Иван Терентьевич Замерцев

Через годы и расстояния

Новое назначение

Иван Терентьевич Замерцев

Осенью 1944 года советские войска, быстро продвигаясь вперед, освобождали один за другим города и села Западной Украины. К тому времени у нас уже был солидный опыт ведения крупных наступательных операций. Мы не просто гнали врага на запад, но стремились зажать его в тиски, уничтожить как можно больше живой силы и техники. В районе Львова соединения 1-го Украинского фронта обошли с обоих флангов большую фашистскую группировку, насчитывавшую до ста тысяч солдат и офицеров. Бросая тяжелое оружие, гитлеровцы покатились к Карпатам, надеясь закрепиться в горах или уйти дальше, в Венгрию.

11-й стрелковый корпус, которым я тогда командовал, находился на левом фланге фронта. Мы получили приказ наступать параллельно Карпатам, чтобы отрезать пути отхода вражеской группировки. Наши дивизии быстро перегруппировались и приступили к выполнению новой задачи. Но тут произошло неожиданное. В наступление включился 4-й Украинский фронт, которым командовал генерал-полковник И. Е. Петров. Наша 1-я гвардейская армия генерал-полковника А. А. Гречко вошла в состав этого фронта.

Задача, стоявшая перед гвардейской армией, была изменена. 11-й стрелковый корпус получил новые указания, мы начали новый маневр, и наши силы растянулись в глубину более чем на тридцать километров. Корпус продвигался к дороге Львов — Ужгород, важнейшей магистрали, по которой отступала огромная немецкая группировка, стремившаяся во что бы то ни стало прорваться в Карпаты.

Выполняя приказ фронта, мы продолжали двигаться на запад в широкой полосе, а гитлеровцы накатывались на нас сзади. Положение стало критическим, и я забил тревогу: дал несколько шифровок командующему, послал радиограмму и лично члену Военного совета 4-го Украинского фронта Л. З. Мехлису.

Чтобы надежнее перерезать пути отхода гитлеровцев, правее нашего корпуса был введен в бой 101-й гвардейский стрелковый корпус. Однако противник нанес по нему внезапный фланговый удар и отбросил на двенадцать километров. В результате оказались открытыми фланг и тыл нашей 271-й стрелковой дивизии.

Фашисты попытались прорваться по дороге Львов — Мукачев, но встретили там упорное сопротивление частей 24-й гвардейской стрелковой дивизии, действовавшей уступом сзади. Командовал этим соединением опытный военачальник генерал-майор Ф. А. Прохоров. Его войска сумели отразить натиск противника. Поняв, что кратчайшим путем пробиться к Карпатам трудно, немцы свернули с дороги, и вся вражеская лавина обрушилась с тыла на 271-ю стрелковую дивизию, продолжавшую наступать на запад. Гитлеровцы отрезали эту дивизию от главных сил корпуса, и мы четверо суток ничего не знали о ней.

Что ж, война есть война, на фронте возникают иногда совершенно непредвиденные ситуации. Наступать — это не значит спокойно идти вперед. Дорога у нас была трудной, противник имел еще достаточно сил, чтобы наносить удары по советским частям. Но и наши люди были обучены всему, в том числе и оборонительным действиям во вражеском кольце.

Командира дивизии полковника Я. С. Шашко назначили на эту должность перед самым началом нашего наступления. Раньше он был заместителем командира этой же дивизии и хорошо зарекомендовал себя. За годы войны бывший шахтер Шашко не раз попадал в трудные переделки и с честью выходил из них. Полковник отличался принципиальностью, энергией, смелостью. Он хорошо знал своих солдат и офицеров, а они его глубоко уважали за справедливость и отзывчивость.

Шашко не подвел и на этот раз. Через четверо суток 271-я стрелковая дивизия вышла к главным силам корпуса. Бойцы уложили немало фашистских вояк и уничтожили солидное количество вражеской техники.

