Сергей Анатольевич Смирнов

Тайна смуты

Моей Юлии… ибо тайной любви побеждается всякая смута

© Смирнов С.А., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Сказ про то, как молодой козак[1] с запорожским войском на Москву ходил, как тайны русской Смуты на себе возил, как злой Маринке Мнишек приглянулся и что из всего этого вышло

Вступление. Лето 1608 года. Корешки и вершки смуты

Поветрий немало разных проносилось по Руси.

Смертоносные, иные выкашивали, аки траву, всю человечью жизнь на сотни, а то и тысячи вёрст и оставляли села чернеть и тонуть в бурьян, а города – усыхать, подобно трупам лошадей в голодной степи. В такие времена Русская земля казалась пустой и безвидной. Однако ж она оставалась, несомненно, русской, русской подразумевалась невидимой вышней властью – и не приходили таборами, не заселяли пустые земли иноплеменники, а проклёвывалась новая русская жизнь, снова поднимались свежие срубы, и начинали орать во дворах петухи и дети.

Иные поветрия были вовсе таинственны и непонятны. Вдруг начинали синеть кожей люди и перхать синей слюной, но оставаясь на ногах и в трудах понемногу двигаясь, а через неделю-другую загадочная напасть проходила сама собой куда-то дальше, забыв о людях. Заносили те пугающие чудеса в книги летописцы, и потом ученые люди веками ломали головы – что за недуг промчался, как ветер, с такой стороны света, какой и не бывает…

Однако в тот век налетело на Русь поветрие, коего и досель никогда не бывало, да и в будущие века не наблюдалось. Пришло оно, когда десятью годами позже гибели своей в Угличе от рук злодеев вдруг объявился из дальней тьмы воскресшим, невредимым и даже не по годам окрепшим царевич Дмитрей Иванович, а вот дотянувшийся в его отстуствие до шапки Мономаха боярин Борис Годунов напугал весь народ явлением голода на Руси да взял и помер в одночасье, как удрал обратно во тьму от всякой вины перед Русью.

В то чрезвычайное время едва ли не каждый, проснувшись поутру, вдруг начинал мучительно задумываться: а вдруг я вовсе не тот, кто есть, каким себя знаю, каким, помнится, мать меня родила, а некто вовсе другой, званием куда выше. Иные начинали искать на себе, на своем теле вместо оспин и вшей некие важные, тайные знаки, указующие на княжескую и даже на царскую кровь. Ходили на озера и реки, присматривались к своим отражениям, вертелись так и сяк и щупали свои тела, будто сомневаясь в их собственности… А вот это, на оборотной стороне плеча, не корона ли какая-нибудь?.. А под левым соском не похожа ли родинка даже на головастую царскую державу, какой описывал ее проезжий московский гость. А ведь сказывают деды, будто сам царь Иван Васильич тоже проезжал мимо, так всякое могло стрястись-то, а мать померла да скрыла тайну.

Как никогда много объявилось по дорогам странников, феней с их неведомым для всех наречием и каликов перехожих. Появлялись дрожащими черными точками вдали, а уже вблизи обретали вид человеческий, простой и рассказывали одно и то же, будто выученное всеми ими в одном неизвестном, тайном месте: отроком спасся истинный-то, Божий помазанник, царь Дмитрей Иванович от злодеев-убийц, скрылся и явился, а вскоре облагодетельствует Русь. И собирает он, кличет силы со всей Руси – выбить из Москвы бояр-воров, захвативших его державу и скипетр. А тех, кто придет к нему, к истинному царю и великому князю, всех из холопов разом возведет в ближних дворян, а все старое дворянство порешит за ненадобностью как изменников.

Расходились в словах странники лишь в том, в какой стороне объявился, явил себя народу истинный царь, с какой стороны ветра пойдет он на Москву, однако ж любому такому сказу-слуху мужики верили тотчас, без оговорок, – лукавая надежда на вселенское счастье с настоящего царского плеча колом запирала им разум, – и еще по весне сомневались сугубо, стоит ли сеять, дабы к осени уж не думать-болезновать о сборе урожая, а знать при царе лишь свое дворянское достоинство.

Да и не важно было, в которой стороне забрезжит на окоёме истинный царь. Русь для русского беспредельна. Есть где укрыться, хоть и от чёрта, если шибко захотеть и если Бог на то сподобит. То, бают, у немцев, царства с птичий коготок. Встанешь с утра, обернёшься – и все плетни уже видны те, за кои только ногу перекинь, как отсекут ее стражи иного короля – не лезь к нам, своих ртов хватает с лишком! На Руси не так – широка Русь, окоёмы ее темны от далей, предел только Богу с небес и виден. Вот во тьме далей и таится всегда какой-нибудь истинный царь!

Иные и вправду вопрошали в бане своих жён:

– А вот глянь, не царский ли знак на мне?

– Сдурел ли? – содрогнувшись грудями, вопрошала в ответ женщина и крестилась по волглому телу.

Которые и угомонялись, а иные тотчас отвечали на женин вопрос кулаком и после бани шли к другам:

– А гля-ка, Ванька, не царский ли знак на мне?

И горе миру, ежели один Ванька, всем своим умом приглядевшийся, чесал макушку и смелел предполагать:

– А может, и так…

Вот тогда, в тот же миг, бесовский огонь охватывал разом и остальных, весь мир – и уже к вечеру в селе все косы бывали выправлены из добрых хозяйственных в боевые, а рожь на полях начинала клонить зеленую верхушку, едва показавшись из земли.

И вот уже вместо странников, появлявшихся вдали не больше черных мушек в глазу и подходивших медленно, стали приноситься, прямо падать на головы мужиков настоящие царские глашатаи на тёмных мастей аргамаках – уже не со сказами, а с указами идти на помощь государю, царю и великому князю Дмитрею Ивановичу. А в указах тех, печатями скрепленных, киноварью горели предвозвещённые странниками, а писаны были царской рукою обещания дать полную волю и дворянство всем, кто придёт.

И страшные, неизмеримые силы тотчас вливались в жилы мужиков, и забывали тотчас мужики о всяких пределах жизни, обо всех извечных, с детства пестованных матерями и бабками страхах, что уже за околицей и за межами, а тем паче за первым дорожным крестцом поджидают всякого селянина опасности великие и бесы. Теперь все опасности были нипочем тем, кому бесы уже в заплечные котомки сели!

Радовались мужики своей дальновидности и удали, радовались правленым загодя косам, радовались новой своей воле, брали спрямлённые косы в руки и сбивались в ветер-толпу, тотчас отбиваясь от родной земли. И тотчас на том месте переставала быть Русь, а становилась одна полая кромешность.

Когда великая река гибельно выходит из своих берегов, заливая просторы до окоёмов, что с ней происходит? Остаётся одно название, не определяемое ни порядком земли, ни взором. Где-то вместо реки – безбрежные озёра с водоворотами, где-то – бескрайнее топкое болото… и на утлых островках жмётся последняя уцелевшая живность, не зная, где искать истинное спасение, а не краткую передышку пред гибелью, водной или попросту голодной… А река-то где? Ее нет! Вместо нее – кромешность!

Так было в тот век с Русью.

Веря указам брезжившего в слухах свежего царя-Дмитрея, потянулись со всех сторон, особенно – с южной и плодородной, толпы мужиков с правлеными косами к главному водовороту, к Москве, куда уже раньше, напуганные тенью Болотникова да бесов-аггелов его, да бунтами челяди, набились до отказа со своими женками и дочками, побросав имения, их же господа.

По дорогам бывало вот что. Отбившись от своей земли, мужики тотчас ударялись в разбой. Грабя иные села, послабее, наливались все большей диавольской силой. Тщась грабить голодного страха ради иные села, покрепче, сами бывали биты и затоптаны в чернозем тамошними мужиками, вовсе не думавшими выправлять косы, а своим умом державшимися. Резня с кровью – не мужицкое дело, потому и затаптывали в землю без всякой жалости чужих, безумных и окаянных живьем да с хрустом грудных костей. Мужик не жалостлив… А в иных селах одержимые сливались в одну силу с уже готовыми идти к Москве, да еще мешкавшими. Тогда шайка обращалась в малую пешую орду, а уж коли по пути обрастала боевыми холопами, прогнанными за голодом с хозяйских дворов, то и малая орда обращалась в сущих гуннов, в гогов и магогов… Тогда поток срывал по пути брошенные усадьбы, как вспучившаяся река – кусты и вётлы. И горе барам, не успевшим унести ноги, а большее горе – их жёнам, кормившим сосцами в те дни.

Открывалась на месте Руси кромешность – и сразу потянулись в неё силы пестропёрых разгульных аггелов – и со всех степей, ногайских да прочих, и из Речи Посполитой. Те магнаты ляшские и литовские, коим круль Сигизмунд-Жигимонт на его же земле был окаянным старостой с розгами, почуяли, где отвести одержимую душу, не страшась немедленного разгрома и плахи… Им не нужна была никакая власть и никакая родина. Их грёзой, их целью была великая, богатая ярмарка, на которой можно наотмашь погулять да её же, ярмарку, и разбить великим погромом себе на потеху. Такой ярмаркой они увидели Русь. Рожинский, Лисовский, Сапега и прочие душой и силой неприкаянные.

Прорвались меха и Сечи – и потянулись на север орды запорожцев, и десять, и двадцать тысяч сабель потекло тех, коих на Великой Руси знали – страшным, чужим, в бесерменских шальварах-пузырях чубатым племенем, как и бесы – без баб. Племенем, чьей лютости дивились даже татары, оставлявшие себе хоть пленных ясырей на продажу. Запорожцы оставляли за собой только покрытую жжёной кровяной коростою землю и подкопчённое небо… В Речи Посполитой, под коей и Сечь себе же на потеху тоской томилась, был для них удерживающий. А на Руси – уже не предвиделось.

Сама же Русь разделилась в себе и разлилась кромешностью меж двух царей, каждый из коих был для всех, их в лицо знавших, не то чтобы царем, а временной, но необходимой болванкой, как та же булава для Сечи, для ее кошевых и гетманов. Был недоразумением, ряженым на ярмарке, коему и неизбежная судьба – быть битым под конец ярмарочного дня. У Фили пили – Филю же и били… такими и были в тот год начала века оба царя на Руси, и вкруг них кипела безумная гульба.

Два царя сидели друг напротив друга, немногим больше чем на пушечный выстрел. Были они не схожи ничем – ни происхождением, ни ликом, однако ж получались по положению как бы близнецами, спорившими за одно, утвержденное лишь одному из них место бытия. А близнецы издревле вызывали удивление и опаску даже у матери своей. Как же это Бог сотворил двух одинаковых на одно и то же место? Близнецы олицетворяли собой царство, разделившееся в себе, – меж ними стояла невидимая щель бытия до самой преисподней… Издревле боялись люди вставать меж близнецами, а ныне пёрли прямиком в ту адову щель.

Один царь, вновь кликнувший самого себя до самой смерти воскресшим и явившимся государём и великим князем Димитрием Ивановичем, сидел ещё за пределами града московского, в Тушине, и пока не в силах был одолеть себе стольный град, казавшийся ему буреломом. Поверила ради хмельной радости в его новое явление уже вся главная, не видевшая его вблизи Русь. Иным словом, вся Русь, кроме Москвы. Ладно, перекатиполе-ярославцы, шибкие в торговых делах, легкие на отход! Но и крепкие собой и градом своим, любившие строй и порядок, лучшие каменщики на Руси, костромичи, и те издали, сквозь туман и тьму, целовали крест тому, кто, может, только для виду его держал, сам будучи нехристем!

Радовался явившийся сам по себе Дмитрей Иванович, и радовались присные его бесы-аггелы, радовались державшие его болванкой-булавою ляшские гетманы-магнаты, радовались они вестям, приходившим быстрее новых сил. А силы подданства, с ними же и деньги пёрли к царю Дмитрею со всей Руси.

А в Москве, как медведь в берлоге, заваленной в ураган буреломом, сидел другой царь и великий князь, один Шуйский из прочих Шуйских – избранный наспех и посаженный наудачу, а не посланный Богом на Русь, как некогда славный Рюрик из великих тёмных далей, а потому Шуйский-царь ни чем не крепкий. Пусть сам из Рюриковичей, да с отшиба, с суздальской ветки яблоко, не с московского ствола-верхушки. Посему для жителей московских и людей ратных Шуйский был недоцарем, но, уже раз обжегшись на одном самозванце, не спешили верить вновь явившемуся Дмитриею Ивановичу и за тем на всякий случай выкидывали со стен и с посадов нестройное того казацкое да ляшское войско, когда оно, опохмелившись в Тушине, вновь ударялось в посады, тыны, стены и ворота.

Москвичи годили верить. Они ждали. Чего ждали? Хоть бы и знамения! Вот же посадили Бориску на царство – и пришёл на всю Русь голод. Знамо дело, Господь указал, как опростоволосились православные. Вот явился вдруг в первый раз целый, невредимый и возросший в борова своим видом Дмитрей Иванович, коего в Угличе помнили тростинкою нежной. Пришёл на Москву. Сел. Глада не было, зато с ним поляцкая гусарская шляхта истинно египетским наказанием, перистою саранчой да скнипами, на Москву пала. Чем не знамение? Да и Маринку-католичку самозванец в жёны брал в Успенском без причастия. Ясное дело, оборотень и пришёл под видом царя! Придавили и разметали его прах из пушки, чтобы черти вовек не собрали и не прислали вновь его же… А позже-то открылось, что был он беглым чернецом. А новый-то кто? Тянутся-то слухи из Тушина, что и вовсе жидок он чернокудрый, лихо накрашенный да ряженый, и даже во хмелю не раз себя новым Исусом Навином величал. Да и с Шуйским не ясно, туманы и враны стоят над Кремлём. Одним словом, надо ждать. Ударит мраз или мор, тогда Шуйского долой – и, приняв на время хоть и Дмитрея нового, подождать и новой же настоящей беды – как уж Бог укажет, тогда и прояснится. Москва умеет ждать да ловка принять беду.

Да и сам Шуйский из Шуйских сидел сиднем и страдал тем, что шапка Мономаха ему на самые очи наползает, и ничего не видно – маловата голова. Больше не на себя, а на свою широкую братову надеялся: не дадут порвать в мясные лоскуты. Да еще – на крепкое слово святейшего, патриарха Ермогена. Тот грозил анафемой всем, для кого Шуйский – не царь.

Бояр Шуйский угощал широкой раздачей не ощутимых им вотчин – и те знали теперь, за что постоять: ляхи все и щупанное, и нещупаное отымут да и самих порубят, а Шуйский – не Иван Васильич и даже не царь Бориска, у него сил отнять потом обратно не станет, а позарится – так другого царя, как ляхи у себя в Речи, посадить можно. Потому и выбивали тушинцев, надеясь, что те сами вот-вот да и порвут во хмелю своего жидка, устав пред ним скоромошничать.

Одно нынче у Шуйского получалось дельно. В неделю раз подкатывал к его палатам затосковавший народ московский, подкатывали съезжие, истинно прибеглые дворяне, жаловались на скупую жизнь, на жадную злобу житопродавцев. Слёзно уверял царь, что сбираются и уже идут к Москве полки верных ему князей. Молил потерпеть ещё, подождать немного, недели три всего, ну, никак не месяц. На колени грузно припадал тот, кто еще недавно прославил себя победами на поле брани. Теперь он даже, бывало, распластывался перед градскими и посадскими на камнях покаянным крестом… Какие войска? Откуда? Ничему не верили москвичи, а такому царскому представлению верили тотчас и, гордые тем, что снова поглядели на распростёртого царя сверху вниз, расходились по домам, себя куда выше своего истинного значения почитая. Особенно ублажались прибеглые дворяне: живи они тихими временами в своих усадьбах по окоёмам земель – нипочём не видать им сего чуда!

Услаждённый тем зрелищем, шёл домой и один московский купец. Жалоб к царю не имел. А что жаловаться, коли сам же криком да сытой силою московского купечества сажал Шуйского на Великий Стол? Да и неделю за неделей смута созидала его главным богачом на Москве. Он не был житопродавцем, потому зримо не страдал от его выгод народ. Раз в неделю гонял он в Тушино возы мимо всех застав и стражей, серебром соря им в глаза. Радовался он своей прозорливости, что порохов умно запас и теперь сплавляет десяторицею. Зелья другого, не порохового, а целебного, им тоже возил от московских жидов – для ран и порченых животов. Сам зажимал нос на въезде в Тушинский стан. Назад вез из Тушина, от татар, вяленое мясо, конину тож, и втридорога сваливал в запас, на остатошный в погребах лёд тем небедным прозорливцам, кои ждали пережить знатный голод, когда цари окончательно на взаимный измор понадеются… Да разве только он один гонял возы!

На большую часть барыша купец переманил с царского двора сотню наёмных немецких пищальников, совсем заскучавших ждать государево жалование. С теми рослыми молодцами и городец какой не слишком великий играючи бы взять. Не столько для стражи амбаров и закромов держал, сколько – на ту беду, ежели бедовые ляхи с козаками осилят-таки Москву и в разумение его, купца, заслуги пред ними не возьмут. Тогда с сотней тех мушкетёров пробиться из Москвы и уйти на Ярославль, к родному брату, а там отсидеться до тишины. А уж золото своё купец так прикопал, что копать триста лет, пока до него докопаешься (так потом и случилось)!

Вот вернулся он домой с царской потехи и решил дальше потешить себя – доброй трапезой. Была у него особая единоличная трапезная с чудом света – веницейским зерцалом в рост человечий и чистотой такою, что вошь из дальнего угла на себе в том зерцале узреть не труд. В цену того зерцала целая вотчина утонула! Зерцало стояло на другой стороне стола – и купец зрел в его потусторонней кромешности единственного себе достойного сотрапезника.

Прочёл купец молитву, перекрестился на иконы и повернулся трапезовать. И вдруг нечаянно да вроде шутя и спрашивает того, кто за столом перед ним в зерцале:

– А ты-то, братец, не боярином ли в Тушине ужо, пока тут передо мной Шуйский скоморошничал?

Вгляделся с прищуром купец в своё отражение и внезапу похолодел от чрезвычайной мысли: «А может, он и есть настоящий? А вовсе не я». Поперхнулся ботвиньей купец, веки опустил и стал молиться, едва языком во рту шевеля: «Свят, свят, свят…» И решил, что пора бы ему благословиться у самого патриарха. Только к какому идти?

Теперь их тоже было два – патриархов Московских и всея Руси. Дмитрей Иванович в Тушине уже успел подпереться своим. Взяли казаки-донцы в полон на Ростове воеводу да митрополита. Воеводу – в расход, а митрополита сберегли. Из знатных бояр был митрополит Филарет, из Романовых. Вот ему царь и великий князь Дмитрей Иванович и сделал царское предложение: главой или в Москву-реку, или – в патриаршую куколь. А уже и побывал Романов в той куколи, да недолго, пока Шуйский ее не смахнул да и прогнал в Ростов. Теперь обиду легко было тяжкой неволей утолить.

Разумел купец, что у Романова будет ему легкое благословение, а Ермоген, суровым пророком прослыв уж, как бы не прозрел его фокусы купеческие да вместо благословения как бы анафемой не ошеломил, а там и плаха перед глазами купца встала заместо зерцала: а у тела-падла глаз нет, чтобы после в очи отрубленной голове поглядеть, как в последнее зерцало…

– Однако ж и заслуга есть, слышь, братец, – обратился купец к зеркалу, как бы разделившись сам в себе. – Кто полтысячи посадских пищалями снабдил и осадных мест по стене на полверсты держит? Считай, до четверти обороны на мне же… Вон и Пожарский-князь похвалил. Таково-то перевесит. На барыш тушинский я тут еще тыщу снаряжу, другую. Чего щуришься-то?

И тотчас нашел виновного в своем разделении умный купец.

– Эх, зря ты баловал с царёвой властью, государь ты наш грозный, Иван Василич, – обратился он уж чуток мимо зерцала, в темную стену. – Ведь от тебя корень смуты и пошёл, когда ты в Александровке в черноту иноческую облачился да ещё и татарина заместо себя болванчиком на престол усадил. Слыхал, что фряги тебя надоумили против Масленицы свою фряжскую карневалу затеять. Мол, у них тоже государи рядятся иноками на карневалу ради любви холопской против князей, престолу опасных… Так что ж ты карневалу ту из забавы в закон возвел? Кого нам за царя было считать тогда? Сами в себе разорвались-то! Вот и свело нам ум, и доныне отпарить веничком не справляемся. Недаром старицы баяли, что на полпути от Боровицкого до Александровки царство твоё, Иван Васильевич, расселось и щель до самой преисподней на той меже разверзлась, и бесы из межи-то и полезли. Загони их теперь обратно! Эх!

Однако ж от суда Божьего не скрыться, а патриарх Ермоген оставался для купца и всех жителей Москвы с царём Шуйским во главе единственно истинным печальником и предстателем за всю Русь, последним столпом и утверждением дней земных.

Вздохнул купец и, по русскому обычаю сшибаться с судьбою до искр в очах, решил дойти до Ермогена…

Шуйский же едва ли не ежеденно спешил к Ермогену за благословением и советом. Что говорил ему святейший, коего Шуйский отвлекал от сугубой и непрестанной молитвы в Успенском соборе, никто не знает. Только видели: иной раз выходил Шуйский повеселевшим, и даже полы его царского кафтана взмётывались, точно крылья петуха, встрепенувшегося крикнуть последнюю стражу. Чаще выходил Шуйский сумрачным и потяжелевшим, однако ж и в таком случае – словно налившись новыми силами для терпения и боя.

Какой бы совет или даже выговор ни получал Шуйский от святейшего, чуял царь одних лишь московских стен, что многого недоговаривает суровый старец гробового возраста, и тщился угадать, что же тот прозревает в грядущем – не конец ли всему?

Озабочен был неизвестными прозрениями святейшего патриарха и его келейник, тоже в возрасте немалом, однако любознательный от роду. Познал он на своем горбу суровый нрав святейшего, но всё же как-то вновь не сдержался и потщился что-нибудь тайное выведать у предстоятеля намеком вслух да вскользь на «ряжение Романова». На что удовлетворился советом-указом о чужой судьбе не рядить и к тому в придачу – епитимией, от коей голова у келейника уже гудела, как у звонаря от набата, после ежевечерних трёхсот земных поклонов…

И вот однажды в ночь, после такого набата видит келейник сон. Идёт он по пустому чёрному полю, ни зги не видать: здесь тоже глухая, безлунная и беззвёздная ночь. Спотыкается он на каждом шагу – вроде пахано под ногами поле. Впереди три крохотных огонька мерцают. Подходит к ним келейник и различает во тьме самого святейшего: стоит старец Ермоген пред тускло освещаемыми хлебами благословения и Царскими вратами алтаря. Ворочает головой келейник: а где же храм? Никаких стен вокруг нет и свода над головой нет. Мысль пронзает его: значит, и за вратами, кругом престола и горнего места, тоже никаких стен, а сплошь чёрное, кромешное поле? Да и сами Царские врата удивительны: напоминают-то Святые врата Троицкой Сергиевой обители, а сам иконостас по сторонам от врат – истинно крепостная стена с боевым ходом, заборолами поверху…

«Что же здесь?» – вопрошает потерявшийся в своём сне келейник. «Здесь и есть ныне вся Русь!» – вдруг слышит ответ. Да только то не патриарх отвечает, голос не его, а будто – вся тёмная высь над головой. «Где же? Пусто здесь!» – «Истинная Русь и остаётся тогда, когда земным взором уже вовсе не видна, а лишь…» – приходит ему ответ, и тотчас просыпается келейник, так и не услышав что «лишь».

– Что «лишь»? – невольно вопросил он явную тьму вокруг.

И, не получив из тишины ответа, занялся монах тяжкой ночной думой о том, с какого плеча был ему тот глас, от ангела знак или же от лукавого насмешка…

Глава первая. Перед Сечью

Бумх! Бумх! Ухают на сечевом майдане барабаны.

Дзон-н! Дзон-н! А вот уже и литавры не шутя принялись.

Вот-вот полетит душа молодого козака к майдану, просквозит неудержимая плавневую гущу кустов. Плетней и вовсе по пути не заметит, молнией пролетит меж куренями на главный козаку зов…

…Всякий человек мужеского пола, пройдя младенчество – пору безответной радости и удивления всему миру, – вступает в первую свою опасную пору, когда почует, но еще не разумеет, что наделен от Бога даром страшным – волею. И станет он вслепую, на ощупь испытывать тот дар, еще не ведая ему верного применения. В ту отроческую пору, в особые её часы, послушание отцу держится разве что страхом порки, а послушание матери – если и не страхом пред ее грозным словом или широкой ладонью, то душевной жалостью, какую всякий добрый сын к своей матери крепится во веки вечные.

Тогда отрок впервые, и ещё без оглядки на заповеди Божии, испытывает добро и зло, что есть что. Как испытывает? А на излом! Тогда яблоки в чужом саду становятся вкуснее своих. Тогда порой разоряются самого разорения ради птичьи гнёзда, топятся ударом камня лягушки в пруду, вбиваются окрепшей пяткой в землю красивые бабочки, достается всем созданиям Божиим, всем братьям нашим меньшим, кои за себя постоять не могут. Первые драки тоже порой бывают с применением самой невинной подлости и коварства. И в самые те жестокие мгновения чует отрок, что воле его нет никакого предела, никакого окорота. Словно Господь попускает лукавому так искусить человека, пришедшего в мир, лежащий во зле, чтобы потом он всю жизнь ощущал в самой глубокой глубине сердца то саднящее жжение первородного зла и Каинова греха и никогда не забывал его.

Бывают отроки, какие и мухи не тронут. Которые и плачут при виде всяких малых зверств. Таких сверстники не любят. Но такие от роду избраны свыше. Не самой ли Богородицею?.. Такие становятся праведниками, а то и святыми, и потом монастырские созидатели их житий станут писать, что они младенцами матернего молока по средам и пятницам не вкушали. Может, так оно и бывало, только никакая благочестивая мать – а таких от младенства святых рожали только благочестивые матери – хвалиться тем ни перед кем не станет.

Потом ещё немного подрастёт отрок – и своим проказам и озорству начнёт, порой также невольно, душою противовес искать.

…Ну а после совершеннолетия и до конца жизни будет муж с особой теплотой вспоминать ту пору проказ и порой жестокого озорства, когда волю не требовалось в узде держать и летала она, как жеребенок дикой степной кобылицы.

Да ведь и был в Украйне чудесный способ остаться на всю жизнь в той вольной поре! Копить опыт, умения, ремёсла, копить силу руки, наделённой уже не хворостиной против гусей, а пикой и саблей острой против врагов, наконец – даже седину в ус и чуб копить, а всё равно – остаться на всю жизнь бедовым подростком, главное богатство коего – ничем и никем, разве лишь приказом атамана, не сдерживаемая воля. Да и вот – молоко материной груди променять на горилку, коя тоже возвращает всякого человека при её питии, сравнимом с количеством материнского молока, в состояние не видящего кругом никаких препятствий и бед младенца… только теперь уж – младенца, наделённого от отцовских кровей буйною силою, способной разнести кругом любые препятствия, окажись таковым препятствием хоть и шинок, хоть и тын, хоть целый город. Чудесный способ прост и доступен был едва не каждому – иди на Сечь!

Иди на Сечь, где мать своим скорбным окликом уже не достанет, да и плетка отцовская – тож…

Иди на Сечь! Там-то яблоки из чужого сада чудесно обратятся в басурманские торговые галеры с добром турецким, а за их грабёж старшие не высекут, а только похвалят.

Да и какой отрок не грезил в Украйне о Сечи… и никогда уж не отмахивался от той мечты до самой смерти, коли на Сечи всё же не удалось погулять. Какой киевский бурсак не заглядывался в окна, желая упорхнуть птицей и долететь до самой Сечи, и заглядывался надолго, не страшась розог! Да, немало и удалых ляхов, шляхтичей даже гербовых, грезило в своих усадьбах и в замках о том же: «Ach, cudownie byłoby pohulać na Siczy!»[2] А иные, самые-то удалые, ляхи и достигали Сечи, не страшась руськой холопской силы, отбившейся от всякой власти и всякого окорота, и удалью своей достигали даже булавы кошевого, получая её в крепкую руку от сечевого товарищества! Вспомнить того же Самека Зборовского, ляха от ляхов, магната от магнатов, ставшего запорожским кошевым и развернувшимся в том высоком чине-звании!

Спроси любую мать в Украйне, рожала ли она своего сына на Сечь и Сечи ради. Перекрестится, верно, всякая мать: «Упаси, Христос и Пресвятая Богородица!»… И коли сын уходил на Сечь, как на смерть его провожала.

Да и к смерти сечевик в любом возрасте относился почти так же, как относится к ней отрок, не ведающий никакой истинной, божеской ценности жизни, как и ценности дорогого бриллианта знать не может… не ведает, на что, на какие истинные радости, а не один только разгул воли можно и стоит потратить жизнь. Он жил товариществом, что согревало и вываривало его душу, как кипящий котел – кусок мяса. Он жил живой природой, бескрайне клокочущей вокруг и не умирающей, даже если изводить в ней ежечасно в еду и просто в забаву тысячи тысяч живых существ. Он увлекался близостью гибели, он жил опасностью, готовой, наконец, освободить его душу от тела, кое казалось последним силком для воли. Одним отличался опытный сечевик – тем, что повидал смерть в самых разных ее плясках и лишился многих товарищей, а потому умел встать душой неподвижно прямо перед безднами-глазницами смерти, перед ее оскалом и тогда – последним вдохом равнодушно вобрать в себя ее холод.

Потому-то и без бабьей ласки сечевик обходился порой даже легче монастырского насельника, коего враг сугубо искушает похотью плоти и похотью очес… Отроку, еще не входящему в пору юности, нацеленной на плотскую любовь, девчонки-сверстницы любопытны, как особые зверушки, только напоминающие о чём-то будущем и жарком, что издали подобно лишь тихим зарницам. А если то жаркое и будущее вдруг и закипит враз ниже пупка, то, выкипев живо, и утихнет не на день… Любопытны отроку девчонки, да самое лучшее пока – в них колмыжку не слишком твёрдую кинуть, на бегу за косу дёрнуть, а самое милое дело – как-нибудь напугать до визгу и шумного утёку врассыпную… Только в наступившем для козака будущем, на войне и в походе, сносило волю сечевиков в бешеную одержимость плоти, и то давнее отроческое озорство всплывало уж зверством и неудержимым насилием над ляшками, валашками, татарками ли, уж кем попадётся, с полным и беспощадным уничтожением их жизни в обозлённых волей руках…

Вот и молодой козак Тарас Палийко, хоть и вышел давно из отроческого возраста, да, попав на Сечь, продолжал мечтать о деве, о панне прекрасной, одним воображением, а не телом. И мечта его не матерела плотью и не злилась в руках. Увлекался он не персями воздушными, как подушки пуховые, не прочими любезными округлостями, не лоном тёмным и горячим, на грех рукоблудия искушающим, а придуманным ликом ангельским, ангельской же походкой, взмахами рук-крыльев лебяжьих, улыбкой, ослепляющей взор, и смехом, оглушающим сердце. Да откуда ж такую взять? Не с соседнего же хутора! Там таких нет как нет! Да и в самом Киеве таких идеалов Тарас не видал. Никуда не деться чересчур мечтательному козаку, каким вырос Тарас: выходила его зазноба-мечта ляшкой-шляхеткой такой невиданной красоты, какую и сам круль Речи Посполитой Сигизмунд в своей жизни ещё не видал, а если бы и увидел, то отдал бы за обладание ею всю свою Речь Посполитую или хотя бы половину её…

И не впервой виделось Тарасу, задремавшему в плавневом закутке, будто в тёплом родном жилище, как он вновь и вновь бросается вплавь вместе со своей верной Серкой в бескрайнее море, настигает турецкую галеру, отбивает у нехристей взятую в полон для султанских утех ту знатную и распрекрасную кралю, за сим топит без сожаления всю галеру со всем её добром-золотом, сажает панночку на Серку и живо плывёт к родным берегам, так и держа Серку в поводу. И вот выходит на берег, а ему навстречь – сам круль Сигизмунд-Жигимонт со всеми своими гетьманами, коронным и польным, и всей хоругвью крылатых гусар.

– Вот тебе, пан козак, половина Речи Посполитой со всей Украйной, Вишневетчиной и Острожетчиной, а за это отдавай мне прекрасную панну.

На те слова круля такими словами отвечает Тарас, какие ни на какой бумаге никаким пером, ни гусиным, ни врановым, не напишешь и даже на дорожной пыли – постыдишься оскорбить землю.

А на такие слова Тараса выкатывает круль Сигизмунд всю свою коронную гармату-артиллерию и – бумх! бумх! дзонн! дзонн!

Открыл глаза Тарас – вместо дыма одни заросли. Тьфу, пропасть! Что за сон?!

Зовут литавры и барабаны на раду! Выскочил Тарас из зарослей, стремительной щукой переплыл через рукав реки, птицей-стрижом перелетел через валы, тыны и плетни, стрелой, пущенной из крепкого лука, пронёсся меж куренями да над чубами спешивших на майдан козаков – и вот, самым первым поспел на майдан, а потому и оказался впереди всех ватаг и куреней, кои теперь ему в спину жарким человечьим мясом задышали.

Посмотрел Тарас вверх, на вершину Дома Рады, и удивился – то не дом, а истинно целый замок с бельведером, маячащим в небесах. И вдруг выходит в тот поднебесный бельведер не кошевой, не гетман, а… Боже милостивый! Она сама! Прекрасная панна! Да прямо в подвенечном платье! Волос злат, око бирюзово. Оцепенел козак… Что за притча!

Опускает панна взор и смотрит с верхотуры прямо на Тараса.

– Добро, Тарасю, – говорит она звонким голосом, – первым ты ко мне поспел… да так поспешал, что скорее своих шальвар достиг! Где же твои шальвары? Гей, панове козаки! – крикнула тут панна зычным гласом кошевого. – Не видали там, где его шальвары вдогон поспешают?

Глянул Тарас не вверх, а вниз – а там пропасть и погибель! И правда, нет на нем его шаровар небесной синевы! И не только шаровар, но и сапог алых с серебряными подковками, и пояса тоже нет.

Тут как грохнет позади него смехом весь великий козачий кош! Бам-м!

Подскочил Тарас на ноги – обожгло ему всё лицо ветками едва пролазного кустарника. Уже вскочив, продрал глаза, провёл рукой по засаднившим щекам, увидал кровь на пальцах. Вот теперь уж точно явь, а не сон дурной – во сне настоящей крови с лица не возьмёшь!

Бумх, бумх! Дзонн-дзонн! ухали и звенели барабаны и литавры в отдалении, на сечевом майдане.

«Вот бес! Весь покалипсис проспал!» – воскликнул про себя Тарас, раздвигая сплетения веток.

А взрыв козачьего смеха во сне, догадался он, – то наяву был гулкий, на весь Великий Луг, клик пушки, созывавший на майдан и тех, коих только пушкой и добудишься.

Да уж оправдание себе есть: три дня и три ночи, глаз не сомкнув, по приказу куренного атамана искал-выслеживал белого лиса – прямо-таки всего от кончика носа до кончика хвоста белого, – коего атаман приметил в плавнях то ли наяву, то ли во сне, то ли во хмелю, но сам не догнал. Одна радость – ведь понадеялся атаман только на его, Тараса, сноровку.

Выскочил Тарас из кустов, кликнул Серку. Явилась его маленькая резвая лошадка, как из-под земли. Тотчас же оба кинулись в реку наперегонки – в сторону далекого хора литавр и барабанов.

Устремился Тарас не стрижом, как во сне, а помедленней немного, потому можно успеть кое-что рассказать о егожизни.

Тарас был последышем в семье знаменитого на весь Великий Луг могильного козака Гната Палийки, то есть козака сторожевого, который на древних курганах-могилах зорко блюдёт земные просторы и движение крымской татарвы за самими окоёмами прозревает. Палийкой стал весь козацкий род с того дня, когда один из предков, заметив вдали татарскую орду да под рукой просмоленных бочек не имея, запалил на своём хуторе сарай, чтобы Сечь предупредить… да и весь хутор его в тот сигнал да в небеса тогда и ушёл полымем, треском и дымовым столпом. Роста Гнат был невеликого, вот как и сынок его, Тарас, потому и стал Палийкой, а не грозным Палием…

Гнат же ныне имел свой большой хутор, немало родовы и был записан козаком уж реестровым, не вольным, ибо искони любил порядок, а не разгул. Потому и женился – и после женитьбы уже не так часто стал бывать на высоком кургане-могиле, поделив смены со своим двоюродным братом. Однако ж низовые уважали его – не раз он татарские набеги вовремя предупреждал, умея не сомкнуть глаз неделями, да и чуткостью, зоркостью ока мало кто мог сравниться с ним.

А чьё уважение для козака-могильника ценнее всего? В первую голову – сечевиков. А Гната сам славный кошевой Петро Конашевич Сагадачный знал и мёд его отведывал. Сечевики не раз сманивали Гната – особенно, когда ещё не женат был – вовсе уйти к ним: «Тебе ж, Гнат, до своего хутора дольше, чем до Сичи, скакать да переплывать». И то была истинная правда!

А потом – женатого – уже шутя, но со смыслом: «Ты ж наш давно. Как степной жеребец, а всё в ясли глазом косишь… Ты ж, Гнат, считай, только с Рождества да до Пасхи при ж…е жёнки греешься… Тебя ж «козаком-зимовником» уж никак не оскорбишь… весь в нашу стать – и глазом, и махом, и живой коркой с макушки до пят». И то была правда!

«Так всю жизнь фитилем прокадишь, а главной гарматой не вдаришь! – смеялись низовые и тыкали Гната в уд, но издали: – А этим-то самопалом всяк стрелять может, славы той пальбою не обрести». А вот в этих насмешках Гнат всей правды не видел.

Потому как любил свой хутор. Любил женку свою, красавицу, что уже принесла крепких сыновей-погодок, а потом, спустя, правда, пять годков, и третьего – Тараса. И – табун свой. И – ульи свои.

И не признавался Гнат сечевикам, что люб ему свой порядок, а не их удаль-гультяйство. Любо то, что он и свой хутор родной, и вроде как всю Сечь к хутору в придачу стережет на кургане по праву и долгу наследства. Уж как ни глумились сечевики над тем, что Гнат – козак реестровый, то бишь записанный в присягу крулю посполитному, а он им смиренно прощал. По-хозяйски дорог был ему и договор с самим крулем Сигизмундом, бес его унеси. Хоть и знал Гнат, что не убережёт его, козака, никакой договор против дури старшины-шляхтича или какого ляха повыше старшины, однако ж ближайшие по округе шляхтичи-старшины знали-ценили его мёд, и даже коронный комиссар проездом его мёд запомнил, махнул алыми перьями на шапке и велел слать в его имение… Вот и думал Гнат, что такое «добро» от самого коронного комиссара посильнее реестровой хартии станется. А ещё думал Гнат, что и для всей Украйны, а заодно и – для круля, уж чёрт с ним, какой есть, он, Гнат Палийко, здесь, на высоком кургане, полезнее, нежели в тесном реестровом призыве, а потому оставят его, козака Гната Палийку, навсегда «фитилём» на верхотуре и при сторожевой гармате.

Уважение свое к козаку-могильнику утверждали сечевики не только словом и добрым слухом за глаза, но и вещественно, а именно: дымил Гнат вволю таким тютюном, какой и сам кошевой лишь по праздникам в свой нос смакует. Был то не махорный самосад-«самсун», сеянный в низовых пределах, а истинно турецкий смолистый «йениче» или «драма», коими турки, как самыми дорогими перцами, торгуют до самых шпанских земель. Привозили сечевики Гнату тютюн, взятый с бою – с караванов и торговых галер: «Остри взор, Гнат, крепче!»

«Чем ночь крепче, тем у меня глаз крепче и вострее!», – не хвалясь, отвечал Гнат…

И вот однажды Гнат вернулся домой со своего кургана-могилы точно на другой день после того, как жена ему третьего сына принесла.

– Гнатю, радуйся! Али ты сыну не рад? – Так виновница радости вопрошала мужа, когда тот домчался до хаты. – Что глядишь на сына, как на неведому зверуху? Что с бровями-то у тебя? Или в них по два пуда весу стало, поднять не можешь?

Жена измождённо шутила невесомым после родов дыханием. Не могла верить, что супруг не рад третьему сыну, что вышел из её утробы куда легче и проворней первых двух, не томил мать тяжкими потугами.

– Рад, рад я… – заведённо отвечал Гнат, тщась приподнять повыше свои отяжелевшие думами брови. – Как не рад! И больше рад, что ты теперь жива. А брови – так с дюжину дней не спалось, вот и затяжелело чуток, – соврал Гнат, ведь в минувшую неделю не пропустил он ни одного из положенных степному сторожу послеполуденных часов сна.

– Ты глянь, сын у тебя прямо светится небывало, – первый раз за минувшие с родов часы повела пустою, без младенца, рукою жена Гната. – Недаром на рассвете к свету божиему потянулся.

Действительно, младенец был необычайно светел кожей и будто освещал собою всю хату. И не орал нимало. Про то мать его особо сказала:

– Он у тебя и не закричал, а сразу смеяться на божьем свете начал.

И продолжала, чая разогнать тревожившие её тени на лице мужа:

– Сразу ручками замахал и, дай волю, чуть на ножки свои малые не встал. Уж испугалась, не побежит ли зараз из хаты, как перепел из яйца. Веселый будет, шустрый. Имя-то, пока спешил, думал для дитяти?

– А Тарасом назовём, – само вдруг вырвалось из души Гната.

– Отчего ж Тарасом? – вопросила жена.

– А то древнее имя, как слышано, и означает «бурливый» да «неугомонный», – наскоро объяснил Гнат.

– Так тому и быть, Гнацю, по-твоему, – легко да глубоко вздохнула жена. – Попу сам втолкуешь как надо.

А святой день, когда крестили младенца, как раз и выпал на мученика Тарасия.

А на другое после Святого Крещения утро Гнат подсупонился, будто в поход с воинством выступать, а выступил дома перед женой и сыном Тарасом. И сказал он речь краткую – опять же, будто не пред супругой в хате, а на самой раде козацкой пред товариществом – голосом крепким, зычным:

– А вот так. А нынче, Оксано моя, повезу я своего сына Тараску на могилу да ночью покажу ему всё, что видно с нее по всей земле Божией, как и положено видеть то могильному козаку.

Открыла рот жена Гната, а только потом всмотрелась в мужа. И сказала:

– Да ты, Гнацю…

И замолкла, не сказав ни единого ссорного слова вроде «с глузду зъихав». А помолчав, только добавила едва слышно:

– Застудишь дитя…

– Не застужу. Овчину возьму, не голым, чай, положу. И соску возьму, ты отцеди только, – даже разговорился Гнат вослед своему решению, видя чудесное смирение супруги.

– Что ж ни Андрия, ни Ивана не брал во дни их младенства? – стала невольно вдумываться жена Гната, надеясь, что муж о чём-нибудь да проговорится. – А только одному Тарасу честь?

– А… – хотел было сказать Гнат: «А видение мне чудесное было», но осёкся, кабы и вовсе не задумалась жена. – А вот вижу, что он так шустр, что братьёв во всем живо перегонит. Вижу: дар у него всему нашему роду со мною вкупе на зависть. А чутьё и подсказало мне: нынче и нужно ему взор открыть, чтобы зрел его взор раньше и крепче, раз он бегать по земле рано начнёт.

Больше ничего не сказала и не захотела узнать жена Гната, видя, что, теперь чем больше мужа расспрашивать, тем больше он придуманного говорить станет, а тогда уж и вовсе ни сейчас, ни погодя правды от него не узнать… Но о чём-то смутно догадывалась, а потому первым делом подумала разумно, а не накурился ли её муж тютюна с донником у себя на могиле и не поблазнилось ли ему что.

Всякое бывало с табаками.

Приходилось иной раз Гнату сухие кровяные сгустки выковыривать из трофейного тютюна – бой есть бой, кровь на всё летит, горячей росой на всём оседает. Убедился Гнат и жену разом убедил: с басурманской кровью курить никак неможно. С тех пор убедился, как набил люльку без догляду, а потом ночами во сне страшно, с клёкотом, ругался по-турецки. Женку напугал до полусмерти, когда при ней в ночи заверещал. Очнувшись, она решила, что опоили её зельем и в полон к туркам уволокли – чуть об стену хаты не убилась, шарахнувшись с постели…

Свозил Гнат последыша на курган-могилу на всю ночь, а потом вернулся в смутном недоумении. Жена вздохнула с облегчением, вновь прозрев: ничего на сей раз не привиделось её мужу.

Однако с тех пор во взоре Гната на последыша так и таилась какая-то ночная загадка, о коей он так ничего своим не поведал.

И пока жив был Гнат, так он за своим последышем ходил, так наблюдал, как и самая беспокойная мать не стала бы.

Старшие сыны, замечая непрестанную опеку отца над последышем, а потом и шибкое того умение грамоте, справедливо возревновали и искали повод пихнуть, а то и поколотить малого. Только тот с самого малолетства рос таким юрким, что легче удравшего подсвинка было ухватить, чем его.

Рос последыш, да не особо вырос. Так и подтягивался потихоньку, оставаясь маленьким, хоть и удаленьким. Малый рост Тараса тоже стал для его братьев искушением дать мимоходом последышу тумака. А третий повод к травле старшими – удивительно светлая кожа и легкий свет волос. «Да лях, что ли, какой тебя нам ночью подкинул!» – как-то не сдержался самый старший, Андрий, и тотчас получил от отца такую оплеуху, что кувыркался до порога.

А еще стал Гнат замечать, что порой последыш его как-то цепенеет и в эти мгновения всё смотрит куда-то вдаль и улыбается. И тут его уж не дозовешься, пока не толкнёшь. «Только бы не падучая…» – как-то вздохнула мать, глядя на замершего посреди двора Тараса.

На вопросы же отца, что он такое увидел, отвечал сын так, что отец вздыхал и не верил: «Та он боривітер далеко дуже красиво летить»[3] или «дикі коні за Дніпром грають»[4]… А до Днепра-то – день скакать! Не верил Гнат.

Но однажды, когда шёл Тарасу седьмой год, нашёл его Гнат на берегу реки полулежачим в траве, травинку жующим и щурящимся куда-то на другую сторону.

– Чего разглядел-то, сынку? – спросил он его.

– Та он павучок красиво і вправно павутину на кущі плете[5], – отвечал своё сын.

Отец пригляделся.

– Да брешешь опять батьке! – осерчал. – Нет никакого куста тут.

И правда, не было кустов между сыном и рекой.

– Так то не здесь, а там вон, на том берегу, тенету плетёт, – указал травинкой Тарас.

Гнат вскинул взор и передёрнулся:

– Брешешь!

– Не брешу, батька, вот те крест! – И, правда, перекрестился малой сын.

– А коли проверю? Тогда высеку?

– А за что, батька? – ничуть не плаксиво удивился сын.

– Ну, гляди у меня! – предупредил Гнат, радуясь, что лодка рядом.

Толкнул он лодку. Сын вскочил подсобить, а заодно и прокатиться с отцом.

– Нет уж, сынку, ты тут сиди, как сидел, – велел Гнат, – пока не позову.

Переплыл он живо на другой берег и кричит оттуда:

– Ну и где твой ткач?

Сын, конечно, уж не сидел, а стоял в рост у воды.

– Да вон же, батьку, отойди малость! – криком указал Тарас.

Не нашел Гнат паука.

– Да не там, батьку! – крикнул Тарас. – Гляди на куст, какой поглубже… Руку подними… да не ту… Вот сунь туда… Мри! Порвёшь тенету!

Замер Гнат и пригляделся туда, куда уже собственная его рука, по указке сына, потянулась. Святые угодники! Точно – паутина! И работник на ней! Похолодел Гнат и подумал: «А может, не та? Наугадку взял!»

– Паук-то какой? – крикнул сыну.

– А малый с крестиком! – прокричал сын, видя из дальней дали то, что отец его едва видел в упор. – Да вот и мушка уж первая попала! Зелёная вся!

Вот то уж точно никак неможно было угадать!

Перехватило дыхание у Гната, а когда он перевел дух, то сказал сам себе шёпотом, уже страшась, что и шёпот слышит младший сын с другого берега реки:

– Вот оно! Сей мой отпрыск далеко меня превзойдёт. Таких могильных козаков от роду не бывало. – И как будто обратился к кому-то третьему, тут бывшему: – Благодарствую, пане полковнику!

– Батьку, а кто там с тобой, не вижу! – донёсся до него голос младшего сына.

…В семь лет Тарас пригляделся к буковкам старой Псалтири, коей гордился Гнат как семейной реликвией, и по воскресеньям читал её вслух торжественно, даже тогда, когда один оставался.

– Батьку, покажи, как читать, – попросил Тарас, как-то постояв рядом. – Ай, красиво!

Гнат показал все буквы наперечёт. Сын его младший потыкал пальцем в древние страницы – и как начнёт читать, не спотыкаясь, будто учёный уж пономарь! Перекрестился Гнат со словами:

– Слава тебе, Господи! – И снова какого-то таинственного полковника помянул: – И тебе, ваша полковничья милость, за новый дар сынку моему. Уж не знаю, чем и как отплачу.

А потом и писать Тарас сам научился, запомнив виды и звучание букв. Выходил во двор и чертил прутиком буквы и слова.

Отдал Гнат своего последыша в бурсу с мечтою небывалой. Подумал Гнат: два славных и крепких сына есть у него, такие и землю подымут, и Сечь при случае прославят – старшему в могильные козаки по наследству, среднему – как видно будет, а младшему… да отчего же и Богу не послужить? А может, и епископом стать с такими-то талантами! Всему роду молитвою дорожку в Царство Небесное проторить.

В бурсе тоже и учителя, и начальствующие приметили белобрысого отрока, способностям его поудивлялись – он и языки древние так живо освоил, что хоть сразу для митрополии готовь с дальней вакансией для высокого сана. Однако ж стали удивляться странной того внезапной рассеянности. Поставь Тараса на часы или же на шестопсалмие перед утреней – четко и бойко начнёт, да вдруг на середине может иной раз туго замереть и онеметь… и глядит тогда уж не в служебник, а куда-то… пока не толкнут, ибо дозваться было невмочь.

– Куда ж ты вперился опять? – спросит у него служащий в черед священник.

– Так над дзвіницею голуби, як ангели небесні, пурхали – так красиво![6] – отвечал Тарас, хлопая своими светлыми, как ковылинки, ресницами.

– Какая звонница! Какие голуби! – только всплеснет руками иерей, даже сомлев дать подзатыльник, уже созревший в крепкой его ладони на любой ответ нерадивого отрока. – Откуда ж ты их видал?!

Ставили алтарником – та же беда! Вдруг замрёт – и глядит на престол. «Опять ангелов прикармливает», – ворчит диакон… Или вот со свечою пред Царскими вратами – то же дело: стоит и забудет уйти, будто ему и вправду кто из пророков или праотцев прямо с иконостаса что-то нашёптывает…

Пытались отчитывать, да бросили – ясно было, что чиста душа отрока, светла, как его очи под светлыми, как ковылинки, ресницами, и бесы к нему подступиться не могут. Озорничать Тарас по-бурсацки не любил, базары не обчищал, хотя уж он-то, при его проворстве, коли не замрёт, мог и петелей таскать невозбранно, не страшась, что догонят. Зато читать любил и на колокольню бегать. С товарищами всем, что было, что привозилось из дому, делился без оглядки, подсказывал на уроках так ловко, что слышно было всем, кроме учителей. Бурсаки его не то чтобы не любили, но слегка сторонились, зная, что пакостей с ними не разделит, притом не насмехались над его причудой и дали затейливое прозвище – «шустроблаженнейший».

Начальник бурсы дал вердикт: попом такому не быть и – даже диаконом, такой любой приход с ума сведёт, а благочинному головная боль будет, а то и архиерею; но не трогать, пусть доучится, ибо перспектива видится стать ему из одной трети блаженного – блаженным на все три… и уж не дай бог, если в житии напишут, что бурса притесняла, тогда он, начальник, выйдет на поверку Пилатом Понтийстим.

Отучился Тарас, вернулся домой – и стал целыми днями пропадать в степи и в балках, будто из них, а не из бурсы все эти годы не вылезал.

Однажды три дня тягался с боривитер-пустельгою, самой зоркой и терпеливой степной птицей, способной часами не сходить с пустого своего воздушного места-«насеста», высматривая добычу. Пустельга замрёт – и Тарас под ним неподалёку в «замри» играет. Дар позволял ему увидеть мышь или суслика ни мигом позже небесного охотника, а то и раньше – и всякий раз успевал Тарас накрыть шустрого грызуна раньше птицы. Так и довёл пустельгу до голодного изнеможения. А потом сам поймал суслика, слегка придушил его для вялости, привязал к власяной нити и учинил засаду, укрывшись глухой травою. И замер как умел. Так и попал оголодавший боривитер Тарасу в руки. И что же! Тарас накормил его с руки – и отпустил. И с того часа боривитер стал Тарасу верным другом и спутником. Где Тарас – там ищи в небе пустельгу.

Гнат Палийко и сам кончил жизнь тем, что обгорел насмерть во время страшного в сухую бурю степного пожара – внезапно настиг его стремительный огненный вихрь, крутанул огнем и дальше полетел, оставив жестоко опаленное тело.

…Схоронили сыны-братья своего отца, погоревали в нужную козачью меру, не трогая голосившую мать, а потом просторно вздохнули и широко развели плечи. Добрые были братья, хозяйство им делить не нужно было, оба давно разошлись по своим пристрастиям.

Старший, Андрий, – тот знатным конником и пчельником в едином лице стал. И кони у него по степи роились диким табунам на зависть, и пчёлы роились такими тучами, что хоть против крымских татар сторожевым войском выставляй. Носился Андрий на своём рыжем Сухаре от пасеки до пасеки, приуроченным к особым местам в степи и в плавнях. Дедов-пасечников на ульи сажал опытных до колдовства. В медовой науке он превзошёл отца. Мёд Андриев стали называть «атаманским», а самого Андрия низовые прозвали уважительно «гетьманом-зимовником».

Средний, Иван, со старшим только по праздникам и обнимался. Он в такие знатные рыбари вышел, что его знали уж как «осетров есаула». Повело Ивана на рыбу с отрочества – с того случая, что уж в песни дидовы вошёл про то, «как малый отрок сома-атамана поборол». Было так. Вытащил покойный Гнат здорового сома, вдарил его веслом – и хитрый сом битым прикинулся, примёр якобы. И пока Гнат другим береговым делом занялся, сом возьми да кинься в свою родную стихию. Да не тут-то было! Младший о ту пору сын Гната, Иван, – ростом с сома, коли того на хвост поставить, – кинулся на ушлую рыбину, обхватил её руками и ногами да и мыркнул вместе с ней в Базавлук-то!

Отец, ахнув, кинулся на помощь – да куда там! Канул сын в глубокую сомовую муть. Понырял Гнат, поплескался, покричал благим матом, поругался, что старшего не взял на реку… потом перекрестился, уже стоя по пояс в воде: «Бог дал, Бог и взял».

