиданно и резко вскрылись разногласия. Керенский повернулся к Верховному главнокомандующему Лавру Корнилову, произнёс:

– Ваше слово, генерал!

Зал взорвался аплодисментами. Многие встали. В левом секторе продолжали сидеть. Справа почтенные господа завопили: «Хамы! Встаньте!» Им в ответ раздавалось: «Холопы! Сидеть!»

Во французском парламенте Сергею доводилось слышать и не такое. Но здесь собрались не для дебатов и партийных склок, а ради спасения России. Чем объяснить возникшую рознь? Пожалуй, многие из присутствующих надеются на военную диктатуру. Они боятся анархии, своеволия освобождённого народа.

Понять их можно. Так чувствуют себя пассажиры утлого судёнышка в бурю. Они надеются на умение и волю капитана, на безусловное исполнение его приказов командой.

Под ними океан народных масс, который пришёл в волнение. Что его может усмирить? Только сила. Недаром у эллинов морской бог Посейдон был воителем.

Невысокий, худой, жилистый, широкоскулый генерал сурово и чётко доложил о том, что армия готова защитить демократию. Ведётся беспощадная борьба с анархией и дезертирами. Необходимы решительные меры для установления порядка.

Упоминание о порядке вызвало энтузиазм в зале…

Свою первую корреспонденцию о Всероссийском демократическом совещании Сергей завершил так: «Выступающие уверяли: над Россией взошла заря новой жизни. Хотелось бы верить. На улицах, на демонстрациях господствует красный цвет.

Говорят, багровая заря предвещает ненастье. Так бывает в природе. А в обществе? Как тут не вспомнить: цвет крови и великих революций – красный».

2

Брешко-Брешковская, полная энергичная женщина, не сломленная многими годами ссылки, пламенная эсерка, призвала к вооружённому отпору германскому милитаризму, к защите демократических завоеваний.

По её словам, есть у русского народа внутренние враги: торговцы-спекулянты и капиталисты-эксплуататоры. Рубанула! Ведь такие господа присутствуют в зале немалым числом. Вот так единство всех слоёв общества!

В кулуарах совещания Сергей прислушивался к разговорам то одной, то другой группы. Делал записи. Услышал знакомый голос: Станислав Викторович! Постарался встать так, чтобы тот его заметил. Однако профессор его увидел, извинился перед собеседниками, подошёл к Сергею, обнял и едва не расцеловал, но сдержался:

– Дорогой Сергей… ах, запамятовал… Андреевич… да, Арсеньевич, прошу меня простить. Безмерно рад вас видеть. Заглядываете в священную синюю книгу? Или пишете в красной что-то подобное запискам р-р-революционера? Или у вас прошло очарование революцией? Если, естественно, оно было. Как вам наше совещание? Ноев ковчег, не так ли? Каждой твари по паре. А потопу конца не видно.

– Я тоже рад вас видеть… Признаюсь, мне интересно и полезно выслушивать ваши суждения о ситуации в России. Как вы полагаете, возможно ли объединение демократических сил?

– Задача парадоксальная: соединить несоединимое. Тут сидят купцы и промышленники, а Брешко-Брешковская, извините за выражение, призывает их бороться самих с собой. Ожидается выступление Кропоткина. И что изволите ожидать от него? Как Рюрикович, он должен глубоко презирать весь этот сброд. Как народник – презирать вдвойне. Как анархист – втройне. На его месте следовало бы выйти обвешанным бомбами и метать их в зал… – Станислав Викторович засмеялся своей удачной шутке. – Естественно, аллегорически. Не пригласить его нельзя: фигура! И он согласился. Очередной парадокс.

– Станислав Викторович, насколько мне известно, он сторонник войны до победного конца. Поэтому его и пригласили. Вообще, война с внешним врагом – могучая объединяющая сила. Не она ли сплотит и спасёт демократическую Россию?

– Возможно. Хотя… Великие империи гибли от внутренних причин. Помните, как у Гиббона о падении Римской империи? Почему бы Третьему Риму быть исключением? Впрочем, о нём, как о покойнике, лучше промолчать… Немцы нам угрожают извне. Положим. А кто их поддерживает, кто помогает им у нас, в России? Кто главные противники войны? Прежде всего большевики. Вот и решайте, против кого в первую голову должны объединиться все наши говоруны. Есть ещё анархисты, противники любой власти. И у них разброд. Многие не согласны с Кропоткиным в деле войны. А ещё есть левые эсеры, противники нынешней власти… Но кое-кого мы постоянно забываем. Имею в виду не что иное, как народ. Что это такое, сформулировать трудно, но сила великая. Она-то и может решить так, как нам неведомо… Но, простите великодушно, нам пора.

– Вы будете выступать?

– Не удостоен. Не пропустите своего Петра Алексеевича. Заходите в гости.

– Я теперь в Москве живу.

– Простите, а Полиночка не в Москву ли переехала?

– Вы угадали.

– Передавайте поклон ей и её милой маман. Желаю наилучшего… В Париж не собираетесь?

– Пока ещё нет.

– Берегите себя. Адью!

3

Речь Кропоткина Сергей записал почти полностью, хотя и с некоторыми купюрами:

– Граждане и товарищи! Позвольте и мне присоединить мой голос к тем голосам, которые звали весь русский народ… стать дружной стеной на защиту нашей родины и нашей революции… Родина сделала революцию, она должна её довести до конца… Если бы немцы победили, последствия этого для нас были бы так ужасны, что просто даже больно говорить о них… Продолжать войну – одно великое предстоящее нам дело, а другое, одинаково важное дело – это работа в тылу. Репрессивными мерами тут ничего не сделаешь… Нужно, чтобы русский народ во всей своей массе понял и увидел, что наступает новая эра… Разруха у нас ужасная. Но знаете, господа, что и в Западной Европе наступает новый период, когда все начинают понимать, что нужно строительство новой жизни на новых, социалистических началах…

Сделав паузу и уловив настороженность представителей правого крыла, оратор обратился непосредственно к ним:

– Мы многое не знаем, многому ещё должны учиться. Но, господа, у вас есть… – Он вновь сделал паузу, почувствовав, что подумали эти преимущественно весьма богатые люди, и возразил им: – Нет, я не говорю про ваши капиталы. У вас есть то, что важнее капиталов – знание жизни. Вы знаете жизнь, знаете торговлю, вы знаете производство и обмен. Так умоляю вас, дайте общему строительству жизни ваши знания. Соедините их с энергией демократических комитетов и советов, соедините и то и другое и приложите их к строительству новой жизни. Эта новая жизнь нам необходима…

Его прервали бурные аплодисменты. Возгласы: «Верно!», «Браво!» Никто не ожидал услышать нечто подобное от анархиста. Отвергал ли он свои прежние убеждения о благе безвластия? Нет. Самоуправление, труд, знания, капитал. Если такое добровольное и честное объединение возможно, то и государственная система вроде бы излишняя.

Однако Кропоткин не выказал особого оптимизма. Он предположил, что назревает братоубийственная гражданская война. И призвал сделать всё возможное для того, чтобы уменьшить её размеры, ослабить междоусобицу.

Очередной взрыв энтузиазма вызвало его предложение:

– Мне кажется, нам на этом соборе Русской земли следовало бы уже объявить наше твёрдое желание, чтобы Россия гласно и открыто признала себя республикой… При этом, граждане, республикой федеративной!

Вновь последовали овации (хотя и не всего зала). Новая неожиданность: Кропоткин не призывает к осуществлению коммунистической анархии. Он реалист и понимает, что отмена государственной системы во время войны грозит крахом для России.

– Так вот, граждане, товарищи, – закончил он, – пообещаем же наконец друг другу, что мы не будем больше делиться на левую часть этого зала и правую. Ведь у нас одна Родина, и за неё мы должны стоять и лечь, если нужно, все мы, и правые и левые.

Его проводила овация всего зала. Неужели действительно ему удалось невероятное: объединить всех, несмотря на социальные и политические различия, любовью к Отечеству?

«Казалось, – записал Сергей, – идея единства доказана, провозглашена и поддержана всеми. Но так будет на деле или останется только на словах? Доводы Кропоткина трудно опровергнуть. Но разве люди живут одной логикой? Нет, конечно. Логикой – лишь в малой степени.

У каждого из присутствующих в зале есть свои личные интересы. У представителей всяческих партий и социальных слоёв, разных организаций – свои групповые интересы. Да, существует общая великая благородная патриотическая цель. Но многие ли пожертвуют ради неё своими личными и групповыми интересами?»

Из того, что ему удалось подслушать в кулуарах (включив в статью), более всего понравились такие реплики.

Кто-то, потрясая благообразной седой бородкой, горячо произнёс:

– Вот кого, господа, надо бы сделать президентом русской республики! Князя Кропоткина!

Последовал спокойный басовитый ответ:

– И тогда монархия окончательно станет анархией.

Было и другое суждение:

– Пётр Алексеевич мне напомнил любимого ученика Христа в глубокой старости, когда он постоянно говорил: «Дети, любите друг друга».

4

Совещание продолжалось за полночь. Как обычно бывает в позднее время, эмоциональная атмосфера накалялась. Всё чаще и громче раздавались отдельные выкрики. Сказывалось гипнотическое воздействие ночи.

В пламенной краткой речи председатель призвал защищать революцию не щадя жизни, сражаться с врагами и победить. Закрылся собор Русской земли, как назвал его Кропоткин, под бурные овации всего зала и крики: «Да здравствует Керенский!», «Да здравствует революция!»

Прошла всего лишь неделя, и разразился кризис. От демонстративного единства не осталось и следа. Неожиданная весть: Корнилов поднял мятеж и движется к Петрограду.

В Москве, куда доходили противоречивые слухи, одни верили, что спасение России в военной диктатуре и возврате монархии, другие видели в этом окончательную гибель страны. Высказывалась и третья точка зрения (её разделял Сергей): в борьбе с мятежниками произойдёт реальное – а не на словах – единение демократических сил.

Так и случилось. Но и на этот раз – временно, до разгрома корниловцев, самоубийства генерала Крымова и ареста генерала Корнилова. А там вновь начались разброд и шатания. Всё больше стало сторонников мира с Германией. Даже в руководстве кадетской партии по этому вопросу начались разногласия.

Молодой генерал А. И. Верховский, назначенный Керенским военным министром, высказался за реорганизацию армии и необходимость мирных переговоров с Германией. По его мнению, только так можно справиться с анархией и предотвратить приход к власти большевиков. Его кое-кто называл кандидатом в Наполеоны.

Узнав, что Кропоткин поселился в Москве, Сергей дважды посетил его. Жили Кропоткины в двухкомнатной квартире на Большой Никитской. Принимал посетителей Пётр Алексеевич по вечерам.

В первую встречу вышло так, что Сергею пришлось отвечать на вопросы хозяина и делиться своими впечатлениями о ходе русской революции, о её перспективах.

«Порой сторонний наблюдатель способен заметить то, что ускользает от взгляда участников процесса, – пояснил Пётр Алексеевич. – Беспристрастный анализ – основа объективного научного метода».

Сергей признался, что не относится к числу сторонних наблюдателей, ибо ощущает Россию своей родиной. Да и как относиться равнодушно к революционным потрясениям, где бы они ни происходили? Решаются судьбы миллионов людей, огромной страны. Иностранные корреспонденты, с которыми он порой встречается, отзываются о происходящем в России по-разному, но только не равнодушно.

Пётр Алексеевич был удовлетворён ответом. По-видимому, он устроил посетителю нечто подобное экзамену на зрелость, учитывая его юный возраст. Сергей, на щеках которого обычно играл румянец, а улыбка была по-детски доверчивой, выглядел моложе своих двадцати семи лет.

Вторая встреча прошла более конструктивно.

На вопрос Сергея, есть ли среди прежних работ Кропоткина такие, от которых он хотел бы отказаться, ответ был отрицательным.

– Мои убеждения претерпевают некоторые изменения, – пояснил Пётр Алексеевич, – но в основе своей остаются прежними. За последнее время в России опубликовали немало моих работ, которые прежде издавались только на Западе. Это переводы на русский язык. Я их просматриваю, корректирую и при необходимости снабжаю комментариями. К моему удивлению, серьёзных исправлений или значительных купюр делать не приходится.

– Вы не находите, – спросил Сергей, – что людям свойственно упорствовать в своих заблуждениях? В прошлую нашу встречу вы говорили о научном методе беспристрастного анализа. Но разве может субъект объективно оценивать самого себя и свои взгляды?

– Да, мы можем иметь о себе превратное представление. Людям свойственно воспринимать собственное мнение как истину даже в случае серьёзного заблуждения. Всякое бывает. Что касается меня, то я избегаю размышлений о собственной персоне. Самопознание – занятие полезное, но меня более всего увлекает познание природы и общества. В юности я пытался писать рассказы, но вскоре увлекла жизнь, научные исследования. Мои взгляды на анархию сложились в значительной степени стихийно, под влиянием личного опыта, чтения книг, научных наблюдений.

– А вам не кажется, что анархический или сходный с ним коммунистический идеал общественного устройства утопичен? Мечта о Царстве Божием на грешной земле.

– В своих взглядах я мало похож на идеалиста или кабинетного учёного. После выхода из французской тюрьмы я вынужден был поселиться в Англии. В этой большой промышленной стране получил возможность изучать её хозяйственную жизнь. По книгам многое узнать невозможно. Экономисты начиная с XVIII века повторяют ошибки своих предшественников. Хотя у Адама Смита его обстоятельное исследование начинается с утверждения именно общественного, коллективного характера производства, стихийной кооперации. Но, к сожалению, для буржуазных учёных характерно преклонение – да, именно преклонение на религиозный манер – перед частной собственностью. Они создали замечательные могучие машины. Но их главное предназначение, как говорят американцы, делать деньги.

– Капитализм предполагает активную конкуренцию и проявление личной инициативы. И вы, Пётр Алексеевич, сторонник свободы личной инициативы, разве не так?

– Вы правы. Но личная инициатива может иметь два направления, две цели. Личное и компанейское производство с целью наживы – одно. Наилучшее удовлетворение всех нужд населения – другое.

– Разве невозможно совмещение этих двух целей? Стремясь к наживе, человек или корпорация невольно удовлетворяют насущные нужды людей. Разве не так происходит в наиболее развитых странах?

– Это и есть привычное заблуждение экономистов. Оно идет ещё от Адама. Я имею в виду Адама Смита. В теории выглядит логично. Но что получается в жизни? Взгляните на Россию. Великолепные дворцы и храмы, обширные поля, покрытые хлебами, в недрах несметные сокровища. А у народа русского недостаёт самого необходимого: и в доме, и в пище, и в образовании, и в культурном досуге. Так происходит, когда личное и компанейское превалирует над общественным, когда ищут выгоды и благ для себя.

– В отличие от животного, человек – разумная личность. Не потому ли у него личные интересы преобладают над общественными? Это свойство формировалось в процессе естественного отбора и борьбы за существование.

– Молодой человек, есть закон природы, более важный для существования любых животных, включая людей. Это закон взаимной помощи, а не вражды. Развитие и процветание организмов определяются не взаимной враждой, а сотрудничеством, объединением на основе взаимной помощи. Борьбу за существование они ведут не между собой, а сообща – против безжалостных сил природы. В этом я убедился во время путешествий в Восточной Сибири с её суровым климатом. Местные животные выживают только потому, что организованы в сообщества. Если бы они тратили свои усилия на внутреннюю междоусобную борьбу, то быстро бы выродились и погибли.

– Не смею спорить, я не зоолог. Однако прошу пояснить мне. Любая революция связана с внутренней междоусобной борьбой. Значит, она вредна для общества, ослабляет его. А вы – революционер. Вы призываете к свержению любой государственной власти. Как это совмещается с принципом взаимной помощи?

– Вы, безусловно, знакомы с творчеством Льва Николаевича Толстого. Он, великий писатель и мыслитель, призывал искоренять зло без насилия. Таков идеал. Но в обществе, к сожалению, присутствует насилие сверху. Те, кто имеет власть и капитал, принуждают людей служить им. Для этого служит репрессивный аппарат, суды и тюрьмы, экономические методы принуждения, обман. Можно ли разрушить такую систему одним лишь пассивным неодобрением? Сомневаюсь. Активное насилие сверху можно преодолеть только насилием снизу, народным восстанием. Оно освобождает человеческую личность, а значит, является фактором нравственного прогресса.

Пётр Алексеевич менялся на глазах. Сначала это был убелённый сединами благородный старец. Нечто ветхозаветное придавала ему окладистая борода и крупная лысая голова с широким лбом. И говорил он спокойно, словно читал лекцию. Но постепенно глаза его разгорались, лицо молодело, голос становился звонче, напористей. Теперь это был энергичный пожилой человек, рано поседевший. А ведь ему было уже под восемьдесят!

– Простите, но Великая французская революция вызвала страшную вспышку насилия, террора. Разве не так? – задал риторический вопрос Сергей, уверенный в свой правоте.

– Нет, не революция, а её последствия. Революцию осуществили крестьяне. Вообще, о ней нельзя говорить как о каком-то едином процессе. Она представляет собой целый мир, полный жизни, действия и противоречий. Сначала разгорелось зарево народных бунтов, поддержанных молодой буржуазией, народ боролся за справедливость, свободу. Вспыхнуло мощное восстание крестьян – Жакерия. Отчаяние и нищета толкали людей к бунту. Надежда на улучшение жизни вела их к революции…

– Ещё раз простите, но я чего-то не понимаю. Принято считать, что во Франции тогда произошла буржуазная революция. То есть заявило о себе и захватило власть так называемое третье сословие.

– Таков был результат. А сначала восстали крестьяне. В городах и сёлах возникли органы самоуправления. Было множество примеров благородства и мудрой интуиции народа. Террор начался позже, когда заявила о себе буржуазия. Но при всей трагичности многих её эпизодов, жестокости и кровопролитии революция принесла неоценимое благо не только для Франции, но и для всего мира. Она освободила крестьян, установила равенство граждан перед законом, ввела представительное правление…

Словно предупреждая скептическое замечание Сергея о страшной цене подобных преобразований, Кропоткин запнулся и продолжил:

– Да, на некоторое время революция вызвала глубокое общественное потрясение, принесла много страданий. Но благодаря ей начался бурный подъём экономики, увеличилась производительность труда, а главное – произошло духовное обновление и возрождение. Революция поставила перед человечеством, как маяки, великие цели: Свобода, Равенство, Братство, Справедливость!

В комнату молча вошла Софья Григорьевна. Сергей понял, что пора раскланяться…

5

Третья и, как оказалась, последняя встреча с Кропоткиным озадачила Сергея. С ним разговаривал не тот человек, о котором он отчасти сформировал своё представление.

В обращении с собеседником Кропоткин был деликатен, внимателен, уважителен. Никакой позы, демонстративной многозначительности, полная искренность.

Похож ли он на великого авантюриста? Нет. Хотя – как знать? – не изменился ли он к старости, остепенившись. А может быть, таким и должен быть выдающийся авантюрист нетрадиционного типа? Вроде того, как бывают благородные разбойники… Или таковые встречаются лишь в художественных сочинениях и народных преданиях?

Не удалось задать Кропоткину несколько вопросов, заготовленных заранее, а также возникших уже после встречи (обычно в такое время и возникают дельные мысли, тогда как в споре чаще всего рождается не истина, а раздражение).

То, что происходило сейчас в России, более всего напоминало анархию. Государственная власть проявлялась чрезвычайно слабо. А установился ли порядок? Нет. Больше похоже на хаос. Может быть, современный человек – от бедных до наиболее богатых – недостоин коммунистической анархии?

Другой вопрос: способны ли представители физического труда – крестьяне, рабочие – сами организовать хозяйство без руководства со стороны инженеров и управленцев? И тогда надо не проклинать буржуазию, а привлекать её в свои ряды. Но разве её устроит экономическое равенство? Можно ли мирным путём преодолеть подобные противоречия? А вражда только раздробит общество и стимулирует кризис.

Как быть с денежным обращением? Пока оно существует, необходимы банковские служащие, финансисты. Как избавиться от этой разновидности буржуев?

Могут ли процветать и развиваться мелкие фермы и кустарные производства, если одновременно будут успешно работать крупные сельские хозяйства, заводы и фабрики? Как избавиться от конкуренции и разорения убыточных при подавляющем господстве передовых предприятий? Кто и как будет следить за народным хозяйством и регулировать его?

Страну, разбитую на мелкие самоуправляющиеся единицы, легко завоюет даже сравнительно слабый, но хорошо организованный, имеющий регулярную армию противник. Значит, для установления коммунистической анархии в одной стране необходима мировая революция?

Один роковой вопрос Сергей не посмел задать Кропоткину: если революцию порождает и направляет интуиция народа, то зачем нужна теория анархизма? Такие мыслители, как Кропоткин, фактически являются вождями. Они предлагают людям свои идеи, доказывают, убеждают. Разве это не есть духовное насилие?

Пётр Алексеевич не терпел власти над собой и сам в теории отвергал какую-либо возможность властвовать над людьми формально, по установлению свыше, официальному порядку. Однако тот же Пётр Алексеевич прилагал все усилия к тому, чтобы властвовать над людьми духовно, интеллектуально; чтобы именно его идеи овладели массами и направили их на тот путь, который он им указал…

Сергей вдруг вспомнил Станислава Викторовича с его умением подмечать несуразности, парадоксальные ситуации.

Каким-то неведомым путём эта привычка перешла к Сергею. Это не просто подражание, обезьянничанье. Нет, это невольное приобретение нового качества, нового стиля мышления в дополнение к существующему.

А что, если эту мысль распространить на весь свой жизненный опыт? Выходит, у меня нет личного духовного достояния. Всё это я перенял – с младенчества или ещё в утробе матери – от окружающих людей и окружающей среды. И так – любой человек.

Только благодаря своей ограниченности, недоумию каждый из нас считает себя независимой самостоятельной личностью. В нас присутствуют качества, знания, способности множества других людей, воспринятые вольно или невольно. Да разве только людей? Всего вокруг – травы, цветов, деревьев, животных, облаков, солнца, звёзд…

Но если так, то почему люди никак не могут достойно организовать свою жизнь? Почему так бездарно существуют? Или они верят в посмертную мифическую жизнь, потому что не сумели достойно прожить эту, реальную?

…Кропоткин стремится помочь разумно организовать жизнь. Многие ли воспринимают его всерьёз? Жизнь каждого и всех вместе происходит по инерции, по своим прихотливым законам с немалой долей хаоса. Это и есть анархия. Реальная, а не теоретическая. Какой бы властью ни обладал тот или иной человек, она резко ограничена обществом и природой.

Человек стремится навязать свою волю обществу и природе, подчинить их своим интересам, потребностям, идеалам. Но результаты почти всегда бывают не теми, о которых мечталось. Над любыми законами, которые устанавливает власть, есть более высокий и непреодолимый закон анархии.

Анархия – это свобода. Так учит Кропоткин. Но разве каждый человек достоин свободы? Или нет в людях таких чувств, как зависть, алчность, ревность, эгоизм, жажда славы и почестей? Их не отменит анархия. Напротив, даст им полную свободу. И во что тогда превратится общество?

6

В Москве Сергей редко встречался с Полиной. Ей пришлось стать горничной в семье железнодорожного инженера, где было трое детей. Отец семейства, солидный господин в пенсне, у которого недостаток волос в верхней части головы восполнялся избытком – в нижней, поставил ей жёсткое условие: не отлучаться без крайней надобности. Как он пояснил:

– По городу ходит много всякой заразы, приезжает рвань со всех концов России. Того и гляди, какая-нибудь эпидемия произойдёт. Мне вас рекомендовал хороший знакомый, коллега. Тем не менее вам придётся принести мне справку от врача. Адрес я вам дам. Мы вам определили комнату. Питание вместе с нами. Сами понимаете, при нынешнем положении дел это уже сама по себе весьма приличная плата. По истечении месяца вы будете получать (он назвал небольшую сумму). В дальнейшем с учётом инфляции… Ну, там видно будет… Всё будет зависеть от вашего поведения.

Полина поняла: он опасается, что она занесёт в дом венерическую болезнь. Ей стало противно. Отец семейства был ей несимпатичен. Он присматривался к ней не без интереса, хотя напускал важный вид. Она предположила, что он, возможно, начнёт приставать к ней. Но выбора не было. Всё-таки этот человек был знакомый родственников и относился к ней с некоторым уважением. Его боязнь болезней была понятна и простительна.

Сергей из Парижа получал гонорары нерегулярно. Но на скромную жизнь вполне хватало. Чтобы оставаться независимым, не сталкиваться постоянно с жильцами, он снимал двухкомнатную квартиру на третьем этаже. Обстановка была почти спартанская, хотя в спальне стояла широченная кровать, а стену украшала фривольная картина с обнажёнными купальщицами у пруда в соблазнительных позах.

В верхней квартире спальня, по-видимому, располагалась на том же месте. Ближе к полуночи, когда в доме и на улице становилось сравнительно тихо, потолок начинал издавать ритмичные скрипучие звуки. Порой они ускорялись, а потом затихали. Иногда оттуда доносился топот босых ног и женские повизгивания.

Сергей старался не думать о том, что там происходит. Однако ему передавалось возбуждение. В его воображении обнажённые девицы у пруда оживали. Каждая старалась отдаться ему, принимая призывные позы, и он не мог сдержаться…

Москва жила словно в лихорадке. В разговорах с политиками, интеллигентами постоянно проскальзывали заупокойные мотивы на тему крушения великой России, падения культуры. Вспоминали как пророчества пушкинский «Пир во время чумы», статью Мережковского «Грядущий Хам». Они полагали, что это не про них.

Но хамом этим были не те, кто выстаивал длинные хвосты-очереди у продовольственных лавок, торгующих дешёвыми продуктами. Не те, кто жил впроголодь. Не те, кто ютился по подвалам и там же умирал на радость расплодившимся крысам.

Грядущий Хам посещал оперетки и кафешантаны, хохотал на представлениях юмористов и клоунов, покупал женщин и дорогие произведения искусства. Он вёл себя так, как положено самодовольному Хаму мещанского, а то и дворянского происхождения или купеческого.

Оставалось немало людей, продолжавших сочинять научные, философские, искусствоведческие статьи, издавать книги, писать картины, ставить оригинальные спектакли. В Москве объявили конкурс на создание живописного полотна «Освобожденная Россия».

Заказчик был невероятный: не меценат, как прежде, и не политическая партия, а моряки корабля «Свобода России». Так переименовали крейсер «Екатерина II», в кают-компании которого красовался большой портрет этой царицы. Для уточнения заказа и осмотра помещения, предназначенного для картины, в Севастополь направили из Москвы специалиста Е. Бебутову.

Сергей вспоминал слова Христа: «Не хлебом единым жив человек». Удивительная вспышка просвещения. Люди довольствуются малым в еде, одежде, быте, но тянутся к знаниям, искусствам. Совет рабочих депутатов стремится приобщить к высокой культуре трудящихся, Совет солдатских депутатов – солдат и матросов.

Революция всколыхнула глубинные социальные слои. Народ не пожелал оставаться трудовым «скотом», обеспечивающим благообильную жизнь избранным. Не это ли главная особенность и движущая сила революции?

7

По утрам Сергей любил перехватить ватрушку с чаем в кондитерской на пересечении Домниковской и Каланчёвской улиц. В соседнем доме в глубоком полуподвале располагалась пекарня, и в кондитерской всегда были свежие булочки, крендельки, ватрушки. Сергей усаживался за один из столиков, стоящих в стороне от прилавка, и присматривался к посетителям.

Такое занятие он считал упражнением для развития наблюдательности и воображения, столь необходимых писателю. По примеру Бальзака и Достоевского, не говоря уже о Конан Дойле, он старался по мелким приметам, особенностям поведения, одежды, обуви, походки, манеры говорить, по жестам, форме рук и черепа, выражению лица – предполагать профессию, образ жизни, характер, интеллект данного человека.

Значительных успехов в этом занятии он не достиг. Немногие посетители усаживались за столики. Из этого факта он сделал вполне тривиальный вывод: сюда заглядывает преимущественно местный люд.

Сладкие пончики любили покупать весёлые девицы, поглядывавшие на него. Их занятие определить не составляло труда. Из мужчин наиболее импозантно и загадочно выглядел господин с лохматыми бровями, пышной тёмно-каштановой шевелюрой, седыми висками и густой с проседью бородой.

Он был похож на философа Владимира Соловьёва. Возможно, сознательно подчёркивал такое сходство. Кем он мог быть? Маниакальным изобретателем эликсира бессмертия или вечного двигателя? Пророком космического всеединства? Попом-расстригой, усомнившимся в бытии Бога при виде того, что происходит с людьми и страной?

Заинтересовала его миленькая женщина лет двадцати, одетая скромно, но не бедно, не высматривающая клиентов и не стреляющая взглядами по сторонам. Высокая грудь, подчёркнуто тонкая талия (пожалуй, не без помощи корсета), вздёрнутый носик, пухлые губки, румянец на щеках – тип ренуаровской красотки.

Несколько отрешённое, как бы обиженное выражение лица (отчего её губки складывались бантиком или, деликатно говоря, алой розой), шляпка с вуалеткой, некоторая напряжённость в поведении могли означать, что она из мещанской среды, не бедствует, возможно, образованна и желает выглядеть как благородная дама… Или она из обедневшей дворянской среды? Или – содержанка у предприимчивого торговца… Есть ли у неё муж?

Сергей отметил, что она появляется иногда с корзинкой, куда укладывает три или четыре булочки, ватрушки. Он обычно приходил в девять утра, а она на десять – пятнадцать минут позже, почти ежедневно. Наблюдая за ней, а также за собой, он отметил, что она вызывает у него не только писательский интерес. Почти наверняка она его заметила, но вида не подавала.

Его вдруг осенила догадка: она вдова молодого офицера, убитого на войне, живёт одна, страдает от одиночества, но из гордости избегает случайных знакомств. С корзинкой она навещает своих бедных родственников, чтобы подкормить их детей. А потом опять возвращается в свою одинокую квартиру, где выполняет домашнюю работу…

А что, если попытаться разделить с ней одиночество? От этой мысли и картин, которые услужливо возникли в воображении, у него забилось сильней сердце и нахлынула волна, как выражались предки, страсти пылкой. Невпопад он вспомнил о Полине. Мысль эта была подобна камню, брошенному в гладкую стоячую воду, отражающую образ незнакомки. Изображение раздробилось и пропало.

Он успокоил себя: они с Полиной просто друзья. Да, она привлекательна, умом и душой близка ему. Но для неё, пожалуй, ближе кузен Александр, чем он; возможно, они уже договорились о совместной жизни и ждут только получения её приданого. Если бы Сергею удалось сблизиться с предполагаемой вдовушкой, это стало бы своеобразным отмщением Полине за её уклончивое поведение с ним.

Тусклым сентябрьским утром, когда она расплатилась с кондитером и вышла, Сергей встал и пошёл на ней. Она подошла к трамвайной остановке, держа в руке корзинку с плетёной крышкой. Он тоже пересёк улицу. Она обернулась, увидела его, шагнула навстречу:

– Зачем вы меня преследуете?

– Я… нет, я так… Пардон, я хотел с вами познакомиться… Если позволите.

– Вы не за такую меня приняли.

– Я? Нет, я давно вас вижу… и не хотел вас обидеть.

– Нечего тогда меня преследовать. – Она вздёрнула свой и без того вздёрнутый милый носик. Заметив, что он смущён и готов ретироваться, добавила: – Можете прийти в шесть к Петроградскому вокзалу.

Почему именно к вокзалу? – время от времени задавал он себе безответный вопрос. Покончив с делами, Сергей купил три красные розы и за пятнадцать минут до условленного срока стал прохаживаться возле вокзала, высматривая её в серой толпе, которая то редела, то шла стеной.

Она опоздала. Принимая цветы, сказала «мерси». Долго разговаривать не пожелала:

– Я вижу, вы порядочный человек. Приходите в девять часов ко мне на чай… Знаете по Домниковке третий дворик от «Кондитерской»?.. Как зайти туда, по правую руку будет дом с крыльцом, видели?.. Дальше палисад и калитка. Подходите, да только тихо, а я там встречу… За большим деревом. Только чтобы без шума, чтоб никто не видел. Я честная женщина.

– Непременно буду, – отвечал он, чувствуя горячую волну по всему телу, едва ли не дрожь.

– И не надо меня провожать, – сказала незнакомка и ушла.

Дворик, о котором она говорила, он знал. В глубине его стоял двухэтажный дом с мезонином и мансардой. А по обе стороны – каменные одноэтажные пристройки. Перед одной из них, слева, небольшой палисадник с кустами и большим тополем.

Денёк выдался пасмурный. Временами накрапывал дождь. Рано стемнело. Сергей зашёл в Елисеевский магазин на Тверской и купил конфет… Что ещё? Он был в замешательстве. Предвкушение свидания весь день мешало ему здраво размышлять. Купил швейцарского сыра и бутылку шампанского.

Двор был тёмен и тих. Возможно, здесь рано ложились спать, экономя керосин. В двухэтажном особняке в некоторых окнах горел свет. Он тихо прошёл мимо тополя и увидел калитку. При его приближении она тихонько приоткрылась.

Он вошел в палисадник. Здесь она (он так и не узнал её имени), прижимая палец к его губам, закрыла на две щеколды калитку, взяла его за руку и повела по небольшой дорожке к крыльцу. Одно окошко в домике было светлым; за двойной занавеской угадывалась керосиновая лампа на столе. Другие три окна были закрыты ставнями.

Крыльцо поскрипывало под их шагами. Дверь была приоткрыта. Они вошли в тёмную прихожую. Он оступился и задел то ли таз, то ли корыто. Замер. Она открыла дверь в комнату.

Помещение было просторное, заставленное мебелью разных стилей, словно театральным реквизитом. Лампа стояла на изящном ломберном столике у окна; рядом лежал толстый фолиант, по-видимому, Библия. В пространстве между окнами трюмо; у противоположной стены большое зеркало в резной оправе. Посредине комнаты тяжёлый дубовый стол. На нём небольшой самовар. Приятно пахло берёзовым дымком. Заварной чайник, сахарница, две большие чашки, на подносе пончики. Два венских стула.

– Садись, – негромко сказала она, указав на один из них. На ней был халат.

Он выложил провизию на стол. Для него вдруг пропало всё – стол, самовар, комната, лампа… Осталась только она. Он шагнул к ней. Она прильнула к нему, запрокинув голову для поцелуя. Он принялся целовать её нос, щеки, губы и уже не мог оторваться. Прижал её к себе, чувствуя под шелковым скользким халатом её грудь, живот, ногу, проникшую между его ног. У него перехватило дыхание, бешено колотилось сердце, а руки скользнули под халат…

– Ах, проказник, – выдохнула она, – в таком-то виде.

Он сообразил, что для начала надо бы сбросить пиджак. Она потянула его в соседнюю комнату, призрачно освещённую отражённым в большом зеркале светом лампы. Помогла ему раздеться, сбросила халатик, обнажив белое крепкое тело, и они рухнули на кровать.

– Тихо, тихо, – шептала она между сдавленными стонами, стиснув зубы. – Ещё… ещё… ещё… А-а-ах…

Отдышавшись после двух приступов страсти и немного успокоившись, они перешли к столу. Она не запахивала халат. Он, стесняясь своего естественного вида, накинул нижнюю рубашку, доходившую ему почти до колен.

Для шампанского она достала из буфета хрустальные фужеры. Выпили по два бокала. Первый он предложил:

– За любовь!

Второй:

– За счастливое знакомство… А я не знаю, как тебя зовут.

– Маруся, – ответила она и смутилась. – А тебя?

– Серж… Сергей… Ты здесь одна?

– Я тут раньше в марсанде жила.

– Где? – не понял он.

– Да тут вот, в марсанде.

Он не стал её поправлять. Понял: она жила в мансарде и, судя по всему, приехала в Москву из деревни, устроилась прислугой… Что произошло потом? Да какая разница? Видя в распахнутый халат её тело, он снова захотел её. Она, уловив это, спросила:

– Пойдем опять?

Они снова перешли в спальню…

Потом пили чай. Она сказала:

– Тебе пора.

– Ты что, кого-то ждешь?

– Никого не жду. Просто надо уходить.

– А если не уйду?

– Нельзя, Серёженька. Там за стеной свойственники… Пора тебе. До завтра. Так же приходи.

Вдруг в углу кто-то захрипел.

Сергей вздрогнул.

Раздались тихие мелодичные удары часов. Одиннадцать…

До сих пор он даже не слышал, что они тихонько постукивают и порой отбивают время. Ему казалось, что уже далеко за полночь.

8

На следующий день она вновь встретила его у калитки. И снова они после объятий бросились в кровать, и снова он не мог насытиться ею, а она шептала жарко: «Ещё… ещё… ещё… А-а-ах…»

Допили шампанское. Снова пошли в тёмную комнату и кувыркались на кровати, а он гладил, целовал, мял в своих руках её жаркое тело.

Часы просипели и пробили одиннадцать. Она снова стала его выпроваживать. Вдруг насторожилась:

– Тихо! Тсс-с…

В калитку трижды негромко постучали. По-видимому, вторично. Она шепнула, показав на спальню:

– Спрячься. Тихо.

Бросила ему вслед пиджак, ботинки, брюки. Метнулась к столику, где стояла лампа, и раскрыла Библию. Ловко сунула в буфет фужеры, бутылку, одну чашку. Вышла в сени со словами:

– Иду, иду… И кого ещё черти носят.

В тёмной комнате Сергей на всякий случай надел штаны и ботинки. Приготовился в случае необходимости нырнуть под кровать. Классический приём! Он даже усмехнулся, хотя был встревожен не на шутку.

Он слышал, как она вернулась. Кто-то грузными шагами шёл за ней.

– Что это вы, Егор Кузьмич, по ночам шатаетесь?

– Вот вышел покурить, – хрипловатый голос. – Сон не идёт… Старуха храпит… Гляжу, свет у тебя. К чему бы это? Стёпа велел присматривать.

– Да это я на ночь Библию читала. Уже ложиться собралась. Напугали меня, ей-богу. Чего тут присматривать? Нехорошо это – ночью врываться.

– А намедни, помнишь? Чай, говоришь, пила, студент политический забегал… Знаем таких политических, до баб охочих.

– Да бросьте вы, скажете тоже… Только уж Стёпе не говорите. А то подумает невесть что.

– А что у тебя в спальне-то?

– Кровать у меня в спальне, если не знаете. Вон, смотрите. – Она приоткрыла дверь, за которую встал Сергей. – Только нечего вам делать в нашей спальне, Егор Кузьмич. Шли бы лучше к себе спать от греха.

Голос её стал суровым. В ответ послышалось кряхтенье.

– Это верно, от греха. – Хриплый голос перешёл на прерывистый шёпот. – Ты, Маняша, не подумай чего… Христом Богом прошу, не подумай чего дурного… Сбрось халатик-то, а?

– Да вы что, Егор Кузьмич?! За кого меня принимаете? Я и закричать могу… Срам-то какой! Убирайтесь подобру-поздорову. Ишь, сладенького ему захотелось на старости лет!

– Ты что, Маня… Я ж взглянуть только, вот тебе крест… У меня ж не стоит, ты не боись… Я так только… Будь так любезна, не обидь…

– Ну ладно. Только помни уговор.

В дверную щель Сергей видел отражённую в зеркале Марусю. Она распахнула халат и сбросила его с плеч. Он лег у её ног, словно пёс.

– Ох, красива ты, Маня… Страсть хороша.

Она стояла нагая, крепенькая, с распущенными светлыми волосами по плечам. Наклонилась. Сергею открылись все прелести её округлостей и тёмного провала между ними.

– Хватит, – сказала она. – За показ деньги платят.

– Не пожалел бы… Ну, растравила емоцию, и на том спасибо… Пойду.

– С богом, Егор Кузьмич. Приятных сновидений.

Она выпроводила его до калитки. Звякнули задвижки.

Сергей встретил её за столом, наливая чай:

– Ну и кто же это был?

– Свёкор. Старый он, седьмой десяток пошёл. Его пожалеть можно. У него-то и не стоит.

– Я слышал. А как же этот Степан, муж твой? Про него не говорила.

– Да ты и не спрашивал.

– Он что, на войне погиб?

– Как же, на войне… В Бутырках он отдыхает. Экспроприатор он, анархист, говорит, а как это растолковать, не может. Бери, мол, что буржуи награбили, и пользуйся. Вот и попался.

– Скоро выпустят?

– Нет. Полтора года ему дали. А ты что, студент?

– Я журналист.

– Не врёшь?

– Зачем мне врать?

– Молоденький такой, красивый. Ты мне сразу приглянулся.

– Я думал, ты меня не замечала.

– Как же, не заметишь такого… Ну, пойдём ещё разок, а?

В ту ночь они не расставались. Сергей забывался в сладкой усталой истоме, и просыпался, словно через мгновение, и снова начинал гладить, мять и целовать её грудь, живот… Она просыпалась, отдавалась его ласкам и возбуждала его всё больше, распаляясь и шепча: «Ещё… ещё… вот так… ещё, миленький… А-а-ах!»

Уходить пришлось под утро, затемно.

Романтический образ молодой вдовы испарился. В этом было даже некоторое облегчение. Никаких обязанностей, посторонних проблем. Только наслаждение.

Две недели он провёл в любовном угаре. Всё чаще днём или утром засыпал на несколько часов. Корреспонденции давались с трудом, а жизнеописание Кропоткина и вовсе затормозилось.

9

Говорят, любовь окрыляет, вдохновляет на создание шедевров.

Любовь оглупляет. Так решил Сергей. Он не претендовал на создание шедевров. Но та работа, с некоторой долей творчества, которой он был занят, стала для него в тягость. Он то и дело вспоминал Маняшу, её жаркое упругое тело, страстные придыхания… Так пьяница не может ни на чём толком сосредоточиться, предвкушая скорую выпивку.

Эта его любовь была подобна наркотику. Он даже придумал для своей любимой имя – Наркоманя. Как другие нюхают эфир, курят опиум или принимают морфий, так он отдавался на несколько часов наслаждению. Оно пробуждало глубинные животные чувства, заставляло на некоторое время забывать обо всём на свете. Его затягивал этот омут.

«И что дальше? – думал он. – Вернётся муж, и с удовольствием будет покончено. Придётся заняться поисками новой милашки, удовлетворяющей мою похоть».

Не так ли кобель в пору собачьих свадеб рыскает в поисках течной сучки? Для животного это естественное и недолгое занятие. Какой-то высшей силой оно определено для продолжения рода. Отдал сей долг – и живи дальше, удовлетворяя более сильные и постоянные инстинкты поисков пищи и безопасности. С появлением детёнышей пробуждается вдобавок забота о потомстве. Мудрость природы.

Человек и тут пошёл ей наперекор. Если он ставит целью своей жизни погоню за удовольствиями плотскими, если в нём преобладает похоть, он становится примитивней всех других тварей. Мир для него суживается до масштабов половых признаков. В молодости этому есть лишь одно оправдание: избыток сил. А что произойдёт потом, когда жизненная энергия будет растрачена бессмысленно?

На этот вопрос он получил вскоре ответ. Не словесный, а более убедительный.

Они с Наркоманей продолжали наслаждаться друг другом почти все поздние вечера, порой до полуночи. Теперь она нередко тушила лампу пораньше, чтобы не возбуждать внимание Егора Кузьмича. Сергей привык без лишнего шума ориентироваться и уходить в потёмках.

Однажды около одиннадцати ночи к ней вновь явился Егор Кузьмич. Его посещения бывали и раньше. Он удовлетворялся лицезрением обнаженной ладной молодицы и, покряхтев, удалялся восвояси. На этот раз было несколько иначе.

Он тихонько трижды – условленный знак – стукнул в калитку. Маня, изображая обиду из-за прерванного сна, ввела его в комнату, зажгла лампу и сбросила халатик. Он попросил:

– Постой ещё…

– Да у меня и без того ноги озябли.

Он задышал тяжело, напряжённо:

– Прошу, постой… Я подрочу маленько… Ан, что получится.

– Вот ещё чего надумали… Там, глядишь, чего другого захочется.

– Постой, я сейчас… Ну, ещё чуток…

– Эх, Егор Кузьмич, отгулял ты своё.

Он покряхтел и согласился:

– Верно говоришь, Манюша… Как служил я у барина поваром, лют он был до девок. У него-то уж верно, помимо блуда ничего другого не было на уме. Девок вокруг понабрал. Я-то их тоже пользовал. А чего ещё? Жратвы вдоволь, где винца или водочки допьёшь. Девок угостишь да их перепробуешь. А он как-то, когда уже в летах был, всё пасмурный ходил. И говорит мне: «Горе мне, Егорий. Облапать-то девок могу, а вставить им нечего. Так-то оно». А потом он и застрелился. Говорят, все деньги прогулял. Но я так полагаю, это он от бессилья своего мужского. Ради чего жил, того лишился.

– Ну, я тебе не поп на исповеди. Ступай к своей старухе. Застукает она тебя, греха не оберешься. Дождик на дворе, стыло, а я, почитай, голая бегаю. От сна оторвал. Иди, иди… Да не лапай, не твоя…

До сих пор сцены любования Егором Кузьмичом Мани возбуждали Сергея. Он видел в зеркале красивое обнажённое женское тело, словно подглядывая, как будто не с ней только что кувыркался в постели. На этот раз всё было как-то обыденно и безнадёжно. Жалкие потуги старика и его признание охлаждали пыл.

Конечно, Сергей не был похож ни на сексуально озабоченного барина, ни на его повара, насыщавшегося объедками с барского стола и девками из хозяйской постели. Но какое-то неприятное чувство всколыхнулось в его душе. Вспомнилась Полина – совсем некстати. Он решил, что пора сделать перерыв. И впредь не злоупотреблять играми с Наркоманей. Омут засасывает.

10

25 октября в бывшем саду «Аквариум» Театр Московского Совета давал спектакль «Бедность не порок» Островского в постановке П. Леонтьева, с декорациями П. Узунова. Полина не смогла отпроситься у хозяев, с Маней Сергей пойти в театр, в принципе, мог, но не захотел. Он считал её умненькой, рассудительной, однако духовной близости с ней не было, да и не могло быть.

Публика была преимущественно солдатская. Реагировали на спектакль, как дети: непосредственно, с возгласами негодования или неодобрения; смеялись громогласно. Сергей подумал: пожалуй, так же было в лондонском театре «Глобус» полтысячи лет назад, когда Шекспир ставил свои пьесы.

А на следующий день – сообщение о свержении Временного правительства. В Москве прозвучали первые выстрелы…

Сергей, наученный опытом Петрограда, не стал искушать судьбу. Обстановка была неопределённой. Доносились орудийные залпы. Это большевики выбивали юнкеров, укрывшихся в Кремле. Недалеко от Домниковки, на Садовом кольце, не доходя до Земляного вала, трещали одиночные выстрелы и пулемётные очереди. За высоким каменным забором с металлическими воротами располагалось юнкерское училище. Его штурмовали революционные солдаты.

Сергей нанёс очередной ночной визит даме… если не своего сердца, то некоторых других органов. Она была озабочена, то и дело прислушивалась и наконец призналась, что сейчас ей не до удовольствий: не ровён час, вернётся супруг. Он же не просто так, а называется анархистом и провёл не одну экспроприацию. Последняя была неудачной, попался какой-то музей, его арестовали. Теперь, того и гляди, выпустят. А он страсть какой ревнивый, убить может.

«Если что, – говорила она Сергею, – так ты выйди со мной и спрячься за кустом возле крыльца… Ты, Сержик, миленький, не обижайся. Пора тебе. Уходи подобру-поздорову. Боюсь я за тебя. Люб ты мне. Да, видно, не судьба».

На следующий вечер он прошёлся мимо её дома, палисадника, знакомой калитки. На этот раз свет горел в её спальне, пробиваясь сквозь щели в ставнях. Значит, Октябрьский переворот действительно освободил мужа Мани из Бутырской тюрьмы.

«Что ни делается, то к лучшему в этом лучшем из миров», – вспомнил Сергей оптимистический тезис из вольтеровского «Кандида» и грустно вздохнул. Пока в Москве идут бои, а ситуация не проясняется, не следует встречаться с Маней. Со дня на день узурпировавших власть большевиков должны сбросить и пересажать. Тогда и с её мужем расправятся.

Вместе с ними вроде бы частично выступили анархисты и эсеры. Говорят, лидер у них Ленин. А как же Кропоткин? Разве не он – самый знаменитый революционер в России, да и в мире, пожалуй? Разве не он призывал объединиться всем революционным партиям?

В эти дни конца октября 1917 года Сергей увлечённо работал над жизнеописанием знаменитого авантюриста и революционера. Человека с двумя одновременными жизнями. Или даже – с тремя?

Жизнь и приключения князя Петра Кропоткина

Часть 3. Три жизни князя-народника

* * *

Возвращение из Амурского казачьего войска в родовое имение в Калужской губернии – словно переезд в другую страну. Теперь князь Пётр Кропоткин отставной офицер. Вольная птица.

Встреча с отцом радостная: обнялись, расцеловались. У Алексея Петровича слёзы на глазах. Постарел он, одряхлел за пять лет.

Но тотчас умиление сменилось удивлением и возмущением, когда сын стал снимать сапоги.

– Ты что, Петя, сам?! У тебя что, разве денщика не было? У нас что, слуг разве нету? Как же так? Уж не в нигилисты ли ты подался?

Можно было подумать, что сын его оскорбил до глубины души. Прислуга тоже была в замешательстве.

Слово «нигилист» было у всех на слуху. Что оно обозначает, никто толком не знал. Догадывались – что-то непотребное, противное людям и Богу, вроде антихриста.

* * *

Визиты Петра Алексеевича в соседние имения были необходимой формальностью. Все находили, что он заметно возмужал. Возможно, не без намёка, что пора становиться мужем; невест в округе было немало. Он знал, что Лида вышла замуж – как гора с плеч.

Во время визитов приходилось рассказывать о житье в Сибири. Наиболее интересовало всех восстание ссыльных поляков. Он, вне своего обыкновения, был скуп на рассказы. Опасался проговориться. Как бы не приняли его за смутьяна: ведь он сочувствовал полякам.

Мода на столоверчение при нём докатилась из Петербурга и Москвы до Сибири. Теперь ему приходилось участвовать в этих вечерних спиритических сеансах в Калужской губернии.

Вызывание духов для одних было подобно священнодействию. Они испытывали мистическое настроение и хотели верить в реальность нереальных духов. Для других вращение стола и загадочные стуки были пикантным развлечением с тайными пожатиями рук.

На званых вечерах в Калуге Кропоткин был в центре внимания. Он превосходно танцевал, пел приятным баритоном, умел пошутить и рассказать занятную историю из своих путешествий.

В другие дни он в простой одежде, с котомкой за спиной бродил по полям, разглядывал обрывы, осматривал редкие валуны на поле. Удивлял крестьян: «А барин-то шалый какой-то». Борода, картуз, котомка, молоток в руке – то ли странник, то ли разбойник.

Ему нравился этот контраст. Словно проживаешь две жизни. Хотя одна получается притворной, наигранной. Только наедине с природой чувствуешь, что есть на свете свобода и правда.

* * *

Отец и слушать не хотел, чтобы сыновья оставили государственную службу: «Мне противно будет видеть вас в штатском. Князь Кропоткин – и в штатском. Срам, да и только! Как нигилист какой-нибудь».

Уступая отцу, Александр поступил в Военно-юридическую академию. Пётр, уйдя с военной службы, устроился в статистический комитет при Министерстве внутренних дел. Поступил на математический факультет Петербургского университета.

Отец по-прежнему не давал денег сыновьям. Приходилось рассчитывать на литературный заработок. Переводы: «Основы биологии» Герберта Спенсера и «Философия геологии» Дэвида Пэджа (с английского), «Геометрия» педагога и вольнодумца Фридриха Адольфа Вильгельма Дистервега (с немецкого).

В феврале 1868 года Петра Кропоткина избрали секретарём отделения физической географии Императорского Русского географического общества. Он вёл заседания, составлял протоколы, вошёл в несколько научных комиссий. Главным его занятием стало обобщение сведений о рельефе Сибири. На географических картах рисовали крупные горные кряжи. Самый значительный из них тянулся на восток. Плоскогорья отсутствовали.

У Кропоткина сложилось впечатление, что основные черты рельефа другие. Чтобы это доказать, потребовалась кропотливая работа с фактами. Два года просматривал он различные отчёты по Сибири, собирал барометрические наблюдения, вычислял по ним сотни высот и наносил их на карту. Использовал и свои материалы.

В хаосе цифр, извивов рек и линий предполагаемых горных хребтов ему предстала картина рельефа: преобладают плоскогорья, а хребты протягиваются примерно так, как озеро Байкал, на северо-восток.

* * *

На литературном вечере у публициста и педагога Александра Яковлевича Пятковского Александр Кропоткин познакомил брата с Николаем Константиновичем Михайловским, сидевшим на диване в углу гостиной. В ту пору Пётр, увлечённый географическими трудами, не следил за литературными публикациями, но слышал, что этот публицист считается восходящей звездой.

Петру понравился этот молодой человек с тонкими чертами лица, крупным прямоугольным лбом, спокойными внимательными глазами, крупными усами и негустой бородой. Вероятно, он хотел выглядеть старше своих лет.

Александр подсел к Михайловскому и спросил, как оценивает он роман Достоевского «Бесы», наделавший так много шума в обществе. Пётр остался стоять возле них. Этого романа он не читал из-за необходимости уделять много времени научной работе. Впрочем, главным было другое. Брат был возмущён «Бесами», назвал роман злой карикатурой на революционеров. Знакомиться с таким сочинением Пётр не стал, соблюдая гигиену мысли.

– По моему мнению, – ответил Михайловский, – написан роман поспешно и очень неровно, несоответственно таланту автора. И персонажи представлены так же. По обыкновению Фёдора Михайловича, многие из них экзальтированны, доходят до крайностей и грани безумия.

– Вы не считаете, что это пасквиль на революционеров? – почти утвердительно спросил Александр.

– Мне приходилось слышать такое мнение. Я не совсем его разделяю. Возможно, ещё и потому, что окончательно своего мнения не сложил.

– На мой взгляд, – сказал Александр, – под видом художественного сочинения дана искажённая интерпретация преступления Нечаева, чтобы опорочить революционное движение вообще. Разве есть революционеры, которые стремятся, как у него Верховенский, учинить всеобщие беспорядки, неслыханный подлый разврат, превратить человека в мерзкую, себялюбивую трусливую мразь… Разве такие идеалы у революционеров?

– По моему мнению, обилием своих эксцентричных идей Фёдор Михайлович подавляет читателя и ломает образы героев романа. Для необычных идей нужны необычные люди. В результате получается сбивчивое повествование. Он взял эпиграфом стихи Пушкина и мог бы ограничиться первыми строками: «Хоть убей, следа не видно, / Сбились мы, что делать нам?» Вопрос можно адресовать автору романа. Тем более что Шатов, не вполне здоровый персонаж, повторяет слова Достоевского из «Дневника писателя». Сбивчивое повествование с туманной общей идеей.

– Достоевский утверждает, что в здоровый организм российского общества вошли, как бациллы, бесы-революционеры. Но откуда они взялись и почему так опасны? Если организм здоров, ему и бояться нечего. А если он серьёзно болен, его надо лечить более сильными средствами…

Пётр Кропоткин заметил, что Николай Михайловский с некоторым беспокойством огляделся вокруг. После того, как в апреле 1866 года дворянин Дмитрий Каракозов выстрелил в Александра II, реформы забуксовали, цензура ужесточилась, а доносительство умножилось…

– Относительно социального организма, – сменил тему Михайловский, оживляясь, – я не согласен с Гербертом Спенсером. Ваш брат перевёл его «Основания биологии». Из неё следует, что эволюция животных вела к усложнению отдельного организма и перешла в стремление к индивидуальности. Человек в этом отношении достиг высшего развития. Но одновременно шла эволюция общества. И оно стало подавлять индивидуальность человека.

– Прошу меня простить, – заговорил Пётр, – но у животных и у людей общество сплачивает индивидуальности. Это, если не ошибаюсь, имел в виду Спенсер, говоря про общественный организм.

– Да-да, – подхватил Михайловский, – на манер Гоббсова Левиафана: одна голова и огромное туловище с множеством рук. Это чудовище и подавляет индивидуум. Оно за него думает, вынуждает его делать то или это, заставляет выполнять определённую функцию, делает его специализированным работником. Развитие общества ведёт к деградации личности. Одних превращает в тунеядцев, а других – в подобие машин. Называть это прогрессом по меньшей мере странно.

– Пожалуй, вы правы. Прогрессия в математике отличается от прогресса в обществе. А мы их невольно отождествляем. Получается, что прогресс – это движение вперёд и выше, постоянное развитие, изменения к лучшему. И у меня было такое заблуждение, – признался Пётр.

– Развивается производство, это бесспорно. Но при этом происходит эволюция рабства. Оно теперь экономическое и ничем не лучше крепостного, а в чём-то и похуже.

Разговор прервали весёлые голоса: «Курочкин!», «Курочкин, господа!», «Василий Степанович!»

– Замечательный талант, но его «Искра», кажется, совсем гаснет, а пламя так и не зажгла, – не без горечи отозвался Михайловский, имея в виду издававшийся Курочкиным сатирический журнал.