Дивизия сумела сохранить при этом 90 процентов личного состава. Мало того, был выведен почти весь гужевой и автомобильный транспорт. Правда, фашистским танкам все же удалось подавить часть артиллерии и нанести урон тылам дивизии, но в общем-то потери были не очень велики.

И командир, и офицеры, и солдаты показали себя с самой лучшей стороны: несколько суток сражались почти без отдыха и без пиши. Я приказал немедленно выслать к Шашко походные кухни из других дивизий. Но его бойцы так устали, что им было не до еды.

Оставалось только поблагодарить командира дивизии и весь личный состав за умелые действия в сложных условиях. Но получилось так, что я не смог ни увидеть полковника, ни выслушать его доклад.

Шашко выходил из окружения с последними подразделениями. Как только он пробился к своим, его сразу посадили в машину и повезли к командующему фронтом. Комдиву не дали даже переодеться. Грязный, в порванном обмундировании, с воспаленными от бессонницы глазами, предстал он перед генерал-полковником И. Е. Петровым.

Впоследствии Шашко рассказывал мне, что командующий фронтом встретил его хорошо, подробно расспросил о ходе операции, о принимавшихся им решениях, о настроении солдат и офицеров. Шашко доложил, что его полки разгромили много подразделений противника, выдвинутых для прикрытия флангов и тыла гитлеровцев, что с начала наступления 271-я дивизия уничтожила десятки вражеских обозов, захватила около ста орудий и до пяти тысяч пленных.

— Вот-вот, — сказал командующий. — Воевали вы неплохо, а чуть проворонили противника — и получили сдачу. Дорогая это наука! В следующий раз умней будете!

Генерал Петров распорядился выделить для укрепления дивизии двадцать орудий, автомашины и дал трое суток на отдых. Попросив передать благодарность офицерам и солдатам, командующий посоветовал полковнику Шашко немедленно зайти к члену Военного совета Мехлису.

— Что за бандит явился ко мне? — такими словами встретил Мехлис комдива Шашко, не дав ему даже представиться и объяснить, почему он оказался в штабе фронта в столь необычном виде. Впрочем, член Военного совета хорошо знал причину: разведчики, «схватившие» Шашко на передовой, говорили потом, что получили на это личное указание Мехлиса.

Такая встреча возмутила Шашко: он был из тех людей, которые проявляют мужество не только в бою…

— Во-первых, я не бандит, а полковник Советской Армии и командир двести семьдесят первой стрелковой дивизии, — резко сказал Шашко. — А во-вторых, прошу на меня не кричать!

Мехлис вскочил, но тут же остановился. Видимо, выражение лица человека, спокойно стоявшего перед ним, заставило Мехлиса сдержаться.

— Вон отсюда! Судить будем!

Вернувшись в корпус, Шашко сразу же пришел ко мне. Я успокоил его, сказав, что член Военного совета просто погорячился и что судить комдива не за что. Однако за грубость со старшим по званию он заслуживает строгого взыскания.

— Промолчать бы мне надо, — с горечью произнес Шашко. — Но уж очень обидно стало, когда меня ни с того ни с сего бандитом назвали. И кто назвал? Человек, который поставлен следить за справедливостью…

Мне было ясно — Мехлис полностью виноват в случившемся. Я своевременно сообщал о критическом положении 271-й дивизии, но он не принял никаких мер. Вот и решил отыграться на Шашко. Сколько сил, сколько времени отнимали подобные «разносы»! А что, кроме вреда, приносили они?

Шашко уехал в свою дивизию. Ему тогда было не до отдыха! Да и мне тоже! Прокурор фронта потребовал материалы на полковника Шашко. Оказывается, Мехлис приказал судить его как изменника Родины. Никаких «материалов» у меня, разумеется, не было. Больше того, я был уверен, что Шашко воевал честно и мужественно, как подобает советскому офицеру.