Вдруг будто отрыгнул близкий затон – и глядь, на карачках выбирается в густые побережные заросли его сын, а одной рукой из последних сил тянет за собой корягу… Кинулся к нему отец, вытянул сына, а тот смерть как тяжёл, водой харкает, а корягу не отпускает… Поскользнулся, повалился на спину Гнат – и вот лежит на нём живой его сын, дышит с клёкотом, а рядом лежит и сом, ещё силясь хрупать карягу, на которой зацеплен, как на большом кукане.

– Да как же ты его, сынку? – спросил отец, когда отдышались наконец оба, а сом ослабел жабрами шевелить.

– Не знамо, батько, как, – просипел отрок, ещё не набравшись сил своему подвигу прибаску дать. – Дно щупал – оттолкнуться, когда невмочь станет, а коряжку нащупал – доброе копьё, подумал…

Теперь Иван в плавнях осетров пас и иных растил в силу и стать жеребцов, прежде чем на берег их пригласить.

И вот ныне собрались как-то братья на общую трапезу, что нечасто выдавалось, ибо женатые давно были оба и по делам своим не вместе ходили. Думали младшего дозваться, да поди найди его хоть бы и в ближайших степных просторах… И пришли братья за трапезой к общему верному разумению, что надо младшего полублаженного Тараса на Сечь сплавить: может, там какая польза найдётся его невиданной и ненужной в мирной жизни зоркости; может, старые и мудрые козаки, низовые характерства[7] знающие, как-нибудь избавят его от замираний, с родимчиком схожих, разве без судорог… А заодно не будет он более маячить перед хозяйственными братьями искусом не нужной им воли.

Мать уговорить да уломать взялся самый умный, старший Андрий:

– Мамо, сгинет Тараска в степи один. Хоть и шустрый. От одного татарина уйдёт, от другого… Так ведь білявий он у нас – самый дорогой ясырь на невольничьем рынке. На такого целый загон татары учинят не поленятся… А тогда страх один – такого білявого херувимчика тотчас оскопити – и в султанский дворец, в эвнухи. Тогда, мамо, уж ни слёз твоих, ни молитв не хватит отвести Тараску от мук невиданных. На Сечи Тараске самое место. Ещё удивит всех нас.

Мать поплакала и затихла.

Самого Тараса братьям уговаривать не пришлось:

– Добре, – только и кивнул он. – Кажуть, красиво на Січі.

Славные братья у Тараса, таких ещё поискать надо: собрали молодшему всё самое лучшее, дабы гордо, ярко и ладно понёс он на Сечь достоинство рода Палийко. Дабы издали видно было – богаты и крепки Палийки все, от старшего до последыша.

– Советов тебе давать не будем, – сказал напоследок Тарасу мудрый Андрий. – Степь не хуже нашего знаешь, а на Сечи мы с братом и не живали. Но один совет дам. Горилкой не упиваться не скажу, потому как то говорить тебе, что коню втолковывать сусликов не жевать. Но скажу: помалу все же пей, а то как бы не подумали ватажники, что засланный ты разведывать силу Сечи. От немцев ли каких или же от самого папы римского.

– Добре, – кротко кивнул Тарас.

Споткнулись только на жеребце. Андрий присмотрел из объезженных для брата ладного, крепкого, горячего да мягкоуздого жеребчика прямо глянцевой вороной масти – как в зерцало, ему в круп смотрись!

– Благодарствую, брате, только я к Серке своей присиделся, на ней останусь, – тихо сказал Тарас.

– Тьфу, пропасть! – мотнул чубом Андрий. – Да тебя ж не примут с такой кобылкой на Сечи… Скажут, «на сивой собаке приехал». Не позорь нас!

– Уж всё же лучше я на Серке, – отнюдь не канюча, повторил Тарас.

– Не позорь наш род, брате! – отозвался эхом Андрия с другой стороны Иван.

– Добре! – только и кивнул Тарас.

– Провожать тебя не поедем, а то ещё скажут ватажники, что малого за ручку тащили, от сусликов охраняли, – добавил мудрый Андрий. – Да ты все дороги лучше нашего видишь и знаешь.

Прощались по-братски и по-христиански коротко и крепко. Только мать ещё повисела на сыне тёплой и недолгой обузой, намочив слезами его новый жупан…

Уехал Тарас… А на закате вернулся вороной жеребчик как был, оседланный.

– Тьфу, пропасть! – только и махнул рукой Андрий.

– Может, с Тараской случилось что? – обеспокоился Иван, ещё не ушедший в свои плавни.

Иван, в отличие от мудрого, но не имевшего гибельного опыта старшего брата, знал, что такое кануть и смерти в глаза посмотреть.

Но мудрость старшего брата своё взяла:

– Кабы не улизнул Тараска от засады какой, так и конь бы с богатой уздечкой не вернулся бы. Да и что с Тараской может случиться? А случилось бы – так его боривитер вмиг бы здесь оказался и звал бы теперь на помощь. Всё небо давно бы тут над нами прокикал…

А и вправду, как в воду, смотрел мудрый Андрий, хотя сам в воду смотреть не любил. В ближнем предместье Сечи остановили Тараса два крепких, свежих и трезвых козака, привлечённые необычайным сочетанием в Тараске невзрачного росту с добрым козачьим сбором.

– Экий доблестный херувим на Сечь пожаловал! – заметил один, который повыше. – Откуда ветер принёс тебя?

– Палийко буду, – отвечал Тарас, зная себе место по роду, а не по хутору.

– Так ты молодшим братом Гетьману-Зимовнику да Осетров-Есаулу пришёлся, – скумекал второй, пониже, но взором поприщуристей. – То-то ладно собрали…

– Да что же ты на собаке-то приехал на Сечь, а не на добром коне? – снова с подковыркой завернул первый и подмигнул усом товарищу. – Разве уж у братьев доброго коня не нашлось для молодшего?

– Жаловаться неможно. Старшой, Андрий, доброго Воронца мне поседлал, да уж больно я к своей Серке присиделся, – доверчиво и кротко рассказал Тарас. – И она без меня никуда.

– Нет уж, – подмигнул и остроглазый товарищу, – возвращайся за Воронцом. На такой мелкой да сивой собаке на Сечь ходу нет, и пустить тебя не сможем. Сквозь нас не проедешь на Сечь.

Посмотрел Тарас кротко на обоих по-своему и тихо сказал:

– А сквозь проезжать не стану, я так перескочу, не побеспокою.

– Как перескочишь? – едва не хором изумились оба.

Поворотил Тарас свою Серку, кою «собакой» обидели, а она тоже, как и ее хозяин, обижаться ни на кого не умела, отъехал-то всего саженей на десяток, развернулся навстречь козакам, дал шенкелей – да как скакнёт на своей любимой Серке через обоих! Задним правым копытом Серка снесла с высокого шапку, побеспокоила всё ж… Да не только через двух козаков, как через простой плетень, Серка перескочила, а ещё и через воз, что за ним стоял!

– Ой и сайгак, а не собака! – в придых признал высокий, поднимая с земли шапку.

Вот тот мелкий подвиг стал Тарасу первым пропуском-фирманом на Сечь. Полёт-скок Серки многие видели и вблизи, и издали. Раскатился слух по Сечи скорее, нежели Тарас до куреней доехал. Первым делом поставили Тарасу два воза:

– Перескачешь?

– Можно, – отвечал Тарас и, отъехав подальше, перелетел через два воза.

Стали править третий воз.

– Через три не стану, – тихо предупредил Тарас.

– А ты попробуй, – подзуживали козаки. – За три-то память на век заслужишь.

– Неможно, – кротко, но твёрдо отвечал Тарас. – Задние ноги Серка поломает. Не стану.

– Добре, – сказал Богдан Секач, атаман куреня, к коему приходился Тарас Палийко по местности своего хуторского проживания.

Атаман уже стал приглядываться до білявого козачка, замечая, что не прост тот и ладный сбор братский на нём – не вся похвальба. «Хлопчина з начинкою… чи то порох в ньому, то чи ртуть»[8], – подумалось атаману.

После таких скачков к испытанию молодого новоначального сечевика он подошел с сугубым пристрастием, но Тарас вновь не осрамился.

О ту пору Базавлук чуток пошире был, нежели ныне, хотя до Днепра ему всегда было далеко. Подвели Тараса к реке.

– Скачет твоя Серка довольно, а плывёт не хуже тебя? – спросил атаман с подковыркой.

– Маленько слабее, – отвечал Тарас.

– Сколько раз Базавлук туда-сюда одолеешь? – спросил атаман.

– А сколько надо? – отнюдь без младого гонора спросил и Тарас атамана.

– А как там в бурсе говорили, – кстати вспомнил Секач и свой поход до бурсы, – Иордань – не Днепр, а сорок поклонов – не сорок розг…

– Добре, пане отамане, – коротко поклонился Тарас, – только дозволь сапоги скинуть – братний подарок поберечь.

Атаман бровь приподнял, а Тарас скинул сапоги – да и пошёл Базавлук короткими стёжками-нырками туда-сюда шить… А Серка – за ним!

На шестое возвращение вывел Тарас свою Серку, похлопал её по шее, попросил одного с виду доброго козака подержать её и вновь пошёл мерить Базавлук в ширину, да и в длину не отказался бы. А дело шло к закату, солнце уже расплавило травы на окоёме… На двадцатый, а может, и с гаком выход Тараса на свой берег, полдюжины любопытных молодых козаков, пришедших посмотреть забаву, уже сидели на земле, а сам атаман сделал вид, что зевает, и махнул рукой:

– Ну, довольно челночить. Видим, что и ночь тебя не остановит, и сомы уж одурели от твоего плеска. Будет!

Следующий бескорыстный подвиг Тараса, тоже на берегу Базавлука и в водах его заставил козаков ещё уважительнее покачать головами. Только там берег повыше был и обрывался над глубокими местами.

Было такое испытание для новоначальных. Старый козачина, седой чуб, усевшись с молодыми на краю берега, рассказывал им про давнюю Сечь нечто героическое и при этом сгоряча размахивал рукою и люлькою в ней. И тут вдруг, как бы простительно, по старости, на размахе ронял люльку прямо вниз. Понятное дело, на то была у него запасная ради учения люлька, коя, как правило, уж успела нахлебаться и раньше…

Такое представление было устроено при четырёх впервые приехавших на Сечь парнях, и Тарас был среди них. Те трое ещё и подняться не успели, как мелкий и шустрый Тараска уже мыркнул в реку. Да и Серка, о тот час неоседланная, – за ним! Те молодые тоже нырнули с берега… Потом же они первыми и стали выныривать, не найдя люльки и отфыркиваясь. А Тараса все нет и нет. И Серка его все кружит уже в стороне…

– Утоп никак? – даже удивился старый козак.

Тут и вынырнул Тарас – и вправду, в стороне, саженях в пятнадцати от места падения люльки, ближе к Серке – там же, где, как заметил старый козак, почему-то прямо над рекой, а не над степью, пустельга беспокойно кикал. Тарас вышел на берег, где было полого, – Серка, опять же, при нём, как приклеенная, – приблизился вплотную и поднял поближе к старым глазам козака необычайный свой улов:

– Ось, дідусь, твою люльку я відразу підібрав та бачу неподалік ще одна в мулі… а там ось неподалік і ладанка блиснула[9].

Первым делом старый козак выгреб, словно орлиными когтями, своими крепкими да заскорузлыми пальцами не свою, а другую люльку, набитую илом. И ладанку, которая сразу повисла и раскачиваться стала на его руке.

– Да то ж Пидсытка всё добро! – изумился старый козак. – Пидсыток в этих местах бурной ночью Базавлук одолевал, когда у него уж на лопатках татары сидели погонею. Он им сильно тогда досадил. Какого-то мурзу-охотника сам из пищали свалил заместо сайгака. Как рассказывал сам, кинулся он в воду с берега уже без подбитого стрелою коня – тут как рванёт влёт ветрище да и сорвал с него ладанку. А люльку-то, говорил, волною вышибло из-за голенища… Потом-то нанырялся, ища, да только на печаль нанырялся. Не обрёл своих потерь. Тридесять годов с тех пор минуло. Уж и голова-то Подсытка засохла в Царьграде. Достали его татары, хоть и долго ловили на Великом Лугу.

Тут славный дед словно вспомнил про Тараса, поднял глаза – да и присел даже.

– Как же ты увидал-то в воде? – подивился он. – Там одной мути – носа своего не видать!

– А сама в глаза бросилась, когда твою люльку подобрал первой, – тряхнул мокрыми плечами Тарас. – Гляжу – ещё одна есть, не пропадать же и ей. Может, тоже твоя, дедушка, – так подумал.

– То-то я люльки тут, как гречу, на дно сею, – усмешкою старый козак давил изумление. – А ладанка?

– Ладанка – та блескуча, – отвечал Тарас. – Её первой и приметил, но вначале твоя люлька заботы просила.

– Ох и глаз у тебя! – признал старый козак. – Ты, видать, и пули в залп на лету пересчитать можешь!

– Ещё не силился, – просто признался Тарас.

Остальные-то молодцы вначале туго завидовать Тарасу собрались, но тут только рты поразевали, а, отойдя, сразу прозвали меж собой Тараса «пулесчётом», ибо авансом поверили, что осилит тот и такой счёт.

– В разведчики білявому самая дорожка… А начать с того, что его и на всём скаку не приметить посреди Луга, – решил в тот день атаман.

И правда! Травы-то на Великом Лугу да по сторонам от него столь высоки были в ту славную пору, что порой и хоругвь в них текла верховая – одни шапки козацкие были видны движущимися тёмными кочками, и по стройной роще пик можно было только и признать, что хоругвь. А недоростку Тарасу на его такой же недоростке Серке легко было неприметной лисой сновать по простору.

Сказано – сделано! Взяли Тараса к себе базавлукские характерники-пластуны[10]. Их тоже удивил Тарас – поначалу одним манером, мало позже – другим.

Для начала взялись учить его выслеживать татарских разведчиков в степи. А его и учить не надо! Он всякого ряженого татарином и затаившегося козака с двух вёрст взором, как пулей в упор доставал, как бы тот ни таился. Сразу, ещё с места не сходя, и указывал: да вон он – на такой-то дистанции там-то сидит, так-то одет и люльку уж мусолит, дымить мечтая, да неможно ему в засаде…

– Диавольский глаз у белобрiсенького, – негромко доложил разведчик атаману Секачу. – Кабы пулями его глаз стрелял, Сечи некого бы опасаться.

– Отчего же сразу диавольский? – усмехнулся атаман, уже провидев незлобивую и кроткую душу Тараса. – Как раз ангельский – раз Сечи на пользу. Вот и пустельга – птица ясная, над тёмной силой стоять не станет, не вран. Заметил?

– Так обижаешь, атаман! – тряхнул чубом разведчик.

Стали учить более опасному делу – проходить мимо засад, уходить от погонь и загонов. И опять словно позорил Тарас козаков нечаянно. Трёх на него насылали, потом – и дюжину из самых ловких, а он все одно – хоть пешком, хоть верхом уходил от них и пропадал мёртво. Легче малька узким веслом подхватить в глубине реки и в лодку кинуть, нежели Тараску в степи поимать! Так и доложил разведчик атаману.

– Добре! – шире улыбнулся атаман.

Только и здесь вскоре начали замечать за Тарасом чудную привычку.

Стали Тараса самой суровой плавневой науке учить – думали, здесь-то ему будет чему набраться, здесь не хуторская да степная воля, в коей рос хлопчина. Учили затаиваться, нишкнуть на долгие часы, намазавшись дёгтем от кровососов. Тарас затаился… а потом и потеряли его. Приказ был молодым бесшумно перейти на новое место. Приказ отдавался особым птичьим криком. Все перешли, а Тараса – нет. Искали всей малой ватагой – найти не могут. Снова кто-то мысль подал, не утоп ли, не загрузнул ли где.

– Он не загрузнет, – постановил учитель-разведчик, однако ж – с недоуменным недовольством.

Уж плюнули – и кричать стали по имени. Не отзывается! Наконец обнаружили случайно: лежит Тарас на пузе у воды и, оцепенев, глядит в илистую тьму.

С шагу позвал его учитель сечевой – будто не слышит его Тарас. Не выдержал учитель – толкнул ногой. Только тогда и очнулся Тарас.

– Ты чего, с водяным, что ли, беседы развёл? – как бы ещё в шутку, полюбопытствовал учитель-разведчик. – Аль на русалку засмотрелся?

– А там жуки-плавунці так спритно за мальками полюють… і так боки у них виблискують, як броня гусарська[11], – ни слова не соврал Тарас: что видел, о том и сказал.

Первый раз в своей неописуемо опасной жизни разведчик прямо рот раскрыл от изумления и не знал, что сказать… В бурсе розги полагались, и тут Тарас стал их без всякой мысли о страхе ждать. Но Сечь – не бурса, розог на ней на учеников не держат.

Коротко говоря, Тарас своими чудными замираниями о красоте живого мира ещё пару раз учителей угостил прежде, чем развёл руками атаман.

– Надо было сразу знать, что чудной, – решил и рассудил он. – Таких талантов ни у кого не видано, а значит, сам Бог изъян назначил, ибо у всякого бабой рождённого изъян должен в чём-то быть после Адамова грехопадения. А то бы, и вправду, только с виду человек, а на деле – бес неведомый. Раз человек, то с такими-то родимчиками пропадёт не на первой, так на второй стычке… Сдаётся, что Бог прислал его на Сечь ради какого-то необходимого для Сечи дела… Знать бы, для какого, чтобы впустую такой талант не схоронить в землю, когда бiлявый запнётся за журавля в небе, а тут его ясырем-синицею на земле и прихватят.

В одном ясном задании Тарас ни разу осечки не дал. Посылали его по учебному артикулу с «важной вестью» – устной, потом и письменной – от одной учебной стоянки до другой. В разное время, днём и ночью, в солнце и в непогоду. Меняли места. И Тарас доставлял депешу, нигде не успевая в дороге оцепенеть, да вдвое живее против обычного вестового. Про засады и погони на пути и говорить нечего – только зря потели молодые козаки, пущенные ему вдогон.

– О, как оно! Значит, не разведчиком, а особым вестовым и быть бiлявому! – вздохнул не то с облечением, не то с печалью атаман.

А учитель-розвідник[12] вздохнул по-своему, видя, что песни-думы о баснословном розвіднике, его ученике, не выйдет, и ему, учителю такого героя, в той песне-думе почётного места уже не найдётся…

Глава вторая. На Сечи

Меж тем Тарас, спеша на майданный зов, уже преодолел напрямую, а за ним – и его Серка, первые фортификации Сечи и добрался до первых живых заграждений.

Состояли те заграждения из сечевиков, коих уже никакой пушкой не поднимешь, но и в гроб покуда не загонишь. В мирное время польза от них была первейшая такова: от их, лежавших поперек всякого пути пышных фигур, дух горилки подымался столь густ и ядрён, что всё комарьё и оводы-гедзи, летевшие с Базавлука, с плавней, на сытную козачью кровь, здесь же и гибли над вольно раскинувшимися козаками и на них самих, осыпая их невесомым пеплом. В часы же внезапных наскоков на Сечь – татарских или ляшских (а такое случалось, когда основные хоругви покидали Базавлук) – те же фигуры, не способные руками своими поднять самопалы и сабли, служили добрыми укрытиями для стрелков трезвых и безропотно принимали в себя десятки пуль.

Вот их-то, затаив дыхание, а в остальном без труда перескочил Тарас и нырнул в узкие улочки-проходы меж долгих, как сараи, куренных изб. Здесь ему пришлось шустро проскальзывать меж других фигур, коих пушка добудилась-таки и подняла, но двигались они грузно на звук литавр, даже не ведая, на чей зов идут – то ли кошевого, то ли уж ангелов Судного дня, поднявших свои трубы.

Коротко говоря, достиг Тарас майдана не как во сне – первым, а в яви – едва не последним из свежих-трезвых. Упёрся он взором в стену мощных голых спин, внизу омываемую морем шаровар. Встал он, конечно, позади своего куреня и принялся слушать.

Однако ж его приметили свои. Шелохнулся ветерком тихий общий наказ: бiлявчика вперед! И сильные до боли руки поочередно протащили Тараса сквозь грозную, где мягкую, а где и твёрдую, как вплотную стоящие дубы, кипучую терпким потом массу тел. Так Тарас оказался против своей воли впереди – теперь точь-в-точь как в том своём стыдобном сне.

Он в первый-то миг даже холодным потом облился и посмотрел на ноги – на своём месте ли шаровары, в доброй ли яви! Да и голос сверху звучал отнюдь не баснословной панны-шляхетки, а мужской. По говору – чужака из далёкой и не известной Тарасу местности.

Тарас запрокинул голову.

На галерее сечевой избы стоял крепкий красавец, русский чужеземец, не с Украйны, коего, впрочем, за один его знатный вид и молниевый взор уже можно было смело избирать в кошевые и булаву вручать. Голова большая. Усищи чёрные – длинные, хоть нагайки по сторонам вешай. Скулы, как мельничные жернова, шевелятся. Глас – зычный, бычий. В глазах – уголья. И сам велик ростом – стоит синим столпом в своём с отливом жупане, ало подпоясанным.

Наверху же, под сенью того чужестранного для Тараса козака, как бы едва виден был кошевой того года, наказной Тихон Сова, прозванный так за то, что имел причуду невольно моргать глазами поочередно, пучить их, а в минуту раздумья и вовсе держать один глаз как бы мертвецки спящим. Однако речь не о Сове, и не им речь говорилась.

– …А что, панове козаки, есть самое гиблое в дальнем походе, спрошу я ваше товарищество? – продолжал не вещать, а как бы по душам разговаривать с великим кошем и мнение его вызнавать тот пришлый и знатный козак. И сам же ответил: – Главная гибель – духом припасть. А что нужно, чтобы духом не припасть, спрошу я, панове товарищество?

– Да чтоб горилки запас не иссяк! – крикнул ему кто-то снизу, слева от Тараса да из глубины товарищества.

– На погибель тебе! – тотчас грозно отозвался из-под плеча гостя кошевой Сова и выпучил глаза, по-совиному ища возмутителя, и что же – нашёл! – Я тя высеку, Лукашка, не посмотрю, что есаул. За горилку в походе.

Чужой козак не двинулся в лице, а только одобрительно кивнул на приговор кошевого.

– А чтобы духом не припасть, панове, в великом походе, надо и цель иметь великую, – спокойно и дельно продолжил он. – Такую, чтобы огненным столпом впереди, на окоёме земли, день и ночь перед глазами, пред умом и сердцем стояла, как тот огненный столп, на который шел сам пророк Моисей со своим племенем, изойдя из Египта. Та цель прийти в землю, Богом дареную, сорок лет давала силы ему, пророку Моисею, вести свой народ, и до сих пор слава того похода известна. Великую цель надо иметь и видеть пред собою, тогда слава похода останется в веках. А какова цель, панове козаки, наша с вами, коли двинемся?

– Так москаля бить! – поспешил оправдать себя простой догадкой тот же есаул Лука Малой.

Кошевой же Сова глянул искоса вверх на высокого в разных смыслах гостя и, не увидев одобрения в его лице, отвернулся и закрыл один глаз.

Как бы спрохвала улыбнулся козак-гость.

– Эка невидаль – нынче москаля бить! – насмешливо проговорил он. – Когда сам царь Московский Димитрий Иванович, чудесно спасшийся от своих воров да и от ляхов тож, слава Тебе, Господи! – Тут козак сделал остановку речи и так размашисто, жарко перекрестился, будто сам только что был чудесно избавлен от смерти. – Сам царь Московский Димитрий Иванович пришёл на свою Москву бить своих москалей за то, что предали его, пришел бить своих бояр за то, что поставили из своего круга потешного царька Василия… Да ведь и не турка идем бить, бусурмана, не ляха папского нынче, а православных же… какой-никакой москаль, а крестится так же, как мы. Так чем себя прославить пойдём, ежели пойдём? Кто из вас скажет, панове товарищество?

Тишина воцарилась над кошем – такая тишина, какая бывает над широким полем в самый полдень.

Сова снова посмотрел искоса на гостя, а потом снова отвернулся и уже второй глаз прикрыл, как бы намекая: «Не я виноват в твоей неудаче, пришлец, хоть и славен ты видом. Сам запутал козаков. Сейчас свистанут тебя отсюда, а я с краю постою, чтоб не задело».

И правда, кто-то выкрикнул голосом потвёрже:

– Да не томи уж нас! А то плюнем на твою Москву и на москалей да разойдёмся!

– А ты уж нам заплатишь за скучный сбор да простой! – выгодно добавил ещё кто-то, особо умный.

Однако ж терпеливо, не моргнув глазом и не дрогнув длинным усом, выждал нужное время пришлый козак. Видно, и в бою он умел хладнокровно дождаться врага даже ближе, чем на выстрел.

– Так я зову вас не просто Москву и москалей воевать, – вполголоса и даже как бы с огорчением о недогадливости сечевиков вздохнул он… да тут же как гаркнет до самых краев Великого Луга: – Рим воевать идём! Идём на Рим!

Колыхнулось все товарищество, будто лес – от налетевшего грозового шквала. Сова вздрогнул и выпучил глаза вниз.

– Как на Рим? – послышались гулкие возгласы ватажников. – Ты ж на Москву звал! Рим-то в какой стороне, не обознался? На кой бис нам Рим? Туда не дойти – папа тьму соберёт!

И снова спокойно улыбнулся чужой козак. Видно было, что знает он, зачем не с той стороны фитиль поджигал.

Он поднял руку, но не властная его и сильная рука, способная разрубить врага до седла, угомонила сечевиков, а всё же та же неизменная, спокойная и куда более властная в своей веской невозмутимости улыбка.

Затих кош. Сова перевел выпученный взор на гостя.

– Коли тычете вы, панове козаки, в тот Рим, где папа сидит, то обознались вы, а не я, – стал снова искусно поучать низовых козаков пришлый козак в донской сряде, значит, уже не «козак», а «казак». – Тот Рим давно усох. Идти на него… как за осетрами – в болото. Кабы была в том Риме слава, было бы истинное богатство, то сам римский император Рудольф сидел бы там, а не в своём Пражском Граде. В том Риме пусть себе папа и сидит пауком на паутине с дохлыми мухами. Был и второй, куда более славный, наш православный Рим. Сиречь Царьград. Да только пока нас с вами на земле не было, захватил его бисов султан-басурман, а с ним тьма гогов и магогов бесерменских… Честны будем, панове, пред самими собою: сил отбить у султана Царьград нам пока не достаёт. Однако ж достанет! Придет время – достанет! Славой себя покроем всесветной и богатства обретём несметные. А для того нужно нам поначалу подсобить государю Димитрию Ивановичу – дай ему бог здоровья! (и пришлый казак вновь посёк воздух пред грудью крестным знамением) отбить под его истинную, Богом данную власть град Москву, ибо она уже век как верно «Третьим Римом» по праву зовётся. А заодно зовется и новым православным Царьградом, коим ещё недавно правил истинно великий царь Иван Васильевич, упокой Господи его душу! (И в третий раз истово перекрестился пришлый). Недаром на нее и ляшский король, и султан – оба зарятся. Пособим, побьём бояр москальских и купчин, предавших государя, Иван Васильича сына и законного наследника, да и продавшихся ляхам. А у бояр и московских купцов тех богатств – так и у султана глаза ослепли б зреть. Едва не каждый из вас почести и дары обретёт, разве только полковникам положенные…

Пока пришлый говорил, тихо пошевелил губами Сова, даже Тарас в первом ряду не услышал его слова: «Эк высоко башку задирает, кабы шапка не слетела!»

– Ляхам, кои тот Третий Рим, уже прибрать к рукам задумали, крепкий козацкий кулак покажем, – продолжал пришлый. – А потом и сам Ерусалим пойдёт отбивать у поганых. Ибо то царь Димитрий Иванович и замыслил свершить с вашей, панове козаки, грозной православной подмогой.

– А коли бояре да купцы поганые успеют разбежаться со всеми своими скарбницами прежде, чем мы до твоего Рима москальского дойдём, кто ж тогда нам довольство окажет? Кто ж издержки пути покроет? – Вот какой умный послышался вопрос из товарищества, морем-океаном стоявшем под стенами Дома Рады.

Поверить было трудно, а только тот умный вопрос, который скорее жидовину, нежели козаку первым на ум прискачет, задал тот же Лука Малой. И то особо отметил про себя кошевой: «А ведь в Лукашке бесов легион, и среди них неглупые водятся!»

– А вот вам… – И словно факир, раскатил пришлый длинную хартию, кою держал трубкою в левой руке: – За подмогу вам, панове, такие права и привилегии на Москве, такие кормы-жалованья, какие и не снились вам в Украйне!

– Добре! Слава царю православному! – поднялись к небу крики.

Продолжил поднимать козачий дух пришлый:

– Кабы увидел их ляшский король Жигимонт, так позеленел бы и сдох от злости! Так что ж? Разве не славная на все века цель – поход на Рим? Аттила ходил – и прославился на века!

И снова повернул на вопросы-искушения:

– Разве слабее будем Аттилы, Бича в ту пору Божьего? Да и кому отдадим Москву, третий, православный Рим? Ведь, панове, Москву нынче или Богом данный православный царь Димитрий Иванович себе по закону вернёт, или лях Жигимонт прикарманит. И уж тогда обложат нашу Украйну ляхи с трёх сторон света, а на четвёртой – хан с султаном! Аки дракон огнедышащий челюстями нас сожмет, никуда потом не деться. Так что ж, попустим ли ляхам-католикам забрать Москву и всё царство её православное?

– Не попустим! Неможно! К чёртовой матери Сигизмунда! – раздались крики. – Берём Москву!

– Идём же взять и уберечь Рим православный! – даже не крикнул, а почти шепнул пришлый козак.

Тут уж и вовсе полыхнуло товарищество «едиными усты, единым сердцем», как может полыхнуть сухая степь от удара молнии:

– На Рим! На Москву!

Будто весь мир разом воодушевились завоевать козаки.

Спокойно и величественно обозревал пришлый казак быстро созревший урожай своего воззвания.

Сова уже не пучил глаза, а моргал ими быстро, как бы семеня веками, – и тотчас их оба вновь закрыл, когда прорвалось из коша:

– Веди! Будь кошевым! Бери булаву!

Не колдовской ли силой обладал пришлый, если на один его властный жест – повёл он рукой, как коня по хребту погладил, – тотчас вновь затих кош?

– Кошевой есть у вас добрый, панове товарищество! – сказал он. – С умом кошевой Тихон Лукьянов-Сова.

Сам Сова не шевельнулся даже, зная, что себя в эту минуту выставлять нельзя, за палицу – не цепляться. А то от своих же козачков тою же палицей кошевого можно вмиг на самый чуб печать гробовую получить, как с иными властолюбцами, кошевыми на день-час, не раз в былые года случалось.

– Его святое дело – лад на Сечи хранить, покуда славный гетман Пётр Сагайдачный бусурманам кишки обмолачивает вместе с Михайло-атаманом. Верно?

– Верно! Добро баешь! С умом Сова!

Сова только поклонился низу, а слов благодарности не рёк, почитая то бесплодным в общем гаме.

– А кто со мной, как за простым атаманом, пойдёт, того сам православный царь Димитрий Иванович к сердцу прижмёт, – пообещал пришлый казак и добавил, не страшась: – За то и поручусь, как истинно жалованный царский боярин!

– Веди! Веди на Москву, болярин! – вновь полыхнуло козачье войско.

И вдруг колыхнулось оно волнами, как вода от столкнутой в неё лодки. И сверху стало видно, как сквозь задние ряды вперед стало двигаться-напирать что-то большое, округлое, весу немалого. Козаки раздвигались и смыкались за ним. То была бочка.

– Покропи! Покропи! – стали выкрикивать сначала те, кого та бочка раздвигала, а потом уж и вовсе поднялся хор единый: – Покропи! Покропи!

Тут с особой ухмылкой – мол, сам накликал, да не слабо ли будет? – глянул сбоку Сова на пришлого. А казак в донской сряде ощутил быстрый взгляд кошевого – и только правую руку свою в бок упёр, так что локоть его упёрся в кошевого. Тот взял да подвинулся. Тихий был кошевой Тихон Сова, как его только и выбрали? Как-как?! Да по весомому слову гетмана Сагайдачного, оставившего Сову присмотреть на Сечью.

Меж тем бочка подступила к дому. Была она на три четверти полна дёгтем.

– Покропи! – кричали козаки. – Спускайся!

– А чего мне спускаться? Я отсюда живее сойду, ждать себя не заставлю! – грозно и уверенно ответил пришлый. – Да и плеску больше станет – все и окропитесь, как первые, так и последние зараз без очереди обид!

Взор его стал наливаться жаром – дёгтю бы от такого взора закипеть:

– Да только маловата бочка-то мне. Как бы не треснула. Поднимите повыше сюда её.

Вот уже и стал атаманом для низовых пришлый донец. Десятки сильных рук подхватили тяжеленную бочку и подняли на полвысоты до галереи.

– Ну, теперь держите крепко, тяжёл я! – умело искушал сечевиков пришлый.

– Не бойсь! Прыгай! Кропи! – был ему единодушный ответ.

– Окажи милость, пане кошевой, – тихо, дружелюбным тоном попросил пришлый Сову. – Подержи, благодарен тебе буду.

Сова подставил руки. Пришлый живо скинул с себя на руки кошевого свой тот богатый, синий с отливом жупан, отороченный красной парчою, за сим – густую шапку, сверху хартию положил. Тотчас легко перемахнул он через балясины, встал пятками на край, носками – на воздуси, отпустил десную руку, вольно, всем на вид, перекрестился ею – и спрыгнул прямиком и точно в тёмное жерло бочки.

Ухнуло – будто мортира вхолостую. Тяжел был пришлый, да и козаки не слабы: не дали бочке до земли опуститься от падения тяжести. Крупен телом был пришлый – разом, как и задумал он, дёготь снопом из бочки взлетел! Да так высоко и широко, что сам кошевой Сова едва успел вглубь отступить – не желал он кропиться, как и не собирался на Москву идти, да и пачкаться не любил.

И правда, разом окропило дёгтем едва не всё войско. Те, какие слишком в стороне оказались, руки подставляли. А уж потом всем, кому с воздуха дегтярного кропления не досталось, досталось с чёрной руки пришлого – он сам прошёлся по рядам и помазал чистые лбы под громкие славословия.

Тарас, хоть и близко, стоял, а ему тоже, на удивление, не досталось. Он видел, как падают на него с неба тяжёлые чёрные капли дёгтя, но никакой красоты в том не зрел, не то что в алмазных каплях святой воды, разлетающихся от руки батюшки со священного кропила в ясный день при водосвятии. И о чудо: ни одна из многих чёрных капель, приходившихся на его место, так и не упала на Тараса – все те капли успевали подхватить широкие ладони жадных до дегтярного посвящения козаков. Бытовало суеверие: от такого дёгтя крепче потом рукоятка сабли к ладони и пальцам липнет, вражеская сабля – по плоти только и скользнет.

Пришлый донец даже удивился чистоте Тараса, когда подошёл к нему:

– А ты как же увернулся, белявчик?

– Так не попало, застили мне, твоя милость, – просто ответил Тарас.

Пришлый усмехнулся со странной пристальностью во взоре:

– Что же вы, здоровые детины, малого, да удалого козака обидели, мощью своей погребли? – вопросил он кош, однако никуда не поворачиваясь, а так же пристально глядя сверху вниз на Тараса. – На же вдосталь, белявый козачок! Радуйся!

И он провёл своей чёрной рукою прямо по лицу Тараса, в один миг обратив его ликом в ефиопа. Что тут же приметили козаки и принялись хохоча со всех сторон домазывать Тараса в мурина с головы до ног.

Через два часа пришлый донской казак после доброй, нечаянной бани и смены сряды не на чистую, а на самую новую сидел в верхней светлице сечевой избы. Он возвышался, повернувшись к трапезному столу боком, расставив в стороны свои мощные длинные ноги, положив на столешницу левый локоть, правой же держа и не ставя на стол большую серебряную чарку с мёдом. Он думал.

Он был весь снаружи чист, как ещё в жизни не бывал, и от чистоты густо красен, как новорождённый, только нет-нет да и подносил к ноздрям левую кисть тылом, принюхивался и снова морщился. Но морщился он не только от дегтярного духа, въевшегося в кожу даже доброй бане в посрамленье. Морщился он и от своих же мыслей-дум, налившихся тягучим дёгтем. Те думы изливались из его разума в сердце, наполняя душу тёмным вязким весом. Чуб его опускался всё ниже, хотя бы в самое время чубу вскидываться от радости – сечевики уже повсюду гремели уздечками по зову его и привезённой им царской хартии.

Другой рукой он поднимал с бедра чарку, но чаще подносил её не к устам, а к горячему своему лбу.

Кошевой Тихон Сова сидел обонпол стола, повернувшись в другую сторону и тем как бы показывая, что не мешает пришлому думу думать, а сидит сам по себе на правах терпеливого хозяина. Свою чарку Сова держал на столе и поглядывал на неё одним глазом, при том осторожно приподнимая взор на пришлого.

Сова пока молчал, но думал не о своём чём-либо, а о пришлом казаке. Думал он так:

«И куда тебя бесы гонят, битюга длинногачего! До смертинки – две пердинки, а ты и вторую свою не успеешь услыхать-обонять, как тебе её колом заткнут! (Мудр был в летах Тихон Сова, прозорлив – недаром его оставил на Сечи не для боя, а для присмотра сам Пётр Конашевич-Сагайдачный!)

Гулял бы вволю у себя на Дону – так продолжал думу Сова. При твоих-то жеребых статях стал бы первым на Дону атаманом, всему товариществу на гордость, диво и память добрую! А так кто ты есть, хоть и виден издали да слышно тебя, как хуторского петуха, за семь вёрст? «Боярин»? Какой ты, к бесам, боярин! В чужую породу полез. Видал я бояр да высокогербовых ляхов. Вот кто породой пышит, как солнце – жаром! Да и какой-такой царь-государь тебя боярством угостил да искусил? Тот москаль, что уж трижды из гроба выскочил? Что ж за цари такие у москалей пошли, волкодлаки, что ль, аль упыри? А как перебесится Русь, так что, думаешь, оставят ли тебя в своём ряду истинные по древней крови бояре на вонь и позор себе? Эх!»

Так примерно думал кошевой Тихон Сова и жалел, что запруды начавшемуся движению поставить не в силах: сам гетман Сагайдачный прислал ему письмо с велением – если оставшихся на Сечи козаков не ляхи, а донцы или царские бояре на свой кошт позовут Москву воевать, то прочие курени пустить, а самому остаться Сечь сторожить со своим куренём.

Имя пришлого казака было Иван Мартынович Заруцкий. Племени он был русского, роду тернопольского, по приписке – казак донской да перекати-станицы. Сам себя он называл «казаком вольным», а ныне ещё и «боярином московским».

И вправду подумать, какие бесы гнали его в самое пекло разгоревшейся на Руси смуты? Да, наверно, можно было бы определить породу тех бесов, кабы задать Заруцкому такой прямой вопрос: «А променял бы ты, лихой казаче, тридесять лет степенного атаманства хоть на один день полного царства? Вон как заговорщик, покойного государя Иоанна Васильевича конюший Ивашка Фёдоров, коего сам царь, про крамолу того узнав, одел в свои одежды, на свой трон с почётом усадил и царские почести ему, как простой государев слуга и холоп, воздал, а за сим тотчас и проткнул на троне длинным ножом насквозь, так что острие даже до орла царского достало». И немного сомненья в том, что вольный казак Заруцкий, тёзка пронзённого царского боярина-конюшего, ответил бы: «Коли не шутя бы поклонился мне сам царь при моей угрозе ему, а потом, осильнев ратями, навалился бы и хоть бы разорвал меня в клочья, то и на един час такой власти всю жизнь, не задумываясь, променял бы!» Вот он, каков тот бес! Изгоняется ли такой постом и молитвой? Про иные времена не скажем, а спросим, кто из одержимых в пору московской смуты окстился, кто без мук и крови очистился? Легионы бесов вырвались из преисподней и шныряли по Русской земле, брезгуя свиньями, а людьми – отнюдь нет!

«Что ж ты пригорюнился теперь? – думал и недоумевал про пришлого казака Тихон Сова. – Али войска тебе тут мало показалось?»

Как в воду смотрел Сова. Про то и мучили думы «казака-боярина» Заруцкого, что он сам про себя никак решить не мог – то ли мало ему запорожского войска, то ли слишком много.

Зная заведомо, что немало козаков с Конашевичем ушли на юг бесермен бить, Заруцкий рассчитывал привести к Москве – в подмогу тому, кому он присягнул как царю Димитрию Ивановичу, – самое великое тысячи три конницы козацкой. А собиралось уже втрое больше! И страшной в бою пехоты запорожской тоже тотчас могло двинуться не меньше, да покуда пехота была не в прок: долго ей идти до Москвы, а нужно теперь долететь ветром. А девять тысяч уже было жаль отдавать под начало хоть и самого царя! С девятью тысячами можно было подумать и о своих делах. С девятью тысячами можно было идти не сразу на Москву, а погулять степями и на такую свою силу пособрать, как на большой и тяжелый ком снега зимою, ещё столько же да полстолько же! А тогда уж и поразмышлять над судьбой сугубо!

Так бы и поступил рисковый казак, кабы не стоял у него перед глазами ещё дымивший кровью неудачи «шлях» судьбы Болотникова. Болото тоже войско собрал немалое, всякой сволочи к нему отовсюду прилипло, как мух к дерьму, и даже силу он показал, раз-другой откинув царские полки. Да ведь умостил своим войском весь «шлях», растерял войско, припавшее духом, и теперь сам в каргопольских узах гниёт, позорной смерти ожидая!

Тихон Сова не любил, когда чужой человек подле него долго молчит – такой всегда чем-нибудь да опасен. Дождался он, пока пришлый вновь поднесёт чарку не ко лбу, а ко рту… И заговорил с намёками, пока тот отпивал крупными глотками, ворочая вверх-вниз кадыком величиной с булыжник.

– Эх! А ведь и вправду ты, Иван Мартыныч, лихо козачков под свою руку закалил! И огоньком, и холодком! Ты бы тут, на Сечи, и булаву мог бы взять играючи, коли захотел бы.

Заруцкий поставил чарку на колено, повел усами.

– На что мне булава? – усмехнулся он и только после усмешки повернул серьёзную голову к Сове. – Я теперь боярин. Я теперь и скиптру держать могу, не обожгусь.

– Обижаешь, Иван Мартыныч, Сечь, – мирно заметил Сова, неохотно радуясь тому, что не ошибся в своих молчаливых насмешках и опасениях по поводу пришлого. – Иные коронные бояре и магнаты познатнее московских да и побогаче их за великую честь почитали стать кошевыми и в свою руку нашу булаву взять. И смелость к тому находили.

Заруцкий пригнул голову набок, остро прищурился:

– Какие-такие «коронные бояре»? Ляхи, что ль, Сигизмундовы?

– Да у коронных ляхов булава запорожского кошевого в чести не меньше княжеского пернача, – отвечал Сова. – Иные и подержали её в руке.

– Что несёшь-то, кошевой? – криво завозил усами Заруцкий. – Ведь у вас первым делом перекреститься православно надо, чтобы простым сечевиком признали, не то что гетманом. Что же ты брешешь?

– Оно, конечно, так и есть, – кивнул Сова, – для любого приходящего вновь козака… Но ежели кто из высокородных поклониться готов Сечи и послужить ей даже против круля, а к тому же отважен до безрассудства, тогда к храбрости и знатности на Сечи особый подход. Вот о Самеке, Самуиле Зборовском слыхал?

– Что-то свистит в левом ухе, – небрежно отвечал Заруцкий. – Может, и слыхал.

– Как до меня было, не скажу, а то, что сам, своими глазами видел, – и тотчас выпучил оба глаза Сова, так что неволей страшен стал, – тебе расскажу. А ты решишь, как на то смотреть, с какого боку.

То было тридесять лет назад, ещё на Токмаковской Сечи, в тот самый год, когда пришел на Сечь совсем молодой козак Тихон, Тишка тогда. Однажды поглядели козачьи сторожа за реку и глазам свои не поверили: подходит с той стороны невеликое ляшское войско. Подступает, ничуть не таясь, и разодето, как на королевский парад-смотр! А всего-то три сотни верховых – дробным залпом сечевой гарматы разом скосить в половину.

«Чего надо, ляхи?» – крикнули сторожа.

Выехал вперед самый пышный и дородный и кричит на руськом наречии: мол, ротмистр коронный Самуил Зборовский желает с кошевым говорить.

«Эк ты храбро, пане, выдумал-надумал! – отвечали козаки. – Переплавляйся сам, а мы кошевого пока спросим, не занят ли он, чтоб на тебя выйти-подивиться».

Коротко говоря, вскоре окружили на своём берегу козаки отряд ляхов, весь состоявший из гербовых отпрысков. Окружили плотно – одним весом, без боя, могли сдавить-подавить ляхов. Окружили и смотрят молча. Те, однако, молодцами, сидят в сёдлах спокойно, только пальцы на рукояти сабель положили.

Один куренной атаман не сдержался:

– Никак обезумели, ляхи! Сворой борзых Сечь брать! Положить вас всех – как с борща пропердеться!

– Да и у вас немало пропердеться не успеют! – с весёлым смехом, задорно отвечал сам ротмистр Зборовский. – А оставшиеся пожалеть успеют, что так и не узнали добрых известий.

– Каких таких?

Подъехал любопытствовать и кошевой. Козаки расступились.

– Ну, ясновельможный, выкладывай свои известия открыто, – сказал тогдашний кошевой. – У меня от ватаги тайного нет.

– Начну я с того, что нынче с вами я заодно, – рек ясновельможный. – Вы короля не любите издали, а мне он стал вблизи и вовсе постыл.

По рассказу ляха-магната, обидел его донельзя король Стефан Баторий. Началось же с того, что пред очами короля не оказал пану Самеку происхождения какой-то придворный вельможа-шляхтич. За это Зборовский и треснул его по-простому кулачищем так, что с того во все стороны его пуговки-брильянты разлетелись и перья все поломались. «Что за варвар-грубиян хуже невежи-козака! – вскричал круль. – Вон из моего дворца и из Речи Посполитой вон! У меня шляхта вежлива и любезна!»

«Ах так, твоё ж величество! – скрежетнул зубами Зборовский. – Как я «козак» по твоему слову, так в «козаки» и перекрещусь!»

Отряс придворный прах со стоп своих пан Зборовский, а, прежде чем Речь Посполитую покинуть, поездил по ней петлями да набрал себе лихую шляхетскую хоругвь из молодых дворян неробкого десятка, коих отцы наследством обидели в пользу старших, а к ним в придачу – дворянчиков обедневших и просто приключения искавших. Все они не побоялись явиться прямо на Сечь, зная, что могут их там порубить без расспросов, да зато и самим тогда напоследок душу отвести, отметиться навек отчаянным делом, а не пирушкой.

– А вот и добрые известия, – продолжил пан Зборовский. – Король собрался Московию воевать да и двинулся уж в неё с западной стороны. Значит, все ратные москали ему же навстречу потянутся. Для нас вся южная сторона Московии открыта уже. Вот и предлагаю я вам, милостивые панове, погулять на славу лёгким да выгодным походом. Мои-то юноши поиздержались: на пузах шёлк, а в пузах щёлк. А и сам бы я размялся да слух до короля пустил, чтоб уразумел он – зря прогнал храбрейшего шляхтича… да и он, я, то есть, в точности его веление козаком стать исполнил бы, ибо веления крулевские на ветер не бросаются. А чтобы и вы, храбрые панове низовые, знали, что не пятой ногой я к собаке суюсь на подмогу, так я взнос с собой прихватил – шесть пушек лучших немецких дарю и иного оружия да и денег столько, что в лишний поход идти не надо.

– Да где ж твои пушки-то, ясновельможный? – с сомнением вопросил кошевой.

– Так ясное дело, припрятал до поры, – как бы удивляясь простоте кошевого, сказал магнат Зборовский. – Кабы вы меня издали прямо с пушками увидели, так не расспросами, а своими же пушками зараз бы и встретили, разве нет? Да и пригодились бы ещё мне пушки, если бы вы не понятливы оказались и пришлось бы от вас ноги уносить…

– Ай, Сократ, а не лях! – раздался высокий голосок сечевого писца, слушавшего переговоры с казачьего тыла.

Рассмеялись козаки. Дело было сделано! Пустили на Сечь бедового ляшского вельможу. В первые же дни он перепил всех на свои деньги и на свои же всех упоил. Развеселил и раззадорил походом на москалей козаков так, что на пятый день гульбы, когда уж ни одного шинка целым и в дальней округе не осталось, дружно вручили ему козаки булаву, а опохмелившись, пожалеть о том не успели, как уже двинулись в поход. И не обманул лях-магнат – вовремя погуляли на севере козаки, много добра москальского прихватили, да и шляхтичи юные поправились своим старшим братьям на зависть.

– Да и другой отважный лях, Кшиштоф Косинский, тоже булавой за натуру свою лихую и за обиду на короля наделен был, – открывал Сова Заруцкому отнюдь не подноготную Сечи. – И закончили оба дни свои достойно, по-нашему, по-низовому. Косинский погиб, когда Черкассы штурмом брал. А Самек-то Зборовский и вовсе королю ультиматум предъявил, да попался и голову на плахе сложил, аки славный наш предводитель Наливайко. А полвека назад был у нас один атаман, он же ротмистр коронный. Наши-то его Богданом звали, а был он Бернаром, наичистейшим немцем, власами белее того белявчика, коего ты последним мазанул. Бернард Претвич – истинное имя ему. Вот храбрец был! Прославился как «степной лыцарь». Семьдесят битв против татар провел, во всех победил! Ему, немцу-то, булаву, как слышал, предлагали, да он отказался с низким поклоном. На то сослался, что уж подписался-присягнул наёмником крулю, в поточную оброну[13], и на Сечи задержаться не может – всё на пределах ему сидеть и татар бить прямо на границах.

Заруцкий слушал-слушал, да внезапно полыхнула в его глазах холодная зарница.

– Так что же, кошевой, ежели сюда какой-нибудь Исус Навин бравый явится… а Исус Навин-то, говорят, лихим воеводой слыл, тоже только и делал, что побеждал малыми силами и даже солнце на небесах волей останавливал… так что ж, и его булавой почтут твои низовые?

Сову не сбить с толку. Он закрыл один левый глаз и вновь отворил око.

– Жида-то вряд ли… – раздумчиво сказал он. – Но ежели придёт к нам из самой Палестины, от самого Ерусалима невиданный нами доселе богатырь кровей жидовских, так чтобы грудь, а не горб, колесом, да не в лапсердаке, а в доброй броне, да без пейсов, без шинкарских смешков, без визга-кипиша… так и не поручусь я тебе тогда, Иван Мартыныч, ни за какой исход…

Внезапно Заруцкий развернулся к столу всем своим большим телом, так что седалище под ним затрещало, а прищурился он на кошевого так густо, что у Совы всю душу насквозь защипало. А как грохнул пришлый чарку на стол печатью, так Сова тотчас уразумел, что тот принял наконец самое опасное решение и сподобил его на то древний жидовский воевода Исус Навин, сильный и солнце остановить.

– А нет ли у тебя, Тихон Иваныч, такого прыткого и верного делу вестового, коего шинок в пути не остановит? – вопросил Заруцкий.

– Как нет? Есть! – отвечал Сова. – Вот тот самый белявчик, коего ты последним и окропил.

– Сей-то шпендик?! – изумился Заруцкий. – Смеёшься надо мной, Сова!

– А ты, Иван Мартыныч, наружностью не обманывайся, ты послушай, что скажу, – с изрядной таинственностью отвечал Сова и стал рассказывать про чудесные способности Тараса.

Только про его замирания не заикнулся, ибо, будучи мудр, воспользовался мудростью древнего ерусалимского старца Гамалиила: мол, ежели Богу дело, замышленное пришлым, угодно, так всегда доберётся Тарас хоть в самое пекло, а ежели не угодно, так замрёт, а дальше – будь что будет.

– Тогда давай его сюда. Поглядим, что за чудо-вывертыш, на слух-то не слишком верится, – покивал с удивлением, но обнаружил сомнение Заруцкий.

Кликнули Тараса. Тот пришёл, поклонился и стал смотреть на Заруцкого. Пришлый нравился Тарасу статью, но более всего восхитили Тараса татарские сапоги донца (а тот надел праздничные, ведь ходовые, провонявшие дёгтем снаружи и внутри, пришлось скинуть) – с загнутыми носами, с красными да синими узорами и замысловатыми шовчиками.

– Ты, бают, шустрый, – сказал ему Заруцкий. – Вот я тебя сейчас буду нагайкой доставать, а ты виляй, уворачивайся.

– А то чем провинился-то, пане? – смиренно вопросил Тарас, видя, как Заруцкий вытягивает нагайку из своего сапога ханской выделки.

Заруцкий, ещё не разогнувшись, даже оцепенел на миг от такой простоты.

– Да то не наказание, а испытание дела ради, – объяснил без усмешки Сова. – Как уж бывало, знаешь.

Встал Заруцкий, развернулся – да и пошёл хлестать воздуси нагайкой… да Тараса только и видел. Тот в тыл его ускользал чудесно.

– Покажись, зараза! – взревел Заруцкий, уже потея.

– То можно, пане, – мирно отвечал Тарас, будто не его казак, а он сам испытывал грозного донского казака силу и терпение.

И стал мелькать мимо нагайки прямо перед Заруцким.

Грохоту прибавилось. Заруцкий, свирепея, уже не замечал, как раскидывает лавки. Половицы трещали.

Сова до боли щёк и скул сдерживал ухмылки.

– Ну, будя! – вдруг властно, истинно по-кошевому крикнул он. – Довольно! Избу разнесёшь, Иван Мартыныч! Хуже пушки!

Заруцкий как будто рад был тому, что его остановили. Дышал загнанным жеребцом, разве пену не пускал.

А Тарас даже ни разу не провёл рукавом по лбу.

– Теперь веришь? – уважительно к обоим вопросил Сова.

Заруцкий сел, как упал, доламывая скамью.

– Годен, – признал он, возвращая нагайку в сапожные «ножны».

Он ещё раз пристально вгляделся в Тараса, гордости и насмешки над собой, Заруцким, не высмотрел, довольно кивнул и рёк:

– Ну, выйди, шустрый молодчина, постой за дверью.

Вскоре снова позван был Тарас.

Теперь Заруцкий смотрел на него совсем по-иному: со всем расположением, на какое был способен. Тарас и от такого взгляда не возгордился.

– Раз тебя сам кошевой объявил шнырём исключительным, – сказал Заруцкий, – значит, я тебя объявляю не только боярским, но, бери выше, царским вестовым. Смекаешь?

– Таковым не бывал, пане, не знаю, – ответствовал Тарас.

– А тут и знать нечего, коли дорогу держать умеешь. Вот сие послание доставь живо самому государю Димитрию Ивановичу на Москву, в Тушино.

– Так я той дороги как раз и не знаю, пан боярин.

– О том не тебе волноваться. Покажут и направят прямиком. Да и защитят в дороге. Куда спрячешь?

И Заруцкий протянул Тарасу маленькое, свернутое в трубочку и уже скреплённое личной печатью послание.

– Так в сапог или же в пояс, он у меня длинен, – отвечал Тарас. – Да такую важность хорошо бы прямо в ладанку упрятать, да мала она у меня.