Из нескольких стихотворений, которые прочитал тогда Василий Степанович, одно завершилось под общий одобрительный смех:

В сей песне сорок восемь строчек,

Согласен я – в них смысла нет;

Но рифмы есть везде, и точек

Компрометирующих нет.

Эпоха гласности настала,

Во всём прогресс – но между тем

Блажен, кто рассуждает мало

И кто не думает совсем.

Другое было не столь остроумным, да и тема была не шутливая: «Прокламация оспы купно с холерою». Мол, прикатили они в столицу:

Так проклинайте ж виновников бедствия:

Войны – причины, мы – только последствия,

Мы, Божьей волею, гидра двуглавая,

Злая холера и оспа корявая.

Все примолкли. Вроде бы ничего особенного: оспа и холера не изжиты, даже в столицу они наведываются. Но ведь – «гидра двуглавая» и «Божьей волею»: как тут не вспомнить двуглавого орла и «мы, Божьей милостью император…» Но как ловко сказано – не придерёшься. Только не надо одобрений и аплодисментов.

* * *

В Петербурге ходило в списках стихотворение, обычно без подписи, «Двуглавый орёл». Оно было напечатано в заграничном «Колоколе» Герцена. Поговаривали, что сочинил это Василий Курочкин:

Я нашёл друзья, нашёл,

Кто виновник бестолковый

Наших бедствий, наших зол.

Виноват во всём гербовый,

Двуязычный, двуголовый

Всероссийский наш орёл.

Явный призыв к свержению существующего строя! Ведь двуглавый орёл на гербе символизирует Российскую империю. Автор определённо намекает, что власть шпионит за «неблагонадёжными», но не замечает творящиеся безобразия, народные беды:

Правды нет оттого в русском мире,

Недосмотры везде оттого,

Что всевидящих глаз в нём четыре,

Да не видят они ничего…

Василий Курочкин, в отличие от своего менее талантливого старшего брата Николая, был популярен среди революционно настроенной молодёжи. Он находится под надзором полиции с тех пор, как после выстрела Каракозова отсидел два месяца в Петропавловской крепости. Но своих убеждений не скрывал, хотя и высказываться мог только намёками.

Старший брат Петра Кропоткина сочувствовал демократическим идеям, но избегал знакомств с теми, кто стремится преобразовать российское общество. У него было оправдание: семья. У Петра такого оправдания не было. Он и не собирался обзаводиться семьёй. Решил, что его место с теми, кто не только на словах за коренные преобразования.

* * *

По заданию Географического общества Кропоткин разработал проект исследований русских северных морей. Две недели он работал по 15–18 часов в сутки. Обратил внимание на статью флотского офицера Николая Густавовича Шиллинга «Соображения о новом пути в Северном полярном море». В ней говорилось, что обилие льдов между Шпицбергеном и Новой Землёй указывает на существование там неоткрытой земли.

Проверив эти сведения, Кропоткин написал в своём проекте: «Вряд ли одна группа островов Шпицбергена были бы в состоянии удержать огромные массы льда, занимающие пространства в несколько тысяч квадратных миль… Не представляет ли это обстоятельство право думать, что между этим островом и Новой Землёй находится ещё не открытая земля, которая простирается к северу дальше Шпицбергена и удерживает льды за собой».

Дело было за малым: организовать морскую экспедицию и открыть неведомые земли. Однако у Императорского Русского географического общества не нашлось на это денег. В 1873 году австро-венгерская экспедиция открыла предсказанную Кропоткиным землю, назвав её именем своего императора.

Пётр Кропоткин получил командировку в Финляндию и Швецию для изучения следов великого оледенения. Он отмечал приметы движения на юг гигантских ледников: отполированные скалы – «бараньи лбы», глубокие шрамы, нагромождения песка глины и валунов, песчаные гряды. То же самое довелось наблюдать в Сибири…

Он стал испытывать нечто подобное напряжённой лихорадке охотника, подбирающегося к крупной добыче. Хаос фактов стал выстраиваться в единую систему, как недавно, в предчувствии познания рельефа Сибири. Теперь возникла мысль о целой эпохе господства ледников не только в Альпах и на Скандинавии, но в Сибири, на Русской равнине.

* * *

Исследования пришлось прервать: телеграмма сообщала, что отец умирает. Пётр срочно приехал из Финляндии в Москву. Успел только на отпевание в уютной церкви из красного кирпича в Староконюшенном переулке.

Он шёл за катафалком по знакомым с детства улицам на Пречистенке и думал о том, что прощается со старой эпохой. Предоставим слово самому Петру Алексеевичу:

«Дома, мимо которых шла процессия, мало изменились, но я знал, что в каждом из них началась новая жизнь.

Вот дом, принадлежащий матери моего отца, затем княгине Друцкой. А потом старожилу Старой Конюшенной генералу Дурново. Единственная его дочь упорно боролась два года с добродушными, боготворившими её, но упрямыми родителями за разрешение посещать высшие курсы. Наконец девушка победила; но её отправляли на курсы в элегантной карете под надзором маменьки, которая мужественно высиживала часы на скамейках аудитории вместе со слушательницами… И несмотря на бдительный надзор, через год или два дочь присоединилась к революционному движению, была арестована и просидела целый год в Петропавловской крепости.

…Дом графов Z. Две дочери их, которым опротивела бесполезная, бесцельная праздная жизнь, долго боролись за разрешение присоединиться к другим девушкам, посещавшим курсы… Борьба продолжалась несколько лет… В результате старшая сестра отравилась; только тогда младшей разрешили поступать как ей угодно…

А вот в нескольких шагах от дома, в котором скончался отец, небольшой старенький дом, где через несколько месяцев после смерти отца я встречал Степняка, переодетого мужиком. Он только что был арестован в деревне за социалистическую пропаганду среди крестьян, но успел убежать».

* * *

Высший свет принято называть сливками общества. Кое-кто определяет иначе: пена, жирная плёнка. Паразитический слой. Он отнимает много питательных веществ и энергии у тех, кто располагается ниже.

Столь простую истину Кропоткин, конечно же, знал. Он с молодых лет интересовался идеями утопистов-гуманистов. Читал ли он Ницше? Наверняка читал. В результате сложилась идейная смесь: гуманизм с индивидуализмом. Тут что-то должно преобладать. Полагаю, у Кропоткина преобладало второе.

В середине XIX века русские идеологи делились главным образом на западников и славянофилов. Но было ещё одно направление – самое оригинальное. К нему-то и тяготели гуманисты-индивидуалы.

Началось с небольших кружков-коммун. Здесь хозяйничали в складчину, учились сообща. Презирали общественное мнение. Стремились жить в полном соответствии со своими убеждениями. Нечаевщину они называли попыткой взбудоражить море в тихую погоду, а террористов – вспышкопускателями.

Один из таких петербургских кружков называли по имени главного инициатора Н. В. Чайковского. Тут не было начальников и подчинённых, вожаков и ведомых. Все были равны и дружны. Спорные вопросы решали до единодушного согласия. Устав отсутствовал ввиду единства взглядов и отсутствия формализма.

«Чайковцы» сняли большую дачу на Кушелёвке, близ Охты. Было их два десятка. Женщины поселились на втором этаже, мужчины – на первом. По утрам делали гимнастические упражнения во дворе, шокируя прохожих. Женщины ходили в сапогах и штанах (дико и возмутительно!). Питались все преимущественно дешёвой кониной.

Среди них был только один человек, перешедший из «верхов» общества – Софья Перовская, одна из основательниц кружка. Дочь бывшего петербургского военного губернатора. Она сделалась курсисткой, ходила в мужских сапогах и ситцевом платье, таскала воду из Невы, жила впроголодь.

Кропоткин отзывался о ней с восторгом. Усиливая контраст её прежнего и нынешнего положения, писал, будто она в юности блистала в аристократических салонах. Это преувеличение. Вот свидетельство её подруги А. Корниловой-Мороз:

«Могу вполне удостоверить, что Перовская светской барышней никогда не была, танцев даже девочкой не любила, а с 16 лет стала курсисткой, что, по понятиям того времени, не только в высшем обществе, но и в других, даже скромных кругах считалось губительным и неприличным».

Кружковцы шли к революционным убеждениям через студенческие коммуны и нигилизм. Они были выходцами из средних слоёв общества или круто порывали со своим привычным кругом. Они разрушали границы между сословиями.

Петра Кропоткина привлекали эти необычные люди. Они имели жизненную цель высокую и благородную. У них преобладали духовные, а не материальные потребности. В православном народе ходили слухи, что нигилисты совершают кровавые тайные обряды и оргии. Власти относились к нигилистам с подозрением.

* * *

Что делает человек, впервые приехавший из России на Запад, в Швейцарию, в Цюрих? Наслаждается красотами природы. В обрамлении гор – голубое озеро, в которое небо глядит, как в зеркало…

Такие незамысловатые образы уместны для туриста. С Петром Кропоткиным было иначе. Приехав в Цюрих, он отправился к учащейся здесь в университете Софье Лавровой, урождённой Чайковской, сестре жены брата Александра. У неё он взял адрес местной секции Интернационала и кипу книг, запрещённых на родине, и принялся их читать.

По его признанию: «Чтение социалистических и анархических газет было для меня настоящим откровением. Из чтения их я вынес убеждение, что примирения между будущим социалистическим строем, который уже рисуется в глазах рабочих, и нынешним, буржуазным быть не может. Первый должен уничтожить второй».

Из Цюриха Пётр переехал в Женеву. Здешняя секция Интернационала проводила заседания в большом масонском храме. Руководителем русской группы был Николай Исаакович Утин: черноволосый черноглазый бойкий молодой человек со шкиперской бородкой. Видом своим он напоминал бы итальянского карбонария, если бы не щегольская одежда.

Утин пригласил князя Кропоткина (как он подчеркнул) к себе домой. Визит состоялся и удивил князя. Он не ожидал увидеть у революционера комфортабельные хоромы с коврами. Оказывается, бывают и такие борцы за свободу трудящихся.

Кропоткин предпочитал среду рабочих, которые приходили в этот храм, как в клуб, где можно послушать лекции на разные темы, участвовать в собраниях и за стаканом вина вести беседы. Эти люди вызывали глубокое уважение. Они платили, пусть и небольшие деньги на общее дело, приходили на собрания и лекции после десяти и больше часов работы.

* * *

На собрании в одном из помещений масонского храма выступил известный адвокат Амберни. Из зала ему был задан вопрос:

– А почему вы только сейчас решили вступить в Интернационал?

По-видимому, спросивший догадывался, что причины адвокатского решения не были связаны с идеей коммунизма.

– Знаете ли, – замешкался адвокат, – бывают обстоятельства… Особенности нашей профессии требуют определённой осторожности… В данном случае мне требовалось сначала устроить свои финансовые дела… Но теперь эти трудности преодолены и я готов присоединиться к рабочему движению, бороться по мере своих возможностей за права трудящихся.

– Для нас, представителей трудящихся масс, – сказал Утин, – большое значение имеет союз с влиятельными политиками. Предлагаю поддержать кандидатуру известного адвоката Амберни.

В зале, несмотря на гул неодобрения, большинство согласилось с Утиным. Сидевший рядом с Кропоткиным знакомый рабочий-каменщик тоже проголосовал «за».

– Зачем вам нужен этот циничный тип? – спросил его Пётр. – Ведь для него главное – деньги, а не дело.

– Это ясно. Пройдоха! На прошлых выборах он был за буржуазную партию. Ничего у него не вышло. Теперь на нашей рабочей партии хочет в парламент войти.

– Значит, гнать его надо взашей.

– Нет, товарищ. Надо таких использовать. А после революции мы вышвырнем их за борт.

* * *

Утин выступает на собрании:

– Граждане, товарищи! Газета эксплуататорских классов Journal de Genuve опубликовала провокационную статью. В ней говорится, что мы якобы собираемся устроить стачку строительных рабочих. Мы собрались для того, чтобы с негодованием противостоять этой наглой клевете! Если вы согласны со мной, я сейчас же пошлю опровержение!

Он уже готов был сойти с трибуны, как послышались голоса: «Не мешало бы обсудить сначала!», «А что, стачку нельзя устроить?», «Цены растут, а они платят мало, так жить нельзя!»

– Я снимаю своё предложение!

Встретив Утина после собрания, Кропоткин недоумевал:

– Николай Исаакович, о какой клевете вы говорили? Насколько я знаю, стачка действительно обсуждалась и даже подготавливалась. Рабочие считают, что надо припугнуть хозяев.

– Простите, Пётр Алексеевич, но вы слишком наивны. Партийные проблемы не так просты, как кажется с первого взгляда. Приходится идти на компромиссы. Дело в том, что стачка может гибельно отразиться на выборах адвоката Амберни.

– Получается, что вы за спинами рабочих ведёте какие-то махинации?

– Не будьте так щепетильны, князь. Если вы решили заняться политикой, то должны понять, что это занятие не всегда, как бы это сказать, чистое. В белых перчатках его делать невозможно.

* * *

Пётр Кропоткин не терпел расхождений слов и дела. Ему не по душе были соглашатели. Он решил познакомиться с представителями другого направления – сторонниками Бакунина, о которых Утин отзывался уклончиво и с некоторым неодобрением.

Для встречи с бакунинцами пришлось приехать в Невштатель. Вновь – уютный город с остроконечными крышами у озера среди невысоких гор. На этот раз между рабочими и вожаками не было никаких расхождений. Просто одни были более образованы и деятельны, чем другие.

В скромной квартире одного из активистов Джеймса Гильома беседы не получилось.

– Простите, в ближайшие дни у меня будет слишком мало времени, – с огорчением сказал Гильом. – Мы выпускаем местную газету, и мне надо надписать три тысячи адресов на бандероли, а затем заняться корректурой.

– Почему вы не возьмёте ещё одного работника?

– Нет средств. Я и без того вынужден по ночам переводить романы с немецкого на французский язык.

– Давайте я помогу вам подписывать бандероли.

– Увы, адреса хранятся в моей памяти.

– Тогда я стану заклеивать бандероли, а мы в это время поговорим. Я приду к вам после обеда.

Они обменялись крепкими рукопожатиями.

Встретились в типографии. Гильом подписывал бандероли, Кропоткин их заклеивал и клал в стопки. Наборщик, участник Парижской коммуны, отвечая на вопросы Кропоткина, продолжал набирать какую-то повесть и повторял набираемые фразы вслух. Получалось:

– На улицах началась жаркая схватка… «Дорогая Мария, люблю тебя»… Работники на Монмартре дрались, как львы… «И он упал перед ней на колени»… Они отстаивали своё предместье целых четыре дня. Мы знали, что Галифе расстреливает пленных, и поэтому дрались особенно упорно…

Глубоким вечером Гильом снял рабочую блузу. За скудным ужином побеседовали. Затем Гильому надо было редактировать «Бюллетень Юрской федерации».

* * *

Кропоткин поднимается на склон горы к небольшому навесу. Здесь Малон Бенуа, бывший деятель Парижской коммуны, похожий на русского мужика, зарабатывал на жизнь плетением корзин.

Руки у него действовали словно сами собой. Во время работы он мог любоваться видом на озеро и дальние горы, ведя беседу. Вечерами писал статьи для рабочих газет и книгу о Коммуне.

Из его рассказов один врезался в память Кропоткину. Взятый в плен мальчишка, сражавшийся на баррикаде, перед расстрелом попросил офицера позволить отнести серебряные часы матери, жившей неподалёку. Офицер дал согласие.

Мальчик вскоре вернулся, встал у стены среди трупов и крикнул: «Я готов!» Его расстреляли. Во Франции одним героем стало меньше.

* * *

В небольших долинах Юрских гор Пётр Кропоткин побывал в городке Сонвилье. Здесь и в окрестных посёлках многие были заняты разными отраслями производства часов.

Была зима. Началась метель. Кропоткину предложили идти в соседнюю деревню, где назначили сходку по случаю приезда русского товарища. К удивлению Петра, собралось полсотни человек, некоторые пришли за несколько вёрст.

Часовщики были людьми немолодыми, обстоятельными, каждый сам по себе, со своим мнением. И в то же время они были объединены общими идеалами свободы, справедливости, равенства.

Кропоткин провёл неделю среди часовщиков. Это были убеждённые анархисты. В отличие от сторонников Бакунина, они не приветствовали вооружённое восстание.

– Ваша работа склоняет к индивидуализму, – говорит Кропоткин гравировщику, обрабатывавшему крышку золотых часов.

– Пожалуй.

– Тогда почему вы вошли в Юрскую федерацию? Что вам это даёт?

– Вместе мы сила.

– Но у вас есть государство, демократическое. Оно вас защищает, придаёт вам силу, разве не так?

– Не так.

– А как? Чем вас не устраивает государство? Рабочие на фабриках, заводах объединяются, чтобы противостоять своим хозяевам. У вас их нет.

– Государство защищает богатых от бедных.

* * *

Кропоткин стал убеждённым анархистом. Он решил: революция неизбежна. Капиталисты, банкиры, промышленники, государственные чиновники так просто власть не отдадут. Подлинное обновление общества совершает только революция.

Он записал: «Вопрос не в том, как избежать революции – её не избегнуть, – а в том, как достичь наибольших результатов при наименьших размерах гражданской войны, с наименьшим числом жертв и по возможности без увеличения взаимной ненависти».

* * *

Возвращался Пётр Кропоткин в Россию с саквояжем и тяжёлым чемоданом, набитым книгами и газетами революционного содержания. Как провести через границу груз, запрещённый цензурой?

Он знал, что в приграничных районах тысячи евреев занимаются контрабандой. Но как найти надёжного человека? Сойти на маленькой приграничной станции неразумно.

Он выбрал Краков, столицу старой Польши. Оставив вещи в гостинице, пошёл по городу в поисках контрабандистов. Евреев встречалось много, но как узнать, кто из них сможет ему помочь.

Усталый вернулся он в гостиницу и решил спросить служащего, который встречал постояльцев, как можно переправить в Россию тяжёлый груз книг и газет. Тот с готовностью ответил:

– То пану зараз будет сделано…

Вскоре он пришёл с изящным молодым человеком, хорошо говорившим по-русски. Объяснив ему, что эта литература строго запрещена в России, Кропоткин спросил цену.

– Мы переправляем шёлковый товар. Нам не хотелось бы попасть в политический процесс. Цена по весу, как за шёлк, будет большой.

Больших денег у князя-анархиста не было. Но служитель гостиницы его обнадёжил:

– Найдём сто дорог, чтобы угодить пану! Сколько пан может дать?

Кропоткин высыпал на стол всё, что было в кошельке, и отложил немного монет:

– Это мне на дорогу. Остальные вам. Я поеду в третьем классе.

– Ай-ай-ай! Не можно, чтобы такой пан ехал третьим классом. Нам столько не надо. Мы честные люди.

На другой день Кропоткин выехал из Кракова. Без чемодана. На условленной станции к нему подошёл носильщик и сказал: «Вот чемодан, который ваше сиятельство оставил вчера» – и вручил запрещённый груз.

* * *

В университете Пётр познакомился с Дмитрием Клеменцом, уже не юным студентом, бедным и умным. В одном из разговоров Клеменц, узнав о политических взглядах Кропоткина, сказал:

– Я решил покончить с университетом. Заниматься наукой— значит стать самодовольным обывателем. Меня это не устраивает. Если желаете, могу ввести вас в кружок молодёжи, интересующихся социальными вопросами. Его организовал Николай Чайковский. Люди они прекрасные, преимущественно сторонники конституции. Но они готовы обсудить и принять всякую честную идею.

В кружке «чайковцев» Петр Кропоткин вскоре стал одним из наиболее радикальных революционеров (с ним соглашались немногие). Он считал, что надо начинать с восстания крестьян, захвата земель и собственности богатых. Но прежде необходимо ясно определить черты будущего строя, чтобы потом вести революционную пропаганду. Народ малограмотен, измучен тяжёлым трудом. Ему требуется просвещение, понимание своего места в мире, освобождение мысли от религиозного дурмана. В этом надо ему помочь.

По предложению кружковцев осенью 1873 года Пётр Алексеевич пишет записку «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя?». Её принимают как руководство к действию.

* * *

Князь Пётр Кропоткин приглашён на обед к богатому, но не знатному сановнику. У него младшая дочь на выданье. Как знать, не суждено ли ей стать княгиней?

За столом важные господа, несмотря на присутствие дам, не могут обойти серьёзную тему освобождения крестьян. Двое из них крупные помещики (хозяйственные дела у них ведут управляющие, регулярно присылая деньги в Петербург). Один – фабрикант. Все сходятся на том, что крепостное право устарело. Но дарование крестьянам свободы оценивают скептически.

– Надо знать русского мужика, – говорит пожилой помещик. – Ему дай волю – станет разбойником. Как вы полагаете, князь?

– Не дай ему воли, он, глядишь, и сам её возьмет.

– Типун вам на язык, Пётр Алексеевич, – шутливо отмахивается хозяйка дома.

– К свободе мужика надо приучать постепенно, – отзывается второй помещик, помоложе. – Представьте себе дворовую собаку, приученную дом охранять, жить в будке, получать корм от хозяина. Выпусти её на волю, что будет? Пойдёт кур воровать, а то, не дай бог, покусает кого-нибудь.

– И всё-таки, господа, опыт Запада доказывает, что свобода – великая сила прогресса. Она пробуждает личную инициативу, – веско произносит фабрикант.

– Дать им полную свободу? Помилуйте, станут ли они тогда работать? По личной инициативе они привыкли идти в кабак или баклуши бить.

– Следует брать пример с Англии, а не с Франции. Или с Германии, на худой конец. Нельзя отставать от прогресса, – убеждал фабрикант.

– Э-э, не знаете вы русского мужика…

– Простите, господа, должна вас прервать, – вступила хозяйка. – Прошу в гостиную. Князь Пётр Алексеевич откровенно скучает от этих разговоров. Наша Элен сыграет на фортепьяно. Надеюсь, князь Пётр Алексеевич согласится спеть два-три романса.

– Не смею отказать, – соглашается Кропоткин. – Но должен предупредить: через час меня ждут в Зимнем дворце. Деловая встреча, прошу меня простить. До того времени я к вашим услугам…

* * *

Пётр Кропоткин выпрыгивает из пролётки у Зимнего дворца. В одной из комнат – с видом на Александровскую колонну – его встречает товарищ по Пажескому корпусу. Оказывается, открылась отличная вакансия. Государь наверняка утвердит в должности своего бывшего верного камер-пажа.

– Служить бы рад, прислуживаться тошно, – отвечает Кропоткин.

Долгого разговора не получилось. Кропоткин стал прощаться.

– Друг мой, уж не на свидание ли ты так спешишь?

– Так точно!

Он выбегает на Дворцовую площадь, берет извозчичью пролётку. Пересекает Васильевский остров. Сменяет пролётку, выезжает в пригород. Начинается утопающее в грязи деревянное предместье.

Останавливает извозчика, расплачивается, проходит несколько домов, заворачивает за угол. Элегантный князь, оглядевшись, входит в невзрачную избу. Вскоре оттуда появляется степенный крестьянин в ситцевой рубахе и грубых сапогах. Только окладистая тёмно-русая борода всё та же – кропоткинская. Теперь он перевоплотился.

В этой третьей жизни – вне дворянского уклада и науки – его фамилия Бородин.

* * *

В комнатёнке большой самовар, негустая заварка, калачи, крохотные кусочки сахара. Бородин негромко объясняет рабочим:

– В мире всё между собой связано и меняется постоянно. Даже представить себе это трудно. Вот тут, где мы сидим, когда-то было море. Тёплое море, в нём ящеры плавали, драконы. Тогда ещё людей не было. Всё кругом менялось, не сразу, очень медленно. Когда уже люди появились, вот здесь же, где мы сидим, на месте Петербурга льды стояли высокие, до самых облаков. А теперь вот суша и город. А ещё тысячи лет минуют, и от всего этого, возможно, ничего не останется.

– А откудова ты, мил-человек, всё знаешь-то? В Священном Писании не так сказано. Или слово Божье тебе не закон?

– Скажи, мир вокруг откуда?

– Известно, от Бога.

– Значит, мир наш и есть в таком случае Священное Писание. Его же Бог создал, верно? Надо только научиться читать природу, как священную книгу. Непростая это наука. Для того и всякие университеты существуют…

– А вот, мил-человек, в Библии сказано, что вначале сотворил Бог небо и землю, потом свет, и воду, и сушу, и растения всякие, одним Своим словом сотворил Он весь мир. Это есть чудо из чудес, и постичь его не в силах ум человечий.

– Верно, постичь трудно. Вот и Библия не так проста, как кажется. Её умные люди по-разному толкуют. Был такой древний святой Августин. Он считал, что Бог внёс в мир порядок, а то, что в Библии сказано, можно по-разному понимать. Я тоже так думаю.

– А откудова ты про море и про льды высокие вычитал?

– На то книги есть научные. Земля сама подсказку даёт. Скажи, откуда конь-камень, что на памятнике Петру Великому?

– Известно откуда, из болота приволокли.

– Не сам же он в болоте родился. Его туда льды притащили, с севера. А про моря я знаю, потому что здесь под нами, если колодец глубокий прокопать, встретишь слой глины морской. Значит, было когда-то море. Давненько, миллионы лет назад.

– В Священном Писании про один день сказано, а у тебя мильён!

– Согласно Библии, это день Бога, а наших дней это могут быть миллионы.

– Ну разве что так…

* * *

Постепенно беседы с ткачами стали более откровенными. Бородин рассказал, как побывал в Швейцарии, какие вёл там разговоры. Социальных идей не проповедовал – опасно. Больше говорил об организации рабочих, объединении трудящихся и взаимной помощи.

Принципы свободы, равенства и братства были восприняты без энтузиазма:

– Это как понимать свободу-то?

– Чтобы никто над тобой не командовал. Чтобы не было над тобой хозяина, помещика. Чтобы хозяевами были те, кто трудится. Как сказано в Евангелии: не работающий да не ест.

– Это хорошо бы, да кто же такое допустит? И какое, мил-человек, может быть равенство и братство? Вот ты образованный, не из простых, знать. К нам снисходишь, на том тебе спасибо. Но разве мы тебе ровня?

– Надо, чтобы образование каждый мог получить. И работу мог бы выбрать по душе. А свободу просто так никто нам не даст. За неё надо бороться. В Западной Европе рабочие объединяются и борются за свои права. Есть союз рабочих разных стран – Интернационал. Вместе мы – сила.

– Да и полиция не шибко слаба, – подал голос молодой рабочий.

– Волков бояться – в лес не ходить. Нас, агитаторов, скорей всего, сошлют в Сибирь. Некоторых из вас могут продержать некоторое время в тюрьме. Это суровая борьба, и слабым в ней не место.

Его поддержали: «И в Сибири, почитай, не одни медведи живут», «Где наша не пропадала!», «Да уж, мил-человек, от сумы и от тюрьмы не зарекайся. А свобода, что и говорить, дело святое».

* * *

Кропоткин с товарищем идут по тёмным петербургским улицам. Товарищ предупреждает: «Поступило известие, что полиция вышла на наш след. Надо оповестить всех. Зайдем к Варе Батюшковой».

Они поднимаются по узкой лестнице. В комнате за столом сидит Батюшкова, переписывая прокламацию. Кропоткин решает пошутить:

– Батюшкова, мы хотим попытаться освободить товарищей из крепости. Это, конечно, опасно и почти безнадёжно…

– Идём, – просто отвечает она, отложив перо и вставая.

Кропоткин ошеломлён. Девушка спокойно готова идти едва ли не на верную смерть. Вот что такое подлинное мужество и верность идее!

– Прости. – У него срывается голос. – Прости, я пошутил. Глупо, низко пошутил. Прости…

* * *

Князь Пётр Кропоткин увлёкся наукой. Это нетрудно понять. Стремление к познанию – фундаментальный инстинкт человека.

Научные занятия можно вполне сочетать с танцами на балах, пением в гостиных, умными беседами о благах гражданских свобод и конституции. Но зачем переходить черту дозволенного? Затем вставать на опасную шаткую стезю пропагандиста-революционера? Азарт опасных приключений? Для этого есть азартные игры…

Он с детских лет был театралом, участвовал в любительских спектаклях. Для него революционная деятельность могла быть увлекательной игрой. Она придавала особый шик пребыванию в высшем обществе. Не потому ли находил упоение в такой игре? Контрасты и рискованные ситуации усиливают эмоции.

Возможно, отчасти его поведение определялось этим обстоятельством. Хотя для полноты ощущений вполне достаточно совмещать обыденную жизнь с научными исследованиями. Он и сам отмечал: «В человеческой жизни мало таких радостных моментов, которые могут сравниться с внезапным зарождением обобщения, освещающего ум после долгих и терпеливых изысканий».

Хождение «в народ» не было для него подобием костюмированного представления. Ему не требовалось умения перевоплощаться. Среди рабочих и крестьян он чувствовал себя естественно.

Его тяготила фальшь «высшего света». Внешняя интеллигентность этих людей вызывала у него отвращение, как игра бездарных артистов у профессионала. За масками благочестия и благомыслия скрывались сытые рожи бездельников. «Барствующие холопы», как называл их Кропоткин.

Среди революционеров он тоже оставался белой вороной. Его товарищ Степняк-Кравчинский полагал: «Кропоткин рождён для деятельности на широком поприще, а не в подпольных сферах тайных обществ. У него нет той гибкости и умения приспособляться к условиям момента и требованиям практической жизни, которые так необходимы заговорщикам. Он страстный искатель истины, умственный вождь, а не человек действия».

Другое мнение Степняка-Кравчинского: «Он решительно не способен командовать и ещё менее организовывать кого-нибудь. У него всегда одно: интерес идеи, убеждения, а вовсе не практический результат; о нём он совершенно не думает. Таким образом не создашь кружка, не организуешь партии».

Суждение спорное. Недостаток организационных талантов или неспособность руководить людьми? Нет, не верится. Кропоткин был проверен труднейшими ситуациями. Он с отличием закончил высшее военное заведение. Командовал отрядом камер-пажей (фельдфебель!). Руководил экспедициями в Сибири, на Дальнем Востоке.

Он умел «приспосабливаться» или руководить, но – не желал так делать! Вот в чём причина.

Он был сторонником безвластия не на словах. Человек может утверждать что угодно или что удобно. Вера определяется делами.

Безвольные люди обладают пластичным, как воск, характером. Они принимают то обличье, которое определяется внешними силами. Приспосабливаются к окружающей среде и текущим обстоятельствам.

Характер у Петра Кропоткина выработался твёрдый, как кристалл. И – многогранный. Это позволяло ему жить тремя жизнями одновременно.

О человеке можно судить по его отношению к ближним. Князь Кропоткин презирал представителей высшего света. О революционерах отзывался иначе: «Никогда впоследствии не встречал я такой группы идеально чистых и нравственно выдающихся людей, как те человек двадцать, которых я встретил на первых заседаниях кружка “чайковцев”. До сих пор я горжусь тем, что был принят в такую семью».

Был ли он двуличным? Нет, не верится. В его общественной жизни была колоссальная разность потенциалов: от высшего слоя – до низшего. Так в опытах по физике устраивают электрический разряд. В природе вспыхивают молнии. У человека возникает чрезвычайная напряжённость бытия.

* * *

С 1872 года осведомители охранки донесли: в Петербурге группы агитаторов ведут антиправительственную пропаганду в рабочих районах. Стали следить за подозрительными людьми (студентами, например), заходившими к рабочим. Начались аресты и обыски квартир.

Полиция нагрянула на явочную квартиру за Нарвской заставой. Арестовали несколько “чайковцев”. В рабочих кварталах этого района появилось много жандармов и шпионов. Встречи с рабочими в этой части столицы пришлось прекратить.

В начале 1874 года полиция захватила главную квартиру организации на Выборгской стороне. Именно здесь обычно Кропоткин переодевался, идя на сходки к ткачам. Положение его стало критическим. Наверняка жандармы узнали о существовании агитатора Бородина. Из его петербургских соратников осталось на свободе всего несколько человек. Некоторые скрылись из города.

Кропоткин вспоминал: «Мы напрягали все усилия, чтобы образовать новые кружки из молодежи, которая могла бы продолжать дело, когда нас арестуют». Учили молодых кружковцев конспирации, заставляли заучивать наизусть шифры и адреса, знакомили их с рабочими.

В марте полиция забрала двух ткачей, прежде промотавших общественные деньги. Было ясно: эти люди выдадут полиции всё, что они знали.

Кропоткин снимал хорошую квартиру на Малой Морской. Сюда однажды к нему явился странный человек с цепким взглядом и предложил произвести оптовую закупку леса в имении Кропоткиных. А имение находилось в степном районе Тамбовской губернии, где были небольшие перелески, а не лесные массивы.

В другой раз у своего дома Кропоткин заметил одного из недавно арестованных ткачей. Жандармы с его помощью разыскивали агитаторов. И конечно, Бородина.

* * *

18 марта 1875 года в Зимнем дворце по указанию царя собрался Комитет, или Кабинет, министров. Начальник Третьего отделения Потапов зачитал подпольную «Записку» Петра Кропоткина и некоторые другие связанные с ней материалы. Заседание было продолжено 26 марта. В протоколе заседаний отмечено: «Дознание показало, что “зло” более глубоко, нежели можно было предполагать».

Петру Алексеевичу друзья советовали спешно скрыться из Петербурга, перебраться за границу. Он остался. С каждым днём он рисковал всё больше. Во имя чего? Только потому, что в Русском географическом обществе на 21 марта 1876 года был назначен его доклад о результатах исследований в Швеции и Финляндии.

И тут он тоже выступил как революционер. Ниспровержение существующего строя – с одной стороны. Ниспровержение общепринятой научной теории – с другой.

Тридцатидвухлетний князь статен, крепок, с окладистой бородой, широким лысоватым лбом и блестящими глазами. Голос его звонкий, уверенный. Кропоткин был известен большинству членов Географического общества как отважный путешественник. Мало кто знал о его таланте теоретика. Однако выводы, к которым он пришёл в результате своих исследований в Сибири, Финляндии, Швеции, оказались неожиданными.

Кропоткин рассказывал о валунах, иссечённых шрамами скалах, «бараньих лбах», отполированных вершинах и склонах гор, длинных песчаных грядах (озах), цепочках озёрных впадин. Все эти природные объекты были давно известны. О происхождении каждого из них специалисты продолжали спорить, выдвигая разные предположения. Кропоткин предложил обобщающую гипотезу. Перечисленные особенности рельефа и геологических образований на земной поверхности – результат деятельности великих ледников, а не плавучих льдов (айсбергов) или грязевых потоков, лавин, оползней, как принято думать.

О существовании в недавнем прошлом крупных ледников на Скандинавских горах некоторые учёные догадывались и прежде. Кропоткин предположил нечто невообразимое. По его словам, эти ледники вытягивали свои белые лапы до Прибалтики и даже ещё южнее! Более того, вся северная часть Восточно-Европейской равнины, низменности Северной Германии, Дании, Голландии, Англии оказались погребёнными под километровой толщей льда.

Откуда и почему возникли столь огромные ледяные панцири? Как перемещались ледники, пересекая впадины и возвышенности?

Докладчик утверждал: существовала и закончилась несколько тысячелетий назад особенная геологическая эпоха – ледниковый период. О его причинах ничего определённого сказать нельзя. Ясно только, что произошло похолодание или на всей Земле, или в северных широтах, что способствовало рождению и росту ледников.

Чем же не устраивает князя общепринятая теория плавающих льдин? Айсберги способны «перевозить» валуны по холодному морю, некогда заливавшему равнины Северного полушария. Песчаные гряды вполне могли накапливаться по берегам этого моря. Царапины на скалах – от действия айсбергов… Зачем выдумывать фантастический ледниковый покров? Есть известный принцип, называемый «бритвой Оккама»: не выдумывать излишних сущностей, отсекать их по рецепту средневекового философа Оккама.

Кропоткин упорно доказывал: плавучие льды не способны сделать то, что им приписывается. Валуны разносились бы ими хаотично, по прихоти воздушных и морских течений. А каменные глыбы передвинуты вполне закономерно – с севера на юг.

Подвёл итог известный геолог Николай Михайлович Барбот де Марни:

– Был ли ледяной покров или нет, но мы должны сознаться, господа, что всё, что мы до сих пор говорили о действии плавающих льдин, в действительности не подтверждается никакими исследованиями.

…Специалисты редко встречают благосклонно новые непривычные идеи. К тому же Кропоткин привёл лишь малую часть доказательств своей теории. Он и не рассчитывал на её быстрое признание. Надо было заявить о результатах своих исследований, дать учёным пищу для размышлений.

Он предпочёл сначала исполнить долг перед научным сообществом и лишь затем позаботиться о личной безопасности. Выходит, он был прежде всего исследователем, а не революционером.

Впрочем, и в науке он выдвигал революционные идеи.

* * *

Вернувшись после доклада домой, Кропоткин затопил печь, хотя все помещения были хорошо прогреты. Принялся спешно просматривать свои бумаги, уничтожая всё связанное с подпольной работой.

В сумерках, наспех собравшись, вышел по чёрной лестнице. У ворот стоял извозчик. Вскочив в дрожки, сказал: «На Невский». На многолюдном проспекте можно было уйти от слежки и добраться до явочной квартиры.

Около здания Думы их нагнала карета. В ней сидел один из знакомых ткачей, а рядом неизвестный господин. Ткач махал Кропоткину рукой, прося остановиться. Дрожки стали. Неизвестный господин быстро подошёл к Кропоткину:

– Господин Бородин, князь Кропоткин, я вас арестую.

Тотчас рядом возникли два жандарма.

…Допрос начался в четыре утра.

– Вы обвиняетесь, – торжественно произнёс прокурор, – в принадлежности к тайному обществу, имеющему целью свергнуть существующую форму правления, и в заговоре против священной особы его императорского величества. Признаёте ли вы себя виновным в этих преступлениях?

– До тех пор, покуда я не буду перед гласным судом, я не дам никакого ответа.

Прокурор обратился к секретарю:

– Запишите, не признаёт себя виновным. – Продолжил после паузы: – Знаете ли вы некоего Николая Чайковского?

– Если вы всё-таки желаете задавать мне вопросы, то так и пишите «нет» на все те, которые будете мне задавать.

– Вы будете иметь возможность обдумать своё поведение.

* * *

Тяжёлая тишина каменного каземата. Маленькое оконце под потолком, забранное толстой решёткой. Койка. Табурет.

Десять шагов из угла в угол. Пройти полтораста раз – верста. Каждый день две версты утром, две перед обедом, две после обеда и одна перед сном. Повороты медленные, чтобы не закружилась голова. Дважды в день гимнастика с тяжёлой табуреткой.

Он отказался от почётной должности в Географическом обществе, памятуя о революционной работе. В заточении мысли его занимал научный труд.

В Петропавловской крепости заключённым предоставлялись перо и бумага лишь по личному распоряжению царя. Старший брат Петра Александр, срочно вернувшийся в Петербург из-за границы, добился такого разрешения с помощью Академии наук.

Пётр Алексеевич исписывал своим мелким энергичным почерком страницу за страницей. Он не спешил с выводами. Наука требует доказательств и сомнений. Он детально описывал виденные в Скандинавии отложения древних ледников и сопоставлял их с теми, которые наблюдаются в более южных районах.

Днём в протопленном каземате было жарко, душно. Ночью по полу шёл поток холодного воздуха. Становились влажными стены, простыни, тонкое одеяло, борода. Начиналась «зубная боль» в суставах – сказывался ревматизм, нажитый в путешествиях по Сибири.

Кропоткин не терял самообладания. Непрерывно работал. Закончил первый том и передал брату. (Они обменивались крохотными записочками, обсуждая возможности побега.) Второй том продвигался медленнее.

Здоровье Петра продолжало ухудшаться. Превозмогая болезни и усталость, он продолжал работать. Появились признаки цинги, постоянно болел желудок. Сказывался и напряжённый умственный труд – при плохом освещении, в духоте и сырости.

Из остальных заключённых, вовсе лишённых работы, некоторые умерли в крепости, а несколько человек сошли с ума. Наука помогла ему выжить в тяжелейших условиях. Словно силой мысли узник разрушал каменные стены, преодолевая пространство и время.

* * *

Кропоткин писал научный труд увлечённо, яростно, как будто пробивая путь на свободу. Такой энтузиазм понятен. Ему открылась неведомая научная область. Он осваивал её как теоретик-первопроходец. Свою работу назвал «Исследования о ледниковом периоде». Созданная в каземате, она увидела свет в 1876 году. Он обосновал в ней ледниковую теорию – одну из важнейших в науках о Земле.

Нередко встречаются учёные, чрезмерно увлечённые собственными гипотезами. Пётр Кропоткин был не из их числа. Как анархист он отвергал посягательства на свободу человека. Как учёный – придерживался строгих научных правил, ограничивающих свободу исследователя. Например, обращал особое внимание на факты, которые на первый взгляд противоречили его теории.

Так, на острове Большой Тютерс в Финском заливе он видел у берега нагромождение внушительных глыб. Некоторые из них лежали на тростнике. Они были выброшены на берег недавно. По словам местных жителей, временами эти глыбы надвигаются на сушу под напором волн или плавучих льдов. Кропоткин согласился с таким объяснением. Да, подобные процессы происходят, однако они не объясняют множества других фактов.

Но как могли ледники заходить на многие сотни километров к югу от Скандинавии? Фантастика! Этого и вообразить невозможно. Лёд, как известно, твёрдое кристаллическое тело. Может ли он течь, словно жидкость или вязкое вещество?

Привычные для нас небольшие куски льда или даже глыбы подобны хрупким камням. А что будет, если накопятся целые холмы, горы льда?

Кропоткин обратился к трудам физиков, изучавших свойства льда. В лабораторных опытах образцы при определённом давлении трескались и рассыпались. Выходило, что в скоплениях льда толщиной 200–300 метров нижние слои будут раздавлены под тяжестью верхних.

Но ведь на Земле существуют ледники толщиной более километра. Неужели в лаборатории лёд ведёт себя не так, как в природе?

Кропоткин понял: всё дело в условиях опыта. Когда учёные быстро загружали лёд гирями, он вёл себя как хрупкое тело. Но под постоянной нагрузкой он способен течь, хотя и медленно.

* * *

Географы не сразу догадались о движении горных ледников. А местные жители давно знали: ледники то наступают, то сокращаются в размерах, подобно чудовищным драконам.

Однажды швейцарский исследователь Альп Бенедикт Соссюр уронил в ледниковую трещину походную лестницу. А через 44 года он обнаружил обломки своей лестницы у самого края ледника. Соссюр подсчитал, на сколько километров переместилась лестница за это время, и определил среднюю скорость течения ледника: 115 метров в год.

В августе 1820 года при подъёме на Монблан три альпиниста были сброшены снежной лавиной в глубокую ледниковую трещину. Тела их не нашли. Через двадцать лет после катастрофы гляциолог (исследователь ледников) Фарбс рассчитал, что тела погибших будут перенесены к краю ледника ещё через двадцать лет. Это научное предсказание сбылось в 1863 году.

Горные ледники подобны медленно текущим рекам. Есть у них быстрины и ледопады; несут они с собой массу твёрдого материала, порой крупные глыбы. По пути прорезают себе ложа в горных долинах, придавая им форму корыта.

Всё это было более или менее изучено в середине XIX века. Некоторые учёные даже высказали смелое предположение, что ледники покрывали огромные пространства в Северном полушарии. Но их выводы не были убедительно обоснованы и не пользовались популярностью.

* * *

В тюрьме Кропоткину было разрешено читать научные издания. Для обоснования ледниковой теории он освоил обширную литературу – помогло знание нескольких языков (английского, французского, немецкого, итальянского). Он быстро научился читать по-шведски и по-норвежски. Кроме того, прекрасно ориентировался в физико-математических науках. Это позволило ему, в частности, сделать важный вывод о свойствах льда:

«Нет никакого сомнения, что признание геологами полной пластичности льда со всеми её последствиями не только облегчит в высшей степени дальнейшее изучение ледникового периода, но составляет даже такой шаг, без которого это изучение не может стать на твёрдую научную почву».

Смелое воображение и надёжные знания позволили ему создать завершённую, убедительную и неожиданную даже для специалистов ледниковую теорию. Он доказал, что мощные толщи льда способны растекаться по равнине, преодолевать холмы и возвышенности, выпахивать глубокие пологие низины.

* * *

Парадокс Петра Кропоткина: свобода научной мысли – в глухом каземате.

Петропавловскую крепость называли «русской Бастилией». Никому из её узников (Рылееву, Шевченко, Достоевскому, Бакунину и многим другим) не удалось совершить побег. Кропоткин решил нарушить эту традицию.

Он обдумывал все возможности. А пока – читал, продолжал научное исследование, вышагивал по камере бесконечные вёрсты, делал физические упражнения…

Однажды в его камеру неожиданно вошёл брат Александра II великий князь Николай Николаевич в сопровождении адъютанта.

– Здравствуй, Кропоткин, – сказал он благодушно (они были знакомы). И продолжил: – Как это возможно, чтобы ты, камер-паж, бывший фельдфебель, мог быть замешан в таких делах и сидишь теперь в этом ужасном каземате?

– У каждого свои убеждения, – ответил узник.

– Убеждения? Так твоё убеждение, что нужно заводить революцию?

Что было отвечать Петру? Сказать «да»? Тогда он, отказавшийся давать показания жандармам, «признался во всем» брату царя. Ответить «нет» – солгать. Не зная, что сказать, он молчал.

– Вот видишь! Самому тебе стыдно теперь…

Замечание разозлило Петра Алексеевича. Он ответил резко:

– Я дал свои показания судебному следователю на допросах. Мне нечего добавлять.

– Да ты пойми, Кропоткин, – сказал Николай Николаевич самым благодушным тоном, – я говорю с тобой не как судебный следователь, а совсем как частный человек. Совсем как частный человек, – повторил он, понизив голос.

Мысли вихрились в голове узника. Сыграть роль маркиза Позы? Передать царю через его брата свои мысли о разорении России, обнищании крестьян, произволе властей, неминуемом голоде? Сказать, что их организация хотела помочь выйти крестьянам из отчаянного положения, придать им бодрости? Попытаться таким образом повлиять на Александра II?

Наконец, он сказал самому себе: «Никогда! Это безумие. Они всё это знают. Они – враги народа, и такими речами их не переделаешь». И ответил:

– Для меня брат царя всегда остается официальным лицом. Я не могу считать вас частным человеком.

Николай Николаевич стал задавать узнику другие вопросы:

– Не в Сибири ли от декабристов ты набрался таких взглядов?

– Нет. Я знал только одного декабриста и с тем никогда не вёл серьезных разговоров.

– Так ты набрался их в Петербурге?

– Я всегда был такой.

– Как! Даже в корпусе? – ужаснулся великий князь.

– В корпусе я был мальчиком. То, что смутно в юности, выясняется потом, когда человек мужает.

Судя по тону великого князя, он пытался выведать у Кропоткина сведения о тайной организации. Пётр представил себе, как Николай Николаевич говорит брату-царю: «Все эти прокуроры и жандармы – дураки. Кропоткин им ничего не отвечал, но я поговорил с ним десять минут, и он мне всё рассказал».

Возмущение Петра Алексеевича росло. Великий князь продолжал увещевать:

– Как ты мог иметь что-нибудь общее со всеми этими людьми, с мужиками и разночинцами?

– Я вам сказал уже, что дал свои показания судебному следователю.

Великий князь резко повернулся на каблуках и вышел.

* * *

Прошло два года. Не было убедительных доказательств активной революционной деятельности Петра Кропоткина. Суд над ним постоянно откладывался. Власти предпочитали сгноить мятежного князя в каземате.

Здоровье его пошатнулось. Одолевал ревматизм. Передвигался он уже с трудом. «Не дожить тебе, сердешному, до осени», – вздохнул сопровождавший его солдат-конвоир.

Его перевели в тюремный госпиталь, находившийся на окраине Петербурга. Здесь у широкого (хотя и зарешеченного) окна он стал поправляться. Вновь принялся за научный труд; начал второй том.

В тюремном госпитале он находился под особой охраной. Возле его камеры неотлучно стоял часовой.

* * *

Его друзья на воле тайно обменивались с узником зашифрованными записками. Наиболее реальный план придумал он сам. Было решено действовать по его схеме.

В спасении Кропоткина принимали участие немало отважных молодых людей. Среди них был будущий выдающийся кристаллограф Евграф Фёдоров. Рискуя собственной свободой ради освобождения товарища по революционной борьбе, многие из них не были даже знакомы с Петром Алексеевичем.

Наступил назначенный день – 29 июня, святых Петра и Павла. Бежать предполагалось во время прогулки в тюремном дворе. Условным сигналом должен был служить красный воздушный шарик, выпущенный за забором.

Сорвалась операция из-за пустяка: в этот день у торговцев возле Гостиного Двора разобрали – редчайший случай! – все красные шары. Сигнала так и не последовало.

На следующий день в тюрьму пришла родственница Кропоткина и просила передать ему часы. Уходя, она крикнула в окно:

– Вы часы-то проверьте!

Он вскрыл крышку часов. Под ней обнаружил крохотную записку, где излагался новый план побега.

Наступил этот день. Домик напротив тюрьмы сняли его друзья. На улице расставили наблюдателей. В четыре часа конвоир вывел Кропоткина на прогулку во двор. Вскоре из окна домика послышались звуки скрипки. Это означало: путь свободен!

До ворот было далековато. Кропоткин решил подойти к ним ближе. Внезапно музыка прервалась. Что случилось? Оказывается, во двор стали въезжать возы с дровами.

Но вот скрипка взвилась лихой мазуркой. Медлить было нельзя. Мигом скинул тюремный балахон (специально упражнялся в камере). Бросился к раскрытым воротам.

– Лови его! – закричали возчики-крестьяне, торопясь ему наперерез. Конвоир на бегу пытался достать заключённого штыком, тыча вперёд ружьё. Князь из последних сил удерживал расстояние. Выскочил за ворота.

Невдалеке стояла пролётка. Там сидел незнакомый штатский в военной фуражке. Кто это? Почему он упорно смотрит в сторону?

Часовой, стоящий на посту в будке у ворот, не обратил внимания на беглеца. Ему было не до этого. Один из друзей Кропоткина затеял с часовым увлекательный учёный разговор о мелких насекомых-паразитах, которые под микроскопом выглядят как чудовища.

Кропоткин подбежал к пролётке. Сидящий в ней человек был похож на доктора Ореста Веймара. Он оглянулся, крикнул: «Скорей, скорей!» – и махнул револьвером. Да, Веймар!

Сзади вопли: «Лови! Держи!» Кропоткин вскочил в пролётку.

«Гони!» – крикнул Веймар кучеру. Великолепный призовой рысак Варвар рванул галопом. Веймар помог Кропоткину надеть пальто и цилиндр.

Лошадь перешла на крупную рысь. Погони не было. Выехали на Невский проспект, свернули в боковую улицу, остановились у подъезда.

В квартире Кропоткин подстриг бороду, переоделся. Они вместе с Веймаром, выйдя из дома, взяли закрытую извозчичью карету.

Вечер был тихий и светлый. Покатили на острова, где публика гуляла, любуясь золотым закатом. Накатавшись вдоволь, задумались о том, где найти надёжное убежище. Решили поехать в модный ресторан Донона. Сняли отдельный кабинет и просидели до ночи.

У знакомых и родных Петра Кропоткина прошли обыски. Были подняты на ноги все петербургские сыщики. Сотни экземпляров его фотографий были распространены среди полицейских и дворников.

Царь приказал разыскать князя Кропоткина во что бы то ни стало. А тот укрывался на дачах в окрестностях столицы. Затем переселился в деревню. По чужому паспорту проехал Финляндию. Из отдалённого порта на небольшой шхуне переправился в Швецию. Оттуда на пароходе под британским флагом отплыл в Англию.

Северное море бушевало. Кропоткин сидел у бушприта. Тяжёлые волны наваливались на корабль и, вспоротые форштевнем, обдавали Петра брызгами и пеной. Холодно, пасмурно, сыро… И – кипение волн, порывы ветра, беспечная удаль стихий. Свобода!

Глава V. Наперекор судьбе

1

В конце октября резко похолодало. Сергею можно было вернуться в Париж. Однако события в России разворачивались бурно и непредсказуемо. Да и не хотелось ему покидать эту страну.

Родившись во Франции, он считал своей настоящей родиной Россию. Возможно, сказывалось влияние русской литературы, с которой он познакомился и сроднился с детских лет под влиянием отца. Мать обожала Тургенева, хотя и находила его роман «Отцы и дети» грубоватым.

Не имея лишних денег, Сергей приобрёл тёплые вещи на барахолке у Сухаревки. Одежду выбрал достаточно приличную, хотя и несколько экстравагантную у благообразной старушки, судя по виду, «из бывших». Почти новая коричневая куртка на меху и утеплённый картуз наводили на мысль об осенней охоте какого-то помещика из небогатых.

Корреспонденции после 25 октября он посылал почти ежедневно. Сначала упомянул, что мятежные солдаты и матросы взяли штурмом Зимний царский дворец, разграбили его и арестовали Временное правительство. Добавил, что, по всей вероятности, как полагают осведомлённые лица, новая власть долго не продержится, ибо хаос в стране только усугубляется. Привёл обращение, опубликованное в столице загодя и с обилием заглавных букв:

«К Гражданам России.

Временное Правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов Военно-Революционного Комитета, стоящего во главе Петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского Правительства – это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-Революционный Комитет при Петроградском

Совете Рабочих и Солдатских Депутатов

25 октября 1917 г. 10 ч. утра».

Мятежники, как бывает в таких случаях, не сомневались в успехе своего предприятия. Время покажет, насколько оправдан их оптимизм. Петроград – не Россия. Даже в Москве, судя по всему, власть находилась в руках сторонников Временного правительства.

На улицах началась стрельба. Там и сям возникали баррикады. Группы солдат с пулемётами обстреливали дома или таких же солдат. Со стороны невозможно было понять, кто из них за большевиков, эсеров и анархистов, а кто за Временное правительство, которое, если верить обращению Военно-революционного комитета, уже свергли.

Свои сомнения он постарался передать в статье.

Хаос или казарма?

Россия – страна крайностей не только климатических, но и социальных. Было самодержавие, закостенелая феодальная система, не изменившаяся по своему существу даже после отмены императором Александром II крепостного права.

Нам казалось, что падение царизма, к чему так стремились демократические страны Запада, станет победой, как некогда во Франции, третьего сословия. Отчасти так и получилось с установлением Временного правительства. Но и тут Россия сошла со стандартного эволюционного пути революции (извините за парадоксальную формулировку; её я услышал от одного из местных комментаторов). Возникли Советы рабочих, крестьянских, солдатских и матросских депутатов.

Может показаться, что двоевластие предвидено гербом России, в центре которого двуглавый орёл. Однако получилась не двуединая власть, а две власти порознь. В обстановке хаоса и распрей в России происходит нечто подобное борьбе за власть.

Я говорю «нечто подобное», имея в виду, что ни Временное правительство, ни Советы сознательно и активно не борются за власть. Они стараются каждый по-своему хозяйничать в стране, и главным образом в армии. В такой ситуации Франция и Англия обязаны поддерживать Временное правительство. Это очевидно. Кто верховодит в Советах? Рабочих в России сравнительно мало. Крестьян абсолютное большинство, но они разобщены. Следовательно, Советы выражают интересы солдат. А они в своём большинстве не желают воевать.

Какую власть можно установить с помощью солдатских штыков? Власть казармы. Только она способна преодолеть хаос. Вопреки радужным надеждам, революционный переворот в России, переходящий в гражданскую войну, увеличивает хаос. Торжествуют грубые низменные инстинкты вооружённой толпы.

Новое революционное правительство обещает тоже быть временным, хотя так себя не называет. Большевики грубо вырвали власть из рук буржуазного правительства. Из Петрограда в Москву перекочевали строки, которые приписывают художнику и поэту Владимиру Маяковскому:

Ешь ананасы и рябчиков жуй,

День твой последний приходит, буржуй.

Казалось, приходят последние дни буржуазной культуре или даже культуре вообще. Хотя сообщения последних дней несколько обнадёживают. Пишут, что многие ценности удалось вернуть или они были возвращены добровольно. Народный комиссар по просвещению Анатолий Луначарский обнародовал распоряжение о превращении Зимнего дворца в государственный музей наравне с Эрмитажем. Судя по статье, опубликованной в «Русских ведомостях», стены Зимнего дворца благополучно выдержали град пуль и удары орудийных снарядов, а со стороны набережной и Адмиралтейства повреждений практически нет вовсе.

Смогут ли большевики удержать власть сколько-нибудь длительный срок? Вот в чём вопрос. Опора на вооружённые массы более надёжна, чем на верхние социальные слои общества. Но если возобладают тёмные инстинкты толпы, обретшей свободу, это может привести к полному крушению России как государства.

В Москве события разворачиваются не так, как в Петрограде. Бои затянулись. Восставшие не смогли первым приступом захватить Кремль и начали его обстреливать из орудий. Эта варварская акция возмутила до глубины души даже большевистского наркома Луначарского. Он подал заявление об отставке. Возможно, назревает серьёзный кризис в правительстве, возглавляемом Владимиром Ульяновым-Лениным».