Обвинение выглядело просто нелепым. Разве изменник вывел бы дивизию из окружения?

В общем, я заявил, что распоряжение считаю незаконным и выполнить его не могу. Прокурор уехал, даже не попрощавшись.

Настроение у меня было, мягко выражаясь, невеселое. Я прекрасно понимал, какие неприятности ждут впереди, и все равно не мог отдать «на съедение» ни в чем не повинного человека, хорошего командира. Не мог допустить, чтобы над ним совершили скорый и неправый суд!

«Мы наступаем, обстановка довольно спокойная, можно объективно разобраться во всем, — думал я. — В конце концов даже такой вспыльчивый человек, как Мехлис, обязан помнить об интересах дела. Да и не он здесь самый главный судья!»

Эти размышления прервал телефонный звонок: меня срочно вызывали в прокуратуру 4-го Украинского фронта.

Как только я появился, заместитель прокурора фронта заявил, что меня будут судить за злостное невыполнение приказа члена Военного совета. Спросил, признаю ли свою вину. Но я, разумеется, ответил отрицательно, мотивируя тем, что приказ о предании суду полковника Шашко противоречит духу и букве законов Советской власти.

Я был уверен, что прав, и твердо стоял на своем. Представители правосудия, помучившись минут двадцать, удалились. Вероятно, пошли за советом к Мехлису.

Мне приходилось много слышать о его произволе и диких выходках. Особенно плохо отзывались о Мехлисе те, кому довелось быть с ним во время неудачной операции в Крыму. А теперь и сам убедился, что имею дело с беспринципным человеком, у которого болезненное самолюбие заслоняет все остальное…

В комнате наконец снова появились «вершители» моей судьбы. Мне предложили возвратиться в корпус и ждать дальнейших указаний. Стало ясно: суда не будет. «Все-таки и Мехлис при всем своем высоком положении не может безнаказанно ломать советские законы!» — так думал я.

Да, суд не состоялся, но в штабе корпуса мне показали радиограмму, в которой говорилось: «За потерю управления 271-й стрелковой дивизией и отсутствие в течение трех суток связи с ней генерал-майора Замерцева И. Т. с командования корпусом снять и назначить заместителем командира 30-го стрелкового корпуса».

Не мытьем, так катаньем!

Офицер, принявший радиограмму, сказал, что уже дважды звонили от Мехлиса и требовали, чтобы я немедленно выехал к новому месту назначения. Эта поспешность еще раз убедила меня, что член Военного совета Мехлис не прав и теперь старается скорей замять это дело. Но страдать понапрасну не было желания. Я приказал снять схему боевой обстановки во время наступления корпуса и 271-й стрелковой дивизии, борьбы ее в тылу противника и выхода из окружения. Написал короткое объяснение и тут же отправил все это в Москву, Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову, с просьбой оградить от необоснованных нападок.

Вскоре меня вызвал командующий армией генерал-полковник А. А. Гречко. Он сказал, чтобы я никуда не жаловался, так как командующий фронтом все понимает и имеет свои планы: я вновь получу корпус. Однако было уже поздно. Да и не хотелось принимать такое предложение. Ведь в этом случае я, хоть и косвенно, но как бы признавал свою несуществующую вину.

В общем, недели через две я уже был в Москве. Расследование моего «проступка» продолжалось еще дней двадцать. Для этой цели по распоряжению главкома на фронт специально выезжал полковник Генерального штаба.

Через некоторое время меня направили в распоряжение командующего 2-м Украинским фронтом Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского. Этим назначением я был вполне доволен. Под командованием Малиновского мне приходилось служить и раньше.

Маршал Малиновский хорошо принял меня и на первых порах назначил заместителем командира 25-го гвардейского стрелкового корпуса, пообещав в скором времени возвратить на должность командира корпуса. Кроме того, я выполнял особые задания командующего 7-й гвардейской армией генерал-полковника М. С. Шумилова.