И он вытащил из-под рубахи свою нательную ладанку.

– Нательный кошель дам, береги аки зеницу ока, козак, – сугубо доверительно сказал Заруцкий. – А ещё навостри ухо.

И Заруцкий склонился со своей вышины вполовину, прямо к уху Тараса:

– А царице самой, Марине Юрьевне, передашь по памяти такие слова: «Малина в лесу давно поспела, пора прямо в рот сбирать». Запомнил? Повтори, не горланя, и мне в ухо.

Тарас повторил в широкое ухо донца и так же тихо прибавил:

– Да как же я ее опознаю, царицу-то? В лицо не видал.

Умилился Заруцкий и, разогнувшись, заговорил уже громко:

– Опознаешь, она тебе очи слепить будет… А не опознаешь, спросишь у Рахмета. Да не такой же ты дурак на вид.

– Да разве меня она подпустит к своему уху, царица-то? – вопросил Тарас без робости.

– Вот то уже дельный вопрос, хвалю, – кивнул Заруцкий. – В первую голову послание дело сделает: государь тебя при себе на день-другой оставит. – И снова заговорил, если не на ухо Тарасу, то все же очень тихо: – А царица всегда при нём. Вот тут твоя прыть и пригодится. На неё, твою прыть, я сам, боярин государев, и надеюсь. Те слова должна услышать только она сама – и более никто. Даже государь не должен их слышать, ибо не он меня о малине и просил. Скажешь царице слова, имени моего не называя. Так, будто сам о малине подумал вслух. Успеешь в деле – в тот же день, как приду на Москву, есаулом тебя при себе сделаю.

– Благодарю, пан боярин, – поклонился Тарас.

– Дороги не бойся, – продолжал уже в голос рисковый казак Иван Заруцкий. – Я с тобой тридцать моих касимовских татар пошлю вместе с Рахметом. Оберегут.

– Так, может, ему и пернач дать, коли честь такая? – хитро ухмыльнулся Сова, удивляясь и вправду возвышению белявчика.

– Дай, коль не жалко, – через плечо бросил Заруцкий.

А отправив от себя Тараса, вызвал Рахмета. Пришёл татарский сотник, широко ухмыляясь всему наперёд. Наказал ему Заруцкий, что делать, а на конец добавил тем же спокойно-повелительным словом:

– А как скажет он тебе, что передал не только из рук, а главное, из уст, так – чтобы тотчас пропал он без следа.

И Заруцкий провел перстом по горлу.

– Если соврёт?.. – прищурился и татарин.

– Этот не соврёт. Сам увидишь. Эшлэ[14]!

Глава третья. На дороге к Москве

Молодому козаку в дорогу сбираться не дольше, нежели глаза открыть, проснувшись. Раз – и он уже на коне со всем своим лёгким и полезным на все случаи пути скарбом…

Тронулись живо. Татары в первый день с любопытством глядели не на дорогу, а на внезапного в их деле мелкого белявчика и на его мелкую, серую, но больше в белизну бахматку. Уже на другое утро уважение к белявчику выросло – поцокали татары языками. Ничего лишнего в их раскосых глазах белявчик в пути не творил, лишний раз не озирался. Видно было, что умеет жить дорогой, есть коротко, на весу и бережно, спать как попало – даже седла под голову не подкладывая, а где упал, там и свернулся под кожухом по-собачьи.

А на третий день пути Рахмет остро щурился уже не на Тараса, а на его заштатную, на первый взгляд, кобылку. И вдруг словно осенило татарина, даже по круглому медного блеска лбу стукнул он тыльной стороной кулака, державшего нож:

– Ай, сукыр, сукыр! (Ослеп я, значит.)

Да тут же стал просить Тараса:

– А продай-ка мне бахматку твою! Хорошо платить стану! Как бей буду!

Такой, всегда к недоброму клонящийся разговор был на очередном коротком привале, когда Рахмет отстругивал в рот кусок духовитой казы.

Тарас не удивился просьбе и тотчас умеючи улыбнулся татарину так, как его никто и не учил:

– Никак неможно, пане сотнику. Мы с ней сжились.

Сразу приметил татарин, что деньги Тарасу – не полезное и вовсе не привычное, не знает он, что и делать с ними.

– Тогда меняться давай, козак, давай! – веселее оскалился татарин. – Гляди мой конь! Хорош аргамак – наклада нет!

– Неможно, пане сотнику, – даже и не упрямился, а вздохнул виновато Тарас. – Мы с ней сжились.

– Да жена тебе что? – как бы подпрыгнул задом на земле сотник, и загыкали прочие татаре.

– Неможно так говорить, пане сотнику, – вздохнул Тарас и добавил бурсацкое словечко: – Не подобно то…

Харкнул татарин в сторону и ещё спросил напоследок, видя, что так не возьмёшь, а надо дожидаться последнего дня, когда и возьмёшь за так:

– Скажи, откуда взял кобылу?

Тарас поведал, как есть: отбили козаки табун под самым Крымом, пригнали на Большой Луг. Кое-каких лошадей забрали сечевики, похуже – зимники, а эта мелкая осталась неприкаянной, а он, Тарас, её увидал и взял. Полюбил он её сразу за приятельскую величину, за низкую холку. Да и кобылка тотчас полюбила нового хозяина.

Рахмет цокнул языком. Он, себе на удивление, не враз разглядел в лучшей подруге Тараса сильную арабскую кровь и теперь запально кумекал, какой-такой аравийский жеребчик пронёсся в тех краях мимоходом. А ведь истинные-то кровью арабские жеребчики тоже мелки да шустры, как блохи!

– А как отыму? – не сдержался Рахмет и показал разом все черноватые зубы.

– Так то догнать поначалу надо, пане сотнику, – и в третий раз вздохнул Тарас, будто бы над неизбежной неудачей татарина.

– Рази долго? – уж и скривился татарин.

– Не знамо, проверь, – улыбнулся куда-то в теневую сторонку света Тарас.

Да только его и видели! Будто ветер пылью по дороге рванул – а то уж светлой точкой Тарас вдали потерялся.

– Шайтан! – поперхнулся Рахмет и кинулся на конь[15].

За ним молча и разом, как враны, сорвались с земли его татары.

День, два или три – не запомнил Тарас. Знал он нутром, как новорождённый утёнок о ястребе, что с татарами шутки плохи, и теперь хоть на время отстанут они от него, только ежели больше зауважают… А зауважают, только если он их, степных ветрогонов, сумеет ветром же уморить. Лютого зла Тарас в жизни ещё не видал, да прозревал его лунными ночами в земле – в сокрушенных костях и рассечённых костяных главах не только воинов, но и пахарей, веками удобрявших и своим потом, и собою же просторы земель.

Все время угона Тарас только и запомнил, что сплошной рябью высоких трав в глазах и хлестаньем их по лицу. Кожа на лице так и горела. Страшился одного – как бы ненароком не загнать Серку. Но сам-то он никогда и не досылал её ни пятками, ни икрами, не говоря уж о нагайке, а Серка сама все про себя знала, когда ей отдых нужен. Вдруг заворачивала какую-то неудобомыслимую петлю и ныряла в какой-нибудь разлог, наперед зная, в каком есть и родник, и трава посочнее. И тихо сбирала её ночью, не опуская головы. Поверху же стерег покой Тарасов сокол-пустельга.

…Как-то заснул Тарас в таком разлоге, а приснилось ему, что стоит он ещё отроком на высоком кургане-могиле. А рядом с ним – отец его, покойный Гнат.

– Вон туда, сынку, гляди, не щурься, – говорил отец Тарасу в густой степной да подзвёздной тьме, в коей и самого-то отца не было видно, а указывал отец огоньком открытой люльки, дым перед глазами вея. – Стрелки гаснут шустро в очерёд. И там, и вот там да нам навстречь. Отчего, разумеешь?

Лишь огонёк в отцовой люльке да две искры отражения того огонька в очах батьки обозначали его живое присутствие на кургане рядом с сыном, а сыну козак передавал своё искусство, почитавшееся на Сечи характерством, то есть едва не колдовством.

– Ай чёрт их задувает, батько, да совсем задуть не силён те высокие Божьи творения, – отвечал Тарас, поводя плечами от ночного ветерка, струями овевавшего древний курган-могилу, потому как ещё не обвыкнул стоять всю серпнёвую ночь на верхотуре в одной чумачке, а нужно было обвыкнуть, чтобы по осени и в кожухе не ёжиться вранам на смех.

– Ну, коли шальным враном, кем-то пуганым, чёрт прикинулся, то – он, – не серчая, кивнул отец. – Охотник спугнул аль кой иной бродник. А вот ежели разом по десятку и по сотне стрелок на небе будут гаснуть, тогда – беда. А коли весь Чумацкий Шлях на склоне гаснет, – тогда – большая беда. Так зараз и на Сечь кидайся с тревогой – значит, татарва и есть, в ночном переходе катит, пугает птицу… а то и весь крымский хан. Из гарматы зря уж и для духу не пали… – Отец замолк на мгновения, и только послышался ласковый гулкий зев сигнальной мортирки, её поглаживала шершавая отцова рука, – а то увидят сноп искр мохногорбые – они тоже глазасты. Что никакая не гром-зарница, смекнут тотчас и нишкнут. А тогда иными, петлистыми путями подбираться станут, углядеть – глаза сломишь. Только «фигуру»-то на скаку мимо не пролетай, зажги, а то мало ли – вдруг и не доедешь живой до Сечи, все под Богом мы и ходим, и скачем, и, уж не говорю, коли спим…

«Фигурами» именовались в те века степные пирамиды из бочек с пропитанной дёгтем соломой. Их сторожевые козаки запаливали дневным и самым дальним оповещением о татарах.

Не раз в своей жизни успевал отец Тараса приметить и ночью, и днём окоёмную беду – набег. На самом окоёме её ночью проще приметить – тогда все звезды в дальних ковылях гаснут.

И вдруг – пропал отец! А в руке Тараса осталась теплая отцова люлька… Потянул Тарас дух из люльки – так и вывернулась вдруг вся земля, завернулась от окоёма краями в небеса, будто широкая, во весь Великий Луг, братина.

Повел носом Тарас, поморщился – да как чихнет вдруг во сне!

И тотчас явственно послышалось ему с тыла:

– Здрав будь, ваша козачья милость!

И голос-то – не отцов!

Слыхал Тарас каждое слово, но ясно разумел даже во сне, что могло лишь померещиться, а потому невольно переспросил как бы сам себя:

– Чого?

Позади послышался немолодой, но и не хрипучий смех, а с ним и речь:

– Никак, сколь остро зорок, столь и глух, славный козак?

Тут Тарас уразумел, что не в шуме в ушах от крепкого чиха загвоздка, и смело развернулся. А как развернулся, так и забормотал, себя позабыв, вперемежку всё, что помнил супротив беса не только полуденного, но и на всяк час:

– Свят, свят, свят Господь Саваоф… Живый в помощи Вышнего… и расточатся врази Его…

Пред Тарасом – на расстоянии вытянутой руки – стоял некто, коего за любую отдельную черту внешности уже можно было признать всецелым чужестранцем. И хотя никакой луны на небесах не было, открыт и ясен иноземец был взору с макушки до носков. Ликом кругл и гол, в годах средних. Власами светел почти по свейски, но кудряв, коротко и весьма прилежно стрижен, однако ничуть не выбрит ни по вискам, ни по затылку. По одеянию – панцирный воин и даже военачальник: в чешуе, схваченной на талии поясом, собранным из золотых бляшек-квадратов, поверх брони – алая накидка, схваченная на плече круглой златой гербовой застёжкой. А ниже-то пояса… будто в тумане ночном, по самый пояс стоял незнакомец, и едва прозревал Тарас странное – то ли бос пришлец, то ли обут в невиданные сапоги без носков…

Приметил Тарас ещё одну странность – безоружным стоял перед ним призрак не призрак, да человек ли. Начала сама стихать в устах Тараса его сумбурная обережная молитва. Тем вежливо воспользовался таинственный незнакомец.

– Не впрок так метаться, славный пан козак, – проговорил он вновь на чистейшем руськом наречии, что тоже было удивительно в виду его с головы до ног чужеземной внешности. – Одной верной молитвы довольно – но чтоб с толком. Хватит и «Отче наш». А с ней перекрестись и – вовсе того довольно станет.

– Сам перекрестись первым! – выпалил Тарас.

Чужеземец вздохнул со снисходительностью и рёк:

– Хоть и не слишком любезно встречаешь гостя, славный козак, но изволь, уступлю твоим подозрениям, коих вес и правду признаю.

И чужеземец размашисто перекрестился «во имя Отца и Сына и Святого Духа».

– Одной мы веры, – убедительно рёк чужеземец и спросил: – Теперь тебе легче, славный козак?

– Куда как легче, – выдохнул Тарас.

– Теперь люльку свою подними, – указал чужеземец…

А Тарас, и правда, от беспредельного изумления люльку выронил и до сих пор не совсем опомнился её приметить под ногами.

– «Отче наш» читать-то будешь? – вопросил незнакомец, когда Тарас поднял люльку и бережно обтёр об рукав.

Тарас последовал доброму совету, прочёл с чувством «Отче наш» и, перекрестясь, сказал:

– Уж и вправду подумал, не бес ли ты, ваша милость не знаю кто. Не было никого кругом. Да и сейчас невдомёк мне, откуда тебе взяться, и как я тебя не заприметил на подходе.

– Да и нас в старом войске моём учили тихо и незаметно ходить по земле, – как бы уклончиво отвечал чужеземец. – Вот шёл мимоходом, решил подняться и спросить славного могильного козака, что ему видно теперь.

– Да я и как звать-то тебя, необычайный странник, не знаю, – в свою очередь стал осторожничать Тарас. – А ведь легче делиться с тем, кого хоть по имени знаешь.

– Християнське ім’я маю. Називай мене по-вашому хоч Юрієм… Юрко теж сгодиться[16], – назвался чужеземец.

Услышав то имя, отчего-то сразу возымел доверие к незваному гостю Тарас, и даже диковинные боевые того одежды уже не показались ему невиданными.

– А сам я Тарасом Палийко буду, – представился Тарас и продолжил осторожно выведывать: – Может, слышал обо мне пан воин, уж не знаю, какого звания и какого-чьего полка, ибо свитку такую, какая на тебе, ваша милость, боевую от роду ни на ком не видал – ни на козаке простом, ни на атамане, ни на жолнере ляшском, ни на полковнике… хотя по виду скорее полковника в такой богатой броне признать можно.

– Дальнего и древнего войска сряда, – отвечал незнакомец, – однако верно примечаешь – из полковников я, только полка моего уж нет давно… один странничаю, когда Бог позволяет… И вот смотрю, что-то непокойно козаку на могиле, что-то тревожит его, в какую сторону он ни поглядит. Дай, думаю, поднимусь на курган и спрошу. Ведь могильный козак куда дальше всякого полковника видит. Даже – и гетмана дальше.

Умело подлестил чужеземец Тарасу.

– Да беды-то прямой пока не вижу, а только словно тяжко парит ею, как перед грозой, кругом и отовсюду, пане Юрко, – поделился своими неясными предчувствиями Тарас. – Копится будто на разных концах света, а откуда покатит да громыхнёт, то и невдомёк.

– Верно предчувствуешь, славный козак, – согласился чужеземец. – Поднимаются на трёх сторонах света стихии… Хоть на четвёртой пока спокойно – и то слава богу.

– Разве то стихии, а не языки разных вер? – Мудрый вопрос задал Тарас.

– А языки-народы и суть стихии ныне, разделившиеся в себе, – сказал чужеземец. – Вот глянь ещё разок в южную сторону да скажи, что видишь.

– Да и не смотрел бы туда. Там у турецкого хана в гареме сплошь похоть плоти да похоть очес, как апостол писал, – мудро ввернул Тарас слова самого апостола Иоанна Богослова.

– Ты в мелочь-то не вперяйся, Тарас, не разглядывай пылинки-песчинки, хотя и можешь разглядеть их за целую милю. Ты ныне всю ширь южную, турецкую, взором возьми да зараз охвати, – посоветовал чужеземец и добавил, точно приказав по-полковничьи: – А ну-ка!

Потщился Тарас охватить взором все южные пределы – и видит: копится там за окоёмом туча да будто не близко над землею, а из-под самой земли выпирать начинает.

– Верно зришь, славный козак, – похвалил Тараса чужеземец Юрко. – Турки да татары ныне – стихия земли, однако ж земли, слитой в камень, недаром там все земли такие каменистые. Турки и татары ныне – тяжкий оползень или вовсе горный обвал. Попрут – всё завалят и раздавят-разможжат тяжким весом… Не в гарем надо вглядываться султанский, а окинуть взором султанские казармы и гарнизоны… Могут раздавить, если двинутся, да пока оползень не двинется, – обнадёжил чужеземец Юрко. – Не пойдёт султан войной на Речь Посполитую. У себя хлопот много. Лишь долгим задатком погрозит, чтобы польский король низовых козаков в узде держал и авансом страшился турецкого гнева. Опасность не в угрозе султана, а во всей турецкой стихии. Сам смекнёшь, отчего, или подсказать?

Тарас силою воли, как черпаком в котле, помешал в голове, но из гущи хоть и кипевших, но не ясных сонных мыслей, ничего не выловил.

– Вразуми, ваша милость, пане полковнику неизвестного войска, – смиренно испросил он.

– Стихия твёрдой земли, стихия камня опасна в обвале, оползне или в бесплодии зноя, но ведь из сей же стихии и самый крепкий дом созиждется, – объяснил чужеземец Юрко. – Крепкий каменный дом – то же, что и семья. Тем и страшна для будущности всего христианского мира басурманская семья, стихией камня творимая. Когда совсем последние времена придут и в христианских домах всякая любовь иссякнет, а кровные связи разлезутся, как старая гнилая ветошь, тогда басурманские дома-семьи ещё будут стоять крепко. И одна матка хоть бы и одной турчанки станет для всего христианского мира страшнее стенобитной бомбарды.

– Ой, да не будет! – перекрестился Тарас.

– Ещё как будет! – спокойно приговорил грядущее чужеземец Юрко, однако и в меру успокоил: – Но не тебе и не твоим внукам покуда скорбеть. А ныне не с юга главная беда. Значит, гляди теперь на север. Что там прозреваешь, славный козак?

– Там одно жидкое кипение видел, ваша милость, – ещё не вглядываясь вновь, доложил Тарас. – Да вот с прошлого года всё наше степное вороньё, замечаю, к московскому пределу потянулось, будто к битвам кровавым поближе.

– Смотри зорче! – скомандовал чужеземец, полковник неизвестного войска.

Пригляделся заново Тарас. Смотрит: а видно там, что и в самой степи порой в жаркий полдень видно: будто всё вдали высоким холодным разливом подёрнуто, и дрожит тот разлив, и, ежели вглядываться в него до боли, то, всё сильнее тревожа взор, и дрожит.

Так и доложил Тарас про то, что видел теперь.

– Верно прозреваешь, – кивнул чужеземец. – Так какая ныне стихия он, москаль?

– Ошибусь – дураком себя выставлю при верных-то доглядках-догадках, – как бы с усмешкой отвечал Тарас.

– Ай, и горд ты, славный козак Тарас Палийко, – усмешкой ответил и ночной полковник, но тотчас убрал усмешку с уст своих. – Вода дырочку найдёт. Смекаешь, про кого сказано?

– Кабы прямых, не гнутых намёков не было, сказал бы – «про жида», – заговорил прямо и уверенно Тарас, – да ведь верно говоришь, ваша милость пане полковнику, москаль – он тоже как вода, всюду дырочку найдет, ибо, как говорят люди, с москалями якшавшиеся, хитрован он с глазом завидущим и руками загребущими, все кругом подгребёт, только шинок жиду и оставит. – И вдруг осёкся: – Только ведь про воду всего такого не скажешь. Вода в силах все смыть, забрать на своем пути, да ведь она и жизнь даёт, коли вовсе не разверзнутся хляби небесные и не станет лить сорок дней подряд и тогда уж потопом все потопит.

– Прямо скажу, не по годам мудр ты, Тарас Палийко! – похвалил Тараса, невзирая на его гордость, чужеземец Юрко и в восхищении руками развёл, и показались те руки Тарасу прозрачными. – Стихия в себе всегда обе стороны – добро и зло земное – совмещает, а Творец всего сущего либо попускает по нашим грехам зло стихии, либо её добрым свойством человеков награждает за труды праведные. Вот ныне приходит время жертв и хаоса. Вода в северной той, москальской стороне Руси идёт бурунами и водокрутями ворочается и кипит. Все течение путается, всякую власть, как по весне сорванные с берегов деревья, вертит, корежит. Чудится, что на Москве новый потоп наступил и конец всей Москве.

– Да разве худо станет без Москвы на свете? – бойко впечатлившись, воскликнул козак.

– Худо ли, не ты увидишь. А только православная Москва – покуда затычка в земле, вылетит – и удерживающего не станет. Имеющий уши да слышит. Хотя наступило смутное, как пророком Исайей писанное: «Как сделалась блудницей верная столица, исполненная правосудия! Правда обитала в ней, а теперь – убийцы. Серебро твоё стало изгарью, вино твоё испорчено водою; князья твои – законопреступники и сообщники воров; все они любят подарки и гонятся за мздою; не защищают сироты, и дело вдовы не доходит до них».

Не пророчески, однако, громыхнул чужеземец Юрко, а так тихо произнёс те слова, что Тарас решил и не переспрашивать, что суть они, те слова, в их ясном и земном воплощении.

А чужеземец продолжил:

– Но схлынет вода, как и положено ей со времен Ноева потопа. Войдёт в берега свои. Поначалу поглядишь после такого буйного разлива кругом и только вздохнёшь от горя – сплошь грязь, щепа рваная да людские и лошадиные трупы страшным белым наливом пухнущие… Но время своё пройдёт – и смекай: какие земли самые плодородные?

– Ясное дело – пойменные, жирного зерна, – разом, что знал наверняка, отвечал Тарас. – Где вода в самую глубь впиталась и стала с чёрной, жирной землёй заодно.

– Верные слова, – кивнул чужеземец Юрко и тотчас же вновь огорошил Тараса вопросом: – И кто ж тогда козак меж камнем и водою будет? Какая стихия?

Теперь уж чужеземец не застал Тараса врасплох: гордость козачья заставила того собраться, ибо теперь не ошибка, а хитрый уклон от ответа пошёл бы козачьей гордости в ущерб. Живо посчитал Тарас в уме известные ему стихии. Ну, не воздух же козак! Он же горяч всей плотью своей, и, бывает даже страшно на него смотреть, не щурясь, – значит, не иначе как сам огонь. Так и ответил прямо:

– С огнем козак и статью, и духом схож.

– Огонь и есть, – кивнул чужеземец, но почему-то не похвалил за сообразительность, а будто стал зараз предостерегать: – Огонь хорош: он греет тело и душу, без него и кузни нет – ни меча, ни орала крепкого. А только нужен он вовсе в меру. Воды-то даже стоячий океан без вреда для земли возможен, а огня озеро – уже целая геенна. Смекаешь? Уж не оскорбись, славный козак, но верно скажу тебе: как огонь добр в силе разве что в домовом очаге, в печи, в горниле, в костре охотничьем и вот в твоей люльке козацкой, так и один козак-сечевик сам по себе хорош, ибо знает все ремесла. Позови его одного в дело – лучше ни коваля, ни шорника, ни плотника во всём мире не найдешь. Но как собьются козаки в рой-стаю, да понесёт их ветер недоброй судьбы хоть куда – так уж и не козаки они, а истинно тот легион бесов, что Христос в стадо свиней загнал. Только на сей раз не стадо, а вправду стая, и не боровов домашних, а диких вепрей – и пока они до своей погибели в бездонных водах добегут, много кровавых и огненных бед натворят. И не пощадят по пути к погибели своей никого – ни отца, ни матери, ни дитя.

– А ведь обижает ваша милость всю Сечь, – туго вздохнул Тарас. – Кабы не мне, а истинному сечевику низовому ты бы так выговорил, пане полковнику, так он бы и не посмотрел на твою полковничью стать, рубанул бы.

– Рубанул бы… – насмешливым сухим эхом откликнулся полковник Юрко. – Только впустую. Что за толк обижаться на правду? Что обижаться на то, что козачья сила полезна лишь в малых пределах?

– Да кому ж те пределы козачеству и его товариществу утверждать, не крулю же ляшскому! – и правда, уж обиделся Тарас.

– Да крулю католическому не под силу, то верно, – согласился чужеземец. – Не будет под силу иноверцу козацкий огонь умерить. Да только и сама козачья вольница уже всякую меру покидает, поднимается на ветру, как огонь степной, не знающий никакого удержу, да так сама себя и погубит, ибо восшумит с гулом и треском, понесётся неодолимым валом, куда её тот шальной ветер погонит. Да только когда ветер утихнет, окажется, что никаких подвигов, кои дум и песен достойны, позади огня не оставлено, а гарь ту с кровяным духом за спиною и вспоминать-то грехом покажется. Вот что невольно прозревает твой острый взор, вот чему ты тревожишься в глубине души, славный козак Тарас Палийко. Покуда огонь на месте стоит, грозя и басурманам, и ляхам страшной местью за поругание Руси, – вот тогда он Богу служит. А как с места понесут его ветра, погонят бесы на пожоги-грабёжи, тогда уж огонь прямиком диаволу послужит и клевретам его… Тогда огонь станет одним бесовским одержанием. А огонь – не вода, пожитки не всплывут. Такое дело!

Не знал, что и ответить на эти пугающие пророчества Тарас. Почуял он, что сказать с жаром «Да не будет!» – только усугубить беду. Ибо как скажет на это таинственный чужеземец Юрко: «Еще как будет!» – вот уж тогда сей таинственный странник-полковник словно коронную печать поставит, и уж в точности сбудется самая большая беда, утверждённая печатью того пророчества.

– О каком же ветре ты говоришь, ваша милость? – вопросил Тарас. – Какая-такая буря грозит безудержной волей своей погубить козачество?

– Так у нас ещё две стороны света осталось, славный козак, – напомнил чужеземец. – Поглядим ещё, на какой стороне какая стихия царствует.

– На востоке-то солнца одну пустую пропасть я видел, – доложил Тарас.

– Пропасть та самим Господом устроена, считай, крепостным рвом, – объяснил чужеземец, – чтобы дикое мясо, всем стихиям самая страшная живая стихия, не полезла с самого дальнего востока на Русь и на весь свет, как было триста лет назад в пору Батыева нашествия. А когда снова попрет с востока дикое мясо – тогда до Судного дня совсем недолго останется. Не на той стороне стихия ветра, а на западе солнца и чуть повыше, откуда обычные ветры чаще всего и дуют. Гляди!

Повернулся Тарас в самую ляшскую сторону. Глядит: катятся пушки по Вишневетчине в сторону пределов князей Острожских. Час краковяков и политесов во владетельном замке минул, теперь от ляшской скуки час войны панов пришёл… Мало Вишневецким их владений, что и королевских пошире, – надо у соседа хоть пару местечек ради утлой славы с боем отхватить. И верно! Вот уж огневые люди Вишневецких гармату заряжают да – «пли»! Взлетают на воздух амбары на хуторах Острожских. Черно-алого петеля вместе с его курятником разнесло ядром в мелкий пух – и облака разноцветных перьев ветер по полям разносит.

– Эх, паны дерутся – у холопов чубы трещат, старая притча, – вздохнул Тарас. – Лях он и есть ветер, пыль да песок в глаза бросающий. И в крыльях-перьях ляшских гусар ветер стоит, и в карманах у ляхов сплошь один ветер крутит.

– Добро говоришь, славный козак! – похвалил чужеземец Юрко.

– Коли пользу ветру искать, то польза лишь в том, что он крыльями мельниц машет да паруса надувает, а какая от ляха польза ныне, не разумею, – дополнил Тарас своё ведение стихии ветра.

– То-то и верно, что была польза от ветра между Русью и неметчиной, когда продувало прочь множество ересей, сколько их на неметчине и в Чехии ни копилось, а нынче все стихии ко вреду роду людскому и кровавым смутам восстают, – сказал чужеземец. – Уже понеслись ветра и понесли огонь Сечи поначалу на легкие победы, потом – на победы поважнее и пославнее, а потом на самом гребне той славы – в вековой, но неизбежной дали на погибель. И первый удар часов той погибели наступит в день, когда православные начнут рубить православных, а науськивать станут ляхи. Вырвет ветер огонь из кузни – всему граду конец… да не одному граду, коли ветер уж не ветер, а целая буря по весям пойдет!

Замолк полковник-чужеземец Юрко – и словно бы звёздочками-стрелками заискрился он весь сквозь тютюнный дым. Задумался на миг Тарас, вспомнил всё, что напророчил таинственный полковник. И, потому как не принимала тех пророчеств душа, так решил Тарас их генеральным и веским сомнением покрыть.

– Да вот требует теперь моя душа выведать у тебя, ваша милость, откуда же вашей полковничьей милости всё это наперед и даже на века в таких подробностях ведомо, – напустив строгого холоду в голос, проговорил Тарас и пыхнул дымком погуще. – От какого такого всеведущего слепца, деда-лирника? Ведь не от самого же пророка Исайи…

– А ежели от него самого? – беззлобно усмехнулся чужеземец Юрко.

Тут-то и пробежал цепкий холодок меж лопаток Тараса.

– Откуда и кто я, ты всецело знаешь, пане полковнику, – проговорил Тарас, уже готовясь снова «Отче наш» читать и перекреститься, для того и люльку в левую руку передал. – А вот откуда ты есть, ваша милость, дозволь-таки узнать, раз тут я на посту стою, на коем дознаваться у путников – моя служба и есть.

– Да уж теперь, почитай, земляк я твой, – живо улыбнувшись, отвечал чужеземец Юрко. – Столько времени в одном месте провели. Ты здесь, наверху, я – прахом немного пониже, а духом довольно повыше. Да с твоим покойным отцом был я дружен и дружен поныне.

Сжало горло козаку Тарасу. Едва выдавил из себя:

– Да не мертвяк ли ты?

Первый раз за всё время той полезной беседы глаза чужеземца блеснули гибельным, сабельным блеском.

– Разве не помнишь ты, Тарас, слов Господа нашего Иисуса Христа о том, что у Бога нет мёртвых? – проговорил таинственный полковник Юрко.

Тут вдруг как пыхнет отцова люлька огнём в глаза Тарасу! Да так не люлька могла бы пыхнуть, а сама сигнальная мортирка, коли при выстреле ей прямо-таки в жерло сдуру заглянуть! Разлетелись искры в глазах Тараса – и сам он полетел не знамо куда.

Вздрогнул Тарас, проснулся – глядь, а над ним одно чистое, ясное поутру и открытое небо, и в его зените, точно зеницей огромного синего ока, жаворонок мерцает и разливается.

«Де я, не в раю чи?» – мелькнула первая мысль у Тараса, а за ней тотчас другая: «Де же моя люлька?»

Ощупал Тарас обеими руками травы по сторонам от себя, потеребил уже просохшую под солнцем землю – и люлька под левую руку попалась. «Ага, живий!» – подумал Тарас, и верно: люлька убедила его, что лежит он на грешной, тёплой земле, а не в православном раю.

«Де Сірка-то моя?» – подумал Тарас и кликнул.

Тотчас подошла его Серка, тронула мягкой губою козака, оставив ему на лбу след влажной прохлады, дохнула в лицо травянисто-хлебным парком.

«Якби мертвий я був, так вона б зовсім не відійшла в сторону»[17], – верно рассудил Тарас, всё полнее понимая себя.

Тут сообразил Тарас, что опять «весь покалипсис проспал». Вскочил на ноги, потом снова к земле припал, послушал её – не катят ли татары нагоном. Не услыхал. Поднялся из лога, глянул сквозь травы – не увидал. Однако ж не задержался более…

И вот на другое утро, когда уж солнце приподнялось над дальним перелеском, Тарас на Серке вдруг выпал из трав в большую пустоту. Он даже похолодел весь, и кишки у него подскочили. Показалось ему, что вправду сорвался с обрыва, глухо заросшего до самого смертельного края. Перед ним под едва приметный уклон катилось отрожавшее, сжатое поле. С густого золотистого жнивья поднимался готовый, кисловатый и свежий хлебный дух. В пути первый раз у Тараса навернулась густая слюна.

В глазах ещё рябило высокими травами, и не вмиг Тарас разобрал, что не вблизи от него, а вдали. Поначалу показалось ему, что там, посреди светлого, дымчатого простора сгрудилось стадо огромных волов, охваченное туманцем их сонного дыхания. Ан то была деревня средних размеров! Только дома были совсем не такие, как на родине Тараса – большие, грузные, костистые длинными стенами своими, а сверху словно не обстриженные, да как бы чуть зализанные.

Серка сразу потянулась к тому незнакомому жилью, и Тарас тотчас поверил ей, ибо опасность она чуяла за версту. И вот новое диво представилось Тарасу. Увидал он кого-то там, кто махнул ему и тут же куда-то пропал, а вскоре вдруг целая толпа слепилась на околице и стала махать Тарасу сжатыми пучками пшеницы. И даже донеслись до него обрывки пения – высокие-высокие голоски, прямо комариные, да звонче и веселее!

Все больше дивился Тарас, хотя не в туретчину заехал и не в неметчину угодил. Дивился он, робея радоваться тому, что встречают его неизвестные, чужие люди не как случайного путника, а будто князя… да так, княжичем-то, и величают. Дивился, что ещё за деревней блины горячие прямо в рот подносят и все не с простым словом добрым, а с пением девичьим, от коего все уставшее и изголодавшееся тело звенело теперь внутри от макушки до пят. Да и речь-то дивная, никогда такую не слыхал Тарас, хотя и понимал вроде всю – говор был рассыпчатый, со смешным и-иканием да аканьем. Не знал Тарас, что уже едва не под самый Орёл залетел!

Тотчас и большой, предивный черпачок поднесли Тарасу – запить сладкий блин. Ноздрями хлебнул Тарас несильный хмельной дух из черпачка, да, более не глядя, сунулся в него по-лошадиному. В своей молодой жизни уже отпивал он в меру горилки, и власти её не поддавался, не бражничал, потому вовсе не побоялся пивных воздухов над черпачком. Да только вдруг обвалилось в него то сельское пиво водоворотом и вмиг закрутило всего целиком – и взор, и разумение, и руки с ногами. То ли с дороги ослаб Тарас, то ли с особым бесом было сварено здешнее пиво.

И уж боле не понимал Тарас, то ли сам он вертится веретеном, то ли мир кружится хороводом, а он в его средоточии цепенеет на месте. Мелькали, как трава в недавней скачке, светлые, точно прозрачные, девичьи лица, и ни за одно не успевал Тарас уцепиться взором, ни об одно не успевала обжечься его душа. То был вправду хоровод. Величали Тараса.

Уж потом он смутно вспоминал, что какой-то тамошний дед пророчил его, Тараса, появление на дороге и его путь на Москву – и следовало ему, Тарасу, по судьбе передать прошение самому царю и великому князю Дмитрею Ивановичу от местных селян взять ту их деревню в его царское прямое и счастливое владение, а уж умные мужики тогда придут на Москву и пособят великому князю обладать стольным градом. Какая-то хитрая попалась Тарасу деревня, не поддавшаяся ни песням калик перехожих, ни гласам царских вестовых, но сугубую пользу себе в смуте уразумевшая.

И только тогда почуял Тарас присутствие тут мужицкой силы, когда вдруг подхватили его многие сильные руки и усадили в предивное креслице, сбитое из белых-белых неошкуренных, ровненьких березовых чурбачков. Ни дать ни взять трон лесовика!

И стал вдруг подниматься Тарас на том троне всё выше и выше – и уж крепкие руки отпустили его в небо, а он всё поднимался вместе с солнцем к самому полдню. Снизу кричали ему не в лад, но ясным смыслом – глядеть зорко в сторону Москвы и сообщить всем, на земле оставшимся, не видит ли он там великого князя и царя Дмитрея Ивановича, а ежели зрит, то пускай докричится до царя с вышины (такое тоже тому прозорливому деду во сне привиделось, что обещанный общей судьбою светловолосый вестник на белом коне сможет дозваться царя Московского прямо отсюда, от деревни, только надо поднять его повыше).

Не слышал в общем звоне голосов Тарас ни тревожного ржания Серки где-то внизу, ни столь же тревожного киканья пустельги вверху, выше него. Только не чуя пользы в своём голосе, брызнул боривитер Тарасу на лоб тёплым помётом, чтобы хоть на миг очухался Тарас, опустил голову, вытирая со лба жижицу, и поглядел бы не невесть куда, а пониже да кругом себя.

Да только вместе с той тёпленькой оплеушкой случилось и внизу что-то. Вдруг в один короткий визг и крик сжались все голоса, и услыхал Тарас рассыпающийся в стороны топот. А когда он опустил взор, только слабые клубы пыли подступили с земли к его глазам. Пропали вдруг внизу все. А низ-то оказался низко – саженях в двух, не короче – и спрыгнуть-то надо сообразить как, чтобы ступни не вывернуть и костей не обломать в хмельной-то слабости.

Пока вытирал Тарас со лба помёт своей вещей птицы и застил рукой взор, опять всё изменилось внизу. Глядь – а уже не русские селяне, а знакомые татары ему кланяются и даже на колени там, на земле, падают. А больше всех сотник Рахмет убивается:

– Шур коназ! Шур коназ![18] – взмахивает руками да лбом бух в землю.

А татарва-воины все повторяют за ним, бухаясь перед столбом, на верхотуре коего, как оказалось, и восседал Тарас, – да и гыгыкают в придачу. Столб же стоял заправленным в глубокую земляную лунку.

Сотник Рахмет встал, оскалился широко в зазубренной своей усмешке и крикнул вверх:

– Будя! Сходи давай! Коназ-шайтан!

Тарас подумал о мире вокруг, послушал себя, ноги болтались у него, как тяжёлые плети, в голове шумело. Никак не достать было мысль, куда и как теперь деваться, надо было ещё подумать.

– Хмелен покуда, ветром выполощусь – погоди. А то поломаюсь, – проговорил он вниз.

– Давай не бойсь! – дружелюбно махнул Рахмет. – Зашибиться не дадим.

– Подумать надо, каким боком сойти-то, – ещё тянул время Тарас.

Тогда Рахмет, как нагайкой, махнул рукой в сторону и бросил русское:

– Сымай его!

Тотчас тряхнули татары укреплённый в яме столб – и полетел Тарас им в руки.

В глазах у него потемнело, однако ж голос Рахмета стал ещё веселее:

– Полежи, коназ, до дня два, а мы коней отстоим-напоим, а то совсем гнал, загнал, улы шайтана[19]! Рог у коней с копыт сходит. Добро гнал!

– Серку не обидь! – пробормотал Тарас, как последнее желание перед лютой казнью.

– Не трону, на ней поедешь. Яхшы ат та, хороша бахметка!

И тотчас от хмеля, усталости и нынешней ясной безнадёжности провалился Тарас в глубокий тёмный сон.

Очнулся в сумраке – будто снова упал на что-то жесткое, но не твёрдое для костей.

– Вставай, коназ-шайтан! – сверкнул над ним белками глаз Рахмет. – Айда!

– Серке что сделали? – первое со страхом вспомнил Тарас.

– Сам зови, сядай, – сказал Рахмет.

Тарас уразумел, что Серка так и не далась татарам, а им жаль было доканывать своих бахметов и стыдно, а под аркан Серка себя не даст. Жизнь налаживалась.

Тишь Тарас принял за подругу рассвета. Однако когда вышел из овина, где приберегли его татары, указа не нарушая Заруцкого, тишина охватила его недобро, ибо почудилась не утреннею, а подвальною. Деревня была как покинутая, а солнце уже поднялось выше положенного деревне предрассветного отишия.

– Давай-давай! – нарочито торопил Тараса Рахмет. – Кликай, сядай. Айда! Царь ждёт!

Тарас кликнул Серку. Нечаянным ангелом выскочила Серка из-за плетней. И только сев в родное седло, Тарас приметил за лопухами нечто, что ещё недавно не было холодным предметом. Тяжесть потянула сердце в живот, ибо предмет был уже вывернут из красоты простой жизни в мушиный тлен.

– Давай айда! – И уже татары хоругвью окружили Тараса и стали живо выталкивать из деревни.

– Нешто порезали всех? – запоздало изумился Тарас, когда ветер стал холодить выступивший у него на лбу пот. – Почто?

– Донесение великому князю тайна, а ты холопам сбрехал. Сбрехал? – вдруг на очень крепком русском наречии проговорил Рахмет. – Баял, зачем на Москву едешь?

– Не упомню, хмелен был. – И тяжесть вины камнем застряла в груди у Тараса.

– Помнить нада не брехать, – поломал для пущей ясности русский язык сотник Рахмет. – Боярин Иван Мартыныч не велел, а велел не знать никому.

Так и осталось прощание с той хлебосольной деревней в памяти Тараса. Ещё долго виделась ему лежащая у лопухов собака с багровой, облепленной мухами лентой через рассечённый нагайкой хребет.

Глава четвертая. В Тушине

Пошли больше леса, нежели открытые взору просторы. Пока к Москве приближались, Тарас всё выискивал глазом настоящих москалей – какие они? Но проезжали то мимо оставленных вместе с церквами селений, то мимо чёрных пустошей, в коих угадывалось слинявшее в пепел и золу богатство усадеб. Одни деревни давно уж охолодели, а из живых, коли густой лес стоял рядом, все жители шустрее мышей утекали в чащобу прямо в виду татар. Обвыкли селяне при набегах.

Много разных страхов слыхал Тарас про Москву. Говорили, что москали до того ушлы, что не только палец им в рот не клади, а и собакам их даже издали куска хлеба не кидай – сначала оторвут в прыжке руку, а потом уж подумают, зажевать ли её хлебом или без того уже сытно, а корку – ту под плетень унести на голодный день. А и там, где москаль пройдёт, жиду потом разве паутиной торговать останется. А и баяли о дивном хлебосольстве москалей: только окажись у них на дворе, и не на Масленицу одну, так запечатают гостю брюхо блинами да пирогами, что можно после и на острый кол дать себя натянуть – разве только вздохнёшь с облегчением. Как такое могло уживаться в людях – не понять. Некогда битый татарами народ, москали, а и татарам некогда рёбра измял, ещё даже с земли не успев приподняться…

А ещё говорили, что на Москве храмы дивные! И не счесть их! Что ежели Москва ежом свернётся, то колоколенки и маковки так и будут златыми иголками торчать во все стороны. А уж звон колокольный! Как разольётся даже простой благовест, так прямо новая земля и новое небо, и сама Москва в тот час аки Небесный Ерусалим, пока оглохшие звонари не замрут, а вороны отомрут. Вот на ту красоту, им не виданную, и стремился теперь Тарас, заодно и про наказ Заруцкого не забывая.

Однако, когда увидал на большом бугре впереди-вдали полевых шатров пестроту и какую-то бестолковую хатную россыпь, а ветерок качнулся навстречь изрядной вонью, заминка у него в душе вышла.

– А где ж Москва? – вопросил он Рахмета, надеясь на облегчение.

– А вона и Москва, и царь ее, – всплеснул Рахмет нагайкой в сторону шатров.

Уже раз начав опасаться своей же охраны, подумал Тарас, а не заводят ли его куда совсем в иную страну. То-то уж больно петляли последние дни: солнце то впереди вставало, то со спины, а в последнее утро – с левого плеча. Нехорошо то! Татарин-сотник говорил, что ляхов хоронятся и объезжают Москву издали – и то также было непонятно Тарасу: почто?

Добро, что вовремя засинел легкими безрукавными зипунами сторожевой разъезд казаков-донцов, а то как бы не пришлось татарину новый гон за Тарасом учинять уж вовсе в неизвестную сторону.

Донцы-то веками всегда были более охочи Москву воевать, а не служить ей. Уж потом смирились и то для виду. А уж в тот век и вовсе мечтали-чаяли своего какого-нибудь полковника, да хоть и есаула, на московский стол царём посадить. Пестовали своего самозванца, и не одного. Однако, хоть норову хватало, да без сугубой помощи иноземной того дела было не решить.

Донцы были знакомые татарам, из хоругви Заруцкого Ивана Мартыныча. Рахмет сразу обратился к старшому по-свойски, по-татарски. Тот на татарском и ответил – и вот затараторили оба, будто земляки казанские.

Дивился Тарас. Здесь всё по-татарски, вокруг да около – ляхи. А где ж москали-то?

Стоявший рядом, стремя к стремени со старшим, казак, росточком немногим выше Тараса, вперился в него и стал ухмыляться чему-то. И вдруг встрял русским наречием:

– А что, Рахмет, не царя ли нового привёз?

– Не балуй, Илюха! – бросил в левый ус старшой.

– А чем плох? – сообразил недоумение донец. – Ликом беляв, да не москаль. Не глуп, да не хитёр – то видать. Мал, опять же, – можно и в рукав обратно сховать, коли что…

– Говорю ж, не балуй! – уже не шутя рёк старшой.

Тарасу велели спешиться и идти смирно. Рахмет сказал, что до царя нужно дойти скрытно от ляшских взоров.

Дивился Тарас, пока продвигались среди амбаров и дровников, среди наспех сколоченных и густо теснившихся хаток и будок, потом по капустным огородам. Это что же? Не в полоне ли руський царь у ляхов? То там, то здесь уворачивался Тарас ногой меж капустных кочанов мимо дерьма и хмельной блевотины человечьей: нічим не красиві були підступи до Москви…

За дровниками и узким низкорослым перелеском снова никакой Москвы и никаких златоверхих храмов не предвиделось, а Тарас попал словно в знакомое окружение – на большой походный казачий бивуак. Табором загибались повозки, внутри стояли палатки, и дымки тянулись ввысь над пирамидами из казачьих пик. Только коней стреноженных не хватало – пригодились для добрых, обширных денников ближайшие сараи-сеновалы.

Здесь стояли тушинские донцы, присягнувшие царю Дмитрею. Все они знали Рахмета, и все, на удивление Тарасу, кричали и сотнику, и Тарасу «сялам!» да «нихял!». Сам Тарас у здешних донцов никакого удивления не вызвал: в Тушине тем летом творилось истинно вавилонское столпотворение языков, одеяний, дворянских и воинских званий и чинов. Разве только появление смоляных ефиопов вызвало бы минутное изумление, а на скорую смену – хмельную радость: ага, вот и царица Савская привела свою хоругвь под руку истинного царя руського!

Когда остановились, Рахмет отошёл недалеко – и к нему тут же сошёлся малый кружок казаков. Татарин был немногословен поначалу, потом прибавил голосу, когда к нему подтянулся кто-то чином повыше, потом – ещё один, не ниже есаула. Вот тут ещё голосу прибавил Рахмет – и казачьи чины свели острые взоры на Тарасе.

Иной бы стал гадать хоть по облакам, хоть по воронам, что предвещают такие взоры, а Тарас ни мига не робел – он гадать ни о чём не любил и только думал, что пора Серку кормить.

Низкорослый весельчак, что в Тарасе кандидата на нового завалящего царька увидал, подошёл и протянул ему одной рукой овсяную лепёшку, другой – кринку:

– Жди тут же, на месте! Не сходи, пока не велят!

Тарас подумал, что в кринке молоко, но из горла дохнуло брожением. Вспомнив о шибком, опасном русском пиве, он нюхнул.

– Ты чего, белявчик, трусишь, квасом отравим? – ухмыльнулся донец.

– Неможно так думать, – простодушно покрыл чужую ухмылку Тарас. – Квас добрый, благодарствую, пане!

– «Пане»! – Всё лицо немыслимо изогнул казак. – На первый прощаю, на второй тут тебе любой из наших за ляшское-то «пане» сабелькой ухи острижёт.

– Благодарствую за добрый совет, добрый козаче, – был правленый ответ Тараса.

Донец фыркнул, как мерин на мушиный рой, качнул шапкой, махнул рукой и отошел.

Раз приказ не отходить, Тарас сначала сторожко отпил квасу треть кринки, укрепил её в одной из седельных сумок, а потом, пощупав лепешку, достаточно ли черства для лошади, свою треть сунул туда же, а большую долю стал рвать Серке под губы.

Прошло ещё время – и вдруг подошёл к нему сам есаул купно с Рахметом. Новый вопрос был внезапен – иной бы остолбенел:

– Хороводы водить умеешь?

– Ой, так не дівка ж я! – своим манером ответил Тарас.

– Ничего, – вдруг не осерчал, а улыбнулся есаул. – Сейчас тебя сама царица научит… Глаза не пучишь, вижу.

– Цариця-то краше инших всему научит, – просто сказал Тарас.

Выпучил глаза есаул. Потом спохватился:

– Шустрого Иван Мартыныч нашёл. Коли не умен, так ушл. Вот и слухай, коли ты таков ушлый разведчик, как о тебе слыхано.

Разобъяснил есаул Тарасу, что ценному вестовому к самому царю нужно проникнуть так, чтобы, опять же, не приметили ляхи, коих тут как слепней жарким летом на леваде. Для того – вот уж великая честь белявчику-коротышке! – сама царица затеет у дворца хоровод со своими девками, коих фрейлинами величает, а донцы в ту же честь кругом приплясывать и величать её начнут. Тут-то в общий круг и надо будет шмыгнуть вестовому, благо росточком невелик, а там уж весь бабий гурт и докатит его к дверям дворца.

Тут вдруг застеснялся Тарас столь великой чести.

– Так я и один пластуном скорее суслика до дворца шмыгну, только покажите куда, – честно предложил он. – І цариці напружуватися не треба[20]. И вам… – И чуть было не добавил «пане есауле».

– От блаженный-то! – вновь вскинул брови паче сабель есаул и невольно разразился долгим словом: – Так не в твоём степном бурьяне дворец – тут, как на майдане, притоптано. Делай по приказу всё – и героем будешь. А по-своему – на кол или в ясыри.

И есаул подмигнул Рахмету.

В два счёта переодели-обратили Тараса из низового в донца. Даже шапку невеликую подобрали и велели весь оселедец, уже начавший кругом обрастать пшеничной щетинкой, под шапку убрать. Серка не попятилась и не фыркнула – ей хозяин был знаком, люб и дорог во всяком обличии.

Донцов тут, около, роилось всё больше и всё серьезней, точно шершни своему гнезду угрозу почуяли. Все из них трезвы были.

– Ну, айда! – махнул рукой есаул. – Кобылку отпусти, приютят её, не боись.

– Так он её в свой кисет сховает покамест, – тотчас зазубоскалил язва-казачок Илюха. – Пущай по табачку в леваде погуляет.

– А и сама не пропадёт, благодарствую, – улыбнулся остряку Тарас.

Тот только фыркнул, уразумев, что над Тарасом подшучивать – только самому себе дурачком казаться.

Двинулись гуртом не торопко. Тарасу уж больно захотелось царский дворец увидать – невольно шагу прибавил и чуть было вперед из-под руки есаула не вылез.

– Ты не залупайся, низовой, как тебя? – локтем задвинул его назад есаул. – Тараской, что ли, будешь? Пойдешь, когда выпустим.

Но вскоре разглядел Тарас в щёлку меж рослыми донцами невеликий, крепко прибитый простор с сухой землею – вроде как майдан, окружённый шатрами, а посреди майдана – простую избу. Не мазанка была изба, конечно, – русская, рубленая, каких уже немало повидал на пути к Москве Тарас. Только эта была немало удивительной: вся украшена хоругвями и всякими флюгерами, точно в праздник девка – лентами. И при разнаряженной той избе, на всех углах, топтались во всей парадной броне и с длиннющими пиками стражи татарские, одеждой да и ликом вовсе не похожие на татар Рахмета. То были касимовцы из хоругви Петра, сына Арслана Урусова, до Святого Крещения – Урака бин Джан-Арслана, иже и зарубит Тушинского вора Дмитрея два с гаком года спустя…

– Ось дивовижна хата![21] – невольно обронил Тарас.

– Яка-кака тебе хата! – Тут как тут задразнился язва-казак Илюха. – То царёва есть палата! – И прибавил, дабы уяснил вконец невежда-низовой: – В ней сам царь и великий князь наш Дмитрей Иваныч нынче пребывать изволит.

Дивился Тарас: избёнка-то, коли её при Сечевой поставить, как малое дитя при мамке, окажется! Да и шатры с хоругвями и гербами обонпол того майдана, за «палатами царскими», повыше сих «палат» в небо глядят. Уж не брехали ли на Сечи да и в самом Киеве, что велика Москва, брехали оттого лишь, что далека она? А может, она, Москва-то, и раскидистого хутора не в силах посрамить?

– Разумей, то ведь временно, покамест царь наш и великий князь Москву не забрал, – милостиво, без подковырок разобъяснил Тарасу язва-казак Илюха, видя, как тот заморгал.

Послышались вроде как голоса девичьи впереди, на майдане. Невольно насторожился Тарас, вспомнив звон девичьего хоровода и величания, начавшихся лукавым пивом, а кончившихся и вовсе гробовой тишиною да рассеченной собакой под плетнём.

– Шустро протёк ужок наш, ну-ка взбодримся! – изрёк загадочные слова есаул.

Донцы, и вправду, подтянулись, а уж и было к чему – из «царских палат» высыпали и стали кружиться с песнями полдюжины дев в нарядных срядах. От пёстро-полосых, по-ляшски, юбок-плахт аж в глазах зарябило. Однако ж пели москальской речью и москальскими гласами.

– Сомкнись, шагом! – скомандовал есаул, как в атаку.

Притопывать стали казаки.

– Не отставай! Скачи! – толкнули в бок Тараса.

Двинулись на бой-пляску донцы, локтями да распахнутыми зипунами стараясь хоть немного, да прикрывать Тараса от столь же пёстрых, как юбки девок-фрейлин, шатров ляшских гетманов и жолнеров… И вот принялись донцы зачуток охватывать флангами девичий хоровод, уже подталкивая к нему поближе Тараса.

Все звонче распевались девки-фрейлины. Да вдруг стали тянуть руки… да больше не к донцам, а прямо к Тарасу-то! Аки русалки, охочие схватить молодого парня – да и мыркнуть с ним в омут. Омут был тут же. Только Тарас покуда не боялся. Не страшны казались ему те девки, хоть и фрейлины, не опасны. Он и гарніше видал на базарах Киева-града.

– Давай, давай, ныряй, что ли! – шепнул над головой его сам есаул. – Не бойсь, не заглотят… а и заглотят – радуйся…

Только сунулся Тарас в те белые гладкие руки – как шарахнулся назад, и ноги у него размякли-подогнулись хуже, чем от давешнего лукавого пива. Острекал его дивный и страшный взор из глубины омута-хоровода. Узнал он тот взор!

– Так хто ж там вона?! – взмолился Тарас, задрав голову, да еле ворочая в плясе ногами.

Есаул ухмыльнулся сверху, да не успел ответить, а встрял с левого плеча язва-казак Илюха:

– Так то ж царица наша, Марина Юрьевна! Кидайся ей в ноженьки, да живо!

И снова острекал Тараса тот взор сквозь мельтешение рук и девичьих лиц. Узнал Тарас ту самую панну, что во сне его с верху сечевой избы засмеяла пред всем низовым товариществом! Ужас объял Тараса, и в ужасе, зашевелившимся у него под шапкой роем ос, глянул он вниз, на ноги свои, не потерял ли в пляске порты… и, не узнав свои шаровары – на нём же донские нынче были! – едва чувств не лишился. Сапоги спасли: сапоги на ногах сидели свои, значит, и порты были приданы к ним в подчинение, пусть и чужие.