2

Сергей решил осмотреть Кремль, взятый штурмом. По пути ему встречались баррикады; фасады некоторых домов были покрыты оспинами от пуль, преимущественно возле окон.

Куранты Спасской башни были разворочены. Никольские ворота сильно разрушены с левой стороны, но сама башня осталась стоять. Из внутренних зданий, насколько можно было оценить, отбит угол Чудова монастыря. Возле него собрались молящиеся с несколькими попами.

Сергей перекрестился трижды, постоял недолго и услышал, как немолодой дородный и благовидный священник негромко пробасил: «Помолимся, братие и сестры, за скорейшее изгнание антихриста с земли Русской».

У Большого Кремлевского дворца стояла охрана. Сергей спросил, кто тут начальник. Солдат кивнул в сторону коренастого человека в офицерском кителе и фуражке, но без погон и кокарды. Сергей представился и спросил, как прошёл штурм Кремля, много ли ценностей пропало, каковы повреждения во внутренних помещениях.

– Вы, товарищ Серж, – сказал начальник с лёгким прибалтийским акцентом, – слишком поверили злобным слухам наших врагов.

– Некоторые известные художники, а отнюдь не политики, высказывают серьёзные опасения по поводу происходящих беспорядков, – возразил Сергей. – Например, художник Добужинский. Их можно понять.

– Мы пришли установить революционный порядок. Обратите внимание, что было сделано в Петрограде. Временное правительство превратило Зимний дворец в свою резиденцию и казарму. Советская власть объявила Зимний дворец народным музеем. Она его охраняет. То же сделано в Кремле. Знаете, что сказал большевик Берзин, когда его освободили из плена у юнкеров? Он сказал: «Помогите нести охрану Кремля. У вас много людей, возьмите этот район под охрану». Вот что сказал большевик Берзин, избитый юнкерами. Так и напишите в свою французскую газету. А то Европа называет нас варварами, грабителями. Это неправда. Мы установили порядок в Петрограде и Москве. Мы установим порядок во всей России.

В следующей статье Сергею пришлось уточнять своё предыдущее сообщение. Луначарский отозвал свою просьбу об отставке. Он опубликовал обращение, как было сказано, к рабочим, крестьянам, солдатам, матросам и всем гражданам России, призывая сохранять культурные богатства страны.

Был обнародован Манифест Московского военно-революционного комитета: «В Москве отныне утверждается народная власть – власть Советов рабочих и солдатских депутатов». Интересное было обращение: «Товарищи и граждане!»

Среди граждан появилось название для утвержденного новой властью порядка: «Совдепия».

В газете «Известия Московского военно-революционного комитета» сообщалось: «Кремль в целом, как исторический памятник, сохранился. Ни одно здание, имеющее архитектурную ценность, не разрушено».

Новая власть вела себя так, словно утвердилась всерьёз и надолго. А ведь были слухи, что она санкционирует уничтожение всего наследия «проклятого прошлого» как антинародной буржуазной культуры и начнёт насаждать какое-то новое пролетарское искусство. К счастью, пока ещё ничего подобного не произошло.

9 ноября у Кремлевской стены состоялись торжественные похороны, как было сказано, героев Октября. Могилы украсили венками и траурными флагами. Шествие было многолюдным и на удивление организованным. Ожидались эксцессы, выступления оппозиции, но они не произошли. Неужели новую власть действительно поддерживает народ?

С некоторым опозданием в московских газетах появились отклики на смерть Огюста Родена. Оказывается, ни в Москве, ни в Петрограде нет ни одной скульптуры этого мастера, если не считать гипсовую копию «Бронзового века» в Эрмитаже. Но, как писало «Русское слово», только после Родена могло проявить себя творчество А. Голубкиной и С. Конёнкова…

Подобные сообщения воспринимались Сергеем как откровения. Что же получается? Даже такая невиданная доселе революция (говорят, что она вскоре станет мировой!) подобна шторму, вздымающему страшные волны на поверхности моря. Но она неспособна воздействовать всерьёз на всю толщу воды. Там по-прежнему идут какие-то свои потаённые течения.

Не так ли происходит в общественной жизни? Государственная политика, экономика, международные отношения демонстрируют лишь видимую, наиболее очевидную поверхностную картину. Они, безусловно, важны. Но самое главное остаётся невидимым и неведомым. Что это? Какие силы являются определяющими? На этот вопрос Сергей не находил ответа.

Некоторое прояснение возникло после того, как он представил общество в виде гигантского организма. Нечто подобное образу Левиафана, библейского чудовища, изображенного на фронтисписе книги Томаса Гоббса «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского», переизданной во Франции.

Эта идея давно уже стала популярной. В Париже ему запомнилась книга Р. Вормса «Общественный организм». Сергей, не вдаваясь в детали, сделал простой вывод: «Общество состоит из людей, подобных мне; значит, у меня с ним есть много общего. Следовательно, у общества-Левиафана есть и физиологические, и духовные потребности».

Но что означает интеллект и ум Левиафана? У него же нет одной головы и одного тела. Каждый человек сам по себе. Люди разобщены физически. Они отчасти объединяются единым государством, территорией проживания. Но только – отчасти. В реальности они находятся в разных социальных слоях, у них разные взгляды, знания, верования, идеалы…

Наглядный образ Левиафана рассыпался на части. От него оставалась только механическая система законов, рычагов и колёс управления, министерств и ведомств. Но разве революция – это только перестройка государственной машины? Нет, это и духовное преображение общественного сознания… А что такое «общественное сознание»? Есть ли у него подсознание?..

Мысль Сергея упиралась тупик. Впрочем, он не задумывался надолго. И знаний недоставало, и не было условий для подобных размышлений. Сказывались «презренные» материальные условия.

В доме, где он снимал квартиру, часто выключали электричество (как, впрочем, по всей улице или даже во всём районе). Печь топили редко и недолго из-за нехватки дров. Приходилось проводить как можно больше времени в разных тёплых помещениях, а корреспонденции писать в кафе и недорогих ресторанах.

По утрам он по-прежнему частенько сиживал в кондитерской, где ассортимент уменьшился, чай стал жиже, но было уютно и пахло свежими булками.

Иногда заходила Манюша и задерживалась у прилавка. Он знал, что она замечает его; она знала, что он смотрит на неё. Это было всё, что они могли себе позволить. Он понимал, что здесь, где все знают Маню, им нельзя встречаться ни на улице, ни у него в квартире. Но и от такого мимолётного общения на душе становилось тепло и радостно, хотя радость эта была с горьким привкусом грусти.

За последние два месяца Сергей и Полина встречались лишь несколько раз. Он сослался на обилие работы. Из Парижа телеграфировали, что ждут более частых корреспонденций: во Франции огромный интерес к событиям в революционной России. А Полине приходилось почти неотлучно находиться при детях гувернанткой, обучая их, помимо всего прочего, французскому языку. Отпускали её только в случае прихода Варвары Фёдоровны, да и то лишь на несколько часов.

В газетах так называемого буржуазного направления постоянно писали о гибели русской культуры и последних днях великой России.

Какой-то журналист и художник Фома Райлян (похоже на псевдоним) разразился неистовыми стенаниями с оттенком литературщины: «Страшная боль щемит сердце, хочется в слезах, в рыданиях излить великое горе! До сих пор все мы, всё культурное человечество, цели страданий на белом свете, цели всех жертв на земле объединяли одной и единственною целью – служением единому и неизменному идеалу – красоте… И вдруг налетает смерч, и всё то, что составляло нашу жизнь, что считалось нашей культурой… всё это рушится, и под нами и среди нас гремит Вельзевулова колесница!..»

Но странным образом Россия ещё существовала, и культурная жизнь в ней, судя по ситуации в Москве, налаживалась. Буржуазные критики твердили о наступлении анархии. Если так, то анархия получалась какая-то особенная: без разгула низменных инстинктов, бесчинства толп и торжества хаоса. Словно народ, захвативший власть, стихийно стремился к порядку. Словно свобода пробуждала у людей осознание личной ответственности и общего единения.

Возможно, такую анархию имеет в виду Пётр Кропоткин?

Сергей стал покупать и основательно штудировать теоретические труды Кропоткина. Личность этого человека стала вроде бы проясняться.

3

Осенний московский бульвар, усыпанный влажными прелыми листьями, а то и мусором. Пряный, чуть горьковатый запах.

Прохожие редки. Порой сохраняя подобие строя, но вразнобой, проходят группы вооружённых солдат и рабочей милиции.

Сергей и Полина медленно шли в сторону Пречистенки. Впереди слева тускло отливал золотом купол храма Христа Спасителя. Справа – груда ящиков, бочек, скамеек, досок, столов, кирпичей, лестниц и ещё чего-то – развалины баррикады. Здесь же копошится шустрый старичок. Собака вылизывает что-то на мостовой.

Казалось бы, редкие встречи – долгие разговоры. Но оба они за это время успели отвыкнуть друг от друга. У него опредлённо проявился комплекс вины перед ней, хотя никаких обязательств друг другу они не давали и были, что называется, добрыми друзьями.

– До этого времени, – говорил Сергей, – я был уверен, что в общих чертах Россия повторяет Великую французскую революцию. Но теперь, если власть действительно захватят большевики, эсеры, анархисты, начнётся нечто небывалое…

Он чувствовал себя с Полиной скованно, словно изменил ей, а потому то и дело переводил разговор на политические темы. Она отмалчивалась или отвечала кратко, как будто думала о чём-то другом.

– По-моему, – продолжал он, – это безумие – взять власть над нынешней Россией. Государства как такового нет. Разброд и разруха. Промышленность в упадке, армия развалилась, солдаты разбрелись кто куда. И вдруг нашлись люди, пожелавшие взять на себя руководство, а значит, ответственность за эту полуразложившуюся страну. Я не могу этого понять. Или это отчаянные патриоты, или полные идиоты. Возможно, конечно, они просто авантюристы… Но у них ведь своя программа, свой вождь Ленин… Или он обуян жаждой власти? Не знаю… А что думаете вы, Полина?

– Я? Я ничего такого не думаю, извините.

Сергей обратился к старику, старательно пересматривающему остатки баррикады:

– Вы что-то здесь потеряли?

– Я? Ни в коем разе. И хотел бы, да мне и терять-то нечего… Спасибо всем этим большевикам и анархистам.

– Простите, вы, следовательно, сторонник Временного правительства?

– Оно само себя так назвало. Выходит, время-то его и вышло. Такая получается диалектика.

– Вы не чужды философии, – сказала Полина.

– Никак нет-с, не Сократ и не Диоген. Я, как говорится, из книжников и фарисеев… У меня тут книжная лавчонка была… Вот и почитывал кое-что для развития ума… Я ведь при царе социалистическую литературу торговал. Ей-богу. Ходко шла. Даже Марксов «Капитал». Правда, с третьим томом оплошка вышла. Великоват. Кирпич-с. На его «Капитале» мой капитал оскудел. После Февральской-то революции про социализм читать книги всем расхотелось. На газеты перешли. Недовольных стало много. Тут я, обалдуй, выставил про царей, романы исторические, про Столыпина. И что? Пошло-поехало, снова заинтересовались… Да как раз бомбу мне тут и подбросили в лавчонку-то. С революционным, значит, приветом.

– А что вы здесь делаете? – спросил Сергей.

– Я-то? Не поверите, сударь, вон там, на баррикаде за Сивцевым Вражком, часы золотые нашёл, ей-богу. Революция отымет, революция и одарит. Судьба-с!.. У вас, извините, найдется закурить?.. Премного благодарен… Вы составляете прекрасную пару. Желаю вам вдвоём пережить эту катаклизму.

Полина засмеялась и взяла Сергея под руку:

– Смешной старик. Он принял нас за супругов.

– Мне кажется, что мы знакомы уже много лет, – произнес он невпопад какую-то чужую, словно вычитанную фразу, совсем не то, что хотел сказать. – А где Александр? Что-то я давно его не видел.

– Он вернулся в Петроград ещё до октябрьских событий.

– А у вас какие планы?

– Мы пока остаёмся здесь. Нам просто некуда деться. Безуспешно пытаемся навести справки об отце. Ехать наугад опасаемся. Да и в средствах мы стеснены. В тех краях бесчинствуют бандиты. На железной дороге, как говорят знающие люди, хаос: толпы беженцев, мешочников и дезертиров. Поезда забиты до отказа. Но в любом случае придётся весной ехать в Екатеринославль.

– Думаете, к весне большевики наведут порядок?

– Хотелось бы надеяться, что их вскоре свергнут.

– Должен признаться, что я всё меньше верю в будущее России. Она затрещала по всем швам. Разваливается на части. Я согласен с теми, кто предрекает жестокую гражданскую войну. И тогда на страну набросятся со всех сторон, как хищники на лёгкую добычу, немцы, поляки, англичане, французы, румыны, турки, японцы, американцы. Каждый пожелает отхватить для себя лакомый кусок от шестой части суши…

Не дождавшись никакой реплики от Полины, он продолжил, как бы возражая сам себе:

– Да, конечно, после Великой французской революции произошла консолидация сил во Франции. На волне народного энтузиазма поднялся Наполеон. Окрепла держава, империя возродилась… Вот и в России появились кандидаты в Наполеоны: Корнилов, Краснов, кто там ещё… Но военная диктатура не удалась. О возрождении монархии глупо даже мечтать. От неё даже царь и его брат отреклись. Власть узурпировала одна из многих партий – не самая крупная и не самая популярная. Против неё почти все остальные партии. Разве они смирятся с такой диктатурой?.. Предположим, будет Учредительное собрание. Что оно может решить? Большевики, судя по всему, добровольно власть не отдадут. Значит, гражданская война неизбежна… Скажите, Полина, а вы с маман не собираетесь вернуться в Париж?

– Нас там никто не ждёт… Наши родственники в Екатеринославле не отвечают на письма и телеграммы. Возможно, переехали. Нам придётся туда поехать. А вам, по-видимому, пора возвращаться домой.

– Я не спешу… Вы знаете, там, на Пречистенке, в переулке, была усадьба князей Кропоткиных.

– Мы туда направляемся?

– Нет, это я так… Я ведь о Петре Алексеевиче Кропоткине книгу хочу написать. Кое-какие наброски уже есть. Сначала задумал авантюрную повесть. Конечно, документально, без нарочитых фантазий. А теперь я в некоторой растерянности. Настоящим авантюристом и бунтарём настоящим был Бакунин. Пётр Алексеевич на него совсем не похож. И что у него означает анархия, мне сейчас не совсем ясно.

– А раньше как вы её понимали? – спросила она только потому, что эта тема, судя по всему, его увлекала. Хорошо вот так идти рядом… Впрочем, порой молчание становилось неловким. Так бывает, когда двое могли сказать друг другу нечто особенное, личное, тайное, но не смеют в этом признаться даже самим себе.

– Понимал примерно так же, как все, – ответил он. – Безвластие, беспорядок. Преступная толпа, как писал какой-то французский психолог. Нарушение общественных связей. Разрушение государственного аппарата… Что ещё?.. Коротко сказать, преобладание хаоса над общественным порядком.

– Но разве это не так?

– Отчасти, быть может, и так. Но есть что-то другое. Иначе почему бы такой незаурядный человек, Пётр Алексеевич, он ведь не только князь, но и учёный довольно известный, стал анархистом?

– Мне кажется, бывает мода на идеи, – подумав, сказала Полина. – Обычных недалёких людей увлекает мода на одежду, шляпки, трости, зонтики, украшения, кареты и всё такое прочее. На материальные предметы. А умным людям интересно совсем другое. Их захватывают всякие идеи. Вот и мода у них своя, на какие-нибудь теории, философии.

– Вы необычайно правы, Полина, – горячо подхватил Сергей. – Просто замечательно сказали. Я не знаю, прочёл у кого-то или сам придумал, но людей, по-моему, можно разделить на материальных и духовных. Первые озабочены материальными интересами, а вторые – духовными, интеллектуальными…

Он вдруг замолчал и смутился. Вспомнил о своём страстном увлечении телесной близостью с Манюшей. Ведь он с ней почти не разговаривал. Общались, сливаясь телами, издавая бессвязные звуки, междометия, стоны. Он стремился проникнуть всё глубже и глубже в неё с каким-то остервенением, стиснув зубы, заставляя её принимать разные позы, желая обладать всем вожделенным телом… какое-то людоедское чувство.

Почему не было у них другого общения? Да, она не блещет образованием, но обладает природным умом. Возможно, у неё пробудился бы интерес к философии, науке. А он предпочитал использовать её как средство для удовлетворения своей страсти, похоти. Она не возражала. Даже была рада. Ну а что ей оставалось делать? Всё зависело от него. А ему до неё как человека одухотворённого не было никакого дела…

Всё это промелькнуло у него в голове за мгновения. Это были не столько продуманные и словесно оформленные суждения, сколько осознанные ощущения, осмысленные чувства.

– О чём вы задумались, если не секрет? – спросила Полина.

– Мне кажется, в каждом из нас есть человек материальный, телесный, а есть человек духовный. Иногда побеждает один, иногда другой. Вопрос лишь в том, за кем окажется окончательная победа.

Он вновь замолчал. Вдруг припомнил ночные сцены с Егором Кузьмичом (которого так и не увидел) и обнажённой Маней. Тот старик любовался ею, восторгался красотой её форм. Выходит, безликий Кузьмич относился к ней более душевно, можно сказать эстетичней, чем он, образованный интеллигент. И тут же промелькнула гаденькая мыслишка: «Красотой-то он любовался, а всё равно в конце концов подрочить захотел. Эстет от бессилия плоти…»

Но разве человек должен быть либо ангелом, либо дьяволом? Разве низменные животные инстинкты постыдны? Они естественны!

Томление плоти, страсть к женщине, удовлетворение половой жажды сами по себе не дурны и не хороши. Они определены природой. Вопрос лишь в том, какое место они занимают в жизни человека. Не готов ли он ради личной прихоти и похоти обидеть, оскорбить, унизить другого человека, причинить ему боль, разрушить его жизнь…

4

По вечерам Сергей предпочитал проводить время в тех кафе, где на эстрадных площадках выступали преимущественно поэты и писатели. Неожиданно и нарядно было оформление нового «Кафе поэтов». Броские росписи Давида Бурлюка, Григория Якулова, Владислава Ходасевича, Владимира Татлина, Аристарха Лентулова чередовались со звучными строками Василия Каменского, Владимира Маяковского, Велемира Хлебникова.

В этом кафе иные поэты приветствовали революцию. Однажды вышел на сцену Каменский и, резко рубя слова, порой переходя на крик, читал свою поэму «Стенька Разин». Казалось, поэт сам готов примкнуть к разудалой вольнице:

Эй, сермяжники!

Беритесь за привычку —

Дорогих гостей встречать.

Эй, гуляй —

Сарынь на кичку!

Наворачивай сплеча.

Драли,

Жрали

Бары

Долго

Крепостную голытьбу.

А теперь —

Бунтует Волга

За сермяжную судьбу.

Григорий Якулов призвал воздвигнуть на Кузнецком Мосту Мировой вокзал искусства! Безумная мысль, под стать ситуации в стране. Оказывается, отсюда будут отправляться в города и страны экспрессы новых достижений художеств. Откуда? Из кафе «Питтореск», которое оформляли известные художники.

Заявление Якулова было оригинальным. Но плакат, который он написал к открытию кафе, напомнил Сергею парижские вывески по стилю и содержанию: рыжеволосая изящная девица с алыми губами, в шляпке с вуалеткой, в длинных перчатках. То ли актриса в драматической роли, то ли вариация на тему «Незнакомки» Александра Блока.

Сергей поймал себя на мысли, что он всё меньше пишет о революции, о смене власти, политических событиях и тем более о гибели русской культуры и крушении России. Во всяком случае, в крупнейшем, наряду с Питером, городе страны культурная жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало. Постоянные выставки картин разных направлений.

В Камерном театре премьера пьесы Лотара «Король-арлекин», Мейерхольд собирается ставить пьесу Клоделя «Обмен», и уже успешно прошла премьера пантомимы «Ящик с игрушками» на музыку Дебюсси. В бывшем оперном театре Зимина, переименованном в Театр Совета рабочих депутатов, премьера оперы «Евгений Онегин» Чайковского, а в Большом – знаменитой оперы Сен-Санса «Самсон и Далила». В Художественном театре репетируют пьесу Блока «Роза и Крест»…

Одни интеллигенты клянут Октябрьский переворот и власть большевиков, другие приветствуют молодой правящий класс и мировую революцию, третьи продолжают заниматься своей профессиональной работой.

Сергею это напоминало аналогию общества и организма. Люди рождаются и умирают, а общество остается жить. Так в нашем организме рождаются и отмирают отдельные клетки, а он сохраняется. Общество, подобно организму, порой испытывает тяжёлые кризисы – духовные и материальные или те и другие вместе. Подобные катастрофы удаётся пережить. Можно сменить имя и фамилию (так же как название государства), но от этого мало что меняется. Есть нечто основное, определяющее устойчивость индивидуального и общественного организма.

Что же это? Народ и культура. Именно так, судя по всему. Ведь остаются города и села, фабрики и заводы – всё то, что называют страной, с её природой естественной и искусственной, созданной людьми. Этого не в силах изменить, тем более сразу, никакая революция.

В России произошли перемены прежде всего политические. Их результаты скажутся, возможно, через несколько лет или даже десятилетий. Никакие лозунги, похожие на мистические заклинания, не совершат чуда. Не возникнет новый мир по одному лишь страстному желанию миллионов. Для этого требуется серьёзная, долгая, кропотливая творческая работа. Люди не могут, как библейский Бог, творить из ничего, единственно словом и волей своей.

Возможно, революция изменила русский народ. Пробудила в нём энтузиазм и надежду на лучшее будущее. Возможно, именно эта надежда определила победу и Февральского, и Октябрьского переворотов. А дальше? Разочарование Февралём породило Октябрь. Но и он не принёс, да и не мог принести ожидаемых благ. И что теперь?

Россия шагнула в Неведомое. Ясно, что это никак не похоже на земной рай. Да и откуда бы ему вдруг взяться?

А если это пропасть, в которую началось падение? При крушении «Титаника» тоже не все сразу поняли, что произошло. Играл оркестр… Вот и в России жизнь продолжается, играют оркестры, танцуют пары, работают рестораны и кафе, поэты декламируют стихи, работают моторы, но страна обречена. Пройдёт какой-то срок, и она неотвратимо уйдёт в небытие, поглощённая бездонным океаном истории…

Примерно так Сергей излагал своё видение ситуации в России. Он стал более осторожен и философичен, чем прежде. Ему стало казаться, что он пишет не столько для читателей, сколько для самого себя. Он посылал краткие сообщения, зарисовки с натуры, интервью, очерки. Но не мог ограничиться только изложением фактов и мнений. Ему хотелось понять происходящее, осмыслить то, что происходит с Россией и, возможно, распространится по всему миру.

Ясно, что в редакции его материалы подчистят, подрежут, подправят. Даже предполагал, какие будут купюры. Но предпочитал высказывать свои соображения по поводу происходящего. Не хотел быть заурядным поставщиком «горячих новостей» и газетных уток. За месяцы пребывания в революционной России он словно повзрослел и даже поумнел.

Оценивая эти свои изменения, он подумал: а если нечто подобное произошло и с народом России? Если революционное брожение только выглядит хаосом при взгляде изнутри? Но так нельзя охватить мыслью всё явление целиком, тем более в его развитии.

Быть может, происходит становление чего-то незримого, но чрезвычайно важного в том, что называют общественным сознанием, или в глубинах бессознательного?

Как бывает порой, ответ подсказала жизнь. Он шёл по Мясницкой и обратил внимание на лист сероватой бумаги, наклеенный на стену каменного забора. Бросилось в глаза слово «Декрет». Неужели очередной декрет новой власти? Подошел ближе:

Декрет

о заборной литературе, о росписи улиц,

о балконах с музыкой, о карнавале искусств

А ну-ко, робята-таланты,

Поэты,

Художники,

Музыканты,

Засучивайте кумачовые рукава!

Вчера учили нас Толстые да Канты, —

Сегодня звенит своя голова.

Давайте все пустые заборы,

Крыши, фасады, тротуары

Распишем во славу вольности,

Как мировые соборы

Творились под гениальные удары

Чудес от искусства. Молодости,

Расцветайте, была не была,

Во все весенние колокола.

Поэты!

Берите кисти, ну.

И афиши – листы со стихами,

По улицам с лестницей

Расклеивайте жизни истину, —

Будьте пред ней женихами —

Перед возвестницей.

Художники!

Великие Бурлюки,

Прибивайте к домам карнавально

Ярчайшие свои картины,

Тащите с плакатами тюки,

Расписывайте стены гениально,

И площади, и вывески, и витрины.

Музыканты!

Ходите с постаментами,

Раздавайте ноты-законы,

Влезайте с инструментами

Играть перед народом на балконы.

Требуется устроить жизнь —

Раздольницу,

Солнцевейную, ветрокудрую,

Чтобы на песню походила,

На творческую вольницу,

На песню артельную, мудрую.

Самое простое и ясное дело:

Рабочих дней шесть, и я

Предлагаю всем круто и смело

Устраивать карнавалы и шествия

По праздникам отдыха,

Воспевая Революцию духа

Вселенскую.

Василий Каменский

Сергея этот декрет привёл в восторг. Вот она, русская вольность, вселенский размах, Революция духа!

Впрочем, рядом с «Декретом» на облупленной штукатурке были глубоко, с нажимом выцарапаны два похабных слова, обозначающие мужской и женский половые органы. Без подписи.

5

В «Кафе поэтов» он дважды видел странного, похожего на Владимира Соловьёва, незнакомца, которого встречал в кондитерской. К нему подсаживались некоторые посетители. Пожалуй, пора бы познакомиться со столь занимательным экспонатом. Судя по всему, тип уникальный, в чём-то характерный именно для Москвы.

В отличие от Питера, она своим обликом, отражавшим почтенный возраст и стихийный рост с некоторой безалаберностью и анархией, должна была формировать особенный тип русского человека именно анархического склада. Вряд ли случайно здесь родился и воспитывался Пётр Кропоткин.

…Однажды морозным утром Сергей застал загадочную личность в кондитерской за стаканом жидкого, но горячего чая и с булочкой весьма непритязательного вида и, как было известно Сергею, такого же вкуса. По-видимому, и у незнакомца в квартире было холодно и он заходил сюда погреться.

Поздоровавшись и спросив позволения сесть за его столик, Сергей представился.

– Очень приятно, – ответил незнакомец, прихлёбывая чай. Взгляд у него был острый, с хитринкой или с иронией. Сергей спросил:

– Простите, с кем имею честь?

– Имеете честь познакомиться с неведомым гением.

«Шизофреник», – грустно и не без опаски констатировал Сергей. Он по опыту знал, что разговор с подобными субъектами может перейти в их неуправляемый монолог. Впрочем, судя по глазам, этот мужчина шутил и проверял реакцию собеседника на неожиданную реплику.

– Возможно, мы все неведомые гении, – отозвался Сергей. – Каждый со своей точки зрения.

– Вы правы, друг мой, – с некоторой торжественностью произнёс незнакомец. – Хотя и не во всём. Каждый человек рождается гением. Увы, почти все с годами превращаются в негениев. Сила среды и судьбы.

– Вы не признаёте евгенику? Мне кажется, учёные доказали врождённость гениальности.

– Учёные? Они доказывают то, во что верят. И верят в то, что доказывают. Спору нет, можно вывести породистых лошадей, коров, собак, свиней. Но не людей. Талант есть творение Бога и самого гения. Когда талант, как вам, конечно, известно, был мерой веса, скажем, серебра, его в таком сугубо материальном виде можно было унаследовать. Но есть по-русски «талан», что вам, пардон, вряд ли ведомо, пришло из Туретчины. Означает оное понятие удачу, счастье, добычу. Гений – это и есть талан!

Он произнёс это так, словно его только сейчас осенило. Возможно, так оно и было.

– Интересная мысль. Как-то об этом не задумывался… Но, пардон, я не знаю вашего имени-отчества.

– Сократ Платонович Стрелецкий.

– Шутить изволите?

– Увы, мой друг, сие – ирония судьбы, а не шутка гения. Славный прадед мой, франкмасон, по склонности своей к любомудрию, сыночка своего нарёк Сократом. Дед мой, почтеннейший, продолжил традицию и произвёл своего первенца в Платоны. Вышло куда ни шло: Платон Сократович, историческая преемственность. А затем произошла, увы, несуразица. Явившись на свет, не успел я проявить своих дарований, как получил имя Сократ. Тем самым отец мой почтил память отца своего. Но даже будучи профессором философии, не учёл он того, что Сократ был духовным отцом Платона, но не наоборот. Вот и стал я жертвой мистической силы имени. Как почитатель Платона, тяготея к философским диалогам, по обычаю Сократа, не пишу их, а осуществляю в устной форме.

– И как Сократ, вы готовы беседовать с первым встречным?

– Как видите, готов. Хотя вашу журналистскую братию интересуют вопросы текущие, утекающие, протекающие, как вода в решете. Бегство за настоящим обрекает на постоянное отставание. А меня одолевают вечные проблемы бытия…

В кондитерскую зашла Манюша. Обменявшись несколькими словами с продавцом и купив что-то, она вышла. Вскоре дверь вновь открылась, и появился мальчик лет пятнадцати. Он подошёл к столику и сказал, протянув Сергею сложенный конвертиком листок отрывного календаря:

– Молодому господину с усиками.

На нём округлым, старательным, почти детским почерком было выведено: «Сегодня как раньше».

Мальчик сказал:

– Просили узнать, да или нет…

Сергей смутился.

– Смелей, смелей, – подбодрил Сократ Платонович.

Дело было не в недостатке смелости. Образ Манюши, предвкушение свидания, возбуждение… И тут же угрызения совести, стыд за свою похоть, чувство вины перед Полиной… Тотчас возражение: никаких обязательств у него ни перед кем нет. Манюша предлагает встречу, и не обязательно сразу тащить её в постель… Замешательство длилось две-три секунды.

– Да, – ответил он твёрдо.

Мальчик выбежал на улицу.

– Браво! – сказал Сократ. – Молодой господин с усиками не откажет милой даме.

Сергей чувствовал, что краснеет.

– Не стесняйтесь, мой друг, дворик тихий и тёмный. А в омуте тихом, как известно…

Выходит, его ночные визиты не остались незамеченными. Возможно, Сократ Платонович обитает в двухэтажном домике с «марсандой», как говорила Манюша. И не его ли отец там был хозяином?

Словно угадав его мысли, собеседник сказал:

– Обратили внимание на двухэтажный особняк с мансардой и флигельком? Мой доходный домик. Увы, моё недвижимое и частично разрушаемое наследство могут национализировать. И стану я пролетарием умственного труда. Обитаю на втором этаже, справа, квартира пять. Милости просим, хотя с дровишками туговато, а потому холодновато. Ну, мне пора. Адью, мой друг с усиками.

Сергею тоже следовало поторопиться. Ему была назначена в одиннадцать встреча в Московском Совете. Он пребывал в задумчивости и тревоге. Не поторопился ли, сказав «да»? А что, если кто-нибудь из обитателей заветного дворика сообщил мужу Манюши о подозрительных ночных посещениях некоего молодца? Ревнивый муж, да ещё вернувшийся из тюрьмы, может заставить жену назначить свидание, а сам устроит засаду… Как быть?

Но «да» уже сказано. Отступать поздно.

6

Ночь была ясная, морозная. Луна обзавелась перламутровой окантовкой и, казалось, светила предательски ярко. Снежок, припорошивший город под Рождество, придавал дворику девственную свежесть.

Сергею казалось, что скрип снега под его ботинками разносится по всему двору. Он держался в тени соседнего дома. Заветное окошко с полузакрытыми ставнями источало розовый свет, бросая в палисад сиреневые блики. На Домниковке нетрезвый дуэт упорно и серьёзно тянул: «…Эх, выплывали расписные Стеньки Разина челны».

Сергей подошёл к калитке. Закрыта? Нет, поддалась. Ничего не поделаешь – вперёд!

Он был напряжён и не думал о любовных забавах. Две ступеньки крылечка. Приоткрытая ему навстречу дверь. Холодная рука Манюши. Тёмные сени. Слабо освещённая тёплая комната.

– Добрый вечер, Манюша, – сказал он и замер от ужаса. В боковом зеркале трюмо на него смотрело серьёзное скуластое мужское лицо. В тёмных провалах глазниц поблёскивали глаза. В руке был топор.

Дверь захлопнулась. Обернувшись, Сергей оказался лицом к лицу со страшным человеком. Ясно: муж Манюши.

Мужчина приложил палец к губам и громким шёпотом прошипел: «Ша! Не шуми!» Манюша стояла у стола спокойная и печальная. Если бы не топор… Сергей быстро смекнул, что при желании этот человек зарубил бы его сразу сзади.

– Да ты не боись, это я так, для острастки. – Он поставил топор в угол.

– Добрый вечер, – поздоровался Сергей, хотя ничего доброго этот вечер ему не предвещал.

– Ну и тебе того. Коли зашёл, так садись за стол. Куртку-то сыми.

Он был крепкий, коренастый, тёмно-русый, с широко расставленными тёмными глазами, сросшимися на переносице бровями. То ли цыган, то ли малоросс, то ли смесь какая-то.

– Да ты не трухай – чай, не в первый раз. Садись, гостем будешь… Иль ты тут за хозяина привык?

Сергей сел за стол.

– Ну-ка, жёнушка, принеси нам огурчиков.

Она взяла из буфета вилку и тарелку, открыла дверь в сени, громыхнула там крышкой от бочки. Вернулась, со стуком поставив на стол тарелку с мятыми зелёно-желтыми огурцами, отдающими запахом плесени. На столе стоял гранёный графин с мутноватой жидкостью, два стакана, крупными ломтями нарезанный чёрный хлеб в роскошном фарфоровом блюде, расписанном вензелями. На другом блюде из того же сервиза лежали две разрезанные селёдки. На третьем – несколько варёных картофелин.

– Давай выпьем со знакомством. Можно сказать, сродственниками стали. По бабской части… Нет, не отказывайся, у нас так не положено, не обижай хозяина.

Такой «огненной воды» Сергею не доводилось пить. Запах сивухи с хлебным оттенком был противен. Крепость была, пожалуй, не меньше, чем у водки.

– Ну, нет, давай до дна, как у нас положено.

Сергей, чтобы не раздражать его, сделал вид, что опорожнил стакан, хотя немалую часть пролил, будто случайно: по усам текло, а в рот не попало.

– Что ж, видать, ты парень компанейский… да ты закусывай, не стесняйся… Одобряю… Интеллигенция… Давай-ка ещё по одной дрябнем. Ты не обижайся, попотчевать нечем. В другой раз уж постараемся… Ну, до дна, чтоб, значит, за дружбу.

Мужик не хмелел, только глаза, глядящие исподлобья, наливались блеском. Он почти не закусывал. А Сергей старался заедать едкую самогонку хлебом, картошкой, огурцами.

Заметив, что в стакане Сергея остался самогон, хозяин изрёк классическое:

– Ты меня уважаешь?.. Ну, до дна… Как там у вас в Парижах-то, а? Небось, сучки высший сорт? Да и наши, видать, тоже кой-чего умеют, а?.. Ты чего, друг, квёлый такой? Брось, не робей. Давай-ка по третьей дербалызнем. За хозяюшку нашу раскрасавицу. Ишь, стоит в сторонке… Да ты подойди, Манька, за твоё драгоценное здоровье, за твои всяческие прелести пьём.

– Ваше здоровье! – сказал Сергей, чувствуя, что хмелеет.

– Хороша бабёнка, а, друг? Ты как её пользовал, во все дырки аль нет?

– Я бы просил вас без этого…

– Прости, друг, если что не так… Я ж на тебя не обижаюсь. Оно, конечно, обидно, но я – ни-ни. С буржуазными предрассудками кончать пора. Я ведь кто? Идейный анархист-коммунист, понимаешь? А что есть коммуна? Коммуна есть общаг. Я чужую частную собственность экспропёр… пердирую… Ну, значит, и ты мою – то же самое… Я твоей бабе вставлю, а ты моей с полным твоим правом… Теперь всё, выходит, общее… Хочешь, тут живи…

– Нет, благодарю… Я лучше пойду…

– Да ты что? Ещё ночь и не начиналась… А ежели всё общее… Я вот что тебе скажу. Мы с тобой по-родственному… с коммунистическим приветом отдерём эту сучку и в хвост и в гриву… Манька, слышишь? Становись раком. Хочешь, по очереди, а хошь, с двух сторон… Как там в Парижах?.. Манька, ты чё, оглохла? Задирай юбчонку, подавай жопчонку…

– Заткнись, паскуда, антихрист, – прошипела она, стоя у буфета.

– Да я тебя, сучка!..

– Не тронь женщину! – грозно, как мог, произнёс Сергей, вставая не без труда. – Не позволю!

– Да кто ты есть?.. Ты, кобель парижский… Да я вас обоих в бога душу мать… – И он шатнулся в угол, где стоял топор.

– Я не позволю! – неожиданно тонко заголосил Сергей, схватившись за стол, чтоб не упасть. Мужик тоже одной рукой опирался на стол, а другой легонько помахивал топориком с поблёскивавшим лезвием.

Сергей для обороны потянулся за стулом. Рука не слушалась, двинулась резко и неловко. Стул упал.

Мужик, выпучив глаза, двинулся на него, словно и не был пьяным. Сергей отступил, запнулся за стул и упал на ковёр. Последнее, что он увидел: страшная рожа с оскаленными зубами, чёрные впадины глазниц и взметнувшееся лезвие топора.

…Он очнулся от приятной прохлады. Маняша протирала его лоб, лицо мокрым полотенцем.

– Как голова? – спросила она.

– Гудит… Где он?

– Тут… Я его графином.

– Умирает? – со страхом спросил он.

– Храпит. Спит, значит… Чего ему будет…

Сергей пришёл в себя и неожиданно почувствовал, как им завладевает ненависть к этому человеку, желавшему его убить.

– Ты как? – тихо спросила она.

– Ничего.

– Иди сюда. – Она прилегла к нему, приподняв колени и обнажив ноги.

У него кружилась голова. Он не чувствовал любви и нежности к ней. Но он захотел её из ненависти к этому храпящему психоватому злобному мужику. Хотелось его убить. Рядом она и тоже, пожалуй, ненавидит мужа… А если так, что мешает им соединиться, хотя бы и ненадолго?..

Маняша, проводив его до калитки, сказала: «Ты за меня не бойся, Сержик. У него это проходит, но лучше бы ты переехал отсюда. Зачем собаку дразнить? Переезжай. Прощай, любимый».

7

Утром Сергей решил в последний раз посетить кондитерскую. Спешный переезд был бы подобен бегству и наводил на подозрение о его причастности к ночному инциденту. Тем более что его финал был неизвестен.

Сократ Платонович попивал чаёк и, по-видимому, поджидал его. Ответив на приветствие, предложил сесть рядом. Спросил:

– Вы слышали, Сергей Аркадьевич…

– Простите, Арсеньевич, – поправил Сергей.

– Ах, да, Сергей Арсеньевич…

– Не столь важно. Что вы хотели сказать?

– Так вот, у нас во дворе имеется некто Степан-анархист, сын бывшего повара Егория. У него прелестная жена по имени Маня. Возможно, от слова «манящая». Минувшей ночью что-то там произошло. Утром его с пробитой головой отвезли в больницу. Одни говорят, он помер, другие – серьёзно ранен, третьи – умом тронулся. Жена его пропала, а квартира ограблена. Говорят, он успел экспроприировать, а по-русски выражаясь, награбить немало ценностей. Извечный принцип – грабь награбленное. Вам как журналисту это интересно было бы знать, не так ли?

– Когда-то я начинал с подобных новостей. Теперь это в прошлом… Хотя, конечно, случай незаурядный… И больше ничего не известно?

– Если что разузнаю, сообщу. Знал, что вам это небезынтересно. Милости просим, заглядывайте вечерком. Смею предполагать, перспективы расследования туманны. Квалифицированных сыщиков, полицейских, прокуроров нынче днём с огнём не сыщешь. Революционный беспорядок.

– Благодарю вас. Вечером непременно буду. Квартира пять. Я помню.

Квартира Сократа Платоновича более всего напоминала заброшенный склад разорившегося книжного магазина или не менее заброшенные запасные фонды библиотеки. Две холодные комнаты с книжными шкафами и полками, штабелями журналов и толстых фолиантов, лежащих на столах, стульях и на полу. Диван с подушками, на которых любил, по-видимому, возлежать хозяин, а рядом столик (похожий на тот, что видел Сергей в доме у Манюши). Два низких потёртых кресла и между ними низенький овальный стол. По всему было видно: если здесь где-то сохраняется порядок, то лишь в голове хозяина.

Сократ Платонович пригласил гостя в свою, как он выразился, каморку. Она была невелика, с большой кроватью, обеденным столом, конторкой, шкафом, сервантом… Порядка и тут не было. Зато присутствовала небольшая чугунная печка, было относительно тепло, а на столе стоял медный самовар с отпечатанными на нём медалями. Заварной чайник, сахарница и вазочка с сухарями вновь напомнили Сергею сервиз из дома Манюши.

– Как видите, – проговорил хозяин, – у себя дома предпочитаю вкушать умственную пищу. До сих пор сносное существование обеспечивали постояльцы. Запахи кухни не переношу, ибо они меня убеждают, что я – животное, от слова «живот».

– Вполне с вами солидарен, – согласился Сергей, думая совершенно о другом. Словно угадав его мысли, хозяин заговорил о ночном происшествии.

Ничего нового не выяснилось. Прежде Егор Кузьмич приходил к Сократу Платоновичу с разговорами.

– А незадолго до смерти сказал, что его ограбили. Подозревал невестку. У него припрятано было золотишко и кое-какие драгоценности. Егор перенёс это на чердак, завалил рухлядью. Пропало! Невестка говорила, что знать ничего не знала. Егорий обшарил всю квартиру, и чердак, и подпол – ничего. Со мной советовался. Я предположил, что это в палисаднике, возможно, зарыто, да под снегом не найдёшь… Такая вот история. А Степан так и лежит в больнице. Говорят, не жилец он или, хуже того, полный инвалид.

Рассказав всё это Сергею, Сократ Платонович изрек:

– Преступления без наказания.

– Может быть, сам пострадавший и виноват? – предположил Сергей. – Известно, чем его ударили?.. или вообще ранили?

– О, вы необычайно догадливы, друг мой. Именно ударили тяжёлым графином сзади. Тут же валялся топор. Значит, Степан хотел кого-то тюкнуть. Как водится, пьяная стычка собутыльников. На Руси питие – и веселие, и битие, и убиение… Между прочим, у меня некоторые фамильные ценности экспроприировали, полагаю, по наводке и при общем руководстве именно Степана Егоровича. Милейший был человек, пока демократия не обрушилась на Россию. И стал он тогда идейным анархистом или, как во дворе пошёптывают, антихристом.

– Вы считаете, все беды демократии – от анархистов и коммунистов? Что свобода пробуждает в человеке низменные чувства? И народ следует держать, как злую собаку, на коротком поводке и в наморднике?

У Сергея отлегло от сердца. Судя по всему, он остаётся вне подозрений. Сократ Платонович о чём-то догадывается, но подобные соображения останутся при нём и к делу их, как говорится, не пришьёшь. Больше говорить на эту тему Сергею не хотелось. И собеседник охотно подхватил:

– Ну, Степан – это и не народ вовсе. А беды демократии, полагаю, в самой демократии. Разве в Северо-Американских Соединённых Штатах или в Пятой Французской республике правит демос? Ни в коей мере.

– Но у нас есть конституция, свободное, всеобщее, тайное голосование граждан. Им предоставлен выбор, в отличие от монархического или деспотического правления. Разве не так?

– Увы, друг мой, теория суха и суковата, а древо жизни сочно и ветвисто. Так, кажется, у Гёте. Правление богатых – это плутократия.

– Вы полагаете, то, что сейчас творится в России, и есть демократия?

– Полагаю, именно так… Вы знаете, что недавно ответил некто Александр Малиновский-Богданов на предложение Луначарского войти в правительство большевиков? Он написал примерно следующее: партия рабоче-солдатская есть объективно просто солдатская. Она исповедует логику и культуру казармы.

– Весьма тонкое замечание.

– Где тонко, там и рвётся. Проницательный мыслитель Богданов, кстати, побывавший на войне, не учёл простой истины: рабочий-пролетарий живёт в общежитии, солдат-крестьянин – в казарме. Такова их исходная диспозиция. В хижинах продолжают ютиться крестьяне – самый нижний и самый инертный слой общественной пирамиды. Её основание. Во дворцах народ не живёт. Демократия – это общежитие, оно же казарма. Увы, приходится с этим мириться.

– И вас не возмущают национализация, экспроприация?

– Какой смысл возмущаться потопом, который снёс ваш дом со всеми потрохами? Революция – это социальный потоп. Он всё сметает, очищает, но в то же время наносит всяческую грязь. Не без этого.

– Меня интересует позиция князя Кропоткина. Как может его устраивать общежитие и национализация родовых имений, грабёж фамильных ценностей? Я не могу окончательно понять его мотивов. Почему всё-таки он стал анархистом? В сибирских походах? В Швейцарии? Что с ним такое произошло? Когда?

– Копайте глубже.

– Что вы имеете в виду?

– Детство, юность.

– Есть более глубокий слой: наследственность.

– Наследственность – это материя, из коей произрастает человек. Как в мифе шумеров, это – глина, материальная основа. Однако в неё, как гласит другой миф, некто вдохнул жизнь. Положим, светоносную энергию жизни изливает на мать-Землю отец-Солнце. Но из чего возникает интеллект? Вы не задумывались над этим?

– Признаться, нет. По-моему, наука об этом умалчивает.

– Произрастание человека есть процесс природный. Создание мяса, костей, хрящей, сосудов, крови, нервов, лимфы и бог весть чего ещё. Наследственность придаёт сей совокупности клеток форму человека. Но что есть форма без содержания? А что есть содержание человека?

– Вы меня спрашиваете? – не понял Сергей.

– И себя тоже. Хотелось бы, чтоб вы спросили самого себя.

– Понятно, что вы имеете в виду духовную сущность человека: интеллект, характер и так далее. Всё это, по-видимому, отчасти наследуется, отчасти воспитывается, отчасти приобретается самостоятельно. Правильно?

– Да, друг мой, отчасти… Одним – севрюга, рябчики, ананасы, шоколад. Другим – ржаной хлеб и кислый огурец. А выходит из тех и других сходный продукт: говно. Только от первых его остаётся изрядно, а от вторых – много меньше. Разница сугубо количественная. Выходит, кто больше жрёт, тот гаже других. И трагедия человеческого бытия в том, что те, от кого остаётся самая большая куча испражнений, не создают за свою позорную жизнь ничего другого! Когда народ это осознаёт, возникают бунты и революции.

– Вы полагаете, такова разгадка характера Кропоткина? Его осенила эта мысль, он не захотел находиться среди никчёмных людишек, проникся идеей справедливости…

– О нет. Человек живёт впечатлениями, эмоциями, личным опытом, рефлексами, как утверждает – и не без основания – профессор Иван Павлов… Не без гордости за былую русскую науку отмечу, что учение о сознательных и бессознательных рефлексах основал наш Сеченов. И он же как материалист полагал интеллект, сознание – явлением вторичным.

– Но вы же сами сказали, что революции возникают, когда народ осознаёт, то есть понимает, несправедливость существующего общественного строя. Или я что-то не понял?

– Уточняю: сознаёт интуитивно, лишь отчасти рассудком.

– Вы не верите в интеллект простых людей?

– Менее всего я верю в интеллект людей образованных, ибо он заёмный, искусственный, вычитанный, заученный, запомненный, но не выработанный своим умственным трудом…

Беседа затянулась. Для Сергея некоторые откровения Сократа Платоновича стали открытиями. Они помогли лучше понять характер и мировоззрение героя его книги. Для этого пришлось заново перечитать и продумать то, что относилось к его детству, отрочеству, юности.

Сергея заинтересовал старший брат Петра Кропоткина Александр. Они оба унаследовали качества своих предков. Можно сказать, выросли из двух одинаковых зёрен одного и того же сорта, одной и той же физической природы. Воспитание получили одинаковое. Но как различны они по жизни!

…В греческой трагедии всегда побеждает слепой и всесильный Рок. Горе человеку или даже богу, посмевшему бросить вызов Судьбе.

Но тут получается иначе. Покорность обстоятельствам превращает жизнь человека в прозябание. Для того, кто умён и честен, это путь к трагическому финалу.

Поступать вопреки обстоятельствам, отстаивать свои убеждения и личное достоинство, быть честным и справедливым, искать и защищать правду-истину – значит, идти на риск. Можно даже стать посмешищем для обывателей, подобно Дон Кихоту. Но разве не живёт в веках славный образ Рыцаря печального образа? Разве не получает герой в награду за мужество замечательную жизнь?

Жизнь и приключения князя Петра Кропоткина.

Часть 4. Два брата

Как становятся революционерами?

Когда изгои, обделённые благами, униженные и оскорблённые, стремятся свергнуть несправедливый общественный уклад – это понятно. Но зачем аристократ, князь, наследник обширных имений избирает опасный путь революционера? Рискует потерять всё, что имеет, включая свободу, а то и жизнь. Ради чего? Вот в чём вопрос.

Возможны варианты: склонность к авантюрам, буйный нрав, непомерное честолюбие, романтические мечтания, жажда славы и власти…

Быть может, революционерами рождаются? По складу характера, обстоятельствам детства и юности.

Пётр Кропоткин, сын помещика-крепостника и отчасти самодура, имел все основания пойти по стопам отца. Мог выбиться к самым верхам социальной пирамиды. А он, наперекор судьбе, пошёл в низы, в народ. Что это – блажь, прихоть барчука?

Никакая добрая фея или злая колдунья не стояла у его изголовья в момент рождения, предопределив жизненный путь. Он сам сделал свой выбор. Когда? Почему?

* * *

Имеется немало любителей с подобострастием изучать генеалогические древа, высматривая на их ветвях знаменитых деятелей или хотя бы знатных вельмож. В этом отношении у Петра Кропоткина было, как говорится, всё в порядке и не так, как у простых людей.

По отцу он принадлежал к древнему княжескому роду Рюриковичей. Среди его предков были князья смоленские. Родовым был герб этого княжества. Смоленские князья были прямыми потомками Владимира Мономаха.

Пергамент, выданный Сенатом его деду Петру Николаевичу (он рано вышел в отставку, став рачительным и богатым помещиком), гласил:

«Потомки сего рода князья Кропоткины многие Российскому престолу служили стольниками и в иных знатных чинах и жалованы были от государей поместьями и другими почестями и знаками монарших милостей. Все сие доказывается сверх Российской истории Бархатной книгой и справкой Разрядного Архива».

Отец с гордостью говорил, что заплатил за пергамент 300 рублей. По документам выходило, что Пётр Кропоткин родился в тридцатом колене от первого русского князя Рюрика. «Но хотя род наш и ведётся издалека, – заметил Пётр Алексеевич, – однако ничем он не отличился в истории».

Из его близких предков незауряден был отец матери Николай Семёнович Сулима. Его предок – запорожский гетман Иван Сулима – сражался за независимость Украины, попал в плен к полякам и был четвертован в 1635 году.

Во время войны 1812 года Николай Сулима во главе кирасирского полка врубился в строй французов, ощетинившийся штыками. Был тяжело ранен (сначала его сочли убитым). Выслуживаться при Аракчееве он не пожелал и был отправлен в Сибирь генерал-губернатором. Начальствуя в местах, где добывается золото, он ухитрился не разбогатеть. (Когда Пётр Алексеевич служил в Сибири, старожилы с уважением вспоминали его деда.) Свою дочь Катю выдал за Алексея Кропоткина почти без приданого.

У Петра проявились лучшие качества, характерные для его предков по линии Сулимы. Сила врождённых признаков? Сомнительно. Больше всего сказалось влияние матери и добрых крепостных нянюшек и слуг, старшего брата Александра, художественной литературы.

* * *

Барская усадьба в центре Москвы с полусотней дворни. Крепостные подневольные люди. Их могли жестоко выпороть за малейшую провинность или отдать в солдатчину. Грозные раскаты отцовского гнева и затаённая злость мачехи. Добрейшие няньки из крепостных, жалевшие барчуков-сироток…

Запомнилась Петру героическая оборона Севастополя. Он горько переживал наши неудачи в войне.

Бюллетени о болезни Николая I; усердные молитвы в церквах о его выздоровлении. Царь уже был, как выяснилось позже, мёртв, но это скрывалось. Постыдный обман!

Тихая паника господ: «Что-то теперь будет?» Шептания слуг о близкой воле. Тяжёлое ожидание новой пугачёвщины.

В Петербурге интеллигентные люди при встрече поздравляли друг друга с окончанием правления «железного тирана», скорым прекращением войны и непременными демократическими реформами.

Москва скорбела об императоре с изрядной долей лицемерия. Известие о его кончине не вызвало особой печали. А вот падение Севастополя и большие потери русских войск вызвали у многих слёзы. В семье Кропоткиных, по крайней мере, было так.

* * *

Положение крепостных зависело от конкретных помещиков. В Сибири или на Русском Севере крепостного права вообще не знали.

О зверствах ретивых, а то и психически ненормальных крепостников писали в газетах и журналах. Некоторых из этих душегубов судили и сурово карали. Общественное мнение в России было на стороне угнетённых.

У крепостных крестьян имелись некоторые права и возможность их защищать. Они жили общиной, решая свои вопросы на общих сходках. На беззакония хозяев крепостные порой отвечали бунтами. В 1861–1862 годах произошло 1172 случая волнений, охвативших 2609 деревень.

Порой крестьяне устраивали над помещиками-злодеями самосуд. Такие убийства по царскому указу держались в тайне, дабы не будоражить народ. В официальных документах писали: апоплексический удар. Выявить убийц в таких случаях было почти невозможно из-за сплочённости сельской общины круговой порукой от мала до велика.

Подобные ячейки общества по внутреннему своему устройству были анархическими. Однако над ними тяготела власть крепостника и государственная система.

* * *

Отец Александра и Петра Кропоткиных, Алексей Петрович, был типичным николаевским офицером. Он не участвовал в боях, но имел крест за храбрость. История награды была оригинальна. Во время турецкой кампании он находился при штабе. В деревне, где они квартировали, вспыхнул пожар. Слуга Кропоткина Фрол бросился в пылающий дом и вынес оттуда малыша-турчонка.

Услышав этот рассказ отца, Пётр удивился:

– Папа, ведь это Фрол спас ребёнка!

– Разве он не мой крепостной?

Отец считался богатым барином. Ему принадлежало много земель в Калужской, Рязанской и Тамбовской губерниях, несколько деревень и более 1200 душ крепостных крестьян (женщины – не в счёт). В Москве, на Старом Конюшенном имел князь Алексей Петрович усадьбу с многочисленными дворовыми, двенадцатью лошадьми, конюхами, поварами, горничными.

Зимой барин писал приказы сельским старостам, повелевая прислать в московский дом столько-то крестьянских подвод с такой-то провизией. За нарушения приказов перечислялись соответствующие наказания.

Петру на всю жизнь запомнились гостинцы, которые привозили мужики ему и его брату Саше от кормилиц: несколько ржаных лепёшек, крутых яиц, яблок. Хотелось мальчику послать ответный подарок. Но у него не было ни карманных денег, ни даже игрушек.

* * *

По мнению Петра, отец его не был злым человеком. Однако огромная власть над крепостными и вспыльчивость сбивали его на отвратительные поступки. За пустячную провинность, вспылив, он приказал высечь дворецкого Макара – сто розог.

«Слёзы душат меня, – вспоминал Пётр Алексеевич. – После обеда я выбегаю, нагоняю Макара в тёмном коридоре и хочу поцеловать его руку; но он вырывает её и говорит не то с упрёком, не то вопросительно:

– Оставь меня: небось, когда вырастешь, и ты такой же будешь?

– Нет, нет, никогда!»

Слово Петра Кропоткина как настоящего князя было твёрдым.

Крепостничество вызывало у него отвращение. Он негодовал, когда видел, как отдавали юношей в солдаты (на 25 лет, словно на каторгу!), как насильно женили или выдавали замуж.

* * *

Одного из смышлёных дворовых юношей – Герасима Круглова – отец Петра определил в земледельческое училище. Герасим закончил его с золотой медалью. Директор училища уговаривал барина дать юноше вольную, открыв доступ в университет, куда крепостных не брали. Барин не согласился.

Герасим вынужден был служить лакеем. За гордый нрав по настоянию мачехи Петра его отдали в солдаты. «Прощание с ним стариков-родителей, – вспоминал Пётр Алексеевич, – было одною из самых тяжёлых сцен, которые я когда-либо видел».

На военной службе Герасим, начав с писаря, после смерти Николая I сделался в конце концов главным письмоводителем одного из департаментов Военного министерства.

Именно к нему пришлось обратиться мачехе Кропоткина с просьбой помочь старому князю получить должность генерала в отставке. И Герасим помог. Бывший крепостной оказался благородней именитого аристократа и его жены.