Легко и приятно было работать с этим располагающим к себе человеком, настоящим боевым генералом. Я знал, его 64-я армия была в числе войск, отстаивавших Сталинград и не пропустивших фашистов к Волге. Высокий рост скрадывал его, пожалуй, чрезмерную полноту, и выглядел генерал этаким русским богатырем. Лицо его всегда было чисто выбрито, виски — густо просолены сединой. Подкупали его честность и прямота. Шумилова очень любили и солдаты и офицеры. Он по-отечески заботился о людях и требовал того же от подчиненных ему командиров всех рангов.

По поручению Шумилова я выезжал в передовые части армии, уточнял обстановку, на месте принимал необходимые решения. И в общем-то был доволен, так как чувствовал в своих руках настоящее дело. К тому же знал, это работа временная.

Шел 1945 год. В Придунайской равнине, где действовала наша армия, весна началась непривычно рано. У нас в России в феврале еще бушуют метели, а тут уже пробуждалась природа. Ярко светило солнце. На лазурном небе — ни облачка. Пахло оттаивающей землей, на буграх пробивались светло-зеленые стебельки первых подснежников.

Весна принесла нам не только радость, но и много неприятностей. С Малых Татр потекли ручьи, которые за несколько суток превратились в бурлящие потоки. Неудержимо стремились они в левый приток Дуная — реку Грон. И вот река начала подниматься, выходить из берегов, ломая ровный ледяной покров. С шумом и треском громоздились льдины, создавая заторы и медленно передвигаясь вниз по течению.

В эти февральские дни обстановка на фронте 7-й гвардейской армии была довольно сложной. Противник крупными силами контратаковал наши части и вынудил их отойти на восточный берег Грона. Но переправиться успели не все подразделения. Внезапный ледоход заставил снять наспех наведенные понтонные мосты. Небольшие группы наших людей остались на западном берегу. А противник нажимал.

На западном берегу остался и я вместе с помощником начальника разведывательного отдела армии. Картина, прямо скажем, была неутешительная. По реке плыли ледяные глыбы. То там, то тут взметывались вверх фонтаны воды: это дальнобойная артиллерия немцев начала обстрел переправы.

Когда мы подъехали к берегу, то увидели, как наши солдаты и офицеры перебираются через реку, прыгая с льдины на льдину. Первыми двинулись наиболее смелые, за ними потянулись остальные. Большинство людей переправилось благополучно.

С того места, где мы стояли, хорошо был виден один из древнейших городов Венгрии — Эстергом, раскинувшийся на высоком правом берегу Дуная, чуть выше устья бурного Грона. Над городом высился огромный католический собор, построенный в строгом классическом стиле. Он господствовал над местностью, с него далеко просматривались окрестности. Косые лучи солнца золотили купол собора, заливали ярким светом улицы города. Война, казалось, не коснулась этого мирного уголка. А у нас, совсем рядом, рвутся снаряды, трещат и крошатся льдины, гибнут люди.

Противник мог выйти к реке с минуты на минуту. Многие бойцы и командиры уже достигли противоположного берега. Пора было двигаться и нам. Пустили лошадей вплавь, а сами прыгнули на льдины.

Снаряды падали вразброс то в одном, то в другом месте. Они почти не причиняли вреда, но действовали на нервы. Ледяные глыбы колебались под ногами, приходилось балансировать, чтобы не потерять равновесие. Мысли были сосредоточены на одном: как бы не промахнуться, не угодить в разводья, в мутный поток студеной воды, из которого не выберешься. И вот в эти напряженные минуты, когда многие бойцы, подобно нам, самоотверженно боролись со стихией, из Эстергома застрочил пулемет.

Один за другим падали солдаты и офицеры. Мертвые соскальзывали в реку, раненые цеплялись за льдины, обагренные кровью: течение проносило их мимо нашего берега, дальше в Дунай.