Так и схватили девичьи руки Тараса, словно осетра, в сети запутавшегося, и втянули в хоровод.

– Какого мала блондинка Ванья сьискал! – зазвенел серебряными монистами голос панны.

Как голубь, невиданная была панна – вся в кружевах-пёрышках… да всё ж иная, чем та, что во сне напугала, – светлее власами, светлее холодными стрекалами-очами, губками-лезвиями потоньше, светлее кожей, лбом покруче да носом острее!

Не из благоговения пред царицей – никакая ж она не панна незамужняя! – а лишь из страха пред стрекалами взора её, сорвав шапку, кинулся Тарас ниц:

– Матінка велика цариця!

– Ой, бардзо блонд[22]! – серебром рассмеялась великая княгиня и царица тож Марина Юрьевна. – Повстань!

Сильные девичьи руки со всех сторон потянули Тараса вверх – он даже оробеть успел: не на столп ли его вновь водрузят.

Великая, да невеликая росточком, княгиня и царица Марина Юрьевна оказалась-таки на два пальца, пожалуй, повыше Тараса – и то ей бардзо пришлось по нраву. Она даже махнула пальчиками по его светлым власам:

– Страшна, окропна[23] я? Фатальна[24]? Для чего очи в дол?

Собрался с духом Тарас, поднял голову и стал смотреть в серо-голубые очи царицы Марины Юрьевны, как посмотрел бы и смерти в тёмные очи. Тут вдруг и вспомнил о самой важной весточке, посланной с ним от Заруцкого прямиком к ней, к нынешней царице Московской.

– А то, матiнка царица, что великой боярин Иван-то Мартыныч весть для тебя послал.

Замерло всё, заледенело лицо царицы Марины Юрьевны.

– Девчины, до тылу! – тихо, остро прикрикнула на фрейлин.

Отхлынули девки.

– Мне и только? Не кламство[25]… не брехнья?

Тут уж потерял страх Тарас, как до дела дошло, хотя взор царицы жёг Тарасу даже и веки:

– Да то две вести, матiнка царица велика, з вуст тобі, а з паперу самому царю[26].

– Да устами шибче! Допоки не пам’ятал[27]! – как бы с недоверчивой всё улыбкой строго велела царица.

– А передав Иван Мартыныч-боярин, передав, що малину збирати пора.

Словно ясной зимней зорькой побило гладкие щечки царице Марине Юрьевне… Только вдруг метнула она взор-молнию куда-то выше Тараса и крикнула фрейлинам:

– А ну-ка, до двери! Шибко, шибко!

И сама голубицей порхнула к дверям «палат царских». Сзади подпёрли Тараса сладостной лавой девки-фрейлины. Иные и ущипнуть его со смехом старались, а Тарасу даже не обернуться было – так они давили сзади. Поди догадайся, которая щипалась!

Распахнул страж-касимовец дверь царской избы – лёгенько взлетела кружевная царица Руси на низкое крылечко да и мыркнула в сумрак сеней.

Тарас невольно заартачился пред дверьми и тьмою той, куда вроде и не приглашали его, однако ж девки навалились сзади срамным теплом и втолкнули Тараса в сени. И со щипками и весёлыми пинками стали пропихивать его дальше. А потом только дали игривый подзатыльник и пропали все куда-то в сторонку, а Тарас оказался в такой светлице, какая ему и во снах не виделась и не грезилась. За миг пред тем, правда, облапали его всего руки вовсе не девичьи – искали шустро, не проносит ли при себе Тарас убийственного острия какого.

Так и оцепенел Тарас… Слыхал он про чудесные гетманские да атаманские скарбницы, которые тайные, спрятанные в плавнях, иные даже на островках, кои могут сами утонуть на время, когда угроза грабежа на подходе. А в тех скарбницах – злата, каменьев, блюд и бисера, оружия драгоценного крымского, турецкого да и ляшского, ковров, парчи и всего, что ни на есть драгоценного на свете тремя возами не вывезти! Вот такая и должна быть та скарбница, как предстала очам Тараса сия светлица в царских палатах, хоть и деревянных.

– Красиво-то як! – невольно прошептал Тарас.

И сам себя услыхав в глухой тишине, кинулся перстами перекрестить себя, смекнув, а вдруг блазнится ему такое диво? Завертел головой, ан икон не увидал. Не было икон ни в одном углу светлицы при сем земном богатстве!

– Што закруцийся, як чиж в силку[28]? – вдруг услышал Тарас насмешливый, хрипловатый голос, мужеский однако. – Ослеп, це што?

Царицы в богатой светлице не видать было, а оказалось, что есть в ней царь, коего сразу и не приметить, хотя свет чисто лился в окна, не слюдяные и уж вовсе не бычьи, а в настоящие веницейские стекла-филёночки в свинцовых оправах.

Царь и великий князь Дмитрей Иванович сидел как бы весь в тени, обонпол потока света из окна, в углу, на походном троне, резаном тут наспех, а потому грубо, из дуба. Снаружи хоть к самому окну прильни – не увидать царя в палатах, как того он и желал: мало ли, и стрельнуть могут из пищали, а из лука тоже достать не труд при таком-то ясном окне, хоть и занавесочка на нём была кстати.

Тарас успел вглядеться в гору парчи прежде, чем для порядку ниц пасть: из-под большой шапки с пером смотрели на него большие и тёмные грустные глаза, напомнившие Тарасу взоры собак, что по дороге к Москве выглядывали ему навстречу, на въезде в брошенные села, из притворов разграбленных церквей.

– Батько цар і великий князь!

– Давай живо! – колыхнул парчою царь.

Однако ж неторопливо, не порвать бы, извлёк Тарас из тайного кошеля нательного, данного ему Заруцким и засунутого аж под копчик, грамоту Заруцкого.

Оба стража кинулись было из-за спины Тараса выхватить послание и передать царю, но тот жестом остановил их и не погнушался принять послание самолично. Притом вновь пригляделся к Тарасу и нехорошо усмехнулся. Тотчас стражи оттянули Тараса за плечи.

Царь зорок был вдаль, развернул маленькую грамоту и, вытянув руку – теперь к окну, – быстро пробежал глазами две корявые строчки. И тут Заруцкий намекал ягодой-малиной, однако ж для царя загодя были сооружены иные тайные знаки. Узнал тушинский царь, что не пропало посольство Заруцкого на Сечь и приведёт он немалую силу, с коей после окончательного покорения Москвы можно, да при поддержке донцов, по очереди разгромить панов – и гетмана Рожинского, и королевского ротмистра Сапегу, пришедшего, однако, на Москву без воли и приказу круля Посполитного. Только надо поначалу их умно развести друг от друга подальше, ведь хоть и не в дружбе они меж собою, да на помощь друг к другу придут сии волки.

Тушинский царь усмехнулся: насчёт последнего уж можно было не беспокоиться – литвин Сапега с козацким гетманом, давно присягнувшим крулю, уже поделили Русь и на днях могли разойтись о сто конь по своим будущим русским вотчинам. Да всё равно знать бы, на кого кость поставить, а не холопов с пиками-пищалями считать!

– Устами передавал што? – спросил царь Тараса.

– Батькові царю нiчого, – честно моргнул Тарас.

Тут послышался некий шум и гул за стенами. Внезапно из полумрака явилась как бы дородным привидением царица Марина Юрьевна и бросила великому князю, царю и мужу своему, теперь то ли первому, то ли новому, поскольку первому, Гришке Отрепьеву в образе царя Дмитрея, полагалось бы тут сидеть уже как есть патентованным призраком:

– Рожинский там!

– Адводзь яго[29]! – трепетнув веками, махнул рукой царь.

– Мне насладуй! – махнула ручкой царица Тарасу.

Как во сне бывает – раз, и ты уже в месте ином, ещё более неведомом, – оказался Тарас в какой-то каморке, набитой всяким скарбом подешевле, а ещё шкурами всякими с кислой отдушкой и тюфяками. И в такой близи от царицы очутился в этой тесной тьме Тарас, что и дышать забыл, только сердце рвалось сквозь рёбра, как таран стенобитный.

– Рой тутай!

По наитию нашёл Тарас под тюфяками крышку, как от большого сундука, приподнял её, из-под крышки дохнуло свежей могилой.

– Беджешь моим правдживём… верным… рыцерем?[30] – вдруг жарко шепнула царица.

Руки Тараса были заняты скобой и тяжестью крышки, а то бы куда их девать!

– Довіку твій вірний лицар, матінка цариця![31] – едва пролепетал Тарас.

Прикоснулась царица Марина тыльной стороной своих холодных и душистых пальчиков губ Тараса, будто слегка хлестнула по ним. А за сим ещё провела пальчиками по щеке Тараса. Вот уж ожгла, так ожгла – Тарас чуть крышку подземелья не уронил!

– Ещё тей награды больше иметь станешь! Нуркуй уж!

Оказался под избою царской проход подземный, рытый кротом большого борова не меньше, кое-где даже укреплённый. Тарас от ожога того царицына без страху едва не пушечным ядром на карачках промчался по подземелью, не рассуждая, куда вылезет, да хоть в преисподнюю. Промчался едва не быстрее того, как тушинские хозяева прошли от дверей царёвой палаты до его светлицы.

Конец хода был таким пологим, что с разгону Тарас убился головой в дерево. Во тьме искры из глаз полетели – только успей осмотреться. Не устрашился препятствия Тарас – деревянная преграда на пути отдалась гулко и сквозило от нее, значит – не была завалена никакой непомерной тяжестью.

Тарас принялся колотить в дверцу. Крышка подземелья отпахнулась – и Тарас выскочил прямо в ноги знакомого донского есаула, в том же донском стане.

– От пострел-то! – выпучился есаул. – И тут поспел! А наши ещё там тебя ждут, думают, что назад с девками царицыными и выпростаешься!

Едва слышал Тарас те слова – голова ещё гудела от удара в дерево.

– Що ж відразу цим шляхом не послав? – удивлялся навстречу Тарас. – Вмить б я впорався[32].

– От шустёр! – хлопнул себя по бокам есаул и огляделся, принимая поддержку подтянувшихся казаков. – Впорався он… Ход-то у нас тайный, разумеешь? От ляхов. Тут особый у нас подход к царю и доверию его, смекнул? Кабы мы тебя сразу под землю сунули, было бы что, а?.. То-то. Вместо царских плясок в твою честь, визг кромешный царицын, да вынесли бы тебя касимцы из избы в полной бараньей разделке… – Повёл усом есаул, качнул головой и уже уважительно добавил: – Видать, ты, малёк, в милость царёву особую попал, раз короткой да тайной дорожкой облагодетельствован.

Царёва чета тем временем с натугой принимала гостей, от коих татарами-касимовцами не отбиться. То и вправду были истинные хозяева царского положения в Тушине.

Царица Марина Юрьева неспроста стрельнула взором тогда поверх шапки Тараса. Особо зоркая с тех пор, как по ниточке ходить стала и надо было видеть, откуда ветер дует, да сдуть горазд в пропасть, приметила она то, как выглянул из своего шатра гетман Рожинский и, точно стрелу из лука, пустил свой взор в сторону хоровода. Теперь надо было успевать!

Гетман Роман Рожинский был во хмелю с ночи, но сквозь хмель и сон чутко водил ухом опытного хищника. «Что за звон не по святцам?» – сначала подумал он, хоть и католик уж третий год, да ещё по-ляшски мыслить не гораздый. Потом уж проснулся, потом тяжело поднялся и глянул из-за края полога на царскую избу.

Неурочный праздник пуще насторожил его. Знал он по опыту: хочешь не просто узнать новости, а разгадать загадку, коя может быть и опасна, не поленись да не возгордись, а сходи на место сам. После вчерашнего пира он едва рассупонился и почти не разоблачался, даже сапоги не велел с ног стаскивать – вот и кстати, так и пошёл.

Тут же и другому ясновельможному воеводе, пану Сапеге, донесли в шатёр, что у царя пляшут, а к царю вдруг Рожинский, не подсупонясь, прямиком двинулся. Сапега тоже был тяжеловат – нелегко было перепить своего союзника-ворога, – однако ж встряхнулся, опасаясь упустить чего. И двинулся на схождение с Рожинским. На него только успели сзади его богатый шляхетский кунтуш накинуть – как огнь, кумачовый, в цвет герба. Рукава кунтуша теперь болтались, как крылья у подбитого на охоте лебедя.

Сопровождаемые ближнею челядью, сошлись воеводы как раз у дверей царской избы, будто так и уговаривались.

Посмотреть на них со стороны – можно было и за братьев принять. Оба на вид почти погодки, оба крепкие, круто лобастые, короткошеи, одинаково – в кружок – и стрижены, одинаково бриты и лицом, и висками, с усами не мощными, но задорно шляхетскими, оба с бородками клином на католический лад. Только Рожинский власами был чуть темнее. Да и одеты были по-разному. Рожинский – как гетман козацкий, а Сапега – магнат магнатом.

Сын князя и гетмана Запорожского, Роман Рожинский был отменным воеводой, успел прославиться в глазах короля Сигизмунда в боях со шляхетскими мятежниками, да славы ему было мало, грезил он о владениях, что и просторы Вишневецкого затмят. Кстати, и католичество за тем принял, чтобы круль, если доведется, благословил нового магната своей веры. А тут смута на Руси. Хоть и князем ходил Рожинский, однако ж богатством не блистал. Но риск любил. Какой же даровитый воевода не умеет в урочный час рисковать? Занял он у краковского магната и воеводы Зебжидовского, пжиячеля своего, шестьдесят тысяч злотых, рискнув земельными владениями своими, снарядил гусарскую хоругвь в бронях и, тихо сойдя с королевской службы, поскакал на Русь. Тут крылатые гусары себя показали: их таранных ударов не выдержало войско Шуйского, а потом, на Ходынке, попятилось да покатилось вспять немалое войско князя Масальского. Однако ломиться в город одними гусарами умелый воевода и не думал: в узких улицах гусар, коих ценил гетман на вес золота, из-за крепких оград не только из пищалей, но могли цепами да кистенями знатно проредить. Теперь Рожинский стоял в Тушине и собирал силы под царя Дмитрея Иваныча, распоряжаясь им, царем, самолично.

Королевский ротмистр, сын киевского каштеляна литвин Ян Пётр Сапега тоже воевать был горазд. Бивал и шляхтичей-мятежников, и крымских татар. И грёзами тоже был сходен с Рожинским: затмить бы, если не Вишневецких, так хоть Острожских. На Русь, к дележу, он поспел чуток позже Рожинского, однако сил привел поболе: вошёл он в пределы московские с полутора тысячами, а подошёл к Тушину седмерицею, ибо в долг не брал, а сам кому угодно за наём мог ссудить. Да ещё по дороге к Москве сама нечаянно попала ему в руки дорогая птица – вдова прежнего самозванца, Маринка Мнишек, с отцом, уносившие ноги в Речь Посполитую. Сапега знал, как распорядиться птицей, чтобы решать свои дела в спорах с конкурентами. Маринка стала его выгодным вкладом в смуту, когда он притащил её к воскресшему мужу, коего она теперь, припёртая к нему силой, признать обязалась-таки…

Не больно туги вышли переговоры Сапеги с Рожинским. Хоть Рожинский и был князь, и кровью из буйных козаков, зато Сапега был поумнее. Он решил ещё поднабрать сил, а пока согласился взять вершки, уступив Рожинскому, на первый взгляд, куда более сытные корешки. Говоря прямо, Рожинскому оставалась Москва с южными её пределами, а Сапеге – север Руси. На том и воздвиг Сапега свой дальний расчёт: потихоньку затянуть на себя меховые пути с севера и востока Руси. Он, учившийся в университетах, историю знал, помнил, что великий князь и первый кесарь Московский Иоанн Васильевич всю свою воинскую силу на барыш от мехов держал… Одним словом, видел Ян Пётр Сапега себя будущим царём Московским.

Оба – и Рожинский, и Сапега – не ведали только, что жить им остаётся в очерёд два да три годика, что оба в Московской земле и скончаваются да и постыдно как-то лягут – не в боях, а то ли от каких смутных недугов, то ли от отрав…

Однако ж пока был их день и их неделя. Заключив договор и по-дружески обменявшись саблями, довольные, оба запили. И теперь пред дверьми царёвыми даже учреждали друг перед другом шляхетский политес, готовые друг друга пропустить вперёд. Тут и замешкали ещё немного на руку царю, царице и тайному вестнику от Ивана Заруцкого. Наконец, посчитались годами, и сам князь и гетман Рожинский соблаговолил пропустить вперёд не князя, но ротмистра Сапегу, превзошедшего шестью годами своего союзника.

Сапега в той светлице царёвой раньше не бывал – русский царь тушинский сам приходил в шатры на разговоры-переговоры. Попав в нее, Сапега и царя-то не заметил и на всяческие приветствия и книксены царицы внимания не обратил. Ценитель и собиратель всяких диковинных вещиц, он тотчас принялся водить жалом взора по полкам и комодам. И замер его взор на золотой чаше, даре какого-то давнишнего русского князя какому-то монастырю, недавно разнесённому козаками, кои и преподнесли чашу царю Дмитрею.

– Бяры. Дару табе, вяльможны ротмістр і каштэлян Киевский[33], – тотчас важно откликнулся из своего тронного, безопасного угла царь тушинский, пристально следя за гостем.

Даже не кивнув, Сапега снял с комода золотую чашу и стал разглядывать ветхозаветные, праотцевы истории, изумительно выпукло ту чашу украшавшие.

Между тем вдвинулся в светёлку и гетман. Ротмистра он обошёл уважительно, а царицу отодвинул тыльной стороной мощной кисти да ещё добавил, как кобыле:

– Прими-ка, царица!

И тотчас обратился к царю, тучей нависнув над ним:

– Что за праздник у тебя тут, князь великий? Почто мы о нём не знаем? Что донцы с твоими девками пляшут?

– Так то Орехов Спас у людей наших, – шустро встряла царица, не дав царю время на мысли и растерянность.

– Ужо православными все тут обернулись в одночасье, – всего передёрнуло бывшего православного гетмана. – Кто перекрестил? Патриарх, что ли? Заново все в реку захотели? Так-то можно устроить.

– Пакуль мой народ под покрыв папы не перайшов, я павінен пачитац яго святы, каб ён любіл мяне[34], – нашёлся не в первый раз находчивый тушинский царь, а иначе бы ему и день живым не просидеть.

Услыхав такой оборот, даже Сапега оторвался от Священной Истории в золоте и глянул в царёв угол, приподняв бровь.

– Ты вот на сей своей шкловской мове ещё в Москве затараторь, так тобой тож из пушки пальнут, – пробурчал Рожинский.

– То ясно и успеется, ясновельможный гетман, – на чистом москальском наречии двусмысленно отвечал царь Дмитрей.

Пока он, тушинский царь, с царицей врали как могли своим хозяевам, Тарас, в казацком стане окружённый донцами, без прикрас и вранья рассказывал им про чудеса, виденные в царёвой светлице. Репутация его – вестового, принятого царем и царицей, – возросла несказанно.

Правда, первым делом, вынырнув из-под земли, он справился о своей Серке.

– Добра твоя Серка, – изо всех сил скалясь ближайшим приятелем и другом, доложил Тарасу сам сотник Рахмет. – Стоит, ждёт коназа своего… А то Москву хотел ты видать. Айда, знаю место доброе. Оттуда видно.

– Не замай, Рахмет, успеется, – отмахнулся от татарина есаул. – Дай сначала покормить козака. Заслужил. Заодно расскажет он нам, что ему царь сказал, а какие диковины у царя в палатах сам повидал.

Поел Тарас, все рассказал, что знал. Был бы баюном – вещал бы до ночи. Однако ж перечислил диковины под восторженные охи казаков и замолк. Те заставили повторить. Снова рассказа ненадолго хватило. Переглянулись донцы, а тут вновь пристал Рахмет:

– Боярин Иван Мартыныч велел тебе в награду Москву казать!

– Иди, может, ещё что вспомнишь, – махнул рукой есаул.

Соскучился Тарас по Серке, взял и её с собой поглядеть издали, с хорошего места, на Москву.

Двинулись налегке. Серка шла за Тарасом в недоуздке. Всю её да и свою амуницию Тарас доверчиво оставил в стане на погляд попечительных донцов.

– А как передал ли великой конягине вести от боярина нашего и господина Ивана Мартыныча? – как бы невзначай, по пути да с тылу основательно вопросил Рахмет Тараса.

– А як же! Їй-то першою раніше царя передати вести сталося[35], – легко отвечал Тарас, не оглядываясь.

Проникли сквозь негустой перелесок на берег повыше. Оцепенел Тарас, как случалось с ним. Рахмет даже луки-брови изогнул, узрев сего внезапного истукана, и бисмиллях на всякий случай прошептал…

С того высокого места над рекою до Москвы далеко ещё было, но уже прозревал Тарас в далёкой дымке мерцание маковок и многие ёлочки колоколен.

– Ой, краса! – не сразу выдохнул Тарас. – Ближче б глянути!

И ещё до того, как тревожный кик пустельги долетел до него с неба, почуял он спиною жаркий выдох меж лопаток, и тотчас присел, вывернулся винтом из-под чужой ладони, лишь прикоснувшейся к его лбу, и успел приметить Рахмета, как тот стоял – левой, поднятой рукой прихватив уже невидимый лоб Тараса, а правой колесом да в обнимку занося к его, Тараса, шее короткий кинжал.

Ещё доли мгновения хватило Тарасу смекнуть: кидаться на Серку, хоть осёдланную, хоть нет – та же смерть от кинжала, только не от прореза, а от тяжкого прокола в спину туда же, куда успел дохнуть Рахмет.

– Тікай! – крикнул Тарас Серке, уже летя с невысокого обрыва в Москву-реку.

Да и Серка норовиста: успев голову втопить – успела и задними ногами отбить Рахмета. Хоть и достала лишь по плечу кинжальной руки, да всё ж на миг ошеломила татарина.

– Улы шайтана! – из горла выплеснул брызги Рахмет и помчался, не пряча кинжала, выше берегом да вниз по течению.

Так и бежал, всматриваясь в мутную воду, пока не остановили его наперерез два касимовца в сряде царёвых стражей… И затараторили они между собой. То уж Тарас сам увидал, когда из воды за вздохом голову выкинул. Тотчас все трое глазастых татар увидали Тараса, и касимовцы стали на воздусях загребать его руками к берегу и кричать:

– Вылазь! Вылазь!

– Він мене різати хоче![36]– прокричал им Тарас.

– Не станет! – кричали с берега касимовцы.

– Я вірити не стану! Навіщо?[37] – отвечал им Тарас, легко держась против течения на одном месте.

– Не станет! – крикнул один из касимовцев.

И вдруг как вырвет из руки Рахмета его кинжал да как двинет того открытой рукой сбоку в челюсть – сначала полетела размахаистая шапка с Рахмета, а за ней следом так и кувыркнулся он сам с верху берега на низ, едва не к самой воде. А касимовец как швырнет его кинжал, да через голову Тараса – так и мыркнул смертельный кинжал в Москву-реку.

– Вериша тепера? – крикнул касимовец.

– Тепер почну, – кивнул в воде Тарас, смекая, что всё равно до Сечи по Москве-реке не доплыть, тут где-то выходить и придётся.

Так и вышел на берег, только как мог дальше от Рахмета.

В тот час много нового узнал о жизни Тарас. Особенно когда Рахмет, шапку пред ним ломая и словно боясь надеть её на свою блестевшую потом голову, бил челом Тарасу, просил его, коли у того вновь на пути боярин Заруцкий встанет, так и сказать донскому атаману: мол, прямо там, в своей царёвой избе царь и назначил Тараса своим тайным вестовым на Москву и стражу к нему дорожную, сильную сразу приставил. А уж сам Рахмет скажет Ивану Мартынычу, что при таком обороте да и при страже не стал выполнять того приказания сделать его послание царице ещё более тайным, дабы не растеклось подозрение, что Иван Мартыныч свою крамолу измыслил. А больше ничего меж ними, Рахметом и Тарасом, не было, никакого такого похода на брег Москвы-реки, плаваний и погонь.

– Добре, – только и кивнул Тарас, не знавший обид и прилогов мести. – А Сiрка не видасть. На нее не косись.

Так и сел Рахмет от слов Тараса.

А Тарас, значит, в одночасье взлетел из вестового боярского в вестовые царские. Иной бы тотчас возгордился непомерно, а Тарасу – что! Он только обрадовался, что теперь-то уж точно Москву поблизу побачить.

Послание же великого князя и царя Дмитрея Ивановича полагалось доставить на Москву хоть не самому царю, другому царю – Иванычу, Василию Иванычу Шуйскому, но всё же могучему в собственных великих силах князю, боярину и воеводе Ивану Михайловичу Воротынскому. Много Иванов на Руси – и внизу, и наверху.

Было то послание вновь чрезвычайно тайным – от уст к ушам, и дальнейшая судьба того касимовца, который доставил его от тушинского царя к уху Тараса, осталась неизвестной. Зато теперь Тарас точно знал наперёд: доставишь послание, грамоту невидимую – и утикай тотчас от здешнего, москальского, коварства к себе на Сечь. Серка дорогу помнила, Серка вынесет.

Чудеса, да и только! Вновь полагалось Тарасу, на сей раз от царя – боярину, везти плоды земные, невидимые. «А ляшские-то яблоки – коням отдать. Свои вкуснее будут», – гласило то послание, кое должен был понять по-своему имевший уши московский князь и боярин Воротынский.

Отправиться на Москву Тарасу полагалось с порожним, обратным обозом московского купца, в тот час разгружавшимся в тушинском стане.

На сей раз Тарас полностью переоделся в родное, сечевое, подсупонился, поседлал Серку. Не много знающие донцы только подвели его туда, куда было указано, простились с Тарасом тепло, как с земляком, ангела-хранителя в напутствие пожелали и лишь просили, когда Тарас вернётся, то пускай он про Москву покраше расскажет, а не по простому амбарному перечню.

– Як Господь розпорядиться, – кивнул Тарас, боясь обещать, врать не любил.

Любопытно было посмотреть Тарасу на московского купца. Однако ж по мере приближения к обозу вновь пришлось ему недоумевать.

Подле обещанного обоза толпилось три десятка весело лающих меж собою рослых немцев. Здешние, тушинские наймиты были простоволосы, светились русыми локонами. Те, что пришли с охранением обоза из Москвы, блестели на солнце своими шеломами-котелками, с подвёрнутыми лодочкой краями, и стояли в броне. Многие из обоих отрядов, тушинского и московского, были земляками, знали друг друга с детства. Однако ж при удачном приступе тушинцев и городском бое стали б по команде «фуер!» с хладными немецкими сердцами ровным встречным строем палить друг в друга насмерть из мушкетов. Order ist ein Auftrag! (Порядок есть порядок!)

Уже кончали выгружать из телег бочонки да мешки.

Тарас подошёл, думая дожидаться хозяина обоза.

– О, вижу, кажись. Стег ауф, Ганс![38] – вдруг услышал Тарас громовой глас.

И раздвинув немцев, над ним навис обещанный купец московский. Был он велик, и борода его с седым подпалом была велика. Ликом смахивал на пророка Илию в лаврской росписи, только помоложе и темнее власами. На большой голове купца сидела не по погоде да по положению богатая шапка – отороченная собольком, с синим, бархатным верхом – и сидела, как хмельная. Одет купец был в распахнутый гнедой кафтан, и дорогой с шёлком кушак был сейчас подвязан внутрь, по белоснежной рубахе. А уж сапоги-то на купце – будто сам крымский хан их сам с себя снял и купцу даровал, столько на них было всяких узоров!

Купца звали Никитой, сыном Артемьевым, Оковалом. То его отец Артемий когда-то за свою тяжелую неуклюжесть и разновысокие плечи получил прозвище Оковалок. Никита же вышел помогучее да повыше, да ладнее отца, но прозвище уж прилипло к роду навек, однако ж приобрело в младшем более уважительный, грозный звук и смысл.

– Сразу видать, мал да шустёр воробух! – весело пригляделся купец. – И кобылка твоя, знать, шустра, через тын не прыгнет – в щель скорее проскочит.

– I так, і так може, – улыбнувшись, отвечал Тарас.

Усмехнулся купец и добавил:

– Добро! Вижу, оба малы да удобны, не обуза.

Кафтан у купца был с карманами-пропастями.

– Ты давай сюда свою кобылку сажай, – оттопырил левый карман купец, – а в иной сам полезай. Да крикнешь потом, чтоб я не забыл и достал тебя, а то сам до края уж там не дотянешься.

– Так мені цікаво буде на Москву дивитися. Я відразу на краю твоєї кишені і посиджу, – с простодушной улыбкой отвечал купцу-москалю Тарас. – А Сірка моя і не з таких ярів сягала.[39]

Купец хлопнул себя по карманам, громово расхохотался и в тот же миг сердечно полюбил Тараса. По нраву ему были такие, что любой московской подковырке свою уключину могли подставить, при том зубастые, да не злые.

– Ой, порадовал! – вытер он слёзы. – Сядай, двинем вместе! Серка твоя в заводе пойдёт рядом, а ты мне платить за подвоз байками о Сечи будешь.

Вскоре Никита Артемьев Оковал сам взял в руки вожжи первой телеги. На задние сели его челядинцы. Немцы двинулись пехотным маршем по сторонам от обоза.

Глава пятая. На Москве

Первое время в пути купец сам не дал Тарасу рта раскрыть – пересказывал байки брата своего, Ермила-ярославца, о том, как побывал тот на Сечи.

Тарас же думу думал: чудно у москалей! Сидят в осаде да с ворогами-осадниками и торгуют. Видать, так москалям веселее живётся, когда скучно подолгу в осаде сидеть.

По сказкам Ермила, выходили сечевики самым легким на богатство народом. Персидский ковёр отдавали за бутылку рейнского, целую хоругвь золотой ханской утвари – за добрую костяную люльку, датскую или голландскую. А бывало, всякое богатство валялось у них просто в пыли на майдане – подходи, бери, что глаз жалит.

Тарас поправлял:

– Так то неправда, небилиця… хіба що в перший день після походу вдалого, і то до заходу сонця[40].

Доезжали до Москвы не прямым путем, а всякими околицами да дымными посадами, кое-где порушенными да почерневшими от пала. По пути встретились с небольшим, но грозным отрядом, богатым одеждами, броней и флюгерами.

Купец, хоть и снял шапку, да приветствовал дворянина московского по-свойски:

– Здрав будь, княже Петре Константинов! Опять на Москве не усиделось? Тесно ли?

– А и по тебе видать, Оковал, не просторно тебе в вотчинке Шуйского, – уж шапки-то не сымая, отвечал с седла на прекрасном сером жеребце встречный князь. – Новый воз прелестных грамот на Москву везёшь?

«Прелестными грамотами» именовали листки-воззвания тушинского царя к москвичам – скидывать с трона Шуйского и принимать его, Дмитрея Иваныча.

Купец не поддался:

– Поищи, княже, покопай сам, авось Шуйский ещё вотчину подкинет, назад повернёшь…

Князь только плюнул с седла меж конём и возами, немцам в ноги, но немцы остались невозмутимы.

– Заново тебя обидели Шуйские, княже Петре? – уже поворотив голову, крикнул вослед купец.

Князек только с под низу рукой махнул.

– Вот видал – перелёток! – недобро хмыкнув, сказал купец Тарасу. – Уж третий раз туда-сюда носится, то одному царю присягнет, то другому, набивает себе цену. Умеет жить. Учись, Тараска!

И на миг провалился взор купца куда-то в глубину потёмков души его, словно тень облака пронеслась по его лицу.

– Ищет себе кол поострее, – с хрипотцой, глухо добавил купец. – Али плаху поглаже – чтобы щёку не занозить, покуда топор в размашку идёт.

По коренной Москве уж ехали, миновав древяный город-Скородум, – так у Тараса шею заломило! Верно о Москве-то баяли – не счесть храмов чудесных, кресты чаще звёзд небесных посреди дневного небосвода сверкают, на всех ворон и галок не хватает. Краса!

Купец Никита Арсеньев Оковал, тот как шапку скинул, так и не надевал боле – на каждую маковку крестился широко, с душою.

Хоть и вверх, в небеса глядел Тарас, а краем взора и землю охватывал. Отмечал он про себя, что улицы в Москве пошире, нежели в Киеве, однако ж простору нет – ограды кругом стоят, что тыны сечевые, и едешь меж них, как в глубоком овраге. Жители же срядой побогаче киевских будут, однако ж суетливее тех. Мимо, вперед да назад носятся, как угорелые. Хлопот у них, видать, поболе… Или осада жжёт… Хотя и не скажешь сразу, что в горе они от вражеской осады.

– Тпру, приехали! – вдруг да сразу осадил купец.

Тарас опустил взор. Увидел он перед собой врата иным городским под стать, а по сторонам от врат – такой тын, что на приступ не менее трёх куреней нужно да с гарматой.

Распахнулись врата. Въехали в просторный двор. И вновь подивился Тарас: будто в немецкую крепость въехали! Будто в сам Кудак, что на порогах, когда там наёмный немецкий гарнизон сидел! Сплошь немецкие кнехты ходили по двору, а какая-то купцова челядь – в обход их да шустро бегала. А степенней всех шествовали гуси и пара петелей окраса жги-огонь.

А уж при виде хором купца Никиты Артемьева Оковала Тарас и вовсе оцепенел, как случалось с ним. Добро, что купец в хлопотах того не приметил. Те хоромы и всю Сечевую Избу с галереей и бельведером могли посрамить. В три яруса вздымались они, а нижний и вовсе из камня крепостного был сложен!

Себя не помня, вдруг оказался Тарас и в светлице тех хором, у стола широченного и предлинного. На тот стол целый воз можно было поставить с парой чумацких волов. А снеди-то! Не врали про хлебосольство москалей. Изготовился умирать за тем столом Тарас, не откажешь ведь доброму хозяину.

Однако ж первым делом помолились. Тарас с облегчением вздохнул, когда увидал в красном углу светлицы образа великие, впору любому храму в местный ряд по сторонам от Царских врат. Спас, Пресвятая Богородица, Никола Чудотворец, а еще – Никита Великомученик.

Молились вчетвером. Успел Тарас завести знакомство с сыновьями купца.

– Вот старшой мой – Андрей! Назван в честь апостола Андрея Первозванного, поелику первенец, – важно представил старшего купец. – Смекай!

Андрей был ровесником Тарасу, однако ж выглядел куда старше. Не в отца полный, грузноватый, с большими и пухлыми кистями рук, с незлым, но тяжёлым и недоверчивым взором. Недлинная, прямо обручем тёмно-русая борода делала его лицо совсем круглым.

Младший, отрок лет пятнадцати, был назван уж в честь деда, Артемием, и гляделся полной противоположностью старшему брату – худым, прямым, с узким живым лицом.

Мать обоих, а супруга Никиты Артемьева, Евфросинья, скончалась давно, вскоре после рождения младшего сына, и больше купец не женился: детям мачехи не желал и лишь порой на больших ярмарках баловался, с тех ярмарок тотчас спеша к духовнику на исповедь и всецелое покаяние.

Сели за стол, взялись за важное дело. Купец сам угощал, а старший сын его поглядывал.

Внезапно купец опустил руки на стол, осклабился и стал умильно смотреть куда-то вдаль. А потом и проговорил громко:

– Да что ж ты холопкой-то в щель подглядываешь! Не таись, Алёна! Хочешь видеть – иди и смотри, как то в Писании сказано! Ты тут тоже хозяйка!

Шелохнулся какой-то легкий ветерок в сторонке да сбоку от Тараса, и услыхал он голосок самого звонкого колокольца чище, самого чистого родника свежее:

– Здравствуй, тятя! И братья, здравствуйте! Здравствуй, и гость дорогой!

Повернулся Тарас – и пропал! Добро хоть успел проглотить кусок пирога с осетриной, а то бы и с жизнью расстался в мучениях удушья!

Красу описывать – только портить! Чудесна была дочь купца Никиты Артемьева Оковала, родившаяся меж двух братьев своих. Светленькая, едва не прозрачная, как перистое утреннее облачко, прямой, ровной статью она была в своего младшего брата, однако ж и во взгляде как бы серебряно-золотистого её взора, и в поступи, и во всей фигуре, и в крутой спелой пшеничной косе ее, переброшенной вперед через плечо, и в гладкой с отливом да с жемчугами перевязке на ясном лобике, и в самих её не покатых, а прямых плечиках, и в тонких руках, сложенных под грудью, легко несла себя та же основательность, коею был вовсе – до верху, от носков до макушки – налит и утрамбован её старший брат.

Тарас так и взмыл из-за стола на воздуси (а сидели у купца не на лавках, а на резных, с бархатными набивными сиденьями, боярской роскоши седалищах).

Тотчас отпустил в забвенье Тарас, кому он клялся в царской темноте да с испугу быть навек верным лыцарем. Сломался Тарас – и душой, и в поклоне низком. Забыв, что «панами» тут лучше никого не называть, себя забыв, ляпнул он нечаянно да на бурсацком возвышенном:

– Авэ, ясновельможная панна, салютем плюримам дико!

А панна-то московская, купеческая дочка возьми да ответь ему:

– Домине гоноратиссиме! Деус те туоскве туеатур! (мол, господин многоуважаемый, да хранит Бог тебя и твоих близких)

Смотрел в пол Тарас, темно было в глазах его, разогнуться страшился, как никогда ещё ничего не страшился!

– А ну-ка, по-каковски вы? – с восторженным изумлением воскликнул купец.

– То латынь, тятя! Ты ж ее слыхал, забыл, чай? – прозвенел голосок купеческой дочки. – Здороваемся вот по-высокородному, как ты и любишь.

– Ты ж, козачок, и латыни учён? – ещё больше изумился купец.

Вывернулся Тарас, как из-под ножа Рахметова, к купцу, чтобы хоть дух перевести. Чуял: от прямого взгляда красавицы как бы дух и вовсе не испустить.

– Учив його в бурсі, – кивнул он и поскорей смахнул пот со лба.

– Поалел-то с поклона, – усмехнулся купец. – Кваску хлебни! А грамоте учен?

– Могу, – кивнул Тарас, так и не садясь.

– Так ты всем, что в тебе есть, полезен, козачок! – вновь восхитился купец. – А нут-ко, оба садитесь!

Тарас присел на бархатную подушечку, как на ежа. Дочка же купеческая чинно обошла стол и присела в рядок с братьями – краса-семейка!

– А ну-ка, Фёкла, где тот двузубец Алёнин? Неси! – крикнул купец.

Как очумелая, принеслась холопка Фёкла годах о сорока, положила на стол перед девушкой серебряную немецкую вилочку и сгинула тотчас. Девушка не опускала очи долу, смело разглядывала низового, как зверька диковинного. Купец цвёл.

– Вот, козак Тарас, сын Игнатов, и дочь моя! – гордясь во весь размах груди, рёк купец московский. – Алёна! В честь равноапостольной и наимудрейшей царицы Елены названа. Однако ж можно было и Василисой назвать, кабы знал наперёд, что и вправду Премудрой расти станет. А я не барбарус какой дикий – я дочь во тьме над прялкой не солил да не квасил. Вижу ум у дочери, значит, надо и ум растить. Мы Оковалы, мы весь мир знаем, и мир знает нас. Вот я о триех наречиях силен, с немцами, аки их император, могу баять. А и дочка моя уже четырём наречиям учена. То-то будет своим женихом да мужем, князем али графом каким, фряжским али датским, его же наречием управлять.

– Тятя! При чужом-то хлопе почто? – скис всем своим круглым лицом его старший сын, Андрей.

– Какой он тебе хлоп? – вскинулся купец, тщась упредить обиду Тараса, коей в его сердце и так никаким порохом не распалить. – Он из Тушина сам вестовой ца… – кашлянул купец, осёкся, но тотчас изловчился: – Везёт он от самых высоких тушинских званий московским боярским да княжеским званиям важную грамоту. Сиречь не прост он, а истинно парментёр!

– Парламентёр, тятя! – кротко подправила Алёна.

– Вот, слыхал! – поднял палец Никита Артемьев Оковал, глядя на старшего сына. – В ламентёры только высокородных берут! Может, он и сам княжич… да тайный, как и его грамота!

Вбил себе в голову и душу такую блажь-грёзу купец – выдать дочь замуж высоко да далеко, аки некогда великий князь Ярослав Мудрый свою дочь Анну за французского короля. Отраву принёс один фряжский негоциант, знавший по-русски. Задружился он с Никитой Артемьевым Оковалом на большом московском купеческом торге, был принят Никитой радушно и, налившись медовухой, кою «амвросией» хвалил, порассказал, как в великих градах Флоренции да Генуе да Венеции обедневшие да безмерно родовитые дворяне, ведущие роды свои аж от кесарей римских времен Христовых, не брезгуют выдавать своих дочерей за богатейших умом и закромами граждан градских. И вот уже у тех при их богатстве и герб на воротах. Так и ему самому прибыло, тому негоцианту, и он уже с гербом по Европе разъезжал. От того фрязина остались у московского купца то самое чудесное зерцало веницейское да изумительная мечта. Зерцало-то он дочке своей брал да себе и забрал, больно уж оно, вернее, он сам себе в нём приглянулся.

Потому-то и не выдавал купец свою дочь ни за кого из своих, хотя многие сватались и уже успели за то отлить обиды на купца. Алёне-то уже шёл семнадцатый годок. «Погодим ещё годок, – теперь думал Никита Артемьев, – докоплю до царской казны и возьмусь за дело обеими руками»… Ожидал он и вестей от того фрязина, обещавшего купцу вызнать в Италии про нуждающихся князей. Ждать оставалось, по обещанию фрязина, недолго – ещё осень да зиму до весны.

Елена тем временем ковыряла двузубцем снедь, будто палочкой – муравейник, и что-то да подносила к нежным устам своим. Тарасу кусок в рот не лез. Тщился он хоть отодвинуть подальше от сердца, если не от стола, образ Елены, но напрасно. Вспомнил поочередно всех красивых дивчат, коих в Киеве бачив, но эта светленькая с пронзительными глазками-незабудками всем царицей выходила. Да и сама царица тушинская бледнела пред ней до могильной тени, пусть и беспокойной не в меру.

Внезапно Елена вскинула взор, да мимо Тараса:

– Ой, тятя, птица какая дивная села!

Тарас повернул голову к приоткрытому окну и обомлел: на раме, покойно сложив крылышки, сидел его спутник-пустельга и глядел в дом на хозяев и на их гостя.

– Вот уж дурно! – выдохнул-охнул Андрей и, не в силах сам кинуться к окну, стал искать глазами, чем бы кинуть в пернатого гостя со стола.

Кинулся было младший, Артемий, но тут отмер сам Тарас и истинно возвысил глас:

– Так то ж мой боривитер! – И добавил на другом русском наречии: – Он завсегда, где я!

Поднял левую руку Тарас – и тотчас пустельга перелетел с окна к хозяину его свободы и воли.

Елена засмеялась и захлопала в ладоши.

– Какой же то знак дурной? Ловчая-то птица таковым знаком не бывает, – вразумил отец старшего сына. – Противу того, ловчая в дом добычу, а значит, и прибыток несёт. А не выносит вон. И смекай-ка, ловчая-то разве что у дворян во владении, у князей!

С этими словами купец подмигнул Тарасу.

Тут приободрился Тарас и рассказал, как ему такой небесный друг-помощник дался. Заиграл ум Тараса:

– А ще він мені в жаркий день прохолоду жене. Ось зараз і тут прохолодніше стане[41]. Замри!

И с той командой подтолкнул Тарас пустельгу вверх. Тот вспорхнул над столом и, замерев на воздусях, так живо крылышками затрепетал, что и вправду прохладой всех осенило.

– Всем полезен, что в нём есть! – восхитился своим любимым присловьем купец. – Небось в цену доброго аргамака такой сокол будет!

А тут и решил иное, замечая, как во взоре дочери на гостя разогревается уж не любопытство, а кое-что пожарче, что ветерком от соколиных крыльев не развеешь. Уразумел купец, что переборщил:

– Но довольно! А то до звёзд со стола не сойдём. Теперь добро соснуть, а после – к боярину затемно успеть.

Встали, повернулись все к иконам.

– Благодарим тебя, Христе Боже наш, яко насытил нас земных Твоих благ… – загудел колоколом Никита Артемьев Оковал.

Тарасу отвели для отдыха светёлку, опять же едва ли не боярскую.

Вскоре храп хозяина дома и его старшего сына уже сотрясал стены дома, про младшего ничего не было известно, дремлет ли он по юности или вертится от избытка крови, а за дверями гостевой светёлки да девичьей стояла таинственная тишь. Оба, ясное дело, не дремали, а вспоминали друг друга. Куда бы ни поворачивался, как бы ни открывал или закрывал очи Тарас – во всех сторонах света видел одну Елену… А у той в легкой дрёме светленькая голова низового козака ещё перебивалась с головкой его сокола.

Вновь увидел Тарас купца, когда тот уже восседал не на возу, а на своём великолепном вороном аргамаке, коего в самый раз под великого князя седлать. Пред тем, одетый с размахом для встречи с боярином Воротынским, купец не преминул заглянуть в веницейское зерцало… и хотя всем был хорош, отчего-то поёжился.

И по Москве ехали уж не по-купечески, а по-княжески, с большим пешим немецким эскортом. Всё шире становились улицы, всё выше и величественнее, всё ослепительнее своей белизною светились храмы. С Тараса два раза шапка падала, и дважды приходилось нырять за ней с седла под самую подпругу.

Теперь остановились у врат, кои градскому детинцу к лицу: столбы каменные, а петли, накладки да кольца, замкнутые в львиных ноздрях, – все медные.

Распахнули врата дюжие краснокафтанные вои, въехали купец с низовым в просторный двор. Теперь уж и вовсе не пожалел Тарас, что Москву посетил: не знал бы, что едут к боярину, ахнул бы и подумал, что терем перед ним царский с узорочьем да гульбищами, на коих всю Киевскую ярмарку не труд поместить.

И вновь не помнил Тарас, как оказался прямо перед хозяином дома, боярином, в его великой светлице.

Сам Рюрикович, боярин Иван Михайлович Воротынский, чей покойный отец ещё помнил и вздыхал по своему собственному удельному княжеству, на счастье Тараса, принимал гонца без трапез, по-царски. Восседал он на возвышении-рундуке, на своём княжеском сидении, кое троном, если и грех, то не ложь будет назвать. Ноги его в сафьяновых сапогах покоились на алой подушечке с бахромою. В остальном же великий боярин и воевода был прост: кафтан легко накинут на плечи, ворот белой рубахи из драгоценного египетского хлопка-полотна распущен.

Послушав срочную весть, он кивнул и задумался, тотчас забыв о Тарасе, хотя и не велел тотчас гнать его.

Царь тушинский, коего иначе, как Вором, в своих мыслях Воротынский и не знал, намекал в очередной раз на то, что идёт к нему с днепровской Руси сила великая. Предлагал он кажинный раз дело простое: присягнуть ему, а потом общей силой задушить Рожинского, Сапегу и всю шоить иже с ними. Воротынскому обещалось удельное княжество предков вернуть и восстановить. «Ты ж первый потом придёшь со всей сворой, аки Иван Васильевич – на Новгород», – всякий раз встречал мыслью всякий большой посул Вора князь-боярин Иван Михайлович Воротынский.

Нынче, однако, почуял он, прозорливый воевода, что новая сила с Днепра к Вору и вправду валит, весть – не шутка.

Однако вновь думал недолго, потому как мысль, опять же, не новая пришла: «Кому крест целовать? Тебе, нехристю, шпыню, шинкарёнку? Да и крест ли ты к губам сунешь?» Так в очередной раз решал боярин, знавший за собой право самому на Великий Стол Московский сесть.

Вдруг как очнулся он, увидал перед собой тихо сопевшего и не сводившего с него глаз Тараса, усмехнулся и вопросил:

– Что же, с низа орда вся таких же мелких прёт?

– Е и дороднее, е и долги журавли, а скiльки – я их не считал, батько князь![42] – сразу да просто отвечал Тарас.

Умел он своими скорыми и ясными ответами всякого ввести в веселое недоумение, даже боярина.

Колыхнул неслышным смехом свои усищи и бороду Иван Михайлович Воротынский и махнул дланью:

– Так и передай теперь на Тушино: Дума думу думает. И боле ничего. Сам ступай да зови сюда Оковала.

Поднимался на зов боярина купец на его высокое крыльцо радостно и легко, а спускался обратно тяжело и мрачно. Даже конь под ним присел и гулькнул селезёнкой, когда хозяин в седло опустился.

Давно Воротынский привечал Оковала – тот мог достать боярину хоть птичье молоко, хоть китайский шёлк с дивными змеями, хоть рубин царя индийского. Однако нынче предупредил боярин купца, чтобы тот в Тушино более не езжал с возами: Шуйский ищет повод для зрелища наказания изменника, какого найдут, лучше побогаче, – ради острастки казнью тех, кого со скуки крамола разъела, и Оковал тут может оказаться подходящим козлом отпущения.

Не страх помрачил душу купца в тот час, а то, что пришлось дать Воротынскому обещание не ездить в Тушино, дабы и на самого боярина тень не бросать, зная притом о своём давешнем обещании. Обещал купец тушинскому патриарху Филарету Романову привезти Смоленскую икону Божией Матери из Покрова на Неглинной, кою тот просил, причин не объясняя. Уже который день торговался купец с настоятелем храма, не говоря, кому нужна (уверял, что себе, в свою крестовую светлицу), да батюшка не уступал. А твёрдое купеческое слово-обещание не выполнить нельзя! И теперь вот вновь пришлось купцу разделиться самому в себе.

Два сумрачных всадника не ходко отъезжали от боярских палат. Тарас тоже мрачнел. Учёный на всю жизнь ещё в тот день, едва не спозаранку, он уже намеревался дать тягу. А только купцу нарочно сказал, что должен отвезти на Тушино, царю Дмитрею, ответ боярина, поскольку впервые начал загодя подозревать недоброе в людях: а вдруг и купцу был приказ, как Рахмету, – как только опростается он, Тарас, от тайного послания, так его в расход… вон, подойдёт на купеческом дворе кнехт да и пальнет из самопала в затылок, а заборы высоки – и на соседних-то дворах не услыхать… а и услышат – кому какое дело!

Ум-то уламывал, да сердцу не прикажешь! Сердце Тараса твердило, как только может твердить неустанно, всегда своего добиваясь, некроткая жонка! Твердило и требовало увидеть Алёнку, расчудесную дочку московского купца. Коготок увяз – всей птичке пропасть! Уже пропадал Тарас, как некогда загнанный им пустельга, да только в тот раз ловец добрый да милостивый попался… Эх! Никуда не делся Тарас, так и въехал вслед за молчаливым и тоже позабывшим о нём купцом в того, купеческий двор.

Темнело в умах у обоих, смеркалось уж и на Москве.

Оковал гнать Тараса не стал, вспомнив о том, что тому – вновь на Тушино и выходило – по пути.

– А ты-то чего приуныл? – двинув бровью, спросил купец и тотчас сам объяснение нашел: – Ай на Москве лучше, чем в Тушине? Вони меньше?

– Так воно i виходить, пане Микита[43], – кивнул тяжёлой головой Тарас.

– «Пане» тебе – в Тушине все, – незлобно бросил купец и слегка повеселил себя думой о пироге: – Теперь уж – по пирогу и на боковую. Назавтра, коли Бог благословит, едва не засветло поедем… А ежели на другой день, то погодишь у меня – никуда срочная весть от тушинца не денется. Вместе двинуть – веселее обоим.

Елена, Никитова дочь, вновь напросилась за стол. И отец, как всегда, сдался себе на радость. Хоть и подальше посажен был от неё Тарас, а весь он полыхал и плавился от её сверкавшего при свечах взора и рассыпался окалинами от её серебряного голоска. Уже сам чуял, что пропадает… и теперь был готов хоть бы и под Рахметов кинжал, только бы ему позволили сначала часок посидеть вот так, против красавицы, и рассказывать ей всё, что она просит.

А Елена, узнав, что вблизи видал Тарас тушинскую царицу-ляшку, дотошно расспрашивала гонца о Маринином наряде.

– Так я ж тебе сколько раз-то баял о её сряде! – поначалу даже рассердился купец.

– Так-то, тятя, ты своим старым да мудрым оком. На что тебе она, эта ляшка хладной крови? А у Тараса-то глаз юный да острый, чего-нибудь он разглядел по-своему, – живо спеленала даже отца своего Елена Премудрая.

Тарас пылал и сердцем, и лицом, однако ж рассказывал складно. И добро, что при тёплых свечах не слишком видно было, как доходит он сам щеками до полной спелости, как пирог в печи.

Однако ж настоящий, любимый пирог не успокоил Никиту Оковала. Из-за стола заглянул он в свою опочивальню ненадолго, вышел из неё, потом – и из дома, а потом – и вовсе со двора выехал. И вернулся уже по глухой темноте с обещанной тушинскому патриарху иконой.

Уразумел купец, что терпеть и думать теперь – губительно. Надо дело кончать. Вот и вышла дорого ему та икона. Разбудил он своим приездом настоятеля, и тот только хлопал тяжёлыми веками и кивал, видя перед собой такую горсть золота, коей его храм деревянный можно в камне вровень с Успенским собором вознести, а домик настоятельский обратить по виду в боярский. Да ещё круче повернул дело купец, чтоб уж отбить у настоятеля всякую заднюю мысль пойти на попятный:

– Вот тебе, батюшка, ещё Иверская чудного афонского письма из моей опочивальни… Бают, что самим Иоанном Иверским и писана. Бери, батюшка, от сердца отрываю! Да не в твою тут божницу-то, а только на храм отдам – на место Смоленской…

Обомлел настоятель – так и поменялась в его храме икона.

Вернулся купец домой, вздохнул… а потом только поворочался в постели да встал и до рассвета молился перед обретенной им на час иконой.

Выезжали – едва во дворе прибитая земля просветлела вровень с небом. С рассветом подувал по двору неспокойными порывами уже осенний, стылеватый ветерок.

Никита Оковал стремился попасть к тушинскому патриарху до обедни. Заложил легкую голландскую повозку-одноконку. Немецкий сотник Ганс быстро подошёл к купцу на своих длинных, точно деревянных, ногах, из терема-казармы, срубленной при службах, – там жили кнехты. Они с купцом о чем-то в полголоса поговорили на немецком, сотник покивал тяжело светлой головой и отошёл, а потом, как бы оцепенев, провожал взором с середины двора выезжавшую из ворот повозку. Купец покинул дом без обыкновенной охраны, и немец стоял и думал об этом тревожно.

Один Тарас при всём своём козачьем вооружении верховым сопровождал купца. Тарас, на удивление, быстро провалился этой ночью в сон, словно выдохнув все свои силы в рассказы пред Еленой, и ничего ему не снилось, даже она – отныне новая владычица его души. Теперь Тарас вновь был бодр плотью, но духом смутен – не знал, что делать дальше: родником текшую в его душе грёзу о том, как легко он подастся обратно, на Сечь, словно заткнуло, запрудило тяжёлым сырым песком.

Улицы оставались почти пусты – больше собак побрехало из-за оград на шум повозки, нежели поздоровалось прохожих.