* * *

Отец рассказал сыновьям мистическую историю, которой он не находил объяснения. Однажды ночью его жена, их мать, после своей смерти явилась к нему – вся в белом, бледная, с горящими глазами. Глухим голосом она сказала:

– Алексис, ты обещал дать вольную моей горничной Маше. Неужели ты забыл?

Отец онемел от ужаса. Когда пришёл в себя, привидение исчезло. На другой день он отслужил панихиду на могиле жены и отпустил Машу на волю.

Когда старый князь умер, на похороны пришла Маша, жизнь которой сложилась прекрасно. Она призналась братьям, что некогда оделась в белое и, подражая голосу барыни, напомнила князю о его обещании. Так она добилась свободы.

* * *

Отношения Петра Кропоткина с отцом не назовешь сердечными. О своей рано умершей (в 35 лет) матери Елене Николаевне, урождённой Сулима, он сохранил самые нежные воспоминания…

Помнил ли это он или ему в память врезались образы, возникшие от рассказов слуг, нянек, сказать трудно. Ему тогда было три с половиной года, брату Саше – пять лет.

Наши самые ранние воспоминания обрывочны и ненадёжны. То, что было до трёх-четырёх лет, мы обычно забываем. По-видимому, это всё уходит в подсознание: слишком обильны, сильны и важны навыки, полученные в этот период. Они подавляли бы более поздние мысли и впечатления.

Нередко эпизоды далёкого прошлого мы представляем, как пережитые, хотя восстанавливаем их по рассказам, услышанным в детстве и воспринятым в ярких образах. Лишь редкие случаи, вызвавшие сильные эмоции, память удерживает прочно.

О матери Пётр помнил со слов главным образом слуг и кормилиц. На портрете предстаёт образ женщины незаурядной: красивой, умной, доброй. Она любила поэзию и музыку, превосходно рисовала, писала иконы. Добрую память о ней сохраняли дворовые и крестьяне, которые жалели барчат-сирот и старались приласкать их.

Первые уроки любви и первую горькую горечь утраты испытал малыш Пётр от матери. Если он их и не помнил, то сохранил в подсознании.

«Не знаю, что стало бы с нами, – писал Пётр о себе и брате, – если бы мы не нашли в нашем доме среди дворовых ту атмосферу любви, которой должны быть окружены дети. Мы были детьми нашей матери; мы были похожи на неё, и в силу этого крепостные осыпали нас заботами, подчас в крайне трогательной форме.

Мы не знали матери. Она рано покинула нас, но память о ней прошла через наше детство и согрела его. Её не было, но память о ней носилась в нашем доме, и, когда я теперь оглядываюсь на своё детство, я вижу, что я ей обязан теми лучшими искорками, которые запали в моё ребяческое сердце».

* * *

В памяти детства хранится то, что формировало наш характер, склад ума и склонности, определившие будущие поступки.

Пётр Кропоткин в своих воспоминаниях постоянно упоминает брата Александра и лишь мельком – старшую сестру Елену (родилась в 1836 году) и брата Николая, родившегося полутора годами раньше. Они дружили между собой и на своих младших братьев не оказали влияния.

Пожалуй, это было к лучшему. Николай Алексеевич Кропоткин, не закончив Московский кадетский корпус, в 20 лет добровольцем ушёл на Крымскую войну. С тех пор Пётр его не видел. Николай, не снискав бранной славы, стал крепко выпивать, был отчислен из армии. Отец отдал его в монастырь, откуда Николай сбежал и в 28 лет пропал без вести.

«Мне выпало на долю большое счастье иметь любящего, развитого старшего брата», – писал Пётр Кропоткин, имея в виду Александра.

* * *

Запомнился Петру переезд из Москвы в имение Никольское.

В середине мая начинались сборы. Мужикам пора к себе домой, покос на носу. Барин днём что-то пишет в кабинете, а вечером отправляется в клуб на карточную игру.

Наконец первой скрипке дворового оркестра вручается большой конверт с приказом: «Выступить с обозом из Москвы в 6 часов утра…» Далее – описание переезда с указанием маршрута, остановок, наказаний за пьянство и непослушание.

Обычно обоз выступал вверх по Пречистенке, через Крымский мост, к Калужским воротам. На телегах ехали дети да порой бабы. Мужикам полагалось все 230 верст до имения идти пешком – в грязь, дождь, зной. Через два дня им вдогонку отправлялась барская семья и прислуга в большой карете (шесть лошадей в упряжке), коляске и тарантасе.

Пётр писал: «За Калугою начинался тогда громадный сосновый бор. Целых семь вёрст приходилось ехать сыпучими песками; лошади и экипажи вязли в песке чуть ли не по ступицу, и эти семь вёрст до перевоза через Угру мы шли пешком. В моём детстве эти семь вёрст в сосновом бору, среди вековых сосен, соединены у меня с самыми счастливыми воспоминаниями.

Все идут врассыпную, а я любил уходить один – далеко вперёд. Громадные вековые сосны надвигаются со всех сторон. Где-нибудь в ложбине вытекает ключ холодной воды, кто-то оставил для прохожих берестяной ковшик, прикреплённый к расщеплённой палке. Напьёшься холодной воды и идёшь дальше… В этом лесу зародилась моя любовь к природе и смутное представление о бесконечной её жизни».

Тогда же он впервые ощутил счастье свободы.

* * *

Жизнь маленького князя Петра Кропоткина была контрастной. Суровый отец и нежная мать, бесправные крепостные и всевластные баре, город Москва и затерянное в российском приволье имение Никольское.

Тогда же он осознал, что благородство, талант, доброта не передаются по наследству, подобно громкому титулу или капиталу. Оказалось, что крепостные крестьяне могут быть безмерно щедрей и душевно богаче своего богатого помещика.

Однажды Петя с братом, играя в комнате, вдребезги разбили большую дорогую лампу. Тотчас дворовые устроили тайное совещание. Никто не упрекнул детей. Собрали из своих сбережений 15 рублей (сумма огромная по тем временам, тем более для крепостных) и купили точно такую же лампу.

* * *

Ещё один урок детства: полное отсутствие не только сословных, но и национальных предрассудков. С одинаковой любовью и уважением он относился к няне Ульяне и кормилицам, русским крестьянам, немке-бонне мадам Бурман, гувернеру-французу Пулэну, учителю-немцу Карлу Ивановичу.

По французской поговорке, непринужденно чувствуют себя в любом обществе короли и артисты. В этом отношении Пётр Кропоткин был настоящим принцем. Он одинаково просто, искренне держался и в присутствии царя, и среди крепостных дворовых людей.

* * *

Какие у него были склонности в детстве и юности? География и литература. Возможно, ему нравилась бы история. Но в Первой московской гимназии, куда он поступил осенью 1853 года, её преподавание было поставлено в расчёте на тупую зубрёжку.

Географию он изучал с удовольствием. Так тщательно вычерчивал карты, что учитель «за излишнее усердие» ставил ему низкие оценки. Пётр составил – не без юмора – географическое описание гимназии. Свой класс характеризовал так:

«С юга он омывается морем – “Пречистенкой”, на востоке граничит с государством второклассников, а с запада прилегает к обширному государству четвероклассников, говорящих на чужестранном языке, именуемом латынью».

* * *

Более всех предметов любил он литературу. Сказалось влияние домашнего учителя русского языка, студента Николая Павловича Смирнова. Он был из числа «вольнодумцев», разночинцев-демократов, особо подчёркивал идейность литературных произведений, их критическую направленность.

«Евгений Онегин» произвёл на Петра «лишь слабое впечатление», зато восхищали Гоголь и Некрасов. Первые литературные детские опыты Петра Кропоткина были подражанием гоголевским «Вечерам на хуторе близ Диканьки» и «Мёртвым душам».

Не без влияния старшего брата Саши Петр с двенадцати лет не раз затевал издавать рукописные журналы (обычно – в двух экземплярах).

* * *

В августе 1857 года Пётр с тяжёлым сердцем покидал родной дом в Москве, где оставлял друзей детства, любимого брата Александра, ученика кадетского корпуса. Пришлось ехать в Петербург, где открылась вакансия в Пажеском корпусе, куда определили его велением Николая I. Стать военным Пётр не хотел.

Ехал он, сопровождаемый мачехой – «не любимой, а проклятой». Так выразился Пётр в письме брату Александру. Письмо это мачеха ухитрилась прочесть и, по своему обыкновению, пожаловалась на пасынка мужу.

В родном доме в постоянном присутствии недоброй мачехи жить братьям Кропоткиным было несладко. И всё-таки в казарменный Пажеский корпус он поступал с большой неохотой.

…Для каждого человека внешняя среда во многом определяет его жизненный путь. В особенности если она не потворствует, а противодействует личным устремлениям. Сопротивлением среды определяется величина личности.

Для Петра Кропоткина окружающая среда часто была могучей слепой силой, преодоление которой требует напряжённой самоотдачи, отказа от многого из того, что в общественном мнении имеет высочайшую ценность: богатство, знатность, привилегированное положение, принадлежность к правящим кругам.

* * *

В плане Москва похожа на срез дерева – из концентрических колец. Так, наслаиваясь, растут многие природные создания – минералы, растения – стихийно, естественно.

Петербург – продуман. Выстроен природе наперекор. Пересечения проспектов образуют чёткую сеть. Строй домов – строй парадных полков.

Москва, как в древности дремучими лесами, заросла деревянными пригородами, став как бы сплошным пригородом. Петербург – только город; пригороды ему чужды.

Если в Москве набережная – более для украшения, то в Петербурге – для укрощения реки.

В Петербурге отчётливо явлены воля, власть, господство человека. В Москве – стихия природы, анархия. Петербург – чертёж и расчёт: «как надо», как царь велел. Москва – «как вышло», как Бог дал…

Конечно, такова схема. Чёрно-белое контрастное изображение. Таким было отражение двух городов в судьбе и личности Петра Кропоткина. Петербург стал для него городом, господство которого надо преодолеть, оковы – разорвать. Немало надо сил, чтобы перебороть власть великой столицы Российской империи!

* * *

Пажеский корпус готовил юношей к службе в руководящем аппарате государственного механизма. Предоставлял своим воспитанникам право выбирать место службы в любом, даже гвардейском полку.

Образование в корпусе давали широкое, с упором на физико-математические науки. В первом классе читали курс политэкономии. Предполагалось светско-военное воспитание и общенаучно-военное образование.

В списке выпускников Пажеского корпуса (1811 год) стоят рядом имена декабриста П. И. Пестеля и министра Э. Адлерберга. О первом сказано: полковник, кавалер орденов Св. Владимира, Анны, имел шпагу за храбрость, подвергнут смертной казни. До Пестеля воспитанником корпуса был самый революционный из русских мыслителей XVIII века Александр Радищев. В этом учреждении сохранялись – гласно, нарочито – верноподданнические придворные традиции, а неявно, скрытно – традиции свободомыслия.

Само здание Пажеского корпуса олицетворяло противоречивое соединение казармы и дворца. Оно располагалось близ Невского проспекта на Садовой. Построили его по проекту Растрелли для графа М. И. Воронцова. Роскошные апартаменты, трехэтажный дом с двухэтажными пристройками и прекрасным садом, простиравшимся до Фонтанки, оказались не по карману вельможе. Он продал свой дворец Екатерине II.

Примечательными в этом архитектурном ансамбле были две церкви, примыкавшие с двух сторон к главному зданию: православная и лютеранская, в которой Павел I – Великий магистр – поместил капитул Мальтийского ордена. И хотя вскоре после смерти императора орден в России был распущен, на стенах среди барельефов с херувимами сохранялись мальтийские кресты с двойными острыми окончаниями.

* * *

Пётр Кропоткин к пятнадцати годам оформился как человек, любящий книги и природу, свободу и справедливость; умеющий замечать и горько переживать зло и обиды, кому бы они ни были причинены; способный радоваться чужому счастью.

После нескольких месяцев пребывания в Корпусе он сообщил брату: «Меня полюбили все товарищи, даже до 1-го класса» (классы нумеровались в обратном порядке: от 5-го до 1-го). Вскоре от радужного настроения не осталось и следа: «С каждым днем ненавижу я всё более Корпус… удивляюсь, что здесь за дурачьё».

Правда, не такое уж дурачьё его окружало. Подружился он с однокашником, увлечённым философией Канта. Возмущали Петра неблагородные нравы, царившие среди «благородных пажей». Старшеклассники то и дело издевались над младшими, заставляя их прислуживать себе.

Кропоткин не подчинился власти «старичков». Его поколотили. В другой раз исхлестали по рукам линейкой. Его упрямство вдохновило других «малышей». Они стали вместе противостоять насилию. Корпусное начальство вынуждено было принять меры против старшеклассников, которым обычно благоволило.

* * *

По «Запискам революционера» трудно судить о мыслях и переживаниях юного Петра Кропоткина. Свои воспоминания он писал в зрелом возрасте. Безусловно, старался излагать минувшие события искренно и с предельной точностью. Однако память способна преподносить сюрпризы.

Наше прошлое – достояние не только рассудка, фиксатора событий, но и сферы эмоций. Она вне нашей воли искажает образы памяти. Такие помехи неизбежны.

Некоторые его поступки (скажем, выбор для службы Амурского казачьего войска или решение стать революционером) отдавали авантюризмом или чрезмерным честолюбием. Но после знакомства с его дневниками и перепиской с братом подобные версии отпадают.

Родные братья с небольшой разницей в возрасте имели практически одинаковые врождённые качества и принадлежали к одному поколению. Они крепко дружили, а старший был наставником младшего.

Их биографии формально схожи. Оба получили военное образование, увлекались науками, художественной литературой и поэзией, подвергались репрессиям (Пётр – более суровым), побывали в Сибири (Александра туда выслали после побега Петра из заключения).

Судьба старшего брата сложилась трагично, а младшего – счастливо. Казалось бы, должно было быть наоборот. Пётр избрал путь революционера и в науке, и в общественной жизни. Испытал немало смертельных опасностей. Сделал крупные научные открытия и прославился как мыслитель-гуманист и герой.

Александр любил предаваться умственным занятиям, избегая активных действий и приспосабливаясь к окружающей среде. Его незаурядные знания и способности остались нераскрытыми. Он постоянно был недоволен жизнью и, пребывая в меланхолии, совершил самоубийство.

Будь он бесталанным пошлым бездельником, провёл бы свои дни в развлечениях и мелкой суете. Ничтожная личность податлива, как мягкий воск или беспозвоночный слизняк. Она легко приспосабливается к среде обитания.

Иное – человек талантливый. Имея сильный интеллект и слабую волю при отсутствии высоких идеалов, он будет сломлен превратностями судьбы.

* * *

Александр Кропоткин не выработал в себе твёрдого характера и мало интересовался окружающей действительностью. Глубоко переживал только события личной жизни. Обычный недуг таких людей – духовный разлад. Александр выразился деликатно: «Я человек мысли, но не дела».

Бездеятельный «человек мысли» рискует оставаться фразёром. Если бы не Пётр, мы вряд ли знали бы что-нибудь об Александре Кропоткине. Но и Пётр многим обязан старшему брату. Кто бы написал ему искренне и сурово: «Я окончательно убедился в твоей полной неспособности соображать – это ужасно»; «твой ум страшно неуклюж и страшно ленив». Кто бы упрекнул в «пошлом самодовольствии». Или такой жестокий приговор: «Наука не для тебя»; «Я не верю в тебя, Корпус почти погубил тебя».

Вышло наоборот: Корпус укрепил характер Петра. Так в ледяной воде закаляется раскалённая сталь. Первоначальная разность температур, сглаживаясь, переходит во внутреннюю структуру, увеличивая прочность и упругость металла.

Александр делился с младшим братом своим разочарованием в догмах религии. Подвергал разрушительному сомнению всё: «Критика всевозможных догматов и разоблачение всяких кумиров – моё высшее наслаждение, моя специальность… Мне бы хотелось, чтобы ты не признавал ничего святым и ни перед чем не преклонялся; мне бы хотелось также, чтобы догматы свои ты подвергнул критике».

Оба брата следовали этому правилу, придя к противоположным результатам. Александр занимался умственными развлечениями, строя и разрушая воздушные замки идей: «Ты, например, уважаешь науку, талант, ум человека, падаешь ниц перед идеями равенства, братства, свободы. Что за рабство такое? Что за религия? Что ты нашёл во всём этом?»

Преклонение перед идеей свободы, братства – рабство! Но, если не преклоняться перед свободой, выходит молчаливое согласие с холопством. Тут даже не христианское смирение, добром побеждающее зло, – хотя бы в идеале. Все догматы отброшены. Остаётся приспособление к обстоятельствам.

Познание для Александра – не труд, а удовольствие; не мучительные искания истины, а удовлетворение любопытства.

Ум Петра был неуклюж. Зато сила воли, твёрдость мысли, преклонение перед свободой и познанием наметились рано. Мысль, дело и жизнь он принимал всерьёз. Не только как личное достояние: что хочу, то и думаю, как мне лучше, так и сделаю.

Мысль его мучительно напряжена, наполнена острыми переживаниями, а не сухими умозаключениями. Он ощущает «сверх-Я» – народ – и как бы мыслит его разумением, расширяя пределы своего бытия. Работа мысли – не развлечение, но возможность «быть хоть сколько-нибудь полезным».

* * *

Название «графология» обманчиво. Можно подумать, что это изучение графов или графиков. Так назвали умение узнавать по почерку характер, а то и судьбу человека. Издаются книги и статьи о связи почерка и личности.

Пример Петра Кропоткина в этом отношении показателен. Почерк у него мелкий, хотя и чёткий, убористый. Психографология это диагностирует как признак скупости.

Но Пётр Кропоткин с малолетства не был скупым. Что это – аномалия или ошибка графологов? Попробуем выяснить.

Когда Пётр уехал в Петербург, а брат Александр остался в Москве, они постоянно переписывались. Сообщали друг другу текущие события и впечатления, размышляли о религии, философских проблемах, научных вопросах.

Средств на почтовые отправления у них не хватало: отец и мачеха не давали детям карманных денег. Приходилось дорожить каждым клочком бумаги, исписывая его плотно крохотными буквами. Александру на правах старшего приходилось писать особенно пространные послания. «Он ухитрялся, – вспоминал Пётр, – помещать по четыре печатные страницы на одной стороне листа обыкновенной почтовой бумаги».

С той поры Александр и Пётр писали очень мелко. И это определённо свидетельствовало о скупости… но не братьев, а их отца и мачехи.

* * *

«Бесконечность вселенной, величие природы, поэзия и вечно бьющаяся её жизнь производили на меня всё большее и большее впечатление, а никогда не прекращающаяся жизнь и гармония природы погружали меня в тот восторженный экстаз, который так жаждут молодые натуры. В то же время у моих любимых поэтов я находил образцы для выражения той пробуждающейся любви и веры в прогресс, которою красна юность и которая оставляет впечатление на всю жизнь».

Это признание Петра Кропоткина наводит на мысль о его впечатлительности, восторженности. Их обычно считают признаками слабых женственных поэтических натур. Такими качествами обладал мужественный Пётр Кропоткин. Они в сочетании с сильной волей дают особо ценный сплав: героический энтузиазм, творческое вдохновение.

* * *

Александр Кропоткин любил порядок. К любой книжке он приступал, имея в виду вопросы, которые желал бы разрешить с её помощью. Более всего интересовался философскими и религиозными проблемами. Его увлекали идеи Иммануила Канта.

Пётр с немалым трудом разбирался в таких премудростях. У него была неприязнь к абстрактным философствованиям: «Моими любимыми предметами стали точные науки: математика, физика и астрономия».

Эти предметы дисциплинировали ум, приучали к чётким доказательствам, к стремлению выразить идею предельно скупо, желательно – в количественных показателях.

* * *

Благодаря успехам развитых капиталистических стран политическая экономика пользовалась большой популярностью. Александра интересовали вопросы регуляции тарифов и таможенных пошлин, банковские операции. Он возмущался, когда с ним на эти темы не желали беседовать ни мачеха, ни уличный торговец.

Под влиянием брата юный Пётр провёл первое в своей жизни исследование. Он опросил сотни людей о стоимости товара, привезённого на ярмарку в Никольское.

Поначалу крестьяне отнеслись к его вопросам недоверчиво. Надо было приноровиться к ним, научиться толково задавать вопросы и пояснять их смысл. Оценил его работу никольский староста Василий Иванов, красивый молодой крестьянин с умным лицом и шелковистой русой бородой:

– Коли нужно для твоей науки, то ты и делай. А потом, может, и нам пригодится.

Впервые Пётр обстоятельно беседовал с лавочниками и крестьянами. Порой распивал с ними чай в трактире (старый князь пришёл бы в ярость и ужас, узнав об этом). Политическая экономия стала связующим звеном между ним и другими людьми. Оказывается, она помогает понять не только вопросы торговли, но и человеческие характеры. Вот его впечатления:

«Великорусский крестьянин отлично понимает интеллигентного человека, если только последний не начиняет свою речь иностранными словами… Нет такого вопроса из области естественных наук или социологии, которого нельзя бы изложить совершенно понятно для крестьян… Требуется только, чтобы вы сами совершенно ясно понимали, о чём вы говорите, говорили просто, исходя из наглядных примеров».

Ещё один вывод юного исследователя: «Мужик может рабски повиноваться помещику или полицейскому чиновнику; он подчиняется беспрекословно их воле, но отнюдь не считает их высшими людьми. Через минуту тот же крестьянин будет с барином разговаривать как равный с равным, если речь пойдёт о сене или об охоте. Во всяком случае, никогда я не наблюдал в русском крестьянине того подобострастия, ставшего второй натурой, с которым маленький чиновник говорит о своём начальнике или лакей о своём барине».

* * *

Памятный вечер в придорожной чайной среди казённых (а не господских) крестьян. Они расспрашивали Петра, верны ли слухи о близости воли.

«И на меня, – вспоминал он, – повеяло каким-то особенно тёплым чувством простоты, сердечности и сознания равенства – чувством, которое я всегда испытывал впоследствии среди крестьян.

Ничего особенного не случилось в этот вечер, и я даже себя спрашиваю, стоит ли упоминать о нём. А между тем тёплая тёмная ночь, спустившаяся на деревню, маленькая харчевня, тихая беседа крестьян, их пытливые расспросы о сотне предметов, лежащих вне круга их обычной жизни, – всё это сделало то, что с тех пор бедная харчевня стала для меня привлекательнее богатого, модного ресторана».

Такие впечатления сохранил он на всю жизнь. Добро, которым одаривали его дворовые слуги и крестьяне, вызывало у него желание ответить тем же. Чувство долга и добропамятность определили многое в его дальнейшей судьбе.

* * *

В переписке с любимым братом Пётр, обретая знания, мог утратить нечто более ценное: свою индивидуальность. Он стал подражать брату в его религиозных исканиях, постоянных сомнениях во всем на свете и написал в апреле 1858 года: «Я немного переменил свои убеждения и начинаю ни во что не верить».

Нет, он не терял веру в добро, справедливость, честь. Александр признался, что отец подчас бьёт его. Пётр в ответ: «Скажи, пожалуйста, что ты за баба такая? Отец бьёт тебя, и ты не обороняешься».

Старший брат был для него наставником в умственной работе. Пётр узнавал из его писем интересные научные и философские идеи. Возникало чувство просветляющей красоты знаний и – ещё существенней – осознание своего незнания. Ответ Петра на послание брата: «Твоё письмо ясно указало мне, что нужно заняться естественными науками; я решительно не имел о них никакого понятия».

Для Петра, в отличие от Александра, научно-философские занятия, рассуждения не были чем-то исключительно привлекательным: «Тот, кто не способен тронуться музыкой, природой, стихами, творчеством, тот не высоко стоит в моих глазах».

На совет брата «не признавать ничего святым» Пётр не отозвался. Привычную с детства идею Бога отклонил, не находя ей научных подтверждений. Но святыни оставались. Вера в идеалы свободы, добра и справедливости была для него не умствованием, а руководством к жизни.

* * *

Александр Кропоткин обладал обширными познаниями, писал стихи и научно-популярные очерки, переводил научные и философские книги. Детство и юность его проходили почти так же, как у брата Петра: та же семейная обстановка, военное училище.

Может показаться, что Александр был трусоват. Но он не раз выказывал и силу воли, и мужество.

Когда он, провалив экзамены в Кадетском корпусе, остался на второй год, рассерженный отец запретил ему видеться с братом. А Петя как раз приехал в Москву на каникулы. Дома он застал постоянные приёмы: играл крепостной оркестр, крепостной кондитер готовил замечательные печенья, торты и мороженое, до позднего вечера картежники просиживали в большой зале (хозяин частенько проигрывал немалые суммы).

Пётр бродил по шумным, ярко освещённым комнатам и чувствовал себя несчастным. Поздно вечером старый дворецкий Фрол шепнул ему: «Идите в людскую». Промчавшись через двор, Петр вбежал в помещение для слуг. Там был брат! Они обнялись и ничего не могли сказать от волнения. А потом Саша принялся быстро доедать горшок каши, рассказывая о том, как добрался до дома.

В Кадетском корпусе ему не дали увольнительной. Пришлось пойти на риск. В свою постель уложил чучело, сделанное из одежды, выбрался через окно, спустился со второго этажа и пустырями, отбиваясь тесаком от бродячих собак, миновал территорию корпуса. Пришлось пересечь пол-Москвы – от Лефортова до Смоленского бульвара – больше 7 километров (денег на извозчика не было).

«Кучера и другие слуги, – писал Пётр Алексеевич, – приходили между тем. Они вздыхали, глядя на нас, затем садились у стен и тихо перешёптывались порой, чтобы не помешать нам. А мы, обнявшись, просидели до полуночи и беседовали о туманных пятнах и о гипотезе Лапласа, о строении вещества, о борьбе папской и императорской власти при Бонифации VIII…»

За полночь Саша собрался уходить. Пётр просил не появляться дома на следующий день. Однако Саша пришёл. Он сильно рисковал. В Кадетском корпусе за самовольную отлучку могли высечь розгами и разжаловать в солдаты. Да и слугам было бы несдобровать, узнай старый князь о проделках сына. Но крепостные умели хранить тайны.

На этот раз часть пути к брату Александр проехал на извозчике: один из слуг упросил его взять немного денег, полученных «на чай» от картёжников.

* * *

У Александра Кропоткина были все возможности для того, чтобы добиться успехов в науке, литературе, философии – в тех областях, к которым он имел призвание. Этого не произошло.

Сказались неблагоприятные внешние обстоятельства? Вряд ли. Пётр находился в условиях более трудных, занялся революционной деятельностью, отдавая ей много времени и сил. Александр «не разбрасывался» и мог всецело заниматься тем, что его интересовало.

Некоторые ссыльные в Сибири добивались выдающихся научных результатов. Например, географ и геолог Иван Черский, открывший гигантский горный хребет, названный его именем. Или этнографы Владимир Тан-Богораз и Павел Штернберг.

Но Александра Кропоткина мало интересовала земная природа или нравы, верования и быт туземного населения. Более привлекали далекие звёздные миры.

По мнению Петра, Александр «легко различал сильные и слабые стороны различных гипотез, и без достаточного знания математики лишь при помощи живого воображения он схватывал результаты самых запутанных математических исследований.

Живя воображением среди небесных тел, он часто постигал их сложные движения лучше некоторых математиков, которые иногда теряют из виду действительность физического мира и видят только свои формулы и логические выводы из них».

Александр Кропоткин стал автором интересной работы, посвящённой звёздам и туманностям. «Время от времени, – писал Пётр, – науке нужны именно подобные обобщения широкого размаха, произведённые добросовестным, трудолюбивым умом, одарённым и критическим духом, и воображением».

Да, критическая мысль и воображение необходимы для мыслителя. Но одним этим ещё не обойдешься. Выдающиеся открытия суждено было сделать не Александру, а его младшему брату.

Главные причины не связаны с внешними обстоятельствами. Александр справлялся с отдельными трудностями. Но ему недоставало упорства в достижении цели, энтузиазма, твёрдой веры в идеалы добра, красоты и правды – той веры, без которой вряд ли можно рассчитывать на крупные творческие достижения.

* * *

При общем внешнем сходстве братья заметно различались. Вот фотография Петра в мундире камер-пажа: твёрдый взгляд, волевое лицо, чуть капризное, с некоторым задором. У Александра черты лица мягче, расплывчатые; выражение доброты и некоторой рассеянности.

Александр, в отличие от Петра, порой смирялся с обстоятельствами, избегал острых конфликтов. Терпел побои отца, а когда жил в бедности, испытывая полосу неудач, «отключался» от тягот жизни с помощью водки. У Петра это средство искусственного возбуждения и самообмана вызывало отвращение.

Пётр никогда не был удовлетворён собой. Стало быть, стремился стать лучше. Недоволен собой человек, имеющий высокие идеалы.

Признавая критику брата в свой адрес, он писал: «Из меня никогда ничего не выйдет, и я вовеки веков буду поверхностным человеком. Есть лень и недостаточность внимания… Внимание – это зерно гениальных открытий».

* * *

Летом 1864 года Александр приехал на службу в Сибирь. Его первые впечатления были нерадостны: «Да, неприветлива Сибирь. Здесь невозможен комфорт (в благородном, цивилизованном смысле этого слова)».

А Пётр тем временем беспрерывно путешествовал, порой терпел лишения, нередко превозмогал опасности и был счастлив такой жизнью.

На правах старшего и более умного брата Александр с некоторой снисходительностью относился к Петру.

Когда они некоторое время жили вместе в гостинице в Иркутске, Александр записал у себя дневнике: «Живём пока ладно, ни разу не ссорились, что довольно удивительно, ибо Петух мой не очень-то деликатного характера» (по-видимому, имеется в виду, что Пётр прям и откровенен).

На балу Александра порадовало искусство, с которым танцевал Пётр; вспомнил давнее признание отца: «Я любовался, как он порхал по паркету, и сердце моё радовалось, что я имею такого ловкого брата». Александр замечал лишь поверхностные достоинства Петра. Хотя отметил: «С ним все разговаривают, и видно, что его любят и уважают».

Искренность, открытость, тяга и любовь к людям Петра Кропоткина не были свойственны Александру. Он был поглощён переживаниями своих успехов и неудач. Замыкался на самого себя.

Пётр умел самозабвенно и лихо танцевать. Александр отводил себе место стороннего наблюдателя. Однажды он записал, что и ему пришлось выйти на паркет, ибо «не хватило одного самца».

* * *

Ненавидя самодержавие, Александр Кропоткин не желал или боялся с ним бороться. Философия и наука глубоко его не увлекали. Он рано женился, радовался и умилялся малышом-сыном. Казалось бы, Александру суждена счастливая семейная жизнь, тогда как его брату – безнадёжная борьба с гигантом-государством, а значит, поражения и беды.

Вышло наоборот. Трагичной оказалась судьба Александра Кропоткина.

Он старался помогать брату, когда тот находился в Петропавловской крепости. Жандармы установили слежку за Александром. Перехватили его письмо к политическому эмигранту, народнику, философу Петру Лаврову. В письме резко критиковался российский деспотизм, аресты революционеров-демократов.

Жандармы нагрянули в дом Александра Кропоткина с обыском. Потревожили даже больного малыша. Возмущённый отец обругал присутствовавшего при обыске прокурора, за что угодил – без суда – в заключение.

Из дома ему сообщили, что сын умирает от чахотки. Александр просил отпустить его повидаться с ребёнком. Ему отказали. Сын умер. Жена тяжело заболела.

Жандармское начальство отправило Александра Кропоткина в Сибирь. Не помогли ходатайства министру внутренних дел и Сенату. Сестра Елена подала прошение царю. Двоюродный брат Дмитрий, генерал-губернатор Харькова и флигель-адъютант царя, лично вручил прошение Александру II, возмущаясь беззаконием жандармов. Царь ответил: «Пусть посидит».

Александру мстили за дерзкий побег из тюрьмы Петра, взбесивший жандармов и царя. В Сибири он продолжил свои астрономические занятия, обобщая сведения о звёздных мирах. Отдалённость от научных центров и отсутствие новейшей научной литературы затрудняли работу.

«Порою на меня нападает фаустовская тоска», – писал Александр брату. Срок его ссылки подошёл к концу. И одновременно у 46-летнего князя Александра Кропоткина истощились духовные силы.

Угрюмая сибирская природа наводила на него уныние (у брата Петра, напротив, преодоление дикой природы укрепило дух). Его тяготила мысль о бесцельно пройденном жизненном пути: ни научных открытий, ни философских откровений, ни общественной деятельности – ничего не состоялось. А в юности мечталось о многом! Даже страдать пришлось за революционную деятельность не свою – брата…

Осенью 1886 года Александр Кропоткин отправил жену с тремя детьми с последним пароходом в дальнюю дорогу в Европейскую Россию. И застрелился.

Глава VI. Анархия – это свобода

1

– Позвольте поинтересоваться, Сократ Платонович, почему вы без ложной скромности зовёте себя неведомым гением?

Они беседовали в тесной конуре московского Сократа, прихлёбывая горячий чаёк, едва отличимый по цвету от чистой воды. Хозяин временами подкладывал в пасть чугунной огнедышащей твари берёзовые поленца. Большевики наладили снабжение города дровами; порой на несколько часов подавали электричество.

– Я полагал, вы могли бы и сами догадаться.

– По моему разумению, начитанного умного человека вовсе не обязательно считать гением. А если неведомый, то как определить, что это гений, а не просто так? Нет объективного суждения.

– А как вы считаете, что прежде: субъект или объект? Сознание, нечто субъективное, или материя, вещь сугубо объективная?

– Я не углублялся в эту проблему. Но в принципе я материалист.

– Скорбное учение. Верить в примат мёртвой материи? Нет ничего печальнее на свете.

– Следовательно, вы идеалист, как Платон и Сократ?

– Что вы, я материю обожаю. Что есть сознание вне тела? Абстракция. У Владимира Соловьёва есть чудное определение: Богоматерия. Не мироздание, конструкция мира, а организм вселенной, пронизанный жизнью и разумом. Триединство материи, духа и сознания.

Для Сергея такие беседы помогали забывать о текущей суете и журналистских обязанностях. Теперь ему ничего не угрожало. Разнузданный анархист Степан Егорович скончался на третий день после тяжёлого ранения. Манюша не появлялась. О ней Сергей вспоминал мимолётно и спокойно, словно он лишь заходил к ней испить чайку у самовара, только и всего.

Телесная привязанность сохраняется при наличии вожделенного тела, – рассудил Сергей. Возможно, так он утешал себя, а может быть, констатировал истину.

При склонности к аналогиям он придумал нечто подобное закону всемирного тяготения тел мужчины и женщины. Оно убывает с увеличением расстояния в геометрической прогрессии. А при сближении происходит слияние воедино, хотя и не навсегда.

Но есть иная связь двух тел. Она преодолевает закон материального мира. Так наша мысль в мгновение достигает Луны, Солнца, планет, звёзд, как бы далеко от нас они ни находились. Такова связь духовная – вне пространства и времени, во всюдности и вечности…

Эти размышления он приберегал для будущих литературных сочинений, занося в особый блокнот. В нём же стали появляться запомнившиеся Сергею высказывания московского Сократа, не возражавшего против этого.

– Вы, Серж, возможно, желали бы стать признанным гением, – говорил тот. – Рыскаете в поисках свежатины, кропаете скороспелые и скоропортящиеся газетные статьи, пытаетесь сочинить книгу, мечтаете о лаврах писателя. Но подлинных гениев признают лишь после смерти. Вас это устраивает? Меня – ни в коей мере. Самые гениальные гении, быть может, остаются непризнанными. Ибо люди с веками не мудреют. Каждый из нас, явившихся на свет, начинает с нуля. Что он усваивает? Идеи, откровения и заблуждения своего века. Но разве прежде не было сотен других стран и народов? Люди гонятся за новизной. А если прошлое мудрее настоящего, а настоящее всего лишь мудрёнее? Кого признают гением? Того, кого поняли и признали. Полагаю, есть иные мыслители, не понятые ни современниками, ни потомками. Сознание причастности к этому избранному сообществу преисполняет гордости и придаёт силы переносить превратности судьбы.

– Говорят, гении – как горные вершины. А непризнанные, получается, – недоступные пики, вечно закрытые облаками. Не так ли?

– Грандиозно. Жалею, что не я сие придумал.

– Но такое, можно сказать, вселенское одиночество вас не тяготит?

– Ни в коей степени! Какое одиночество? Наедине с собой? Иные человеки этого не выносят. Им не о чем говорить с таким скучным собеседником. Они неинтересны сами себе. Не от того ли пьянство, разврат, наркотики, вселенская тоска? А у меня помимо себя, – он величественно повёл рукой, – вот эти три тысячи собеседников, попавших в переплёт. – Он усмехнулся неожиданному каламбуру. – С ними я общаюсь и вне чтения. В некоторые из них я не заглядывал, однако они остаются моими молчаливыми собеседниками. Я порой знаю, о чём они молчат…

– Простите, а если это самообман? Это ж так просто: ничего не писать, не работать над словом, не мучиться над философским трактатом, а признать самого себя гением. Столь же легко провозгласить себя владыкой Вселенной… Я, конечно, утрирую.

– Нет, мой друг, вы изрекли, сами того не сознавая, важную мысль. Да, я воистину являюсь вселенским владыкой. Вспомните слова Иисуса Христа: Царство Божие внутри вас. Оно присутствует во мне, а потому я есть владыка Вселенной… хотя бы частично.

– Но если так, то и я – тоже!

– Золотые слова. И вы, и каждая тварь, пожалуй.

– Даже инфузория?

– Почему бы нет? У инфузории свой взгляд на мир. Хотя её мирок весьма ограничен. Впрочем, многим из рода человеческого вполне достаточно умственного обзора инфузории или улитки.

– Выходит, и цветок имеет своё представление о мире? Простите, не могу этого представить. Возможно, не хватает воображения.

– Не воображения, друг мой. Людям свойственно сетовать на недостаток чего угодно, но только не своего ума.

– Ваши выпады меня не ранят, а доводы не убеждают.

– Не собираюсь делать ни того ни другого. Впрочем, если вас интересует данная тема, прочтите для начала у Мориса Метерлинка «Разум цветов», а затем у нашего ботаника, академика Фаминцына «Психика растений». Кстати, обе работы имеются в моей библиотеке на русском языке.

– Спасибо. И всё-таки непонятно. Если в каждом из нас присутствует образ Вселенной…

– Именно! Мы созданы по её образу и подобию. В духовном, естественно, воплощении.

– Предположим. Но тогда почему любому из нас не открыты все тайны Мира?

– Да, почему?

Сократ Платонович пошуровал в печке кочергой, давая возможность Сергею самому обдумать свой вопрос. Сергей только пожал плечами. Разумного ответа у него не получалось. Сократ обернулся к нему:

– Ваш организм состоит из клеток?

– Безусловно. Да и ваш тоже, надеюсь.

– Каждая из них живая и действует целесообразно, а значит, разумно?

– В пределах своих возможностей, пожалуй.

– Но может ли ваша клетка знать то, что знаете вы?

– Нет, конечно.

– Вот так же и с нами по отношению к Миру. Возьмём хотя бы наш земной мир, не притязая на вселенские масштабы. Мы подобны малым и отчасти нелепым частичкам этого мира. Среди людской биомассы есть те, кто хотел бы мыслью проникнуть в тайны бытия. Они, то есть в данном случае мы с вами, подобны нервным клеткам организма. Или даже нервным струнам, чутко звучащим в унисон гармонии Мироздания.

– Простите, могу ли я записать ваши слова?

– Пишите, друг мой, и не вздумайте ссылаться на меня. «Мысль изреченная есть ложь», как некогда изрёк ложную мысль Фёдор Тютчев. Хотя бывает мысль сокровенная и в словесной форме неизречимая.

Порой Сергею казалось, что его собеседник впадает в бредовое, или, говоря деликатнее, поэтическое состояние, высказывает путаные суждения, создающие иллюзию мудрости. Приходилось записывать иные афоризмы, парадоксы, а то и нелепицы московского Сократа, чтобы на досуге обдумать их. Убеждался в их плодотворности: они наводили его на дальнейшие размышления и неожиданные идеи.

Многие зимние вечера Сергей коротал в беседах с непризнанным Сократом. Общаясь с ним, начинал чувствовать себя античным Платоном, которого восхищали сократовские диалоги.

Хотелось выведать у него больше суждений обо всём на свете, а прежде всего о происходящем в России. Однако текущие политические проблемы мало интересовали Сократа Платоновича.

Согласно его убеждению, политики не ведают, что творят. Они провозглашают одно, делают другое, а в результате получается нечто третье. Общественная жизнь развивается или деградирует по своим законам, политикам, социологам или экономистам неведомым. Ибо общество не механическая система, а организм по-своему разумный или безумный, то буйствующий, то пребывающий в дремоте или прострации.

2

На вопросы об анархизме Сократ Платонович отвечал со знанием дела. Вот некоторые его высказывания, записанные Сергеем:

«Идея анархии в метафизическом смысле великолепна. Анархия – это свобода».

«Что есть свобода? Свобода есть состояние, из коего возникают все прочие. В этом смысле она первична. Не материя, не сознание, не Бог».

«До начала начал была свобода. Не хаос, а неопределённость. Именно в ней присутствуют все возможности, любые миры. Чувством свободы наделён каждый организм. Тем и отличается живое от косного».

«В людях чувство свободы подавлено. А потому мы живём бездарно и постыдно. Природа одарила человека умом для познания, а лишь затем действия. А люди поступают наоборот. Сознание для человека должно быть первичным, вот вам философское решение. А в Мире сознание и материя едины».

«Природа и её творения существуют по законам свободы. Люди и всё ими созданное существуют по законам необходимости».

«Человек создан природой разумным. Вне природы и свободы он постепенно лишается разума. Человечество приобретает всё больше знаний, это факт. Но знаний так много и они так разнообразны, что человек – реальный человек, а не абстракция – не способен их осмыслить. Ещё один повод для интеллектуального упадка».

«Деградация, подобно эволюции, протекает медленно. Она незаметна для большинства. Так плывущий на плоту не замечает течения реки, влекущей его в океан небытия».

«Знания – общее достояние. Мудрость – привилегия личности. Быть может, высшая мудрость – в молчании».

…Так говорил московский Сократ, предпочитая не молчать, а поучать.

Собирая его высказывания, Сергей с огорчением убеждался, что они для него остаются россыпью цветных камешков, из которых он не в силах составить узор; для этого требуется знание философии. Но на будущее могут пригодиться.

Он поинтересовался у Сократа Платоновича:

– Вы ненароком не были идейным анархистом? А когда увидели, как страна погружается в хаос, разуверились и стали скептиком, пессимистом и немножко циником. Правильно я догадался?

– Увы, вы более журналист, чем душевед. Я не скептик, не пессимист и немножко не циник. Я всего лишь реалист. А потому мне более или менее близки едва ли не все направления в философии, религии. В каждом из них есть доля истины. Даже в самых глупых. Потому что высшая истина воплощает в себе всю видимую, невидимую, мыслимую и воображаемую реальность. Это и есть мой реализм.

– Получается какая-то всеядность, вы уж извините.

– Не всеядность, а всеединство… Но я, как вы понимаете, ироничен, так что не обижайтесь на мою недооценку ваших талантов.

– Я и не огорчаюсь, – не вполне искренне ответил Сергей. – Просто, интересно знать, почему вы так лестно отзываетесь об анархизме? Вы, пожалуй, основательнее меня проштудировали мемуары Кропоткина.

– Увы, мой друг, я их и вовсе не читал. Должен признаться, что я поглощаю кем-то переваренную умственную пищу не в столь обильном количестве и не всеядно, как может кому-то показаться. Достаточно вкусить, скажем, такую небольшую книжицу. Я её, признаться, после знакомства с вами решил просмотреть заново.

Он встал, хрустнув суставами, пробормотал «мм-да-с» и взял со стола брошюру, на бумажной обложке которой значилось: П. Кропоткинъ. АНАРXIЯ. Ея философiя, ея идеалъ». Спросил:

– Вам знакомо?

– Нет… И вам этого достаточно?

– Вполне. Я книги не штудирую и не прочитываю, а продумываю. Тем более достойную книгу. В некотором роде квинтэссенцию мыслей автора.

– В чём же конкретно ваша метода? Научите, если не секрет.

– Извольте. Встречая мысль автора, я стараюсь её понять. Затем пробую опровергнуть. И наконец, ищу другие идеи на ту же тему. Осмысленное заношу в тетрадь, дабы не загромождать память. Когда она плотно забита чужими мыслями, в ней для своих мало места. – Он сел, открыл заслонку печки и пошуровал кочергой угли, прежде чем положить очередное полено. – Когда печь плотно забита дровами, её трудно разжечь.

Суждение было резонное, и Сергей принял его к сведению. Решил озадачить Сократа Платоновича:

– Как вы объясните такой парадокс. Кропоткин обосновал теорию великих ледников. Но ведь любое научное доказательство есть догма и ограничение свободы поисков и открытий. Утверждая благо анархии в обществе и природе, на практике он отвергает анархию в своей науке.

– Весьма проницательное замечание. Хотя, как полагаю, вы не вполне корректно переносите его анархические взгляды на науку. В ней он был консервативен и принимал правила научного метода. Анархист в познании не он, а Николай Александрович Бердяев с его «Философией свободы».

– Если я вас правильно понял, анархия характерна для материального мира, а в мире идей, в науке, Кропоткин её не признаёт.

– В этой книжице он начинает с естествознания. Провозглашает: анархия есть основа природы. Приводит факты из астрономии, биологии. Я с ними соглашаюсь. Как говорится, супротив факта идти, как против ветра… плевать. Но затем вопрошаю себя: где в природе анархия? В Солнечной системе? Увы. Планеты, как привязанные, крутятся вокруг своего светила, пусть даже с некоторыми отклонениями от идеальных траекторий. Где тут свобода? …И у каждого из нас имеются отклонения от идеала. Но как бы ни были причудливы наши траектории, они остаются в пределах матушки-Земли. А не будь закона притяжения, она выбросила бы всех нас в космическую бездну. Нам дано преступать законы общества. Однако на этот счёт предусмотрены тюрьма, смертная казнь или психиатрическая лечебница.

Он помолчал, вздохнул, словно упоминание лечебницы навело его на печальные воспоминания, и продолжил:

– У великих мыслителей – великие заблуждения. Не избежал их и уважаемый Пётр Алексеевич. Законы природы довлеют над нами. Какая тут анархия? Или у муравьёв нет своей царицы? Или козёл не ведёт за собой баранов? Увы, природа и общество предпочитают иерархию.

– Выходит, и в природе, и в обществе идея анархии не оправдана, так я понимаю? – спросил Сергей. Ему почему-то стало обидно, что этот человек запросто опроверг идею Кропоткина. – Мне кажется, не так просто. Из-за этой иерархии люди живут в злобе и лжи, зависти, алчности, обмане. Нет правды, свободы, справедливости. Вот что имел в виду Кропоткин. Власть портит того, кто ею владеет, и губит тех, кто ей подчинён. Не знаю, об этом ли говорил Пётр Алексеевич в этой, как вы выразились, книжице, но в своих мемуарах он ясно это высказал.

– Истина не в словах, мой друг, а в деле.

– Вы всё рассуждаете, а такие, как Кропоткин, борются.

– Увы, такова моя планида. В моём возрасте, согласитесь, несколько неприлично лазить по баррикадам и ратовать за обновление жизни. Моё поколение опадает, как осенняя листва… увы и ах, напрасны сожаленья.

– Мне кажется, мы должны думать о том, что будет после нас.

– Должны или не должны, дело свободного выбора. А будущее… Полагаю, в борьбе с хаосом в России, если она более или менее сохранится, будет деспотическая власть. Даже если победят анархисты, в чём я весьма сомневаюсь.

– Почему сомневаетесь? У них теперь МФАГ.

– Простите, не силён в новоязе.

– То есть Московская федерация анархистских групп. Их в Москве несколько десятков. Они создают Чёрную гвардию в противовес Красной.

– Друг мой, чтобы объединиться, им нужен атаман. С Кропоткиным они могли бы сжаться в кулак и ударить по большевикам. Примкнув к государственникам, он предал анархию.

– Он патриот России. Для её спасения все средства хороши.

– Выходит, его теоретическое средство – анархия – бессильно?

– Он выдающийся учёный и найдёт способ сплотить общество.

– Сие вполне возможно, увы. И тогда иссохнет жизнь. Наука превратит общество в механизм, а людей – в стадо.

– Но ведь знания существуют, чтобы разумно действовать.

– Наиболее разумно организованы животные.

– Зачем тогда знание, исследования, познание?

– Для меня познание – это высшее наслаждение, доступное человеку, в отличие от прочих тварей.

3

Год 1917 заставил вспомнить знаменитое «мартобря» из «Записок сумасшедшего» Николая Васильевича Гоголя.

Переход в 1918 год и вовсе подтвердил пророчество писателя: «Числа не помню. Месяца тоже не было. Было чёрт знает что такое». А как ещё изволите понимать календарь, если декретом предписано первым днём после 31 января считать 14 февраля!

Выходит, если по старому календарю 10 февраля, то по новому – это ещё 27 января. У Гоголя: «Январь того же года, случившийся после февраля». Дожили! Поистине, «чёрт знает что такое». Большевики заставили старину Хроноса совершить прыжок по новому стилю.

Сергей хотел с этого начать очередную свою корреспонденцию, да призадумался. По-французски получается не так складно и умно, как по-русски. Да и во Франции это будет воспринято не так, как в России. Ведь там декретом было объявлено считать 22 сентября 1792 года началом новой эры! С него начали отсчёт лет, а вместо недель ввели декады…

Впрочем, и без большевистской чехарды с календарём событий было предостаточно. Сбылась вековая мечта демократов: всероссийское Учредительное собрание. Появился лозунг «Вся власть Учредительному собранию!» Тут взволновались большевики и левые эсеры, захватившие власть: как бы её у них не отобрали.

Основные события развернулись в Петрограде. Там в конце года ввели военное положение. Было ясно: большевики постараются сорвать Учредительное собрание, где большинство составляли кадеты.

Первый день 1918 года едва не стал праздником для всех противников революции: после речи Ленина в Михайловском манеже перед отрядом красногвардейцев, отбывающих на фронт, его отъехавший автомобиль обстреляли неизвестные. Был ранен сидевший рядом с ним шведский коммунист Фриц Платтен.

5 января в Петрограде прошла демонстрация в поддержку единовластия Учредительного собрания. Сторонники Советов, солдаты и красногвардейцы расстреляли мирную демонстрацию. Были убитые и раненые. Кровавая прелюдия к открытию главного демократического события революционного времени! Максим Горький в газете «Новая жизнь» сравнил этот день с 9 января 1905 года, когда по приказу царской власти была расстреляна мирная демонстрация.

Ранним утром 6 января Учредительное собрание, которое покинули большевики, продолжалось. Председательствующий эсер Чернов собрался говорить, когда к нему, выйдя из бокового входа и поднявшись в президиум, подошёл начальник стражи – анархист матрос Железняков. Тронув Чернова за плечо, он спокойно и громко произнёс: «Караул устал. Прошу прекратить заседание и разойтись по домам».

9 января был опубликован декрет ВЦИКа о роспуске Учредительного собрания. В тот же день в Москве проходила многолюдная демонстрация против своеволия большевиков, за Учредительное собрание.

У Сергея не было тёплой одежды, но можно было попросить у Сократа Платоновича его заячью шубу, чтобы присутствовать на демонстрации. Но он решил в этот морозный день не идти на «сомнительное предприятие», как назвал его Сократ Платонович, уверенный, что демонстрацию расстреляют, как в Петрограде.

Позже Сергей спрашивал себя: почему он остался дома? Потому что покашливал? Да, можно сослаться на это. Но было и что-то другое. Он поверил, что произойдёт трагедия. Трусость? Отчасти. Осмотрительность? Предчувствие? Пожалуй, всё вместе. По-видимому, у него в глубине души сохранилось впечатление от той памятной демонстрации в Питере, когда его могли убить.

Варвара Фёдоровна и Полина собрались было ехать в Екатеринославль, но там, на юге, началось наступление австро-венгерских и немецких войск. На большей части Украины советской власти не стало. Попытки анархистов противостоять оккупантам были тщетны. Вспыхнула партизанская война.

В марте Москва стала столицей России: сюда переехало правительство. На улицах чаще прохаживались патрули, меньше стало ограблений.

Сергей безуспешно пытался обсуждать политические текущие вопросы с московским Сократом, который отмахивался от них, как от надоедливых мух:

– Друг мой, идёт бурное брожение, и как знать, какие партии всплывут, а какие выпадут в осадок. И в самих партиях создаются и распадаются всяческие блоки… Химия революции создаёт химеры… Пока они тут колобродят, глядишь, явится с юга атаман войска Донского генерал Каледин и разгонит всю эту шатию-братию… Там вроде бы образовался триумвират генералов Каледин, Алексеев и Корнилов… Однако народ устал от войны, а казаки пойдут за любой властью, которая обещает им волю и землю.

Судя по всему, революция оборвала связи Сократа Платоновича с людьми его круга. Теперь он был рад возможности пофилософствовать, избегая, как он выразился, «политической демагогии и демонологии».

Нельзя было понять, всерьёз называет он себя неведомым гением или разыгрывает перед ним, а то и перед самим собой эту роль. Отчество Платонович вызывало мало сомнений, звучало вполне привычно. Но имя… Как знать, не был ли он крещён Кондратом, например, а для оригинальности назвался Сократом?

Сергей не расспрашивал собеседника о его личной жизни. Да и скажет ли он правду или нафантазирует? Возможно, он учился в университете, стажировался за границей, стал приват-доцентом, преподавал философию…

Что дальше? Его могли за вольнодумство лишить права преподавания. Или, преисполненный радужных надежд и веры в свой талант, он писал статьи, сочинил трактат. Ожидал восторженных отзывов, а их не было. Уязвлённая гордость подсказала роль непризнанного гения…

Впрочем, эти предположения подходили для художественного образа и могли не соответствовать реальности. Она преподносит неожиданности, превышающие возможности нашего воображения.

Сергей хотел узнать мнение самопризнанного гения о Разуме Мира. У Петра Кропоткина Сергея удивило высказывание:

«Если мы знаем что-либо о Вселенной, о её прошлом существовании и о законах её развития; если мы в состоянии определить отношения, которые, скажем, между расстояниями, отделяющими нас от Млечного Пути и от движения солнца, а также молекул, вибрирующих в этом пространстве; если, одним словом, наука о Вселенной возможна, это значит, что между этой Вселенной и нашим мозгом, нашей нервной системой и нашим организмом вообще существует сходство структуры».

Но если наш мозг сходен со Вселенной, то и она должна обладать разумом! Он должен значительно превышать умственные способности человека. Логика ведёт к признанию Бога как воплощения жизни и разума Вселенной. А Кропоткин атеист. Как объяснить такой парадокс? По какой причине он не сделал вывод из своего высказывания?

На этот вопрос московский Сократ ответил уклончиво:

– Друг мой, данное рассуждение, увы, не оригинально. В индийской философии есть утверждение: Атман есть Брахман. Не гарантирую точность перевода, однако смысл таков. Мировая душа тождественна конкретной душе индивида. Нечто подобное у античных греков: человек есть микрокосм, малое подобие Мира. Согласно иудейской и христианской религиям, человек создан по образу и подобию Божию. Если Дух Святой пронизывает Вселенную, то опять же получается: Атман равен Брахману, человек – микрокосм и тому подобное.

– Простите, но это не ответ на мой вопрос.

– Относительно Кропоткина, друг мой, вопрос поставлен некорректно. Давно отмечено: для умного ответа нужен умный вопрос.

– Мне кажется, вы прикрываетесь софистикой. Я вполне определённо сформулировал свою мысль. Вот вы говорили про неведение. А признать своё собственное незнание не желаете или не можете.

– Не станем переходить на личности, наступая на больные мозоли нашей души. Я уклоняюсь от ответа, ибо сознаю свою ограниченность. Чтобы рассуждать за него, надо быть более знающим и умным, чем он.

– Вы опять уклоняетесь. Я спрашивал ваше мнение, не более того.

– Извольте. Полагаю, мировоззрение его более всего смахивает на пантеизм. Бог и природа для него едины. Тут он оказывается в компании весьма достойной: Джордано Бруно, Ньютон, Гёте, Гердер, Гумбольдт, Дарвин… Кстати, у последнего дед был натурфилософом в духе Лукреция и тоже пантеистом… Я не огорчаю вас своей эрудицией? Это я не нарочно. Вольная импровизация на заданную вами тему… Если человека, согласно эволюционному учению, создала природа – значит, она же наделила его разумом, не так ли?

– Пожалуй… Как-то не задумывался… Но, конечно, я не верю сказке о человеке, слепленном из глины.

– Данный иудейский миф, рождённый в Шумере, есть аллегория. Он утверждает, что создать из мёртвой материи живой и разумный организм может лишь некто, обладающий жизнью и разумом. Если это земная природа – значит, она живая и разумная.

– Позвольте, позвольте. Предположим, во всех нас присутствует Мировой Разум. Почему же тогда есть умные и глупые? Почему философы постоянно спорят? Мы не знаем, почему светят звёзды, почему планеты, люди, звери, растения все разные? Почему у всех свой особенный разум?