Прошло еще несколько минут, и к пулемету присоединились орудия мелких калибров, бьющие прямой наводкой. Быть бы беде, но к этому времени почти все солдаты и офицеры закончили переправу. Кто вплавь, кто вброд добрался до берега. Уставших до предела, обессилевших, закоченевших людей подхватывали под руки товарищи, давали глоток водки, чтобы согреться, и сразу отправляли обсушиться в ближайший тыл.

Разведчики выяснили, кто и откуда стрелял по переправе. Оказывается, подлый удар нанесли нам «святые отцы» эстергомского собора. Эти святоши в черных сутанах первыми заметили нашу переправу и поторопились сообщить о ней немцам. Те установили на колокольне пулемет, а лучшую позицию для обстрела реки трудно было найти. Тут же, возле паперти, поставили я орудия.

Сотни проклятий послали наши бойцы этим изуверам. На совесть церковников легла гибель многих советских людей. Вот она — истинная святость! Не кресты, а пистолеты носили под сутанами эти «смиренные» служители католической церкви.

На восточном берегу нас встретил командующий инженерными войсками 7-й гвардейской армии генерал-лейтенант В. Я. Пляскин. Высокий, статный, подтянутый, он спокойно ходил среди воронок и отдавал распоряжения своим саперам.

Автомобиль Пляскина доставил нас в ближайшее село, где мы обогрелись и обсушились в теплом помещении.

После вынужденного купания в Гроне прошло несколько напряженных дней. 7-я гвардейская армия спешно готовилась к новому броску на запад, в южные области Чехословакии, к наступлению на Братиславу и дальше — на Вену.

Меня вызвали к командующему армией. Я привел себя в порядок и отправился на передовой командный пункт, помещавшийся недалеко от Грона на опушке леса в имении какого-то графа, бежавшего с немцами.

— А, товарищ Замерцев! — встретил меня генерал-полковник Шумилов, протягивая могучую руку. — Ну, поздравляю с новым назначением!

— Спасибо, товарищ генерал. Разрешите узнать, с каким?

— Вы назначены на должность коменданта советского гарнизона в Будапеште. Выехать надо немедленно, чтобы к вечеру быть на месте. Конкретные указания получите от командующего фронтом маршала Малиновского. Мне поручено только сообщить вам этот приказ.

Гром среди ясного неба удивил бы меня меньше, чем такое распоряжение. Я в недоумении уставился на командарма, силясь понять, не шутит ли он. Ведь я солдат, генерал-фронтовик, проведший на передовой всю войну, никогда не сталкивавшийся ни с какой дипломатией или с чем-либо подобным. А теперь надо отправляться в город, который стал тыловым, в столицу чужого государства. Что я буду там делать?

И еще одна мысль не давала покоя: как расценивать это назначение? Как недоверие к моим способностям военачальника? Или, наоборот, как повышение в должности?

В комнату вошел член Военного совета армии генерал-лейтенант А. В. Мухин. Словно угадав мои мысли, он сказал с порога, даже не поздоровавшись:

— Поздравляю, генерал! Партия доверила вам очень большое и ответственное дело. Это поважней, чем командовать корпусом! Вы теперь будете ответственным и полномочным представителем советского народа в другой стране.

— Разве там еще нет коменданта?

— Есть, но временный. И, кажется, он не совсем хорошо справляется со своими обязанностями.

— А каковы эти обязанности?

— На месте выясните, — мягко улыбнувшись, развел руками Шумилов. — Ни я, ни член Военного совета не бывали комендантами зарубежных столиц.

На прощание командарм посоветовал мне взять с собой надежных людей: переводчика, автоматчиков, адъютанта. Напомнил, чтобы мне выделили автомобиль. Эта забота глубоко тронула и в какой-то мере даже успокоила меня.