Как обычно, выезжали через дальние от Тушина ворота. Никита Оковал вдруг сказал старшему привратнику:

– Запомни козачонка. Ежели назад первым прискачет, пропускай сразу, не томи тут.

– И так уж запомнил – как такого лихого воробуха на зайце забыть, – весело поскалился страший вратный страж.

Успел купец с искомой иконою к Филарету Романову перед началом службы в походном тушинском храме, устроенном в шатре. Получил купец благословение от замосковского патриарха и слова благодарности, кои отчего-то не слишком купца воодушевили. Дело было сделано. Теперь оставалось с чистою совестию исполнять обещание, данное чину и званию земному – князю и боярину. Однако ж невесел оставался купец, возвращаясь к повозке.

– Так что же, оставайся тут у своих, козачок, – махнул он рукой на Тараса. – Прощевай, что ли? – И не дождался ответа Тараса: – А лучше-то внемли моему совету – тикай-ка ты отсюда подобру-поздорову.

Но вдруг озорная искорка сверкнула в его глазах:

– А то переходи ко мне на службу. Ты всем полезен. Моим вестовым и будешь. Голодным-то не оставлю. Думай, пока вот упряжь поправлю.

Времени на короткое дело купца при коне и растерянные, как вспугнутая стая птиц, думы Тараса – а ведь снова забрезжила пред ним встреча с Еленой! – как раз хватило, чтобы, откуда ни возьмись, объявился пред православным полевым храмом гетман-католик Роман Рожинский со своим ляшским ротмистром и несколькими пешими гусарами. Словно обходил он рассветом владенья свои.

– А, гость, ранняя птица! – стал он подходить к купцу, узнав о его появлении у тушинской патриаршей вотчины от своих шустрых соглядатаев и, по обыкновению, решив про сие важное посещение разведать сам. – Что ж к своему-то не идёшь? Он-то поближе будет, и костёл у него побольше.

Распрямился купец, замер на миг, замер конёк его.

– Здоров будь, гетман! – спокойно и даже дружелюбно отвечал купец Рожинскому. – Где ж ты костёл-то на Москве отыскал, не обознался ли?

– Ты почто тут в такую рань? – пропустил мимо уха обидный вопрос Рожинский, ещё путавшийся в своих верованиях.

Никита Оковал спокойно, обстоятельно поведал о цели приезда и кивнул в сторону храма-шатра:

– Вон, гетман, у вашего тушинского предстоятеля теперь спроси – он подтвердит, а икону святую, коли потребуешь подтверждением слов моих, он предъявит и покажет.

Искоса глянул гетман на полевой храм и зябко повёл плечом. И ус его, вздёрнутый по-ляшски, задрожал от поползшей на левую щёку усмешки.

– Ушлый ты, москаль-гость, – выцедил из себя гетман. – Чуешь, чье благосленьице крепче будет. Наш-то из бояр вышел. А ваш-то кто? Бают, из беглых казаков. А может, его и сами казаки выгнали за подлость какую. То-то он теперь и мутит Москву супротив истинного царя, коему истинные казаки и служат верно. А как до дела-то дойдёт – так он не в поле с саблей, а скок лягушкой в какой-нибудь скиток на болоте, только его и видали. Так что ты ему передай мои слова. Так и передай: мол, истинный казак и гетман Роман Рожинский говорит ему, беглому казаку Гермогенке, или как его там: отыщу – не спущу.

Слова-то «истинного казака и гетмана» Рожинский уже через плечо бросил, отходя прочь со своей, с гусарской, свитой.

Смотрит Тарас уже не на гетмана, а на Никиту Оковала и дивится: перед ним другой человек столпом каменным стоит, и вокруг него, а особенно над головою, какая-то дымка вьётся, вроде как луговой рассветный туман.

Отмер купец. Пошевелил губами.

Ухом вострый, услыхал Тарас:

– Боже, милостив буди мне, грешному! Помяни меня, Господи, во Царствии Твоем!

Повернулся к Тарасу – другой человек и есть: словно крепче стал, шире плечами, лицо вытянулось, глаза горят.

Содрал купец с пальца перстень с алым камнем и сунул Тарасу:

– Вот, старшему моему передашь – он смекнёт, умнее меня растёт. И живо, живо тикай отсюда с Богом – прямо к Андрейке. Живо ж, велю!

Ещё на миг задержался купец, проверяя, кидается ли его гонец на конь. Убедился – и повернулся вослед гетману.

– Эй, гетман! – гулко крикнул.

Дрогнуло ляшского пёстрого фазана перо на шапке гетмана, остановился он, ушам не поверив. Поглядел сначала, не поворачиваясь, на своих гусар – не ослышался ли?

– Ты меня, что ли? – И сплюнул через то же плечо.

– А что, с тобою тут все гетманами будут? – дерзко грянул купец.

Тут уж повернулся гетман, а Никита Оковал не побрезговал – навстречу тому пошёл.

– Что-то, видать, я на старости слаб на ухо стал, – умело выигрывая время, опустил голос купец. – Не все как будто расслышал, что ты про святейшего баял.

– Неужто повторять мне велишь? – уж прямо оба уса затряслись над оскалом гетмана.

– Ладно, гетман, – подойдя на нужную дистанцию, как бы смягчил тон купец. – Что слышал, то и передам. А только скажу святейшему, что не истинный казак ты, а вор и нехристь. Вот тебе за святейшего, папеска курва!

И с тем ругательством на ляшском как закатит купец десницею оплеуху гетману.

Крепок в ногах и в тулове был гетман, а сам с ног слетел, и даже один сапог наполовину с ноги его съехал, а шапка и вовсе укатилась вдаль, заломав перо. Сперва гетман даже языком не мог ворочать, так его контузил купеческий лещ. Только хрипел.

Птичья, истинно голубиная легкость подхватила могучего Никиту Оковала.

– Вот грешки-то как потекли в землю, славно стекают, – успел и вздохнуть он легко, чуя, как горячие до ожога струи устремляются с него вниз.

А то уж ляхи-гусары со всех сторон секли купца сабельками.

И вдруг на миг купец Никита Оковал увидал себя со стороны – и сердце как-то чудно разом отдалилось от него и крикнуло издалека тёплой болью: «Прости меня, Алёнушка, не добрал я тебе приданого до княжьей груды!» А то ляхи-гусары, видя, что не валится купец от страшной сабельной порки, а все стоит на ногах, так и смахнули с него голову, самый высокий гусар и смахнул хлестким боковым ударом с оттяжкой.

Не видел купцова мученичества Тарас, мчась к Москве на своей Серке, но всё слышал и только, когда услыхал глухой удар в землю, обернулся: там, в тушинском стане, жестоко пинал голову Никиты Оковала папская курва Рожинский, и катилась голова под ноги встающему на дыбы купеческому коню, готовому повалить повозку.

Серка, и впрямь как собака, всегда знала, какова нужна обратная дорога: мчалась по Москве, как домой. У врат купцовой усадьбы соскочил Тарас с седла, стал колотить в них рукояткой сабли.

Отворил врата сам немецкий сотник Ганс, будто так и простоявший посреди двора в ожидании недобрых вестей. И дождался.

– Бiда, пане сотнику! – выдохнул Тарас и тотчас показал алый перстень. – Зарубали ляхи пана батька Микиту!

– Флюк! – Немец дернул всем лицом. – Форвертс![44] Ийдем!

Он схватил Тараса за шиворот и так приподнял его, что Тарас едва по воздуху не полетел, а перед ним, точно на скорой рыси у жеребца, замелькали длинные ноги немца.

Оказался Тарас в иной светлице, на половине Андрея. И вот уж как под тяжкой грозовой тучей, в последние мгновения перед шквалом, под кровлей большого купеческого дома в мёртвой воздушной зыби замерли четверо мужчин. Сидел один, теперь старший в доме – Андрей, Никиты Оковала сын. Тарас уж третий раз по твердой воле Андрея рассказывал тому, как все случилось в тушинском стане, как принял купец Никита Артемьев Оковал мученический венец во славу патриарха Ермогена.

Вот и Андрей Никитов Оковалов менялся на глазах у Тараса – скулы у него острились. Всегда розовый, в красноту лик бледнел сугубо, как будто на всю оставшуюся жизнь. Дебелость спадала.

Покончил Тарас рассказ, давно уж с болью думая об одной только Елене – что ж теперь с ней будет! Вот бы его, Тараса, приставили к ней верным стражем – он бы никому в обиду её не дал!

Меж тем тишина копилась грузом неподъёмным. Вдруг послышалось скуление тихое: младший брат, Артемий, глядя на старшого, хоть и силился брать с него пример в твёрдости чувств, но силы кончились – и он заскулил по убиенному отцу, весь ломаясь в теле. Упал на лавку, уронил руки на стол, а на руки – голову. И – о чудо! – во дворе в тот же миг подняли скулёж собаки, а следом послышался вой и на женской половине, точно вся домашняя животина, какая ни есть, тайно прильнула к щелям светлицы, слушала, дыхание затаив, обмерла, а теперь дала волю горю…

– А ну, молчок все! – гаркнул Андрей Оковалов на весь дом так, как ещё ни разу в жизни гласа не возвышал. – Думать буду!

И тотчас всё в доме страхом замерло.

Немало времени Андрей сидел, как окаменелый, прижав бороду к груди. Только десница его, тяжко лежавшая на столе, то сжималась в кулаке, скребя пальцами по столешнице, то разжималась и вздрагивала.

Отлились думы Андрея Оковалова, поднял он голову. Посмотрел сначала на неподвижного Ганса, потом – на Тараса.

– Теперь я тут всем отец и хозяин! – возгласил Андрей и вновь – на весь дом: – Меня слушать!

И тотчас, понизив голос, занялся распоряжениями:

– За отцом сам поеду. Ганс, посылай Яна в Тушино – он хитрый, пускай с земляками побает, пускай прикроют, когда подъеду, не дадут ляхам воли. С его десятком и поеду. А ты здесь своих на стороже держи.

– Яволь, герр Андрий! – по-военному принял приказ нового начальника командир немецкой наёмной сотни.

– И я с тобой, братец! – отозвался Артемий, смазывая рукавом слёзы со щёк.

– Здесь вместо меня остаёшься за старшего! – суровей некуда повелел Андрей младшему. – Слыхал? Все под Богом ходим. Может, и мне там кончину принять придётся. Тогда ты уж вместо меня тут всем отцом и хозяином станешь! Уразумел?

Артемий оцепенел от таких слов и рот разинул.

– Рот закрой – ворона влетит, – ничуть не шутя рек Андрей и протянул младшему брату перстень отца, отданный Тарасом. – Вот! Храни отцову печать зеницей ока, пока не вернусь!

Артемий принял на горсть отцов перстень и тотчас бережно сжал его ручками, точно пойманную птицу. И только одеревенело кивнул.

– Теперь тебе скажу слово, козачок, – обратился Андрей и к Тарасу. – Вижу, полюбился ты нашему убиенному тяте, а отцов глаз не лжет. Ты бы и утечь с его перстеньком мог, да на него и трёх коней, добрых аргамаков, купить на смену своей бахметке. Однако ж нашему убиенному тяте честь воздал. Значит, верно тятя баял: всем ты полезен, и совесть у тебя добра. Доверие моё есть к тебе. Готов мне послужить? Не обижу.

Уж, конечно, не о службе стал раздумывать Тарас, а полыхнул разумом и сердцем лишь о том, чтобы поближе к несчастной Елене оказаться и быть.

– Готовий я завжди, батько Андрій![45] – так и выпалил он.

Нашёл силы на улыбку Андрей Оковалов:

– Какой я тебе батько? Сирота, что ли, сам?

– Так і є, сирота я, батько мій давно згорів в степу[46], – не моргнув, отвечал Тарас.

– Тогда, сирота, тебе доверяю я истинную зеницу ока своего, – расправляя плечи и словно наливаясь спокойной уверенностью, сказал Андрей: – Как тятю отпоём и погребём, так отправлю я свою сестру Елену с немецкой сотней на Троицу. Нечего ей в доме нынче оставаться – в беде и горе. А там, в Сергиевой обители, в тиши да благодати, за ней королева Старицкая присмотрит, её крёстная… – И вновь, уже с хитрецой, улыбнулся Андрей. – Пускай теперь нам в тягле потрудится, тятя ей довольно серебра за письма к князьям датским да принцам ссужал… А тебе велю быть при сестре на время пути вернейшим слугою и рабом!

Слава Тебе, Господи! Только того и надо было Тарасу!

– Готовий я завжди, батько Андрій! – вовсе встрепенулся он и поклон кинул низкий.

Зацепился за невольную радость Тараса Андрей:

– Ты-то, козачок, губу-то не раскатывай! За одно слово срамное-хитрое Ганс из тебя душу вышибет. А уж тронешь Елену: на кол – и довольно!

– Та хіба можна і срамную думку мати?! – честно выпучился Тарас, мешая слова наречий. – Гріх і пекло![47]

– Ладно, поверю! – махнул рукой Андрей Оковалов. – А Ганс проследит. Я бы с ним и послал Елену, да негоже доброму воину девичьи прихоти в дороге исполнять, то не его дело, – хитро разделял и властвовал молодой московский купец. – Тебя, шустрого, для того и беру. И нянек при ней не пошлю – обузу и тяжесть лишнюю в повозку. Надо живо до Троицы долететь. Тебе ей, сестре нашей, кисель варить и родниковую водицу на ручки лить. А свыше того – ни-ни! – И Андрей погрозил пухлым, не похожим на угрозу перстом. – Вернёшься – доложишь обо всём. Все мзду добрую получат, не поскуплюсь, как и тятя наш убиенный.

Так умело Андрей Оковалов намекнул обоим – Гансу и Тарасу – друг друга окорачивать своим бытием и, ежели что, донести друг на друга без зазрения совести.

– Ну, довольно с вас. Идите с Богом, – сказал Андрей.

Уже в дверях услыхал Тарас, как стал молиться тот, встав пред образами:

– Упокой, Господи, душу раба твоего убиенного Никиты, за Веру и Отечество живот свой положившего…

Горестное путешествие Андрея в тушинский стан обошлось без беды. На удивление, пособили тушинские немцы-наймиты, уважавшие убиенного купца и за стать, и за знание их наречия, а особенно за то, что привозил из Москвы самое отменное пшеничное вино, по-ихнему «руссише шнапс». Они все высыпали на место убийства и сберегли и тело, и главу Никиты Оковала, а на обратном пути его старшего сына в Москву сопровождали повозку-катафалк почти до самых врат. Вкупе вышло три немецких роты – не всякого полковника так провожают.

Никиту Артемьева Оковала хотел было отпеть ещё в тушинском стане сам тушинский патриарх Филарет, но гетман-паскуда Рожинский, папская курва, разъярился, светя опухшим, свёрнутым рылом, затопал ногами. Грозил спалить шатёр походной церкви вместе с патриархом. Ляхи-гусары окружили патриаршую избу по его приказу.

Да и бес с ним, Рожинским! Чудесно, с чувством и слезою отпел Никиту Оковала тот самый батюшка, у коего купец Смоленскую икону Божией Матери выменивал для Филарета. И слово о купце сказал доброе, про «имя его в летописях земли Русской, пусть и не писаное, да ангелами небесными читаное».

Бабы на церковном погосте, на родовой да крайней землице Оковалов, безудержно ревели, а дети Оковала держались строго, слёзы прижали, хоть и бледнели сердечной мукой. Елена тоже держалась под стать братьям, но трижды оседала в обморок, и ее отливали родниковой водой. Когда настал её черёд к венчику приложиться, старший брат всю её на руках держал, чтобы, ежели чувств лишится, то не упала бы прямо на отца – могла бы свернуть прочь его главу, к телу приставленную, пусть и с обеих сторон для крепости подотканную подушечками.

Глава же купца Оковала устами радостно улыбалась в ясные, начавшие по-осеннему глубоко синеть небеса. Земные очи закрылись, зато открылись очи духовные, зрящие просторы невиданные.

Легко теперь прощался купец: «Прощевайте, родные! Вижу, Андрейка, без меня не пропадёте. Взял уж ты крепко дом в свои руки. А я уж как мог взял грехи наши тяжкие на себя. Авось Господь смилуется!»

Глава шестая. На Троицкой дороге

Тронулись на Троицу к Крестовской заставе на другое же утро. Елена Оковалова – в повозке при одном немце-вознице. Тарас при повозке – на своей Серке. Немецкая рота – вослед пешим строем. В иное время ночевали бы по-барски при царских чертогах на пути в Сергиеву обитель, но чертоги и в Мытищах, и в Софрино были сожжены. Для пущей скрытности находили у дороги заросшие, защищенные от ветра низины, для Елены ставили небольшой шатёр.

Дорога, в иной век самая людная, по большей части казалась вымершей. Да уж и при выходе из стольного града на Троицкой той дороге разбегались люди кто куда при виде повозки и немецкой роты.

Редкие встречные путники – что пешие, что конные-гужевые – при виде того сугубого немецкого строя, блестевшего шлемами, растекались прочь с дороги так, что и криком не поздороваться. Позади же вовсе никого не видно было – догонять боялись за версту.

Однако ж не все. Порой попадались во взор неизвестные толпы, вооружённые чем попало, кои по одежке никаким сословием не признать. По платочкам виднелись во всякой беспутной гурьбе и шустрые бабы неясного предназначения. А однажды, уж на третий день пути, небольшой татарский чамбул, словно большой пыльный вихорь подлетел со стороны, пригляделся, стрелы покидал. Тарас тотчас спрыгнул с Серки в повозку и с радостью прикрыл собой Елену. Встречь стрелам немцы грохнули мушкетный залп. Елена ойкнула и уши ладошками зажала. Лохматые татарские бахметки пугнулись, кого-то и достало, клюнуло пулей – качнулся один-другой-третий в седлах, но пасть свои же никому из раненых не дали, поддержали со сторон руками, покричали горлами и унеслись.

Поля по сторонам от дороги жаловались на смутное тяжкое время – иные полосы не были убраны, иные, в самой близи разбитых придорожных деревень, где бурей прошлись лихие всадники грабежа, втоптаны были в землю, иные горели. Дымы пожаров курились и по окоёмам всей земли.

Первый день Елена немотствовала и была совсем как неживая. На еду мотала головой, сжав губы, только воды пару раз попила. Глядела вперёд невидяще. А Тарас рядом с повозкой и смотреть на девушку страшился – как бы не заметила его взора да и не прогнала прочь в беспамятстве. Поставил ей под сумерки шатёрик Тарас, устроил в нём ночлег, какой положен, сам тотчас вышел. Повозку подогнал немец вплотную к шатру. Тарас подставил локоть – помочь девице спуститься, но Елена только взмахнула косо ручками, как юный птенец, соскочила, пошатнулась немного и канула в шатёр…

Немцы пару малых костерков разжигали на ночь. Тарас посмотрел на Ганса, а тот отвернулся: мол, моё дело каменной стеною шатёр окружить и отбить всякого вражину, который сунется, а ты уж сам думай, что делать, раз к девице простым слугой-холопом приставлен.

Наутро Елена вышла из шатра – видно было, что всю ночь глаз не смыкала. Наверно, молилась.

Красными болезненными очами она посмотрела на мир, сощурилась до судорожной ломоты морщинок над переносьем, поднялась в повозку… попросила едва живым голоском закрыть её потеплее, что Тарас и выполнил на лету, и только повозка провернула раз колёсами, как провалилась в сон-забытье.

Тарас слышал, что дышит девица мирно, видел, что сон её глубок и целителен, а значит, не проснётся она долго – и теперь уж осмелился налюбоваться ею вдосталь. Личико Елены заострилось, стало вдесятеро красивее, кожа благородно бледнела – и вся она теперь, накрытая тяжелой волчьей шкурой, гляделась не купеческой дочкой, а настоящей княжною… Пропадал совсем Тарас – и теперь уж сам ведал ясно, что пропадает, и уж грезил дорогой, как бы ему пропасть под стать истинному лыцарю – в жарком бою за её честь супротив тьмы татар-бусурман или клятых ляхов. А что ему ещё оставалось? Не отдаст же крепкий купец Андрей Оковалов свою сестру, зеницу ока, за него – никакого не заморского князя, а нищего, лишь при доброй сабле да потешной кобылке-бахметке, низового козака!

Уж солнце второго дня пути начало клониться к закату, когда Елена вдруг открыла глаза, шумно вздохнула, встрепенулась и стала оглядываться. В первый миг она проскочила взором мимо Тараса и, обернувшись, увидела куда более знакомое лицо – немецкого сотника Ганса.

– Ганс, во вир зинд? – обратилась она к нему. (То есть спросила, где ж они очутились.)

Сердце в тот миг у Тараса поморщилось так, как никогда с ним не бывало.

– Ауф хальбем вег цум клостер, фройляйн Хелен, – по-солдатски ровно и четко отвечал Ганс, считая, что полпути до Троицкой обители пройдено.

– Данке шон, Ганс, – улыбнулась Елена и, поворачивая головку наконец приметила ехавшего рядом Тараса: – А, здесь и ты, Тараска, вот и хорошо! – Взор её ещё острее прояснился и вдруг пал на люльку Тараса. – А вот что у тебя? Трубка? Так ты не курил ни разу!

А и правда, Тарас так и не полюбил курить трубку, подаренную ему старшими братьями, хотя, бывало, посасывал за дружбу и тютюном делился. Дым застил ему взор, мешал видеть мир. А трубка была знатная, резная, с волчьей мордой.

Тарас с радостью рот открыл, про люльку рассказал… а потом пошло и про братьев, кто из них чем славен, и про отца. Впрочем, долго баять Тарас не умел и запнулся вдруг.

– Нет, нет, ты не молчи, ты давай рассказывай больше, – прямо потянулась к нему из повозки Елена, – грей мне душу, заговаривай да рассеивай. А то как тятю вспомню, так словно Полкан клыками сердце стиснет. Вся душа вон! Говори! Не молчи!

Вот уж подвиг вышел Тарасу – потруднее, чем Базавлук стежками от берега к берегу мерить. Но уж старался Тарас. Успел про всё рассказать, что помнил, у него уж и сухой язык нёбо рубанком драл.

Кушать вдруг захотела Елена. Запасы, братом снаряженные, теперь беспрестанно изводила, не вылезая из повозки. Раскраснелась. А к сумеркам в повозке же и заснула беспробудно.

Теперь уж всерьёз попереглядывались Тарас с Гансом. Грех на себя взяли поровну: в четыре руки бережно устроили Елену на той же волчьей шкуре и отнесли в шатёрик.

На другой день под вечер, уже после малого татарского вихря-чамбула, отчетливо послышались колокола Троицкой обители преподобного Сергия. Прибавили ходу. Православные перекрестились на звон. Да и все вздохнули было с облегчением, однако ж выдохнуть не успели, как в тыл дохнула настоящая беда.

Второй раз в жизни дохнула хищным жаром незримая пасть прямо в лопатки Тарасу. Он обернулся и увидел позади над лесом большое крыло серого, с белыми клубами дыма… И вдруг из того дальнего леса на просторный некошеный луг стала стремительно изливаться конная лава – вся в каких-то красных и жёлтых пятнах, похожих на бегущие огни.

Немцы тоже поворотили головы.

– Флюк! – выдохнул Ганс.

– Хто там? – невольно вопросил Тарас.

– Тофель! – буркнул Ганс. – Диаволь!

И правда, конница та не иначе как бесовской была. Дикая охота! Трава на лугу была высока и путана по осени, а кони летели, будто не ведая помех, будто не по земле, а прямо по верхушкам трав и летели, затапливая великим числом луг и заворачивая к дороге. Так мчится степной пожар.

Зашевелилось немецкое железо.

– Форвартс! Лауфмарш! – гаркнул Ганс, указав рукой на дорогу.

Повозка помчалась, Тарас невольно прибавил ходу, а и Ганс бегом на своих длинных ногах не отставал. Кнехты гулко топотали в арьергарде.

Маневр был ясен. От дьявольской конницы не уйти, но впереди слева крыло леса переходило в подбитый снизу кустами перелесок, который рассекала дорога, а справа перелесок уже больше кустами скатывался в лог. Немцы устремились заткнуть то «игольное ушко».

Достигли быстро. Возница тотчас соскочил на землю и снова стал строевым кнехтом, схватив свою пищаль.

– Зи зитцен ан зайнем платц! – гаркнул Ганс Тарасу и ткнул пальцем в повозку. – Ты есть на то место, шнелль.

Тарас прямо с Серки перелетел на место возницы, оглянулся: конная лава текла стремительно, вот-вот норовя затопить дорогу, хвост её ещё оставался в лесу – уже виднелась туча не менее полутора тысяч верховых!

– Багато бісів! – охнул Тарас. – Розкидати можуть![48]

Ганс всё понял – и, видно, не только Тарас, но и Елена впервые увидела его хищно-весёлую улыбку.

Длинную для воина речь выпалил Ганс и поклонился Елене. Два слова только и понял тогда Тарас – «фройляйн Хелен». Много позже вспомнил он ту речь и спросил Елену, что сказал немец. А сказал он вот что:

– Умереть за фройляйн Хелену – юбер аллес! Превыше всего! Честь превыше жалования!

Елена же перекрестила немца и сказала с чувством:

– Готт хелфе дир, Ганс! Да поможет вам Бог, Ганс!

И приподнявшись, осенила крестным знамением и всех кнехтов, уже закрывавших собой дорогу меж деревьями:

– Готт зенге зие, тапфере кригер! Да благословит вас Бог, храбрые воины!

Ничуть не покорёжило кнехтов-лютеран православное крестное знамение, и единым сердцем, едиными усты, как на параде, они гаркнули в ответ:

– Готт мит унс!

Как в сказке, бросишь через плечо гребень – вырастет на пути злой силы лес. Так и тут волшебным тем гребнем встали поперёк дороги немецкие кнехты.

Помчалась к Троице повозка с Тарасом-возничим. Понеслась рядом Серка.

Вскоре послышался позади прощальным окликом голос Ганса:

– Фуер!

И тотчас догнал ком гулкого пищального залпа.

Повозка мчалась, Серка – рядом. Охи мушкетных залпов догоняли их ещё дважды.

Тарас обернулся. Глядь, а справа прямо сквозь перелесок вынесла нечистая сила десятка полтора всадников. Впереди – сам предводитель, мчавшийся клювом всей лавы: с огромным, как крыло, огненным воротником, в алой шапке с алыми перьями, чёрном жупане и в невиданно жёлтых сапогах. Усищи его разлетались в стороны над диким оскалом. Он, видно, сразу почуял, что непростую девицу немецкой ротой в дорогу снабдили, и, прорвавшись с фланга с самыми скорыми своими головорезами, тщился догнать-таки повозку.

Уж было видно Троицкую обитель с посадами, немного оставалось до спасения, но уж больно летуча была погоня. Осадил Тарас мерина, соскочил с повозки и отчаянно строго повелел своей госпоже:

– Пані, жваво до мене в сідло![49]

Умна была Елена. Все, как есть в жизни, видела сама – соскочила молча с повозки, протянула руки к Тарасу. Он подхватил её одной рукой и приподнял, поразившись и обрадовавшись её легкости. На ходу поправил лук, чтобы поудобнее было сзади девушке.

– Я удержусь, не бойся! – крикнула она прямо в ухо Тарасу, умело устроившись позади.

И понеслись! Крепко обняла Елена козака, крепко держалась за него – чего ещё для счастья тому надо! Только бы не жестокой погони! Но и так уже был счастлив насмерть Тарас – всем теплом тела своего и всем жаром души своей прижалась к нему девица, в нём одном, да в воле Всевышнего всю свою жизнь полагая. Её дыхание обжигало Тарасу шею, а сердце Елены словно билось уже в нём самом, в молодом козаке, в его теле, рядом с его сердцем. Несся Тарас с девицей уж и не на Серке, а на ветре и на птице Сирин.

Верил Тарас своей Серке, знал, что любым логом уйдёт, где аргамак и ноги, и шею себе сломит. Да не видать было таких спасительных логов и лощин, а посады впереди казались вымершими – все уже позабивались кто куда при виде гона на дороге.

Уже через полверсты уразумел Тарас, что тяжела ноша Серке, не аргамак она. И тотчас осадил её и соскочил с седла.

– Что ты?! – испуганно воскликнула Елена и невольно двинулась к нему, словно валясь с седла.

– Тримай повіддя! Сірка винесе! – крикнул Тарас девушке, удержав её и ткнув её в руки поводья. – Швидше! Тримайся, якщо що, за шию![50] Скачи!

– А ты? – болью отозвалась Елена.

– А я їх тут притримаю[51], – пообещал Тарас, глянул в сторону обители: можно успеть! – Скачи!

– Ох, Тара-аска! Спаси тебя Христо-ос! – выдохнула Елена и только мазнула ручкой по лбу Тараса, как елеем чудесным мазнула.

Тарас выхватил самопал из ольстры, подвешенной к седлу, и хлопнул Серку по крупу:

– Винось, рідна!

Понеслась Серка, унося к Троице девушку, коя теперь своей молитвою, верно, уже не одну душу спасала.

Тарас глянул: теперь успеет Серка. Вздохнул легко – и повернулся лицом к смерти своей.

Глава седьмая. Без дороги

Мало ещё жил на свете Тарас, и ни к чему он ещё в жизни не прилепился к такому, чего ради жизнь стоило чересчур жалеть… а боли он не страшился никогда.

Да и чего жизнь-то беречь, коли всё равно не видать ему своею суженой так полюбившуюся Елену. Разве отдаст её старший брат ему, низовому, простому без потайной скарбницы со златом, козаку? Кто он, Тараска? Не принц же датский! А вон матёрый немецкий кнехт Ганс ни себя, ни роты за неё не пожалел. Чем же хуже немецкой роты низовой козак?

Дикая охота мчалась прямо на него, Тараску, не сбавляя маха! Видел круто сбитый, рослый лях-предводитель – с усищами-ветлами, с кровавым крылом широкого ворота, в невиданных желтых сапогах, – что уж не настичь ему лучшую добычу. Уходила от него и его венгерского жеребца стрелою к стенам Троицы мелкая, да прыткая Серка со своею невинною ношею. А теперь он игру себе нашел: да вот и поиграть с отважным на вид козачком, застившим дорогу. Он, черножупанный дьявол, и сабли не выкидывал – только скалился по всю свою ляшскую пасть под сверкавшими очами и алым пером на шапке. Любопытно ему стало – соскочит козачок с дороги или даст себя смести. Ни в то, ни в другое не верилось хищному ляху – вот и решил посмотреть, как оно случится.

Тарас тем временем успел многое: осмотреться живо да убрать под подходящий придорожный куст и лук свой, и саблю. Оставил себе только отцов черкесский нож и занялся самопалом. Проверил, не выпала ли пуля с пыжом, остался ли порох на полке после скача. Самопал был готов к делу.

Вздохнул Тарас поглубже, придержал выдох и поднял самопал, целя ляшскому предводителю в грудь. А тот только веселее оскалился и глазами засверкал.

Дождался Тарас нужной ширины цели… Пшикнуло сначала – и бухнул самопал, выплюнув рубленую пулю, а с ней облачко дыма.

И увидал Тарас сквозь облачко, как в тот же миг, сам звук выстрела упредив, нырнул лях-предводитель влево, прямо под шею своего коня.

Не нашла пуля его груди, полетела дальше и выше. Видел её полёт Тараска. Следом за ляхом скакал иной рослый всадник, видом литвин. Пуля, ещё немного поднявшись в полёте, ударила его точно в кадык. Разлетелись хрящи. Мотнул литвин головой вперед, и тут же назад запрокинулась его голова, выхаркнув вверх петушиным гребнем крупные алые брызги… а уж и весь литвин опрокинулся назад.

Первый раз убил Тарас в своей жизни живого человека. В иной час, может, и вывернуло б его с непривычки, но тут не до лишних чувств было.

Вспомнил Тарас последнюю молитву московского купца Никиты Оковала: «Боже, милостив буди мне грешному». Бросил он самопал да с тою молитвою и выхваченным черкесским ножом кинулся умелым кубарем прямо под ноги коням.

Себя не запомнил Тарас в те мгновения – остались в его памяти лишь крупная рябь конских ног, крепкие их тычки. Большим ножом он успевал отводить вскользь сабельные отмашки, но и сами всадники не очень-то саблями понизу стегали, боясь в толчее товарищу или коню его кусок ноги отмахнуть.

Сам-то Тарас не то чтобы ещё убить кого хотел, катаясь по земле меж коней и взмахивая ножом, – напротив, чем больше толчея всадников, тем легче да дольше самому живым было остаться. Только такая игра долго продлиться не могла.

Чудилось Тарасу, что стали кликать его по имени, да не откликался, решив, что черти блазнят на его погибель.

А и вправду уж кликали: среди самых лихих всадников той диавольской лавы нашлись козаки из куреня, что ушёл на Москву раньше. Они запомнили Тараса и его причуды на Сечи.

Вдруг, как громом с неба, грянул хриплый глас:

– Пьершен! Кольцо!

Вмиг раздались всадники, вмиг взяли Тараса в карусель – и он оказался в центре плотного конного круга.

Всадники держали сабли так, чтобы отбить боковой наскок пешего, но убивать Тараса тоже не собирались.

В очах Тараса плыло – не разумел он уж, движутся ли всадники перед ним по кругу или его самого ведёт.

– Ей, Тараска! Або не визнаешь?

Тарас повёл головой, не понимая, кто спрашивает – в ушах его гудело, да и всё тело теперь гудело. Увидал он наконец вроде как знакомую голову:

– Ти, чи що, Богдан? – спросил.

– Визнав! – даже с облегчением вздохнул знакомый козак. – Ти чого тут чудішь?

– А ви, що, чи не чуділі? – как всегда, просто удивился навстречу Тарас.

– Ось, пане полковнику, про кого ми тобі розповідали[52]… – обратился козак Богдан в сторону и выше. – А тут його і чорти принесли.

– Глову оберни! – услыхал Тарас хриплый, но гулкий голос и повернулся на него.

Теперь перед Тарасом и над ним высился в подёрнутое первой осенней дымкой небо тот грозный разусатый лях с кровавым воротом на вороном жупане да в цыплячье-желтых сапогах. Уж потом Тарас узнал, что рассказывали козаки своему бешеному предводителю про лихих сечевиков, которых бы в самый раз было принять в дикую хоругвь, вспомнили и его, необычайно шустрого билявчика, – лучшего разведчика да вестового не найти. А вот и он – лёгок на помине!

– Пане полковнику, сам тепер бачиш, який він у справі[53], – осторожно добавил козак Богдан.

Вроде как оправдание нашлось заминке: не то что голыми руками, а и ежовыми рукавицами такого белявчика не ухватить.

Полковник дикой хоругви то ли смеялся так чертовски, то ли от азарта зубами скрежетал, меча молнии взором:

– Видзе, це шибки. А если тераз и от нагайки моей йдет, беру себе. Розступсь![54] – так и вещал, мешая слова наречий.

Тотчас расступились всадники на стороне кольца, противной от командира. Дикий полковник вынул ногайку, кою держал за голенищем по-козацки, и проговорил на более чистом, козацком же наречии:

– Біжи тепер до рахунку десять. Вважати я буду. А потім озирайся.[55]

Тарас дух перевел. Ещё пожить дали. Повернулся. Вгляделся в конный просвет: до лесу далеко, всё равно не добежать ни в какую мочь – только вспотеешь перед худшей, чем от сабли, смертью. Одним порадовал дикий полковник: нож не отнимает.

– Навіщо ногам моїм да коня твого трудитися, пане полковнику?[56] – добродушно вопросил Тарас: вроде и не наглел он, а получалось куда как нагло! – І тут можна.

– Бiжи, щурик![57] – гаркнул дикий полковник и взмахнул ногайкой. – А тут – на кол тебе!

Уж никак не опрометью выскочил из конного кольца-карусели Тарас, но и в полсилы бежал он прытко да с такими легкими скачками в стороны, что пусти с ним рядом зайца – и тот с ног сбился б!

Поначалу доносился до Тараса одобрительный гул козачьих голосов. Радовал козаков Тарасов умелый бег по полосе поля, кою успели сжать, не отдав под копыта тех, кому жизнь не впрок. А потом вдруг донёсся, ударил в лопатки такой рёв и такой топот, будто в погоню за добычей рванулся баснословный грифон.

Перекрестился Тарас на ходу и… сбавил ход, чтоб лучше слышно было. А в нужный миг только вполоборота повернул голову и юркнул в сторону. Прямо как сабельный клинок, просвистела мимо уха плеть ногайки.

Развернул лях коня – да не просто, а со свечою – и вновь обрушился на Тараску. А он точно рассчитал заранее – и прыжком ушёл на другую сторону, успев шаркнуть плечом по груди коня.

Разумел он, что и на такую игру надолго сил не хватит – и вот впервые в жизни открыл свою грудь и вздохом пустил в неё боевую злость. Кислым рассолом, жгучим спиртом купоросным пролилась в него та злоба. Лях с нагайкой – на него, а он – на ляха, вернее, броском кручёным – под его коня!

Как умел уже давно, вцепился в подпругу, подвис, подбросил резко ноги вперёд, обманув ляха их ударом, отчего тот и хлестнул ногайкой по ногам, а не по голове Тараса.

Ожгло Тараса, он сам скрежетнул зубами – да в тот миг уже успел просунуть острый нож-адыгэсэ под подпругу, резануть её и дернуть всем телом.

Треснула не совсем, но впору подрезанная подпруга, а Тарас успел ногами ещё седло толкнуть вверх и, когда лях уже замах делал с другой стороны, сам ушёл из-под удара на другую сторону под брюхом коня – чудом уберёг голову и от нагайки, и от ноги конской.

А лях-то замахом-то яростным и перенёс свой вес – и весом свёз ослабшее седло, взмахнувшее с другой стороны обрезком подпруги.

Но не упал лях с коня. Сам ловок был: седло грохнулось на землю, а сам он успел ногу через круп перекинуть и встал на обе, не выпустив повода:

– Пся крев!

Изумлённый облегчением жизни конь его мотнул головой и в поводу описал пружинистой рысью полукруг пред хозяином, открыв тому взор на Тараса.

Тем временем подтягивалась уж вся несчитанная хоругвь дикого полковника, но только топот коней слышен был и – ни единого человеческого голоса-возгласа: молча дивились все свидетели чудного поединка.

– Пся крев! – снова гаркнул дикий красноворотый полковник. – Беру тебе! Будеш моїм! Підійди!

И с тем велением так хлестнул себя же по сапогу нагайкой, что, должно быть, болью гасил собственную же ярость. Знал теперь предводитель чертовой лавы, что делать, чтобы лица не потерять!

А и Тарас увидел, что можно подойти: не рассечёт шею нагайкой.

– Бог тебе мені послав або диявол, то не ма значенья! Беру! В найближним войовников! – хрипло вещал дикий полковник на смеси наречий, пока Тарас шёл ему навстречу. – Будеш мені служити?

Тарас не поторопился с ответом, подошёл сначала и сглотнул слюну – загасить купоросный спирт в груди.

Подошёл без страха и молвил так же:

– Те можна. Тільки якщо ти, пане полковнику, он той монастир не спалиш, – указал Тарас левой, безоружной рукой в сторону Троицы. – І дівчину, яку я віз, що не зачепиш[58].

Аж челюсть отвисла у дикого полковника! Аж концы длинных усов обвисли!

Он поднял пылающие глаза над Тарасом и оглядел свою хоругвь, обступившую уже с трёх сторон. Хоругвь безмолвствовала.

– Бачили вояку! – грянул на всё поле. – Він мені ще кондиції ставить![59]

– Га-а-а! – нечленораздельным гулом отвечала хоругвь, присматриваясь к своему бешеному командиру, радоваться или теперь гневом разразиться.

– А що! Молодець! – гаркнул полковник. – Писар, неси договір!

Вмиг изменилось всё в мире, будто солнце сквозь тучу ударило жарким лучом. Теплом и вправду накрыло Тараса. Вся хоругвь теперь гоготала хохотом. Чужие всадники оставались в седлах, а свои, низовые, пососкакивали и стали хлопать Тараса по плечам.

– Ніж-то хоч прибери, – здоровенными желтыми зубами хвалясь, советовал по-дружески козак Богдан и тыкнул пальцем в нож, всё ещё крепко зажатый десницей Тараса. – А то своїх ненароком поріжеш. Он око твоє ще залито[60].

Объявился писарь в галочьем дьячковом наряде – и уж меж Тарасом и полковником повис на руках маленький турецкий столик.

– Так не піде. Мені низько, йому високо, – страшновато посмеиваясь и ворочая глазами, сказал дикий полковник. – Сядемо, важливу справу робимо.[61]

Как по волшебству, появились две кошмы. Столик поставили на землю меж ними.

Полковник сел на алую кошму прямо по-турецки. Сильные козачьи руки вжали Тараса в другую, голубую, кошму.

Писарь опустился на колени посреди полевой борозды, стараясь не уколоться о жнивьё, и стал махать пером по уложенной на столик бумаге под диктовку полковника.

Тот диктовал, не сводя жгучих глаз с Тараса. Как только дошло до имени Елены Оковаловой, он даже вперед подался:

– Як ту кралю величають, за кою рота німців так легко сгинела, а ти буйствал? Ким она ест?[62]

Тарас поведал.

Полковник качнулся из стороны в сторону, как обманутый:

– Фуй! Я-то думав, що боярська дочка, а може, і царська. Це естем глупцем, сам підкови рвав, – и крикнул своим: – Наших скільки згинуло?[63]

– Едва не два к трем, пан полковник, – отвечал полковнику по-ляшски его поручик.

– I на тобі ще один добрий золнерч[64], – указал перстом на Тараса дикий воевода. – За холопку…

– Вона не холопка. Багата і розумна![65] – тотчас встал, как раньше посреди дороги, на защиту девицы Тарас.

Полковник чертова войска побледнел, рукоять сабли потискал, но себя сдержал:

– Лицар теж. Тобі б моїм холопом до кінця днів своїх бути за шкоду… Але слово вже дав. – И махнул писцу: – Далі валяй[66].

Закончили кондицию.

Полковник сверкнул взором:

– Кров'ю ми обидва підпишемо. Для фортеці слова. Ти перший. Читати вмієш? – И снова писцу: – Віддай![67]

Писарь посыпал договор песочком, поднял договор, сдунул с него прах земной в сторонку и с жидкой усмешкой разместил против Тараса.

Кондиции были диктованы по-ляшски и писаны так же. Тарас прочёл:

«Сим утверждаю и самолично удостоверяю своею подписью, что ни я и ни один из подчинённых мне воинов не нанесём зримого ущерба монастырю Святой Троицы и девице Елене, Никиты дочери, Оковаловой тож, покуда на моей службе состоит до сего дня вольный, а ныне войсковой козак Тарас, Гнатов сын, Палийко тож.

При свидетельстве всего славного войска моего.

Полковник и гетман Aleksander Józef Lisowski

Прочтено и принято за личной подписью

Тарас Гнатов сын, Палийко».

Да, то был он, кто поставил своё имя, но не подпись, первым, кого на Руси знали под именем Александр-Иосиф Лисовский – самый лютый и буйный, не подвластный на земле никакой, кроме бесовской, власти по попущению Божьему, полковник той поры, коего русские грады и веси страшились куда больше молнии, труса и потопа. Ляшский шляхтич из литвинских просторов и чащоб, воевавший, с кем хотел и когда хотел, и под королем Речи Посполитой, и против короля. Угнаться за ним было некому, упредить – тщетно, пугались его появлению в любой час где угодно… Летучести его завидовал и ястреб-перепелятник, однако ж на его кроваво-алом гербе легион бесов хитрым обманом притаился в образе медлительного черного ежа, у коего вместо игл и торчали во все стороны бесовские рожки.

И правда, только бесы и могли носить его быстрее ветра, и жеребца его, едва касавшегося подковами трав и сбивавшего пух с одуванчиков и чертополохов. Видя мах и скач его жеребца, многие воины из иных хоругвей нашествия на Русь охали и готовы были душу продать за такую гонкость и силу хода. И стоило им того сердцем возжелать, как тотчас их кони срывались с места, летели стрелой и прилеплялись к гону жеребца Лисовского – и вот уж, не думая, куда и на какой разгром, мчалась с ним лава, всей массой своею подчиненная любой его прихоти, всякому мановению его руки.

С кем только он ни бился, побеждал и королевских ротмистров, и царских воевод, но и поражения, бывало, терпел по виду разгромные, однако ж уносился прочь вместе со всей оставшейся стаей, уносился легче татарских чамбулов и, глядь, уже появлялся где-то вновь, в ином уезде со вновь окрепшей огненной конной тучею. На рассвете его могли видеть где-нибудь под Ростовом, а под вечер – уже едва ли не под Вологдой. И все иные воеводы, приятельские и враждебные, изумлялись, но верили донесениям.

Однако ж Тарас никаких баек о Лисовском не слыхал – и видел перед собой только хищного, однако ж не без форсу, разбойника и вора.

А ещё он видел перед своими глазами необычайный договор.

Хитрая была кондиция. Тотчас то уразумел за месяц поумневший лет на десять вперед Тарас, Гнатов сын, Палийко. Но делать было нечего, кроме как умело тянуть время! Эту науку Тарас тоже стал постигать не только умом, но и самой шкурой своею.

Он поднял глаза на своего нового командира. Тот кивнул:

– Прочитав? Підписуй першим. Ніж у тебе добрий.[68]

Тарас вынул нож из-за пояса, чиркнул под основанием большого пальца десницы. Писарь с тою же дрянной ухмылкой подал ему перо, пред тем обтерев его очин об рукав.

Сам-то бесхитростен был Тарас, только стал ему какой-то весёлый бес хитрость подкидывать. Взял Тарас и подписал не абы как, а по-учёному, хотя и как в голову взбрело:

«Et ipse accepit Cossackus Tarasius filii Gnatus signati haec», то бишь «Козак Тарас, сын Гната, принял и собственноручно подписал сии условия». Трижды макать в кровь перо пришлось.

У писаря глаза на лоб полезли. Дикий полковник «лисовчиков» сразу приметил, что снова лихо чудит Тарас и, двинувшись вперед, стал приглядываться, а потом сам вырвал кондиции прямо из-под пера, чуть не порвав важную бумагу.

Глаз Лисовский не пучил – напротив, прищурился, будто ему щёлоком в очи брызнуло.

– Звідки латинь знаєш? Ким естешь?[69]

Глядел он на Тараса – так и на призрака смелый человек глядеть может.

Тарас поведал, по обыкновению, кратко, к месту.

И вдруг Лисовский точь-в-точь повторил слова убиенного Никиты Оковала, только на латыни:

– Omnia utilis! Всем полезен!

В тот миг вдруг – хлоп! И вместо печати упало на кондиции пятно птичьего помёта. Лисовский вскинул голову, рубанув, как сабелькой, пером на шапке:

– Ну-ка, пташку жваво сеніміте![70]

Вскинулись луки.

Тарас махнул рукой знак своему пустельге и рек:

– Стріл не кидає, тому на вас упадуть. Мій боривітер все одно піде[71].

Слышали все и – замерли с поднятыми луками.

Лисовский снова вцепился глазами в Тараса:

– Демон в тебе? – подозрительно усмехнулся на ляшском.

– Немає, православний я, – с обычной своею простотой и легкостью отвечал Тарас и перекрестился.

Передернуло усы Лисовского:

– Добже! Нож давай!

Он махнул рукой вниз, и воины поняли тот жест как команду – опустили луки.

Тарас положил нож рукояткой, а перо очином – к Лисовскому.

– Падаль, птахів, щурів і кротів ти не різав?[72] – вдруг вопросил тот серьёзно, осматривая лезвие.

– Неможно, пане полковнику, – ответил Тарас.

Лисовский обтёр нож о плечо и, не глядя, легко полоснул им там же, у большого пальца, только – не десницы, а шуии. Потом он взял перо, поплевал на очин и обтёр его так же. За сим загрёб кровь, как будто ложкой, и одним стремительным росчерком – как скакал, так и писал – бросил на бумагу витиеватый скач своего имени.

Писарь взял кондицию и на миг задумался – посыпать песком полковничью кровушку или самой дать свернуться. Тут Лисовский вырвал у него договор из рук и бросил на столик перед Тарасом:

– Бери і ховай під жупан. Будеш мені показувати, коли забуду![73]

И тотчас поднялся на ноги.

Писарь вмиг исчез вместе со столиком.

А Лисовский окинул взором войско. А уж к нему и коня его переседланным подвели. Он взлетел на него. И поглядел сверху на Тараса:

– А тобі пішки. Поки з боєм коня не візьмеш![74]

Он хохотнул, будто большой пёс кашлянул, поперхнувшись – и тотчас загремело хохотом его войско.

– Навіщо? Зараз Сірка до мене повернеться[75], – отвечал безобидно Тарас, но в тот миг вряд ли кто-то услыхал его.

Лисовский поднял руку – весь польный гогот вмиг скрало, и от тишины даже зазвенело в ушах у Тараса.

Вдруг зычно и звонко, без хрипа, заговорил полковник по-ляшски, и понимала его вся разношерстная кавалерия, в коей, помимо ляшских шляхтичей, сынков младших да козаков низовых, да казаков вольных донских, можно было насчитать немало и литвинов, немало русских воров из числа боевых холопов, поменьше валахов, а там – и татар кое-каких, и черкесов, и немцев, бродяг удачи.

– Ныне принимаем мы в наше священное товарищество, сами видите, кого! Мал да удал! Хоть и против нас выступил подобно верному лыцарю, ради чести девицы, пускай и простолюдинки! Крепкий вояка! И должен он знать, что есть наше товарищество! Самое истинное на свете! Такого товарищества ни в одном войске нет, ибо всякое иное товарищество есть призрак, фата моргана. Во всяком ином товариществе острое наше око разглядит невидимые цепи, незримые поводья, тянущиеся к одной руке – и не в самом товариществе, а на сторону, в пустую даль. Вон немцы на дороге крепко встали, но сгинули. У них тоже было товарищество да повод его тянулся к руке дающей. И у гусар, элариев крылатых, есть товарищество, да повод-цепь тянется к королю и ротмистрам его. Куда велят – туда повалят! И у козаков низовых есть товарищество… да пусть не обижаются – оно к Сечи, как к будке собачьей, длинной цепью привязано, товарищество их, и к их скарбницам, что по затонам рассованы под стражу сомов да лягушек. Куда они без Сечи, кто они? Те же холопы перекатные! И только вы, мои козаки, от Сечи ко мне пришедшие, ту цепь порвали! Ибо я, хоть и полковник вам, но товарищ, отличный от вас лишь верным чутьем своим и удачей, коей вы верите и – не зря! И нет никого надо мною – ни короля, ни ротмистра коронного, ни гетмана! А значит, и над вами нет никого и ничего, кроме чистого неба! Верно ли говорю?

– Верно! Верно! Любо! – раскатились голоса.

– Потому-то мы быстрее и легче ветра, стремительнее всякого речного потока и сокрушительнее ливня и града, жгучее огня. И тверже наше товарищество любого камня-гранита, ибо камень-скалу ни ветер не повалит, ни река не размоет, ни огонь не сожжёт! Верно ли говорю?

– Верно! Верно! Любо! – хлынул припев тысячи глоток.

– А теперь погребём павших и – в путь! – И прибавил полковник уже хрипло: – Проголодался я. Пора волкам свежатинки добыть…

Вместо сабель замелькали выбранных могильщиков лопатки-совочки, коими и от пуль при случае можно лицо прикрывать. Шибко выкидывали козаки землю, роя при дороге неглубокую братскую могилу. Один Тарас подошел к немцам и стал смотреть: так валом и остались лежать немцы, расстрелянные, посечённые, потоптанные конной лавой. Да и «лисовчиков» они положили, пожалуй, поболе, чем было доложено дикому полковнику. Оттаскивали своих «лисовчики», стал оттаскивать тяжёлых, в бронях немцев к ближайшим кустам и Тарас, начиная с Ганса, у коего лицо было обезображено двумя пулями, а из шеи торчала татарская стрела.

«Лисовчики» поглядывали на Тараса молча. Тот, уже сбегав за саблей своею и всем, что оставил поодаль, теперь сёк кусты, чтобы покрыть заложных покойников.

За тем делом человечья тишина стала над полем и прервалась возгласами, только когда по дороге принеслась от Троицы оседланная, но без седока Серка. Уже по глазам своей милой кобылки и по её весело приподнятой верхней губе Тарас увидел, что дело она сделала – драгоценную ношу доставила и передала на надежные руки. Обнял Тарас Серку за шею, погладил по плечу и снова торопко взялся за дело.

«Лисовчики», увидев вернувшуюся к Тарасу бахматку, только поахали-поухали в меру и попереглядывались между собою, а никакого слова – ни восхищенного, ни язвительного – не произнесли: не знали, как на то после своих причуд их предводитель голову повернёт. Что и говорить: всех поразили и смелость, и вёрткость Тараса. Получалось, что победил он самого Лисовского, однако ж и полковник благородно оценил его удаль. Да ведь, если б захотел, то, конечно, засёк бы белявчика, но оставил в живых, признав его отвагу. Так что лучше помолчать даже при виде того, как этот малой, да удалой теперь заботу проявляет о нехристях лютеранских.

Удалью и ловкостью Бог Тараса не обидел, да богатырской силы не дал. Богатырская-то сила, она с ловкостью и вёрткостью в одном теле не дружит. Едва полторы дюжины немцев вместе с их железом – не раздевать же убитых! – перетаскал Тарас, упарился весь, а «лисовчики» уже завершили погребение, похлопали лопатками по широкому и низкому холмику, кто-то перекрестился, кто-то только шапку помял – и невольно единым взором уставились на Тараса. Тот благоразумно решил не испытывать их терпения, а только рёк негромко:

– Може, хоч дорогу полегшимо та в одну купу їх зберемо?[76]

– Кому треба проїхати, то нехай руки і маже[77], – отвечал за всех, благо без злобы, козак Богдан.

Делать нечего. Молча – не зная, как правильно молиться за лютеран, – перекрестился Тарас в сторону заложного погребения, сказал только: «Прийми їх, Господи!» и вскочил в седло.

Раненых своих «лисовчики» не оставили, конечно. Кто мог подняться, постанывая, того посадили в седла, а друзья потом ещё кое-кого придерживали на скаку. Кто мог только постанывать или вовсе замертво молчать, ещё мертвым не став, – тех положили через седла, подвязали, а их коней прикрепили к своим, как делают с заводными. Тем, перекинутым, оставалось либо выжить и оклематься, либо помереть от ран на скаку и быть погребёнными уже не у места битвы, а ещё где придётся.

Сев на Серку и оглядевшись, только сейчас Тарас уразумел, что у дикого войска вовсе нет никаких телег и повозок. Он в первый миг подивился: низовые-то двигались в поход ордою, с волами, с большими повозками – со всякой снедью, огненными припасами, а в бою повозки, собранные в кольцо, становились неприступным табором. Дикий полковник и его воинство жили только тем, что сметали в рот и кошели на ходу.

Лисовский велел Тарасу держаться рядом:

– Який пеш ти бачив, подивлюся, який в маху![78]

Тронулась лава, дали ещё немного отдохнуть коням да разойтись на шагу полверсты, а после разом перешли в мах. Удивился Тарас: и впрямь все войско будто по воздусям понеслось! Резва была Серка, да не столь же быстра, сколь длинноногие кони, а тут легко полетела вровень с венгерским конём Лисовского, и чуял Тарас, что не запарится она, пену на бока не скинет, сколько на ней ни мчись. Ветер сначала бил встречь, но словно сдался и повернул вперед вместе с лавой. Свист, гул, веселые крики!