– Друг мой, я в своём уединении вопрошаю об этом Мировой Разум.

– И что он отвечает?

– На одни вопросы даёт ответ, но чаще, увы, отмалчивается.

– Почему же он молчит?

– Намекает: думай своим умишком, человечек. Не жалей потратить на это свои силы и время. Стремись к истине, как растение тянется к солнцу. Ты много постигнешь, ибо в тебе – частичка моей жизни и моего разума.

– А зачем это, какой смысл в познании? Сказано Екклесиастом: в большом знании большая печаль. И кто преумножает знания, преумножает печаль свою. Вы не согласны?

– Категорически согласен. Но знаете, что шепнул мне Разум в ответ на эти слова?

– Ума не приложу.

– Он шепнул мне: а в глупости – горе, ибо это слепота ума. Знания преумножают не только печаль, но и радость. Ибо на то и явлен человек на свет, чтобы тянуться к свету разума, не уподобляясь тупой скотине.

– Вы, Сократ Платонович, умеете красиво рассуждать. Мне трудно с вами спорить. Но всё-таки есть один безнадёжный вопрос… У всех у нас, у глупых и умных, подлых и честных, злых и добрых, конец один – смерть. Говорят же: век живи, век учись, дураком помрёшь. Верно?

– Увы, мой друг, молчит Мировой Разум. Думай своим умишком. На то и дана свобода. Решай, что тебе лучше: свет разума или сумерки ума. Или, как гласит наш косноязычный поэт Хлебников – умерки ума.

– Тут что-то не так… Всем людям этот Высший Разум уготовил одно – смерть. Высшая несправедливость! Он не отличает тех, кто тянется к нему, от тех, кто живёт, как скот, заботясь только о себе. У нас по воле этого Разума свобода, равенство и справедливость в смерти, но не в жизни.

– Почему же так безнадёжно? Вот вам революция – жажда свободы и равенства при жизни. А любезный вашему сердцу Пётр Кропоткин разве не стремится к тому же?

– Стремятся-то многие, а ничего толком не выходит. Вот и этот Разум ничего не придумал, чтобы отличить агнцев от козлищ.

– Он-то, быть может, и придумал, да вам не сказал.

– Неужели вам об этом шепнул?

– Как знать, как знать…

– А всё-таки?

– Что, по-вашему, происходит с нашим личным разумом после жизни?

– Мне кажется, то же, что и с телом, которое разлагается на мельчайшие частицы и соединяется с окружающей природой.

– Вот именно. Однако, друг мой, разум – субстанция идеальная. И думается мне, душа того, кто жил недостойно, растворяется в небытии. А у того, кто тянулся к свету, разум соединяется с Мировым Духом…

Сергей хмыкнул. Его собеседник взглянул на него с недоумением.

– Сократ Платонович, простите… Так просто… И утешительно, в особенности для вас… возможно, и для меня. Был Ветхий Завет закона. Был Новый Завет любви. А у вас получается Новейший Завет разума.

– Увы, мой друг, и это не ново, и, как прочие изощрения ума, бесполезно в этой бренной скоротечной жизни.

– Нет-нет, вы, по-моему, признанный гений.

– Признанный вами?

– Нет, Разумом Мира.

– Он об этом умолчал.

…Эти сократовские беседы на московской почве словно поднимали Сергея на более высокую ступень познания себя и других. Как знать, думал он, не находится ли Пётр Алексеевич среди тех, кому открылся – пускай частично – незримый свет Разума Вселенной?

Нелепы надежды обрести бессмертие просто так, за здорово живёшь. Мол, согрешил, покаялся и местечко у Всемирной Души обеспечил. Хотя такие нечистые души и скудные умы сам дьявол пошлёт ко всем чертям.

4

Изредка встречаясь с Полиной, Сергей не мог избавиться от чувства вины. Логически рассуждая, он решил: сексуальная временная связь с Манюшей не имеет отношения к его духовной близости с Полиной. Тут бы и успокоиться. Но, видно, не логикой единой жив человек. Какая-то ссадина, ранка постоянно тревожила его совесть.

Вот и на этот раз, навестив Варвару Фёдоровну в то время, когда у неё была Полина, он чувствовал смущение, переходил на заискивающий тон, словно оправдываясь и желая загладить свою вину.

– Что-то вы сегодня, Серж, как будто не в своей тарелке, – заметила Варвара Фёдоровна. – Уж не собираетесь ли обратно в Париж?

– Нет, не собираюсь… У меня и здесь много дел.

– Да какие тут могут быть дела, когда такое творится? Как там у вас в Париже относятся к нашему безобразию?

– Насколько мне известно, возмущаются отказом нынешнего правительства России воевать с Германией, провозглашением политики мира. Считают, что это предательство союзников, которые продолжают бороться.

– А что же это ещё, если не предательство? Недаром говорят, что они немецкие шпионы.

– Не всё так просто, мама, – вмешалась Полина. – Они мира не заключили, хотя продолжать войну не желают.

– Да виданное ли это дело, чтобы ни мира, ни войны не было?! Что ж тогда остаётся? У них же этот Троцкий-Бронштейн и обликом-то на чёрта похож. Продали Россию немцам или жидам.

– Мама, пока они ещё ничего никому не продали…

– Так они задаром отдают!

– Простите, – прервал Сергей политическую дискуссию, как обычно бывает в подобных случаях, имеющую сугубо теоретическое значение, – но в свете происходящих событий мне хотелось бы узнать, есть ли какие-нибудь новости из Екатеринославля?

Варвара Фёдоровна только вздохнула и покачала головой. Встав с кресла, она направилась в соседнюю комнату со словами:

– Голова разболелась… У вас будет о чём поговорить и без меня. Только не забудь, Полина, тебе скоро уходить. Если засну, разбуди. А вы, Серж, не обессудьте…

– Нам с маман придётся вскоре отправиться туда, – сказала Полина. – Пришло письмо от родственников из Екатеринославля. Они сменили адрес… Короче говоря, наконец-то нашлись. Папа находится в лечебнице… У него сильное нервное расстройство, потеряна память. Доктор наш хороший знакомый… В общем, нам надо ехать.

– А вы знаете, – неожиданно для себя тотчас отозвался Сергей, – у меня тоже там дела найдутся… В Париже будут рады получить сведения из российской глубинки. Да и мне тоже интересно…

– Сергей Арсеньевич, не надо вам с нами. Там бесчинствуют бандиты, анархисты. Очень опасно.

– Полина Павловна, – возмутился он, – это же оскорбительно для мужчины, честное слово. Вы относитесь ко мне, словно я ребенок. Две женщины готовы ехать, пренебрегая опасностью…

– С нами будет Александр.

– Тем более! Чем я хуже?

– Конечно, вы не хуже… Но я боюсь за вас.

– Ну а разве я не имею права беспокоиться за вас?.. Разве мы не друзья?.. Между прочим, у меня сейчас возникла интересная мысль… Нет, это отличный план. Здесь, в Москве, много организаций анархистов. Я пойду и попрошу у них содействия.

– Вы с ума сошли! Они убьют вас!

– Боже мой, как вы запуганы. Это же нормальные люди. Я и раньше замыслил репортаж из цитадели анархистов. Убью сразу двух зайцев.

– Ах, дорогой Серж, как бы вам не оказаться зайцем в логове волков.

…Сергей в Московском Совете поинтересовался адресами групп идейных анархистов. В отличие от откровенных бандитов, эти мирились с властью большевиков, во всяком случае, в данное время. Выбрал резиденцию анархистов, расположенную недалеко от его временного пристанища.

Сторонники безвластия облюбовали (возможно, захватили силой) небольшой особняк готического стиля с остроугольными башенками. На парадной лестнице сидели два вооружённых матроса, лузгая семечки. Поздоровавшись и представившись, Сергей спросил, можно ли видеть начальника. Один из матросов, не вставая, взглянул на него с усмешкой:

– Тут, браток, начальника не увидишь, хоть очки надень. Чего нет, того нет.

– Тогда главного…

– И главного нема, – подхватил другой матрос.

– Вот что, товарищи анархисты, пропустите меня, я сам разберусь.

– А кто тебя держит? – сказал первый матрос.

– Шукай Беркута, – добавил второй.

Товарища Беркута – чернявого, вихрастого, в кожанке, с портупеей, маузером и кинжалом на поясе – Сергей застал в гостиной. Огромный камин, отделанный зелёным змеевиком, тёмно-коричневая дубовая резная мебель, винтовая лестница, ведущая на второй этаж…

Пол затоптанный, грязный. На фундаментальном столе, который с четырёх сторон поддерживали лежащие львы, на замасленной газете остатки еды, раскрытые банки консервов.

Товарищ Беркут был бодр, охотно отвечал на вопросы. В завершение спросил:

– И что у вас там, во Франции? Скоро революция? А то махнём за милую душу, поддержим. Опять же, международная солидарность.

– Да, конечно, – неопределённо ответил Сергей, надеясь, что помощь этих товарищей французам не понадобится. – Можно пройтись по вашему дворцу?

– Положим, дворец категорически не наш, а народный.

– Но занял его ваш отряд.

– Экспроприация. Мы и есть народ. Хватит, пожили в халупах да бараках. Вымели поганую буржуазную нечисть из дворцов. Теперь всё в нашем народном распоряжении…

У Сергея промелькнуло: хозяев-то вымели, а сами намусорили, пол не подмели… Усмехнулся, но промолчал.

– Короче, чтоб тебя, товарищ, тут не обидел кто ненароком, – продолжал Беркут, – пошли совместно. У нас по Москве немало имеется очагов анархии.

– А что вам мешает объединиться?

– Имеются идейные расхождения. Есть у нас коммунисты, а есть индивидуалисты. Опять же, синдикалисты. Мы, к примеру, чернознаменцы. А есть ещё безначальцы… Анархия, брат, мысль будоражит. Знаешь, как бражка бродит до поры, а как созреет, гони чистый самогон… Это я так, для аллегории… Думаешь, только у нас так? У большевиков, эсеров тоже, кто слева, кто справа, а кто и сам по себе.

– Но если такие сложности в Москве, то и по всей России, по-видимому, то же самое. Как могут объединиться анархисты разных направлений?

– Нет, товарищ, направление у нас общее. Держим курс на вольное общество, без власти над свободной личностью.

– А как вы относитесь к большевикам?

– Конкретно наша группа не против большевиков. Конечная цель у нас общая – коммунистическое общество Но кое-где пути расходятся. Может, и столкнуться придётся.

– А есть ли у вас какие-нибудь сведения из Екатеринославля? Там сейчас австрийцы и немцы, но в округе, кажется, власть у анархистов.

– Нечётко формулируешь, товарищ. Анархисты не берут власть. Мы её отменяем. У нас в Гуляйполе товарищ Нестор Махно организовал свободные сельские коммуны. На данный момент ситуация там тяжёлая.

– Я собираюсь направиться туда. Хотел бы заручиться поддержкой ваших коллег, единомышленников.

– Надёжной связи с ними не имею. На данный момент присутствует у нас один серьёзный товарищ, недавно оттуда. Пошли поищем, если не ушёл.

Они двинулись по лабиринту комнат. Все помещения заполнял тяжёлый запах казармы: едкий махорочный дым, оружейное масло, подкисшие и подопрелые портянки, несвежая одежда. Впрочем, нынешние обитатели никаких неудобств, пожалуй, не ощущали.

Заглянули в комнату, которая, по-видимому, была будуаром. Несколько солдат чистят оружие. В соседнем помещении девушки и юноши разбирают листовки, пишут плакат.

На широкой парадной лестнице установлен пулемёт. В маленькой комнатке возле телефона сидит строгая женщина в чёрном. Тут же залихватский матрос, сверкающий оружием и золотыми коронками.

В дальних апартаментах обстановка иная. Разношёрстная публика, прокуренный воздух с ароматом сивухи. Дым, как говорится, коромыслом. На столах огрызки, объедки, бокалы, бутылки; пол в шелухе. Из бокового полутёмного помещения слышны игривые повизгивания. На столике под торшером режутся в карты. Тут же драгоценности, золотые монеты.

В углу в полутьме, поблёскивая глазами, сидел начинающий лысеть худой мужчина средних лет с аскетичным лицом и мрачным взглядом.

– Вот и он, – сказал Беркут. – Товарищ Марин.

– Товарищ Беркут, – произнёс, не вставая, Марин. – Тут у вас не анархия, а натуральный бардак.

– Ну, это мы враз устраним, – ответил спокойно Беркут. Вытащив маузер, он трижды выстрелил в потолок. Все в комнате замерли, а из соседней донёсся испуганный женский визг. В дверь заглянули встревоженные лица.

– Братва, – ни на кого не глядя, сказал Беркут, – чтоб через четверть часа тут повсюду установился революционный порядок. Что насвинячили – убрать. Вернусь, произведу ревизию к чёртовой бабушке.

…Марин и Сергей вышли на улицу, продолжая разговор. В основном говорил Марин.

По его словам, в Екатеринославской губернии благодаря Махно началась третья революция. Российский крестьянин приобрёл самостоятельность и готов защищать свою свободу от господства капитала и государства. Австро-германские оккупанты долго не продержатся. Сейчас они грабят Украину, вывозят хлеб, скот, птицу. Сотни эшелонов. Крестьяне восстают против произвола. Бунты жестоко подавляют. Но в конце концов народ победит.

– А как складываются ваши отношения с большевиками?

– Как у Троцкого в Бресте, – усмехнулся Марин. – Ни мира, ни войны… Есть надежда, что наша революция переживёт новый период. Кто составляет в России большинство? Крестьяне. У кого меньше всего свободы? Опять же у крестьян. Первый переворот произвела буржуазия. Второй произвели рабочие, солдаты, матросы. Настал черёд крестьянской революции. Она и есть анархическая. Была над крестьянином тройная власть: царь, церковь, помещик. А какая власть нужна крестьянину? Никакая. Нужны крестьянину земля и воля. Вот почему разворачивается третий и последний период революции – крестьянский…

Они прошли мимо небольшой толпы митингующих. Молодой человек, по виду студент, размахивая руками, горячо что-то доказывал. Марин хотел было подойти поближе и, возможно, произнести речь, но раздумал. Покачал головой:

– В городе крестьянский вопрос туго понимают. Хотя этот парнишка, видать, из социалистов-революционеров… В общем и целом, центр бумажной революции.

Три вооружённых красногвардейца следили за порядком. Возле них благообразная старушка в чёрном платочке в белый горошек:

– Сыночки, а верно говорят, будто Ленина подменили? Того, мол, настоящего, убили давно.

– Ты брось, бабка, – отрезал один из красногвардейцев. – Ленин был и есть вождь мирового пролетариата.

– Мне недавно довелось видеть Ленина, – сказал Марин Сергею. – Его подменить никому не под силу.

– И что, налаживаются контакты с большевиками?

– Мы все вместе разрушаем эксплуататорский строй. Но дальше пути наши расходятся. Мы – за свободу народа, они – за власть пролетариата, а это значит, своей партии. В партии есть Центральный комитет, снова власть. В комитете – бюро: Ленин, Троцкий, Свердлов и Сталин. Тугой узел власти. Они не собираются отменять государство. Говорят, время не пришло. А время-то само не придёт.

– Мне кажется, – сказал Сергей, – что большевики реалисты, а вы идеалисты. Они исходят из текущей ситуации, а вы хотите сразу воплотить в жизнь свой идеал.

– Отвечу, как я понимаю. Мы – против власти партии. Нужна народная власть. Главный народ в России крестьянин. Мы за мужика, за землю и волю. Конечно, за рабочих, которые хозяева на своём предприятии. Без гегемонов, без партийного руководства, без вождей. Это и есть натуральный материализм.

– Недавно сам Кропоткин выступил за национальное согласие, чтобы противостоять Германии…

– Стар наш Пётр Алексеевич, он за войну и против террора. Ленин другой. Он против войны и за революционный террор. У нас тут разные мнения…

Они вышли к многолюдной площади перед Курским вокзалом. Выделялись группы солдат, расположившихся как на бивуаке, поставив винтовки в пирамиды. Денёк был тёплый, солнечный, и пёстрая толпа издалека выглядела нарядно, празднично.

– Мы собираемся в Екатеринославль, – сказал Сергей.

– Кто это «мы»?

– Мои хорошие знакомые и я. У них в тех краях имение. То есть было, а что сейчас осталось… Есть сведения, что его разграбили… реквизировали. В общем, экспроприация. Владелец пострадал… Жена и дочь решили поехать к нему. Вы не знаете, как сейчас в тех краях?

– Идёт народная война против гетманщины, против оккупантов. Ничего определённей не знаю. Но могу дать дельный совет.

– Какой?

– Дождитесь, когда там прояснится. Да и проезд опасен.

– Нас обещали провезти в служебном вагоне. У них родственник работает на железной дороге, инженер.

– Интересный факт… А если ещё кого-то с вами? Деньги есть.

– Не знаю… Я их спрошу. Возможно. Как с вами связаться?

Марин назвал гостиницу недалеко от Большого театра и добавил: «Спросите Петра Аршинова… А ваш адрес, если не секрет?»

– Вам записать? – спросил Сергей.

– Говорите. У меня память на имена и адреса. Осталось со времён подпольной работы.

…Через день, в ночь на 12 апреля, Сергей проснулся от сначала одиночной, затем дробной пулемётной стрельбы. Он подумал: начался новый переворот – свержение власти большевиков. Оказалось – наоборот: большевики разгромили основные базы анархистов.

Власть против безвластия

Большевики всё туже завинчивают гайки своей государственной машины. Трудно сказать, что происходит в других городах. Но теперь, когда правительство переехало в Москву, этот один из самых анархических городов России почувствовал на себе тяжёлую руку новой власти.

В ночь на 12 апреля началась ликвидация главных баз анархистов. При вооружённом сопротивлении большевики предприняли штурм, используя пулемёты, пушки, гранаты. По слухам, убиты сотни человек, тысяча арестованных. Но, как обычно бывает, слухи преувеличивают масштабы трагедий.

Почему большевики решились на такой шаг? Полагаю, от страха потерять власть. За последнее время московские анархисты объединились в единую федерацию и создают свою Чёрную гвардию. Существующая власть усмотрела в этом (и не без основания) серьёзную угрозу своим притязаниям на абсолютное господство.

Большевики не останавливаются перед убийствами не только буржуев, но и рабочих во имя, как они утверждают, победы пролетариата во всём мире. Но кто эти мифические пролетарии, где они? Латышские стрелки, учинившие расправу над анархистами? Или триумвират Ленин – Троцкий – Свердлов? Никто из них не был ни рабочим, ни крестьянином.

Можно ли совместить идею коммунистического бесклассового общества с укреплением государственной власти, чем занято руководство большевиков? Сомнительно.

Ленин и Троцкий говорят о воле партии, о воле народа. Но понятие «партия» предполагает всего лишь часть, а не большинство. В данном случае можно говорить именно о незначительном меньшинстве, взявшем на себя нелёгкое и опасное бремя власти.

Как показали выборы в Учредительное собрание, наиболее отвечает чаяниям большинства населения программа социалистов-революционеров, эсеров. Лозунги анархистов – свобода и безвластие! – находят живой отклик в народе. Теперь этому политическому течению в России нанесён сокрушительный удар.

Большевики объясняют свои репрессии против анархистов тем, что среди последних находятся криминальные элементы. Как мог убедиться ваш корреспондент, в этом есть доля истины. Не все анархисты выдерживают испытание свободой. Немалое их число использует оружие для проведения так называемых экспроприаций, что часто можно квалифицировать как разбой и грабёж.

Насколько безгрешны сами большевики? Разве нет среди них криминальных элементов? Вот в чём вопрос. Ленин заявил, что в белых перчатках революцию не совершают. Большевики делают русскую революцию в красных перчатках. Красных от крови.

Как сказал мне в беседе один из анархистов, они стремятся осуществить третью фазу революции: после власти буржуазии, после власти партии пролетариата и её вождей – переход к безвластию, воле, вековой мечте крестьянства.

Интеллектуалы – философы, учёные, литераторы, деятели искусств – убеждены в необходимости свободы для творчества. В противном случае оно превращается в службу за вознаграждение. Но разве не следует так же относиться и к физическому труду? В этом есть правда анархизма. Любой труд должен быть свободным, приносить человеку радость и удовлетворение.

Большевики делают ставку на власть и принуждение. Вскоре мы узнаем, к чему это приведёт. Превращая анархистов в своих врагов, они рискуют оказаться в полной изоляции. В таком случае дни их сочтены.

Вступает в силу противоречие двух видов представителей физического труда: рабочих и крестьян. Рабочий на предприятии вынужден подчиняться инженерам и строгой дисциплине машинного труда. Там, где работает техника, анархия исключена. В этом правда большевиков.

Крестьянину требуются земля, домашний скот и свобода. В этом правда анархизма. Как выйти из этого противоречия? Не знаю. Думаю, чья-то правда должна победить.

Но есть ещё торговцы, транспорт, денежная система, милиция, армия. Клубок противоречий общественной жизни не удалось разрубить одним взмахом меча по принципу Александра Македонского. Какие будут решения? И смогут ли они что-то изменить в лучшую сторону?

На юге страны большевики потеряли плодородные земли Украины, донских и кубанских казаков. Сжимаются границы территории, которой они пока ещё владеют.

5

Наступил июнь. В Москве стало голодно и тревожно. Ситуация на Украине благодаря немецкому порядку, по-видимому, успокоилась. Откладывать отъезд в Екатеринославль не имело смысла.

Сергей присутствовал на конференции анархистов, где было много выступлений, преимущественно бестолковых, с высказыванием своих личных мнений и впечатлений, без определённого общего плана. Если такая разноголосица в анархическом движении, сделал вывод Сергей, вряд ли они объединятся в сплочённую партию.

В перерыве (впрочем, некоторые выступающие не унимались) Аршинов познакомил Сергея с невысоким тщедушным мужчиной с густой тёмной шевелюрой, широкими скулами, крупным лбом, с тяжёлым взглядом из глубоких глазниц и твёрдым пожатием руки. Называл его «товарищ Нестор Махно из Гуляйполя» (название весьма подходящее для анархической вольницы).

– На конференции много говорят о том, как попасть на Украину. Вы тоже готовы туда вернуться?

– Это моя родина.

– Вы надеетесь, что вас там поддержат?

– Народ с нами за землю и волю.

– Я собираю материал для книги о Петре Кропоткине. Какое ваше мнение о нём?

Отношение к идеологу анархизма его сторонников Сергей предполагал изложить в статье. Она должна была вскрыть два коренных противоречия двух российских политических партий. Большевики, провозглашая переход к коммунизму и народовластию, укрепляют господство своей партии через государственный аппарат. Анархисты, неистовые поборники свободы личности, сами того не сознавая, находятся под интеллектуальной властью теоретика из бывшей знати. А власть над мыслями людей есть форма духовного рабства – самого безнадёжного…

– Приезд нашего любимого Петра Алексеевича мы ждали с душевным трепетом. Что он скажет нам, чему научит?

– Да, я видел, как приветствовали его приезд, и не только анархисты.

– А теперь поймите наше жестокое разочарование, когда мы узнали, что он выступил на Демократическом совещании. Наша группа анархистов-коммунистов форменным образом остолбенела. Выходит, ради войны с Германией надо пойти на союз с буржуями и всякой демократической сволочью… извиняюсь.

– Почему вы не пошли за ним? Или у вас есть более авторитетный лидер?

– У нас имеется своё мнение на этот счёт.

– Пётр Кропоткин – признанный во всём мире авторитет. Он исходит из определённых соображений. Почему вы не доверяете ему?

– Наш уважаемый любимый старик сдал. Он много работал в жизни, его подвергали гонениям и у нас, и на чужбине. В последние годы он был занят гуманными идеями жизни и борьбы человечества. Он рад был вернуться на родину и не смог отказаться от участия в совещании. Мы в душе осудили его за такое участие.

– А какое у вас отношение к большевистским вождям?

– Я недавно говорил с Лениным и Свердловым. Ленин категорически одобрил решение разжигать революционный пожар на Украйне. Товарищ Свердлов засомневался: мол, там сплошь казаки и кулаки, с ними надо жестоко бороться. Крестьяне должны идти за пролетариатом, а не сами по себе. Крестьянская стихия, говорит, настроена анархически. Но мы и есть анархисты-коммунисты, нам крестьянская стихия в самый раз.

– Значит, у вас и ваших товарищей с Лениным сходятся взгляды?

– Э-э, нет. Он безвластие категорически отвергает. Говорил, что анархисты много думают о будущем, а настоящего не понимают. Прежде, мол, надо пролетарское государство установить, а там видно будет.

– А вы, значит, против этого?

– Одну власть свергли, так другую поставили. Хрен редьки не слаще. Ежели порушили одно государство, то и другое надо ко всем хренам… премного извиняюсь.

– А может быть, Ленин прав, когда говорит о преждевременности анархической коммуны?

– Отвечу вам, гражданин Сергей, так. Крестьянину, конечно, лучше, если над ним имеет власть пролетарий, а не помещик. Но только много лучше быть с ним, пролетарием, по-братски. Нам всем требуется неимоверными усилиями разрушить старый мир и построить новый.

– Известно, что разрушать легче, чем строить.

– Вроде того.

– У вас поют: «Весь мир насилья мы разрушим / До основанья, а затем / Мы свой, мы новый мир построим…» Но зачем разрушать до основанья? Надо оставить всё лучшее: дворцы, картины, библиотеки, культуру, наконец, разве не так?

– Категорически согласен. Только одно вы, дорогой товарищ, не так поняли. Что мы разрушим? Мир насилья! А как же ещё? До основанья! Мы построим другой мир. Скажу так…

Голос его стал взволнованным и распевным:

Где не было бы ни рабства,

Ни лжи, ни позора!

Ни презренных божеств, ни цепей,

Где не купишь за злато любви и простора,

Где лишь правда и правда людей.

– Чьи стихи?

– Это неважно.

– Какая правда имеется в виду?

– Справедливость, воля и братство трудящихся. Вот наша правда.

– Вы где учились?

– В тюрьме да в жизни. А так три класса…

На том и завершилось интервью. Ни у Аршинова, ни у простоватого на вид гуляйпольца не уловил Сергей даже ноток подобострастия по отношению к тому, кто считается вождём анархизма. Для них он старший товарищ, с мнением которого они могут не соглашаться.

Хорошо это или плохо? По сути – хорошо. Но без признанного лидера партия вряд ли объединится. Иначе – у большевиков. Почему? Ведь их признанный лидер Ленин ничем не лучше Кропоткина. Пожалуй, даже уступает ему во многом.

Не этим ли объясняется успех большевиков, сохраняющих свою сплочённость хотя бы внешне? Глава правящей партии обретает в глазах масс то, что называется харизмой. Тем более если этот ореол создаёт ему пропаганда и даже враждебная антипропаганда его противников.

С такими соображениями покидал Сергей конференцию анархистов. Аршинову сообщил, что вскоре они поедут в Екатеринославль. Но надо, чтобы их человек имел надёжный паспорт и справку из психиатрической клиники о болезни.

Аршинов недолго подумал и согласился, что так будет лучше. Добавил: человек надёжный, из идейных борцов за свободу, бывший учитель, побывавший на фронте, не желающий отсиживаться здесь, когда на Украине разгорается партизанская война.

Судя по всему, несмотря на апрельский разгром, анархисты в Москве сохранили немалые возможности для законных и незаконных действий.

Варвара Фёдоровна уговорила своего родственника оформить в служебный вагон ещё одного пассажира – Биенко Илью Яковлевича (подсказал Сергей) – психически больного племянника, участника войны.

Родственник-железнодорожник предупредил, что не может им гарантировать прибытие в пункт назначения в целости и сохранности, а сколько времени они будут в пути, одному Богу известно, да и то вряд ли, ибо теперь Бога отменили, да Он и сам, пожалуй, махнул на всё рукой. Пленные словаки выступили против большевиков или большевики против них, не поймёшь. Короче, кругом беспорядки. В такой обстановке ехать на юг – значит, подвергать себя большому риску.

Никакие доводы не могли остановить Варвару Фёдоровну. Не потому, что она любила своего супруга (их взаимная нежность давно иссякла). Причина была серьёзней: у неё почти не осталось средств к существованию.

Она принадлежала к той категории граждан, которые после двух революций не были ни сторонниками, ни врагами новой власти. Они превратились в социальных отщепенцев, никчёмный продукт прежнего общества, от которого желательно избавиться как можно скорее. Ей приходилось полагаться только на саму себя и Полину.

Оставалась надежда: Павел Андреевич мог каким-то образом спрятать все ценности. Что с ним? Об этом она старалась не думать. И правильно делала. По здравом рассуждении следовало бы оставить всякие иллюзии, не рисковать попусту, а постараться как-нибудь устроиться в Москве.

Вагон, в котором они оказались, находился под охраной двух кондукторов и двух солдат, хотя в остальном немногим отличался от других вагонов. Разве что пассажиров было чуть меньше. Были здесь дамы в шляпах с застывшими лицами, нахохленные бывшие господа с бородками, могучие молчаливые женщины в косынках и с мешками, измождённые матери с детьми, хохотливые девицы, хилые испуганные мужчины, болтливые старички… Великое переселение народов времён российской смуты.

Биенко – невысокий крепыш средних лет с бритой головой, усами и шрамом на левой щеке – о чём-то негромко поговорил с охранниками, возможно, дал им денег, и всю их группу из пяти человек разместили вместе, в одном купе. Можно было по очереди лежать на верхних полках.

Вещей было немного. Биенко, задвинув свою корзину с поклажей под лавку, сел с краю и задремал. Сидя рядом с ним, Сергей разглядывал сменяющиеся за окном картины, временами неспешно читал Новый Завет. Напротив сидели, преимущественно молча, Александр, Варвара Фёдоровна и Полина.

Илья Яковлевич, открыв глаза и увидев, какую книгу читает сосед, сказал:

– Сергей Арсеньевич, если будут полицаи или немцы, дайте мне эту книгу. – Усмехнулся и добавил: – Сразу поймут, что психический.

– Вы атеист?

– Естественно. А вы верующий?

– Конечно, – ответил Сергей. – Одни верят, что Бог есть, другие верят, что Бога нет, третьи уверены, что любой ответ сомнителен.

– Верно сказано.

– Это меня в Москве один философ надоумил…

Пока они тихонько переговаривались, стемнело. Варвара Фёдоровна легла спать, Александр забрался на верхнюю полку, Полина, слушавшая разговор, тихо произнесла:

– Простите, что вмешиваюсь. Вы, Илья Яковлевич, говорите искренне и убедительно. Мне симпатичны такие люди, даже если я не разделяю их мнения. Но ответьте мне, пожалуйста: почему такая ненависть к прошлой жизни, к более обеспеченным слоям населения? Ведь создано так много прекрасного и полезного. Среди, как вы называете, буржуев, эксплуататоров, среди дворян есть немало достойных людей. Разве не лучше новый мир строить, не разрушая старый, мирным путём? Зачем нужна революция?

– Милая барышня, правильно вы всё это говорите. И я с вами вполне согласен: лучше всего мирно. Только не получается так. Сколько веков терпел русский крестьянин и наёмный рабочий бед и унижений. Были, конечно, добрые господа, жалели народ. Вот и князь Кропоткин из таких. А что ему за это от царя досталось? Крепость Петропавловская.

– Хочу вам напомнить, – подал свой голос Александр с другой верхней полки, – что император Александр II освободил крестьян от крепостного права. И чем его за это наградили революционеры? Бомбой под ноги. Убили Царя-освободителя, который дал волю крепостным крестьянам.

– Эх, гражданин, волю не получают и не покупают. Кто такой царь, чтобы людям волю дать? Вот попы говорят, сотворил человека Бог. Сказка-то эта со смыслом. Значит, сначала человек был свободным. Только Бог и он. Не было над ним ни царя, ни буржуя, ни помещика. Кто они такие, чтобы свободными людьми помыкать, власть над ними иметь? Не по-божески получается. Попы твердят: смиряйтесь, трудитесь на нас да на господ. А разве Бог создал особо господ, а особо трудящихся? Нет, это государство сделало. Вот мы и порушим эту проклятую систему. Кто нам враг, будем беспощадно уничтожать.

– Христос предупредил: поднявши меч, от меча и погибнет, – сказал Александр. После того как он понял, что Илья не только анархист, но и атеист, стало ясно: таков и есть настоящий антихрист.

– Ну, это ещё бабушка надвое сказала, кто погибнет, народ или эксплуататоры.

Внезапно поезд затормозил. Пассажиры тревожно зашумели. Илья достал из-под полки свою корзину и положил себе на колени, как ребёнка. Шепнул Сергею:

– Предупреждаю: если какая заваруха, держись спокойно. Больной родственник, и точка. Иначе всем скучно будет. В корзинке кольт и две бомбы.

– Хорошо. Только зачем пугать?

– Прошу прощения, и в мыслях того нет.

Поезд вновь начал набирать ход. Обошлось!

6

Поезд двигался нервными порывами. То торопился, то делал недолгие остановки. Порой часами стоял на каком-нибудь полустанке или в поле.

На крупных станциях было небезопасно бегать за кипятком или искать где-нибудь втридорога буханку хлеба. В любой момент мог звякнуть колокол, и под свист паровоза поезд, дёрнувшись, отправлялся. Пассажиры и желающие уехать липли гроздьями к дверям, а то и норовили забраться в окна.

Прошли сутки, а оставалось ещё больше половины пути. После полудня при ясном небе вагон разогрелся. Из-за невыносимой духоты у Варвары Фёдоровны разболелась голова. Сергей хотел раскрыть окно, но Илья его остановил:

– Э-э, нет, лучше оставить, как есть.

– Это почему же?

– Поезд шибко идёт. Ветер сильный.

– Вот и хорошо! Продует.

– Да ещё обрызгает. И точка.

– Это как же?

– Запросто. В передних вагонах то и дело на ходу ссут.

– Как это?

– Да просто так. Высунет свой шланг в окошко и даёт струю. Хорошо ещё, что шрапнелью не дрищет.

Варваре Фёдоровне, услышавшей это, стало ещё хуже.

Пришлось томиться в духоте, настоянной на ароматах махорки, портянок, пота и нечистого сортира.

Во время остановок в поле пассажиры высыпали из вагонов, чаще всего по большой и малой нужде. А в открытые окна и двери струился запах пыльной земли, полыни, других неведомых трав.

Сергей время от времени открывал Новый Завет, прочитывал главу и обдумывал её, стараясь сопоставить давно прошедшие события или высказывания Иисуса с происходящим в России. Усмехнулся, вспомнив, что его мать любила гадать на Библии. Она уверяла, будто Священное Писание давало мудрые ответы на все её вопросы.

У Сергея так получалось нечасто. Но порой действительно вещал словно из вечности голос, который Сократ Платонович мог бы назвать гласом Разума Вселенной. Как будто существуют истины, неподвластные веяниям скоротечного времени.

В Евангелии от Матфея встретил он:

«И тогда соблазнятся многие; и друг друга будут предавать и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут и прельстят многих; и по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь…»

Прочтя эти строки вслух, Сергей спросил Биенко:

– Илья Яковлевич, разве не о нашей российской смуте сказано? Вещие слова. Почему вы отвергаете учение Иисуса Христа? Оно учит добру и любви.

– Учить-то оно учит, да что толку? А ещё смиряться велит. Он тебе – по морде, а ты ему: «Благодарим покорно, извольте ещё разок вдарить». А он это вам с большим удовольствием… Ну ладно, стерпеть можно, да вот вопрос: разве больше стало со времени Христа добра и любви?

– Пожалуй, не больше, – ответил Сергей. – Но появилась надежда. В конце концов, люди могут одуматься и начать жить по Христу, по совести.

– Вот и получается. Прошло без малого две тысячи лет, а христиане что, стали лучше? К ангелам ближе стали? Как бы не наоборот. Сколько всего придумали, чтоб убивать друг друга: пулемёты, броневики, пушки, самолёты, бомбы, броненосцы, мины, газы. Это как, по-христиански? И ведь всё христианские страны. Вот Лев Толстой стал учить жить по совести, по труду, по Христу. Так его за это прокляли попы. А что касается учения Иисуса Христа, то мы его полностью не отвергаем. Как можно? Он же был коммунистом, за бедных выступал, против господ. Опять же – из плотников. Можно сказать, наш человек, трудящийся, анархо-коммунист.

– Вы, гражданин, напрасно причисляете Иисуса Христа к своим сообщникам, – обиженным тоном произнёс Александр. – Это уже слишком. Какой Он анархист? Он же Сам сказал: кесарю – кесарево, а Богу – Божье. Тем самым определённо признал государство и власть царя. Уж если вы анархист и атеист, то, по крайней мере, могли бы оставить Христа в покое. Просто обидно слушать.

– Зря обижаетесь. Кто велел Его схватить? Церковники. Кто осудил на смерть? Опять же священники и государственный чин. За что Его казнили? За то, что выступил в защиту бедняков против богатых, за то, что изгонял торговцев из храма. Верно? Верно. Он был наш человек.

– Ну уж нет! – твёрдо отрезал Александр. – Это всё демагогия. Господь ясно сказал: кесарю – кесарево.

– Нет, уважаемый, не совсем так. Это ж Он поневоле сказал. Ему задали вопрос с подвохом, чтобы Он проговорился. Динарий кесаря показали. Хотели обвинить в анархизме и казнить. Он вынужден был так сказать. Вы Его господином называете, а был Он из бедных. И никаким не Богом, а самым настоящим добрым и мудрым человеком. А будь Он Бог, покарал бы жестоко всех мучителей: и Римскую империю мог бы одним Своим пальцем порушить…

Внезапно впереди послышалась стрельба. Поезд остановился на разъезде. Мимо вагонов промчались всадники в казацкой форме, стреляя в воздух.

Громкий голос у входа в вагон:

– Громодяне, документики, будьте ласковы.

Вскоре к ним в купе заглянула широкая обветренная усатая физиономия:

– А ну, побачим, хто тут?

В руке наган, за спиной два молчаливых усача. Принимая документы Александра, проверяющий перехватил лютый взгляд Биенко и, словно невзначай, повернул в его сторону дуло нагана.

Сергей усердно совал ему свой паспорт, но проверяющий уставился на Биенко. Тот вытащил из корзины документ. Казак больше поглядывал на Биенко, чем в бумагу. Рука Ильи Яковлевича медленно опустилась в корзину…

– Да что вы, в самом деле! – раздражённо выпалил Сергей. – Есть у вас порядок в стране или нет? Я французский подданный, журналист. Это мирная семья, родственники.

– А як же, буде порядочек. Тильки вперёд батьки в пекло не лезь. Сдаётся мне, туточки не всё чисто. Коли ты француз поддатый, то и заткнись.

– Как вы смеете мне грубить! – вскочил Сергей, изображая возмущение. – Мне осточертела эта страна! У этого типа два раза в день припадки. Типичный псих, ненормальный. Тут вот и в бумаге из лечебницы сказано: шизофреник.

– Ну а сам-то ты что за хреник?

– Прошу не оскорблять! Я французский журналист! Освещаю события в России. – Сергей сунул ему в руку свой французский паспорт.

С уважением взглянув на заграничный документ, а затем на руки Сергея, проверяющий перевёл взгляд на Биенко. Тот, держа одну руку в корзине, вдруг резко захохотал, глядя на него безумными застывшими глазами. Краснолицый усач отшатнулся:

– Ну-ну! Не балуй… Хрен с тобой.

После его ухода Илья продолжал сидеть с корзиной на коленях, прикрыв глаза и настороженно прислушиваясь к топоту и говору в вагоне. Только когда поезд тронулся и стал набирать ход, Илья поставил корзинку себе под ноги.

Сергей наугад открыл Новый Завет: Евангелие от Иоанна. Стал читать вслух: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Всё, что существует, было сотворено через Него, и без Него ничего из того, что есть, не начало существовать. В Нём заключена жизнь, и эта жизнь – свет человечеству. Свет светит во тьме, и тьме его не погасить…»

Он читал громко – и неспроста. Из соседнего купе сквозь общий вагонный гвалт женский и мужской голоса с лающими интонациями матерились и в архангелов, и в херувимов, и в бога душу мать, и на причудливые лады. Интернационально звучали украинские и русские ругательства, среди которых «щоб ему очи через сраку повылазили» было самым деликатным. Можно было понять, что у них конфисковали какие-то вещи и теперь они выясняли, кто виноват и что делать.

Варвара Фёдоровна и Полина сидели с отрешёнными окаменелыми лицами. Александр, делая вид, что весьма заинтересовался высказыванием апостола Иоанна, громко заговорил:

– Мысли совершенно замечательные, но и не менее загадочные. Я с юных лет задумывался над ними. Божественное слово – что это такое? В Ветхом Завете приведены слова Творца: «Да будет свет!» Но разве от этих слов свет появится? Значит, сказано было как-то иначе… Как в слове может заключаться жизнь? И что считать светом для человечества?..

– Да-да, – нарочито горячо подхватил Сергей, – сплошные вопросы, и самое главное, отвечать на них можно по-разному.

Александр подхватил:

– Лучше всего сказано моим любимым поэтом Николаем Гумилёвым:

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо Своё, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города…

Но забыли мы, что осиянно

Только слово средь земных тревог,

И в Евангелии от Иоанна

Сказано, что слово это Бог.

Мы ему поставили пределом

Скудные пределы естества,

И, как пчёлы в улье опустелом,

Дурно пахнут мёртвые слова.

– Красиво говорите, граждане-товарищи, – отозвался Биенко. – Только по жизни у людей слова разные получаются. Верно – дурно пахнут всякие паскудные слова. Не для господского нежного слуха. Выходит, паскудный наш народ, нет для него ничего святого. Он и Бога пошлёт куда подальше. А почему? Уродилось, что ли, такое хамское отродье? Почему так испохаблено русское племя и русская речь? Или нигде на свете и нет никого гаже русского человека? Как бы вы мне ответили на такие жестокие вопросы?

– Мне кажется, – откликнулся Сергей, – не от хорошей жизни люди сквернословят. Рабская психология сказывается.

– Нет, уважаемый Сергей Арсеньевич, – возразил Александр, – так в русском человеке воля говорит. Ему только волю дай – сразу распояшется, развратится, испохабится. Без Бога и царя, без узды и плётки он, как норовистый конь, удержу не знает.

– А вот если, к примеру, тебя, гражданин, взнуздать да плёткой, плёткой наяривать, так ты, небось, изматеришь весь белый свет, – с ехидцей сказал Биенко. – А что до стихов, то мне милей всего Пушкин:

Питомцы ветреной Судьбы,

Тираны мира! Трепещите!

А вы, мужайтесь и внемлите,

Восстаньте, падшие рабы!

Он продекламировал звонко и громко, вдохновенно. С первых же его слов притих вагон и лающая ругань прекратилась. Ритм стучащих на стыках колёс как будто подчёркивал чеканность строк. Последний выкрик Ильи повис в тишине. И вдруг громыхнуло – «Ура!»

Жизнь и приключения князя Петра Кропоткина

Часть 5. Судьба и воля

* * *

Что такое судьба? Стечение обстоятельств, череда событий, влияющих на нашу жизнь, но от нас не зависящих. Но всё ли от неё зависит?

Рождение каждого из нас – это судьба. Родители и родственники, народ и Родина – тоже судьба, так же как семья или её отсутствие.

Петру Алексеевичу Кропоткину судьба благоволила. Он по одному факту своего рождения имел то, о чём многим приходилось только мечтать: высокий титул, богатое наследство, прекрасные возможности для карьеры.

У него в первой половине жизни многое было связано с Александром II. Личное знакомство. Служба камер-пажом императора. Заточение в крепость с ведома Александра II. Получение от него разрешения для работы над научным трудом. Распоряжение императора о поисках и аресте бежавшего из заключения Кропоткина: «Разыскать во что бы то ни стало!»

По прихоти судьбы посредником между бывшим камер-пажом и императором суждено было стать рысаку Варвару.

1 марта 1881 года. Несмотря на предупреждение министра внутренних дел Лорис-Меликова о готовящемся покушении, Александр II не отменил свой обычный маршрут: отправился в карете вдоль Екатерининского канала. Здесь его поджидали террористы.

Первая граната сразила кучера и двух казаков охраны. Царь вышел, чтобы помочь пострадавшим. Ему под ноги бросили вторую гранату. Истекавшего кровью Александра II помчали в Зимний дворец на полицейских санях, запряжённых тем самым Варваром, который умчал Кропоткина к свободе.

Сыщики разыскали и конфисковали этого призового рысака. Несмотря на «революционное» прошлое, его определили на службу в полиции.

Другая причуда судьбы. Помогавший Кропоткину бежать кучер, мещанин Александр Левашов объявился в Англии и вскоре превратился в учёного – сотрудника двух научных британских изданий. Невероятная метаморфоза! А дело в том, что кучером был народоволец Левашов. Он отдал свой паспорт Петру Алексеевичу, когда тому надо было перебраться за границу. По некоторым приметам они были похожи.

* * *

В Англии Кропоткин зарабатывал на жизнь, поставляя статьи в журнал Nature («Природа»). Подписывал их своим новым именем или инициалами А.Л. Чаще всего сообщал об исследованиях Сибири и Арктики, об экспедициях Русского географического общества.

Судьба припасла ему ещё один сюрприз. Секретарь редакции журнала Джон Скотт-Келти пригласил его к себе:

– Мистер Левашов, мы получили две работы, недавно изданные в Санкт-Петербурге. Они отвечают вашим научным интересам. Их автор – талантливый русский учёный, возможно, восходящая звезда на географическом небосклоне.

Он вручил рецензенту две книги: «Общий очерк орографии Восточной Сибири» и «Исследования о ледниковом периоде»!

Кропоткин принял их не без трепета и едва сдержал радость. Благодаря стараниям брата Александра и авторитету Русского императорского географического общества удалось издать его труд, написанный в Петропавловской крепости. Щедрый подарок судьбы!

– Я вижу, что вы удовлетворены, – отметил Скотт-Келти, относившийся с симпатией к приветливому деликатному русскому корреспонденту, истинному джентльмену.

– Да, я очень удовлетворён, – ответил мнимый Левашов. – Однако, простите, вынужден отказаться от вашего предложения.

– Вы меня удивляете, мистер Левашов. Парадокс, достойный Оскара Уайльда. Вам интересны эти работы, они вас удовлетворяют, но вы отказываетесь сообщить о них британской научной общественности. Чем это можно объяснить? У вас какие-то личные отношения с данным автором?

Пётр Кропоткин, как истинный князь, а вернее, человек с чувством собственного достоинства, не привык кривить душой. Ответил:

– Должен признаться: я не Александр Левашов. Я автор этих книг, вынужденный скрываться в Англии под чужой фамилией.

– Так вы и есть тот самый принц Кропоткин, который совершил дерзкий побег из царской тюрьмы?

– Да, я и есть тот самый.

Джон Келти схватил его руку и, словно заново знакомясь:

– Я очень рад, просто счастлив, что с нашим журналом сотрудничает знаменитый революционер и учёный… Безусловно, ваше инкогнито будет сохранено. И всё-таки я вновь обращаюсь к вам с просьбой написать об этих выдающихся работах. Вам не обязательно хвалить или ругать их. Вы расскажите, о чём они, вот и все.

Теперь статьи Петра Алексеевича печатались или анонимно, или под инициалами P.K. Среди них: «Первый съезд русских натуралистов»; «Плавание адмирала С. О. Макарова»; о путешествиях Н. М. Пржевальского «Русский исследователь Азии прошлым летом»; о книге Х. Вуда «Берега Аральского моря»…

* * *

Для активной работы в международной рабочей организации – Интернационале – Пётр Алексеевич переехал в Швейцарию.

Его как старого знакомого приняли в товарищество часовщиков. Он освоил это ремесло. Хотя и здесь его основные интересы касались науки: писал статьи, переводил…

Вот каким увидел его публицист и социал-демократ Лев Дейч:

«Среднего роста, с большой светло-русой бородой… он был чрезвычайно подвижен, говорил быстро и плавно и с первого раза производил очень благоприятное впечатление своей простотой, очевидной искренностью и добротой…

Кропоткин был всегда завален работой: писал для разных учёных органов, переводил для наших ежемесячных журналов с иностранных языков, которых знал множество. По всесторонности развития он стоял значительно выше всех тогдашних последователей Бакунина… Пылкий темперамент его проявлялся лишь в жгучих для него вопросах… Решительно все, как русские, так и иностранцы, относились к нему с большим уважением и симпатией».

* * *

Боевой дух Петра Алексеевича не удовлетворяли одни лишь теории. Он участвовал – с угрозой ареста – в Международном социалистическом конгрессе в бельгийском Генте. Чуть позже в Париже выступил на собраниях и митингах, посвящённых годовщине Парижской коммуны.

В предыдущую годовщину этого героического и трагического события он шёл вместе с потоком рабочих под красным флагом по улицам Берна. В Швейцарии были запрещены такие выступления. Полиция стала разгонять демонстрантов. Князь Пётр Кропоткин яростно отбивал знамя у наседавших полицейских, дрался, получал удары…

У него не было расхождения слов и дел. Он не призывал других к борьбе, но сам шёл в первых рядах, рискуя жизнью и свободой. Он не только доказывал благо труда и солидарности рабочих, но сам трудился, был вместе с рабочими. И в демократических странах Западной Европы он вынужден был скрываться от полиции и побывал в тюрьме.

* * *

Долгой была жизнь Кропоткина в эмиграции. «Такая тоска этот Лондон, – писал он в 1903 году. – Сердечно не люблю я это английское изгнание, а тут ещё вся мразь и пакость империализма и реакции».

Он вспоминал короткий разговор с председателем следственной комиссии полковником Новицким. Тот с удивлением узнал, что брошюру «Емельян Пугачёв», подстрекающую на неповиновение властям, на бунты, написал князь Кропоткин. Воскликнул с улыбкой:

– Да неужели, князь, вы верите, что всё это возможно среди нашей русской тьмы? Всё это прекрасно, чудно, но ведь на это надо двести лет, по крайней мере.

– А хоть бы и триста, – отрезал Кропоткин.

Конечно, он хотел бы увидеть… нет, не осуществление своей мечты, для этого нужны многие десятилетия, а хотя бы движение России в этом направлении.

Но почему только России? Справедливость и свобода, братство трудящихся, коммунизм должны восторжествовать повсюду. Когда? Неизвестно. Тем, кто верит в эту мечту, надо бороться за неё. Значит – бороться за человека. Человек должен быть достоин коммунизма.

Такое общество не возникнет по приказу начальства. Его может создать только единая воля трудящихся.

* * *

По России и Западной Европе прокатилась, как эпидемия, волна террора. Подтверждалась мысль Кропоткина о значении идей в жизни общества. Покушения осуществляли одиночки или небольшие группы.

В Петербурге Степняк-Кравчинский ударом кинжала убил жандармского генерала Мезенцева. Вера Засулич, мстя за унижения политических заключённых, из револьвера ранила петербургского обер-полицмейстера генерала Трепова (суд присяжных оправдал её под ликование публики). В Киеве убили жандармского полковника, в Харькове – генерал-губернатора Дмитрия Кропоткина, двоюродного брата Петра Алексеевича.

Рабочий Гёдель, а затем доктор Нибелинг стреляли в германского императора. Испанский рабочий Олива Монкаси покушался на жизнь Альфонса XII. Повар Пассананте набросился с ножом на итальянского короля. На русского царя шла настоящая тайная охота. Она завершилась его убийством.

Террористы обострили политическую ситуацию в Европе. В ответ власти ужесточили репрессии, отказались от либеральных преобразований. В России был отстранён от руководства либерал канцлер Лорис-Меликов. Из революционных партий выгадали те, которые отрицали личный террор, но тайно готовили террор государственный.

* * *

Какие бы ни происходили события в мире, у каждого из нас есть своя обыденная жизнь. От неё невозможно отрешиться.

Вот и у Петра Кропоткина произошли события, для него необычайные. В возрасте тридцати шести лет он впервые влюбился сильно и всерьёз. Прежде ему казалась невозможной семейная жизнь: характер вспыльчивый, материальное положение ненадёжное, революционная работа опасна. Теперь чувства легко возобладали над доводами рассудка.

Любовь была взаимной. Софья Григорьевна Ананьева-Рабинович, приехавшая учиться из Томска в Швейцарию и встретившая здесь Кропоткина, в 1879 году стала его женой. Она была почти на двадцать лет моложе мужа, но это не помешало их долгой совместной счастливой жизни.

* * *

Тайная организация монархистов «Священная дружина», призванная осуществлять контрреволюционный террор, вынесла смертный приговор Петру Кропоткину. Его сочли виновным в гибели Александра II. Летом 1881 года для исполнения приговора в Швейцарию отбыл офицер, знавший князя в лицо.

Министр внутренних дел Лорис-Меликов сообщил о готовящемся покушении писателю Салтыкову-Щедрину, тот – идеологу народничества эмигранту Лаврову. От него Пётр Алексеевич узнал о смертельной опасности. Что предпринять?

Жили они на берегу Женевского озера в городке Тононе. Вечерами Софья возвращалась на поезде из Берна, где училась в университете. Пётр Алексеевич встречал её на вокзале. Они шли тёмными тихими улочками. Всё благоприятствовало покушению. Убийца мог иметь подручных, а Кропоткин был без оружия.

Он поступил так: передал женевскому корреспонденту газеты «Таймс» сведения о готовящемся покушении и имена его участников. А сам через газету сообщил, что в случае, если с ним что-то случится, эти сведения будут опубликованы в английской и швейцарской прессе.

«После этого я не думал о заговоре, – писал он. – Жена моя, однако, не так легко отнеслась к делу, точно так же, как и добрая хозяйка мадам Сансо, у которой мы нанимали в Тононе квартиру со столом. Она узнала о заговоре другим путём (через свою сестру, служившую няней в доме русского агента Мальшинского) и окружила меня трогательной заботой. Домик её находился за городом, и каждый раз, когда я отправлялся вечером в город, чтобы встретить жену на станции, мадам Сансо всегда находила предлог послать со мной своего мужа с фонарём».

Шпионы российского правительства продолжали надоедливо, как мухи, виться вокруг него. Но покушение не состоялось.

* * *

Пётр Алексеевич писал Лаврову: «Я работаю не менее 7 часов в сутки за письменным столом; я приучился рационально лечиться, т. е. каждый день либо вспахиваю наш огород, либо пилю дрова».

Некоторые группы анархистов по-прежнему стремились обострить политическую жизнь, нагнетать революционную ситуацию. Они произвели несколько боевых акций, в частности взрывы в Лионе. Власти во Франции и Швейцарии усилили репрессии против анархистов.

Кропоткина арестовали, судили в Лионе и вскоре перевели в центральную французскую тюрьму Клерво. Петицию о его освобождении подписали, среди прочих, философ Герберт Спенсер, английский поэт Суинберн, французский поэт, писатель и драматург Виктор Гюго. Историк и теолог Эрнест Ренан, автор знаменитой «Жизни Иисуса», предоставил в распоряжение Кропоткина книги из своей библиотеки.

После трёх лет заключения, в январе 1886 года, Кропоткин был освобождён и вскоре переехал в Англию.

Здесь он постарался на научных основах построить теорию анархизма, объединяющую жизнь общества и природы. Эта идея впервые привлекла его раньше, когда он прочёл некоторые работы основоположника анархизма Прудона и русского политэконома А. П. Щапова.

Щапов утверждал, что главные беды людей вызваны «бессилием человеческого разума в области экономии природы, всеобщим и совершенным незнанием её». Мысль верная. Человечество – малая часть окружающей природы и черпает из неё не только материальные богатства, но и знания.

* * *

С появлением государств возникло резкое неравенство в обществе и острые внутренние конфликты. В Древнем Риме была поговорка: «Человек человеку волк». (Натуралист отметит её ложность: волки – звери стайные, семейственные, общительные.) В XVII веке английский философ Гоббс доказывал: среди людей идёт борьба каждого против всех.

Появилось научное подтверждение этой идеи. Английский экономист священник Мальтус, изучая динамику населения и производства продуктов питания, выяснил: население растёт ускоренно, в геометрической прогрессии, а производство – медленней, в прогрессии арифметической. Значит, на душу населения должно приходиться всё меньше продукции. Результат: обострение борьбы за жизнь; отбор наиболее инициативных, ловких, сильных.

Теория подтвердила то, что и так было ясно: в мире бизнеса идёт беспощадная борьба за прибыль, погоня за личной выгодой и материальными ценностями. Под влиянием Мальтуса Чарлз Дарвин разработал теорию образования видов путём естественного отбора наиболее приспособленных в борьбе за существование.

Теоретически одна водоросль в благоприятных условиях за считаные дни или недели заселит всю поверхность земного шара. А природные ресурсы ограничены. Неизбежна борьба за них. Выживают победители в жизненной борьбе – самые приспособленные.

Дарвин понимал: не один отбор определяет развитие организмов, писал об этом. Но дарвинистов увлекла идея борьбы за жизнь. Томас Гексли прочёл в Оксфордском университете лекцию «Эволюция и нравственность», а в 1888 году опубликовал её в виде статьи «Борьба за существование: программа деятельности». Наука оправдывала жестокость по отношению к более слабым в борьбе за власть и жизнь.