И все-таки на душе было тяжело. Очень не хотелось покидать действующую армию, вырываться из привычной обстановки, уходить от боевых друзей, от знакомых дел. Да и обидно было, провоевав почти четыре года, теперь, в канун победы, очутиться в тылу, вдали от решающих битв. Но приказ есть приказ…

Захватив с собой автоматчиков, переводчика капитана Д. И. Мордкова и адъютанта старшего лейтенанта В. Н. Соболевского, я выехал в Будапешт.

Машина неслась по хорошей бетонированной дороге. Вот уже показался полноводный Дунай. Ни стрельбы, ни взрывов не слышно вокруг. Офицеры и бойцы возбужденно переговаривались, делясь впечатлениями. А я, прикрыв глаза, думал о своей новой должности, старался вспомнить все, что знал или слышал о венграх. Среди них мне предстояло теперь работать.

Давным-давно, году этак в 1914-м, будучи еще подростком, видел я две красочные картинки в приложении к газете «Копейка». И такими они были броскими, яркими, что запомнились на всю жизнь. На одной красовался бравый казак Кузьма Крючков с лихим чубом и лампасами на шароварах. В руках он держал длинную пику, на которую нанизал чуть ли не взвод австрийских кавалеристов. Внизу давалось описание подвига. На другой картинке тоже был изображен донской казак, схватившийся с венгерским гусаром. Под обоими прекрасные лошади, вставшие на дыбы. Гусар перерубил палашом пику, казак выдернул из ножен саблю, но венгерский гусар успел перехватить ее над самой головой.

Я долго гадал тогда, чем же кончился этот поединок, и у меня возникло невольное уважение к венгерскому кавалеристу, не поддавшемуся казаку. «Смелый, черт, и драться умеет!»

В годы гражданской войны на стороне Советской власти отважно сражались венгерские части, сформированные из бывших военнопленных. Об их стойкости и высоком воинском мастерстве шла добрая слава. Белогвардейцы боялись мадьяр. Крепко, значит, насолили белякам сыны Дуная.

Знал я и о том, что Венгрия — единственная страна, где вскоре после нашей революции, в 1919 году, тоже была установлена Советская власть. Империалисты задушили ее, потопили в крови. Долгие годы потом в стране хозяйничали немецкие и доморощенные фашисты. Но я верил, что никакой фашизм не способен искоренить пролетарское сознание и революционный дух народа. Я предполагал, что венгры без особой охоты воюют на стороне своих «союзников»-гитлеровцев. Мне довелось лично убедиться в этом.

Дело было в апреле 1944 года. 11-й стрелковый корпус совместно с частями 1-й танковой армии генерал-полковника М. Е. Катукова, опередив другие войска фронта, вышел на государственную границу Советского Союза с Чехословакией и Румынией. Наши дивизии и корпус отмечались в приказе Верховного Главнокомандующего, в нашу честь гремели в столице залпы салюта.

Вдохновленные успехами, воины 11-го стрелкового корпуса продолжали вести наступление. В сообщениях, поступивших из передовых отрядов, говорилось, что перед нами появились новые вражеские части: полки и батальоны хортистской Венгрии.

До сих пор мы не сталкивались с хортистами, не знали, каковы боеспособность и моральный дух этих подразделений. Первая моя встреча с венграми произошла через день после освобождения Коломыи. Я приехал в этот город и увидел такую картину. На улицах было много венгерских солдат. Возле штаба 271-й стрелковой дивизии стоял полковник В. М. Лемонтович с каким-то венгерским офицером. Офицер плакал, а Лемонтович сочувственно кивал головой и успокаивал его через девушку-переводчицу.

В штабе дивизии мне рассказали о случившемся. Оказывается, один из батальонов венгерской армии, находившийся где-то в Западной Украине, узнав о приближении советских войск, решил отступить подобру-поздорову в Карпаты, поближе к дому.