Гудела за плечами Тараса великая сила, частью коей он вдруг стал и себя знать вместе со своей Серкой. Ему прямо в спину стала вливаться она – наполнись весь такой силой, и почуешь, что все царства мира тебе покорятся, падут ниц к ногам твоей кобылки, подставят хребты, когда ты будешь сходить с седла на землю!

Куда неслись – о том Тарас покуда не думал. Он думал только о Елене, её жизни, как бы уберечь ее… да вроде не с диаволом же кондиции подписывал, душу свою не продавал за благополучие девицы. Но теперь приходилось служить – может быть, и верному слуге диавола, скрепившему договор своею кровавой подписью. Служи и молчи, скачи вместе с ним, смотри ему в глаза, не бойся. А что тому прервать кондиции – махнуть сейчас сабелькой не выше пояса да по шее Тараса – и всё, закончена служба Тараса, и прямым ходом крушить монастырь. Но чуял Тарас, что договором тем, по крайней мере, выиграл время – сей дикий полковник перед своей же хоругвью соблюдёт приличия хоть недолго ради большего к нему же доверия, ради уважения к отваге и удали, кто бы её ни проявил.

Пролетели поле, лес, потом ещё одно поле, потом луга и снова лес, стягиваясь со сторон на узкие дороги. Так и вылетели к какому-то селению, откуда его жители не успели ноги унести, хотя кто-то из дозорных зажигал просмоленную паклю, сидя на высоких деревьях, а кто-то бежал к домам. Да куда там!

Иные из селян неслись теперь к лесу, а кто-то – к неширокой речке, за которой круто взлетал заросший деревьями склон.

Татары уже поигрывали луками – кидали стрелы, издали сбивая людей на землю. Татары-«лисовчики» ясырей не брали – отвыкли от обузы, пристрастившись к стремительным гонам полковника.

– Ти мені каплуна доглянь! Пожирніше! – крикнул Лисовский Тарасу. – З тебе когут мені![79]

Вонзились в обе улицы – аки волки в стадо овец. Вроде ещё ничего не успели сломить и поджечь, а уж раздались повсюду треск, визг. Уже разлетались прясла, валились столбы, и уже кой-где солома задымилась и занялась, будто с копыт коней дикой лавы во все стороны летели искры.

Подвернувшихся селян ни о чем не спрашивали, и даже баб через сёдла не перекидывали – секли саблями сразу. Тарасу рубить не было приказано, только найти петеля к полковничьей трапезе – и то слава богу!

Сторонясь подальше бойни, Тарас высматривал курятники и уже выехал на задворки, когда вдруг услышал заполошное кудахтанье и петушиный крик. Он соскочил с седла, кинул поводья на шею верной Серке и пошёл к большому сараю.

Ворота были чуть приоткрыты, Тарас вошёл бочком, решив не скрипеть и не пугать кур ещё больше – и едва успел увернуться от крестьянской рогатины. В сумраке, пронизанном нитями света, блеснули обезумевшие от страха и ярости глаза мужика.

– Так я ж не скажу никому, – тихо и мирно обещал Тарас и снова увернулся от смертельного тычка. – Мне только каплун нужен. Дай і піду.

Однако мужик страшно дышал и все тыкал в Тараса рогатиной. А тот и сабли не вынимал, только отскакивал, держа её в ножнах да обеими руками, чтобы при случае отбить рогатину, но пока и ног своих хватало.

Вдруг Тарасу почудился никак не крик петушиный, а хныканье дитяти. Тарас удивился и повернул голову в ту сторону, откуда оно донеслось. В тот же миг мужик, на свою беду, взревел, – не взревел бы, может, и обошлось бы… Он бросил рогатину и кинулся на Тараса смять его ручищами. Отскочить от тех ручищ было проще, чем от рогатины. Но как раз в легком скачке Тарас попал пяткой в соломе на какую-то круглую деревяшку, она крутанулась под ногой – и Тарас повалился на спину.

Мужик кинулся на него сверху, примерившись ручищами прямо к его голове. Тарас успел вывернуться из-под медвежьей туши, ударил мужика по уху саблей плашмя и вскочил. Мужик собирался в рост куда тяжелее. Солома целыми пуками застряла у него в бороде.

Теперь Тарас оказался спиною к приоткрытым воротам сарая. Сначала перед ним сверкнули белки поднявшегося мужика. Вдруг свет позади пропал, ворота скрипнули. Мужик замер, разинув рот, нагнулся за рогатиной, но разогнуться уже не успел – в бугристую его спину глубоко вошла козачья пика. Он сотрясся всем телом, застонал, расползся по соломе и стал беспомощно грести руками свою спину, пытаясь достать до жала.

Козак Богдан слыхал рёв мужика и въехал на коне прямо в сарай. Качнувшись с седла, он выдернул пику и глянул искоса на Тараса, заметил в его руках не вынутую из ножен саблю.

– Полковник доглянути за тобою велів. Що за метушня?[80]

– Каплуна доглядаю, – порастерянно отвечал Тарас.

– Цей застарий буде, – с усмешкой кивнул Богдан в сторону умиравшего мужика. – Жорсткий на зуб. Знайди який молодше[81].

Тут снова послышался писк человеческий. Тарас невольно затаил дыхание.

Богдан двинул коня на писк.

– А тут що за курча?[82]

Он неясно прицелился, ткнул пикой в большую купу сена и вытянул на острие что-то крупное, даже не закричавшее, а только судорожно трясшее ручками и ножками.

Тараса всего с макушки до пят пронзили раскаленные иглы.

– Навіщо?![83]

Но запорожец его не слушал, а, развернувшись, уже выезжал из сарая, держа на пике пронзенного насквозь младенца.

– Глiб, лови! – донесся уже снаружи его весёлый голос.

И тут из той же купы сена вылетела обезумевшая мать и со страшным криком, рвавшем слух и душу, кинулась за губителем. Вихрем она пронеслась мимо оцепеневшего Тараса. Тот ещё слышал её крики за стенами, но они вдруг оборвались.

Хорошо, что он не стал свидетелем последней козачьей забавы. Он только и запомнил в оцепенении: въехал-то в сарай козак, а выехал чёрной головнёй из сарая бес, выжегший Богдана изнутри до самого жупана.

Наружу Богдан кинул с пики младенца, чтобы того поймал на пику дружок его Глеб. Тот ловок был. Потерявшая рассудок мать кинулась уже ко Глебу, а тот, держа вверх отяжелевшую пику, сабельку другой рукой выхватил и с косой оттяжкой стеганул ею женщину по лицу и высокой полной груди.

Когда Тарас выходил на деревянных ногах из сарая, он видел уже только мертвецов, а маленькое тельце нюхали, поджав хвосты и прижав уши, две худые собаки. Они обреченно глянули на Тараса.

Тарас не помнил себя, пока шёл с петухом, придушенным и прижатым к груди. Серка плелась сзади.

Да чудилось ему даже, что вовсе не он куда-то бредёт. Он, никогда и братнего чего в руки без спросу не бравший, теперь словно разделился сам в себе – и вместо него шёл, держа в охапку чужого петуха, какой-то каменный самозванец, Лжетарас, а сам он, настоящий Тарас, словно обратился в тень того самозванца, кою тот теперь волочил за собой по пыли ногами…

Бежать ли теперь? А вдруг дикий полковник разом обозлится обману, договора нарушению, и полетит на Троицу с единой целью – найти и обесчестить девицу, коя уже стоила ему немалых потерь…

«Лисовчики» уже раскинули пир у неширокой речки. Уже нарублена была всякая животина, и ещё подводили на убой новую. Впрочем, подседельное вяленое мясо тоже было извлечено, по большей части татарами. Пылали костры, чистились новые вертела.

Лисовский глянул на Тараса. Потряс усом:

– А блідий чого? Що, смерть побачив там, де не шукав?[84]

– Бачив… – невольным эхом отозвался Тарас и отвернул взгляд на полыхавшее разными дворами селение: – А що за селище?

– Кажуть, Радонеж якийсь! – ответил уже подоспевший соглядатай Богдан.

– Да ты не каплуна принёс, или не отличаешь? – по-ляшски заметил Лисовский с усмешкой. – Девственник, что ли?

– Який уже є, пане полковнику[85], – без всякого чувства отвечал Тарас.

– Тоді прощаю на перший раз, – пёсьим рыком хохотнул Лисовский, вновь переходя на русский и внимательно приглядываясь к тому бесчувствию Тараса.

Разгромом Радонежа и привальным пиром день не кончился. Тот день для «лисовчиков» не кончался и ночью. Лисовскому светлого времени было мало. Ярость никогда не покидала его, но ярость он умел держать в глубине своего существа, как негасимый огонь в кузнечной печи, как геенну огненную в малом котле. Неудача с погоней, обернувшаяся ненужной победой над немецкими кнехтами и столь же ненужными потерями, а потом лихое представление Тараса – всё это только раздувало его мехи. Лисовский вспомнил, что ещё один монастырёк поблизости остался целым, пока он по другим проходился, и поднял голову к небу, что делал только тогда, когда о погоде задумывался.

– Ночь чистая будет, месяца и до полнолуния хватит, – сказал он на ляшском. – Раз согрелись, ещё блох опилочных погонять успеем.

«Блохами опилочными» называл он монахов.

В темноте, уже слабо озаряемой догоравшими дворами, «лисовчики» снялись легче врановой стаи. И вновь понеслись. И дивился Тарас, видя, что и впрямь из-под копыт полковничьего коня летят в стороны искры и даже будто вспыхивающие окалины.

Уже под сивым светом недозревшей луны налетели на Покровскую обитель в Хотькове. Всполошный колокол не встретил беду звоном, будто вся обитель спала беспробудно.

По обычаю набега, тотчас затрещал и запылал невеликий монастырский посад. Приготовились было к приступу, ударились в ворота, а они оказались вовсе не заперты. Орда даже помедлила и растерялась, словно обманутая.

Обитель оказалась пуста. Из запылавших построек не выскочил никто.

Лисовский, встав посреди площади, вертел головой. Зубы его под усищами посверкивали, отражая огонь, а конь под ним бледно светился, как огромная гнилушка.

Однако ж не совсем пусто оказалось – в соборном храме нашли молившегося пред образами протопопа и вот приволокли его к Лисовскому. От него полковник и узнал, что все монашки-насельницы вместе с игуменией дальновидно и благоразумно перебрались за стены покрепче – в Троицкую обитель к преподобному Сергию.

– А ты кто тут, каплун ли, кто? – вопросил Лисовский.

Оказалось, временный духовник обители отец Павел. Остался молитвою хранить монастырь, а невест Христовых вверил настоятелю Троицы.

– Мережі на стерлядей кидаємо, а тут один карась, – злобно посмеиваясь над очередной своей неудачей, бросил Лисовский. – Одна від тебе користь, поп, – отпой та прикопай тут на кладовищі моїх православних козаків.[86]

В скачках дня кое-кто из козаков и русских тушинцев, подстреленных немцами и после перекинутых через сёдла, успел душу отдать, а кому – только ангелам да бесамведомо.

– Нехристи все твои козаки! – вдруг зычно возгласил протопоп. – Им вместо креста кол осиновый! И сам ты антихрист и есть!

И плюнул смачно в Лисовского – аж конь его подался вбок!

Криком Лисовский, однако, не ответил – даже осклабился в седле:

– Так і на кол тебе осиковый, хруща монастирського, – с диавольской ласковостью проговорил он.

Тотчас русские тушинцы, обнаружившие покровского духовника, отхлынули от него – и протопопа окружили татарские шапки.

За всем Тарас наблюдал – будто заснул и видел теперь тревожный, тяжелый сон, из коего, орудуя руками и ногами, никак не выбраться.

Дело затянулось на полчаса – искали во тьме осину. Потом пошёл глухой стук. Потом заверещали татарские голоса – и пронзил их хищное кипение короткий страшный вскрик. И всё!

Тарас держался в стороне – там, где суета теней отгораживала его от казни. Стоял в полузабытьи, поглаживая по шее опустившую голову и подрагивавшую всем телом, будто от оводов, Серку, старался смотреть повыше всего чертова столпотворения в обители и невольно держал взглядом горящую церковь и странные слова повторял про себя: «Красива церква красиво і горить… красива церква красиво і горить…»

Внезапно налился он весь от макушки до пят некой железною тяжестью, ощутил своё прикровенное единство с самим собою, ещё недавно волочившимся тенью за самозванцем, – и ноги, тяжёлые и сильные ноги сами понесли его к столбу-колу.

Ни творившим казнь татарам, ни кому иному умиравший священник был уже не интересен – все рылись, где могли, даже в горевших постройках, не боясь огня, искали, где что могли попрятать монахини. Что бояться огня тому, кто и перед адским огнем страх потерял!

Тарас подошёл к отцу Павлу, вознесённому над землей на две трети человеческого роста. Сначала Тарас подумал, что мученик уже скончался, а это на его лице сполохи огней играют… Ан оказалось – нет! Веки, неестественно вспученные, будто глаза под ними частью вылезли из орбит, щёки и губы мелко-мелко дрожали. И разглядел Тарас, что отец Павел жив, мучается и продолжает молиться. Различил по губам: «Боже, милостив буди мне грешному!»

Тарас подошёл ещё ближе. Двигая руками и пальцами на ощупь, без сознания действия и продолжая неотрывно смотреть на умиравшего, он достал из-за пояса самопал, зарядил его, заткнул рубленую пулю.

Внезапно священник распахнул глаза и вперился в Тараса так, что козак отшатнулся.

Тарас ожидал проклятия, а услышал вдруг совершенно ясный голос:

– Что тебе, чадо?

Махом скинул шапку Тарас. Сами собой, по наитию, отвечали уста Тараса:

– Грішний, отче!

Вдруг посветлело, покрытое смертным потом муки, точно елеем, лицо священника, глаза его потеплели – точно отступила прочь неимоверная боль.

– В чём каешься, чадо? – ласково вопросил с древа священник.

– Каюсь, півня вкрав чужого… каюсь, брехав… каюсь, гнівався…[87]

– Не кради больше… Не лги… Не гневайся – и простит Бог, – провещал отец Павел.

На каждое слово требовался ему мучительный вздох, даже пена выступила на его губах от смертельной туги.

– А гріх вбивства невинного наперед відпустити мужешь, отче? – вопросил Тарас. – Каятися усе життя буду…[88]

– Несвершенный грех?.. – Отец Павел с утробным стоном перевел дух. – Нет… Такой власти у нас нет…

Тарас только приподнял самопал, не зная, какие верные слова тут впору.

Отец Павел сразу понял – и ещё более посветлел!

– То не грех!.. То – облегчение! – вздохнул и выдохнул он. – Отпустить не могу… зато прощаю… прочее отпущу… подойди ближе… не накину…

Тарас шагнул к батюшке и уткнулся ему главою в колени… Страшный дух утробной крови и кишок ударил ему в ноздри.

– Кем наречен, чадо?

– Тарас я.

Отец Павел даже силы обрел приподнять левою рукой край епитрахили, чтоб над теменем Тараса оказался, а десницей совершил над ним крест… и не переводя духа, рёк:

– Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо, Тарасие, и аз недостойный иерей Его властию мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь!

И будто бы с великим облегчением вздохнул батюшка… и проговорил над Тарасом уже едва живым голосом, всхлипывая краткими вздохами:

– Теперь… ты меня… отпусти… в горняя… чадо… делай скорее… что задумал… ты не Иуда… тебе простится… во облегчение мук… моих…

Тарас откачнулся, сделал два шага назад, переложил самопал в левую руку, перекрестился, переложил самопал в правую.

Он поднял самопал, направил его в сердце батюшки.

– Буду молитися за тебе, отче!

– Дерзай, чадо! – подбодрил, поторопил его батюшка, поднял глаза к небу и проговорил уже едва слышно: – Ныне отпущаеши раба Твоего, Господи…

А больше не смог – в горле его заклокотало.

Тарас двинул перстом, зашипело, полыхнуло с малым громом, содрогнулся всем телом батюшка и уронил голову. Против сердца легкий дымок воскурился из его груди.

Тарас и не заметил, как позади плотным полукольцом, но не совсем близко уже собралось до полусотни «лисовчиков», в недоуменном молчании наблюдавших, что происходит.

Повернувшись, Тарас встретил мерцающие огнями взоры шакальих да волчьих глаз. «Та й біс з вами!» – невозмутимо подумал он, не чувствуя ни греха в себе, ни облегчения. Да и поднял с земли шапку.

Тут «лисовчики» расступились, и въехал в полукруг сам дикий полковник. Он и не слезал со своего коня, будто, слезь он – и загорится у него под ногами священная земля монастырская, сожжет до костей!

– Я велів?[89] – сухо и громко вопросил он, глянул направо, глянул налево.

Разбойники безмолвствовали, неясно предвкушая расправу.

– Хто велів?[90] – вопросил он, вперившись прямо в Тараса.

Дрогнуть-то Тарас под тем взором и забыл…

– Бог мені звелів, пане полковнику, – просто доложил Тарас.

Лисовский окаменел на миг… и вдруг ухмыльнулся, взметнув усами, как костлявыми крылышками:

– Ну ж бо, підійди до мене.

«Засечет теперь», – словно из дальней какой дали, подумалось Тарасу. Он пошёл и встал перед мордой полковничьего коня, сверкавшего белками глазищ.

И вдруг странное почудилось Тарасу в отблесках пламени: будто полковник разделился сам в себе – и бледная тень, точный его двойник, вывалилась из него набок на землю, а земля в том месте была темна, как колодец, – и полетела та тень в пропасть земную… А в седле остался некий самозванец…

А то ж узрел вдруг внутренним взором Тарас самую смерть дикого полковника, вперед чрез восемь годов ожидавшую его. Так же будет сидеть полковник Александр-Иосиф Лисовский на своем коне – и вдруг ни с того ни с сего как грянется наземь замертво! Но до того дня ещё много страшных грехов возьмёт он на себя, чтобы поглубже, к самому дну преисподней тяжёлым грузилом кануть… А так ли с его душой случится – то только Богу известно.

Однако ж умён был полковник!

Не поднял он руку с нагайкой или саблей, а заговорил с козаком на ляшском:

– Стянуть попа да тебя – заместо него, пока кол не остыл. Да то снова не диво! Теперь истинное диво покажи. Мой брат Николай ныне на Москве в узилище томится за верность царю Дмитрею. Вот и яви чудо – вызволи его, коли вёрток так. Даю тебе две недели. Вызволишь брата моего – кондиции в силе. Нет – спалю дотла монастырь, а девку твою хоть татарам отдам. Уразумел?

– Зрозумів, пане полковнику, – без всякого облегчения души откликнулся Тарас.

– Ну, і їдь на Москву! – И добавил ещё дикий полковник на ляшском: – Хватит мое терпение пытать своими чудесами. А брату, как доберёшься до него, передай «Только ежа одного – никому не оседлать». Он уразумеет, что от меня ты! Езжай живо!

Молча расступилась вся орда. Тарас поднялся в седло. Отъехал, не прощаясь. Да и с ним никто не прощался, доброго пути и удачи не желал. Отъехал Тарас подальше, оглянулся: догорал Покровский монастырь во Хотькове, но стояло над обителью сияние округлое, подобное ангельской мандорле. Посмотрел Тарас в другую сторону: хоть и светила Луна, а в стороне Москвы стеной стояла чёрная тьма…

Глава восьмая. Снова на Москве

Потерял красоту Тарас. И небо над головой, и земля вокруг стали перед ним пусты и безвидны. И внутри себя он чуял ту же безвидную пустоту, будто вместе с грехами, отпущенными убиенным в Хотькове батюшкой, сама душа из него уже отпущена на покаяние…

Ни злато-алые осенние зорьки, ни тёмные к осени травы, подёрнутые на рассвете дымкой инеющей росы, не восхищали его. В иной раз не проехал бы мимо, замер бы и от жёлтого пятнышка пижмы при дороге, вывернул бы себе всю шею, следя взором за серебряной нитью-паутинкой, вьющейся по воздусям. Да и замер бы, как случалось когда-то… Нет худа без добра, конечно. Зато теперь Тарас, будучи гонцом порожним, уже не замирал душой пред красотою мира, подвергая себя опасности остаться на том месте навсегда.

Не заволновался Тарас, увидев встречное войско на дороге. И не сразу проснулась в нём надежда на то, что движется войско на защиту Троицы от посягательств того же дикого полковника. А когда проснулась та надежда, тут же обернулась из доброй в опасливую. Разглядел Тарас сине-кумачовое знамя, вспомнил, что видел такое в Тушино над одним из больших шатров, а донцы тогда сказали ему, что принадлежит оно литвину Сапеге.

Съехал Тарас подальше от дороги в лесок, стал смотреть – большое войско. И ляхи-гусары в нём, и татары, и донцы, и вовсе невесть кто в броне: похоже на орду дикого полковника Лисовского, только – в лучшем порядке. Тысяч семь, а то и все восемь – не меньше.

Стал Тарас надеяться, что проедут мимо Троицы… да куда ж мимо-то ехать!

Треск послышался позади Тараса из густых кустов. Соскочил Тарас с седла, шустрой петлёю выскочил на звуки с поднятым самопалом и саблей. Три молодых парня-мужичка так и рухнули в землю лицами. А Тарасу-то теперь убить человека стало вроде как легче, нежели спросонку шлёпнуть на шее комара.

– Не пали, помилуй! – глухо, в землю с травами и мхами заканючил один, лица не поднимая.

– Не палю, дивлюся поки, – бесчувственно предупредил Тарас. – Чого ви тут?

– Поглядеть, чьё войско валит, – отвечал тот же, посветлее прочих вихрами.

– I я дивлюся, – кивнул Тарас и даже выказал знание: – Ляхи валять.

Тут белобрысый, как и сам Тарас, голову приподнял и смелость проявил, ибо расслышал проклятье в слове «ляхи»:

– А сам-то чей будешь, велик воин, дозволь узнать… коли уж не палишь.

– А самі чиї? – спросил навстречь поумневший от жизни Тарас.

– Мы царёвы, – отвечал парень.

– I я царів, – кивнул Тарас.

– Да нынче ж не один царь, бают… – не унимался лежавший ничком храбрец. – Одне – Василий, иные – Дмитрей.

– Васильєв буду, – без опаски признался Тарас, имея во всём превосходство над мужиками.

Белобрысый аж на четвереньки вскинулся с земли и голову по-собачьи на Тараса задрал:

– Так и мы такие же царёвы будем! Пошли с нами «дмитрёвых» в Слободе бить! Наши все уж собрались… да может, уже и бьют, пока мы тут вышли глянуть, нельзя ль от того войска с дороги подмоги выпросить. А они, вишь, ляхи-вражины… Да ведь нам и тебя одного хватит, добрый казак! Ты один их всех огнём положишь да саблей посекёшь. А мы только дрекольем пособим добить тех подлюков, что шевелиться не устанут.

– Поспішаю я, – неубедительно отказался Тарас.

Белобрысый уж и на коленях в три четверти роста поднялся, руками землю отпустил, на человека стал похож:

– Да плёвое дело! Тебе, казак, – слава, нам – потеха! Век тебя вспоминать будем!

Так и убедил белобрысый Тараса. Тут уж все поднялись, только глаза на Тараса поднимать опасались.

– Показуйте, – велел Тарас и пошёл сзади, как бы ведя всех под самопалом.

Перепелиным кликом позвал Серку. Пустельга откуда-то с высей отозвался, Серка сама подоспела с тылу – какая-никакая, а вкупе – сила.

Недолгий лес кончался на пригорке.

– Уже бьют! – радостно махнул рукой белобрысый. – Отседа видать. Поспешаем!

Глянул Тарас с пригорка. В самом деле, у околицы какого-то селения уже разыгрывалась битва: клубилась чернота мужицкая. Тарас разглядел взмахи кольев, рогатин, а распахнутые зипуны мужичьи отважно размахивали полами.

Дивился Тарас: в пяти десятках саженей такое войско движется, коему всех «васильевых» одним чихом, как крошки со стола, разметать, однако ж мимо идёт, а тут одни мужики-холопы смертным приступом других берут! И даже не грабежа, а просто злости, крови и славы ради! Чудны дела на Руси!

– Бачу, самі зробите. Поспішаю я[91], – огорчил недавно напуганных им до смерти парней Тарас, сел на Серку и уехал.

И уж стрелой, нигде более не замешкавшись, доехал до тех московских врат, кои покидал недавно с грозной немецкой силой и драгоценным бременем. Путь был пуст. А кто-то вдали даже и съезжал, уступая, будто вновь Тарас с целой хоругвью шёл. То ли растянувшееся на две версты воинство Сапеги напугало всех не на один день, и теперь всякий неизвестный верховой понимался как часть того войска, то ли в самом Тарасе теперь издали была чуема опасная угроза всякому встречному.

По счастью, над вратами внешнего, деревянного московского града-Скородума оказался тот же дозорный, какой провожал. Однако пустил не тотчас и даже пищаль наводил, ухмыляясь. Тарас со всей прозорливостью одинокого кромешного вояки пригрозил, что пожалуется младшему Оковалову и тот дозорного лишит довольства. «А всё ж оно безо мзды нонче не пущаем», – крикнул тот, может, и в шутку. «Чого хочешь?» – спросил Тарас. «Да вон на тебе болванка какая с серебром…» Себя не помня, Тарас расстался с люлькой, о чём жгуче пожалел позже только под расспросами Андрея Оковалова. В каком же бесчувствии надо было ехать на Москву!

Так ему и сказал Андрей Оковалов, узнав и ахнув о мзде, за кою пропустили Тараса:

– Отцову?! Да ты сбесился!

– Розум в дорозі втратив, – кивнул и опустил голову Тарас. – Як ту грізну польську хоругву побачив…[92]

Андрей сидел так же, как в день гибели отца, – неподъёмным грузом у стола и с кулачищем на столе. И, как тогда, только разгибал пальцы и скреб по столешнице, как тяжкими думами – по душе своей.

– Просчитался, просчитался… – открывал он Тарасу свои думы. – Думал, тут беда будет, коли ляхи доберутся, оплеуху от батьки получивши… Думал, у Троицы тишь да благодать… Ан вон как оно!.. А может, и не просчитался… Королеву-то Марью Старицкую никакой Сапега не тронет, а, увидав, кинется ей в ноги… Ляхам она – истинная королева! Магнус-то датский, покойный её муж, с самим Баторием в друзьях ходил, а ляхам их Баторий – божок и есть! Значит, и всем спасение, кого королева Старицкая под крыло возьмёт! А уж крестнице-то её, Алёнушке, – и подавно!

Успокоив себя, Андрей снова разжал на столе кулак и попросил Тараса повторить повесть о всех его подвигах. Иногда качал головой, как будто не веря – особенно когда Тарас поведал, как он Лисовского с коня спустил и в живых сам остался… Однако ж молодой московский купчина зорко видел, что сей козак не только врать не умеет, но хоть бы приукрасить прибаску себе на потеху – и то не горазд.

Только теперь рассказ дошел наконец и до уговора Тараса с Лисовским. Андрей нахмурил брови. А когда Тарас, думая, что Андрей Оковалов во всем поможет ради спасения жемчужины-сестры, поведал и про последнее условие дикого полковника, вовсе брови сдвинул в одну скобу, а кулак вновь собрал ядром на столе.

– Ну-ка, помолчи, думать буду, – вдруг предупредил он Тараса, хотя тот уже десятый вздох молчал, ожидая ответа.

Андрей Оковалов оцепенел, глаза закрыл, а раскрыл их, уже подымаясь из-за стола.

– Ну-ка, пошли, покажу кое-что, – пробурчал он.

Спускались из светлицы все ниже – до обширных подвалов. Клеть над головой осталась. А потом – и подклеть небом стала. Подземелья в купеческом доме были – Разбойному приказу на зависть.

– Ну-ка, теперь сам держи, – сунул хозяин дома в руку Тарасу медную масляную лампу, качнув огнем.

Пока спускались, ключи на поясе Андрея гремели сами по себе. Потом кольцо с ними загремело уже непраздно в руках хозяина. Андрей снял полупудовый замок с решетчатой двери и указал Тарасу вглубь:

– Вон туда, в дальний угол поставь, чтобы лучше видать.

Тарас прошёл по холодной подземной клети, замечая большие сундуки, при малом свете как бы отливавшие золотистой росой. К звону и скрежету позади он не прислушивался, а в эти мгновения и вправду сам оказался в узилище: замок снаружи уже висел с глубоко прихваченной дужкой, а хозяин дома и подземелья смотрел на Тараса сквозь чугунную решётку.

– Ты, Тарас, на меня обиду тут не копи, – тихо и беззлобно проговорил Андрей Оковалов. – Я рачителен. Моё дело – и хозяйство, и людей беречь. Вижу, что сердце твоё ликом и умом сестры моей одурманено, да в том греха ещё нет. Да я ж тебе по гроб жизни и обязан за её спасение! А только вижу и то, что ради Алёнки ты на такие всесветные подвиги готов, что погубишь и себя, и меня, и её… Потому посиди пока здесь две недели, указанные тебе тем разбойником, а то и три для верности. С Сапегой же он спорить за Троицкую обитель не станет. Хоть и бешеный, а не решится: ворон ворону, а лях ляху тут глаз не выклюют. Так что пока посиди, а я велю тебе рогожку потеплее да помягче постелить и кормить стану не как узника, а как гостя-боярина. А уж у твоей бахметки и вовсе ни в чём недостатка не будет – овсы ей задавать буду те же, что сам ложкой себе в рот гребу.

И ушёл купец.

А что Тарас? А он со святой в тот миг, чистою душой огляделся только, выбрал себе сундук подороднее, прилег на крышку, задул лампу, положил под голову шапку да и проспал беспробудно трое суток кряду – вот как умотался хлопчик в бедах и дорогах!

Другой раз Андрей Оковалов спускался, смотрел и, качнув головой, отходил. А однажды только сказал себе в нос:

– Да, такой ни слова не сбрехнул! Весь блаженный, а по виду не скажешь!

Иными словами, не доставил Тарас, пока в добром узилище отдыхал, ни хозяину хлопот и лишних тревог, ни себе мстительных дум. Так что Андрей не через две, а уже через неделю сошёл к нему в подземелье.

– Здоров будь! Поднеси-ка и сам свет сюда, – сказал с наружной стороны решётки, имея уж лампу.

Тарас поднес, благо огниво при нём было, – и увидел в руке Андрея отцову люльку, отданную за проезд. Варёно глядел на нее: может, во сне люлька перед глазами стоит.

– Добыл твою кадилку назад. Впредь отцовым наследством-то не балуй, Тарас, – подтвердил Андрей Оковалов, что люлька въяве тому видится.

– Дякую, батьку Андрій…[93] – поблагодарил Тарас.

– Опять я «батька»! – смутился Андрей, хотя не впервой слышал такое обращение. – Мы ж едва не погодки. – И тут ещё больше смутился того, что продолжает, будто в опасениях, переговариваться с Тарасом через решётку. – Ну, пустишь, что ли?

– Так не у мене і ключ, – по обыкновению не в бровь, а в глаз отвечал Тарас.

Андрей Оковалов повозился, погремел, вошёл в узилище. Присели оба на сундук, хозяин поправил огонь в одной лампе, потом в другой и сказал:

– Ну, две недели тебе нечего скучать, оно так оказалось. Помер тот зловредный брат Лисовского в темнице. Вот взял и помер третьего дня.

И глянул на Тараса: поверит ли. А Тарас-то даже не подумал, верить ли хитрому москальскому купчине или нет, а сказал дело:

– Тільки б сам дикий полковник не знав, а то на Москву налетить[94].

– Так ты ведь ему не скажешь, так? – радуясь ясной доверчивости Тараса, вопросил Андрей, и глаз его сверкнул лукавой искрою.

– Так його ще знайти треба, – отвечал Тарас, на всякий час умея обескуражить любого. – Як вітер в полі, шукати його[95].

Купец помолчал, крякнул и хлопнул себя по коленям ладонями-лопатами:

– Так тебе Елена Никитишна поклон шлёт!

Тут только и ожил Тарас! Очнулся! Соколом слетел с сундука.

– Ай справді? Чи жива панна? Як вона?[96]

– Да вот хоть Сапега и встал у Троицы, переговаривается покуда, да ямскую-то гоньбу ещё не обрезал. Как и мыслил я, королева Старицкая пригрела сестрицу нашу дорогую, ни в чём Елене недостатка нет и защита лучше немецкой роты… Царствие ей, той роте всей, Небесное, хоть и лютеранцы… – продолжал радоваться Андрей тому, что с Тарасом так просто ладить. – О тебе расспрашивала – услышал ли Господь её молитвы, оставил ли тебя в живых… Ибо ведало её сердечко, что такой орешек и волку не разгрызть. Что от тебя-то теперь-то ей передать, акромя того, что жив да на Москву возвернулся?

Тут брякнул Тарас без всякой жалобы, а даже с гордостью внезапной:

– «А то і пиши, батька купець, що у тебе в підвалі сиджу – ситий і всім задоволений»[97].

Оцепенел Андрей, а потом крякнул вновь и сказал с уверенностью в том, что Тараса можно хоть в преисподнюю с письмом к самому её хозяину посылать:

– Так тебе новое дело по силам и чести готово. Искать ляшского беса некогда будет. Только поначалу в баньку тебе надо. И мясца для сил вкусить. И вот ещё – в сей низовой сряде пока тут на Москве тебе лучше не ходить. О низовых-то черкасах совсем дурные слухи приходят.

На то ничего в защиту своих запорожцев Тарас ответить не мог – сам видел, с чего и не дурные, а самые страшные слухи могут теперь тянуться.

– Пока отсыпался ты тут на сундуках, мои-то швецы тебе уже справили сряду. Жильцом боевым будешь, – уже повелевал, а не просто предлагал Андрей Оковалов. – Так и отвечай, если спросят: «Жилец я»… И вот чубину твою, уж не противься, дай подрезать хоть на два вершка, чтоб из-под шапки не выбивалась. Потом нарастишь в дороге, когда на Сечь обратно захочешь…

И пригляделся вновь Андрей Оковалов к Тарасу: не захочет ли тотчас… И вздохнул с облегчением.

И вскоре Тарас – мытый, сытый и в добрую московскую обнову одетый – стоял уже перед князем Воротынским в его верхней светлице, как однажды уже случилось, и князь, уведомленный в подробностях о всех подвигах Тараса купцом Андреем Оковаловым, главным поставщиком лучшей снеди в княжескую усадьбу, смотрел на него и доверял словам купца.

А думал князь все о своём. Задумка Воротынского про Тараса удивляла и смущала самого́ многоопытного князя: как только такое в голову лезет! Однако ж оправдывал её тем, что уже подустал от замятни, коей конца и края нет, а от усталости всяким опасениям нет и отпору.

Передал тайно князю Воротынскому глава московской Думы князь Фёдор Мстиславский, что нынче ночью и так же тайно собирает лучшие умы-головы у себя дома на совет. И чтобы наезжали не скопом, а по очереди о двоенадесять конь. «Каким ждать?» – спрашивал Мстиславский. Князь Воротынский выбрал быть последним, ибо сразу пришло на ум, что иные последние станут первыми. Выходило ему прибыть к началу третьей стражи.

И пророком не надо слыть, чтобы знать, за чем дело. Уж сколько вздыхали и шептались вотчинники. Однако ж только Богу известно, что Мстилавский кровей литвинских сам у себя задумал – лучше побдеть и даже перебдеть… Вдруг с Шуйским на особу сговорился!

– Про то, как ты зайцем неуловимым носился, волков загнав, – уже слыхал, – сказал Тарасу князь Воротынский. – А белкой по стене колокольни снаружи взлететь можешь?

– Білка-то за кору і гілки чіпляється, а де вони у церкві?[98] – толковый встречный вопрос задал Тарас.

– На стену усадьбы тебе подсобят-подсадят на шестах, а колокольня выше там рублена она, – толково, без гонору и князь отвечал, ибо не пуганый холоп нужен был ему сейчас, а опытный разведчик. – Поди с моими жильцами, покажут тебе. Вернёшься – скажешь как есть, горазд или нет.

Два княжьих воина улицами да петляя довели Тараса, показали. Вновь удивлялся Тарас: и у Москвы стены крепки, да и сей усадьбы ничем не слабее. Что ж выходит: коли град приступом брать, так потом и сия усадебка столько же ещё продержится. Может, потому ляхи и берут Москву на измор, что возиться с ней – аки со смертью Кощеевой?

Церковь с колоколенкой, считай, служила угловой башней укреплённой усадьбы князя Мстиславского.

– Так как, молодец, осилишь? – вопросил потом Воротынский.

– Коли до зрубу підсадять – далi легшее, – доложил Тарас князю. – Тiльки два добрих шевських ножа ще потрібні[99].

– Каких? – поднял бровь Воротынский, не зная малоросского слова.

– Сапожных, – подсказал боевой холоп Воротынского, из казаков.

– Будут тебе сапожные крепкие, – пообещал князь. – Разумею, что на них, как на когтях, по срубу потечёшь. А теперь слушай. Заберёшься под колоколы – сиди тихо, как таракан запечный. И гляди в оба на палаты княжеские. Коли выстрел услышишь, а из окошка стекло высыплется, сам выстрелишь из самопала на колокольне. Не рухнет окошко, а один только выстрел будет слышен – то же делай, пали тотчас. Тут мои жильцы набегут. А ты тогда уж пали по тем, кто их скидывать со стены начнёт. Пуль и зелья отвешу. Уяснил?

Задумал-таки князь приступом усадьбу Мстиславского брать, коли Мстиславский соблазнит, да на измену возьмёт. Сам уже приготовил сунуть глубоко в пояс маленькую, но удаленькую голландскую пистолю. А и рота жильцов была готова ночью рассыпаться по улицам, а по сигналу – разом собраться с оружием и лестницами.

– Да не засни там, на колокольне-то, – тогда конец света разом проспишь, – предупредил князь напоследок Тараса.

– Так я так встану, батька князь, на дзвіниці, що, коли засну, так впаду зверху i розіб’юся[100], – пообещал Тарас.

Князь приподнял обе брови, крякнул и сказал:

– Ну, добро! Иди с Богом! Жаден на награду не буду.

И до ночи уж Тараса не отпускал, а в начале первой стражи велел дать Тарасу кусок варёной осетрины.

По дороге сумрак тревожной московской ночи копился в душе князя Воротынского, отливаясь в тяжесть пушечного ядра. Еле донёс он – и выкатил то ядро прямо с порога палаты, даже не глянув, кого же собрал глава Боярской думы князь Фёдор Иванович Мстиславский, и не поздоровавшись с честным собранием, на кое нарочито припозднился.

– Так и, честные отцы, кого нынче распинать будем? – прогремел он разом, не поднимая бровей.

Собрание качнулось при круглом, нерусском столе, а сам хозяин дома и московской Боярской думы аж заскрёб лопатками по высокой спинке главенствующего седалища:

– Вот так маханул, княже Иван Михайлович! – сделал он вид, что принимает непростую шутку последнего гостя. – Ты поначалу присядь, дух переведи, а то, видать, ныне по улице-то не безопасней езжать, нежели по большой дороге. Невольно заговариваться станешь при виде теней ночных… А мы тебя особо послушаем.

Тут князь Воротынский приметил, что оставлено ему пустое место по правую же руку думского главы – неспроста уважили, дожидаючись…

– Да пока рассаживаться стану, мне уж твой ответ, князь Фёдор, знать любопытно, – продолжал в том же мрачном духе князь Воротынский, двигаясь вкруг стола и примечая также, что холопов двинуть кресла нет, – слишком уж потаёнен сбор. – Я вот смотрю: ночь на дворе, псы дурно поют не к добру, и у нас тут вроде как не Дума, а целый Синедрион собирается на неизвестное тайное судилище, о коем и кесарю знать не дано. И так и в Ерусалиме однажды уж бывало… Ночью добрые дела не замышляются, князь Феодор Иваныч… Выходит, судить да распинать кого-то невинного будем. Не Русь ли?

И опустил своё громоздкое тело на седалище. И посмотрел. На столе, до коего ещё руку протянуть, раз кресло никто позади не подвигал, стояли только одинаковые златые чары с мёдом. Но до здравиц или поминов было ещёдалеко.

Оглядел князь Воротынский собрание. Сидели все без шапок высоких, горлатных, без ферязей богатых, а лишь в кафтанах атласных – то понятное дело, не в царских очах звездами отражаться, а и друг перед другом – повода нет. Только на Мстиславском мерцала шитая золотно-сребряными узорами тюбетейка! «Эк, царем да татарином Симеоном, новым Бекбулатычем себя видит!» – усмехнулся опять Воротынский. Никому и ничему не удивился, а только – тому, что сидит тут как ни в чём не бывало и князь Василий Масальский-Рубец: «Сей-то ворон из воровской Думы откуда? Как в Москву ночью вошёл? На бесе, что ли, через стену из Тушина перелетел?»

По левую руку от князя Мстиславского расположился отменный воевода князь Андрей Васильевич Голицын. Правее князя Воротынского – другой славный и удачливый воевода, князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский. А считай, прямо напротив – от всей силы Романовых представитель, умный говорун Иван Никитич Романов.

Вот он-то, переглянувшись с Мстиславским, и взялся увещевать Воротынского.

– Мы-то твою скорбь, князь Иоанн Михалыч, разумеем и разделяем. Мало чьи вотчины, как твои, южные, так безбожно разорены ныне, – начал он в сочувствии полном. – Так ведь и князю Борису-то Михалычу, – он кивнул в сторону Лыкова-Оболенского, – разве не тошно глядеть со стены, как у Тушина его Троицкое, жалованное за подвиги государем нашим, теперь разоряется и в мерзость запустения ворами приводится? Вся Русь нынче такова. Кто ж её распинает? На кого ты понапраслину наводишь? На себя же с горя! Не распинать мы Русь собрались, а спасать ее. А почто ночью и тайно, сам знаешь.

Вести-то последние слыхал? Князь-то Скопин-Шуйский в Новгороде ратных людей с пятин собрать послан да со свейским кесарем Карлом о наёме войска против Вора договариваться, а его уж новгородчи смертью пугают. Боятся, как бы Москва сама с Карлом не сговорилась против них… Им бы под свейского аль иного короля-нехристя целиком лечь любо, абы только барыши с жидовским прибытком иметь, хоть и русские на вид и наречием! Ганзейцы, а не русские, мать их так! Недаром их, новгородочей, государь Иоанн Васильевич кровавой баней отмывал, да черного кобеля не отмоешь добела! А где нынче самая сильная смута и крамола, знаешь же сам! На Пскове. Псковским-то купцам-скобарям под немца-нехристя лечь – как шлюхе полковой под наёмного сотника! Абы только с немцем торговать невозбранно ради выгоды. Ещё Русь под ханами была, а они ж к себе рыцарского коменданта звали из Ливонии. С ними князю Александру Ярославичу, победителю Невскому, приходилось разбираться, а и у Иоанна Васильевича потом едва рук хватило… А ведь тоже русские. Уж если Русь вся – вот они, окольные да опричные Новгород и Псков, то уж верно – распинать надо…

Однако ж и добрые вести есть. Да нынче и добра без худа не бывает. Вот она, суть собрания нашего, о коей и государь знает, хоть не ведает о самом собрании. К северу-то Замосковье, что Вора в лицо не видало, ныне уж окстилось и прозревает. Волости отпадают от антихриста, государю издали крест целуют. Силу набирают. Глядишь, не хватит у Вора своей силы всех унять. А обратно их к себе привести ему не удастся, раз уж разглядели его. Да только что зрим: пока не рати, а смелые ватаги от воровских полков отбиваются. Сил да плоти ещё немного, да дух уже крепок… И радоваться б, молиться за них… Да посуди сам, князь Иван Михайлович, ватаги-то все, вестимо, из посошных холопов, а не из царских стрельцов да жильцов. Коли они опыт боевой обретут, при огненном бое перестанут со страху на землю падать, а затем в единый ком соберутся да со всем железом, в боях отбитым, до московских стен докатят? Кто ж нам заруку даст, что не разбалуются по пути и своего царька ряженого не притащат? Хуже Болотникова может случиться, коли им в спину на подмогу новгородчи сами свеев купят или даром зазовут. Как в Писании сказано: на место одного беса, коего едва прогнать удалось, семь злейших в выметенную светлицу полезут – и будет последнее хуже первого. Скажешь, всё не так, князь Иван Михайлович?

«Вольно тебе, князь Фёдор, баять, – думал тем временем Воротынский. – Ты нынче всяку беду от себя к лесу передом повернёшь. Коли Вор Москву одолеет, так твой старшой, Филарет, святитель тушинский, печальником за тебя будет, а Москва одолеет – так ты за Филарета словцо молвишь. Род твой Романовский, сам в себе разделившись, сам себя не пожрёт… далёко пойдут твои Романовы».

А отвечать не стал. Примечал, что Мстиславский все тужится, вот ему взором ответ и передал:

– Покуда дух переведу и послушаю умные словеса.

Мстиславский возрадовался, почуяв, что боярскую прю у него в доме избежать возможно. И тотчас словно продолжил речь – то ли начатую Романовым, то ли свою, начатую в отсутствие Воротынского.

– Словом праотцев наших говоря, «Земля наша обильна, да порядка в ней нет». Видать, та же загвоздка в тот век случилась: восстал род на род, уняться бы, да некому унять, не из кого своих выбирать стало. Что ни выбор – то на позор-погибель и выбранному, и выборщикам. На всякого мудреца довольно простоты. Куда ни кинь – всюду клин. Теперь видим – ни пророка, ни царя нет в отечестве своём. И мудро-таки праотцы наши сообща решили: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». А ведь и фряги таково делают, оттого и богатеют: выбирают себе капитаном умного иноземца, дабы друг другу не завидовать и диаволу не поддаваться в невольном плетении козней…

«Ты б уж издали от фрягов к делу давно известному переходил, Федорка», – подумал Воротынский.

Мстиславский как услышал:

– Самое время и нам о том же подумать, пока государя нашего выбранного шапка Мономаха совсем не раздавила. Пора звать крепкого иноземного князя добрых кровей и вручить ему, хоть на час, наш непорядок. Из какого же племени позвали князя наши праотцы? Из русов. Да кто те русы, и теперь никто разобрать не может, хоть сами так называемся…

«Тебе-то литвину, Гедиминовичу, уж точно не разобраться», – хмуро усмехнулся про себя Воротынский.

– Пришёл Рюрик с северной стороны. А на севере-то, где знали его, толкуют деды, едва ли не из свеев был он. Вот и у нас теперь выбор, раз нету русов на стороне, то одне свейцы и остаются, – продолжал разливаться Мстиславский, хотя все уже знали, как дело решать. – Не хана же звать! Не франка же с гишпанцем, кои тут в первую же зиму вымерзнут. Не аглицкого же короля. Там династия новая на трон взошла, ещё у себя-то не обтесалась – куда ей в такую даль глядеть, на наши просторы. Остаются соседи. Свейцы, значит. Один свей – Карл. Другой свей, брат его – король Речи Посполитой Сигизмунд. Вот и весь выбор наш. Оба сильны, чтобы замятню нашу решить, Вора со всеми ворятами и шайками их вычистить. Кто мне любезнее, мне уж известно, так, может, кто и за Карла свейского слово замолвит, отцы честные?

И уважительно глянул вбок на Воротынского, как бы вопрошая: «Так перевёл ли ты дух, князь Иван?»

Воротынский отвечал так, как все уж и без него думали – вроде как за всех пред Русью ночью и отчитывался. Сказал, что лютеранин похуже папского католика будет для Руси – во все тяжкие ереси Русь удариться может. Сказал, что свей будет править, как немец, а значит, хуже татарина века Орды. Рукою железной вместо баскаков, коих и ублажить можно, посадит комендантов и натащит наймитов со всей Европы. Будут беспрестанный грабеж и вавилонское столпотворение.

– Выходит, князь Иван Михайлович, ты недалече от меня думаешь… – с довольством проговорил Мстиславский, теперь видя, что опасаться новых фортелей от Воротынского не придется.

«Да тебе-то, литвину, считай, ляху наполовину, сладко так думать, а мне-то – в муку верижную», – вздохнул про себя Воротынский и продолжил:

– Далече – не далече, а только польза от Сигизмунда известная есть, – продолжил он. – Не у Карла, а у него чешутся руки прибить своих смутьянов, кои к нам рылами полезли и с коими мы тут сами позорно сладить не в силах. Опять же, что есть Речь Посполитая? Наполовину русь на юге и востоке солнца, и половина воевод у нее – русские или русины опапившиеся. И православие не в силах ляшский круль придавить, коли у него под властью вся Украйна православной осталась, а что ни уния – то пшик! Глядишь, и мы как-нибудь перемаемся-перегодим, пока новый Иван Калита среди нас не народится, передав семя новому Димитрию, Донскому победителю. А главное, в самой Речи Посполитой никогда порядка не было, однако ж размахнулась от моря до моря. Выходит, Господь пока ей благоволит. Хоть и папская у неё голова, да – не всё тулово… Вот искус и гложет под тем же временным Божиим благоволением чужой короне самим под тою короной пригреться. Верно, князь Фёдор?

Князь Фёдор живо подхватил и про Сигизмунда, и про наследника его Владислава, о толковом уме и нраве коего всему свету известно. Помянул к месту и святейшего Ермогена: и тот, при всей своей строгости, готов уже вздохнуть и смириться. И хоть святейший-то за Шуйского горой и всем, кто от Шуйского отречется, едва не анафема, но, ежели Шуйский не выстоит, то может сгодиться и молодой королевич Владислав, коли перекрестится в правую веру… а уж там и обтесать его нетрудно будет – на Руси вон и татарские мурзы так обрусевали, что и русский-то прищурится, особливо московит, так на ушлого татарина больше смахивать станет, чем сам татарин.

Прочие бояре той ночной Думы в палатах князя Мстиславского, если и не кивали, то согласие в их взорах было приметно, и подобно было их согласие неизбежному стеканию песка в песочных часах. Выходило, что государь Шуйский, сидевший в Кремле по соседству, уже обречён. Круглый нерусский стол ночной Думы представлялся зловещим темным озером, в коем тот выбранный царь теперь тонул, хоть и неторопливо, да необратимо… И скорое, великое и позорное, поражение его войска от коронных ляшских хоругвей, уже отливалось здесь.

И каждый боярин, причастный в тот час к тому нерусской выделки столу – московский ли, тушинский ли – ясно прозревал, что, окажись он сам выбранным царем о сию пору, участь его вскоре будет ожидать та же, с потерями окончательными и невозвратными. И все они вкупе понимали, что дом принятого решения нужно покинуть ещё до рассвета, а потому пространными речами более не хвалиться.

Меньше чем за одну стражу, по всем главным делам неписанной хартии – когда, как и кому начинать бить челом Сигизмунду – управились. Мстиславский был чрезвычайно доволен. И напоследок вновь обратился к Воротынскому, дерзнул подковырнуть того, надеясь, что тот, начав за упокой и войдя в согласие с ним, Мстиславским, окончит за доброе здравие:

– Так что нам скажешь, князь Иван Михайлович, отлегло у тебя от сердца наконец?

– А скажу я, честные отцы, – обратился князь Иван Воротынский ко всей ночной Думе, – что, ежели мы единым сердцем и утвердились в том, что нелегкой хитростью спасаем Русь, да только наши потомки, наше будущее семя, уже не ведая, что и как при нас происходило, так и будут уверены, что не спасали мы Русь, а распинали ее. Иудами назовут нас. Нарекут собрание наше, коли нас поддержат иные вотчинники, какой-нибудь «тьмочисленной боярщиной», предавшей Русь в руки ляхов али свеев, да и неважно каким бесам…

Замолк на миг Воротынский, оглядел собрание. Оцепенение ночной Думы утвердило его в правоте собственных слов.

– И с тем смириться нам всем надо. Мы спасаем Русь на час, а они, потомки наши, будут считать, что мы думали предать и продать её на веки. Такова наша планида. И уж коли мы не Синедрион иудейский, то впору уничижить себя до кающихся мытарей, биющих себя в грудь и восклицающих: «Боже, милостив буди мне грешному!» А чтобы нынче же горькую не запить, полагаю, нужно лишь Богу суд над нами доверить, а на летописцев при будущих царях наплевать. Господь управит… И вот, последнее мое слово, князь Фёдор, – о медах твоих, кои такой дух, такое благорастворение воздухов тут распространяют. Не пить бы нам их нынче ни за здравие, ни за упокой, ни за доброе согласие, а собрать бы их теперь да слить в какое непопираемое место – может, тогда у нас всех на сердце хоть малость полегчает…

Так и расходились сторожко бояре, не промочив горла и скребя языками по нёбу – сумел-таки их допечь Воротынский, хоть все решения, само собой, остались в силе. Мстиславский лёг с больной головой, жгуче коря себя за глупость отдать последнее слово Воротынскому.

…Да будь он прозорливцем – напротив, с облегчением бы заснул. Господь управил. По крайней мере – земную жизнь седьмочисленных бояр, начиная с него же, князя Мстиславского. При будущем выбранном царе, Михаиле Фёдоровиче Романове, он снова возглавил правительство, а младым царём был обласкан и златом обсыпан… А касаемо князя Воротынского, так тот первым же выборным в призвании Михаила Фёдоровича на царство стал и первым же, главнейшим московским воеводою, им вскоре по восшествии своём на трон и был назначен.

Как чувствовал свою добрую будущность князь, возвращаясь домой. В повозке уже клевал шибко носом и засыпал не раз, пробуждаемый только иной щелью в мостовой или горбылем поперечного бревна в ней. Все вышло, как он желал: высказал вотчинникам всё, что хотел, и получилось складно, ни о чём не забыл, а те вынуждены были слушать его до последнего слова… А главное, не пришлось войну на Москве затевать, ляхов тушинских шумом будить, а самому думать, не бежать ли теперь к ним же за подмогой – вот то было бы последним грехом… а ведь не обошлось бы без греха, согреши коварством Мстиславский.

Про Тараса князь-боярин Воротынский на радостях и забыл… а тот сам на другой день уже к полудню пришёл и во врата усадьбы постучал. А князь, узнав, кто пожаловал, постучал себя по лбу: «Старею, спаси Спасе! Зовите сюда!»

– Ты как же, так и сидел там, на колокольне, до полудни? – подивился он, глядя на Тараса.

Тот подтвердил.

– А как утёк?

Тарас доложил, что, глядя вниз, дождался, пока врата усадьбы откроют, чтобы пропустить повозку хозяина с целой хоругвью стражей. Тотчас белкой слетел вниз уже по лестнице и выскочил из усадьбы меж коней. Никто и ухватить не успел! А уж дальше – заячьими петлями по улицам, чтобы не дошло до хозяина усадьбы, откуда и чей он разведчик.

– Да тебе цены нет, козачок! – бахнул себя по колену князь. – За то награду тебе предлагаю непростую. Вижу серебро тебе не в прок – ни пропьёшь, ни аргамака себе не купишь. А предлагаю тебе службу. Моим вестовым и разведчиком по всем особо важным нуждам. Сапоги, как у стремянного сотника, сразу, ещё из дому моего не успеешь выйти, как наденешь. Идёшь?