Совесть подсказывала Кропоткину: что-то тут не так. Но разве ссылки на совесть имеют значение для научных идей? Требуются опровержения на фактах. И Кропоткин взялся за исследование с целью доказать, что лучшие качества живых организмов формируются не во взаимной борьбе и ненависти, а при взаимопомощи, единении, солидарности.

В древнеиндийском собрании изречений Будды «Дхаммападе» сказано: «Ибо никогда в этом мире ненависть не прекращается ненавистью, но отсутствием ненависти прекращается она». То же утверждал в Древней Греции Сократ, в Китае – Лао-цзы, а в Иудее – Иисус Христос. Суть проста: зло не порождает добро, как тьма не рождает света.

Казалось бы – истина! Но можно ли её доказать на основе науки?

Кропоткин начал обдумывать «борьбу за существование» во французской тюрьме Клерво. Его удивили наблюдения за жизнью арестантов. Они находились в угнетающих и унижающих условиях. Тут бы должна ярко проявиться борьба за выживание. В тюрьмах нередко главенствуют самые злобные и сильные – наиболее приспособленные к выживанию в неволе.

Пётр Алексеевич утверждал: так происходит из-за искусственных условий, в которых находятся люди. Там, где жизнь людей делают бесчеловечной, царят законы злобы и взаимной ненависти.

Князь Кропоткин прекрасно ладил со своими сокамерниками: читал им лекции, проводил беседы, помогал изучать иностранные языки. (В тюрьме Клерво условия для арестантов были, по нашим нынешним понятиям, великолепными: им даже разрешалось покупать полбутылки красного вина в день.)

* * *

Обрадовала Кропоткина опубликованная в научном журнале в 1880 году статья «О законе взаимной помощи» петербургского профессора-зоолога Карла Фёдоровича Кесслера. «Взаимная помощь, – утверждал он, – такой же естественный закон, как и взаимная борьба; но для прогрессивного развития вида первая несравненно важней второй». Учёный не успел развить свою идею: он умер в следующем году.

Чарлз Дарвин в работе «Происхождение человека» писал о существовании у высших животных сочувствия и общественного инстинкта, любви, симпатии, взаимопомощи, стремления к общению. В этих инстинктах Дарвин видел предпосылки нравственности человека. Ещё раньше, в 1860 году, русский ботаник Андрей Николаевич Бекетов доказывал господство в живой природе гармонии взаимодействия и единства видов; борьба за существование в этом случае предполагалась как частность.

Какие силы определяют жизнь природы? Единство и гармония. В противном случае всё на свете распалось бы в хаосе; постоянная вражда и злоба содействовали бы взаимному истреблению организмов, а не процветанию на земле.

Наиболее приспособленные – простейшие создания. Микробы, одноклеточные водоросли живут на ледниках, в кипящих вулканических озёрах, в стратосфере и в толще земли на глубинах два-три километра при чудовищном давлении и высоких температурах. Ничего подобного не выдерживают высшие организмы.

Примитивные бактерии существуют миллиарды лет, почти не меняясь. А родственные нам виды за последние миллионы лет вымирали необычайно быстро. Из них сохранился только наш вид homo sapiens благодаря таким качествам, как смекалка, трудолюбие, взаимопомощь.

Если бы выживали наиболее приспособленные, то кроме бактерий и микробов, не возникли никакие другие. А среди людей издавна наиболее высоко ценились вовсе не самые свирепые, жадные, грубые и физически сильные особи.

Почему же так популярна идея борьбы за существование? Сказалось общественное мнение, неявно действующее и на учёных. При капитализме оно естественно склонялось к признанию борьбы за существование.

В учении Маркса центральное место занимает понятие классовой борьбы, вражды между различными социальными группами, слоями. Дарвиновская теория естественного отбора, перенесённая на общество, одинаково устраивала и капиталистов, и революционеров!

* * *

«Анархия, – писал Кропоткин, – есть миросозерцание, охватывающее всю природу, включая сюда и жизнь человеческих обществ. Её метод исследования – метод естественных наук; этим методом должно быть проверено каждое научное положение. Её тенденция – основать синтетическую философию, т. е. философию, которая охватывала бы все явления природы, – включая сюда и жизнь человеческих обществ, и их экономические, политические и нравственные вопросы».

В природе существует чёткая организованность без установлений свыше, без «стражей порядка» и руководителей. Так живут пчёлы и муравьи, стада копытных животных. В некоторых сообществах есть вожаки, лидеры, но в самом сообществе главенствует не рознь, а взаимная поддержка. Пётр Алексеевич на множестве примеров доказал это. В книге «Взаимопомощь как фактор эволюции» он сделал вывод:

«Любовь, симпатия и самопожертвование, конечно, играют громадную роль в прогрессивном развитии наших нравственных чувств. Но общество… зиждется вовсе не на любви и даже на симпатии. Оно зиждется на сознании – хотя бы инстинктивном, человеческой солидарности, взаимной зависимости людей. Оно зиждется на бессознательном или полуосознанном признании силы, заимствуемой каждым человеком из общей практики взаимопомощи; на тесной зависимости счастья каждой личности от счастья всех и на чувстве справедливости».

* * *

Исследуя закон взаимопомощи, Кропоткин упомянул о своих наблюдениях в Сибири. В беседах с молодым биологом Поляковым он обратил внимание на то, как трудно отыскать факты, подтверждающие теорию борьбы за существование. В тяжёлых условиях, во время массовой гибели животных в суровую зиму или от эпидемий происходит общее ослабление той части данного вида, которая выдержала испытание.

«Никакая прогрессивная эволюция видов не может быть основана на подобных периодах острого соревнования», – заключил Кропоткин.

На озёрах весной десятки видов птиц и миллионы особей соединяются для выведения потомства. Грызуны в степи образуют многочисленные сообщества. На Амуре десятки тысяч косуль, спасаясь от выпавших глубоких снегов, собирались большими стадами, чтобы пересечь Амур в наиболее узком месте, в Малом Хингане.

«Во всех этих сценах животной жизни, проходивших перед моими глазами, – писал он, – я видел взаимную помощь и взаимную поддержку, доведённые до таких размеров, что невольно приходилось задумываться над громадным значением, которое они имеют для поддержания существования каждого вида, его сохранения в экономии природы и его будущего развития».

Казалось бы, острейшая борьба между особями и активный отбор должны быть в географических зонах с недостатком пищи, с трудными условиями выживания. При обилии пищи эволюция видов должна бы слабеть из-за отсутствия конкуренции. Но – наоборот! Замечательное разнообразие видов животных и растений – в зоне влажных тропических лесов. Наиболее бедны полярные и знойные пустыни.

Предки человека обитали в тропической зоне. Лишь овладев огнём и создавая разнообразные орудия труда, они перешли в менее благоприятные для обитания зоны.

Человек разумный окончательно сформировался в ледниковый период. Не означает ли это, что в трудную для всего живого пору активнее действовал естественный отбор? Вряд ли. Очевидней другое. Проявлялась именно взаимная поддержка, объединение людей в дружные сплочённые группы перед лицом суровой природы и в борьбе со свирепыми хищниками.

* * *

В двух первых главах книги «Взаимная помощь как фактор эволюции» Кропоткин представил факты, подтверждающие его теорию. Ему пришлось не искать такие примеры, а отбирать из множества самые убедительные.

Из его наблюдений интересен случай с крупными моллукскими крабами в Брайтонском аквариуме. Один из них упал на спину и не мог подняться. К нему на помощь поспешили два «товарища» по заключению (так характеризовал крабов Кропоткин). Но когда и их усилия оказались тщетными, один из них удалился и привёл за собой ещё двух. Они возобновили спасательные работы. Так продолжалось более двух часов.

Пётр Алексеевич вовсе не старался сохранять позу беспристрастного научного работника. Он легко и смело сопоставлял явления, скажем, мира насекомых и людей.

«Взаимная помощь (ведущая к взаимному доверию – первому условию мужества) и индивидуальная инициатива (первое условие умственного прогресса) являются двумя условиями, несравненно более важными в эволюции животных, чем взаимная борьба». Или: «На сахарных плантациях… и на рафинадных заводах… грабёж, леность и очень часто пьянство становятся обычным явлением среди пчёл». У них появляются группы грабительниц, питающихся чужим добром; их убивают пчёлы-часовые при входе в улей.

Среди видов родственных нам, людям, существовали много тысячелетий назад громадные существа. По мощи они превосходили горилл, с которыми, как известно, предпочитают не связываться никакие хищники. Казалось бы, этим разумным и могучим существам уготовано славное будущее. А гиганты быстро вымерли.

Заселили всю Землю люди – потомки неказистых гоминид. Их преимущество: общительность, стадность, тесная взаимопомощь. Это позволило им не только выжить, побеждая крупнейших животных, но и быстро умнеть при взаимном общении.

Доказывают ли подобные примеры отсутствие борьбы за существование? Нет, считал Кропоткин: «Жизнь есть борьба; и в этой борьбе выживают наиболее приспособленные».

Как же так? Не противоречит ли автор самому себе?

Оказывается, дело в том, как понимать термины «борьба за существование» и «приспособление». (Многие бесплодные споры вызваны разным толкованием одних и тех же слов.) Бороться за жизнь можно не порознь – каждый сам за себя, – а объединяясь и помогая друг другу; преодолевать беды и трудности сообща.

«А потому объединяйтесь – практикуйте взаимную помощь! Она представляет самое верное средство для обеспечения наибольшей безопасности как для каждого в отдельности, так и для всех вместе; она является лучшей гарантией для существования и прогресса физического, умственного и нравственного.

Вот чему учит нас Природа; и этому голосу Природы вняли все те животные, которые достигли наивысшего положения в своих соответствующих классах. Этому же велению Природы подчинился и человек – самый первобытный человек – и лишь вследствие этого он достиг того положения, которое он занимает теперь».

Кропоткин высказал смелую гипотезу о возможности «бессознательной взаимной поддержки даже среди мельчайших микроорганизмов». Трудно сказать, что он подразумевал под этим. В XX веке оформилась отрасль науки – экология бактерий. Доказано: совместная деятельность микроорганизмов способна воздействовать на окружающую среду, благоустраивая её для более сложных существ.

Биологи и экологи обнаружили множество тончайших механизмов взаимосвязи и взаимопомощи организмов и отдельных клеток. В природе – единство и гармония во имя жизни и развития. Не это ли ориентир для человечества?

* * *

В силе взаимной помощи Кропоткин не раз убеждался на личном опыте. Чтобы преодолеть трудности в опасных экспедициях, необходима сплочённость отряда и взаимная поддержка.

Как удалось ему бежать из неволи? С помощью товарищей; других возможностей не было. Как смог он устроиться жить и работать на Западе? Поддержка друзей, соратников по революционному движению. Только так избежал он смерти от агента «Священной дружины»…

Бандиты, жулики, казнокрады, эксплуататоры объединяются в условиях конкуренции. В любой среде действует закон единства, взаимной помощи. Вопрос: во имя чего?

В природе такого вопроса нет. Она настроена на единство и гармонию во имя целого – земной области жизни.

* * *

В парижской мастерской скульптора Марка Антокольского Иван Сергеевич Тургенев и Пётр Кропоткин рассматривают высеченную из мрамора статую связанного Иисуса Христа, стоящего с чуть наклонённой головой и грустным, а отчасти суровым выражением лица.

– Взгляните на него сверху, – говорит Кропоткину Тургенев. – Вы увидите, какая мощь, какое презрение к толпе, вопящей «Распни его!»

– Марк Матвеевич, разрешите взять вашу лестницу, – обратился Тургенев к скульптору.

– Не надо, Иван Сергеевич, зачем? – удивился Антокольский, говоривший с небольшим акцентом.

– Ему непременно нужно это видеть, – настаивал писатель и добавил: – Он революционер.

Недоуменно пожав плечами, Антокольский распорядился принести лестницу. Её установили сбоку и чуть сзади изваяния.

Кропоткин поднялся на несколько ступенек и взглянул из-за плеча мраморного Христа. О своём впечатлении он вспоминал: «Я понял всю умственную мощь этого Христа, его глубокое презрение к глупости вопившей толпы, его ненависть к палачам».

Нет, не смиряться перед унижениями, не прощать мучителей и палачей учит этот Христос. Он спокоен, зная о неизбежности высшего суда и над судьями неправедными, и над этой толпой, не ведающей, что творит себе на горе и бесчестие.

Глава VII. Вольница

1

Илья Биенко (вряд ли это было его настоящее имя) был для Сергея полезным попутчиком. Он предстал органичной частицей народа, в отличие от московского Сократа Платоновича.

Происходящее в России кто-то, пожалуй, мог бы объяснить лучше, чем Биенко, с позиций науки, на основе статистики и логики. Но разве общество подчиняется логике? Народу было бы разумней покорно принять власть если не царя, то сменивших его интеллигентов, составлявших демократическое Временное правительство. Он предпочёл продолжить бунт, не столько строить, сколько крушить основы неокрепшей государственности, подрывать экономическую и военную мощь страны.

– Илья Яковлевич, – спросил Сергей, – как вы полагаете, чем объяснить отказ русского народа поддерживать царя? Ведь его считали осенённым Божьей благодатью. И вдруг рассыпалась триада Бог, царь и Отечество. Не означает ли это крах России как великой державы?

– Ничего такого это не значит. Отбросили Бога за ненадобностью, свергли царя. Что остаётся? Отечество. А что есть Отечество? Это есть земля и народ. А земле и народу нужны не Бог и царь, а воля, труд и справедливость. Раз Бог и царь не смогли этого дать, народ и сам возьмёт. Это и есть анархия.

– Что ж, весьма убедительно. Похоже на правду.

– Не похоже, а самая что ни на есть правда.

– Готов с вами согласиться. Но мне непонятно, почему, если всё так просто и ясно, группы анархистов не объединяются? Только тогда они будут серьёзной общественной силой. И ещё. Если анархисты и большевики стремятся к коммунизму, то почему бы им не объединить свои усилия? Цель-то одна.

– Значит, так, – после недолгих раздумий сказал Биенко. – Отвечу на первый вопрос. Понимать анархию можно по-разному. Это факт. Опять же, разные люди к ней примыкают. А насчёт большевиков я так скажу. Они ж не коммунизм хотят установить, а монархию.

– Простите, но это вы, как говорят, сильно загнули. Никогда они не выступали за возрождение монархии. Напротив…

– Погодите. Как-то беседовал я по душам с солдатами. Спрашиваю одного: ты за анархию? Да, говорит, за монархию. Думаю, что за чёрт, ещё раз спросил. А он опять своё. Я ему: ты что, за царя? «Так точно». Это почему? «Потому, что порядок нужен». Значит, против большевиков? «Никак нет, – говорит. – Я за Ленина…» Вот как по темноте своей понимает народ. Взяли большевики власть, у них Ленин вместо царя утвердился. Конечно, есть там и другие товарищи – Троцкий, Свердлов. Да ведь и у царя была своя знать.

– М-да… Логика в ваших рассуждениях есть. Однако власть царя была сакральной, то есть священной, освящённой церковью. А большевики в этом отношении выступают как узурпаторы, самозванцы.

– А что, мало у нас на Руси самозванцев было? Народ шёл за ними. Да и Романовы-то самозванцы. Это князь Кропоткин из Рюриковичей. Значит, в цари он больше подходит, чем Романовы онемеченные. Вот и Ленин вполне за царя сойдёт. Чья власть, тот и царь. Керенский на троне не удержался, потому что демократию стал разводить. А для русского человека это – одна болтовня. Он сильную власть уважает.

– Что верно, то верно, – неожиданно вставил Александр, до этого со скрытой неприязнью относившийся к Биенко, избегая разговоров с ним. – Народ, как норовистую лошадь, надо в узде держать. Взбрыкнёт – натянуть поводья, не давать повадки. А то понесёт сломя голову, и других погубит, и сам погибнет.

– Вот именно, – оживился Сергей, отмечая противоречие в рассуждениях анархиста. – Вы ратуете за волю, анархию. Но ведь сами же признаёте: в народе уважают власть. Получается, вы навязываете людям анархию и разгул вольницы по типу Стеньки Разина. А им прежде всего требуется порядок, чтобы мирно жить и трудиться.

– Эх, буржуазная интеллигенция, – вздохнул Биенко, словно перед ним были юные несмышлёныши. – Власть разная бывает. Одна – власть народа, другая – власть над народом. Вот большевики. Ленин за крепкую власть. Его люди и уважают, поддерживают. А кому был нужен этот болтун Керенский? Только впечатлительным барышням да бестолковым интеллигентам, вы уж извините. Вот и сковырнули его. И с царём та же история приключилась.

– Ничего подобного! – горячо возразил Александр. – Царь пострадал потому, что был добр и не желал делать зла народу.

– Слаб, а не добр, надо различать, – миролюбиво ответил Биенко, поглядывая в окно. – Ну, мне пора.

Он встал, за руку попрощался с попутчиками, подмигнул Сергею: «Бог даст, свидимся. Хоть Бога-то и нет».

Поезд полз на подъём, плавно огибая холм. Сергей видел, как Илья, постояв на подножке, ловко спрыгнул на насыпь и направился в сторону, где темнели деревенские сады и огороды.

2

На подъезде к Екатеринославлю долго стояли у небольшого разъезда, пропуская два воинских эшелона. На открытых платформах товарняка стояли броневики, пушки. Из пассажирских вагонов раздавалась бодрая песня на немецком языке. «Как у себя дома», – зло сказал Александр.

– Вот и хорошо, – возразила Варвара Фёдоровна. – Если сами не можем порядок навести, спасибо, если помогут.

Деревянные пригороды Екатеринославля были местами опалены войной. Александр отметил несколько полуразрушенных домов: «Артиллерия поработала». «А жизнь продолжается», – сказал Сергей.

Босоногие ребятишки, стоя у сарая, махали руками проезжающим. Сергей помахал им в ответ. Светило солнце, по улицам шли прохожие, проезжали телеги. Проплывала за открытым окном панорама мирной жизни.

Дорога измотала более других Варвару Фёдоровну. Она с трудом, едва не упав, сошла на перрон: плохо слушались опухшие ноги.

На вокзале был установлен военный порядок. Прохаживался немецкий патруль. Желающие уехать покорно толпились у ограждения в стороне от здания вокзала, где их организованно пропускали на перрон.

Приезжих в здание вокзала не пустили. Обойдя его, они поняли причину: на привокзальной площади проходило нечто подобное параду. По-видимому, недавно прибыл военный эшелон. Солдаты в касках и с винтовками выстраивались в колонны. Слышались резкие команды.

– Мне кажется, – сказала Полина, ни к кому не обращаясь, – в этом есть что-то механическое. Как заводные игрушки. А ведь каждый из них человек.

– Каждый из них теперь прежде всего солдат. Причём, пожалуй, австрийский, – сказал Александр.

– Пусть хоть немецкий, лишь бы порядок был, – отозвалась Варвара Фёдоровна. – Это что ж такое, даже извозчики куда-то подевались.

Сергей усмехнулся:

– Я полагаю, дорогая Варвара Фёдоровна, это как раз из-за немецкого порядка. Им вздумалось парад учудить. Как у себя дома.

– А почему у них каски на головах? – спросила Полина. – Они же не на войне. Как будто у них чугунные головы блестят.

– Я думаю, каски – для острастки, – ответил Сергей неожиданно для себя в рифму. Он был в приподнятом настроении, как будто вышел на свободу из вагонной неволи.

В стороне заиграл небольшой военный духовой оркестр. Солдаты стройно двинулись мимо группы офицеров, штатских и какого-то особо важного, возможно, генерала.

– Признаться, у меня какое-то двойственное чувство, – сказал Александр. – Противно видеть их на нашей земле. Ну а если это избавит Россию от большевиков, то…

– Вот именно – то! – подхватил Сергей. – Тогда они овладеют Россией. Поделят на зоны влияния. У них же есть конвенция о разделе зон влияния. Только Германия не в счёт. Украина, Бессарабия, Крым – французам, Кавказ – англичанам, а там, что называется, как Бог даст.

– Ну, это мы ещё посмотрим, кто чего даст, – возразил Александр, впрочем, не вполне уверенно. – Пользуются, сволочи, нашей бедой.

Смотр войск длился недолго, и на опустевшей площади наконец-то появились извозчики.

Ехали недолго. От вокзала начинался Екатерининский проспект, на котором жили знакомые Варвары Фёдоровны. Проспект был обширный; вдали поднимался на холм и словно уходил в небо.

– Да тут размах шире Невского, – удивился Александр.

– Как Елисейские Поля, – сказал Сергей. – Только Триумфальной арки не хватает.

– Победим, будет и Триумфальная арка.

Сергей не мог понять, кого имел в виду Александр, говоря о победе над немцами… или над большевиками? Или над теми и другими? Кто победит? Какие могут быть результаты? Кто воздвигнет Триумфальную арку?

…Варвара Фёдоровна и Полина остановились у своих знакомых. Хозяйка обнадёжила: «Приехали вовремя. Наконец-то порядок, спокойствие и, не поверите, обилие продуктов. Рынок дешёвый, как никогда. Из большевицкого ада вы попали в рай».

Сергей с Александром решили снять комнату неподалёку. Выбирали из расположенных рядом – отель «Пальмира» или гостиница «Бристоль».

– Я предлагаю Великобританию, – сказал Сергей.

– Простите, а чем плоха «Пальмира»?

Сергей усмехнулся:

– Отель – это как-то не по-русски.

– Мне кажется, Бристоль тоже не русский город.

– Взгляните на вывеску. Милая провинциальность.

На вывеске большими буквами красовалось: «Гостинница Бристоль». Именно так: гостиница с двумя «н».

Из российской глубинки

Пишу эту корреспонденцию в гостинице «Бристоль» южного российского города Екатеринославля. Назван он по имени императрицы Екатерины II, основавшей город в 1784 году.

Её фаворит князь Григорий Потёмкин, губернатор края, замыслил воздвигнуть здесь третью столицу России (после Петербурга и Москвы). Город носит на себе печать несбывшегося грандиозного плана.

Главный проспект по своим масштабам может соперничать с парижскими Елисейскими Полями. Но большинство зданий вдоль него разнокалиберные, невысокие; прохожих мало, трамваи в данное время не ходят. Создаётся впечатление не величественности, а запустения.

Предполагалось воздвигнуть храм, превышающий по размерам собор Св. Петра в Риме. Из-за нехватки средств построили небольшой Преображенский собор. Он гармоничен, красив, выполнен в стиле русского классицизма, хотя стоит одиноко и сиротливо.

Возможно, в мирное время город производит более радостное впечатление. Но ведь недаром царь Николай I сослал сюда знаменитого русского поэта Пушкина. Значит, Екатеринославль считался глубокой провинцией Российской империи.

Я всё ещё нахожусь под тяжёлым впечатлением увиденных по приезде в город германских оккупационных войск. Здесь имеются воинские части Украинской державы гетмана Павла Скоропадского, свергнувшего правительство Украинской народной республики. Но реальными хозяевами являются, по-видимому, немцы.

Народная республика продержалась на Украине полгода. Сколько времени продержится гетман Скоропадский? Его фамилия (можно перевести как «Быстро падающий») намекает на то, что и его власть продлится недолго.

В городе говорят преимущественно на русском языке, обычно с южнорусским акцентом. Украинских националистов немного. Часть граждан готова терпеть немецкую оккупацию как защиту от власти большевиков. Рабочие в основном за большевиков, а крестьяне склонны к анархии. Примерно так представляется расклад социальных предпочтений, на мой поверхностный взгляд.

Восточнее Екатеринодара, в районе реки Дон, сторонники демократического правительства создали Добровольческую армию. Они идейно близки демократиям Англии, Франции, СШСА. Их теснят численно превосходящие силы большевиков. Погиб командующий Добровольческой армией Лавр Корнилов, которого сменил генерал Антон Деникин. Его армии требуется активная поддержка демократических стран.

На западе России хозяйничают монархии Германии, Австро-Венгрии, Румынии. Вы спросите: а где сторонники русского царя? Загадка! Они как будто испарились. Как политическая сила они отсутствуют.

Я проехал от Петербурга на севере до Екатеринославля на юге. Повидал немало разных людей. Никакого общего впечатления у меня нет. Какая-то загадочная мозаика. Возможно, это и есть суть гражданской войны: развал единства общества во всех социальных слоях, обострение всех противоречий.

В такой обстановке хаоса порой приветствуется даже немецкая оккупация. Законопослушные граждане хотят порядка. Но не они решат судьбу России. Кто решит? Непонятно.

Гражданская война в России особенная и непредсказуемая, как сама Россия. Это какое-то осеннее разноцветье: Красные (большевики), Белые (Добровольческая армия), Зелёные (украинские националисты), Чёрные (анархисты). А есть ещё национальные партии на Кавказе и в Средней Азии; говорят о Сибирской республике.

Отсюда, из российской глубинки, мне представляется два наиболее реальных варианта. Как большой раненый зверь, страна будет расчленена на куски под протекторатами более крепких и богатых держав. Хотя и мелкие могут урвать кусочки.

Но, как говорят в России, рано ещё делить шкуру неубитого медведя. Остаётся надежда, хотя и небольшая, что великая держава возродится.

Какой будет объединяющая идея? Монархия не в счёт. Остаётся либо западная буржуазная демократия, но уже с постоянным устойчивым правительством. Либо победят большевики с их утопическими идеями.

Утопии нетрудно сочинить на бумаге, но вряд ли можно построить в нашем реальном противоречивом мире.

3

– Это ужасно, всё это ужасно, – всхлипывала Варвара Фёдоровна. В словах её слышалось умиротворение: она стала привыкать к этому безумному миру, и теперь, когда удалось найти временное пристанище, дала некоторую волю своим чувствам.

Не прошло и двух недель с момента отъезда из Москвы, а впечатлений и новостей уже было столько, что с лихвой хватило бы на иной год размеренной жизни. Но сейчас прошлое словно вернулось и стало явью.

В этой квартире со следами былой роскоши Варвара Фёдоровна наконец-то избавилась от напряжения последних месяцев. Хозяева квартиры – Александр Осипович и Елена Прокопьевна Лукашевичи – были её хорошими знакомыми. Возраст у них был почтенный, но бодрости они не утратили.

Александр Осипович, работая инженером на трубопрокатном заводе, в недавнем прошлом помогал её мужу, Павлу Андреевичу, приобретать зарубежную технику и при необходимости ремонтировать её. Несмотря на солидную внешность и ответственную должность, Александр Осипович был человеком простым в общении, хорошо разбирался в механизмах, знал кузнечное, токарное и слесарное дело, а потому пользовался уважением среди рабочих.

Когда в конце 1917 года в городе установили советскую власть, его, в отличие от других инженеров, оставили на прежней должности (правда, теперь из всего завода работало только два цеха). За ним даже сохранилась пятикомнатная квартира, хотя жили в ней только они двое да ещё домработница – на правах члена семьи. При любой власти Александр Осипович с его знаниями и умением ладить с рабочими был человеком полезным.

В гостиной Варвара Фёдоровна, охрипшая то ли от усталости, то ли от простуды, обменивалась впечатлениями с хозяевами, постоянно вздыхая. Из соседней комнаты доносились звуки пианино и голос Александра, напевающего светло-печальный романс «Не пробуждай воспоминаний». На кухне Полина помогала кухарке, которая, хлопоча у плиты, продолжала болтать:

– А по мне, сударыня, какая ни власть, лишь бы порядок был. Я как служила господам своим, так и буду служить. Они у меня справедливые. Не надо мне никакой другой власти…

Хозяйка, пожилая худенькая женщина с подвижным лицом, и хозяин, почтенный господин с усами и бородкой, успокаивали Варвару Фёдоровну.

– Голубушка, – говорила хозяйка, – не знаю уж, радоваться или печалиться, что мы свиделись. Есть в этом и перст Провидения. Супруг ваш, Павел Андреевич, вот здесь, как вы сейчас, сидел… Словно вчера это было, а прошло… Сколько прошло, Алексис?

– Три недели, – подсказал муж. – Он был тихим и, между прочим, плакал так же, как вы. Его тревожили религиозные ассоциации. Говорил о пришествии антихриста, лжепророках. Прежде не замечалось за ним такого.

– Прежде… – отозвалась Варвара Фёдоровна. – Ох, дорогие мои, о прежнем-то я и плачу. Неспокойна душа. Даже в Боге утешения не нахожу… Где же Павла Андреевича-то нам искать?.. А про капитал наш ничего не говорил? Он же в Петербурге забрал из банка всё дотла. Мечтал устроить образцовое хозяйство.

Она всхлипнула и снова заплакала. Хозяин подошёл к столу, налил из графина воды в фужер и подал ей. Прохаживаясь по комнате, он говорил:

– В этом своём предприятии он явно преуспел. Его… то есть ваше, хозяйство было едва ли не лучшим в губернии. Но человек предполагает, а Бог располагает… Его привезли к нам в ужасном состоянии. Ранение и контузия. Бандиты думали, что он мёртв.

– Хорошо, что народ у вас в имении добрый, – сказала хозяйка.

– Мне кажется, – продолжил хозяин, – что он стал немножко, пардон, не в себе. Умом, так сказать, несколько повредился. Начал заговариваться. Декламировал библейские тексты… А то усмехнётся и многозначительно так скажет: «Остров сокровищ!» И палец поднимет, и засмеётся с некоторой ехидцей.

– Что же он имел в виду? – встрепенулась Варвара Фёдоровна.

– Я его как-то о ваших капиталах спросила, он же их в золото перевёл, – сказала хозяйка, – а он всё то же: «Остров сокровищ». И так хитро прищурился. А потом: «И ни слова больше!»

Сергей сидел в кресле, листая старую подшивку «Нивы», и прислушивался к разговору. Его осенило:

– Позвольте, извините за вторжение. А может быть, у вас, Варвара Фёдоровна, есть в имении река или озеро с островом?

– Ох, Сергей Арсеньевич… Пруд один был, да и тот – курица перелетит.

В комнату вошёл Александр. Возможно, он слышал окончание разговора и понял, о чём идет речь.

– Послушайте, – произнёс он решительно. – Я предлагаю такой план действий. Мне надо срочно добраться до имения. Там я выясню всё, что будет возможно. Здесь мы ничего больше не узнаем. Если Павел Андреевич говорил про остров сокровищ – значит, он мог спрятать ценности. То есть намекал про клад.

– Мысль резонная, – поддержал его хозяин. – Не исключено, между прочим, что Павел Андреевич каким-то образом вернулся туда. Он так странно ушёл, ни с кем не простившись. С тех пор мы ничего о нём не знаем.

– Господи, только бы ничего с ним не случилось! – Варвара Фёдоровна глотнула воды из фужера. – А мог ли он, забрав всё, уехать куда-нибудь? Например, за границу.

– Очень сомневаюсь. Он дал бы о себе знать. Хотя он был в таком состоянии… Впрочем, остаётся только строить гипотезы.

Вошла Полина и остановилась в дверях.

– Итак, – сказал Александр, – я завтра же отправляюсь в имение. У меня есть револьвер, но, надеюсь, до стрельбы дело не дойдёт.

– Я готов пойти с вами, – откликнулся Сергей.

– И я, – отозвалась Полина.

Варвара Фёдоровна вскочила со стула, расплескав остаток воды, и твёрдо заявила:

– Этого я тебе не позволю!

– Мама, Александра наши люди могут и не припомнить. Он и Серж для них чужие. А я на хуторах многих знаю. И приютят, и расскажут без утайки. Без меня они не справятся.

– Нет, ни за что! – В голосе Варвары Фёдоровны всё ещё звучали металлические нотки, но уже несколько поржавевшие.

– Прости, но я пойду с ними.

4

Полина, Сергей и Александр расположились на отдых среди зарослей в овраге. Полина грела руки у небольшого костра. Сергей достал из котомки и раскрыл Новый Завет. Александр снял с себя пальто и ножом вспорол подкладку, прилаживая в прореху револьвер.

Закончив эту работу, он встал, надел пальто, похлопал себя по груди, сунул руку за пазуху, выхватил револьвер, вложил его обратно и остался доволен. Снова снял пальто. Попросил у Полины иголку с ниткой и стал подшивать потайной карман.

– Я не могу понять, – обратился он к Сергею, – почему вы тащите книгу, а не оружие?

– Так спокойнее.

– А-а, вы же теперь толстовец, непротивленец. Не желаете злом отвечать на зло, да? Вас будут грабить и убивать, а вы будете молиться, да?

– Но если я кого-то убью, разве от этого будет легче? Вообще, вы знаете, я верю в судьбу. И в Бога, конечно.

– Друзья мои, пора идти. Отсюда недалеко, – вмешалась Полина.

Александр, уколовшись иглой, чертыхнулся. Спрятав оружие, он прислушался и горячо заговорил, потеряв сдержанность:

– Я завидую французским подданным, ей-богу. Они с любопытством наблюдают, как издыхает Россия, как она корчится в агонии! Как её раздирают эти гнусные бесы революции, слетевшие, как вороньё на падаль… Бог, судьба, Божья Мать… Если Бог есть, то Он отвернулся от России. Бог проклял монархию! Как там у вас в Библии? Лжепророки! Явился Распутин, и пошли за ним, и полетело всё в тартарары. А там новое бесовское отродье: Керенские, Родзянки, Ленины, Троцкие и кто там ещё? И уже нет России! Мы здесь все поляжем, как навоз в землю…

Полина подошла к нему, взяла за руку:

– Помогите мне выбраться из оврага.

Продравшись через кусты, они поднялись по склону и вышли на дорогу. Перед ними темнели пустынные осенние поля. Вдали виднелось какое-то селение.

– А всё-таки великая страна, – вымолвил Сергей. – Раздолье-то какое! Без конца и края.

– Ну да, – отозвался Александр, – и разбойникам здесь раздолье без границ.

– За тем хутором, – сменила тему Полина, – наше имение. Уже близко.

Не успели они отойти от оврага, как Александр, пристально вглядываясь вперёд, резко остановился и скомандовал:

– В укрытие назад! Быстро! Кавалерия.

На окраине деревни по дороге, поднимая пыль, двигался отряд. Путники бросились обратно. Но тут им наперерез из соседней балки выскочили четыре кавалериста, стреляя и что-то крича. Пришлось остановиться и поднять руки.

– Покажь документ! – скомандовал, резко остановив захрапевшую лошадь, чубатый казак. Другой стал оттеснять в сторону Полину, приговаривая:

– А у тебя, барышня, документ исправный. С тобой у нас интемный разговор выйдет.

Александр и Сергей оказались между всадниками, под прицелами винтовок. Александр попытался сунуть руку за пазуху, но замер, услышав:

– А ну, не балуй! Смирно стоять!

Тем временем подтянулся основной отряд кавалеристов.

– Господин поручик, – доложил чубатый, – лазутчиков взяли… Дозвольте вот с ней побалакать маленько, а?

– Чересчур уж ты нетерпелив, – усмехнулся офицер. Обратился к пленникам:

– Руки!

– Простите? – переспросил Сергей.

Полина, Сергей и Александр протянули к нему руки. Он внимательно осмотрел их, наклонившись с седла:

– А теперь, господа, ваши бумаги.

Ознакомившись с документами, он по-французски спросил у Сергея:

– Вы давно из Парижа. Как там?

Услышав ответ на французском, с пояснением, что они направляются в разорённое имение, он решил, что проверка завершена, и козырнул:

– Желаю счастливого пути. Учтите, здесь опасно. Банда Махно терроризирует всю округу.

Они ускакали. Александр усмехнулся:

– Не зря говорят, что по одёжке встречают. По виду меня и Сергея приняли за бандитов. Не зря же он на руки смотрел. Это даже хорошо отчасти, вроде камуфляжа.

…Путники осторожно прошли через тёмный мокрый парк. Пахло сладковато-пряными первыми прелыми листьями. Остановились во дворе небольшого дома с пристройками, сараем. Полина постучала в окно. Отдёрнулась занавеска, и выглянула старушка. Увидев Полину, она всплеснула руками и исчезла. Появилась на крыльце и бросилась её обнимать.

В тёплой избе перед самоваром гости разомлели. Говорить не хотелось. Они наконец-то почувствовали себя в безопасности.

– Так что, бабуся, мы остаёмся? – спросила старушку Полина.

– А как же, милая, ты оставайся. А уж хлопцы, чай, не дети. Они что, работники ваши, что ли?

Её ввела в заблуждение нарочито убогая их одежда. Полина засмеялась:

– Нет, бабуся. Это мои близкие родственники.

– Мы и на полу можем, – сказал Александр. – Только бы ночь скоротать.

– Ой, милые, ни ночью ни днём теперь нет покою. Антихристы за волю и землю воюют.

– Как же так, бабушка, – улыбнулся Сергей, – за народ и землю, выходит, антихристы? А Бог-то где?

– А Бог от нас отказался. Теперь антихристы меж собой за нас бьются.

5

Ранним утром Полина провела Сергея и Александра через парк к двухэтажному каменному дому с двумя деревянными флигельками по бокам (один полуразрушенный и обгорелый).

– Надо внимательно осмотреть все помещения, включая подвалы и чердаки, – сказал Александр. – Если Павел Андреевич спрятал ценности, то в каком-нибудь тайнике. Ты, Поля, можешь предположить, где это может быть?

– Не знаю, – ответила она. – Не помню, чтобы у нас что-то прятали.

– Нас трое, а помещений слишком много. И за неделю не управимся. Да и как искать? – высказал свои сомнения Сергей. – К тому же до нас уже могли всё разграбить.

– Надо действовать, а не рассуждать, – отрезал Александр.

Осмотр начали с главного здания. Обходя комнату за комнатой, попытались выяснить, где мог находиться тайник. Всюду были следы запустения и грабежа. Полина вспоминала, что находилось в каждом помещении; была спокойна, как посторонний зритель.

Былое сохранилось в памяти её как нечто далёкое, происходившее в незапамятные времена и с какими-то другими людьми, словно увиденное в кинематографе.

Наскоро пожевав пресные лепешки, они приступили к поискам тайника. Начали с кабинета хозяина. Никаких видимых следов не обнаружили. Александр предложил простукивать стены и пол. Но и это не принесло никаких результатов.

Утренний туман поднялся, превратившись в низкие растрёпанные облака. После полудня выглянуло солнце. Три полосы света через три окна наискось пересекли пространство гостиной, где они стояли. В солнечных лучах весело роились золотистые пылинки.

– Ничего удивительного, – подвёл первые итоги Александр. – Возможно, придётся пробираться в Крым, в Коктебель. Вдруг он подался туда, на вашу дачу? Вариант фантастический, да и время такое же, так что всякое может быть.

– Я хочу сначала расспросить хуторян, – сказала Полина. – Они могут что-нибудь знать о нём. Его могли приютить здесь.

– А у меня, как ни странно, засело в голове: «Остров сокровищ», – задумчиво произнёс Сергей. – Ни дом, ни чердак на остров не похожи.

– Может, это флигель? Или вообще нечто аллегорическое, – сказал Александр.

– Конечно, шансов немного, но придётся ещё осмотреть некоторые помещения. Например, флигель, где была кухня. В книге про остров сокровищ был повар-пират.

– Флигель сгорел, – сказала Полина. – Мы только выпачкаемся, вот и всё.

– Ну тогда остаётся подвал, – сказал Александр.

– Подвала нет, здесь грунтовые воды близко.

– Тогда на очереди гостиная. Чем чёрт не шутит, проверим, – предложил Александр.

Они стали осматривать просторную гостиную, простукивая стены, пол. Сбоку камина Александр по звуку определил пустоту. Достав кирпич, обнаружил полость. Там оказалось два револьвера, патроны, несколько гранат.

– Как знать, – задумчиво произнес он, – возможно, эти сокровища для нас теперь дороже злата. Глядишь, разбоем промышлять будем. Чем мы хуже этих антихристов-анархистов…

Сергей взял револьвер, прицелился в окно. Покачав головой, положил оружие на камин:

– В юности я стрелял, и неплохо. Готовился к романтическим приключениям, дуэлям. Однажды подстрелил ворону. Она валялась, топорща крылья, и хрипела. Я понял, что лишил жизни Божью тварь. Поверите ли, заплакал… Вот и не брал в руки оружия с тех пор.

– Жаль, граф Толстой вас не слышит; заплакал бы старик от умиления. – Александр аккуратно уложил револьвер в тайник. – Давайте-ка заглянем на чердак. Как знать…

Они поднялись по скрипучей лестнице наверх. Издали послышались выстрелы. Сергей выглянул в чердачное оконце. В конце парка увидел заросший пруд с крохотным искусственным островком, на котором стояла беседка. Дальше, за полем, темнели крестьянские постройки. Одна из них дымилась.

– Сейчас быстро темнеет, – сказал Сергей. – Оставим эти бесполезные детские игры в поиски клада. Лучше завтра пройдём по окрестным хуторам. Неспокойно тут.

…Усталые возвратились они на вечерней кровавой заре в избу. Старушка поставила самовар, зажгла лампу. Полина прислонилась к печи:

– Я немножко согреюсь.

Сергей и Александр уселись за стол у окна. Хозяйка налила им в кружки кипятка:

– Вам бы, милые, уйти поскорее. Не ровён час, придут наши-то.

– Ну если наши, то чего нам бояться? – усмехнулся Александр.

– Наши, да не ваши, – ответила она.

– А Полина как же? – спросил Сергей.

– Да я её на печи сховаю.

Помолчали, задумались, прихлёбывая чай. Александр сказал:

– Помните, мы проходили мимо спалённого немецкого хутора? Видно, батька Махно действительно свирепствует. Того и гляди, тут объявится. Вот и в той ближней деревне дым был, я думаю, не к добру.

– Ну, с батькой, положим, поладить можно, – пробормотал Сергей, думая о чём-то другом.

– Я очень устала. И страшно идти ночью, – сказала Полина.

– Днём ещё страшней, – отрезал Александр.

– Меня осенило! – неожиданно весело воскликнул Сергей. – Мне кажется, я знаю, где этот остров сокровищ. Это действительно остров, островок, понимаете?..

А за окном в темноте из-за неплотно задёрнутой занавески появилось чьё-то лицо. Оставаясь незамеченным, человек наблюдал за теми, кто находился в избе.

Каким-то звериным чутьём почуяв опасность, Александр резко отдёрнул занавеску и лицом к лицу – через стекло – увидел незнакомца. Тот направил на него дуло револьвера:

– Руки в гору!

В сенях громыхнула дверь. В избу ввалились три крепких мужика в полувоенной одежде и с красными бантами на груди. Александр бросился к своему пальто, но упал от удара рукояткой нагана по голове. Один из партизан принялся деловито связывать его, двое других схватили Сергея.

Вошёл и заоконный наблюдатель. Пожалуй, он был у них за старшего. Старушка бросилась к нему:

– Что ты, Гришенька, это же наши, хозяйские. Это Полина, не признал, что ли?

– Поглядим ещё, кто теперь хозяева, – важно ответил Гриша и кивнул на Сергея. – Вяжи и этого.

Замешкавшись, один из них крикнул: «Бабка, вёревку!»

Старушка посуетилась и достала ветхую вёревку. Пока Сергею спутывали руки, он твердил:

– Я французский подданный! Французский подданный!

– А-а, подданный… Ну так мы тебе ещё трошки поддадим! – С этими словами Гришка подошёл к нему и пнул ногой в живот.

Сергей от удара свалился в угол, где лежал связанный Александр.

– Ох, горе моё, чего ж ты делаешь! – запричитала старушка.

– К Полине Павловне у нас особливый интерес. – Подходя к девушке, Гришка взял её за подбородок. Она прижалась к печи.

– Отойдите, – сказала она. – От вас мерзко пахнет.

– Ах ты, паскуда. Да я ж, может, полюбовно с тобой желал. Да я ж, может, как тебя видал гимназисточкой, так и помечтать не смел. Да я ж тебя тут же как последнюю стерву использую…

Полина хлестнула его по щеке. Он только захохотал в ответ.

– Хлопцы, а ну пособи! Держи за руки.

Полина замерла, закрыв глаза, словно распятая. Гришка разорвал на ней платье, рубашку, обнажая тело. Старуха тщетно колотила своими кулачками по дюжим спинам бандитов.

В углу избы Александр зубами перегрыз верёвку, связывавшую руки Сергея.

Бандиты повалили Полину на пол.

Сергей вскочил и бросился в дверь. Вслед ему раздались крики проклятья. Он побежал по тёмному саду, едва освещённому молодой луной. Вдогонку раздались два выстрела. Крик:

– Айда к пруду!

– Да нет, к дому!

Сергей вбежал в дом и в гостиной достал из тайника за камином револьвер и патроны. Проверил затвор.

За окном с выбитым стеклом слышно было, как переговариваются бандиты:

– Сховался.

– Тут нема, трэба у дома пошукати.

– Ну ты на шухере постой. Не трухай, он без оружия. Враз шлёпнем.

– Гляди, чтоб не покусал.

Двое бандитов осторожно вошли в дом. Один держал наготове маузер. Другой поднял с полу книгу и, отрывая по очереди листы и скручивая их, устроил подобие факела.

Они подошли к комнате, где у двери стоял Сергей. Вошли. Два гулких выстрела. Ещё один…

– Укокошили? – раздалось с улицы. Сергей подошёл к окну, прицелился сверху в темя и выстрелил в четвёртый раз.

…Через окно избы Сергей осторожно заглянул внутрь. Занавеска так и осталась открытой. Лампа по-прежнему стояла на столе. Полина отрешённо прислонилась к печи, старушка заботливо прикрывала её платком, гладила, что-то говорила, успокаивая.

Гришка подошёл к лежащему Александру и начал пинать его. Сергей через стекло прицелился в Гришку. Но тут старушка подбежала к сыну и оттолкнула его от Александра.

Стараясь не шуметь, Сергей прокрался в сени. Резко открыв дверь в комнату, направил револьвер на Гришку:

– Вверх руки!

Изумлённый бандит нехотя поднял руки.

– Лицом к стене! – скомандовал Сергей.

Григорий неторопливо выполнил приказ.

– Теперь руки назад. – Сергей подошёл к нему. Тот неожиданно с разворота ударил его. Револьвер упал на пол. Тут же, схватившись, покатились, хрипя, Гришка и Сергей.

Полина, выйдя из оцепенения, схватила полено и в тот момент, когда бандит оказался сверху, размахнулась, чтобы ударить тому по затылку. Но тут Сергей сбросил Гришку, приподнялся, и удар пришёлся ему в лоб.

Сергей откинулся назад, с глухим стуком ударившись головой об пол, потерял сознание. Гришка, оттолкнув девушку, ловко вскочил на него, перевернул лицом вниз и полез в кобуру за наганом.

Полина бросилась к столу, сорвала крышку с самовара и выплеснула кипяток в лицо Гришке. Тот истошно заорал…

Теперь уже в углу лежал связанный Григорий. Лицо его было красным, глаза слезились. Он стонал:

– Мать, самогону дай.

– Получил ты своё, – отвечала старушка. – Лежи уж теперь… А вы, милые, пожалейте Гришку, Христом Богом молю. Один он у меня… Да вот бес попутал.

– Не бес, а революция, – неожиданно отозвался идейный бандит.

– Так это одно и то же, – ответила мать.

– Он заслужил смертную казнь, – высказал свой приговор Александр. – Надо очищать Россию от нечисти.

– Я против, – возразил Сергей.

– Господи, – причитала хозяйка, – обманули его, дурака. Посулили златые горы, он и одурел совсем. А разве на чужом-то горе своё счастье построишь?

– Пусть он живёт, – тихо сказала Полина.

– Надо уходить. – Голос Сергея звучал решительно. И куда только девалась его интеллигентская мягкость.

Они быстро собрались в путь. Александр забрал оружие Григория. Хозяйка дала им лепёшек на дорогу и перекрестила вслед.

6

Луна поднялась выше, тускло высветив парк. Они шли мимо пруда. Увидев беседку, Сергей остановился:

– Как хотите, но это определённо остров сокровищ. Подождите минутку.

– С той стороны есть мостки, – сказала Полина.

Молодые люди прошли вдоль пруда. Там, где полоска воды сузилась, не превышая десяти метров, от берега к беседке протянулись дощатые мостки. Путники перешли на островок.

– Остров-то есть, а где сокровища? – бормотал Александр, осматривая небольшую деревянную беседку. – Разве что под досками.

Он и Сергей стали осматривать настил. В одном месте между ним и землёй была щель. Александр просунул руку под настил и тихо сказал:

– Погодите… Кажется, нашёл.

Вынул один пакет, затем другой. Они были завёрнуты в клеёнку.

– Увесистые! – Он передал находку Полине.

Она приложила палец к его губам. Все трое прислушались. В парке шелестели странные для безветренной поры шорохи. Мелькнули между деревьями какие-то тени. Издали донеслось лошадиное ржание.

Вооружённые люди, крадучись, вышли к пруду. Остановились.

– Горбенко, наблюдайте за этим домом. Клюев, обойдёшь справа. Остальные – окружить ту избу, где свет.

На плечах у командира блеснули погоны. Похоже, что это был тот самый поручик, которого они встретили недавно на дороге.

– Господин поручик, – негромко окликнул его Александр.

– Кто здесь?

– Свои.

Александр, взяв у Полины свёртки, затолкнул их под мостки.

…Утром в усадьбе – шум, суета, гогот лужёных глоток, ржание лошадей, стук котелков. Заканчивались последние приготовления перед выступлением. Кто-то чистит оружие. Кто-то седлает лошадь, дружески похлопывая её по крупу. Один казак, увидев невесть откуда появившуюся курицу, выхватил саблю и начал гоняться за добычей под шутки и смех товарищей.

Поручик прохаживался по гостиной, где провели ночь Сергей, Александр и Полина. Спать им не пришлось. Сидя на полу, дремали, прижавшись друг к другу – Полина в середине. Теперь с аппетитом ели тёплую гречневую кашу из одного котелка.

– Не знаю, что вам посоветовать, – говорил поручик. – У нас лишних лошадей нет. В округе действует несколько отрядов батьки Махно. Есть сведения, что они готовы соединиться и ответить на наши карательные меры.

– А что это за меры? – поинтересовался Сергей.

– Да так, знаете… Кого выпорем, кого, если есть явные улики, расстреливаем. Некоторые дома сжигаем… В общем, делаем то же с ними, что и они с нашими сторонниками.

– Но это ужасно, – отозвалась негромко Полина.

– Увы, ничего не поделаешь, мадемуазель. Как в Библии: око за око, кровь за кровь, смерть за смерть.

– А кое-кто, – усмехнулся Александр, – был готов по Христу: возлюби ближнего своего, как самого себя.

– Так мы же любя – и порем, и стреляем. Свои же, родные, русские. Любим – и убиваем друг друга без пощады. Ради будущей счастливой жизни.

– Счастье на крови, – произнёс Сергей. – Возможно ли? Пророк Аввакум говорил: горе строящему храм на крови и укрепляющему крепость неправдою.

– А вы, между прочим, ловко троих уложили. Уж не французский ли вы агент? Хотя мне, признаться, лучше Франция, чем Германия.

– Я и сам не знаю, как вышло. Как будто не я, а кто-то другой.

– Простите, господа, нам пора… Итак, лишних лошадей мы не имеем. Возможно, пробираться в город придётся с боями. Однако, взяв подкрепление, мы непременно вернёмся. Вот эти три-четыре дня, полагаю, вам бы следовало притаиться где-то… Ах, чёрт, немецкий хутор они сожгли… Короче, решайте сами. А нам пора. Честь имею.

Из окна второго этажа Сергей видел, как отряд вышел из парка в поле. Ему навстречу двигался другой отряд, чуть больше, с тачанкой, на которой был установлен пулемёт. Впереди и здесь – офицер. Поручик подъехал к нему, козырнул. В ответ раздался выстрел. Поручик, взмахнув рукой, упал на землю. Истошный крик:

– Жарь, Гаврюша!

Тачанка развернулась, и пулемёт, который уже был наготове, затарахтел и смолк.

– Сдавайся! Всех уложим!

Из тех, кто покинул усадьбу, трое, пришпорив коней, бросились наутёк. Остальные подняли вверх руки. Несколько всадников помчались за беглецами.

С ужасом наблюдали эту картину Полина, Сергей и Александр. А махновцы не спеша подъезжали к дому, с опаской поглядывая на окна. Александр, стоя у окна, выстрелил несколько раз. Всадники рассыпались, прячась за деревьями. Тачанка развернулась пулемётом к дому.

– Что ты наделал! – крикнул Сергей. Александр повернулся к нему:

– Я застрелю Полину, но не отдам её этим животным!

– Да, – выдохнула Полина.

Пулемёт короткими очередями бил по дому. Осаждённые отвечали редкими выстрелами.

– Бегите отсюда! – крикнул Сергей друзьям. – Я задержу. Их немного.

Полина не двигалась. Да и куда бежать?

Охнул Александр, выронил револьвер, схватился за правое плечо и сел в угол комнаты. Полина бросилась к нему. Сергей заметил махновца, заглянувшего в дверь, выстрелил.

К усадьбе подошли главные силы махновцев. Зычный голос:

– Кончай палить без толку. Сами сдадутся… Эй, там, выходи! Дом окружён!

Заплакав, Сергей направил револьвер в затылок Полине. Нажал на курок… Осечка! Патроны кончились.

7

Нестор Махно в кожаной куртке с меховым воротником, перетянутый ремнями, вышел на крыльцо дома. К нему подвели избитого, забрызганного кровью Сергея и едва стоящего на ногах Александра.

– За вооружённое сопротивление революционному народу, – постепенно распаляясь, заговорил Махно, – за кровь и смерть наших незабвенных товарищей, погибших за землю и волю, чего им определить?

– Смерть! – раздался дружный крик.

– И точка! – машет рукой. – К стенке!

Александр упал, его подняли и вместе с Сергеем поволокли к стене дома и прислонили к ней. Вдруг Сергей поднял руку и проговорил, как ему казалось, во весь голос, но хрипло и негромко:

Где не было бы ни рабства,

Ни лжи, ни позора!

Стало тихо. Все замерли.

Ни презренных божеств, ни цепей,

Где не купишь за злато любви и простора,

Где лишь правда и правда людей.

– Стой! Отставить! – крикнул Махно, доставая маузер и стреляя в воздух. Сергей замолчал. Махно сунул маузер в кобуру. Кивнув на Сергея:

– Помыть, одеть, и – ко мне. И этого привести в порядок. Будем разбираться.

…Двое махновцев помогают Сергею умыться и одеться. Один из них, поливая его из кружки, рассуждает:

– Крепко тебя отделали… Да и чего было с тобою лялькаться? Срубить бы голову, да и сказать, що так и было.

– А вы не боитесь своего батьку Махно?

– Мы? Та мы ж ни Бога, ни чёрта не боимся.

– У нас, браток, свобода, – вдумчиво проговорил второй махновец в морском бушлате и в шароварах, – диктатура надёжная: маузер, самогон да сифилис.

– О це гарно, – засмеялся молоденький хлопчик, сидящий в сторонке, разбирая реквизированные вещи.

– Ну, это у кого какое понятие, – сказал первый. – А батька такие шутки не одобряет. У нас, брат, народная армия.

– Это верно, – подтвердил бушлат. – Что батька нам вождь, на то наша воля. Потому что мы есть народ.

– Народ, он разный. А дело у нас одно – свобода. – С этими словами он передал Сергею одежду, подобранную хлопчиком.

Вокруг бурлила разудалая махновская вольница, подогретая самогоном. Сергей заметил, что у флигеля двое подвели Полину к важному кучерявому командиру, перетянутому портупеей и увешанному оружием.

– Послушайте, а кто это? – спросил Сергей на конвоира.

– Его тебе лучше б не знать… Лёва Задов, контрой занимается.

Конвоир подтолкнул Сергея в дом.

В комнате, где уже накрыт стол и наведён некоторый порядок, сидели Махно и невзрачный растрёпанный седоватый человек, во взгляде которого – иудейская печаль. Махно жестом пригласил Сергея присаживаться. Улыбнулся:

– Помню, помню. Французский подданный. Ну, выпьем за встречу.

– Я пить не буду.

– Брезгуешь нашей компанией?

– Нет, просто не хочу.

В этот момент донёсся крик Полины:

– Отстаньте! Прочь!

Сергей вскочил и бросился из комнаты. Махно быстрыми шагами двинулся за ним. При входе во флигель Сергею преградил путь дюжий охранник. Хотел ударить прикладом винтовки. Махно жестом остановил его и вошёл первым.

В комнате два махновца держали полуобнажённую Полину. Перед ней стоял Лёва Задов, покуривая папиросу. Он достал её изо рта, по-видимому, намереваясь потушить на теле девушки.

– Что происходит? – поинтересовался Махно, отстранив Сергея.

– Ты ж знаешь, батько. У меня допрос психологический. Чтоб, значит, голую правду увидать.

– Ну, ты аккуратней. Что о нас этот корреспондент подумает?

– А что он подумает? Вот мы ему дырочку в голове проделаем и всё увидим насквозь, – усмехнулся Задов, с прищуром глянув на Сергея.

– Ты, Лёва, брось шутить. Чтоб эту дамочку в полном порядке мне доставил.

Обернулся к Сергею:

– Кто она вам, сестра, что ли?

– Невеста.

– Ага. Значит, свадьбу сыграем. И – точка.