Взвод наших разведчиков (десять красноармейцев во главе с молоденьким пареньком младшим лейтенантом), посланный на машине к населенному пункту Надвурная, нагнал этот батальон на марше. Младший лейтенант, слышавший о том, что венгры не очень-то настроены умирать за гитлеровцев, принял дерзкое решение. Он обогнал вражескую колонну по параллельной дороге и устроил в лесу засаду, разместив своих солдат в 10–15 метрах друг от друга.

Из-за поворота показалась голова колонны. Впереди ехали в тарантасе командир батальона и переводчица. Когда батальон поравнялся с засадой, младший лейтенант и двое наших солдат выскочили на дорогу. Остальные бойцы по заданию командира взвода быстро перебегали от куста к кусту. Создавалось впечатление, что опушка кишит советскими солдатами.

— Я командир дивизии, — сказал венгру младший лейтенант. — Один мой полк слева, другой справа, артиллерия стоит впереди. Сдадитесь — всем гарантируем жизнь. Будете сопротивляться — смерть!

Внезапность ошеломила венгерского офицера. Комбат приказал складывать оружие. Его посадили в машину и отправили обратно в Коломыю. Разоруженный батальон двинулся в том же направлении.

В Коломые комбат доложил командиру 271-й стрелковой дивизий, что без боя сдался русскому генералу. В штабе дивизии удивились — никакого генерала впереди не было. А когда все выяснилось, командир батальона заплакал от обиды.

— Мне не стыдно сдаться Советской Армии, — говорил он. — Я сам искал подходящего случая. Но как мог я, майор, кадровый офицер, сдаться младшему лейтенанту?

Мы постарались успокоить его. А вскоре этот майор и двое солдат — членов Венгерской коммунистической партии — обратились к нам с просьбой разрешить батальону сражаться против фашистов. Я верил, что венгры хорошо покажут себя в бою, но не имел полномочий удовлетворить их просьбу. Батальон был отправлен в тыл.

Пять лет спустя мне пришлось работать в Военной академии имени Фрунзе. К нам прибыли тогда первые слушатели из Венгрии. Среди них оказался и мой знакомый комбат подполковник Дьюлаи. Он был назначен старшим группы. Как-то во время частной беседы я напомнил о первой встрече. Дьюлаи смутился и попросил никому не рассказывать тот случай.

— Пусть будет так, — согласился я.

Больше мы не вспоминали о прошлом. Дьюлаи успешно закончил академию. Сейчас он полковник запаса, живет в Будапеште.

Но вернемся к событиям весны 1944 года. Наш 11-й стрелковый корпус был переподчинен 38-й армии генерал-лейтенанта К. С. Москаленко. Если и до этого мы ощущали перебои в снабжении (боеприпасы доставлялись самолетами), то теперь дело стало совсем плохо. В тылу продолжались бои с окруженной группировкой противника. А мы, вырвавшись вперед, перестали получать боеприпасы. Не было даже патронов для автоматов.

Между тем навстречу нам выдвинулись крупные силы 1-й венгерской армии. Особенно упорно давили они на 271-ю стрелковую дивизию, действовавшую в районе Надвурной. Имея боеприпасы, мы остановили бы противника. Но нам нечем было стрелять. И венгры, подталкиваемые немцами, начали нас теснить. К счастью, действовали они очень осторожно. Продвигались за сутки на 2–3 километра и останавливались.

Я приказал 271-й дивизии постепенно отходить. Вероятно, венгры удивлялись, почему советские войска отступают без сопротивления, и опасались подвоха с нашей стороны.

Так продолжалось дней десять. Мы попятились на 30 километров и почти вплотную подошли к Коломые. Тут на наблюдательный пункт корпуса приехал командующий 38-й армией генерал-лейтенант Москаленко. Потребовав, чтобы его соединили по телефону с маршалом Жуковым, который командовал тогда 1-м Украинским фронтом, Москаленко доложил обстановку и громко сказал в трубку:

— Да, сейчас сам нахожусь на наблюдательном пункте командира одиннадцатого корпуса, буду вправлять мозги Замерцеву.