– Так я, батька князь, Андрiю, синовi Оковалову, служу, – не моргнув, отвечал Тарас и добавил, уж научившись прибаскам: – Присягу давав…

Имел он, как известно, дальний прицел – и глаз с того прицела никуда отводить не желал.

– Тьфу ты! – не в гнев, а в недоумение впал князь. – Баял Оковалов, что блаженный, теперь сам вижу. Боярскую службу на купцову, холопскую меняет…

Однако ж не прогнал, а поглядел ещё раз – уже рачительным взором:

– Тогда не предлагаю, а велю тебе служить на дворе у Оковалова к моему полку приписанным. Се тебе боярский указ! Уразумел? Или же для ясного твоего разумения плетьми сей мой указ у тебя на спине прописать?

Так и начал новую службу Тарас Палийко и поначалу смущался, что Андрей Оковалов на трапезе его по правую руку сажает, а молодшего брата – по левую… И не приказы он боярина ждал, а ежеденно ждал весточки из Троицкого монастыря – как она там, его Елена Прекрасная? Весточки приходили, да всё больше мзды гонцы за них брали, жалуясь, что головой рискуют, пробираясь туда-обратно через стан Сапеги. И всё больше мрачнел Андрей Оковалов. Осада крепчала, и, хотя осажденные – стрельцы да крестьяне, набившиеся в обитель, – сидели крепко, жестоко, с огненным боем, да ведь их вчетверо меньше сытых ляшских да козацких, да казацких, да татарских, да тушинских рож! И сколько уж те «Сергиевы», как они себя на дозорах и в вылазках кликали, могли ещё продержаться Сергиевой да Божьей помощью – поди знай!

«Вся надежда на королеву Старицкую – и с голоду не помрёт, и ляхам своя», – вздыхал Андрей и говорил эти слова как бы вместо молитвы всё чаще. На Тараса он с опаской не поглядывал – оба ясно разумели, что тщиться выручать теперь Елену из Троицы и везти обратно на Москву безумство и есть. Уж не рота немцев на то нужна, а войско равное Сапежьему. А и с Сапегой торговаться – что с бесом. Он ли обманет или дикий полковник Лисовский на пути настигнет – всё на погибель.

Однажды, уже зимой следующего, 1609 года по Рождеству Христову, в сыропустную, принесся от Воротынского его жилец, сам не свой, за Тарасом. Бежали они потом уже оба на своих двоих к княжеской усадьбе, да все закоулками. Гул какой-то стоял над Москвой, хотя в колокола не звонили, враны метались по стылым, в стальную синеву небесам. Чуял Тарас на ходу, что неладно на Москве.

Князь Воротынский тоже был сам не свой, когда его Тарас увидел: будто и князь-боярин долго бежал откуда-то и теперь всё не может отдышаться.

– Вот ты не приврёшь, – густо дышал князь в распахнутом домашнем зипуне без рукавов, подбитом шерстью, и потирал грудь по алой шёлковой рубахе. – Беги теперь к Лобному месту, погляди, что там деется! Живо! Одна нога здесь – другая там!

К тому дню Тарас уже знал московские улочки-дорожки. Добежал до Кремля. Там столпотворение – что на земле, среди толпы, что на небеси, среди вранов. Толпа гудит, колышется. Люди на земле руками машут, враны в небе – крылами. Издали не понятно что – то ли торг галдит, то ли битва начинается. К Лобному месту пришлось протекать сначала под лавками (а иные уж опрокинуты были, и торговцы спешили увезти свою рухлядь и снедь подальше от беды) и среди ног. Там, ближе к Лобному, ярость клубилась, и смертоубийством пахло, однако Тарас не устрашился.

На Лобном месте крик стоял против царя Василия Шуйского. Какие-то князья-бояре кричали: «Гнать Василия! Сей царь не царь – он и дворян, и холопов тысячами перебил! Из жен, детишек крови пустил! Все ему мало! Гнать!»

Кто-то на площади отзывался эхом: «Гнать! На плаху его!» Кто-то молчал.

Тарас увидал, что на Лобное место тщится взойти почтенный старец в белой куколи с херувимом, но его оттаскивают вниз, не дают рук поднять и даже плюют в него – и вот уж в белую куколь ударяет ком снежной грязи. «Анафема! Анафема ворам и мятежникам!» – без крика, но словно твердым звоном железной рынды клеймит старец толпу. Брань и комья грязи вновь летят в него…

«Єпископ, чи що, али сам митрополит? Так уб’ють його!»[101] – мыслит Тарас.

Тут внезапно откуда-то слышатся выстрелы – несколько в беспорядке, потом стройным залпом. По толпе движение, точно вихрь по бурьяну проносится. Разбегаться начинает толпа. Глядь – а уж и мятежные князья-бояре с Лобного места посыпались и с толпой смешались. От старца в замаранной куколи отхлынули бесы, пусто и свежо вокруг него стало. Старец огляделся и покачнулся.

Тарас подскочил к его руке:

– Батько єпископ, обіприся на мене.

Высок оказался старец. Он глянул сверху на Тараса:

– В сряде жильца, а сразу видать доброго козачка! – улыбнулся старец. – Выходит, мы тут с тобой вдвоём за царя и есть. Ох и сильно воинство! Давно ль на Москве?

Тарас ответил как есть.

– Добре! Так и держись десницы Господней, – велел старец Тарасу. – Благословить благословлю, а опираться не стану. Крепок ещё.

И пока старец благословлял Тараса, полупустую площадь уже заполоняло войско стрельцов, верных царю Василию.

– А вот, с Божьей помощью, и подмога! – вздохнул с облегчением старец.

И все стрельцы, бежавшие к Лобному месту, падали ниц пред старцем, прося его благословения.

– …«Ыпыскоп»! – передразнил Тараса князь Воротынский, когда тот доложился. – Ты ж под благословение самого святейшего Ермогена угодил, олух ты царя небесного! Так баешь, разогнали всех «ходынцы»? Слава Тебе, Господи, пронесло!

И перекрестился князь широкими махами, будто тьму бесов-слепней отгонял прочь.

– Значит, на святейшего руку подняли? Тогда всем им конец и геенна!

Снова перекрестился князь, однако ж Тарасу передохнуть не дал:

– Беги-ка теперь по стенам к Ходынке. Глянь там чего. Воры-то не очухались, не подпёрли? Глянь живо.

Снова помчался Тарас на разведку, а Воротынский – в свою крестовую Бога благодарить. Уж потом Тарас узнал подробности суматошного и скоропалительного бунта кучки дворян, коим померещилось, что именно сегодня, в сыропустную субботу, народ уже дозрел, допёкся сам на Масленицу с нехватки муки на блины – и теперь сразу, по первому зову, метнётся гнать Шуйского с престола… Видать, их разведчики обманулись в надежде на награду.

Ворвались в Думу бунтовщики, руками махали, брады развевали, но думцы, хоть и перепуганные – а вдруг уже и «ходынский обоз», вся главная рать Шуйского, что на Ходынке стояла, переметнулась к заговорщикам? – растеклись через дверцы думской палаты по своим домам – у себя думать, бежать ли дальше куда и какие пожитки прихватывать. Царь же крепко заперся. Бунтовщики повалили к Лобному месту народ мутить. Патриарх Ермоген один против них ещё у Думы вышел – его толпа, как вода запруду пробившая, с собой без всякого почтения поволокла. Конец той малой смуте в большой Смуте известен – стоявшие на Ходынском поле против тушинцев царёвы стрельцы прибежали на подмогу Шуйскому.

Слетал и по стенам, и по ближним посадам Тарас, все высмотрел своими глазами. Пустельгу в помощники по морозу не брал – боривитер дожидался хозяина на своём шестке в тёплых хоромах.

Вернулся Тарас к Воротынскому уж по темноте, теперь доложил, уже почти не пользуясь родным наречием, к московскому пообвык, только гакал. В воровском тушинском стане – тишина, мало кого разглядишь, а кого видно – те как в гололёдицу бродят.

– Слава Тебе, Господи! – не впервой с полудня перекрестился князь. – Хранит Бог Москву на чёрный день! Который уж раз так – как тут у нас замятня, так у воров попойка вмёртвую. А когда те опохмелятся, тут уж свои помирились и все со стен на них глядят, злости на драку не растративши.

В тот год в том ещё не раз убедился Тарас. Каждый день того тяжкого года казался новым шагом в глухое лесное болото, откуда нет возврата – и в чащобе заплутаешь, и топь поглотит.

Куда только ни посылал князь Тараса. Иной раз и своим жильцам помогать, сгонять на стены, на осадные места, оголодавший и, казалось, во всём разуверившийся градский люд. А на переломе лета – уже и стаскивать с ближайших улиц тех же градских, от голода души Богу отдавших, ведь ещё по весне все хлебные дороги через Коломну воровские шайки перекрыли. Первой мёрла московская нищета – сотнями в день, – облегчая участь своих благодетелей, в первую очередь боярских да купеческих женок, коих на широкую милостыню их духовники благословили. Потом и из торга московского под Кремлём стали, точно зубы из цинготного рта, выпадать десятками лавки… Затихал торг московский. Затихала и Москва, в иное время весь свет колокольным звоном будившая, – мёрли её звонари.

Вот когда пригодились припасы покойного Никиты Оковала! Вот когда бы мог озолотиться его наследник! Богател Андрей, однако ж совесть знал, разумея, что сторичным барышом за хлеб и валенное мясо вымостит себе прямую дорогу в геенну огненную.

Сам Тарас в беготне по Москве прихватывал с собой горбушек и совал детишкам, когда изредка натыкался на них. Детей на улицах уж и не видать было, да и со дворов не слыхать.

В начале Успенского поста пришлось отбивать амбары. Брали их приступом сбившиеся в шайки градские. И здесь Тарас пригодился, хотя купец его в тылу для сохранности оставил. Однако ж когда несколько крепких молодцев ограду подкопали, пришлось и ему саблей махать – и одному рассёк он голову, так что развалилась она, как скорлупа ореховая, и растеклось всё из нее наземь, а уж потом вроде как вспомнил Тарас в убитом того дозорного, коему отцову люльку с горя не глядя отдал, да теперь и не увериться было, он ли.

Слышно было, что князь Скопин-Шуйский с немалым и грозным свейским войском к Москве двинулся, да когда ж дойдёт-то? «К морковкину заговину только и поспеет, когда все околеем тут», – вздыхала Москва. Скопин шел с частыми днёвками, ставил острожки, вызнавал про шайки, наскоками от острожков истреблял их по дороге. Иным словом, продвигался к Москве – как тяжёлую пашню лемехом поднимал.

А что Вор и гетман Рожинский, его верховод? С Рожинского-то вернее начать. Гетман пил меды в своём шатре и пучил глаза на Москву, ожидая, что голод таки доймёт москалей – и врата ему откроют. Ему и так было хорошо: нукеры опапившегося гетмана выгребали Замосковье, привозили гетману серебро и дорогой скарб, и он уж размышлял мутно, а не податься ли ему вновь на коронную службу, к Сигизмунду, теперь уж полноценным магнатом… Не одни слухи крепчали, а и всё чаще приходили и веские донесения о том, что Сигизмунд вот-вот двинет своё войско на Москву. Думал Рожинский, насколько хмель позволял: коли Скопин скоро не поспеет, так его тут уж и Сигизмунд встретит, а коли поспеет, то он сам ему бой даст, не растратив лишних сил на большой приступ Москвы.

…В первые дни сентября и вовсе дурной сон-видение пришёл к Тарасу прямо посреди дня. Прикорнул он чуть позже полудня прямо в конюшне, на сене подле денников у дальней стены. И то ли своим внутренним взором, то ли малыми, но зоркими очами своего пустельги видит с высот: на западе солнца пыль великая подымается, и видны там бесчисленные крылья стервятников-могильщиков, летящих на Москву, – пригляделся Тарас: а то полчища гусар ляшских движутся лавой, так что и солнцу садиться теперь прямо на торчащие в небо пики и вздыбленные крылья; посмотрел на южную сторону – а там все щекастая саранча в меховых шапках запрудила, и черный смоляной дым землю заволакивает – вот уж и крымский хан подбирается к Москве; повернулся на воздусях к северной стороне – а там тоже дымы, мельтешение, а войска никакого спасительного не видно (вскоре дойдут известия о том, что после первой же битвы свеи не свеи, а все наёмники, коих свейский король приманил, оставили войско Скопина на том основании, что плата мала, и ударились в любимое дело – грабёж).

Стрелой долетел пустельга и до Троицы. С высоты видать только, что в самой обители защитники её уже еле ноги волочат и ядра поднять не в силах, а на стенах крестный ход людей теряет в пути – с голоду падают, но иные встают и снова тянутся вослед иконам, по дыму кадильниц. А стан Сапеги – точно муравейник перед дождём: какие-то чёрные мураши не во многом числе без толку бродят, сытые да на всякий час хмельные.

Очнулся Тарас. День тёплый, а ему знобко. Пошёл, рассказал сон Андрею Оковалову. Тот вздохнул.

– Мне и князь Воротынский говорит, мол, молится уже, чтобы хоть Сигизмунд скорее пришел – хоть он хана откинет, у Скопина сил-то хватит? Ох, грехи наши тяжкие! Послать бы в Троицу обоз. Да кто ж его до ворот доведёт? Разобьют! Ей-богу, прямо тут, у Крестовской же заставы, свои же и разобьют.

Сам Андрей Оковалов молился теперь лишь на королеву ливонскую Марию Старицкую, сидевшую в Троице, только и надеясь наяву и в снах своих, что та с голоду ни себе, ни Елене помереть не даст… а может, и отпустит её Сапега из стен вместе с челядью до решающего приступа.

И снова пригрозил Тарасу:

– Ты не вздумай. Воротынский мне голову теперь оторвёт, ежели тебя не дозовётся. Вот как повернулось! Ты теперь тут – всей моей бочке затычка, вылетишь – все вытечет, и бочку на слом!

И словно заснул Тарас. И по ночам глубоко, с мёртвой пустотой в душе, спал да днём бродил, мало отличим от лунатика. Так до самого Рождества Христова и ходил – дела делал, а ни дел, ни себя не помнил толком. Помнил только молитвы о Елене к Богородице да к батюшке Сергию и образа перед его глазами так и стояли – Богородицы, а рядом с ней – не святой, конечно, образ, но такой же ясный – Елены.

С теми молитвами и образами всю службу Рождества Христова выстоял в храме.

А уже на другой день сам Воротынский, как будто по молитвам Тараса, уж отправлял того к Троицкой обители. Принимал князь-боярин всем нужного чрезвычайного вестового уже не в вышине своего терема, а в сводчатом, тёмном подклете без окон, при свече.

– Настал тебе час вновь сечевым козаком обернуться, – в треть голоса бубнил князь. – Да не у себя, а за Ходынской заставой – там тебя мои жильцы, ряженые под тушинцев, дождутся. Дело тайное. Сорвёшься – плаха и перед тобой, и передо мной встать может. Ты ведь Сапегу в Тушине видал, когда на Москву приехал, так?

– Видал, отец князь! – уже вполне по-московски отвечал Тарас.

– Значит, не спутаешь. Вот ему под Троицу письмо повезёшь… От всей Думы послание. Смекаешь важность свою?

– Смекаю, отец князь, – ответил Тарас и опустил взгляд.

Однако князя не провести.

– Ты мне оком-то пуп не сверли, – повысил голос Воротынский. – Знаю уж от купца твоего, по ком вздыхаешь… Так знай, хоть знать не должен, а за твои заслуги награждаю тебя сим знанием: готовим мы ляху-полковнику ловушку. Хотим снова приманить того к Тушину, ему ложно открывши в письме, что Рожинский все себе забрать хочет… Сомнение в нём посеем. А пока Сапега тут с хмельным гетманом разбираться будут, глядишь, к тому времени либо Скопин подойдёт, либо Сигизмунд подступит. Тут мы их думаем в клещи взять, а Троице-то – облегчение. Уразумел?

– Уразумел, отец князь, – снова кивнул Тарас.

Глаза он на князя поднял, а поверить не поверил, научившись жить. Впрочем, позволил себе поверить эдак на треть слова, чтобы не в полном неверии и сомнениях к Троице скакать, а то уж точно не доскачешь. Поверил ровно настолько, чтобы над неверием радость возможной встречи с Еленой увидеть, как солнышко за высоким холмом…

– Поедешь-то не на своей бахметке, всем царям примелькавшейся. Аргамака доброго тебе дадут, – со значением рёк Воротынский. – И Сапега, сначала на него глянувши, тебя уже по чести примет, поверит. А поедешь отсюда как бы от тушинского стана – зачем так, разумеешь? Да, вижу, что разумеешь загодя. Да ещё глянь издали, что там, в тушинском стане, деется. Говорят, там замятня какая-то днями началась. Вот глянь, потом доложишь. Только не заезжай туда.

Дудочку того думского послания к Сапеге укрыл Тарас, как и раньше, в особом мягком кошеле за внутренним поясом, да не просто так – а сзади, аж на самом крестце. Так – если в езде, а, будучи пешим, полагалось сдвинуть тайный кошель ещё ниже, аж под копчик, чтобы не враз прощупать можно было при обыске. Да ещё получил Тарас от князя веление прямиком изжевать и проглотить то тайное послание, писаное на тонкой бумаге, ежели угроза обыска ясно издалека покажется.

…Голод голодом, а Святки святками. От голода отчаявшийся московский люд, не имея видов и разговеться толком, в веселье пуще ударился, без оглядки, наотмашь. Колядки больше на разбойничьи налёты походили. Ряжеными ходили с утра и, до медов добираясь, разбивали подвалы. В иных местах так, ряжеными же, схватывались насмерть – и чудилось, будто на Москве уже не люди, а бесы друг с другом бьются, будто вправду царство лукавого разделилось само в себе и гибнет, вылезши из преисподней на московский мороз.

Зато и незамеченным было легче по улицам прошмыгнуть. Как и полагалось, начал Тарас от княжеской усадьбы заячьи петли меж высокими заборами нарезать… Только у Никитских ворот заминка вышла: здоровенный парень заткнул собой весь переулок, выходивший на широкую улицу. И по сторонам от него ещё двое к срубам стен притирались. На всех вывернутые овечьим мехом наружу полушубки, а на головах потешные колпаки с торчащими во все стороны пуками соломы. Тут же большой, но пустой мешок валялся. На то походило, что шайка ряженых как раз на разбой собралась, да чего-то призадумалась посреди дня.

Тарас примерился сзади – за верзилой он, как воробей перед петухом, вернее, вослед петуха, гляделся. Тогда учтиво окликнул он верзилу, попросил пропустить.

– Да та ничева и стоить не будет, – по-московски заакал-прогремел тот, глянув через плечо с высоты своего едва не саженного роста. – А та тебе сподручнее у меня меж ног прайти… И не пригнешься. Тебе и мне па-атеха.

– Можно и так, коли пустишь, – мирно согласился Тарас.

Великан расставил ноги, Тарас прошёл через живую арку, едва только голову пригнув, – и в тот же миг свет погас в его очах, как задули божий день.

Очнулся Тарас в мешке скукоженным. В голове гудело, шею ломило. Стал туго соображать Тарас, что же ему на голову такое тяжелое с неба упало. Выходило не иначе как – пал кулачище того верзилы, что потеху предложил. А тут и голос его послышался:

– Ага! Зашебурстилси варабей. Вынаем.

Тут бы и слопать мигом тайное послание Воротынского, да куда там – и руки связаны, и рот тряпицей забит так, что не выплюнуть!

Сильные ручищи – да не две, а четыре! – вынули Тараса из мешка, усадили на что-то.

Тарас огляделся. Вокруг полумрак, только прозрачные полотнища света косо стоят из высоких, узких окошек. Огоньки немногих свечей как на воздусях парят. Да тепло не от свечей – натоплено вблизи печным жаром. А по стенам и столбам вздымаются к высоченным сводам святые образы. Стало быть, в большой и тёплый храм Тараса принесли в мешке, а не сразу – в подвальный застенок, и то слава богу!

– Орать да махаться не станешь? – гулким шёпотом вопросил верзила.

Державший Тараса с левой стороны молчал.

Тарас покивал головой.

– Ну, добро! Ты на нас не серчай, ва-аробух, – добродушно рокотал верзила с самым ясным московским выговором. – Толковать с тобой да всё разъяснять да и ловить па-атом – заминка бы долгая вышла. Сам все смекнёшь тут разом. Сейчас с тобой святейший гаварить станет.

И вынул кляпицу изо рта Тараса. А тогда левый живо снял путы с его рук.

И вдруг зрит Тарас: будто прямо со стены сходит некий святой в белой куколи и движется навстречу.

Поимщики ринулись с лавки ниц. А Тарас оцепенел, разинув рот.

– Здоров будь, старый знакомец! – ласково обратился патриарх к Тарасу.

– Батька святейший! – ахнул Тарас и тоже бухнулся лбом в пол пред Ермогеном.

– Волю даю, ребятки, – рек святейший поимщикам. – Идите с Богом! Благодарю, что не пришибли козачка… Теперь оставьте меня с ним.

Поимщики исчезли в сумраке, а Тарас из-под благословения святейшего будто воспарил на воздуси и невесомо опустился на скамью.

Святейший присел рядом.

– Ты на ребят зла-то не держи… да вижу, что и нет его в тебе на корню, – так же ласково рёк святейший. – Час дорог. Ухо теперь навостри. – Чуть приклонился святейший к Тарасу и заговорил повелительно: – Речено мне, по молитвам, отцами, – и святейший перстом в высь указал, – ты нынче един и есть, козачок, кому по силам доставить сие мое послание в Троицу, архимандриту её, Иоасафу. Вот оно! Тотчас и возьми.

Тарас невольно взял то, что не издали протянул ему святейший – на ощупь такая же трубочка, что теперь у него к копчику прилипши сидела.

Тут бы и воспарить Тарасу – не только к стенам Троицы, а и в саму Троицкую обитель его посылают! И кто? Сам святейший! Его-то молитвами сквозь стену пройдёшь! А уж в Троице не только рукою, а самим дыханием подать и до «зеницы ока», Елены свет-Никитичны!

Да только, напротив, так сердцем и упал Тарас, весь похолодел – и не медля, как на страшной исповеди, признался святейшему в том, в чем, по присяге, никому нельзя было признаваться:

– Так я ж, отец святейший, уже одно везу! Да вот только – проклятому ляху Сапеге!

– И то мне ведомо, – кивнул, ничуть не дивясь, святейший. – Так я и не воспрещаю. Вези. Долг есть долг. А Господь рассудит. Вези оба послания, а на месте смекнешь, какое первым отдать. Не перепутай только!

Совсем растерялся Тарас. Святейший прозорливо присмотрелся к козаку.

– Слыхал я, ты уж немало по Руси проездился, – вновь заговорил патриарх Ермоген. – Переведи-ка дух и расскажи словом кратким, что видал… имеем час, покуда тебя не хватятся.

А Тарас только и умел – что кратким словом. Так и поведал о своих скачках по дорогам.

– Ездил ты ездил, а вроде как самой Руси на её месте не видал, – вздохнул святейший. – Где ж она теперь, Русь?

– Не ведаю, отец святейший, – невольно вздохнул Тарас.

– Али нет больше Руси? – вопросил патриарх.

Тарас оцепенел, не зная, что и ответить.

– Внимай-ка мне, Тарасие, и разумей, – возвысил голос святейший, и слабое, но ясное эхо гласа его вернулось от стен и столпов храма гулким пологом. – Русь нынче есть. Русь лишь там и есть, где хоть бы двое соберутся во имя Господне. Вот как мы с тобой. Ради спасения веры и земли нашей собрал нас Господь – значит, во имя Господне! Вот здесь с нами и есть Русь. Да вот еще – там, где истинной любовью, а не корыстью хоть бы две души связаны… И в обители Троицкой, где стоят крепко против новой орды-то и молятся за Русь. Вот там Русь тоже есть. Может, вся она там и есть, коли более её нигде нет. Вот и разумей… А вся-то наипервейшая и коренная Русь уже там! – И святейший указал перстом в храмовый свод. – Там, где преподобный Сергий со ученицы уже срубили себе на полянах, в обителях Господних, новые келлии! Там, где благодать и простор вечны да необозримы. А здесь-то при нас, грешных, лишь остаток Руси… Вот, чтобы тебе, козаку, было понятно: одни ножны от сабли остались… Разумей. Однако ножны соблюсти нам надо – вдруг грядет день, когда Господь в наши ножны снова вложит саблю? Разумеешь?

– Разумею, отец святейший, – отвечал Тарас, хотя собрать все слова патриарха ни в голове, ни в сердце был не в силах.

– Ладно! Ещё в дороге подумаешь, – вновь ласково рёк патриарх. – Господь тебя благословит! Ступай с Богом! Пора…

И так святейший хлопнул десницей по спине Тараса, меж лопаток, что вдруг обнаружил тот себя уж на краю Ходынского поля, в своей родной козачьей сряде и на прекрасном аргамаке из конюшни князя Воротынского.

Глава девятая. На нечаянных вёрстах

Высок аргамак! Тарасу руку ввысь тянуть до холки. В седло, как на колокольню лезть. Сел Тарас, огляделся – далеко с такого коня видать. С краю Ходынки аж Тушинский лагерь Вора как будто виден.

Любопытно Тарасу – да и воля Воротынского на то есть: посмотреть, что там деется. Оглянулся Тарас: сторожевые ходынские стрельцы с подозрением глядят на мелкого запорожца, коего велено пускать куда угодно, – запорожцев-то они только во вражеской орде различали.

Провожатые тоже стали глядеть с сомнением, когда он второй раз оглянулся, тронувшись в сторону Тушина.

Тарас сообразил:

– Здесь ждите меня. Отец-князь велел мне Тушино разведать. Да меня там все как своего знают.

Смутная сердечная тревога стала вдруг тянуть Тараса к Тушину. Тронул Тарас вороного коня – вроде легче становится, а придержит – ещё сильнее к Тушину тянет.

Подъехал Тарас к дымам воровского стана со стороны знакомых донцов. И правда, все суетятся, будто мураши на разворошённой куче. Сборы идут. Многие жилые будки-палатки уже сломаны и на возы сложены – на легкие дрова в поход. Кони посёдланы, пары над ними в небо парят. Осталось только пики разобрать.

Увидев Тараса, знакомый есаул сразу рукой махнул:

– А, гонец Иван Мартыныча! Теперь сдачу от Шуйского везёшь?.. Ан некому уж. – И, не дожидаясь ответа, махнул к себе рукой: – Айда с нами!

– Куда? – изумился Тарас.

– А на Калугу! – отвечал есаул.

– А почто на Калугу? – ещё больше изумился Тарас.

– Так к царю Дмитрею Иванычу, – с каким-то тревожным весельем отвечал есаул. – Он намедни ж на Калугу утёк.

– Как утёк? – Тарас аж шапку с головы сорвал, жарко ему стало – макушку решил остудить, чтоб яснее понималось.

– Так верно заопасался, что свейцы в спину ударят… О Скопине-то слышно. А тогда и ходынцы – в лоб. В клещи возьмут.

Тарас в высоких стременах в рост поднялся, чтобы ещё выше стать – и увидеть, что там, на другой стороне от стана донцов в Тушине. Ещё и сам не уразумел, зачем ему то надо, а уж увидел – кровлю царской избы. Дым из её трубы не валил, праздной торчала труба. И татар касимовских при избе не было.

Мука-досада кольнула сердце Тараса – неужто не увидеть? Кого? А вот оно, диавольское-то искушение – её, её, царицу! Вот куда потянул Тараса внезапный жгут сердечного водоворота! Выходит, нет царицы в стане. Ушла с Дмитреем Иванычем…

– А гетман что? – тряхнул головой Тарас и вспомнил о Рожинском.

– Гетман-то пил намедни с утра, вдругорядь, с государем мертвецки, – раскрывал есаул дальше небывалые новости, с коими бы тотчас на Москву скакать то ли к князю-боярину Воротынскому, то ли к святейшему, то ли бить рукоятью нагайки прямо в кремлевские врата самого московского царя Василия.

– Ну? – выдохнул Тарас, так и глядя поверх есаула в сторону царской избы.

– Вот те ну – баранки гну, – так же зло и весело скалясь, отвечал есаул, а по ходу затягивал ремешок уздечки у щеки коня. – Да, верно, государь Дмитрей Иваныч схитрил – лишнего не допил. Гетмана ещё не растолкали – так набрался… Да одни мы ещё и знаем, что государя тут нет – ход-то нам на что! Смекаешь? И ты не звони! Говорю, айда с нами – у нас хоть не голодно ещё… У вас-то там небось уж всех собак подмели.

Решился Тарас, ноздрями втянул тушинский, мёрзлый с вонью дух – сейчас спросит… и замер, увидевши.

Колеблясь, как от некрепкого, но злорадного вихря, схватившего её и теперь баловавшего её телом, даже не шла, текла она по снегу скорыми, мелкими шажками. Ворот собольей шубы съехал с нежного, да острого плечика, крытого розовым шёлком, – и одна пола шубейная волоклась по снегу пышным хвостом. Но нехолодно царице – под горьким хмельком она, пар завивается над собольей шапкой и вкруг неё. Шла прямо на донцов, словно их не видя. Девки её выводком жались из-за угла царёвой избы, точно боясь показаться – а вдруг оглянется и снова погонит от себя, а потом-то и прибьёт?

Аж на цыпочки в стременах вытянулся Тарас. Оцепенели и казаки.

– Ай, казачки вы мои, казачки, – вдруг запела-запричитала слёзно, да с хмельною радостью царица тушинская голоском таким, каким тонкую березу пила пилит. – Вы одни мне позостались верны. Забьержите, вьезите меня до Калуги! Велю!

Есаул вздрогнул, огляделся – ан выше чином вокруг никого нет, царица же прямо на него наступает. Скинул шапку и поклон сделал, да нешибкий, словно спиной маялся. И посторонился на авось.

– Так неможно, царица! – твердо, однако, отвечал есаул. – Сами не можем. Мы под гетманом, а воли гетмана не было.

То ли не услышала его царица, то ли так и шла, ожидая отказа. Только подняла глаза на вороного аргамака, а потом и повыше. И вдруг как кинется лисою, как вцепится в ногу Тарасу с криком:

– Ай, белявчик! Ты ейстешь моим збавителем! Ты ждёшь меня один на коню! Вежь мне, верный рыцарь мой, до Калуги! Забьерж до царя! Слово ему повем!

…Морок не морок, сон не сон – жаркая лихорадка-обворожение напала на Тараса, и приметил он себя самого на свете, когда уже мчался, точно на бесе, снега не касаясь, не слыша хруста снежного, на вороном аргамаке.

Мал был Тарас, на всяком седле позади него оставалось место для живой ноши. И вот теперь новая, невиданная ноша прильнула к нему, обхватила руками и будто намертво обволокла жаркой плотью и духом веницейского вина.

Увидал бы дикий полковник Лисовский – и тот бы обомлел: столь стремительно летел конь под Тарасом. Сокол – и тот с крыла бы сбился, летя по сторону. Целые леса срывались мимо назад! «А до Калуги-то затемно поспеем!» – вспыхнула искрой и погасла воспалённая мысль Тараса – да и та мелькнула одна в темноте его существа.

– Вежь мне, кохани![102] Вежь, вежь, белявчик! – дышала-шептала в такт со скоком в ухо царица.

И спереди-то мороз терзал щёки Тараса, а сзади по затылку из-под шапки пот катился.

Ох, не таков был Тарас, когда спасал свою «зеницу ока». Весь был в себе, но словно уж без всякой весомой плоти – и точно ангел светлый сидел у него тогда на плече и крылышками обмахивал. В тот час Тарас будто вовсе никакой грешной плоти в себе не имел, и позади одно тепло небесное пологом его накрывало. А теперь – беда! Вот уж страшная беда! Теперь-то жаркой плоти было чересчур – и не вверху, а внизу. Страшное, страшное начиналось – собственного сердца не слыхал, а стукала, бухала ему в крестец на скаку вместо сердца лава подземельная, упругое жаркое лоно царицы… Так вдруг и разорвало натужным жаром Тараса – случилось то, что случалось с ним только в самых скоромных снах. Едва вместе с царицей из седла не вывалился – руки да ноги на миг-иной плетьми обвисли.

Окстился Тарас: «Господи, помилуй!» Невольно тотчас выругался матерным шёпотом – и чуть не скинул локтем с седла её, царицу-то. Однако ж не скинул – и дальше повез. Как же скинуть ее, одинокую царицу-ляшку, посреди мерзлого русского поля? Тоже грех! «В Калуге и скину!» – порешил Тарас, чуя в теле теперь дурную лёгкость, а в шароварах – гадкую мокроту.

И снова он словно забылся под скок коня и уже не слыхал страстного шёпота царицы за плечом… И очнулся, только когда невольно же, по наитию отвернул голову от сабельного удара. Удар плашмя падал, но оглушил бы враз. Мельком приметил Тарас, что в карусель берут, а аргамаку веры нет – то Серка могла юлой вертеться, а чужой конь и есть чужой.

Сковырнулся Тарас с седла и сам юлой крутнулся. Глядь – из леска-то окружили его все знакомые лица: и Рахмет тут, и татары его, и уж сам Иван Мартыныч Заруцкий объезжает аргамака с поднятой саблей и лицом изуверским, и добрых слов от него ждать не приходится.

– Ах ты, блошина сучья! И в п…у прыгнет – ногтём не достать!

Знает Иван Мартыныч, что замашками Тараса не угомонить – только рука отсохнет, вот и подмигивает татарам, чтоб те котлом Тараса зажали.

И вдруг невиданное дело – сама царица Марина Юрьевна соболем-куницей слетает с седла, как с ветки, кидается к Тарасу и сбоку обхватывает его нежными ручками, да – крепко-то как опять! На миг потерялся Тарас – то ли вырываться ему, то ли нишкнуть.

А голосок царицы уж режет ухо ножиком, а Заруцкого бьет, как нагайкой, прямым ляшским наречием, Заруцкому давно понятным:

– Стой, Ванька! То я, царица, тебе велю! Стой! Не трожь спасителя моего! Государь Дмитрей Иваныч на Калугу пошел, меня в Тушине под защиту гетмана оставил, а казачки твои, донцы, меня снасильничать схотели. И бунтуют! А белявчик, мой верный лыцарь, выручил меня и на Калугу везёт моим велением!

Изумленный Заруцкий осклабился в седле, саблю опустил, да не в ножны.

Хмель-то с царицы давно ветром сдуло. Слышит Тарас чуткую ее, мелкую дрожь, стоит-молчит, сам дух затаил.

– Спустись и поди ко мне, боярин! – уже твёрдым голосом, царице и подстать, рекла Марина. – Что ж ты верховым пред пешей государыней грешишь? Разбойник или боярин верный ты?

Заруцкий передернул усом, двинул косой ухмылкой щёку, потом убрал саблю, спустился на снег.

Знала, что ей делать, Марина. Тут уж она отпустила и даже небрежно оттолкнула от себя Тараса и твёрдой поступью надвинулась на Заруцкого, коему только до локтя доставала.

– Отпусти козака в награду за спасение моей жизни и целковый ему дай, я без казны от твоих гадких донцов бежала, – сказала она, подступив к Заруцкому вплотную и задышав ему в грудь. – А не исполнишь моего веления, боярином тебе больше не быть моим, а разве только холопом понукаемым.

С этим словами Марина потянулась на цыпочках вверх и тонким белым перстом ткнула грозного казака в лоб.

И видел Тарас, что Иван Заруцкий истово глядит теперь на ляшку не как на царицу и супругу государя Дмитрия Иваныча, а как на хозяйку его, донского атамана, плоти.

Отступила в сторону царица, оставила обоих один на один.

Чудесно беззащитным в тот миг показался Тарасу Иван Заруцкий: бей его в грудь хоть пикой, хоть пулей из самопала – не отойдёт, а навзничь так и завалится.

– Ну-ка, подь, клоп юркий, – однако ж напустил на себя виду Заруцкий.

Так у Тараса с диким полковником было: видел Тарас, что не ударит грозный враг, хоть и в ярости. Шапку, как полагается пред атаманом-боярином, стянул, подошёл.

Не сводя с Тараса чугунного взора, Заруцкий нашарил пальцами целковый в поясном кошеле и не протянул, а подкинул его высоко щелчком большого пальца.

– Благодарствую, отец-боярин, – поклонился Тарас, поймав награду.

– Бес ли тебя главный бережет аль архангел какой, – с той же упёртой в щёку до судороги усмешкой проговорил Заруцкий, пред тем переглянувшись с Рахметом и вспомнив, что сам государь сего низового белявчика знает. – Не моё дело. Но раз так, езжай на четыре стороны и на дороге боле не попадайся.

Чтобы больше не гнуться перед Заруцким, Тарас тотчас кинулся царице в ножки, обутые в синий сафьян:

– Благодарствую, мать-царица! – И лбом к сафьяну приложился, греха в том никакого не видя, а только самую сердечную благодарность и чуя.

– Ну, ступай, верный рыцеж! – ласково отвечала сверху царица и легонько оттолкнула ножкой лоб козака. – Ступай!

Тарас поднялся.

– В иной раз кликну, рыцеж, вем, прилетишь на зов своей царицы! – добавила она, прищурившись.

То ли рыкнул злобно, то ли хмыкнул-кашлянул Заруцкий.

Марине подвели коня, но царица пожелала ехать вместе с Заруцким:

– Грей меня, Ваня, замерзла уж!

Продолжая деланно усмехаться, Заруцкий протянул ей руку, она взялась за нее обеими, оглянулась – и тотчас кинулся, подставил ей спину Рахмет. Села Марина пред атаманом-боярином в седло его – конец ему, атаману, теперь. Так и подумал Тарас и вновь перекрестился, благодаря Бога за то, что избавил его от последнего искушения.

Тарас проводил взором орду, не садясь на коня. А когда все верховые слились с дальним лесом, он осмотрелся: пустынно кругом – селения не близко. Выбрал он место поудобнее и стал крупный хворост рубить для двух куч – костра и шалаша. Торопился, чтобы со всем задуманным делом затемно управиться, а перед тем ещё и прикинул по небесам, будет ли ночь морозна. Плотно клубились серым дымом небеса – на радость Тарасу, лютым морозом не грозили.

Разжёг Тарас пирамиду из хвороста, натопил вокруг побольше снега. Потом разделся весь прямо донага, прополоскал в луже у высокого костра шаровары, повесил их сушиться на распорках. А уж потом, будто загодя на Крещение Господне, покатался всем телом, сам потопил собою снег и стал сушиться, греться-крутиться перед костром, подбрасывая в него добавку. Чистил себя так Тарас и то радовался, то досадовал. Тому и радовался, что хоть телом очистился и что важные тайные грамоты, тем более послание святейшего, не осквернил, обошлось, а жалел почему-то всё о том, что великое искушение не случилось с ним раньше – до того, как он исповедовался в Хотькове умиравшему на колу батюшке…

С первым, мутным светом свежий Тарас на свежем коне двинулся обратно, думая, как и где свернуть ему на прямую дорогу к Троице. И если бы не показали ему иной дороги, на срез покороче, и пришлось бы к самой Москве возвращаться, то наткнулся бы, наверно, Тарас на торчавшую из снега при дороге голову того самого есаула, знакомца тушинского. Голова ошеломлённо глядела куда-то. Тарас и не узнал бы, куда… А глядела она вослед срубившему её донскому атаману Ивану Мартынычу Заруцкому… Да и дальше бы к Москве по всей дороге аргамаку пришлось бы переступать через тела донцов, ушедших из Тушина да полегших, не доходя до Калуги.

Случилось вот что. Хоть и не галопом, а спешно, почти всё время на рысях доехал с царицей и своими татарами Иван Заруцкий до Тушина. Поначалу глазам не поверил. Вокруг царевой избы всякая без доброй цены рухлядь в снег затоптана, внутри шаром покати, а девки Маринины по ляшским шатрам попрятались. Гетманский шатёр Рожинского (избу гетман так и не велел себе строить – «что я, зимовник, что ли, холопы в избах живут да вот ещё цари москальские!») весь прострелен из пищалей! Да жив ли гетман? Немцы сгинули. Донцы уходить собираются!

Разыскал Заруцкий гетмана: тот живой, трезвый, хоть и с больной головой, злой, табор себе боевой устроил. Даже не стал спрашивать его Заруцкий о распре с наёмниками, случившейся в стане после тайного ухода государя Дмитрея Ивановича – тот в дровяной телеге стеснённый тёсом улизнул от гетмана, казаки побег ему и устроили. Всё понял атаман: к чёрту теперь воровское боярство! Сигизмунд идёт, в этой кутерьме у Сигизмунда можно себе гетманство поважнее добыть, и уж воровским оно считаться не будет!

– Гетман, к чёрту теперь жида шкловского! – выдохнул он пар в лицо Рожинскому. – Сигизмунд теперь больше даст! Жди меня тут, гетман!

Гетман хлопнул опухшими веками, а Заруцкий рванулся к донцам: рассёдлывай, Сигизмунда ждать будем! Те ни в какую: присягу государю Дмитриею Иванычу давали, ему рекли «любо» – значит, на Калугу к нему идём. И уж хоругви походные разворачивают.

Тут-то и осатанел вконец бывший донской атаман, а ныне лютый ветер в поле Иван Мартынович Заруцкий. Кинулся со страшным лицом к гетману:

– Поднимай всех гусар на конь, гетман! Сегодня – изменники, завтра – в лоб ударят! Ударим же мы, пока тыл кажут!

Так страшны были налитые глаза атамана, что усталый гетман встрепенулся.

Только вышли донцы на Калужскую дорогу, как наехала на них с тылу вся разогнавшаяся в опор гусарская лава гетмана Рожинского – и ну колоть-рубить, укатывать и втаптывать казаков в дорогу. И Заруцкий тоже остервенело махал саблей, рубил своих земляков и товарищей – страшен был глаз его, и страшна была на лице его пена, висшая и срывавшаяся в стороны с его долгих усов.

Глава десятая. У стен и в стенах Троицкой обители

Издали почудилось Тарасу, что Троицкая обитель уже не на земле зиждется, а воспарила на лёгких облаках-покрывалах. «Теперь приступом не взять – лесенками не дотянуться!» – блаженная мысль согрела душу Тарасу, хотя видно было: то дымы так долом стелятся.

Однако чем ближе, тем шире расступались дымы, и тревожнее виделось глазу: от обители на подол растекалась чёрная смоль сожжённых посадов. Сжало грудь Тарасу: а может, взяли уж обитель бесовы отродья… И он стал до боли вглядываться в окоём стен: и даже почудилось на миг теперь Тарасу, что кто-то машет ему со стены. «Не Елена ли?» – заколотилось в груди.

И вновь повезло козаку, без промысла Божьего не обошлось: сторожевой разъезд, что первым встретил его, – из козаков его же низового куреня оказался, все знакомцы. Гетман Ян Пётр Сапега, как по Троицкой дороге двинулся, так распорядился перехватывать и посулами приводить к себе ватаги, идущие с южной стороны к царю Дмитрею Иванычу, – так и попали те низовые под стены Сергиевого монастыря.

И теперь встретили Тараса, будто только его и дожидались! Обмяли всего прямо с седел, радовались, едва не хором баяли, что одного Тараса им не хватало, чтобы наконец одолеть сидельщиков.

Словно змейка коварная ждала сего часа в сердце Тараса – тут очнулась и яд выпустила: зло Тараса начало брать. И стал он вопросы задавать, как бы над своими же земляками насмехаясь… А те даже и растерялись – не ожидали от белявчика, коего блаженным считали, таких подковырок. Чего ж так, без меня год с гаком не справитесь всею тьмою с парой сотен посошных холопов да чернецов? Потупились козаки, отвечали вразнобой: так ведь жестоко сидят с огненным боем, ты сам под стенами проветрись – увидишь, и пушки у них – добрые, а огневой люд-то и вовсе – глаз-алмаз, всегда в самую гущу бьют, а у Сапеги-то гармата вся полевая, а осадной силы не допросишься у царя Дмитрея Иваныча, одну прислал, так её со стен тотчас дружно разнесли, ошметки пушкарей по всему стану собирали. Так ведь я про холопов и чернецов спрашиваю, водил языком той злой змейки Тарас. А что холопы? Может, там и не холопы и не чернецы вовсе, а ряженые лучшие жильцы и дети боярские, сюда для засады Шуйским присланные. Уж больно лихо дерутся. Неделей раньше вон бились с их вылазкой. Так один посошный, сажень в плечах, две просеки в курене прорядил, пока его не угомонили, да и то с тыла, меж лопатками полдюжины стрел всадив. Вон Петьку Густого так дубиной простой в лоб угостил, что того глаза хвостиками на дубину накрутились. И чернецы той же буйной сотни – ведь недавно видали, как один старец-черноризец вышел и хлебным-то цепом двумя взмахами умолотил бронного ляха вместе с его конем. А как попрут-то в вылазку, так порой и ясным глазом видно: у каждого-то защитника на одном плече ангел с саблей сидит, а на другом – бес с косой, вот и машут три косца в одном – только уворачивайся. Неужто бесы вот так на холопах и чернецах из святой обители выезжают? – уже и дурно усмехаться начинал Тарас. Да бис их знает – был ему ответ. А то ещё тайных ходов у них тут нарыто видимо-невидимо – видно, сам кротовый царь у них в тягле да на оброке. И днём и ночью надо опасаться, как бы в спину не ударили. Сколько раз уж они в нас ударяли – урону, как полю от внезапного жестокого града.

Услыхав про ходы, Тарас воодушевился: вот бы один найти да по нему в обитель с посланием святейшего протечь, а главное – к Еленушке пробраться.

Откуда ж сила в них, даже если ряженые, – понесло дальше праведное зло Тараса, – ежели у них такая голодуха, что у перебежчиков зубы выпадали на бегу к вам? Снова потупились козаки. Говорят, молятся сидельцы шибко своему святому Сергию – вот он им силу полными чарками подносит, тем, кто особо шибко молится. А тот Сергий, бывает, сам ночами по стенам ходит, посохом стучит, как Смерть – косою, нас анафемой пугает, а потом со стены к иным есаулам, атаманам прямо в их сны нисходит и уж тогда пугает неотвязно. Иные потом из палатки утром выйдут – пернач-то в руке, как на плети, висит, поднять страшатся. Бают, что сам гетман Сапега ночью вскакивал, руками махал и кричал: «Уйди, старик!» Да что Сапега! Тут вон чёрный да усатый диавол Лисовский подъезжал, а через неделю плюнули уехал со всей своей ордой. «Дурное место, – сказал. – Совсем заклевали по ночам вороны-монахи, жалят, продыху нет. Сами гоняйте блох опилочных, а мне простор нужен». Тарас на радостях перекрестился, узнав, что дикий полковник, хоть и был, да сплыл. А козаки поняли и радость его, и крестное знамение по-иному: да, то лучше, что уехал разбойник ляшский – все бы себе забрал, если бы в стены прорвался, и Сапега ему не указ… а крест-то против монахов не поможет, мы тебе пучок полыни дадим, на ночь на шею вешай. Тут уж Тарас до сути дошёл: что ж мы тогда лезем на православную обитель, если крест не нам, а ей помогает? Может, святая она, а мы лезем – как бы со стен-то прямо в преисподнюю нас не скинули монахи… Тут наконец среди низовых один умник нашелся, а остальные ему в лад загалдели: а коли она святая, что ж там казначей на мешках с серебром-золотом на тыщи злотых сидит, и сами они там, как слышно, уже из-за этих мешков в распри впадали? Вот пусть отдадут нам казну с ризницей, тоже золотом набитой, тогда, может, и уйдём, а гетман пусть сидит – ему крепость цельная нужна больше злата, вот пускай он за приступы пред Богом и отвечает… Тут уж и Тарас не нашёлся чем подковырнуть, а козаки ему в уши – про то, с чего начали: мол, вот теперь Бог послал им Тараса, а к завтрашнему утру свежая ляшская сила подойдёт – полковники Зборовский да Вилямовский, Костенецкий да сам Лянцкоронский. А с ними ещё и новые москали-тушинцы. И вот, пока они тут дурных снов ещё не успеют насмотреться, разом и навалимся: наших дюжина тыщ против их двух сотен[103].

А ты, мол, Тараска, разведкой нам поможешь – мы маленькую дырочку в стене провернём и тебя в неё, как птаху, внутрь запустим.

И вновь словно сам в себе разделился Тарас. Одному тотчас тревога всё сердце опалила: двенадцать тысяч против голодных двухсот! Конец! А другому новая радость сердце охватила: лучше некуда, коли помогут в стены протечь, – там отец Иоасаф, коему послание святейшего Ермогена к Тарасу приторочено, а главное, там ненаглядная Елена, и только бы от послания освободиться, а он её тотчас спасёт от всех бед и увезёт куда-нибудь, где ещё тишь и благодать на Божьей земле остались, не везде ж они, широченные земли царей московских, охвачены бесовской смутой!

Приободрился Тарас, подбоченился. Сказал, что готов со своим куренем лезть в любую дыру, хоть в преисподнюю, но сначала должен доставить послание московских бояр самому ротмистру королевскому Яну Петровичу Сапеге и рад, что повстречались ему свои – теперь он, гонец боярский, в располнейшей безопасности. Вспомнили козаки, кто ранее посылал Тараса на Москву к самому царю – и даже расступились уважительно, сняв шапки.

Тут, правда, спохватился Тарас – и признался козакам, что прежде, чем важное донесение доставить, должен до ветру сбегать, чтоб не прихватило пред очами сурового гетмана. Ещё шире расступились козаки. Тарас отъехал с дороги, соскочил с седла, притоптал место и, загородившись от козаков конём и хилым кустиком, справил нужду не просто так – а чтобы прикрыть одним делом другое. Перенёс он послание к Сапеге за пояс, а другое, куда важнее, припрятал поглубже вниз… Пришлось сугубо подтереться снегом, чтобы не осквернить послание – и Тарас поспешил вскочить на коня, чтобы седлом отогреть обожжённый зад.

К осадному стану подъезжал в таком сопровождении, что будто атаман с хоругвью – зримо и неторопливо. Как раз успел все оглядеть. Вокруг дороги, по коей он Елену от беды уносил, посады были по большей части сожжены. И не только войною, а и на дрова пошли. Проехал Тарас через табор низовой – туда, ко кругу повозок, остатки посада тащили: костры горели, угли на жаровнях разносили. В таборе надолго не задержался – только позволил себя похвалить. Уже весь курень во главе с атаманом Богданом Секачом потянулся за Тарасом к Сапеге – через покрытую льдом и снегом речку на возвышенность, кою Сапега усугубил ещё высоким валом против стен Сергиевой обители. Как раз в тот час на вал тянули мерины два осадных орудия. То уж пан Зборовский расщедрился, поведали козаки. «Підірвати б до бісів цю гармату!»[104] – подумал про себя Тарас и стал прикидывать, как бы всё успеть ему.

Знатный шатер королевского ротмистра стоял сам по себе. К морозам Сапега выбрал себе избу, в ней грелся, а шатёр с флюгером для важности сбоку придвинул. Тарасу за себя даже говорить не пришлось: козаки соскочили с сёдел, нагомонили у избы так, что, верно, сам литвин Сапега без доклада стражи, всё услыхал внутри. Однако ж в избу Тараса не впустил – может, у него там тайные планы были на столе разложены. Вышел сам в накинутой на плечи делии, что была подбита собольими спинками, в куньей шапке с чёрным цапельным пером, сдвинутой на затылок. Тарас соскочил с седла и с низким поклоном да величанием протянул пергаментную трубочку.

Ротмистр королевский взял трубочку, не отрывая локтя от бока, и сначала искоса посмотрел, как на алой тесёмке болтается малая сургучная печать, сбережённая Тарасом. Потом, щурясь, рассмотрел плевок смолы, скреплявший сам пергамент. Наконец, чуть поднял глаза на Тараса – а поднимать высоко и не надо было – и коротко спросил на ляшском, где это Тарас уже попадался ему на глаза.

Тарас ответил толково, как есть: в Тушине у донцов тогда сидел. А про бегство царя Дмитрея ничего не сказал – не спрашивали, а он иным вестям не гонец. Сапега повернулся и ушёл в избу, ещё не сломав смолы, а козаки стали переглядываться: что делать дальше – сразу уходить или ждать отклика. Через некоторое время вышел гусар и повторил слова Сапеги, сказанные в избе: гонец пока волен на полмили, а дальше чтоб не отходил.

Ох и отъелся в таборе Тарас, отвел душу за голодные дни! Козаки тянули из него рассказы, Тарас выпускал по слову меж кусками, а потом стал валиться набок. Пускай проспится, порешила ватага, потом расскажет – и накрыла его самым тёплым кожухом, какой у себя нашла.

Желудку сны не снятся, а как в те часы Тарас ощущал себя всего целиком набитым желудком, то и спал он без всяких искушений и страхов… Не тотчас его растолкали козаки – пришлось снегом уши растирать. Продрал глаза Тарас: света – один костер, а кругом тьма. Не успел он дух перевести, а уже – в дело! Оказалось, Сапега решил с приступом поторопиться – и уже сей ночью, за сутки до приступа, решили козаки калёным ядрышком в стены обители Тараса запустить. Узнав о том, в тот же миг стал готов Тарас – только ещё раз до ветру сбегал опорожниться от большого лишнего груза.

Ночь своим приступом любую твердыню без шума берёт – ей не воспротивишься. Стенные стражи смотрели ввысь, гадая, сильным ли холодом она надвинется, и радовались, не находя в угольной мгле звёзд. Так и смотрели, пока снизу звяк да бряк козьего колокольца не донёсся. Голод, пока человек на ногах ещё держится, зрение только острит: знаемо зачем. Вот, опустив взоры, и разглядели стражи с дюжину коз, непонятно откуда появившихся под стенами. Тенями-сгустками продвигались мимо те козы, а за ними вроде как и люди, меньшим числом. Где-то ещё чудом не тронутую овчарню нашли и разбили осадники и теперь гонят коз прямо к пану Сапеге на ужин – так полагалось разуметь сидельцам… А то хитрую приманку придумали козаки, кою и объяснять нечего. Но и сидельцев не проведёшь – тотчас угадали они: приманка! Однако ж голод уже не раз становился отцом смелости и отваги – и за одну козу можно было на кон поставить усохшую до рёбер и хребта жизнь.

Как думали про сидельцев козаки, так те и поступили! Ударили на коз и на всю силу, коя могла за ними во тьме скрываться, самой что ни на есть веской вылазкой – как против целой хоругви. Козакам же не победа была нужна – не было у них намерения врагов побить, а остаток обратно в стены загнать. Однако ж битвы задумка требовала. Битвы и суматохи, в коей Тарасу, переодетому в холопа, надлежало юркнуть в обитель и уж там покуролесить до утра – выведать побольше, пушки загвоздить (то же навострился сам Тарас учинить – только на Сапежном валу у ляхов) и палы-пожары, где удастся, устроить. Вместо кушака длинной верёвкой обмотали Тараса: сам отыщешь место, откуда со стены потом спуститься… Ни сабли, ни самопала, конечно, не было при Тарасе – только кинжал-адыгесе, упрятанный под короткий, с отрока, зипун.