Махно вернулся с Сергеем в комнату, где невзрачный человек записывал что-то в блокнот.

– Теоретик анархии, – кивнул на него Нестор. – Умеет наш народ идейно подковать.

– Выходит, вы что-то вроде жеребцов неподкованных?

Махно захохотал:

– Жеребцов наших подковать необходимо. Всякого у нас народу хватает. Революционная культура всем необходима… Есть у меня мечта заветная. Будет у нас своя территория. Свободные трудящиеся на свободной земле. О нас весь мир заговорит.

– А если от российских экспериментов весь мир содрогнётся?

Теоретик спокойно заметил:

– Анархизм – это сгусток противоречий. (Стал читать.) То исполненный неодолимого соблазна, то полный ужаса, синоним братства и символ погрома и братоубийственной борьбы, торжество свободы и разгул произвола – стоит анархизм великой загадкой, и его именем равно зовут и величайшие подвиги, и взрывы низменных страстей.

– И – точка!

– Происходит что-то страшное, – взволнованно заговорил Сергей. – Кажется, это безумие… Класс на класс, брат на брата, наш – не наш… Разве трудно понять, что все люди вокруг – это наши. Одни лучше, другие хуже, но все мы люди. Бог одарил нас бесценностью жизни и разума… Ну как вам объяснить… Я вижу образ и подобие зверя… У вас хорошие слова и плохие дела. Сказано в Евангелии о лжепророках: «По плодам их познаете их… Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые». Ваше царство не свободы, а террора и смерти…

Махно, помрачнев, расстегнул кобуру, достал маузер, направил на Сергея. Тот замолчал.

– За такие слова, – сказал Махно, – кто другой и не сдержится… Вы честный человек. И у вас своя правда. А у нас – правда своя. Мы тут, возможно, в грязи и крови. Хреновое это дело – воевать. Не статьи писать. Встали мы за свободу и справедливость. Вот она, наша правда, за неё и бьёмся, и умираем.

– Если нет общей правды – значит, не будет у нас ни свободы, ни справедливости, ни братства.

– Каков проповедник, а? – обратился Нестор к Теоретику. – Чистый агитатор. Только того понять не может, что не моя вина, коли в душе человеческой столько дряни понамешано. Пусть за то Бог ответит! Спроси его, зачем Он такое сотворил? А раз уж Он оплошал, мы разрушим всё, ко всем чертям, и сами сотворим новый светлый мир! Чья правда победит, так и будет. Свобода или смерть, и – точка. Вот наш выбор.

– Простите, но я не понимаю, как можно победить такими малыми силами. И люди тут у вас… ну, всякие.

– Сброд, желаете сказать? Нет, не совсем. Хотя есть отдельные деклассированные элементы. Но воевать умеют.

– У нас народная армия, – подал голос Теоретик. – Сейчас осень, и многие крестьяне разошлись по домам. Но если надо, поднимутся десятки тысяч…

Резко открылась дверь. Молодая женщина в мужской одежде ввела Полину:

– Это что за краля? Говорят, дочь местного помещика.

– Бывшего, – ответил Махно. – Он журналист из Парижа, а это его невеста. Ищет своего отца. А это (обращаясь к Сергею) супруга моя, Галина Андреевна.

Галина внимательно оглядела Сергея. Он встал. К нему подошла Полина и взяла за руку.

– Вот собираюсь им свадьбу сыграть.

– Так они ж венчаться захотят.

– Ну и что? Потрафим этим предрассудкам. Анархия – это свобода личности. Хотят венчаться – их воля. Нам от этого не убудет.

За окном раздались зычные и протяжные команды: «По коням!» Воинская часть двинулась в поход с песней:

Мы их же перережем, да мы их побьём,

Последних комиссаров мы в плен заберём.

Ура, ура, ура! Пойдём мы на врага

За матушку Галину да за батька Махна.

Нестор и Галина торжественно застыли у окна. В глубине комнаты продолжали стоять Полина и Сергей, держась, как дети, за руки.

…Странная свадебная процессия с песнями и стрельбой подъехала к деревенской церкви: два десятка вооружённых всадников, тачанка с пулемётом и где-то добытая коляска на рессорах, в которой сидели Полина, Сергей и Махно со своей супругой.

Полина и Сергей не выглядели счастливыми. Раненый Александр остался в селе, где находились главные силы махновцев. Всё происходящее Сергей воспринимал как бред, сновидение, фантасмагорию.

– Простите, иначе было нельзя, – шепнул Сергей Полине.

– Это судьба, – ответила она.

– Я люблю вас, Полина.

Церковную церемонию прервала перестрелка где-то невдалеке.

– Продолжай! – скомандовал Махно замолкнувшему попу и что-то сказал ординарцу, быстро покинувшему церковь. Вдруг выстрелы раздались совсем рядом.

Вбежал ординарец:

– Батько, красные! Полундра!

В дверях церкви сбоку показался силуэт:

– Стоять! Сопротивление бесполезно! Выходи по одному!

В ответ Махно пальнул из маузера. В помещении звуки раздались гулко и страшно, как взрывы.

В дверях выдвинулось дуло «максима», загрохотала пулемётная дробь. Пули впивались в иконы, в деревянное распятие. Рухнул священник, раскинув руки. Заползая в ниши, отстреливались махновцы. Сергей упал, увлекая за собой Полину.

Крик Махно:

– Сдаёмся!

Стрельба смолкла.

– В своих, в коммунистов стреляете! – загремел в храме голос Махно. Нестор встал во весь рост, подняв руку.

– Выходи по одному! – раздалось в ответ.

Ординарец батьки вдоль стены прокрался к дверям и бросил одну за другой две гранаты в дверной проём. Под взрывы и крики махновцы бросились из церкви, стреляя на ходу. Один из них ловко развернул пулемёт и под вопль Махно – «Жарь, Гаврюша!» – открыл стрельбу.

В опустевшем храме Полина, лежащая рядом с Сергеем, приподнялась, оглядываясь. Сергей не двигался. Она погладила его лицо и вдруг поняла: он без сознания. На груди его расплылось красное пятно. В углу рта появилась кровавая пена. Он хрипел.

Грохот боя, отдаляясь, смолк вдали. В церковь осторожно стали заходить тихие серые люди. Порой крестясь на простреленное распятие, они принялись выносить тела двух убитых и помогать раненым.

8

Сергей открыл глаза. Первое, что увидел, – лицо Полины. Влажным прохладным платком она легонько протирала его лоб, щёки. Сергея бил озноб. Всплывали в памяти обрывки воспоминаний: его куда-то везут на телеге… Провал… Полина в слезах наклонилась к нему, говорила что-то, вкус молока на губах… Провал…

…Сергей бредил. Из тьмы, как из небытия, возникали яркие картины.

Поток людей вливается в двери храма, увлекая его за собой. Поток движется быстро, неостановимо. Казалось бы, его не вместит никакое здание. Но он не ослабевает и даже как будто ускоряет свой ход.

Протиснувшись в давке через широко распахнутые ворота, оказываешься не в храме, а в келье, как бы тюремной камере.

Глухие стены каземата. Нет ни окон, ни дверей. Откуда-то сверху льётся свет. Из каменного колодца один лишь путь – вверх. Подъём труден. Камни влажны. Дыхание тяжкое. Порывисто стучит сердце. А вверху – прочная тюремная решётка. Там – небо, облака, птицы, ослепительное солнце. Словно от удара его лучей – падение в каменный колодец. Крик. Замирает сердце. Тьма.

Вокруг – ледяная пустыня. Тянется позёмка. Путь по заснеженным холмам, метель и сгущающийся мрак. Вдали мелькнул огонёк. Он приближается. Это лампада при входе в часовню. Небольшая дверь. Икона Богородицы с Младенцем.

За порогом – обширный зал. Звучит торжественный орган. Вместо алтаря – трон. Двуглавый орёл. Полотнище – гигантский флаг Российской империи, уходящий вверх, под купол, где сияет царская корона. И голоса, голоса, словно происходит церемония коронации. Но зал пуст.

Горящая свеча. Материя вспыхивает. Пламя взбирается вверх. Полыхает корона, разбрызгивая искры, подобно бенгальскому огню.

Крики толпы, ликованье. «Революция свершилась!», «Мир – народам!», «Земля – крестьянам!», «Хлеб – голодным!»

Из гула складывается Марсельеза: «Отречёмся от старого мира…» Хлопья пепла летят вниз, падает дождь искр. За покрывалом открывается распятие: Христос распростёр окровавленные руки, а по сторонам – под руками Его – на крестах два разбойника. Ниже распятия – трое повешенных: белый офицер, красный комиссар, анархист.

Висевшие оживают. Крик: «Жарь, Гаврюша!» Лица их искажает ненависть. Они начинают, продолжая висеть, бить друг друга ногами.

Гулкий голос: «Революцию в белых перчатках не делают».

Дикая карусель: вращаются всё быстрее подвешенные на верёвках, продолжая в ярости драться… Издали, глухо, как из-под земли, доносится суровый гимн: «Это есть наш последний…» Выстрел!

Всё проваливается в тартарары. Рушатся стены. Покрывается трещинами и рассыпается распятие. Тьма… Голос Полины: «Он потерял слишком много крови»…

Он вынырнул из бредовых снов, не понимая, что с ним происходит. Казалось, он парит в небесах, качаясь, и до облака можно коснуться рукой. Попробовал повернуться, ожгло левый бок, вскрикнул и вновь потерял сознание.

Он лежал в той самой коляске на рессорах, которая мчала их в церковь. Рядом с ним сидела Полина. За последнюю неделю она пережила больше необычайных событий, чем за всю предыдущую жизнь. Словно спокойная река, постепенно ускоряя движение, вдруг рухнула грохочущим водопадом.

Сергей был голубовато-бледным, без видимых признаков жизни, когда за него взялся военный фельдшер махновской бригады – длинный, худой, жилистый, с чёрными усами и лысой обритой головой. Он был хмур, деловит и постарался успокоить Полину:

– Не плачь, ещё не вдова.

На следующий день махновцы отбыли из деревни. Александр поздним вечером добрался до «острова сокровищ» и, превозмогая боль в раненом плече, достал свёрток из-под настила. Обзаведясь золотыми царскими монетами, они с Полиной решили рискнуть и отвезти Сергея в Екатеринославль. Странным образом наиболее ценной и желанной валютой в стране, где свергли царя, оставался золотой царский рубль.

9

– Ты счастливый, – сказала Полина Сергею, когда он впервые за две недели сам приподнялся на постели, опираясь дрожащей от слабости рукой. – А я уже не раз прощалась с тобой.

Голос её сорвался. Она отвернулась, но тут же засмеялась:

– Да что это я… Теперь счастье у нас на двоих. Вдвойне, правда?

– Правда, – ответил он, откинувшись на подушку. Сил у него было мало, но теперь уже не оставалось сомнений: жизнь продолжается.

Ему не позволяли много говорить. Да у него и не было такого желания. Хотелось задавать вопросы. Он продолжал отхаркиваться кровью: пуля задела левое лёгкое и прошла навылет выше и левее сердца.

Полина сообщала ему некоторые новости. Утешительных сведений было немного. По городу ходили слухи то про убийство бывшего царя, то про убийство Ленина. Одни уверяли, что Россию уже поделили между собой европейские державы, Япония и Америка. Другие утверждали, будто те же страны решили сообща восстановить монархию в России.

Александр, едва залечив рану, поспешил на Дон, в Добровольческую армию. Почему? Он и сам толком не мог объяснить. Возможно, от безысходности.

Возненавидел он всех: и анархистов, и большевиков, и немцев с австрияками, и украинских националистов. Антанта, по его мнению, стремится расчленить Россию. После того как она при большевиках перестала быть их союзником, им не было никакого смысла сохранять её как великую державу.

Демократы, руководители Добровольческой армии, свергнувшие царя, тоже не внушали ему симпатии. Он был убеждён, что после убийства Распутина, чёрного распутного демона царской семьи, оставалась возможность сохранить монархию – традиционную для России форму правления.

Полина пыталась ему возражать:

– Царь сам отрёкся от престола. Ведь он прежде писал: «Мы, Божьей милостью…» Почему же решил отказаться от этой милости? Значит, не счёл себя достойным. Или действительно был недостоин такой милости.

– Его принудили к отречению проклятые англоманы, масоны.

– Ты помнишь, что сказал прадед его Павел I, когда ему предложили на выбор либо отречение, либо смерть?

– Прости, я при этом не присутствовал.

– Неуместная ирония… Он сказал: подлецы, я умру вашим императором. А Николаю II никто не угрожал смертью. Просто он оказался слабым бездарным правителем.

– Нельзя требовать от каждого человека, чтобы он был героем.

– Да, от каждого – нельзя. Но кто отвечает за свою державу, от того надо этого требовать. Кому много дано, с того многое спросится.

– Ну, хорошо. Предположим, наш последний… не дай бог, если последний… царь, а теперь гражданин Романов, зауряден как личность. Да, он не обладает сильным и гибким умом, твёрдой волей. Предположим. Но его следовало оставить не как пример для подражания. Его следовало оставить как символ великой державы и династии, правящей триста лет. Как лицо, благословлённое на власть свыше, как помазанника Божьего!

– Ах, Александр. Хорошо бы так, но ведь разуверились в нём не только демократы. Разуверился в нём народ.

– Грязный, вшивый, подлый, дремучий народ российский, да ещё инородцы-подстрекатели… Ненавижу!

– Постой, а не этот ли народ нас веками кормил? Разве не мы, дворяне, довели его до такого состояния?

– Ты ещё скажи, что мы на его шее ездили по заграницам, жили в Парижах, жрали в ресторанах… Не надо мне ничего больше говорить. Я решил твёрдо. Довольно. Отрезали!

Спорить с ним было бесполезно. Он выбрал из нескольких зол наименьшее. Быть трусливым обывателем не желал. Именно от таких обывателей, как он утверждал, гибнет Россия. Они всегда присоединяются к тем, кто сильнее. Переждать схватку. Выгадать. Это гады. Становиться одним из них равносильно самоубийству, отказу от своего человеческого достоинства.

Крах большевиков он считал неизбежным. Немецкую оккупацию не признавал. Анархию отвергал категорически. Оставалось надеяться, что Добровольческая армия восстановит великую Россию. С такой надеждой он и отбыл на Дон, несмотря на то что правую руку приходилось держать на подвязке.

Как знать, не сказалось ли на его решении то обстоятельство, что Сергей, муж Полины, стал приходить в себя и доктор обещал хотя и не скорое, но полное его выздоровление? Но об этой причине он вряд ли признался бы даже самому себе.

Узнав о его решении, Сергей сказал:

– А может быть, он прав?

– Я не знаю, – ответила Полина. – Ты только не говори, а спокойно лежи и слушай, ладно? Так вот, по моему мнению, если уж решил воевать, то воюй. Но те, кто не желает убивать своих братьев, граждан своей же страны, эти люди вовсе не обязательно трусы и шкурники. Кто-то из них старается погасить пожар взаимной вражды. И это благородное дело. Война непременно окончится, и придётся возрождать страну. Те, кто привык воевать, на это не очень-то способны. Вражда должна смениться единством. Тогда и поднимется великая Россия… Так я думаю. Я хочу на это надеяться. Разве я не права?

Полина улыбалась, прижимая палец к губам. Он понял: не надо говорить, слишком мало у него сил.

За столом продолжался негромкий разговор.

– Полагаю, всё просто, – говорил хозяин. – Народ русский не вынес испытания войной. Учинил одну революцию, другую… Захотел свободы – получил. Взял власть, запел на радости: «Мы наш, мы новый мир построим». Вознамерился свершить нечто немыслимое. Поднатужился, как Святогор-богатырь, взявшийся за тяги земные… Да пупок-то и надорвал. Не выдержал народ русский искушения свободой.

– Ужас, ужас… – отозвалась Варвара Фёдоровна. – Кругом пьянство, грабежи, насилия, убийства. А ещё некоторые говорят, что это путь к светлому будущему.

– Оно, может быть, и светлое, – усмехнулся хозяин, – да неизвестно какое. В аду тоже света предостаточно.

– Нужна железная диктатура, – убеждённо произнесла хозяйка, – хоть кого, хоть чёрта лысого. Лишь бы установили порядок. Вот пришли немцы, австрийцы. Конечно, они оккупанты. Но ведь при них стало спокойнее, не правда ли?

– И кого вы имели в виду под чёртом лысым? – усмехнулся хозяин.

Сергей закрыл глаза…

Маленький мальчик – Пётр Кропоткин – с лукошком идёт по утреннему летнему лесу. Громадные сосны. Косые лучи солнца. Вершины уходят в небо.

Белка уселась на ветке, прикрывши спинку пушистым хвостом. В траве притаился белый гриб. А рядом – земляника. Ну как тут не полакомиться…

Шум в кустах. Появляется девушка в простеньком сарафане и в лаптях. Берёт мальчика за руку. Подводит к лесному роднику, журчащему в овражке. Здесь же берестяной ковшик, прикреплённый к расщеплённой палке. Мальчик зачерпывает воду, подаёт девушке – Полине…

Они вдвоём выходят к лесному озеру. Мальчик садится на берегу. Девушка входит в воду. Из тростника, треща крыльями, вылетает утка. Мальчик и девушка смеются. Он смотрит, радуясь деревьям, солнцу, воде и любуясь красотой юного тела. Она бьёт по воде ладошкой, и брызги летят ему в лицо…

Они выходят из леса. На пригорке белеет церковь. Вокруг тёмные, приземистые, бедные избы. Дома строили для нужд телесных, а храмы – для души…

Полина негромко читает Евангелие:

«Опять берёт Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства вселенной во мгновение времени, и говорит Ему: всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне. Тогда Иисус говорит: отойди от Меня, сатана, ибо написано: Господу Богу Твоему поклоняйся и Ему одному служи…»

«Ибо какая польза человеку, если приобретёт весь мир, а душе своей повредит?»

10

О том, что происходило в стране, Полина имела самые неопределённые сведения. Слухи по городу бродили противоречивые. Жителей устраивало пришествие австрийцев и немцев: наконец-то навели порядок!

В Екатеринославле австрийские офицеры веселились в ресторанах. Горожане, а в особенности горожанки, весьма благосклонно относились к гарантам спокойствия. Но в сёлах и даже пригородах то и дело шла перестрелка, проводились жестокие карательные операции. Крестьянам приходилось кормить оккупантов. Австрийцы предпочитали не расстреливать бунтарей, а вешать.

В ноябре газеты сообщили о капитуляции Австро-Венгрии, а затем о революции в Германии. Поверить в это было трудно. В городе оставались австрийские части. Прошли слухи, что в Одессе высадились французские и английские войска.

Слухи подтвердили расклеенные на столбах листовки с обращением французского военного атташе в Одессе. Он призвал население Южной России оказывать содействие войскам Антанты, чтобы изгнать «красных варваров», незаконно захвативших власть. В газетах появились сообщения о движении французских и английских войск из Одессы к Екатеринославлю. Кто-то утверждал, что их видели в Синельниково, в двадцати верстах от города.

Отвыкшие от праздников горожане стали готовиться к торжественной встрече освободителей. На бурных собраниях в театре и Английском клубе обсуждали форму приветственных речей.

Надежды окрыляют. Однако суровая действительность горазда подрезать крылья надежды, а то и вырывать их с корнем. День проходил за днём, а освободители не появлялись.

Генерал Антон Иванович Деникин объявил мобилизацию офицеров в Добровольческую армию. Рухнула недолгая власть гетмана Скоропадского (подтверждая пророчество его фамилии), державшаяся на немецких штыках. Была провозглашена власть Директории Украинской народной республики, войсками которой командовал Симон Васильевич Петлюра.

Размещённый на холме 8-й офицерский корпус заявил, что подчиняется Деникину. В нижний город вошли войска Директории в украинских зипунах, шароварах и папахах. Большевики были где-то неподалёку. Австрийские части всё ещё не отбыли на родину…

В хаосе Гражданской войны трудно было понять, что происходит, кто где хозяйничает и по какому праву.

Вдруг декабрьским утром в городе началась ружейная и пулемётная перестрелка. Офицерский корпус отказался подчиняться приказу петлюровцев и покинуть город. Петлюровцы решили выдворить их силой. На то и Гражданская война – чтобы против друг друга.

Вмешалась третья сторона: австрияки пригрозили пустить в ход артиллерию, если столкновение не прекратится. Большинство офицерского корпуса отправилось на соединение с основными силами деникинцев, а остальные примкнули к петлюровцам. Гайдамаки устроили праздник на улицах – со стрельбой, песнями, пьянками и небольшими еврейскими погромами под видом реквизиции.

Начался хаос, ибо из учреждений прогнали тех, кто не владел украинской мовой, а таковых оказалось большинство из специалистов. Появились новые ведомства, но непонятно было, чем они ведают.

Петлюровцы осмелели и потребовали от австрийцев убраться восвояси. Те заупрямились. И опять началась пальба. Находясь в полном окружении, австрийцы быстро поняли, что им несдобровать, и капитулировали. На улицах гайдамаки веселились, срывая погоны с австрийских офицеров.

Вновь по городу поползли слухи: приближаются махновцы; они уже в Синельниково. Это казалось нелепостью: как могут шайки бандитов захватить крупный железнодорожный узел и угрожать городу?

Скептиков ждало жестокое разочарование. Вскоре послышалась отдалённая канонада. Затем железнодорожный мост через Днепр оказался в руках махновцев. Они подтянули артиллерию и ударили по городу. Оказалось, что у Махно не просто сброд, а нечто подобное регулярной армии, резко возросшей численно в зимнее время за счёт крестьян.

После артиллерийского обстрела махновцы ворвались в город и быстро очистили его от петлюровцев. После большевиков, австрийцев, Директории в Екатеринославле воцарилась анархия… Впрочем, что она означала? Ответ не замедлил себя ждать в самой убедительной форме – на практике. Оказалось, что в условиях военного времени анархия – это не мать порядка и не свобода, а диктатура вооружённых людей. Такая же, в принципе, как все прочие.

Махновцы отличались главным образом тем, что у них не было официальной формы. Подобно пиратам прошлого или бандитским шайкам с большой дороги, они одевались по возможностям: полушубки, кожаные тужурки, солдатские шинели, шубы (явно реквизированные у буржуев), бушлаты, пальто. Но вся эта пёстрая братия была организована не стихийно, а по замыслу и руководству Махно и его штаба.

Какие бы ни были идеалы у воюющих сторон, есть неизбежная – превыше идей – правда жизни. Армию нужно кормить и поить, устраивать на отдых и ночлег, снабжать оружием и боеприпасами, горючим. Всё это невозможно организовать стихийно. (Да и в мирное время стихия рынка ведёт к кризисам.)

Став хозяевами города, махновцы прежде всего освободили всех заключённых из тюрьмы. Вышли на свободу не только политические, которых ещё не допросили или недорасстреляли, но и профессиональные воры, грабители. Они взялись за своё привычное дело.

К счастью для местных буржуев, которых грабили беспощадно, могли и убить, к городу подошли петлюровцы, получившие пополнение и тяжёлую артиллерию. К ужасу всех горожан, начался обстрел из тяжёлых орудий: разрушения, пожары, гибель людей и животных…

Махновцы не стали ожидать штурма. Они исчезли из города. Вновь Директория торжествовала победу. Но в городе царила тихая паника. Хоронили погибших, вставляли новые стёкла, чинили крыши, из разрушенных или повреждённых домов переходили к родственникам. Погода была промозглая, холодная и дождливая.

Главное – угнетала неопределённость. Человек привык жить прошлым, настоящим и будущим. В трёхмерном времени. А тут вместо будущего – провал. И оттуда веет смертью.

Опасения оправдались. Издали послышались раскаты… Нет не грома, а знакомой орудийной канонады. Петлюровцы призывали к спокойствию. Но через город уже спешно ретировались разрозненные кавалерийские части. Грохот боёв раздавался из пригорода. Так и не было ясно, кто наступает. Одни надеялись на прибывших наконец-то французов. Другие ожидали Добровольческую армию, а пессимисты ожидали возвращения махновцев.

Вновь начался обстрел города. Он продолжался пять кошмарных дней. Петлюровцев и след простыл. Горожане опасались выходить на улицу. По проспекту проскакали лихие группы разведчиков…

В Екатеринославль вошла Красная армия.

Второе пришествие большевиков многие горожане, пуганные за эти месяцы многократно, восприняли настороженно. Миновала неделя, другая… В притихшем городе шла мирная жизнь. Ещё месяц спокойствия, и уже даже закоренелые буржуи готовы были прославлять доблестную и дисциплинированную Красную армию.

11

Сергей выздоравливал медленно. События, происходившие в городе, он воспринимал как бред наяву. Однажды пришли петлюровцы и поинтересовались, не раненый ли это враг, но услышав, что у больного тиф, быстро ретировались.

Сергею было стыдно проводить время в кровати, быть обузой в это трудное время. Он не мог помочь, когда пришлось спешно заделывать выходящие во двор окна, стёкла которых были выбиты взрывом снаряда.

Его личные впечатления были сумбурны и противоречивы. А надо было выработать определённый взгляд на события.

Несмотря на слабость, он пробовал писать книгу о Кропоткине, приводить в порядок имеющиеся записи. Работа его быстро утомляла. И не только потому, что было мало сил. Не было желания обдумывать прошлое, хотя и недавнее, но словно оставшееся где-то в другом мире. Да и Пётр Алексеевич, должно быть, теперь не тот, что прежде.

Кто бы мог подумать: патриарх анархизма был готов сотрудничать с государственниками! Реальность имеет приоритет над идеями. Исключение – безумный рыцарь Дон Кихот.

Порой начинало казаться, что жители государства Российского разом сошли с ума. Ещё недавно жили, трудились, ссорились и мирились, вели политические дискуссии, порой где-то устраивали стачки или бунтовали. Мало ли что происходит в разных частях огромной державы! В общем всё шло традиционно, привычно. Была Россия со своими успехами и неудачами, радостями и трудностями, со своим народом.

И вдруг – лопнули скрепы, зашаталась и рухнула власть, развалилась армия, забурлила по городам и сёлам анархия. Как не бывало единой державы. Даже малороссы отделились от русских, а казаки мнят себя особым народом. Подлинно Вавилонское столпотворение, когда строители башни до небес перестали понимать друг друга и рассыпались по свету… Нет, тут что-то иное…

Сергей неожиданно вспомнил роман Достоевского «Преступление и наказание». Попросил его у Елены Прокопьевны. Он его читал когда-то, но вдруг вспомнилось, что там было какое-то пророчество то ли мировой, то ли Гражданской войны. Заглянул в «Эпилог» – да, так и есть! То был бред Раскольникова, воплотившийся ныне наяву:

«Будто весь мир осуждён в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу… Появились какие-то новые трихины… Но эти существа были духи, одарённые умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя такими умными и непоколебимыми в истине, как считали заражённые… Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нём одном и заключена истина… Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать.

Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже на походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. В городах целый день били в набат: созывали всех; но кто и для чего зовёт, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремёсла… остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, – но тотчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало… Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса».

Сергей читал, лёжа в кровати. Его лихорадило от этого пророчества (сказывалась, конечно, и телесная слабость). Он закрыл глаза и пытался понять, как удалось писателю заглянуть в будущее, разглядев через туманные дали десятилетий то, что теперь происходит с миром и Россией. Но мысли путались: слишком сильным было впечатление.

Он решил поделиться своими впечатлениями с Александром Осиповичем. Тот несколько охладил его пыл:

– Друг мой, как бывший марксист и убеждённый материалист я в пророчества не верю. Бывает предвидение, не спорю. Я как инженер обязан предвидеть результаты своего труда. Для этого существуют расчёты и опыт. Но так обстоят дела с машинами, механизмами. А люди – существа своевольные. Они порой выделывают такие кренделя, о которых и сами не догадывались.

– Согласен, мы обладаем свободой воли, у нас действует не только рассудок, но и подсознание. Многое зависит от конкретной ситуации… Всё это более или менее понятно. Однако общество – организм особый, и живёт он сотни, тысячи лет. Может быть, для него пророчества возможны? Как ещё можно объяснить верное предвидение Фёдора Михайловича? Это же не инженерный расчёт, а озарение. По крайней мере, я понимаю это так.

– Ах, друг мой, в молодости мы не только обсуждали, но и осуждали творчество Достоевского. Возмущали нас его «Бесы». Мы не вдумывались в глубинный смысл сего сочинения. Для нас, юных революционеров, это был пасквиль, направленный против нас. Сон Раскольникова мы считали бредом человека, разуверившегося в революционных идеях, пугающего народным восстанием. А в этих самых трихинах, наделённых волей и разума, мы подразумевали себя. Мы, народники, были поистине бациллами народного брожения.

– Как, вы были народником, как мой отец?.. Я как будто слышал про революционера Лукашевича. Того, кто сидел в Шлиссельбургской крепости… Значит, это были вы? Вот так сюрприз! Кто бы мог подумать!

– Он-то сидел действительно, Иосиф Дементьевич, за подготовку покушения на Александра III. А я ни на кого и не думал покушаться. Мы с ним даже не родственники. Народником я стал раньше него и даже отметился хождением в народ…

Александр Осипович хмыкнул, словно припомнил нечто веселое.

– Значит, вы всё-таки внесли свою лепту в русскую революцию. А что в этом, извините за вопрос, такого смешного?

– Да так, припомнил, как это было… Знаете ли, когда у нас в городе взяли власть большевики, кто-то из них решил, что я как революционер претерпел репрессии. Возможно, у них слились воедино два Лукашевича, и мне достались незаслуженные лавры сидельца Шлиссельбурга. Каюсь, друг мой, я воспользовался ситуацией и дипломатично промолчал. В результате мне были предоставлены некоторые льготы. Даже лишние комнаты не реквизировали.

Сергея все это не интересовало, да и разговор утомил. Он остался в убеждении, что Достоевскому неведомым наитием удалось предвидеть то, что сейчас происходит в мире и России. Но спорить на эту тему ему не хотелось. Откинулся на подушку, закрыл глаза:

– Вы меня извините, Александр Осипович, у меня глаза болят… Но я бы вас очень просил рассказать о том, что же было смешного в вашем хождении в народ… Мне всегда казалось, что это было нелёгкое и опасное дело, грозившее каторгой. После того, что я видел… В общем, у меня сложилось весьма нелестное впечатление о русском народе…

– Разный он, русский народ. Как всякий другой. Да и как его увидишь?.. Вот вы про общественный организм упомянули. Согласен, вполне допустимый образ. Но какая душа у этого организма? Мне это, признаться, непонятно. Это же не математическая задача нахождения среднего показателя. Если население свести к среднему, получится серая бесцветная личность. Такой, быть может, и в природе-то нет… Возможно, я рассуждаю примитивно… У меня, знаете ли, инженерный подход.

– Нет-нет, напротив, мысль интересная. Только мне сейчас трудно сообразить. Если вы не против, расскажите о своём весёлом хождении в народ.

Александр Осипович ещё раз усмехнулся:

– Нет, друг мой, история не столь уж занятная, хотя и поучительная. Она имеется в виде оттиска из журнала «Былое». Мои воспоминания были там опубликованы десять лет назад.

– И всё-таки прошу вас удовлетворить моё любопытство. Позже с вашего разрешения я воспользуюсь и печатными материалами. А пока я по большей части лежу с закрытыми глазами и пытаюсь, как говорится, предаваться праздным размышлениям о мировых проблемах, которые меня не касаются… На меня в своё время произвело сильное впечатление сочинение Жюля Мишле «Народ»… Впрочем, мне запомнились его слова из другой работы. Примерно такие: так называемые политические титаны кажутся большими потому, что они обманом взбираются на покорные плечи доброго гиганта – народа.

– Насчёт гиганта не спорю. А насчёт доброты можно и усомниться. Моё твёрдое убеждение: не существует такого единого, именно единого, организма, как народ. Всякий он, этот самый народ. Я ведь тоже к нему принадлежу. Кстати, приходилось мне и чернорабочим бывать. Так что нагляделся, наслышался много чего, не всё перескажешь.

– Какое ваше общее впечатление?

– Если народом считать крестьянство, то наш брат для них чужак.

– Не понимаю. Вы же пришли к ним как друзья.

– Вне всякого сомнения. Мы готовились к выходу в народ, как будто это была военная разведка в тылу врага. Предполагалась рекогносцировка во Владимирской, Костромской и Нижегородской губерниях. В конце зимы мы с Давидом Аитовым доехали из Петербурга по железной дороге до Клина. Оттуда пошли пешком через Дмитров. Каждый вечер приходилось проситься в избы на ночлег. Кто побогаче, сразу давали от ворот поворот, мол, «ходют тут всякие». Да и бедняки пускали с опаской. Первый же вопрос поставил в тупик: «Чьи будете?» Как будто ещё не отменили крепостного рабства. Я, признаться, стушевался. Аитов оказался более находчивым, а я предпочитал отмалчиваться. В общем, приходилось говорить, из какого уезда или какой волости мы родом. Возможно, кто-то понимал, что мы ряженые, но для него безобидные. Самые радостные минуты переживали мы по утрам, выходя из душной избы на простор и становясь самими собой, без напряжённого притворства. Было прохладно, но солнечно. Издали были видны светлые сельские церкви…

– Что же вы могли узнать? Какой прок в такой прогулке? Знакомство с простым народом?

– Ах, да, я не сказал. В Питере мы обучились кузнечному ремеслу. Нам следовало найти работу и некоторое время вживаться в деревенскую жизнь, слиться с народом. Но мы уже перешли во Владимирскую губернию, а на работу нас никто не брал. Почему? Кто-то нам на вопрос о работе откровенно ответил: мол, добрые люди, кто уходил на заработки, к Пасхе берут расчёт и возвращаются в свою деревню. Выходило, что мы смахивали на недобрых людей, может быть, на цыган. К тому же оба темноволосые. Хотя мы, признаться, старались, как могли, жить по-крестьянски. За несколько копеек нам давали чёрный хлеб и пустые щи. А мы привыкли употреблять мясо и рыбу. Вот и задумались: допустимо ли нам поесть хотя бы селёдку? Ходим много, а едим впроголодь. Решили устроить пир у большой дороги. В лавчонке купили пару сельдей. Мол, если уж продают их в сельской лавке – значит, и народ иногда их употребляет…

– Но вы хотя бы пробовали вести пропаганду?

– Мы быстро поняли: допусти хотя бы намёк на пропаганду, недолго нам довелось бы гулять на свободе. В нашей, что называется, искони крестьянской России мы пребывали как иноземцы. Обычаи, нравы, манера поведения, даже говор у нас был иной. Я уроженец Таврической губернии, родители католики. Давид – сын интеллигентного магометанина из Оренбурга. Мы даже не знали, как вести себя во время православной Пасхи. Решили переждать праздник в Москве… Так вот. Ожидая поезда в Александрове, вечером зашли в трактир. Потребовали обычным порядком «две пары чаю», вынули из своих узелков запас чёрного хлеба, принялись угощаться. За соседним столом громко разговаривали хозяин заведения и его работник. Мы переговаривались вполголоса. Эти двое стали поглядывать в нашу сторону. Мы расплатились за чай, но оставались в трактире; на дворе было холодно, шёл дождь. Хозяин и работник подсели к нам и начали что-то вроде допроса. Мол, «чьи мы», куда идём и «за каким случаем». Мы назвались слесарями, работавшими на фабрике в Киржаче, где никто из нас на самом деле не бывал. На вопрос, где у нас инструмент, Аитов ответил, что на фабриках инструмент хозяйский. Работник сказал хозяину: «Они, должно, и вправду мастера, только по другой части» – намекая на воровское дело. Подвыпивший работник обратился ко мне: «Если ты был в Киржаче, то сколько там церквей?» Ну, я ответил, что называется, с бацу: «Пять!» Работник провозгласил с торжеством: «Вот и видать, какие они мастера!.. Одна там всего церковь. Вы не то что в Киржаче, знать, и близко от него не были!» Он разгорячился и готов был броситься в драку. Хозяин внушительным тоном посоветовал нам выметаться, пока до полиции дело не дошло. Забрали мы свои котомки и палки и ушли. Я опасался, что за нами снарядят погоню. Но всё обошлось. Так-то вот…

12

Бесхитростный рассказ Александра Осиповича о «хождении в народ» произвёл на Сергея неожиданно сильное впечатление. Кто же такие революционеры? Какое они имеют отношение к народу? Есть ли у них право навязывать народу свою волю и свои принципы жизни? И что такое народ?

В крестьянской России народные массы жили обособленно от прочих тонких социальных слоёв. Слишком велика была многовековая пропасть между образованными горожанами и крестьянами. Даже «баре», подобные князю Петру Кропоткину, воспитанные при крепостном праве, были лучше знакомы с бытом и нравом «простого народа», чем большинство студентов, не считая немногих разночинцев.

Бунты подобны отдельным мелким очагам болезни. Мог объявиться крестьянский «царь» Емельян Пугачёв. Или разбойник Стенька Разин, ставший невольно народным вождём. Или Иван Болотников, создавший крестьянское войско. Но это были не более чем крупные бунты.

Революция – сотрясение всего общества. Революционеры подобны болезнетворным бациллам. Они внедряются в народные массы, возбуждая в них неприятие существующего строя.

Народ – инертное живое вещество, состоящее из многочисленных клеток, не имеющее скрепляющего воедино скелета. Государство – жёсткий каркас общества. Власть подобна нервной системе с главным и периферическими центрами.

При дворцовом перевороте обновляется главный центр управления. Организация общества не меняется.

Революция деформирует весь общественный организм, включая народные массы. Это тяжёлая болезнь…

Тут мысли Сергея, наведённые рассказом бывшего народника, стали путаться. Возможно, сказывалось болезненное состояние. Терялась аналогия общества с обычным организмом.

К чему призывают анархисты? Разрушить государство. Что это значит? Высокоразвитый организм со сложным внутренним скелетом превратится в студенистую массу, в простейшее беспозвоночное. Это же в биологическом смысле деградация!

Конечно, и медуза сложно организована, и моллюск. Но всё-таки от них до млекопитающих, человека – «дистанция огромного размера», как говаривал Скалозуб. Неужели структура государства, достигшая необычайной сложности, должна быть разрушена?

В мире живой природы вроде бы не отмечено ничего подобного такой резкой деградации. Неужели этого не учёл Пётр Кропоткин? Правда, деградировали кишечные паразиты, но не до такой степени. Да и общество, в отличие от них, находится не в тепличных условиях…

Позвольте, а разве на планете нет всего необходимого для жизни? Мы, люди, не манной небесной питаемся, а плодами земли, дышим воздухом, пьём воду. Не означает ли это, что нас можно уподобить тем самым паразитам, которые существуют и деградируют в благообильной среде?..

Нет, что-то тут не так. Мы добываем блага в поте лица и напряжением ума. Именно благодаря своему разуму мы по праву хозяйничаем на земле. Недаром об этом сказано в Ветхом Завете…

Но хорошо ли мы живём на этой планете? Скверно живём, в постоянных распрях и войнах, убийствах, насилии, грабежах в разных формах, включая государственный грабёж.

Предположим, анархическая революция в России завершится победой. Общество освободится от скелета государственной системы. Но избавит ли это от других, негосударственных форм грабежа и убийств?

Ну хорошо, люди, обретя свободу, станут лучше, честней, совестливей (хотелось бы верить). Но люди-то разные! Они воспитаны в системах феодализма, капитализма. Как они вдруг преобразятся в ангелов? Невероятно. А если останутся люди «с гнильцой», с вирусами зависти, жадности, подлости, хитрости, корысти – что с ними делать? Перевоспитывать? Каким образом? Они сами будут заражать других…

Идея справедливости великолепна и возвышенна. Она вдохновляет Дон Кихотов. Но есть и рассудительные Санчо Пансы. Они – масса, народ. За счёт их труда живут доблестные рыцари.

Велики достижения русских писателей, учёных, композиторов, художников XIX века. Тоже за счёт закабаления народной массы. Она как почва, перегной, на котором растут и плодоносят культурные растения. Такова горькая правда жизни общества.

Честный, совестливый, подлинно благородный князь Пётр Кропоткин. Кто он? Сын помещика-крепостника. Ради революционной работы отказался от почётной должности секретаря Русского географического общества. Он выбрал революционную деятельность. Кто его выдал? Рабочий, один из тех, кого он просвещал, кому желал добра, рискуя своей свободой.

Кропоткин писал:

«Кто испытал раз в жизни восторг научного творчества, тот никогда не забудет этого блаженного мгновения. Он будет жаждать повторения. Ему досадно будет, что подобное счастье выпадает на долю немногим, тогда как оно всем могло бы быть доступно в той или другой мере, если бы знания и досуг были достоянием всех».

И дальше:

«Но какое право имел я на все эти высшие радости, когда вокруг меня гнетущая нищета и мучительная борьба за чёрствый кусок хлеба? Когда всё, истраченное мною, чтобы жить в мире высоких душевных движений, неизбежно должно быть вырвано изо рта сеющих пшеницу для других и не имеющих достаточно чёрного хлеба для собственных детей?..

Все эти звонкие слова насчёт прогресса, произносимые в то время, как сами делатели прогресса держатся в сторонке от народа, все эти громкие фразы – одни софизмы. Их придумали, чтобы отделаться от разъедающего противоречия».

От этого гнетущего противоречия стремились избавиться наиболее совестливые молодые интеллигенты-шестидесятники XIX века, ставшие народниками. Они были, конечно же, наивными. Но и доблестный рыцарь Дон Кихот был по-детски наивен. А разве нельзя упрекнуть в наивности Иисуса Христа, вышедшего с проповедью любви к тем, многие из которых позже кричали «Распни его!»…

Противоречивые мысли одолевали Сергея. Он постарался привести их в относительный порядок, работая над очередной статьёй.

Сергей Воздвиженский. Два лика анархизма

Две русские революции 1917 года – явление загадочное. В Западной Европе, да и нигде и никогда не было ничего подобного.

Возможно, будущий историк обнаружит какие-то аналогии. Он проведёт тщательный анализ и беспристрастным умом, как хирург скальпелем, сделает точные разрезы и выяснит причины тяжёлой болезни общественного организма.

К тому времени Россия как великая держава, по-видимому, перестанет существовать. Её разрывают на части разные силы.

В европейских демократиях политическую борьбу ведут по строгим правилам. В России цивилизованные методы не в чести. Русский человек живёт больше эмоциями, чем рассудком.

Это прекрасно показал Фёдор Достоевский, недавно открытый западным читателем как великий психолог. Хотя в политической русской жизни немалую роль играют выдающиеся мыслители. С одним из них, князем Петром Кропоткиным, мне удалось встретиться. Интервью с ним наша газета опубликовала в конце прошлого года.

С тех пор ситуация в России обострилась чрезвычайно. Разгорается пожар гражданской войны. Что победит: разгул стихии, буйство чувств или трезвый рассудок?

Находясь в гуще событий, встречаясь с представителями разных партий, ваш корреспондент пребывает в недоумении. Монархисты, конституционные демократы, социалисты-революционеры, социал-демократы, коммунисты, анархисты… Каждый из них уверен, что Россию надо перестроить по его социально-экономической и политической модели.

Борьба мнений хороша и полезна. Но не в том случае, когда отстаивают свою правоту с оружием в руках. Первыми это доказали эсеры и большевики. В подобных спорах истина погибает первой.

Позвольте познакомить вас с представителями ещё одного агрессивного течения – русскими анархистами. Они образуют несколько более или менее разрозненных групп: коммунисты, синдикалисты, безвластники, даже мистики… Возможно, есть и ещё какие-то разновидности. В жизни страны ярко проявились два лика анархизма.

Олицетворение первого – хорошо известный в Западной Европе князь Пётр Кропоткин. Олицетворением второго я бы назвал пока ещё малоизвестного практического деятеля Нестора Махно.

Пётр Кропоткин дал этому направлению научное обоснование. В книге «Взаимная помощь как фактор эволюции» он убедительно показал, что в мире животных нет ожесточённой борьбы за существование, каждый сам за себя, которую дарвинисты считают главным законом существования и развития организмов.

Кропоткин – выдающийся натуралист. На многих примерах он убедительно обосновал свою позицию. Распространил свой принцип взаимопомощи на мир людей. И тут, на мой непросвещённый взгляд, можно с ним поспорить.

Взаимная помощь в человеческом обществе была, есть и будет – это очевидно. А в пользу государства у него не нашлось ни одного довода. Кропоткин назвал его главным виновником пороков общества:

«Государство вмешивается во все проявления нашей жизни. От колыбели до могилы оно держит и давит нас в своих руках… Оно преследует нас на каждом шагу, и мы встречаем его на каждом перекрёстке… Нужно, чтобы какие-нибудь величественные события внезапно прервали нить истории, выбросили человечество из колеи, в которой оно завязло».

Но так ли всё просто и ясно? Обвинитель сказал своё веское слово. Чем же может ответить адвокат? Попробую встать на его место.

Разве появилось государство по воле некоторых властолюбцев? Трудно поверить.

Я не собираюсь, читатель, уводить вас в дебри теорий. Из них я не смогу выбраться. Припомню только нашего необычайно талантливого, рано умершего философа и поэта Мишеля Мари Гюйо. Он просто объяснил существование искусства: если бы оно было бесполезно, от него давно бы отказались.

Такое суждение применимо к государству. Если оно возникло и существует тысячи лет – значит, приносит общественную пользу.

Возможно, как многие создания грешного человека, государство творит больше зла, чем пользы. Но это необходимое зло. Оно укрощает другое зло – полное безвластие, которое даёт людям определённого типа возможность бесчинствовать, грабить и убивать, прикрываясь анархическим флагом.

Я понимаю: под государственными флагами совершается множество преступлений. Но есть возможность пусть с трудом, постепенно улучшать государственное устройство. А можно ли улучшить анархию и как это сделать? Вот в чём вопрос.

Таким людям, как Пётр Кропоткин, государственная власть может только вредить. Он по складу характера и убеждений готов помогать ближним и дальним, творить добро. Оскар Уайльд назвал его человеком «с душой Христа, прекрасного, белоснежного, пришедшего из России». Но много ли на свете людей, подобных этому русскому князю?

Другой пример: убеждённый анархист, поборник свободы и справедливости – Нестор Махно.

Из его рассказа о встрече с лидерами большевиков, его идейных противников, невольно делаешь вывод: они ему понятнее и ближе по духу, чем единомышленник Кропоткин. Махно называет Ленина мудрым, а Кропоткина хотя и нежно, но как-то по-семейному – «стариком». Нестора впечатляют победители в политической борьбе.

Как народный вождь он привык рисковать своей жизнью и посылать на смерть других. Партийно-государственные вожди редко рискуют собой; они вершат судьбы безликих «масс» и конкретных друзей и врагов.

Если верить словам Махно (а человек он искренний), у него поначалу не было желания становиться лидером. Он поднимал крестьянские бунты. Призывал общими усилиями заняться разрушением рабского строя. Он мечтает о «прекрасном будущем без рабства, лжи и позора, без презренных богов и цепей, где не купишь любви и простора, где только правда людей» (передаю прозой его стихи).

Но есть ли одна правда всех людей? Для красных и белых, демократов и монархистов? Вы скажете – есть учение Христа. Но и Он предлагал воздавать кесарю – кесарево. Значит, уклонялся от политики, признавая государственную власть. Впрочем, это приходилось Ему делать под угрозой кары.

Анархист, добывая свободу для большинства, вынужден свирепо подавлять меньшинство. Вооружённая борьба в гражданской войне идёт ради победы и подавления или уничтожения противника. Свобода – только для победителя! Нередко под знаменем анархии выступают уголовники.

Много ли можно набрать идейных и безупречно честных бойцов? Если даже они такие поначалу, то кровавая мясорубка междоусобиц, страшное напряжение боёв, хмель побед и горечь поражений ожесточают их сердца, опустошают души.

Анархическую идею воспринимает каждый её сторонник по-своему. Многое зависит от знаний, культурного уровня, самодисциплины, духовной чистоты, степени убеждённости.

Махно руководствовался прекрасными идеалами. Крестьяне в районах, где о нём знают, поддерживают его. Он расстреливал мародёров; предотвращал еврейские погромы даже после того, как его однажды предала еврейская рота. Он как интернационалист ненавидит, в частности, украинский шовинизм.

Но чем больше отрядов (бандитских в том числе) присоединялось к его движению, тем теснее сужалась свобода его действий. Он вынужден подчиниться бурному течению и беззаконию гражданской войны. Убийства людей, даже военнопленных, его не останавливают.

Махно использует партизанскую стратегию: при необходимости добровольцы сплачиваются в огромную армию, а затем рассыпаются по родным деревням. Регулярные войска применяют карательные меры, наказывая огульно целые деревни.

В ответ повстанцы уничтожают отряды врагов, а заодно и тех, кто выступал на стороне противника: помещиков и зажиточных хуторян. Например, разгромили хутора немецких колонистов. Как бы Махно ни оправдывал жестокости, творимые его подчинёнными, многие из них осуществляют, по их выражению, диктатуру маузера, самогона и сифилиса. Ирония уголовников!

Анархистам Западной Европы, не осознавшим печальный опыт Парижской коммуны, пора учесть пример России. Без прочной военной организации, без государственного управления общество становится беззащитным. Одними партизанскими действиями в современных условиях войну не выиграть.

Попытка выстроить анархический рай в отдельно взятом районе Гуляйполя, царство свободных крестьян-кооператоров, на кроваво-огненном фоне жестокой междоусобицы выглядит полнейшей утопией. Теория анархизма как торжества свободы вступила в непреодолимое противоречие с практикой анархизма, сопровождавшейся насилием и самоволием.

Противоречие средств и целей ведёт к катастрофе. То же относится к идее всемирной революции – строительства коммунистического общества не на острове, а на планете Утопия. Будущее безвластие насаждается путём укрепления нынешней государственной власти.

Быть может, французские коммунисты и анархисты резко оспорят такое мнение, упрекнут меня в недооценке мощи мирового пролетариата. Но для меня образ мирового пролетариата выглядит надуманно, вне нашей реальности. Во всех странах, если не ошибаюсь, пролетарии составляют меньшинство деятельного населения.

Русская революция зашла в тупик гражданской войны. Есть ли из него достойный выход? Взаимное ожесточение сохранится на долгие годы и после войны. Пробудить в народе злобу и ненависть проще, чем чувства добрые.

Мой нехитрый вывод после знакомства с теорией и практикой русского анархизма:

Недостаточно получить свободу. Надо быть достойным свободы.

* * *

Написав эту статью, Сергей решил, что в меру своих сил понял достоинства и недостатки анархизма. Личность Петра Кропоткина для него тоже прояснилась. Книгу о нём можно было бы завершить, взяв у него интервью.

В собственной жизни он решил избрать позицию наблюдателя и не пытаться, подобно яростным революционерам, бороться за торжество своих идеалов. Он вывел для себя нечто подобное формуле: недостижимость идеала прямо пропорциональна его высоте. Самые низменные пожелания удовлетворить сравнительно просто каждому. Высшие идеалы могут воплотить в личную жизнь лишь немногие, да и то с постоянным риском угодить в тюрьму, на каторгу или на эшафот. В жизни общества высокие идеалы остаются в виде политических лозунгов или разного рода утопий.

Надо создавать полноценную семью, со своим домом, с детьми. Но в российской бурной, трагичной и неопределённой действительности это было невозможно. Следовало как можно быстрей отбыть во Францию. Правда, Полина продолжала верить: отец жив и, возможно, решил, что его остров сокровищ – это Крым, Коктебель, и каким-то образом добрался туда.

После ухода немцев с ноября 1918 года Екатеринославль едва не стал Сичеславом в память о вольных временах Запорожской Сечи. Немудрено было утратить имя городу, который в хаосе гражданской междоусобицы переходил то к австрийцам, то к националисту Петлюре, то к Добровольческим демократам, то к анархистам Махно. Теперь установилось что-то подобное советской власти.

Жизнь и приключения князя Петра Кропоткина.

Часть 6. Враг государства

* * *

Революционеров одни называют героями, другие – государственными преступниками. И то и другое оправдано. Революционеры бывают разными.

Они преступают закон, утверждающий недопустимость свержения силой существующего государственного устройства. Но как быть, если большинство граждан тупо повинуются власти? Боятся высказать своё неприятие существующих порядков? Только – бунт, революция.

Профессиональный революционер как мужественный рыцарь выходит на бой с гигантским многоглавым чудищем, именуемым государством. Такова романтика и героика этой деятельности. Но все ли революционеры – романтические герои?

Всё зависит от склада личности, воспитания и образования, обстоятельств жизни. Для кого-то это выгодное занятие (если есть финансовая поддержка); кого-то вдохновляет возможность прославиться; кто-то надеется на высокую должность после революции; кому-то это представляется опасной и увлекательной игрой…

Есть и убеждённые революционеры, для которых главная цель жизни на данном этапе – осуществление государственного переворота. Они заинтересованы в скорейшей революции.

* * *

Пётр Кропоткин считал своим первейшим долгом пропаганду среди рабочих. Но не прекращал и научные исследования.

Была ли у него надежда получить какую-то выгоду от революционной деятельности? Нет. Он занимался «черновой» работой и не мечтал стать вождём. Славу, почётные должности и звания он имел возможность обрести как исследователь – географ и геолог.

Кропоткин был уверен: государственная система Российской империи прогнила, устарела и вскоре будет разрушена. Надо сделать так, чтобы гибель старого и создание нового общества прошли с наименьшими потерями.

По характеру и складу ума он не был террористом. Свержение несправедливого общественного устройства не было для него самоцелью. Он хотел сначала определить смысл революции, её конечную цель. Этому посвятил свою работу «Об идеале будущего строя» (1873). Вкратце они, по его мнению, таковы.

Каждый человек должен иметь одинаковую возможность заработать себе средства к жизни личным трудом. Каждый должен иметь одинаковое право на пользование орудиями труда и сырьём. Не должно быть класса, занятого пожизненно или наследственно трудом более приятным, менее тяжёлым и менее продолжительным, чем у других. Каждому должно быть доступно теоретическое образование. Каждая личность, пользуясь свободой, не должна стеснять свободу других.

Эти простые принципы справедливости были реализованы только в первобытных обществах, да и то не во всех. Выходит, чем цивилизованней становится человек, тем больше заботится о личных интересах и выгодах. Так что же – долой цивилизацию?!

Нет, никто к этому не призывал. Но так получалось по самой сути цивилизованного общества. С распространением идей гуманизма оно всё более стало приближаться к этому идеалу. Каким образом? Посредством законов и постановлений, а также системы надзирательных и карательных органов.

Прекрасно! Вот только вопрос: кому подчиняются эти карательные и надзирательные органы? Кто управляет государственным механизмом? Английская, нидерландская, французская революции установили буржуазную демократию. Кто господствует в такой системе? Ответ ясен. Откажется господствующий класс (клан) от власти? Как бы не так…

* * *

Крушение несправедливой общественной системы – конечная цель революции. Каким бы прекрасным ни был идеал, важен путь к нему. Революционный метод – насилие, а не мирное общественное согласие.

Об этом писал иваново-вознесенский мещанин Сергей Геннадьевич Нечаев (1847–1882) в «Катехизисе революционера», раскрыв суть терроризма как цели жизни, религиозной веры: «Нравственно всё, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно всё, что мешает ему. <…>

Мера дружбы, преданности и прочих обязанностей в отношении к… товарищу определяется единственно степенью полезности в деле всеразрушительной практической революции. <…>

Революционер живёт в обществе, имея целью лишь его беспощадное разрушение».

Дальше он перечисляет методы разрушения общества, включая убийства, для того, чтобы «довести народ до неотвратимого бунта».

Неистовый бунтарь Михаил Александрович Бакунин писал: «Нечаев – один из деятельнейших и энергичнейших людей, каких я когда-либо встречал… Он не колеблется и не останавливается ни перед чем и бывает так же беспощаден к себе, как и ко всем другим… Есть люди, утверждающие, что это просто авантюрист; это неправда, он фанатик. Преданный одному и только одному делу – делу революции. Он не эгоист в банальном смысле слова, потому что он страшно рискует и ведёт мученическую жизнь лишений и неслыханного труда… Нечаев – сила, потому что это огромная энергия».

Был и другой тип революционера, предпочитающего материально обеспеченную жизнь партийного функционера. К этой разновидности относился, например, Лев Троцкий. Революционером нечаевского типа был Нестор Махно.

* * *

Существовали в Евразии, Северной Америке великие ледники, покрывающие огромные территории. Если их растопить быстро – революционно! – потоки талой воды устремятся в долины, как потоп, круша всё на своем пути.

Кропоткин в системе учения о ледниковом периоде выделил озёрно-болотную фазу деградации ледников. Она становится тяжёлым испытанием для наземных животных этого региона: происходят массовые вымирания прежде всего крупных млекопитающих. (Он не знал, что в этом повинны главным образом люди.)

Нечто подобное происходит в закостеневшей общественной системе. Она деградирует. Но быстрый решительный слом этого уклада вызывает катастрофические последствия. Происходит не подъём, а стремительный упадок. Только после того, как завершится революция (на это уходят многие годы), формируется новая общественная система, чаще всего более динамичная, чем предыдущая.

Подобные рассуждения редко образумят людей нетерпеливых или жаждущих славы, власти, быстрого и полного проявления своих сил. Да и революции бывают разные; их не обязательно сопровождают ожесточённые гражданские войны, массовые убийства, эпидемии, голод, разрушения.

Пётр Кропоткин старался подготавливать радикальную перестройку общества при наименьших жертвах. (Такими были в России Февральский и Октябрьский перевороты 1917 года; хотя их последствием стала Гражданская война.)

Свой выбор он определил: продолжая научные исследования, вести революционную агитацию и подготавливать демократические преобразования в России.

В феврале 1872 года, взяв отпуск, он приехал в центр русской политической эмиграции – Швейцарию. Вступил в одну из местных секций Интернационала. Чтобы ознакомиться с теорией и практикой рабочего движения, прочитал массу литературы: «Я читал целые дни и ночи напролёт, и вынесенное мною впечатление было так глубоко, что никогда ничем не изгладится».

Сказалась дисциплина мысли, выработанная за годы научных исследований. Разобщённые сведения и разноречивые мнения он свёл к немногим логически выверенным выводам: «Во всех социальных вопросах главный фактор – хотят ли того-то люди? Если хотят, то насколько хотят они этого? Сколько их? Какие силы против них?»

В Женеве собирались секции Интернационала. Кропоткин подружился с некоторыми рабочими, вечерами подолгу просиживая с ними в кафе за стаканом сухого вина. Чем ближе он узнавал этих людей, тем более проникался симпатией к ним.

Граф Лев Толстой крестьянствовал. Князь Кропоткин освоил ремесло часовщика. Однажды он починил часы известному русскому марксисту Георгию Плеханову.

Иначе сложились его отношения с некоторыми деятелями Русской секции. Скажем, Николай Исаакович Утин – «образованный, ловкий и деятельный человек» – удивил Кропоткина своим пристрастием к комфорту и возмутил своей политической беспринципностью. Подобные люди приспосабливались к движению рабочих ради личных выгод.

Глубоко врезались в душу Кропоткина встречи с участниками Парижской коммуны и рассказы о жестоком её подавлении. Вновь его мысль стремится к чётким выводам: «Парижская коммуна – страшный пример социального взрыва без достаточно определённых идеалов».

«Вопрос не в том, как избежать революции – её не избегнуть, – а в том, как достичь наибольших результатов при наименьших размерах гражданской войны, то есть с наименьшим числом жертв и по возможности не увеличивая взаимной ненависти».

* * *

Кропоткин возвратился в Петербург в мае идейным революционером, веря в правду и благородство коммунистических идеалов. По его мнению, сложившемуся в Швейцарии, коммунизм возможен в двух вариантах: государственный военно-деспотический или анархический, основанный на свободных профессиональных объединениях трудящихся. Пётр Кропоткин выбрал безвластие.

В России большинство пролетариев было неграмотно не только в политическом смысле, но и в ученическом, школьном. Ясных социальных идеалов они не имели вовсе, а представления о самодержавии и капитализме у них были туманные.

Что делать революционерам в такой среде? Одним из ответов стал выстрел Дмитрия Каракозова 4 апреля 1866 года в Александра II. Но вопреки теоретическим предпосылкам, этот акт не отозвался всероссийским революционным эхом. «Народ безмолвствовал».

Настроение части русской интеллигенции выразил в 1868 году Фёдор Достоевский: «Все понятия нравственные и цели русских – выше европейского мира. У нас больше непосредственной и благородной веры в добро, как в христианство, а не как в буржуазное разрешение о комфорте. Всему миру готовится великое обновление через русскую мысль (которая плотно спаяна с православием…), и это свершится в какое-нибудь столетие – вот моя страстная вера».

Терроризм в России затаился, исподволь накапливая силы и авторитет. Сергей Нечаев создал тайное общество «Народная расправа»: несколько пятёрок, состоящих преимущественно из студентов. Нечаев стал осуществлять террор прежде всего внутри своей организации. Под его руководством был зверски убит «сомневающийся» И. И. Иванов «для пользы революционного дела».

Преступление было быстро раскрыто. Нечаев успел скрыться за границу. Над нечаевцами устроили показательный суд – первый гласный политический процесс в России. Последствия его были не только такие, которые предполагало правительство. Да, образ и действия бунтарей-террористов вызвали общественное возмущение. Достоевский выразил его в романе «Бесы». Однако впервые революционные идеи открыто прозвучали в стране. От этого революционеров не стало меньше.

Почему же Пётр Кропоткин, несмотря на кровавые акции террористов, не отказался от своих анархических убеждений? Почему его не образумило пребывание в благоустроенных странах: Швейцарии, Франции, Англии? Почему не вдохновил пример буржуазных демократий?

Прежде всего, по самой простой причине: он знал, что Россия – не Швейцария или Англия. У неё иное географическое положение, иная история и культура, иной народ. Судьба каждой страны индивидуальна, как любого человека. Что уж говорить о России с её неохватными просторами, суровым климатом и отсутствием колоний, за счёт которых она, подобно многим державам Запада, могла бы богатеть.

* * *

В начале XX века Пётр Кропоткин приступил к новой для себя теме: истории Великой французской революции. Он пережил серию сердечных приступов, чувствовал себя плоховато. Знакомые историки не советовали ввязываться в бурные споры о ходе, движущих силах и причинах революции, которой посвящены тысячи противоречивых работ. Но трудности на то и существуют, чтобы их преодолевать.

Пётр Алексеевич писал, что приступает к работе, «надеясь лучше запечатлеть… в уме читателя различные течения мысли и деяний, столкнувшиеся во время Французской революции, – течения, настолько обусловленные самой сущностью человеческой природы, что они неизбежно встретятся и в исторических событиях будущего».

Историки традиционно исследовали борьбу за власть партий, групп, вождей. По мнению Кропоткина, главная могучая глубинная и не сразу заметная революционная стихия определяется восстанием масс, а не деятельностью руководителей. Этим отличается революция от переворота, свержения власти. В ней он выделил две движущие силы: буржуазию и крестьянство с городским пролетариатом.

Интересы буржуазии: свобода промышленности и торговли от государства и свобода эксплуатации наёмных работников ради личного обогащения. А деревенская и городская беднота боролась за землю, протестуя против голода и несправедливо нажитых богатств феодалов.

«Восстание крестьян с целью уничтожения феодальных прав и возврата общинных земель… – утверждал Кропоткин, – это самая сущность, истинная основа Великой революции».

В стремлении уничтожить феодальное государственное устройство совпали интересы буржуазии и обездоленных народов. Это содействовало победе революции.

Князь Кропоткин называл народ главной движущей силой социальных перестроек и обладателем коллективного разума «со свойственным ему верным инстинктом». В отличие от него, марксисты признавали руководящую и направляющую роль в революциях политических партий и вождей, видя в народной массе главным образом грубую неорганизованную силу.

Казалось бы, такую точку зрения подтверждают бунты, сопровождаемые зверствами, грабежами, убийствами, разрушениями. Факты, собранные Кропоткиным, показали: наиболее жестокий организованный террор с обилием жертв был не в период народовластия, а позже, когда конкретные партии вступали в борьбу за власть и её удержание.

Обстановку первых двух лет Французской республики он называл «народным коммунизмом». Тогда осуществлялся главный принцип социальной справедливости: только избыток припасов может быть предметом торговли и обогащения; необходимое принадлежит всем.

* * *

На первый взгляд, выводы Кропоткина безупречны. Но если вспомнить, как разворачиваются революционные события, переходя в Гражданскую войну, возникают сомнения: всё ли он учёл в своей теории?

Социальная напряжённость нарастает медленно. Достигнув критической черты, она разряжается в остром конфликте. Тогда проявляются не столько рассудок, здравый смысл, сколько эмоции. Униженные и обездоленные ненавидят богатых, желают отомстить им за свои беды и страдания. Кое-кто не прочь занять господствующие места. Нередко из них получаются жестокие угнетатели, алчные хапуги, наглые бездельники.

Народ – не единая однородная масса. Люди, его составляющие, разделяются по разным признакам. Классовая принадлежность далеко не всегда играет решающую роль. Значительно важней – склад ума, характера, психики.

Нацизм может объединять вора, бездельника, рабочего, лавочника, инженера, капиталиста, художника. В то же время нередки интернациональные бандитские шайки.

По мнению Кропоткина, люди по своим естественным склонностям и устремлениям добры, благородны, совестливы. Они становятся злобными, завистливыми, безжалостными из-за несвободы, как животные, посаженные в клетку. Сказывается социальная среда, государственная и религиозная пропаганда, гнёт полиции, чиновников, капиталистов.

Пётр Алексеевич видел благо революции в освобождении личности от угнетения и унижения. Свобода вдохновляет и окрыляет. Свобода раскрывает духовный потенциал личности…

Тут-то и вспомнишь слова Сатина из пьесы Максима Горького «На дне»: «Сделай так, чтобы работа была мне приятна, и я, может быть, буду работать». Это замечательное «может быть» показывает именно свободу человека не только в труде и добре, но и в безделье и зле.

В смутные времена социальных переворотов и вспышек общественных страстей в людях пробуждаются вовсе не только чувства благородные, а в борьбе за власть частенько побеждают не самые честные и мудрые вожди, а те, кто ловчей воспользуется для своих целей броскими лозунгами и не остановится перед преступлениями.

* * *

По отношению к анархистам большевики вели хитрую политику. Сначала использовали их в борьбе с белыми, а затем Лев Троцкий, возможно с ведома Ленина, учинил над ними жестокую расправу.

Хотя ситуация странная. Обе партии стремятся к коммунизму; выступают как представители трудящихся и защитники их интересов; решительно отвергают капитализм с его эксплуатацией человека человеком. В чём же у них различия?

В 1907 году большевик Иосиф Сталин пояснил: «Краеугольный камень анархизма – личность, освобождение которой… является главным условием освобождения массы, коллектива. По мнению анархизма, освобождение массы невозможно до тех пор, пока не освободится личность… Краеугольным же камнем марксизма является масса, освобождение которой… является главным условием освобождения личности. По мнению марксизма, освобождение личности невозможно до тех пор, пока не освободится масса… Ясно, что здесь мы имеем два принципа, отрицающие друг друга».

Личности составляют массу; масса состоит из личностей; какое бы освобождение не имелось в виду, результат один и тот же: свобода массы предполагает свободу слагающих её людей; свобода каждого складывается в свободу массы. Есть ли тут предмет для спора?

Формулировка Сталина имеет в виду возможность взять власть: «Нужна такая организация, которая соберёт вокруг себя сознательные элементы рабочих… и поставит своей главнейшей целью разгром капиталистических порядков». «Необходимо при всех случаях обеспечить идейно-политическое влияние партии на союзы и кооперативы».

Выходит, для освобождения масс требуется партия со своими руководителями. В таком случае вождям определено главенствовать над партией и над народом.

Октябрьский переворот произошёл под руководством прежде всего Ленина. Власть партии большевиков распространилась на советы, профсоюзы, кооперативы. По мере укрепления новой системы, партийного аппарата и карательных органов по стране прокатывались волны террора.

Кропоткин задолго до 1917 года писал: «Каждый революционер мечтает о диктатуре, будет ли это "диктатура пролетариата", т. е. его вождей, как говорил Маркс, или диктатура революционного штаба, как утверждают бланкисты. Все мечтают о революции как о возможности легального уничтожения своих врагов при помощи революционных трибуналов…

Все мечтают о завоевании власти, о создании всесильного, всемогущего, всеведущего государства, обращающегося с народом как с подчинённым и подвластным, управляя им при помощи тысяч и миллионов разного рода чиновников… Все революционеры мечтают о "Комитете общественного спасения", целью которого является устранение всякого, кто осмелится думать не так, как думают люди, стоящие у власти… Наконец, все мечтают о том, чтобы ограничить проявление инициативы личности и самого народа…

Вот тайная мечта 99 % из тех, кто называет себя революционером!»

Но разве дело только в этом? Всё значительно сложней. Есть общие законы развёртывания революций, не зависящие от явных или тайных мечтаний её зачинщиков и руководителей.

* * *

Государство – механическая система, подавляющая личность. В нём всегда идёт борьба и за власть, и за свободу. Взаимосвязи людей, конечно, преобладают, иначе общество разваливается в борьбе каждого против всех. Однако неистребимы распри, ненависть, зависть, алчность, стремление господствовать…

В природе, обществе, душе человеческой присутствуют силы не только взаимного притяжения, но и разрушения, не только добра, но и зла. Кропоткин переоценивал опыт коммун. Да, они возникали в различных странах в разные эпохи, порой процветали. А что потом? Обычно они рушились изнутри из-за раздора «свободных личностей», плохой организации труда, собственнических инстинктов, истощения природных ресурсов.

Оправдание позиции Петра Алексеевича – благородная вера в добрую волю людей, в мудрость народа и величие человека. Большинство марксистов относились к народу с позиций вождей. В революционной буре, переходящей в хаос, такие руководители могут рассчитывать на успех: они возбуждают, организуют массы и управляют ими.

* * *

Что будет в случае победы революционной партии? Кропоткин обдумывает разные варианты. Выводы были неутешительными. Свергнув иго капитала, трудящиеся вряд ли обретут свободу. Возникнет новое государство, на иных основах, но с теми же функциями:

«Государственный механизм служит лишь для того, чтобы ковать цепи для народа. Он губит индивидуальную инициативу, увековечивает идею правительства сильного и властного, он подготавливает диктатуру того, кто наложит руку на революционный трибунал и сумеет им руководить с хитростью и осторожностью в интересах своей партии; он подготавливает почву для того, чтобы наименее добросовестный из них добился власти».

Глава VIII. Смысл бытия

1

От автора. В рукописных материалах Сергея Воздвиженского записи, начиная с 1919 года, отрывочны. Почти не упоминаются текущие события.

Он увлёкся проблемами общественного развития и деградации, сути революций и смысла существования человечества. Меня тоже интересуют эти вопросы с тех пор, как начал изучать творчество П. А. Кропоткина и В. И. Вернадского.

Запись в блокноте Сергея Воздвиженского: «Кропоткин и Махно воплощают революционную Россию: это клубок непримиримых противоречий». На мой взгляд, противоречива вся глобальная цивилизация и в своей внутренней организации, и – главное – по отношению к среде обитания, Биосфере. Организм, противостоящий среде жизни, обречён на смерть.

Воздвиженский сделал выписку из какой-то работы Кропоткина: «Под идеалом мы разумеем такой строй общества, прогресс которого основан не на борьбе людей с людьми, а людей с природою». И отметил: «Обозначена цель человечества: объединиться для покорения природы, для управления ею и создания ноосферы, сферы разума на планете, как пишет Edouard Le Roy».

Вера в торжество разума вдохновляла Кропоткина на создание логически выверенной теории анархизма на принципах этики. Если религиозный метод исходит из заповедей, данных свыше богами или богом, на авторитет пророков, то Кропоткин старался опираться на прочный фундамент научных фактов.

Насколько это было оправдано? Сергей Воздвиженский высказал сомнения в возможности таким способом доказать неизбежность исторического прогресса, ведущего к победе анархизма (или, по теории Карла Маркса, коммунизма).

В этой главе я не буду следовать правилам художественного сочинения, требующим после завязки, череды образов и событий, ведущих к кульминации, преподнести читателю заранее продуманную автором развязку. В жизни бывает иначе. Она не завершается смертью главных героев или исчерпанием возможностей сюжета.

Другое дело – научный или философский труд. Он должен быть логически завершён. Данная работа призвана дать ответ на три вопроса:

• какой смысл существования каждого из нас?

• какой смысл существования общества?

• какая цель развития личности и общества?

Жизнь Петра Кропоткина отвечает (хотя бы отчасти) на первый вопрос. Его жизнь и труды по этике и анархизму помогают найти ответ на второй вопрос. Но для ответа на третий вопрос придётся всерьёз оспорить мнение его, Вернадского, и многих других выдающихся мыслителей.

2

Итак, зимой 1919 года в Екатеринославле установилась советская власть (как потом выяснилось, до весны). Сергей предложил вернуться в Москву, не дожидаясь, когда в город нагрянут петлюровцы или деникинцы.

Варвара Фёдоровна упрямилась недолго. Фамильные драгоценности помогли ей смириться с мыслью, что муж пропал без вести. В дорогу они оделись предельно скромно. Поездка длилась более трёх суток и прошла на редкость спокойно. Варвару Фёдоровну это подвигло на глубокие размышления:

– Говорят, всякая власть от Бога. Вот и мне так казалось, пока всё было спокойно. Пока не захватили власть, прости Господи, антихристы, атеисты. Стало быть, Господь не стал вмешиваться, мол, сами заварили, сами и расхлёбывайте. Живите как хотите. А получается, что даже если власть не от Бога, то она всё равно лучше, чем безо всякой власти. Всё-таки какой-никакой, а главное, чтобы порядок установился.

Сергей вынужден был с ней согласиться. Ведь даже у анархистов батьки Махно никакой полной анархии не было. Напротив, их народный вождь сколько мог, столько и вводил дисциплину. Война требует жёсткой организации, строгого подчинения командирам. Тут некогда демократию разводить.

В своём дневнике Сергей записал: «При всём уважении к Кропоткину вынужден признать, что его теория анархии не прошла проверку практикой».

Петра Алексеевича он в Москве не застал: летом прошлого года Кропоткины отбыли в Дмитров. Говорили, что его туда сослали большевики за то, что он резко критиковал установившуюся диктатуру.

Сергей расхождение теории анархизма с практикой испытал на собственном опыте. Книга о Кропоткине застопорилась. Её не хотелось завершать столь трагичным для Петра Алексеевича финалом – крушением его иллюзий.

Безусловно, это человек достойнейший. Но в завершение его жизни стал явным роковой разрыв прекрасных мечтаний о свободе с жестокой действительностью. Почему так происходит? Почему замечательный человек, учёный, мыслитель, мужественный герой с чистыми помыслами и благородными целями терпит поражение?

Вспоминается горькое сетование пушкинского Сальери: «Все говорят, нет правды на земле. Но правды нет и выше».

Сергей не хотел утратить свою драгоценную веру в существование высшей правды. В этом он был похож на Петра Кропоткина. Должна же она когда-то восторжествовать!

Увы, судя по всему, в России торжество единой высшей правды откладывалось надолго. Ситуация в стране оставалась тревожной и неопределённой. Хотя на это вроде бы не обращали внимания власти во главе с Лениным. К немалому своему удивлению, Сергей отметил: не наведя порядок в своих владениях, большевики замахнулись на революцию в мировом масштабе. Свои суждения на этот счёт он высказал, по обыкновению, в статье.

Во власти иллюзий

Начало марта в Москве ознаменовалось событием, по замыслу организаторов, всемирного значения. Прошёл Первый конгресс Коммунистического интернационала.

Да простит меня читатель, но я хочу вспомнить то, что произошло в 1898 году. Это имеет прямое отношение к происходящему в России. Тогда в Париже появилась пророческая книга, которую мне вручил отец перед моим отъездом в Россию. Признаться, я предпочитал обращаться не к ней, а к Новому Завету. О той книге вспомнил недавно, вернувшись из южного города Екатеринославля в Москву, где оставались некоторые мои вещи.

Я имею в виду сугубо теоретическое, отчасти философское сочинение Густава Ле Бона «Психология социализма». Оно стало актуальным спустя два десятилетия. Могу лишь воскликнуть, обращаясь к её автору: господин Ле Бон, вы оказались пророком!

Возможно, кто-то из читателей знаком с этой книгой. Тем не менее позволю себе привести несколько суждений автора, подтверждением которых служит социалистическая революция в России.

«Несмотря на полное противоречие между принципами социализма и данными современной науки, он обладает огромной силой вследствие стремления его принять религиозную форму».

«За социальным разложением, порождённым торжеством социализма, неизбежно последовала бы ужасная анархия и общее разорение».

«Социалисты ненавидят современное общество, но ещё сильнее ненавидят друг друга».

«Рабство, нищета и цезаризм – вот неизбежные пропасти, куда ведут все социалистические пути».

«Социализм должен быть где-нибудь испытан, ибо только такой опыт исцелит народы от их химер».

«Логика и разум никогда не были настоящими руководителями народов. Неразумное всегда составляло один из самых могучих двигателей человечества».

Знакомство с материалами Первого конгресса Коммунистического интернационала показывает, насколько далеки от реальности люди, возглавившие социалистическую революцию в России. Лидер большевиков Владимир Ульянов-Ленин, открывая конгресс, заявил: «Международная мировая революция начинается и усиливается во всех странах». Неужели – во всех? Нет, конечно. Можно говорить лишь о странах, потерпевших поражение в мировой войне. Но там победила буржуазия, а не пролетарии.

Ленин сослался на то, что английское правительство готово признать Советы рабочих как экономические органы. Сделал вывод: «Советская система победила не только в отсталой России, но и… в самой старой капиталистической стране – в Англии».

О какой победе Советов в Англии, а также во Франции, Бельгии и многих других странах можно говорить? С разрешения правительств этих стран существуют профессиональные сообщества, но разве им принадлежит власть?

Оптимизм лидера большевиков вызывает оторопь. Или это слепая вера? Он утверждает: «В Америке, в самой сильной и самой молодой капиталистической стране, – громадное сочувствие рабочих масс к Советам. Лёд тронулся. Советы победили во всём мире».

О какой победе Советов во всём мире, можно говорить? Даже в России продолжается гражданская война. Почти все партии не против Советов рабочих; они существовали при Временном правительстве. За Советы – анархисты, эсеры, кадеты, но они против диктатуры большевиков. Вот главное противоречие, на мой взгляд.

6 марта в заключительной речи на конгрессе Владимир Ульянов-Ленин развил свою мысль: «Не только в восточноевропейских, но и в западноевропейских странах… – как, например, в Англии, – всё дальше и дальше распространяется движение в пользу Советов, и это движение есть не что иное, как движение с целью создания новой, пролетарской демократии, – оно самый значительный шаг вперёд к диктатуре пролетариата, к полной победе коммунизма».

Хотелось бы спросить: при чём тут диктатура пролетариата? Полностью сохраняется диктатура буржуазии, капитала, а в Англии даже нечто подобное монархии, пускай и декоративной. Пролетариат может, в принципе, захватить власть. Но для этого ему нужна революция и даже, как показал опыт России, гражданская война. Готовы ли рабочие Западной Европы и Америки к такой кровавой акции?

Странно, что этот умный политик, многие годы живший в странах Западной Европы, не обратил внимания на то, что там рабочий класс живёт не так, как в России. Американский писатель Джек Лондон в романе «Железная пята», хотя и отчасти фантастическом, более реалистично представил положение рабочего класса при власти олигархов.

Средний рабочий на Западе материально живёт как мелкий буржуа, и его главная задача – сохранить своё рабочее место и вынудить предпринимателя повысить заработную плату. Кто из них мечтает о диктатуре пролетариата? Думаю, весьма немногие.

Ульянов-Ленин под бурные аплодисменты завершил своё заключительное слово: «Пусть буржуазия всего мира продолжает неистовствовать, пусть она изгоняет, сажает в тюрьмы, даже убивает спартаковцев и большевиков – всё это ей больше не поможет. Это послужит лишь к просвещению масс, к освобождению их от старых буржуазно-демократических предрассудков и закалённости их в борьбе. Победа пролетарской революции во всём мире обеспечена. Грядёт основание международной Советской республики».

Обеспечена ли победа мировой революции? Вот в чём вопрос.

Видя то, что происходит в России, я не хотел бы этого в мировом масштабе – ужасную анархию и общее разорение.

У нас во Франции было немало революционных потрясений. Последнее из них – Парижская коммуна – было почти полвека назад. Оно стало отчасти следствием Франко-прусской войны и оставило слишком много трагических воспоминаний. Этот печальный опыт в значительно более крупном масштабе повторила Россия.

Мировая революция – иллюзия. Если большевики в реальности, а не на словах, сделают ставку на неё, их крах не заставит себя ждать. Надо навести порядок в своей стране, а не распространять хаос на другие страны. Надо предоставить трудящимся других стран положительный пример победы социализма и коммунизма в России. Пока такого примера нет, и он в ближайшем будущем не предвидится.

Мировая война стала детонатором революции в России, Германии. Были основания надеяться, что процесс распространится и дальше. Но война закончилась. Народам нужен мир. С этим лозунгом Ульянов-Ленин выступил, приехав из Швейцарии в Россию в апреле 1917 года. Теперь он призывает к мировому революционному катаклизму. Вряд ли это вдохновит рабочих стран-победителей.

Создание Коммунистического интернационала может вызвать ответную меру – Капиталистический интернационал, пусть даже и не заявленный столь громко. Тайные силы нередко действуют эффективней, чем явные.

Мне не хотелось бы выступать ни критиком, ни сторонником большевиков. Мне нравится сам факт солидарности рабочих всех стран. Хотелось бы только, чтобы эта солидарность была основана на добрых началах, исключающих кровавую гражданскую войну. Хотя я отдаю себе отчёт, что слишком часто благими пожеланиями вымощена дорога в ад.

Повторю высказывание Ле Бона: «Логика и разум никогда не были настоящими руководителями народов».

3

Перед возвращением в Париж Сергей хотел поехать в Дмитров и встретиться с Кропоткиным. Ему пришлось выдержать борьбу с самим собой. Образ Петра Алексеевича стал для него не только героическим, но и трагическим.

Безусловно, Кропоткин в своих действиях исходил из продуманной и выстраданной высокой идеи. Он отказался сотрудничать не только с Временным правительством, но и с большевиками, называющими себя коммунистами.

Идеалы у них были общими. Но для него построение коммунизма следовало начинать с разрушения государства, полной свободы рабочих как хозяев заводов и фабрик, а крестьян – как хозяев на своей земле.

Иначе – у большевиков. Они укрепляли государственную власть. Возродилась бюрократия. Иначе быть не могло. Установили военную диктатуру. И это тоже естественно в период активных военных действий.

У России была возможность стать буржуазной республикой. Но, как показала практика, изживающая себя феодальная система, вопреки учению Карла Маркса, легче переходит к социализму, чем укрепивший своё господство капитализм. По Джеку Лондону: олигархи не выпустят власть из своих цепких рук.

Социализм – как высшая стадия феодализма!

Сергей понимал: Пётр Алексеевич по-прежнему убеждён в верности своих идей. Живя практически в изоляции, он вряд ли может иметь более или менее верное представление о происходящем на обширных просторах России. А продолжается, помимо всего прочего, крушение анархических иллюзий.

Вся история человечества вскрывает роковые противоречия светлых идеалов и суровой реальности. Мечта не обгоняла действительность, а творила мнимую реальность. Атлантида Платона, остров Утопия (в переводе с греческого – «место, которого нет») Томаса Мора.

Христианство начиналось не в пышных храмах, а в скромных комнатках и катакомбах. Оно преобразилось неузнаваемо. Стало основанием для крупных и богатых организаций, порой ради власти – духовной и материальной, – прибегая к средствам, прямо противоположным учению Христа. Религия как часть государства.

В отличие от мира природы, мир людей исполнен противоречий.

О чём при встрече спрашивать Петра Алексеевича? Он резко критикует действия большевиков. Они тем не менее предоставляют ему все возможные условия для жизни в Дмитрове. Кропоткин отстранён от активной политической деятельности. Да и как мог бы он руководить анархистами?

Можно сколько угодно проклинать государство. Но и оно возникло из наилучших стремлений людей именно к взаимной помощи; из необходимости объединять усилия в труде и сражениях…

Чем серьёзней обдумывал Сергей поездку в Дмитров, тем больше убеждался, что она была бы совсем некстати для Кропоткина, даже если бы удалось договориться с ним о встрече.

Позже он убедился, что поступил верно. Он прочёл воспоминания Льва Тихомирова, бывшего революционера-народника, человека незаурядного. 4 года тюремного заключения его не сломили. Он перешёл на нелегальную работу. Полагал, что заговор, террор и государственный переворот могут обеспечить победу революции.

Со временем он убедился, что нет надежды на скорую революцию в России. Живя с семьёй в эмиграции, понял: буржуазная демократия не освобождает трудящихся, а порабощает их экономически. Это не лучше, чем самодержавие. Когда его сын тяжело заболел менингитом, он в отчаянии обратился к Богу с мольбой о спасении ребёнка. Выздоровление сына воспринял как чудо (хотя лечили его врачи) и вернулся в лоно православной церкви.

В августе 1888 года Тихомиров написал Александру III прошение о помиловании, раскаиваясь в своих политических преступлениях и признавая величие самодержавия. Получив помилование, вернулся в Россию, став активным монархистом. После 1917 года он испытал ещё одну метаморфозу: признал власть большевиков.

Тогда же в своих воспоминаниях он вспомнил свою беседу с Кропоткиным (называя его Крапоткиным). Прочтя этот отрывок, Сергей понял, что в ходе интервью Пётр Алексеевич мог всерьёз разволноваться, вспылить, что при его возрасте и болезни сердца могло иметь роковые последствия.

«Разговор с Крапоткиным, – писал Лев Тихомиров, – совершенно разочаровал меня. Он мне рисовал какие-то бредни сумасшедшего. Пусть люди организуются в свободные кружки и живут и работают как вздумают. Я говорил, что ведь они могут притеснять меня, захватывать мою землю, мои орудия труда. Как же мне себя защитить и обеспечить? “Соединяйся со своими единомышленниками и друзьями в один кружок, и он тебя защитит…” “Но, – возражаю я, – я вовсе не хочу драться, не хочу никого обижать, не хочу и защищаться, а желаю просто жить мирно”. Он сердился на это возражение: “Не хочешь защищаться, так и не защищайся, тебе предоставляется полная свобода жить, как желаешь”.

Вообще, он производил на меня такое впечатление, что этот анархизм у него просто “пункт помешательства”. Во всём остальном это человек умный и весьма способный. Но как дело коснётся анархизма, тут уж ни ум, ни способности его не действуют. Он не рассуждает, ничего не может ни объяснить, ни защитить и потому именно сердится, когда к нему пристают с расспросами.

Ему субъективно его химера кажется такой прекрасной, такой ясной, такой аксиомой, что и доказывать нечего. А возражения указывают на то, что противник нарочно прикидывается не понимающим такой простой вещи. Говорят, сумасшедшие всегда сердятся, когда их понуждают объяснить свой “пунктик”. Такое впечатление произвёл на меня и Крапоткин, во всех других отношениях умный и проницательный».

4

Был ли Тихомиров объективен, называя анархические убеждения Кропоткина манией безумца? Может ли человек, во всех отношениях умный и проницательный, быть неумным и непроницательным в одном важном и единственном «пунктике»?

Пример Льва Тихомирова показывает: это возможно. Если человек под влиянием обстоятельств вдруг из безбожника стал православным – значит, у него переключился «пунктик». Ему следовало благодарить врачей, спасших его сына. А как много невинных младенцев умирает, несмотря ни на какие молитвы! Если вспоминать Бога, то можно было бы обвинить Его в том, что ребёнок тяжело заболел.

Какие доводы мог предъявить Тихомиров на эти соображения? Никаких. В этом суть религиозной веры. Атеист бессилен доказать, что Бога нет, а теист не докажет Его присутствие. По определению, Бог непостижим умом человека. Остаётся только верить или не верить. Свобода мнений!

В отличие от верующих (теистов и атеистов), агностик смиренно признаёт своё неведение в этом вопросе. И это тоже его выбор.

Идея анархии как воплощения свободы личности была для Петра Кропоткина одним из пунктов веры, основанной отчасти на данных науки. Он исходил из того, что инстинкт свободы – один из основополагающих для живых существ, так же как инстинкт взаимопомощи.

Да, чувство свободы характерно для животных. Но нет взаимной помощи, например, у тигров, пауков, раков-отшельников и многих других видов. Для человека характерны своевольные или внушённые извне мотивы поведения, а не инстинктивные. Многие люди стремятся, как писал Кропоткин, получать максимальную оплату за минимальный труд. Немало тех, кто добывает блага нечестными или преступными средствами, живут за счёт труда других.

Хищные животные нередко осуществляют взаимопомощь, чтобы убить добычу. Люди с давних пор объединяются не только для благих целей, для мирного созидательного труда. Даже в примитивных обществах, построенных по анархическим принципам типа коммун, бывали порой распри, а иногда и вооружённые столкновения двух групп.

С появлением государств внутренние и внешние конфликты обрели огромные масштабы. Начались жесточайшие войны, порой до истребления отдельных племён, с уничтожением городов и сёл, захватом рабов. Возник феномен духовного религиозного подавления личности, а с развитием цивилизации – экономического рабства.

Теоретический вывод очевиден: надо ликвидировать государственную систему и вернуться в социальные условия примитивного общества, но на высоком уровне развития техники, производства. Но логика теории рассыпается под напором реальности.

Если у какой-то страны есть армия, то её соседи будут вооружаться. Этот принцип в XX веке привёл к тому, что военно-промышленный комплекс стал важным фактором государственной и мировой экономики. Государственные структуры пронизывают всю ткань современного общества. Под воздействием социальной среды меняются жизненные ориентиры, потребности, характеры людей.

Для Петра Алексеевича было аксиомой: совесть и сострадание, чувство взаимопомощи естественны для каждого человека. В идеале, может быть, так и есть. Серийный убийца может в тюрьме вымаливать у Бога прощение, раскаиваясь и надеясь на чудо. Ненавидя людей, можно любить и жалеть кошек или собак. Всякое бывает. Сострадание и чувство взаимопомощи проявляются выборочно.

Люди разные не только из-за своей классовой, расовой, религиозной принадлежности, а благодаря сочетанию многих факторов личной и общественной жизни. Обретя свободу, вовсе не все начнут проявлять свои лучшие качества. У кого-то будет иначе. В особенности там, где власть и капитал дают огромные привилегии, позволяют исполнять едва ли не все свои прихоти, быть объектом восхваления и зависти…

Неужели Пётр Кропоткин не понимал этого? Он этого не хотел понимать. Он был истинно верующим в добро и благородство, в сострадание и человеческое достоинство. Такова была его религия. Его возмущали сомнения Льва Тихомирова. Так бывает с подлинными верующими.

5

Иван Сергеевич Тургенев в статье «Гамлет и Дон-Кихот» (ещё до знакомства с Кропоткиным) писал: «Все люди принадлежат более или менее к одному из этих двух типов; почти каждый из нас сбивается либо на Дон-Кихота, либо на Гамлета. Правда, в наше время Гамлетов стало гораздо более, чем Дон-Кихотов; но и Дон-Кихоты не перевелись».

Вольно или невольно люди ориентируются на определённый идеал. Одних он вдохновляет на героические свершения. Другие замыкаются на интересах собственной личности.

«Жить для себя, заботиться о себе – Дон-Кихот почёл бы постыдным. Он весь живёт (если так можно выразиться) вне себя, для других, для своих братьев, для истребления зла, для противодействия враждебным человечеству силам… В нём нет и следа эгоизма, он не заботится о себе, он весь самопожертвование – оцените это слово! – он верит, верит крепко и без оглядки… Дон-Кихот энтузиаст, служитель идеи и потому овеян её сиянием».

Гамлет иной. «Он весь живёт для самого себя, он эгоист, но верить в себя даже эгоист не может; верить можно только в то, что вне нас и над нами». Не имея подлинной веры, он во всём сомневается, даже в самом себе. Он «вечно возится и носится с самим собою; он постоянно занят не своей обязанностью, а своим положением… Он знает до тонкости свои недостатки, презирает их, презирает самого себя – и в то же время, можно сказать, живёт, питается этим презрением».

Русский публицист и философ Н. К. Михайловский развил эту тему в статье «Гамлетизированные поросята», подразумевая взрослых свинтусов: «Гамлет страдает от искреннего презрения к самому себе, причём о своих достоинствах он вовсе не думает. Гамлетизированному поросёнку надо, напротив, убедить себя и других в наличности огромных достоинств, которые дают ему право на шляпу с пером и на чёрную бархатную одежду».

Образ Гамлета наложил свой штамп на множество «гамлетиков», придавая им значительность в своих и чужих глазах. Тиражировать образ Дон Кихота невозможно. Он слишком наивен, нелеп и смешон. Он человек искренней сильной веры в добро, честь, достоинство, справедливость, свободу. Такая вера или есть в человеке, или её нет. Нередко её заменяют дешёвые подобия.

Пётр Алексеевич Кропоткин не имел ничего общего с образом Гамлета. Ему были чужды копания в потёмках своей души. Возможно, в какие-то минуты его терзали сомнения, но они вряд ли были связаны с его верой в благо свободы, справедливости и чистой совести.

6

Среди бумаг Сергея Арсеньевича Воздвиженского остались материалы к статье, которую он не завершил.

Тёмная тень от светлой личности

* * *

Можно согласиться с Оскаром Уайльдом: Кропоткин был одним из редких людей, жизнь которых прошла безупречно. Он даёт замечательный пример личности, верной своим высоким идеалам, несмотря ни на какие превратности судьбы.

Но как проявился анархизм в общественной жизни России? Вот в чём вопрос. Идея свободы, апостолом которой явился Кропоткин, привнесённая в массы, преобразилась порой до полной своей противоположности. Сам Пётр Алексеевич увидеть этого не мог. К счастью. Поэтому последние годы его жизни не были трагичными.

* * *

В романе Достоевского «Идиот» князь Мышкин подобен святому, блаженному. Он абсолютно честен, искренен до наивности, благороден не по титулу, а по складу души. Но его явление вносит в общественную жизнь не покой, умиротворение и просветление, а хаос и трагедию.

Мне пришла вдруг мысль почти кощунственная: а не произошло ли в Мире нечто подобное с пришествием Иисуса Христа? Разве меньше стало кровопролития и междоусобиц? Напротив, возникли в дополнение ко всему религиозные войны, религиозный террор.

Говорят, дурной пример заразителен; паршивая овца всё стадо портит. Но почему – так? Почему именно дурные примеры заразительны, подобно всякой инфекции? Значит, в обществе сложилась атмосфера, благоприятная для материальной или духовной инфекции.

Идея анархии возлагает вину за это на государство. Но ведь оно возникло по объективным причинам и поэтому сохраняется тысячи лет. Или всё дело в злой воле Каина, убившего родного брата за личную свою собственность? Но если злая воля сильнее доброй воли, значит, в Мире господствуют тёмные силы вражды, зависти, ненависти, алчности, лжи? Не хочется в это верить. Так и недолго стать сатанистом.

* * *

Государство имеет право на существование, если оно помощник и друг достойных людей и враг людей недостойных. Но почему получается не так? Над этим должны бы задуматься лучшие умы человечества.

* * *

Предположим, всё зло в общественной жизни из-за государства, которое подавляет свободную волю человека. Хотя есть государственные законы, призванные подавлять злую волю человека, пресекать преступления.

Идея анархии предполагает, что с отменой государства освободится добрая воля людей. Освободится и злая воля! В сущности, ничего принципиально не изменится. В чём же дело?

Мне кажется, дело в человеке. Он создал государство для своих целей… Нет, не так просто. Государство, в свою очередь, воздействует на человека, заставляет приспосабливаться к своим законам. Со временем люди привыкают к государству и не мыслят жизни без него. Или они правы?

* * *

Переходя к обобщённым понятиям – общество, государство, человек – незаметно для себя уходишь в абстракцию. (Не так ли было с Кропоткиным?) Как в математике, начинает главенствовать логика. Однако реальная, а не абстрактная жизнь противоречива, многообразна, парадоксальна, эмоциональна – вне простых логических умозаключений.

* * *

Кто выступает против государства? Благородные мыслители: Прудон, Гюйо, Реклю, Бакунин, Кропоткин… Много ли таких? Чрезвычайно мало.

Кто ещё выступает против государства? Бандиты, убийцы, воры, хулиганы, насильники. Их слишком много, и они весьма активны.

Теоретики анархизма считают их жертвами несправедливого государственного строя. Пусть так. Но что будет, если объявить анархию? Неужели, обретя свободу, все эти люди разом станут паиньками, добрыми честными тружениками?

* * *

Множество людей находятся на государственной службе. Из них одни приносят обществу благо, другие, прежде всего казнокрады, – вред. Но куда деть их всех, если сразу отменить государство?

Положим, в сельской местности типа Гуляйполя дело всем найдётся. А в городах? Куда деть чиновников, полицейских, военных…

Возможно, в теории можно что-то предложить. Но на практике переход от государства к анархии вызовет не новый порядок, а хаос.

* * *

В последние годы жизни Кропоткин писал книгу «Этика», не завершив её. Он верно рассудил, что в жизни общества огромное значение имеет духовный фактор. По его словам:

«Взаимопомощь, Справедливость, Нравственность – таковы последовательные шаги восходящего ряда настроений, которые мы познаём при изучении животного мира и человека. Они представляют органическую необходимость, несущую в самой себе своё оправдание, подтверждаемую всем развитием животного мира, начиная с первых его ступеней (в виде колоний простейших животных) и постепенно поднимаясь до высших человеческих обществ… Мы имеем здесь всеобщий, мировой закон органической эволюции, вследствие чего чувства Взаимопомощи, Справедливости и Нравственности глубоко заложены в человеке со всею силою прирождённых инстинктов; причём первый из них, инстинкт Взаимной помощи, очевидно, сильнее всех, а третий, развивавшийся позднее первых двух, является непостоянным чувством…»

Он чрезмерно увлёкся своей идеей. Нет необоримого инстинкта Взаимопомощи. Даже у муравьёв, термитов он проявляется в зависимости от обстоятельств. Но допустимо ли сравнивать человеческое общество с муравейником, тем более предполагая между ними единство инстинктов? Вот в чём вопрос.

Тремя десятилетиями ранее в статье, опубликованной в Англии, Пётр Алексеевич высказал мысль иную, весьма похожую на истину: «Человек является результатом тех условий, в которых он вырос».

Поведение людей определяется не инстинктами, а воспитанием и образованием, культурой и окружающей средой.

В той же статье он писал: «Когда всё окружающее нас – магазины и люди, которых мы встречаем на улицах, литература последнего времени, обоготворение денег, которое приходится наблюдать каждый день, – когда всё это развивает в людях ненасытную жажду к приобретению безграничного богатства, любовь к крикливой роскоши, …когда девизом нашего цивилизованного мира можно поставить слова: «Обогащайтесь! Сокрушайте всё, что вы встречаете на вашем пути, пуская в ход все средства, за исключением разве тех, которые могут привести на скамью подсудимых!» – когда, за немногими исключениями, всех, от землевладельца до ремесленника, учат каждый день тысячами путей, что идеал жизни – так устроить свои дела, чтобы другие работали на вас… Вся эта масса факторов нашей жизни влияет в одном направлении: она подготавливает существа, неспособные к честному существованию, насквозь пропитанные противообщественными чувствами!»

Где же тут инстинкты Взаимопомощи и Справедливости? Нет их у людей! Хотя можно воспитать эти качества. Для этого надо создать общество справедливости, где поощряются труд, честь, взаимопомощь, благородство. Увы, круг замыкается…

* * *

Идея анархии прекрасна. Столь же прекрасен лозунг: «Свобода, равенство, братство!» Или: «Взаимопомощь, Справедливость, Нравственность!».

Эти идеи вдохновили великого гуманиста Петра Кропоткина на героическую полноценную великолепную жизнь. Они же вдохновили многих революционеров на Великую французскую революцию, Парижскую коммуну, Великую российскую революцию.

Удалось ли в результате воплотить в жизнь коммунистические идеалы анархии? Практическая анархия показала своё жестокое лицо. Или она была подавлена силой, как в Парижской коммуне. Или она быстро переродилась в анархическую вольницу, подчас преступную.

* * *

Пётр Кропоткин пытался осмыслить историю цивилизации с позиций этики. Был уверен: эта история продолжает биологическую эволюцию, происходившую на Земле испокон веков. Ссылался на инстинкты человека. Но почему же в таком случае не реализуется то, о чём он мечтал? Я задаю этот вопрос себе снова и снова и не нахожу ответа.

* * *

Инстинкт свободы – один из первичных для живых существ. Но столь же первичны его ограничения в природе, а тем более в обществе.

Способен ли каждый человек, подобно Петру Кропоткину, укротить свои потребности, своё стремление к власти, богатству и славе? Кропоткин полагал – способен. Я в этом сильно сомневаюсь.

Драгоценные личности, как Пётр Кропоткин, подобны алмазам. В природе алмазы чрезвычайно редки. Нет горной породы, состоящей из алмазов или других драгоценных камней и металлов.

Не так ли в обществе? Гамлетиков и наполеончиков – масса, а Дон Кихоты и Кропоткины – наперечёт.

Почему так? И на этот вопрос я не нахожу ответа.

7

На многих собеседников Пётр Алексеевич производил впечатление человека отчасти не от мира сего. Во время его пребывания в Дмитрове богомольные старушки считали его святым.

Он был обликом светел и благообразен, работал в огороде, колол дрова, играл на фортепиано, что-то тихонько напевал, писал книги, читал просветительные лекции в избе, отведённой под краеведческий музей.

Когда он сильно занедужил и угодил в больницу, ухаживавшая за ним больничная сестра оставила ему на тумбочке колокольчик, чтобы он позвал её при необходимости. Он ни разу этим способом не воспользовался.

– Почему вы меня не зовёте? – спросила она.

– Звонок – это проявление власти, – ответил он, – а я анархист.

Был ли он по-детски наивен, плохо зная людей и наделяя их всех прекрасными душевными качествами?

Нет, он был проницательным наблюдателем не только в природе, но и в быту. Знал: людям свойственно обманывать не только друг друга, но и себя:

«Вся история человечества говорит, что человек – ужасный софист и что его ум поразительно хорошо умеет отыскивать всевозможные оправдания тому, на что его толкают вожделения и страсти».

Он это понимал. Но знание и понимание – это одно, а вера и надежда – иное, существующее вне умствований и нередко вопреки ним.

«Прекрасное, великое – словом, сама жизнь – там, где борются за истину, за свет, за справедливость». Так писал, думал и действовал Пётр Кропоткин. Он прожил достойную, полную жизнь, исполненную смысла и содержания.

Быть может, самое скверное, что не даёт людям раскрыть полностью свои жизни, – обман и оправдание самих себя. Кропоткин был прав. Даже самые благостные религиозные заповеди становятся способом самообмана, если не воплощены в дела и поступки.

Нечто подобное происходит в общественной жизни.

Кант писал: надо не искать и не добиваться счастья; надо быть достойным счастья.

Свобода – бесценный дар. Каждому из нас и всему человечеству надо быть достойным свободы.

Послесловие

У этой истории нет завершения. Я использовал всё, что мог извлечь из записок Сергея Арсеньевича Воздвиженского, дополнив их некоторыми фактами. Складного продуманного автором финала не получается. Важен путь. Успешные путешествия заканчиваются там, где они начинались.

В жизни Сергея, судя по его записям, решительных перемен не произошло. Он не стал встречаться в Париже с Нестором Махно. Жизнь и творчество Петра Кропоткина пробудили в нём интерес к естествознанию и философии истории. Он написал нескольких научно-популярных книг.

…Вальтер Скотт сказал, что счастливый конец романа – это сахар, оставшийся на дне стакана. В нашем случае речь идёт не только о судьбе конкретных людей или выдающейся личности (тут всегда предопределён естественный тривиальный финал). Речь идёт о судьбе страны, о революционных ситуациях, о смысле истории человечества.

Записки Воздвиженского, работы Кропоткина и собственные изыскания привели меня к такому выводу.

Что такое революция и каков её смысл?

В отличие от дворцового переворота революция – это стихийное проявление воли активной части народных масс. В первой своей стадии революция анархична. Затем начинается борьба за власть отдельных групп, обычно переходящая в гражданскую войну.

Революция длится годами, проходя несколько стадий. Завершается она частичным возвратом к исходному состоянию. В России революция 1917 года длилась два десятилетия, пока не закрепилась советская власть.

Русская революция была небывалой в истории. До этого власть над трудящимися переходила от феодалов к буржуазии, капиталу. В России впервые власть и привилегии обрели трудящиеся… Впрочем, это закончилось государственным переворотом и гегемонией капитала. Изменился народ, преобразилось и государство.

Главная причина объективная, лишь отчасти связанная с системой государства. На планете сформировалась искусственная среда обитания – Техносфера. Она замещает, разрушает и загрязняет естественную среду – Биосферу, область жизни, – на которой паразитирует.

В Техносфере главенствует техника. На неё тратится в тысячи раз больше энергии, материалов, чем на непосредственные нужды людей. Приоритет имеет военная техника, предназначенная для убийств и разрушений. Такова суть технической цивилизации. Она не продолжает эволюцию Биосферы, как принято думать, а находится в конфликте с ней. Идёт деградация Биосферы и человеческой личности, находящейся под властью техники. Первым это отметил Н. А. Бердяев сто лет назад.

(Не буду продолжать и доказывать; учению о Техносфере я посвятил более десятка книг, опираясь на факты.)

Какой смысл существования каждого из нас?

Никакого данного свыше смысла нет. Мы сами во многом определяем свою судьбу. В этом и есть суть свободы.

Мощная сила – давление окружающей среды, глобальной Техносферы, а также государства. Проще всего и выгодней – подчиняться этому давлению, приспосабливаясь к нему. Но можно и противостоять ему, защищая своё человеческое достоинство и свободу.

Принципы Взаимопомощи, Справедливости, Нравственности не даны в виде инстинктов. Они – результат воспитания. (Воспитание и образование определяются главным образом личными усилиями каждого.)

Какой смысл существования общества?

В условиях Техносферы приоритет имеет общество, находящееся под властью капитала, промышленности, техники. Человек здесь – средство для производства и потребления продукции, дающей максимальный доход, а не цель, какими бы это не прикрывалось лозунгами о правах личности.

Тоталитарная буржуазная демократия ограничивает свободу каждого человека во имя господства и накопления капитала. Техника многократно усиливает этот процесс. Поэтому создавать и множить военную технику, наносящую вред природе и людям, более выгодно, чем производить продукцию, необходимую для жизни людей. То же относится к производству предметов роскоши, наркотиков и т. д.

Если общество работает на развитие и укрепление Техносферы, для удовлетворения всё возрастающих материальных потребностей малой и не лучшей части человечества, крах его неизбежен. Оно подрывает устои собственного существования – Биосферу и деформирует личность, воспитывая тех, кто хорошо приспосабливается и как можно больше потребляет материальных ценностей.

В идеале цель общества – создать наилучшие условия для развития личности, реализации её потенциала на основе Взаимопомощи, Справедливости, Нравственности. Цель личности – содействовать существованию такого общества, жить и работать на общее благо. На этом основано существование земной природы.

…Наши рассуждения приводят, как выясняется, всё к тем же принципам, о которых писал, за которые боролся Пётр Кропоткин. Почему они не восторжествовали? Глобальная цивилизация – под «железной пятой» капитала. Давление Техносферы на личность и на область жизни постоянно усиливается. Безуспешны попытки осуществить общество на основах анархии. Можно ли предложить какую-то более реальную цель общества?

Вспомним один из тезисов молодого анархиста Петра Кропоткина: «Под идеалом мы разумеем такой строй общества, прогресс которого основан не на борьбе людей с людьми, а людей с природою».

Позже он писал об уроне, который наносит цивилизация земной природе и о печальных последствиях этого для людей. Но дальше эту тему не развивал. И – напрасно.

Все живые существа находятся в гармонии с окружающей средой, составляя с ней единое целое.

Государство – костяк цивилизации – возникло в условиях борьбы людей между собой и с природой. Пока человек остаётся рабом техники, денег, комфорта, никакие революции не помогут.

Необходима революция сознания. Надо признать простую истину: подобно всем живым существам, человек должен жить в единстве с Биосферой по её законам и для её блага.

Увы, докричаться до всего человечества невозможно. Это гигантский инертный сверхорганизм. Но каждая его клеточка – личность, способная к познанию себя, других людей, окружающего мира. На неё-то и можно подействовать убеждением.

Революция сознания, подобно социальным революциям, требует активной части населения. Обстановка для такой революции созрела. И есть техническое средство для её реализации – Интернет.

Техника – могучий демон, способный перестраивать земную природу и человека на свой лад. Но есть волшебное слово, способное его усмирить и направить на дело созидания: Биосфера. Учёный, философ, теолог Пьер Тейяр де Шарден называл её Божественной Средой.

…Быть может, кого-то покоробит завершение романа таким непривычным способом. Но если пишешь о жизни людей, надо иметь в виду и нечто высшее, определяющее эту жизнь и придающее ей смысл.

Каждый из нас не раз испытывал, не всегда осознанно, искушение свободой, выбирая тот или иной поступок, принимая важное решение.

Человечество делает выбор бессознательно. У него благодаря уму, труду и технике есть возможность господствовать на планете. Свои нужды и прихоти люди начали удовлетворять, мало считаясь с законами Биосферы, которые предполагают всеобщее единство, взаимодействие, справедливую гармонию интересов, благо для целого (Биосферы), а не его части (человечество).

Многие мыслители утешали себя и других надеждой, что по научным рецептам будет создана рационально организованная среда, ноосфера. А земная природа, покорная технике, обеспечит процветание общества, в котором каждый человек будет жить полноценно и счастливо, приближаясь к бессмертию…

Какими наивными выглядят такие мечтания в начале XXI века! Техническую цивилизацию разъедают внутренние противоречия. Всё ясней проявляется конфликт с Биосферой, средой жизни.

Зачем были революции, стремления к более достойной жизни? К чему были усилия творцов науки и техники, поучения философов, великие творения живописи, музыки, поэзии? Только ради того, чтобы одни обыватели наслаждались жизнью на своих океанских яхтах и дворцах? Чтобы миллионы других им завидовали и тянулись к этим вожделенным идеалам в меру своих сил и возможностей? Чтобы другие миллионы враждовали и воевали друг с другом или пребывали в нищете? …

Мы живём, как говорят, в веке информационных технологий, космических исследований, атомной энергии. И что из этого? Стала жизнь людей на Земле достойна звания человека разумного? Нет!

Неужели корень всех бед в государстве?

Пожалуй, в этом отношении Пётр Алексеевич заблуждался.

Государство, как любое объективное явление, имеет основания для бытия. Вопрос лишь в том, для чего оно предназначено, кому и чему служит?

То же – с технической цивилизацией. Она сложилась за тысячи лет, и по мощи превосходит работу всех живых организмов. Кому служит могучий Технодемон? Прежде всего – самому себе. Это саморазвивающаяся система, в которой люди выполняют роль ферментов, ускоряющих процесс развития производства (техногенез).

Представляя себя могучим великаном, человек в реальности раб Технодемона. Об этом столетие назад пророчески писал Максимилиан Волошин в поэме «Путями Каина».

Машины – мёртвые творения человека. Если они действуют ради экономической выгоды малой части общества, ради роста капитала, они вредят земной природе и подавляют человека. Однако он, дитя Техносферы, творимый по образу и подобию машины, смутно сознаёт это.

Грянул кризис техногенного человека, у которого материальные потребности всё в большей степени преобладают над духовными.

Необходимо объединение человечества. Но для этого надо иметь то, что нас всех объединяет. Религиозные или политические взгляды? Нет! Национальность? Гражданство? Социальные интересы? Всё это нас разъединяет, вплоть до кровопролития.

Что у нас всех общее? То, что сотворило нас и предоставляет средства для жизни, – животворная Биосфера, Божественная Среда, пронизанная лучистой энергией Солнца.

Современная цивилизация противостоит земной природе. Единство человечества проявляется в стремлении как можно больше добыть для себя благ, мало считаясь с её нуждами.

Преображение цивилизации, духовное возрождение человечества возможно только тогда, когда будет понята и принята как высшая цель – жизнь по законам Биосферы в единстве с ней. Тогда обретём общее дело, смысл бытия и величие личности.

Пётр Алексеевич Кропоткин – пророк единственно возможного счастливого будущего цивилизации. Не потому, что он провозглашал важные истины и предвидел грядущее. Он пророчествовал жизнью своей, отказом от того, что для многих считается верхом мечтаний: власти, привилегий, комфорта, капиталов.

Кропоткин достойно выдержал испытание свободой. У него были ограниченные материальные потребности и безграничные – духовные.

Подобно огромному числу людей, человечество не выдерживает испытание свободой и властью над земной природой.

Мы возомнили себя демиургами, созидающими более совершенную среду обитания, чем была до нас. Это страшное и нелепое заблуждение! Биосфера за миллиарды лет своей жизни доказала свою великолепную творческую силу, создав огромное количество разнообразных живых существ. Включая человека, назвавшего себя разумным.

Разум природы выше, мощнее, совершенней, чем рассудок человека, резко ограниченный личными интересами, замкнутый на самом себе и на потребностях техники.

Сформированный в искусственной среде техногенный человек – прямая противоположность личности Петра Кропоткина. И ничего не изменится к лучшему, пока это будет продолжаться.

Остаётся надежда на революцию сознания.

Когда она может произойти, каким образом? Как донести спасительную идею до сведения тех, у кого есть возможность осознать её и постараться реализовать?

Вот в чём вопрос.

Content

Рудольф Баландин
Искушение свободой

Предисловие

Глава I. Возвращение

Глава II. Смутное время

Глава III. Тайна личности

Глава IV. Необычная жизнь

Глава V. Наперекор судьбе

Декрет о заборной литературе, о росписи улиц, о балконах с музыкой, о карнавале искусств

Глава VI. Анархия – это свобода

Глава VII. Вольница

Глава VIII. Смысл бытия

Послесловие