Одно не задалось у козаков – Тарас поступил так, как не задумывалось. Не стал он юркать, а сугубо помолившись Богу, Богородице и святому русскому Сергию, как бы получил извещение погибать, не погибая. К стене обители, подобравшись, он сначала весь прижался и даже поцеловал её большую шершавую щеку со словами: «Допомагай мені, батька Сергій! Іншого часу не буде!»[105]

И тотчас подивился – такая во тьме лава людская вырвалась наружу из врат. Где изголодавшиеся и еле ноги несущие, когда истинно богатыри с бычьим топотом понеслись на коз с намерением не гоняться за ними, а накрыть и завалить всех разом, а заодно и всех защитников сего мелкого скота! Козаки ринулись им навстречу с криками. Тарас тьмою и теми криками воспользовался по-своему – стремглав ринулся наперерез последним, кто выскочил из ворот, и, раскинув крестом руки, стал громко твердить: «Сергиев! Сергиев! Сергиев!» Что-то ухнуло ему в затылок – и весь шум оборвался вмиг.

…Миру только доверься – тотчас тебя мир ошеломит. Уж насколько юрок был Тарас – не то что от сабли, а и из-под пули выскочить мог, а тут и недели не прошло, как уж дважды его ошеломили и лишили надолго всякого чувства.

Очнулся Тарас – будто весь очутившись в голове своей, тёмной и чугунной. Затылок ломило. Приоткрыл глаза, с трудом и ломотой поводил глазами, головой опасаясь шевельнуть. Сумрак стоял вокруг, из сумрака выступало в явь вроде как узорочье необыкновенное, персиянское. В другую сторону двинул взор Тарас – там, ещё весомее, поблескивала драгоценными боками какая-то невиданная ценою утварь. Разве могла такая быть в святой обители вместе с коврами персиянскими? Разве что в ризнице – так в ризнице как оказаться? Подумалось вдруг Тарасу, что мёртв он, убит палицей, и теперь что-то райское видится ему издалёка.

Рука его тем временем потянулась куда надо – все члены оставались при Тарасе, но как бы по отдельности. И тут могильный холод прошиб всего Тараса – ладно, что кинжала не нашлось, но не нащупала его рука и послания святейшего Ермогена настоятелю Троицкой обители архимандриту Иоасафу! Послание, за которое Тарас не то что головой пред святейшим, а всей своей душой пред Богом отвечал. Значит, не рай тут, а преисподняя, хуже преисподней!

Содрогнулся Тарас всем телом, в ушах у него так и зазвенело.

И вдруг снова случилась чудесная перемена! Словно крыло ангела махнуло над Тарасом – и тотчас его голова оказалась в тёплых, любимых руках. И голос над Тарасом запел – такой голос, что всякому ангелу под стать. Нет, не преисподняя, а самый райский рай был тут!

Как будто и мгновения не минуло, как уже все знал о себе Тарас от своей ненаглядной Елены Никитичны Оковаловой, хотя её саму ещё и в глаза не увидал. Клич его, ясак «Сергиев», услышан был, да умный воин из холопов решил уж после дела удостовериться, кто таков, не лазутчик ли чужим кликом кличет. Вместе с козами, каких поймали, потом занесли живо в стены и Тараса… обсмотрели, потрясли – и выпала из Тараса драгоценная трубочка! (Вот порадовался тут Тарас, вспомнив, что договор с Лисовским ещё в том очистительном костре сжёг, хотя и колебался, думал дальше носить.)

Уж как возвеселились сидельцы, когда сам отец Иоасаф громогласно прочёл воззвание святейшего патриарха Ермогена крепко стоять за Русскую землю и Православную веру и дожидаться войска Скопина-Шуйского, уже идущего им на помощь! Тарас разом оказался в героях. А уж Елена его себе, как трофей, отбила – столько всего наговорила, что сам настоятель позволил и повелел отнести Тараса на уход в самое тёплое и благополучное место обители, покуда Тарас в себя не придёт, а уж потом немедля поднимать и гнать его в простую келью, где похолоднее.

Полегчало Тарасу, оправилась у него голова, повернул он ею, чтобы умилиться любимым личиком. А увидал вдруг большую, статную и грозную в своей породе старуху в монашеском одеянии. Увидишь такую, сразу подумаешь – вот игумения самого строгого девичьего монастыря, да не где-нибудь на отшибе, а прямо посреди столицы.

Старуха надвинулась и стала костерить Тараса, сверкая очами. Вот, мол, орла с воробья принесло. Нет, чтобы зубы с голодухи не сеять второй год да давно с Сапегой уговориться, ротмистр-то умный, грабеж запретит, только в стенах встанет, а там Бог управит, что Сапеге на роду написано… Так нет же – опять вести, сызнова послания и обещания подмоги, а конец какой – хоронить уж негде, сволочь с боярскими детьми едва не в одной яме. Да и довольно! Разлёгся тут холоп приласканный! Живо выметайся, раз оклемался и пялиться горазд!

И вздохнуть-то, размять члены не успел Тарас, как уже обнаружил себя едва не кубарем скатывающимся по узкой, полутёмной лестнице, живо шлёпающим холопскими лаптями по очень высоким, сырым и скользким ступенькам, так и не увидев ещё ни глаз, ни щёчек Елены. Вот какова была сила в гласе Марии Владимировны, княжны Старицкой, королевы Ливонской, а ныне – монахини Марфы. Но и великая сила в воле и голосе Елены была, коли то по её воле и силой её голоса ошеломлённого ночью Тараса, вестника патриаршего, внесли в одну из высоких, тёплых светлиц, принадлежавших до времени королеве Ливонской. Елена, как только спаслась в стенах обители, сразу стала при Старицкой любимой наперсницей и её строгой ключницей, порой самою королевой понукавшей, а та в те мгновения, поджав сухие губы, понуждала себя вспоминать об иноческом смирении и собою любовалась.

А теперь Елена спешила вслед за Тарасом, то ли опираясь легонько обеими руками на его плечи, то ли стараясь уберечь самого Тараса от падения со скользких ступеней. И пела позади о том, чтобы Тарас не серчал на старую королеву – она, мол, не злая, не предательская, только онеметчилась вся, будучи замужем, и теперь видит всякое спасение только в мире и унии с умными, хладного сердца чужеземцами.

Выскочили оба из большого каменного дома, как на волю, в раннее светлое утро, обещавшее скорое Крещенье Господне. Ничего не хотел в тот миг видеть вокруг себя Тарас – только Елену, её одну во всём мире. Вот и вертанулся перед его взором весь мир белыми и чёрными неясными полосами – и осталась одна Елена. Обмер Тарас, задрожал перед ним в его слезах образ девушки. Так исхудала она вся, так осунулась, так жалка показалась она, вся обернутая в галочью черноту послушницы, стянувшую её головку и бледные щёчки! Только глазки её горели жизнью – бездонной и необоримой никакими несчастьями.

Кинулся ниц Тарас, припал к сафьяновым сапожкам, кои только и выдавали отнюдь не иночье, не холопское происхожденье Елены, сапожки не хуже, чем у царицы тушинской, только без путаных узоров – и от вида их, от запаха их вовсе свело всё разумение, все чувства Тарасу. Поцелуями он запечатлел те сапожки да как возгласит, себя не помня:

– Ясновельможная панна Елена! Только тебя одну и желал увидеть на всём белом свете! И хоть сейчас смерть – ничего больше не желаю и ничего жалеть не стану!

И тут – хлоп! Что-то обожгло шею Тарасу сзади, попав точно меж воротом и власами. Точно капля горячей смолы! А то и Елена слезу отпустила, и упала слеза прямо куда нужно!

Большего райского блаженства не мог ожидать Тарас – погладила его легко по затылку девушка невесомыми своими пальчиками, будто ангельскими пёрышками. И тихонько запела над Тарасом о том, как она молилась о нём Богородице и батюшке Сергию, как ждала его живым и верила, что приидет день чуда, яко светлое утро, – прискачет Тарас за ней живой в обитель или даже с самого неба упадёт, но и оттуда – целый и живой. И вот оно – чудо, за кое в благодарность Богу любая мука, любая смерть более не страшны!

– Ну, будет тебе коленки-то морозить, встань уж, – внезапно самым своим обычным голосом – голосом ясной управы над всем, что вокруг, – сказала Елена.

И вправду, с трудом уж разогнул колени Тарас. Стал глядеть на Елену смело и ясно. Уразумел, что заслужил… И приметил вдруг локон ее, выбившийся из-под иночьей черноты. Как чужой был тот локон – не светлой, полуспелой пшеницы, а словно уже забытого по долгой осени, не сжатого пучка её, побитого инеем. Затаив дух, как заворожённый, протянул Тарас руку к тому локону.

Елена перехватила его пальцы чудесно жаркими по зимнему часу руками.

– Седину узрел, Тарасушка! – без всякой горечи улыбнулась она. – Так то – не старость моя. Не страшись. И то у нас тут не беда, а только истинно награда Божья. Не вся я такая… – И вновь повторила, ещё веселее: – Не страшись, старицей не сделалась я тут без тебя.

Ухнуло гулко раз и другой за стенами – и точно какая-то адская стая засвистала над головами, а затем страшный, с визгом треск раздался за спиной Тараса, будто воды плеснули на раскалённую, всю умасляную жаровню. Так сильно и вволю смотрел Тарас в глаза Елене, что и плечом не повёл, а Елена не повела и бровью от тех смертоносных гласов.

– Ой! – только и ойкнула привычно она, будто клубок или иголку выронив. – Опять заревели! Мне – в храм скорее, к батюшке Сергию на молебен! Так отец настоятель велит, когда заревут! Сам-то под огнь не подставляйся, а я и за тебя помолюсь!

Елена повернулась и лёгким махом, едва земли касаясь, устремилась к Троицкому храму, до коего было рукой подать. Тарас пустился за ней, будто юность в догонялки играла с веским видом на скорое будущее под венцом. Однако ж вовсе не о том думал Тарас, а о том, чтоб спасти, оттолкнуть Елену от смерти, собой, как покровом, оградить её от какого шального ядра, кои градом стали сыпаться на обитель. За стенами и вправду уже бурей ревела ляшская артиллерия!

Добежали до щербатых, уже давно израненных ядрами стен храма, сам Тарас с поклоном оттянул за кольцо тяжёлую, всю окованную створку двери и порадовался той тяжести – вот защита! Из храма разлилось наружу чудное пение.

– Ой, уже начали! – первый раз показала испуганные глаза Елена. – Эх, я кулёма-то! Так зайди скорее – послушай!

И вдруг словно незримую, но непреодолимую стену ощутил Тарас в пустоте дверного проема: нельзя ему теперь в храм, нечист он после диавольского гона на аргамаке с тушинской царицей-ведьмой за плечами и жгучими поруганиями в чреслах своих. Нельзя! Очиститься должен не дальше притвора. Может, настоятель позволит-благословит, когда выйдет.

– Не на клиросе да не в приделе сейчас моё место! – выдохнул Тарас. – На стенах!

– Ой, нельзя тебе на стены, Тараска! – так и всплеснула руками Елена. – Я и забыла сказать! То отец Иоасаф велел тебе так и передать: чтоб на стенах перед ляхами свечой не светился. Пускай пока разумеют, что ты пленён тут. А ты ещё для разведки ночью нужен будешь! Пусть тогда думают, что сам к ним утёк, вывернулся. – И добавила со знанием дела: – Кто ж им, поганым, кроме тебя, пушки загвоздит?

Вот ведь планида Тарасу выдалась: куда, в какой стан, в чьё войско ни попадёт – тотчас розвидником к делу норовят его приставить!

– Ночью-то великий приступ будет, – пробормотал Тарас. – Тут-то больше пригожусь!

– Да то и без вылазки всем видать, – махнула ручкой Елена. – Вон какую силищу нагнали! Так ежели теперь умереть – то вместе с тобою! Вместе с тобою тут и погребут – вот радость-то, другой не нужно!

Потерялся Тарас от таких слов. А Елена перекрестила его, тотчас вся прижалась к нему ровно на миг и глазу-то не приметный— и тотчас отпрянула, как испугалась… И бледные щеки её вдруг запылали огнём!

– Под епитимью тут с тобой лясы точу! – вдруг строго свела она бровки, чтоб и себя в руки взять. – Ищи себе сам дело, коли в храме скрываться стыдишься. Только слово отца Иосафа помни – то послушание! С Богом, Тарасушка! А мне пора.

Так и нырнула в сумрак притвора и в пение, наполнявшее храм. Сама и тяжёлую дверь за собой дёрнула.

Тогда, утратив взором Елену, заполонявшую и его сердце, и весь мир, тот самый мир и увидел наконец Тарас – увидел то, что делалось в измученной осадою святой обители. Зимы в ней как будто не бывало. Будто так и стояла в ней поздняя слякотная осень без снега – так черным-черно было внутри стен. Вся обитель здесь казалась закопченной утробой огромной печи. Ляшские ядра, прилетавшие из-за стен, тщетно искали, что бы ещё поджечь, что бы ещё разрушить. Все деревянные строения внутри уже давно сгорели или по злой вражеской воле, или на дрова пошли. Холопы, защищавшие обитель, теперь выскакивали из множества нарытых ими землянок – единственных мест, где горячее ядро могло собрать свой смертный урожай. Однако ж и ядра летели кое-как: знать, пушкари панов Зборовского и Лянцкоронского только-только закатили верховую артиллерию на шанцы и теперь пристреливались, иные ядра перекидывая через всю обитель. Да и сами холопы не то чтобы не боялись ударов, а как будто и не спешили никуда. Однако, если приглядеться, понятно становилось, что от голода все вялые. Движение на стенах тоже было подобно вялому копошению черных мух или же муравьёв на куче в холодный день. Как вдруг устремлялись такие защитники в свои молниеносные, успешные вылазки, уму было непостижимо!

Рыхло вышел из каменного братского корпуса, вслед за высыпавшей и спешившей на стены монастырской братией, прямо весь собою князь в богатой сряде и даже с перначом в деснице – сей сытый и даже немного пьяный. То и, правда, был князь Григорий Долгорукий, смутьян «Вологду пропивший», однако ж воевать при случае умевший и к врагу за лучшей долей не перебегавший. Он посмотрел на небо, посмотрел, что ему делать, переложил пернач в шуюю, правой перекрестился и вернулся в корпус, уразумев по артиллерийской погоде, что приступа с кондачка не будет (а то бывало, когда подошедшие маршем вороги шли тотчас же в наскок во хмелю) и своих детей боярских стоит пока поберечь.

Стал решать Тарас, что делать и ему. Ядра, ложившиеся в изрытую и растоптанную грязь, проносились по ней огненными бесами – злобно, зычно фырчали и откидывали себе вослед долгие хвосты дыма и пара. Многие мужики уже трудились тем, что подхватывали с земли остывавшие ядра и, пошатываясь, несли их на стены – возвращать хозяевам. Своих припасов-то в обители, превратившейся в неприступную крепость разве что волей Божьей да молитвами преподобных, оставалось с гулькин нос.

Прикинул Тарас, что в таком простом деле и он может пригодиться, хотя бы к стене ядра поднося… Увидел в грязи дымившуюся тыковку – и ринулся к ней. Да только нагибаться стал, как звонкий голосок ему в уши ударил:

– Ожгись, ожгись, дядя!

Тарас поднял голову и оцепенел. К нему присоседилась девчушка лет двенадцати.

– Ты ж ее сначала вот так, дядя! Горяча покуда!

И девчушка стала кидать на ядро холодную грязь.

– Да кто ж ты такая?!

– Варварка я, – отвечала девчушка, не поворачивая головы.

– Батька-то где? – невольно пугался за нее Тарас.

Тут она оторвалась от дела и подняла на Тараса личико. Щеки её были уж давно иссечены вылетавшими из-под ядер камешками. Иные царапины зажили. Не первый день катала она ядра.

– А тятю ляхи порубили, – с гордым покоем в сердце ответила, вся распрямившись, Варварка. – Да и он троим успел головы свернуть. Мужички видели… А мамка, – упредила она думу Тараса, – вон в Троице при батюшке Сергии молится. Не страшно тут.

– Отошла бы ты от греха хоть под стену. Мамка ж не наплачется, коли тебя стрелой сорвет!

«Стрелами» в ту пору называли пушечные ядра.

– Как сорвет? Батюшка Сергий-то не даст, – уже вослед Тарасу удивилась девчушка.

Тарас уже подхватил с земли ядро и спешил к стене с ещё горячей смертоносной тяжестью. Простое предчувствие дохнуло ему в спину и остановило. В обнимку с ядром повернулся Тарас глянуть ещё раз на девчушку. И правда! Варварка уже кидала грязь на новое ядро, остужая его и сбивая в сторону пар. Обжигалась, тут же студила ладошки и пальчики грязью… натужилась и покатила ядро, глазом не поводя на смерть, свирепо свиставшую возле нее и над её головкой, закутанной в серый шерстяной платочек.

Небывало глубоким вздохом так и распёрло грудь Тарасу! И красота вернулась к нему. Поднял он глаза выше – в небо, и небо оказалось над ним чудесным. Сквозь тонкое белёное полотно, кое никаким земным огнем, дымом и копотью не замарать, проглядывала вечно молодая, утренняя голубизна.

Опустил глаза – и увидал другую красоту: натужно катит Варварка по грязи тяжелое ядро, обжигающее ей ручки! И ничто – никакая опасность и никакой голод – не смогут напугать и остановить ее. Варварка так и будет катить ядро к пушкам, направленным на чужие орды, будет катить ныне и присно, а, если станет нужно, то и во веки веков! До самого Страшного суда! И адовым вратам не одолеть её!

Что-то ударило Тарасу в плечо. Не ядро – наполовину снежок, а наполовину комок грязи.

Очнулся Тарас.

– Чего рот разинул в небо? – вопросил его пушкарь подножного боя, снежок и кинувший. – Стрелу ловишь? – И тут же разговорился с досады: – До темноты и простоишь! Огневые их – серуны те! Такие и в очко попасть негоразды, все края только обосрут – не подойти, мать их так!

Тарас к нему и двинулся с ядром.

– Так не мне гостинец, – ткнул пушкарь пальцем в ядро. – Его наверх нужно. У меня дробный бой.

– Загнать бы её от греха подальше, – кивнул Тарас в сторону Варварки.

– Её?! – изумился пушкарь. – Ее уж нипочем не загонишь. Матери указывали, а та позволяет: «Богу – моя дочь!» Ну как, давно мы тут ожесточились все… А ты самый тот гонец от святейшего, что ль? Так тебе наверх нельзя – тебя тут велено от греха гнать.

Устыдился Тарас своей всесветной здешней славе. Чудно выходило: будто всех тут на него, тогда ещё бесчувственного, поглядеть водили и каждому указывали, чтобы Тараса, как на ноги сам встанет, на стены не пускать. А тут и более удивился Тарас – теперь развесистым жалобам пушкаря.

– Оно, конечно, благодарствуем святейшему, так что ж он не прописал в воззвании своем жалованьем нас тут не обижать. Сидишь, давно ногти глодаешь, а ведь, когда Троицу нас послали держать, двойное жалованье обещали – и государево, и монастырское… А и государево в кулаке держат… а что стоит хоть один бочонок сребра распочать? Мы ж вон от какой силищи отбиваемся – хоть жёнкам бы да дитям оставить, коли самому не возвернуться. Может, слетаешь к святейшему? Скажешь ему, что снизу-то нам наобещали ляхи – искушают непотребно… Давно искушают.

Змейка снова проснулась в сердце Тараса:

– Что ж сам не перебежишь к ляхам, коли у них сытнее?

Обидеться бы пушкарю, а он руку поднял, шапку на лоб двинул, затылок почесал, вздохнул и огляделся – так крестьянин, отпустив соху, осматривается на родном поле.

– Сытнее – оно верно, – вздохнул пушкарь. – Так ведь и непотребно, говорю ж. Серебра получишь, да сгинешь ни за грош. Куда перебегать? Батька Сергий тут с нами. А смерть клюнет – так ангельского чина отцы тотчас сподобят да душу в рай отпустят на покаяние. Где ещё такая радость ждёт тебя? Самому до неё век не дойдёшь, в монахи женатым не пускают… Вон мужичок, гляди, не чаял, что вдруг с преподобными на небеси трапезовать позовут. Отважен был, не раз вылезал. Ан тут смертушка прихватила – как удобно! Гляди-гляди!

Повернулся, посмотрел Тарас в ту сторону, куда кивал пушкарь. Неподалёку, под стеной, иерей-монах с двумя подручными иноками облекал во все белое тяжко раненного «стрелою» – попало-таки в него, пока другое ядро нёс, не увернулся. Белое одеяние-то уже наполовину алым стало – оторвало мужику ногу гораздо выше колена. Кровь ещё хлестала. У самих монахов руки были черны от неё. Третий инок громко вычитывал канон при разлучении души от тела, заглушаемый ревом пушек и свистом ядер…

Тарас скинул шапку, перекрестился.

– Эй, Федька! – раздался позади него крик пушкаря, обращённый на верх стены. – Взбутетень их хоть раз! Мочи уже нет вой поганый слухать! Скушно!

– Не велено! – донёсся сверху ответ. – Приступа ждать! Сам шваркни, коли зелья прикопал, у нас две понюшки всего! Вдарь! Глядишь, нишкнут…

– Да мне тут разве видать их? – добавил зла в голос пушкарь. – Хоть бы шапки высунули. Эх, надсада Божия!

Шкрябнуло что-то. Тарас вновь повернулся к наряду подножного боя. Пушкарь осторожно потянул на себя заглушку бойницы, поглядел так и сяк.

– Ни черта их не видать.

Вдавил заглушку на место, глянул на Тараса:

– Ну… сам твою стрелу отнесу им… Хоть плюну на паскуд сверху. А ты, знай, сиди тут, как велено!

Ночью снарядили Тараса, как такое же прилетевшее от ляхов ядро, – в обратный по ним бой. Гвоздей ему прибавили – чужие пушки обессилить. Кинжал вернули. Веревку ту длинную тоже сберегли – и помогли в удобном, тихом месте вниз спуститься – так, что, если бы кто внизу Тараса перехватил, выходило бы, что он сам из боевой разведки, из обители, живым к своему куреню возвертался…

Пред тем прощание вышло у Тараса с Еленой. Только уж совсем коротким, мимолетным показалось оно Тарасу. Только глазками посверкала его любовь:

– Беги в своё дело, Тарасушка, – прямо рачительной хозяйкой, а не девушкой трепетной, прощалась Елена, лишь голосок её при имени Тараса на миг надломился. – Помогут тебе Господь Иисус Христос, Пресвятая Богородица и батюшка Сергий, не дадут пропасть! Только не умирай, пока я жива! А коли сгину, не дамся ляхам, тогда сам про себя решишь. Ты отчаянный!

Так и охнул Тарас:

– Что ж, ненаглядная моя панна, ты всё про смерть-то?

– Какая я тебе «панна»? – вдруг снова поддала Елена строгого, да милого, такого знакомого и полюбившегося Тарасу голоску. – Ну-ка, забудь про «панн»! – И вновь из крепкого ветра в тихое дуновение перетёк голос Елены: – Всю ночь за тебя буду молиться, стрел у поганых не хватит мою молитву разбить. Беги, знай, с Богом!

Махом перекрестила, прижалась на миг, огнём от сердца к сердцу одарив, – и тотчас порхнула прочь во тьму. В тот миг и уразумел Тарас, не успев обнять Елену, что упархивает от него так стремглав она лишь из страха привязаться, прикипеть раньше истинного счастья, тщась разумно ослабить горе утраты, если оно сразу приступит, перестав кружить праздно.

Вернулся Тарас вниз к своему куреню, и тотчас на душе отлегло – приняли, как давно его дожидались, не приметив его причуды и не услышав его ясака «Сергиев», обращенного к обители.

– Живой – лыко в строку. Ну, удалось? Загвоздил? – только и спросили, уже собираясь к приступу.

«Еще не все…», – подумал Тарас, а товарищам сумел даже не соврать, всё хитрее от жизни становясь:

– А что, слыхать было, как палят?

А не палила ни одна днём со стены. Похвалили Тараса: знатно, видать, загвоздил.

Освободясь от вопросов, Тарас занялся своим делом. А как тут было загвоздить, коли ляшские и тушинские пушкари перед приступом на своём наряде уже сидели, как мухи на немытых ложках… Так и таскал полночи на себе Тарас железную тяжесть, боясь только громыхнуть ею – хоть продавай те гвозди!

Думал-думал Тарас, что же сделать ему такое, как оказать свою помощь осаждённым, как ослабить приступ, – и пришло вдруг ему в голову страшное… Он перекрестился и прошептал:

– Вразуми, Господи!

Меж тем в подножном сумраке, в коем все огни были строго запрещены, великая свежая сила уже ворочалась и подбиралась к стенам. Так море перед бурей начинает как бы ещё сонно ворочаться и трепетать, неторопливо вытягивая и собирая наверх, в силу грядущих волн, тяжесть своих грозных глубин, чтобы потом без устали наносить удары берегам. Хоругви тучились, паром обдавало от них, воздухи в стане становились горячее и тяжелее. Оружие не бряцало, но растекался от него кругом неугомонный шелест. Сапега не раз объезжал стены, слышимый только в строгих, негромких окликах.

Затевался вкупе со свежими силами общий единовременный приступ со всех удобных сторон. Но было придумано так, чтобы осаждённые того не уразумели, а кинулись все сначала на одну сторону, самую шумную, – будто весь приступ двинулся на той стороне после первого выстрела-сигнала «в бой». Потом последовали бы и другие выстрелы-сигналы – и тогда уж вся вавилонская сила языков должна была стянуться к стенам и на них котлом.

Вскоре после полуночи вдруг было замечено движение и на стенах обители. Появились огоньки-звёздочки лампад – и сверху на гогов и магогов потекло пение тропарей. По стенам двинулся крестный ход. Козаки задирали голову и невольно крестились, скидывая шапки. Да и не только православные крестились в оторопи, но невольно и католики. Пение наполнило ночь. Женские голоса вослед мужским становились всё сильнее и даже стали перекрывать монашеский хор. Сколько же их там, вопрошали сами себя уже готовые к приступу воины: вкруг всей стены лампады, неужто все стены крестный ход обоймёт, ангелы, что ли, к ним спустились на подмогу?! И дыхание внизу становилось порывистым, а у иных и колени слабнуть начинали.

Однако ж крестный ход миновал, затихло. И внизу подобрались. Тишина скопилась тугая, сравнимая с пыжом, затолкнутым в пушку.

Козаков, однако, обидел Сапега. Велел прямо перед ними, в первую очередь, поставить наёмную немецкую роту с регулярной огневой мощью. Вроде бы подмога получалась козакам – залпами прижать сидельцев наверху да и расступиться, пропуская козацкий вихрь. Однако ж запорожцы подозревали притеснение – а вдруг немцы первыми полезут! – роптали вместе с атаманами. Решили немцам на пятки наступать, а потом силой раздвинуть их и первыми стены взять, иначе и к шапочному разбору не поспеть будет – ризницу-то вперед всего разобьют.

И вот перед рассветом час приступа настал.

Бухнула сзади и сбоку первая сигнальная пушка, коей полагалось быть не угаданной осажденными.

…Тараса поставили в середину куреня, для сбережения. Да он впервые и не рвался. Только и думал – как бы вернее предупредить сидельцев.

Немецкая рота, хрупнув мёрзлой русской землею, двинулась к стене.

«Чи не відстаємо від них! На п'яти їм тиснемо!»[106] – ещё раньше знали команду запорожцы. Выступили – и выступили ходко и легко, не в пример железнобоким кнехтам.

«Шуму бы побольше…» – смекнул Тарас, а взял да и рёк общую досаду негромким голосом в гуще куреня:

– Правда ж, німці-то не пустять! Зараз би їх і розсунути! На стіні-то пізно буде скидати їх самим[107].

Хотя знали, что, по артикулу, и не должна была лезть на стены немецкая железнобокая рота с пищалями – только пострелять подольше, зачищая верхи.

– Так, так! – вкруг от него раскатились согласные голоса. – Що ж це німчур вперед Руси лізе! А ну-ка, рушимо! Русь вперед йти повинна![108]

И вся хоругвь уширила шаг, уже поднимая сабли и самопалы, продвигая над головами лестницы и дыша угрозой в спины немецкой роте. Жеребцы шёпотом не ржут – так и низовые шёпотом говорить не могут: голоса их и речи про силу Руси были слышны не только немцам.

Тарас тоже поднял самопал… И вдруг почудилось ему, что на стене Елена стоит маленькой тёмной тенью. И смотрит вниз на него, на Тараса, а всей страшной силы и не видит! «Да беги же оттуда!» – крикнуло уж прямо москальскою речью сердце Тараса, а палец невольно дернул. Пшикнуло, и бухнул самопал огнем в небо – предупредить Елену.

– Рухай їх![109] – тотчас раздался рядом с ним чей-то знакомый голос.

Клацнуло широкой волной впереди. И послышалось:

– Кертойхь! (Кругом!)

Так и упало сердце Тараса. Вмиг похолодел он весь! Ему ли не знать было, что случится сейчас!

– Лягай! – крикнул он во всю мочь и кинулся вниз, на землю, меж ног товарищей по куреню.

И правда, едва успел он вклинить свой крик меж тех двух, согласных немецких команд:

– Фуер!

Крестьянская коса с таким хрустким дохом входит в плоть густых луговых трав, с каким строй чужеземных наёмных пуль вонзился в живую плоть козацкую. Топор дровосека с таким сочным, безжалостным хрупом входит в молодую древесину, с каким немецкие пули щепили козацкие рёбра. Стоны смешались с рыком ярости.

– Рубi! Рубi! – ревели живые атамановы голоса. – Руби нiмчуру! За Русь! За Сiчь!

– Фуер! – звучал им короткий ответ.

И свинцовый ветер-град вновь валил козаков.

– За Сiчь! – раскатились волны. – За Русь!

А и правду запорожцы всегда бились с чужими языками за великое товарищество своё – за Сичь – и за свою необъятную, необыменную землю, кою не иначе как своей Русью называли.

– Фуер!

И вот уж козачий рёв слился с рёвом немецких ругательств и стонов.

Ничего никогда не боялся Тарас. Смерть на любой дороге мог встретить в одиночку, как добрую бабу с полными вёдрами на коромысле. А тут только сильнее вжимался в землю меж павших и ещё горячих тел, внимая одному велению – «Не умирай раньше меня, Тарасушка!» Вот и страшился всей душой и всем телом не исполнить того веления.

А пальба, грохот, рёв стали раскатываться в стороны, наполняя все пределы ночи. Загрохали пушки – и внизу, и сверху. С кипящим свистом стали ложиться кругом стрелы-ядра. Верно, и тот пушкарь Федька, коему не велено было кидать ядра днём, теперь отводил душу над головой Тараса. Одно из ядер шваркнуло совсем близко – обдало Тараса горячим пороховым духом и горячей да разорванной кровавой плотью. А Тарас молился, уткнувшись лицом в хладную, терпкую русскую землю, – молился Господу Иисусу Христу, Пресвятой Богородице и святому преподобному Сергию – и за себя ради слёз своей ненаглядной Елены, и за саму Елену, и за товарищей своих, воевавших сейчас за Русь не пойми как.

Грохотало и ревело до солнца. А потом затихло каким-то отдалённым неземным звоном и заволоклось дымом-туманом, словно воздушным круговым саваном, порохом пропахшим. То, что случилось с Тарасовым куренем и немецкой ротой, случилось под стенами повсеместно. Своя своих не познаша. Едва не каждый русский крик, едва не каждая команда была внезапно услышана ляшскими хоругвями, как боевой клич отважной вылазки сидельцев из стен обители. В ночи слепые дрались со слепыми, ведомые ослепшими от путаницы и тьмы командирами. Сатанинская волость, растекшаяся под стенами святой обители, теперь разделилась сама в себе и потопла в самоистреблении.

Оставшиеся в живых атаманы уводили свои ватаги, крестясь на Сергиев монастырь. Тушинцы бестолково вертели головами. Оглушённые поляки ругались. Сапега где-то пропал в растерянности. И дух не успела ляшская прорва перевести, как пришли вести, что будто бы на подходе с разных дорог стрельцы и дети боярские князя Скопина-Шуйского, а отдельной крутой бедою – железное войско свейского воеводы Понтуса Делагарди, подвязавшееся у царя Василия. Сапеге ничего не оставалось, как отхлынуть от стен обители.

До полудня бродил вкруг Троицкого монастыря козак Тарас Палийко, никому не нужный. Все ждал, когда можно будет войти в стены, не таясь. Прощаться ему было уж не с кем, только постоял Тарас, сминая шапку, над посечённым немецкими пулями атаманом Богданом Секачом, а пригодился куреню только в погребении оного. Чудно и горько закончился поход его куреня от Сечи до Троицкой обители: успели мимолетом козаки повоевать в ночи за Русь, да все тут же и полегли ни за грош…

Глава заключительная. Тайна грядущего

В Москву возвращались на плечах светловолосых свейских воев. Елена весело болтала с ними из своей повозки, а перед Москвой уже чуть ли не командовала. Ещё в обители Марфа Старицкая, королева Ливонская, знавшая по-свейски, обучила способную Елену не столько со скуки, сколько – для дела: коли поляки обитель осилят, то полагалось Елене при королеве только по-свейски говорить.

Свейцы восхваляли Елену, то и дело махали ей своими широкополыми мухоморными шляпами и с лукавым почтеньицем поглядывали на ехавшего при ней козака, на статного аргамака его. Тарас же не ревновал Елену к свеям – подумаешь, наёмники! Он отдал свой самопал Елене: если что, пали прямо в лоб всякому безобразнику! Да и страшиться за неё не пристало: меж свеев уже пронесся слух, что принцесса она – и поубивай у них нынче командиров, они пошли бы за ней кого угодно воевать. Что раньше уже однажды и случилось – с преданной выше наймитского жалованья прекрасной Елене немецкой ротой.

Да и сам Тарас был хоть куда. Елена распорядилась перед уходом из обители справить ему добрую сряду стрельца и сапоги с серебряными подковками. Не уведённый никем в сумятице добрый вороной аргамак из конюшни князя Воротынского тоже тут пригодился.

А уж как обнимался Тарас дома с заждавшейся его Серкой! Как уже в деннике она до самой кровли подпрыгивала! А боривитер-пустельга дома кикал так, что в ушах у всех звенело!

Весело погуляла Москва со шведами. Медов да вина белого столько утекло – будто прорва в самой земле московской отверзлась. Свеи знатными питухами оказались, даже немцев покрепче – не всякий русский их осиливал, валились вповалку все на том мирном поле брани.

Однако ж недолго Москва победой и порядком повеселилась. Спустя месяц вдруг словно страшный мор на нее в одночасье с неба пал… Затихла вдруг вся Москва и снова забилась во дворы. И вновь, как уж не раз случалось в те смутные годы, по мостовым стольного града бродили пешком вороны, по-хозяйски ворочая клювами.

И Андрей Оковалов, и Тарас в те дни сами бродили по двору, словно поражённые посреди дня лунной болезнью, не знали, куда и приткнуться. И только Елена сохранила твердость разумения и духа – убеждала она всех, что не мог князь Воротынский отравить на своём пиру победоносного воеводу, князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, коего в крёстные отцы своему сыну-младенцу, а себе – в кумовья пригласил! То ж прямая хула на Святого Духа и приговор на муки вечные в геенне огненной! Да и разумом простым посудить – как страшным убийством в своём же доме себя миру представить! Нет – верно, хозяин дома не знал об отраве, а кто-то злодейски пронёс её… Не от самого ли царя Шуйского, опасавшегося, что вместо него на престол иного Рюриковича и даже дальнего его племянника, князя Михаила Васильевича, возведут?

А вскоре и царя на Москве не стало никакого вовсе… Был да сплыл разом. Был царём Василием – а стал насильно монахом Варлаамом, заточённым в Чудов монастырь посреди стольного града. И пошли вдруг указы по Москве именем иного царя-круля – Владислава Жигимонтовича. Слухи вились, что и сам Жигимонтович, сын Сигизмунда, уже на Москве сидит, пока его грозное войско, одолевшее Смоленск, продвигается к Москве наперегонки со свежим войском бывшего тушинского, а ныне временно калужского царя Дмитрея Иваныча, осильневшего малой ордою Яна Петра Сапеги, каковой же, в свою очередь, уже успел из коронного ротмистра в самовластного гетмана перекраситься.

И вроде как сызнова не стало Руси совсем…

Встрепенулся народ московский только, когда прокатилась весть, что святейший патриарх Ермоген объезжает Москву с благословением.

Андрей Оковалов, никогда ни с кем своими думами не делившийся, а только окончательную волю проявлявший, собрал своих посреди светлицы, встал посреди неё, опустив кулаки, и рёк:

– Святейший-то чует, что и его скоро уморят! Он горой за царя Василия был… Может, пойти мне к Воротынскому-то. Меня-то он тотчас примет. Да и пришибить его, как покойный тятя – того поганого гетмана. Только тут уж – сразу насмерть! Чтоб знали, что Москва под ляхом не ляжет. Вся нипочём не ляжет!

Елена встала перед братом:

– Ты, братец, коли дурить надумал, так хоть с умом начинай. – Сразу стало видно, что ещё переняла она от королевы Ливонской, помимо свейского наречия. – Пробирайся хоть в Ярославль, к дяде нашему. Подымай там ополчение, дядя поруку за тебя даст, за твоё обещание отцово наследство на войско расточить, когда до Москвы дойдут. А я тут на хозяйстве пока посижу, не запущу.

Вернувшись на Москву, Елена скоро отъелась – стала кровь с молоком. А к Тарасу больше стремглав не прижималась. Напротив, только понукала издали. Но каждый взгляд её был для Тараса дороже золотого царского гривенника.

Ворота Оковаловой усадьбы выходили на широкую улицу – и на ней тоже ожидали проезда святейшего. Народ теснился, затирая нищих.

Святейший ехал на своей повозке, не мелко сыпля благословениями – широко раздавал, утомляя руку. Вот и до Тараса очередь дошла…

Живым взором святейший сначала охватил всех Оковаловых вкупе с Тарасом. И вдруг как громыхнёт, указав перстом то на Тараса, то на Елену:

– Почто ещё не венчаны? Под венец живо! Благословляю!

Елена ахнула – и только братья успели подхватить её, чтобы не расшиблась в обмороке.

Тараса то патриаршее благословение, точно выстрел мортиры, оглушил. Он пал ниц:

– Батька святейший!

– Чьего прихода? – гремел над ним глас.

Отвечал Андрей, и отвечал, точно из-под удавки хрипя.

– Сейчас увижу – реку попу, – продолжал святейший. – Небось на крестце улицы жмётся. Чтобы завтра же!.. А ты, козачок, увезёшь жену из Москвы. Тут ещё самая беда грядёт, а ты в то самое пекло и полезешь отчаянно, знаю тебя. От тебя сынки такие же шустрые должны сначала пойти. Чай, пригодятся. Хутором-то богат? Хутор есть?

Тарас поднял свою звенящую от слов патриарха голову. Святейший колокольнею высился над козаком.

– Два есть, батько святейший! – маханул Тарас, вспомнив братнины хутора и теперь не сомневаясь, что поделятся братья хоть бы и от изумления, когда он такую гордую да умелую во всём красу привезёт.

– Богат! – усмехнулся святейший. – Благословляю в дорогу! Доедете надёжно. Целыми да живыми. Никола Угодник защитит. Пройдёт время – навестишь московскую родову. Или сыны твои… Или внуки твои приедут. Когда Русь станет единой и вновь окрепнет. А нынче поезжай отсюда прочь до дому и береги жену – ладная она у тебя будет. А мы тут, московские, пока сами управимся с Божьей помощью. В сборах не грузни, с Богом езжай налегке.

Тарас приник к руке святейшего. Сухой, шершавый тыл руки патриарха показался ему тою же твёрдой и несокрушимой стеной Троицкой обители, к коей он весь прижимался недавно.

Тронулся дальше патриарх Московский…

И вдруг Тарас опрометью бросился за ним:

– Батько святейший! Батько святейший!

– Чего? Передумал никак? – удивлённо нахмурился патриарх Ермоген.

Тарас кликнул своего пустельгу – пал с небес друг ему на руку. А руку свою Тарас протянул к святейшему – и присвистнул особо. И что же! Пустельга сам смело перешёл на край патриаршей повозки.

– Батько святейший! Прими, не обессудь! – едва не захлебываясь, выдыхал горячие слова Тарас. – Сокол у меня учёный! Всё его глазами с высоты видать! Всякую опасность тебе предупредит!

– Добро! – качнул головой святейший. – Благодарю, козак. Будет кому скорую весть мне на родину принести.

И услыхал Тарас в голосе патриарха то, что грустную весть святейший собрался на родину посылать с добрым соколом…

Андрей Оковалов в те дни только и бормотал себе в нос вместо молитвы: «Ну, раз сам святейший благословил!» И только когда уже венчанные совсем собрались и на рухляди дорожной сидели, строго обратился к новоиспечённому зятьку:

– Нынче большого приданого за сестрою не дам. Хоть сам святейший добрую дорогу обещал, однако ж за сохранность рухляди не ручался. Спокойствия на дорогах ещё долго ждать. Денег в пояс – довольно. А утихнет – пришлю возы племянникам на зубок! И вот что, слухай! Покойный тятя тщился-то Елену за прынца датского отдать. Посему, считай то тятиным тебе велением – стать не ниже полковника, а лучше – самим гетманом!

И вдруг распустился весь, заплакал Андрей…

Когда выезжал Тарас с молодой женою из градских ворот на юг, в Арбатские ворота уже вступали блистательные хоругви польских гусар.

На выезде же из Москвы на краткий миг поравнялся с Тарасом неизвестный всадник. И ёкнуло сердце у Тараса – посреди белого дня напомнил всадник Тарасу того ночного, на кургане, иноземного полковника, что Юрком назвался. Хотя черты, дневные и ночные, трудно было сличить. Во всём синем и с казачьей пикой был всадник.

Тарас искоса, сторожко приглядывался. И вдруг переглянулись оба.

– Далеко ли, козак, с семьёю? – вдруг вопросил всадник.

Голос как будто был другой.

– Їду додому, на хутір[110], – просто ответил Тарас.

– Неблизко! – догадливо рёк всадник. – Ангела-хранителя! А мне на Нижний. Путь покороче твоего будет! Глядишь, обратно затемно поспею.

Изумился Тарас такой быстроте и тоже пожелал путнику ангела-хранителя в дорогу. Тотчас припустил неизвестный всадник рысью – и пропал в мареве дороги. Но ещё добрый час сердце у Тараса стучало. Не могло успокоиться оно по непонятной Тарасу причине.

Тем временем святейший крепкой поступью, не останавливаясь на передых, поднимался на колокольню Ивана Великого. За ним маялся с одышкой и крупным потом на лбу его келейник. Пред тем нелегким восхождением святейший сказал ему, как бы между прочим:

– Пойдём, что ли, взглянем, каким бесам Господь попустил Москву полонить.

«Чай, Моисею на гору Синай короче подниматься было, прости Господи!» – подумал келейник, но вслух не выговорил – упаси Господь!

И вот наконец встали на тёплом верховом ветерке под колоколами Ивана Большого. Открылась взору и вся Москва, и половина Замосковья. Ещё выше висел теперь на воздусях подаренный святейшему сокол.

Внизу же, посреди кремля Московского, разливалось гусарское войско. Его вел самый разумный польский воевода, польный гетман Станислав Жолкевский. Он давно отговаривал короля Сигизмунда воевать Москву и убеждал его взять Русь хитростью и ласковой унией – и уж тогда не Московская Русь, а Речь Посполитая станет истинно Третьим Римом. И видно было при виде того войска, что самозваному да шалопутному царьку Дмитрею уже не видать Москвы.

Гусарские брони сверкали внизу, как широкая река в ясный летний полдень. Гусарские крылья и пики покачивались, как густые рощи на свежем ветру, перья да флюгера в лад трепетали на них.

Патриарший келейник вдруг заметил, что святейший, хоть и стоит лицом к прибывающему в Кремль иноземному войску, однако ж сейчас смотрит совсем в другую сторону – и смотрит высоко, притом блаженно улыбаясь. Что он зрит, святейший патриарх? Кто знает…

Может, видит он своим ли взором или же чудесным взором подаренного ему сокола, как там, в далекой дали, в Нижнем Новгороде или же Ярославле, девчонка Варварка, выбиваясь из сил, уже катит к великой пушке неподъёмное ядро. То ядро, коему надлежит прилететь сюда, прямо на Москву, и разнести в прах всю нагрянувшую без спроса чужеземщину – тогда все блестящие ляшские брони загремят по мостовой, как кухонная утварь с опрокинутого лотка хмельного лудильщика, а гусарские крылья да перья разлетятся, пугая даже бывалых московских ворон.

Хочет спросить келейник патриарха, что же зрит в дальней дали святейший… А спросить-то – страшно!

Конец сказа

Примечания

1

Здесь всякий украинский козак – низовой или реестровый – прописан с буквой «о», как и положено традиционно, а казак из великоросских областей – с буквой «а».

2

Ах, чудесно было бы погулять на Сечи (польск.).

3

Да вон пустельга вдали очень красиво летит (укр.).

4

Употребляемый здесь и ниже украинский язык, конечно, осовременен для простоты восприятия. Со строем, стилем и духом языка той эпохи можно познакомиться ближе, читая тексты Григория Сковороды и Василия Григоровича-Барского. Впрочем, то же самое можно сказать и об употребляемом здесь разговорном русском языке. В ту пору оба языка были куда более близки, чем ныне.

5

Да вон паучок красиво так да исправно паутину на кусте плетёт (укр.).

6

Там, над звонницей, голуби, как ангелы небесные, порхали – так красиво! (укр.)

7

Характерства – особые козачьи навыки и умения.

8

Хлопец с начинкой… то ли порох в нём, то ли ртуть (укр.).

9

Вот, дедушка, твою люльку я сразу подобрал, но виже, невдалеке ещё одна в иле… а там неподалёку и ладанка блеснула (укр.).

10

Пластуны – разведчики.

11

А там жуки-плавунцы так скрытно за мальками охотятся… и так бока у них сверкают, будто доспех гусарский (укр.).

12

Розвиднiк – разведчик (укр.).

13

Поточная оброна (оборона) – польское наёмное войско для защиты юго-восточных границ от татарских набегов.

14

Действуй! (татарск.)

15

Именно так говорили конники, такова была и кавалерийская команда: «На конь!», а не «На коня!» или «По коням!».

16

Христианское имя имею. Называй меня по вашему хоть Юрием… Юрко тоже сгодится (укр.).

17

Был бы я мёртв, так она совсем бы не отошла в сторону (укр.).

18

Великий князь! (татарск.)

19

Сын дьявола (татарск.).

20

И царице стараться не нужно (укр.).

21

Вот диковинная хата! (укр.)

22

…очень бел (польск.).

23

Ужасна (польск.)

24

Роковая, фатальная (польск.).

25

Враньё (польск.).

26

Устно – тебе, а на бумаге – самому царю (укр.).

27

Пока не забыл (польск.).

28

Что завертелся, как чиж в силке (бел.).

29

Отведи его! (бел.)

30

Будешь моим истинным, верным рыцарем? (польск.)

31

Навеки твой верный рыцарь, матушка царица! (укр.)

32

«Что ж этой дорогой сразу не послал? Я бы вмиг управился (укр.).

33

Бери! Дарю тебе, вельможный ротмистр и каштелян Киевский (бел.).

34

Покуда мой народ под покров папы не перешёл, я должен почитать его праздники, чтобы он меня любил (бел.).

35

А как же! Ей первой раньше царя вести передать удалось! (укр.)

36

Он меня зарезать хочет! (укр.)

37

Я верить не стану! С чего это?

38

Посторонись, Ганс! (нем.)

39

Так мне любопытно будет на Москву подвиться. Я на краю твоего кармана посижу… А Серка моя и не из таких оврагов сигала! (укр.)

40

Так то неправда, небылица. Если только в первый день после похода удачного, и то только до захода солнца (укр.).

41

А ещё он мне в жаркий день прохладу гонит. Вот сейчас и здесь прохладнее станет (укр.).

42

Есть и дороднее, есть и высоки, как журавли, а сколько – я не считал, батюшка-князь! (укр.)

43

Так оно и выходит, пан Никита (укр.).

44

Проклятье!.. Вперед! (нем.)

45

Готов я всегда, батька Андрей! (укр.)

46

Так и есть, сирота я, батька мой давно сгорел в степи! (укр.)

47

Так как же можно срамную мысль думать!.. Грех и пекло! (укр.)

48

Много бесов! Раскидать могут! (укр.)

49

Госпожа, быстро ко мне в седло! (укр.)

50

Хватай поводья! Серка вынесет!.. Быстрей! Держись, если что, за шею! (укр.)

51

Я их тут задержу! (укр.)

52

Вот, пан полковник, о ком мы тебе рассказывали! (укр.)

53

Пан полковник, сам теперь видишь, каков он в деле! (укр.)

54

Вижу, что шустрый. А если теперь и от нагайки моей уйдёт, беру себе! Расступись! (смешанно укр. и польск.)

55

Беги теперь до счета десять. Считать я буду. А потом оглядывайся (укр.).

56

Зачем ногам моим и коня твоего трудиться, пан полковник? (укр.)

57

Беги, крысёнок! (укр.)

58

То можно. Только если ты, пан полковник, вот тот монастырь не спалишь… И девушку, которую я вёз, не тронешь (укр.).

59

Видали вояку!.. Он мне ещё и условия ставит! (укр.)

60

Нож хоть убери… А то своих ненароком порежешь. Вон глаз-то ещё залит (укр.).

61

Так не пойдет. Мне низко, ему высоко… Сядем, важное дело делаем (укр.).

62

Как ту красотку зовут. За которую немецкая рота так легко сгинула, а ты буйствовал? Кто она? (укр.)

63

…Я-то думал, что боярская дочка, а, может, и царская… Дурак я, что сам подковы рвал… Сколько наших погибло? (смешанно укр. и польск.)

64

И на тебе ещё один добрый воин (смешанно укр. и польск.).

65

Она не холопка. Богата и умна! (укр.)

66

Рыцарь тоже. Тебе моим холопом до конца дней ходить за ущерб мне… Да слово уже дал… Валяй дальше (укр.).

67

Кровью оба подпишем. Для силы слова. Ты первый. Читать умеешь?.. Отдай! (укр.)

68

Прочитал? Подписывай. Нож у тебя добрый (укр.).

69

Откуда латынь знаешь? Ты кто? (укр.)

70

Ну-ка, пташку быстро снимите! (укр.)

71

Стрел не кидайте. На вас попадают. Мой пустельга всё равно уйдет (укр.).

72

Падаль, птиц, крыс и кротов не резал? (укр.)

73

Бери, прячь под жупан. Будешь мне показывать, когда забуду (укр.).

74

А ты пешком. Пока с бою коня не возьмёшь (укр.).

75

Зачем? Сейчас Серка ко мне вернётся (укр.).

76

Может, хоть дорогу облегчим и в одну кучу их соберём? (укр.)

77

Кому нужно проехать, тот пусть руки и марает (укр.).

78

Каков ты пеший видал, погляжу, каков в гоне! (укр.)

79

Ты мне каплуна найди! Пожирнее!.. с тебя петух мне! (укр.)

80

Полковник приглядеть за тобой велел. Что тут за суета? (укр.)

81

Этот стар будет. Жесткий на зуб… Найди помоложе (укр.).

82

А тут что за цыпленок? (укр.)

83

Зачем?! (укр.)

84

А что бледен?.. Увидел смерть там, где не искал? (укр.)

85

Какой уж есть, пан полковник (укр.).

86

Сети на стрелядей кидали, а тут один карась… Одна тебе выгода, поп, – отпой да прикопай тут на кладбище моих православных козаков (укр.).

87

Каюсь, петуха чужого украл… каюсь, врал… каюсь, гневался… (укр.)

88

А грех убийства невинного наперёд отпустить можешь, отче?.. Каяться всю жизнь буду… (укр.)

89

Я велел? (укр.)

90

Кто велел? (укр.)

91

Вижу, сами справитесь. Спешу я (укр.).

92

Разум в дороге утратил… Как ту грозную польскую хоругвь увидел (укр.).

93

Благодарю, батька Андрей! (укр.)

94

Только б сам дикий полковник не знал, а то на Москву налетит (укр.).

95

Так его ещё найти нужно… Как ветра в поле, искать его.

96

Ай правда? Жива ли панна? Как она? (укр.)

97

А то и пиши, батька купец, что у тебя в подвале сижу – сытый и всем довольный (укр.).

98

Белка-то за кору и ветки цепляется, а где они у церкви? (укр.)

99

Если до срубу подсадят – дальше легче… Только два сапожных ножа мне нужны (укр.).

100

Так я так встану, отец князь, на звоннице, что, если засну, то упаду и разобьюсь (укр.).

101

Епископ, или кто, или сам митрополит? Так убьют его! (укр.)

102

Вези меня, любимый! (укр.)

103

В рассказах об осаде Троице-Сергиевой лавры в 1608–1610 годах присутствуют многие чудеса. Дотошные учёные считают, что немало таких рассказов было придумано много позже. Однако ж доподлинно и с обеих воевавших сторон известно, что осаждённые отбивали атаки немыслимо превосходивщих сил врага, а монахи, крестьяне и паломники, оказавшись в монастыре, голодая месяцами и страдая цингой, не раз на вылазках малым числом одерживали победы над бывалыми польскими вояками и казаками. А главный штурм монастыря сводными силами отрядов Сапеги и подошедших частей Зборовского и иже с ним, действительно закончился их взаимоистреблением под стенами обители на глазах изумлённых защитников крепости. Объясняют это путаницей в сигналах к штурму, незнанием друг друга, смешением русского и польского наречий в рядах штурмующих: иными словами, многие «ветераны» осады в пылу приступа принимали подошедших «новеньких» за вылазку осаждённых, предрассветная мгла усугубила ошибку – а дальше уже трудно было остановиться… Этот позорный приступ состоялся в июле 1609 года. После него из стана осаждавших ушли многие атаманы, посчитавшие случившееся дурным знаком. Больше серьёзных приступов Сапега не предпринимал. Здесь этот штурм сдвинут на полгода вперёд, к последним дням осады, ради логики сюжета, не нарушающей общую логику исторических событий.

104

Подорвать бы, к чертям, всю эту артиллерию! (укр.)

105

Помоги мне, батька Сергий! Другого часа не будет! (укр.)

106

Не отстаем от них! На пятки их жмём! (укр.)

107

Правда ж, немцы не пустят! Сейчас бы их и раздвинуть! На стене-то поздно будет скидывать их самим! (укр.)

108

Да, да!.. Что ж это немчура впереди Руси лезет! А ну-ка, двинем! Русь первой идти должна! (укр.)

109

Двигай их! (укр.)

110

Еду домой. На хутор (укр.).

Content

Сергей Анатольевич Смирнов
Тайна смуты

Вступление. Лето 1608 года. Корешки и вершки смуты

Глава первая. Перед Сечью

Глава вторая. На Сечи

Глава третья. На дороге к Москве

Глава четвертая. В Тушине

Глава пятая. На Москве

Глава шестая. На Троицкой дороге

Глава седьмая. Без дороги

Глава восьмая. Снова на Москве

Глава девятая. На нечаянных вёрстах

Глава десятая. У стен и в стенах Троицкой обители

Глава заключительная. Тайна грядущего

Примечания