— Если армия будет снабжать нас боеприпасами так, как до сегодняшнего дня, то через двое суток противник войдет в Коломыю, — сказал я Москаленко. — Мы не удержим город. У нас нет патронов. Начальник снабжения вот уже неделю сидит в штабе армии. Боеприпасов ему не дают, а к вам не допускают.

— Приезжайте за боеприпасами сами, — сердито произнес Москаленко.

— Не могу. Противник рядом.

— Довольно, — прервал командарм. — Ведите меня на передний край.

Я показал генералу на вражеский танк, преспокойно стоявший в трехстах метрах от наблюдательного пункта.

— Неужели так близко? — удивился Москаленко…

Командарм уехал, так и не «вправив мозги». В тот же день корпус был подчинен новой, 46-й армии. Ночью мы получили от нее достаточное количество боеприпасов, а утром без особого труда отбросили противника на его исходные позиции. Фронт стабилизировался.

После этого к нам группами и в одиночку стали переходить венгерские солдаты и сержанты. От них мы узнали, что в тылу венгров стоят немецкие танки, на перекрестках дорог дежурят немецкие пулеметчики, а в населенных пунктах расположились заставы полевой жандармерии.

Гитлеровцы не очень верили своим союзникам!

На участке 271-й стрелковой дивизии линию фронта перешел венгерский капитан. Сделал он это по поручению командира 2-й венгерской бригады, чтобы договориться с нашим командованием о сдаче в плен. Условились о месте и времени. Капитан вернулся к своим.

Мы надеялись, что будет дождь или по крайней мере туман. Плохая погода помогла бы венграм укрыться от глаз немецких наблюдателей. Но погода, как назло, стояла сухая и ясная. Незадолго до назначенного срока, под вечер, на фронте противника началось непонятное. Налетела гитлеровская авиация и принялась бомбить своих союзников. На позициях венгров появились немецкие танки, и наша артиллерия с трудом отогнала их.

Ночью к нам перебежали десятки венгерских солдат и один офицер, многие из них были легко ранены. В бригаде, оказывается, нашлись предатели, которые выдали фашистам план перехода через фронт. Когда подразделения начали скапливаться в лощине, появилась немецкая авиация. Она зверски бомбила своих союзников. Сотни венгров погибли, а остатки бригады были отведены в тыл.

Так расправились гитлеровцы с непокорными. Многие венгерские матери и жены, вероятно, и не подозревают, что их близких убили гитлеровские вояки, считавшиеся в ту пору «друзьями»…

Наша машина миновала Маринаностра, Вац и еще несколько чистеньких, аккуратных населенных пунктов, почти не пострадавших от войны. Перебирая в памяти события минувших дней, я мысленно готовился к новым встречам.

Первые шаги

Мы въехали в Будапешт перед вечером. Петляя по разрушенным улицам, добрались до комендатуры. Я отпустил свою команду знакомиться с людьми и устраиваться на ночлег.

Встретил меня высокий подтянутый офицер.

— Дежурный по комендатуре второй помощник начальника штаба старший лейтенант Васильев! — представился он.

Я назвал себя и попросил показать помещение.

К. А. Васильев повел меня в приемную, или «зал ожидания». Это была не очень большая и довольно запущенная комната с двумя окнами, овальным столом, покрытым куском кумача, с дюжиной разномастных стульев.

Не лучше выглядел и кабинет коменданта.

Осматривая свое будущее «хозяйство», я никак не мог взять в толк: почему советская комендатура ютится в таком помещении?

— Что за бедность! — сказал я Васильеву. — Просто глаза не глядят. Разве это подходящее место для работы?

Он удивился, внимательно, будто впервые, обвел взглядом комнату. Ответил неуверенно:

— Мы как-то привыкли. Заняли этот дом во время боев, когда немцы находились еще на соседних улицах… Да лучшего, пожалуй, и не найдешь. Все хорошие здания разрушены или повреждены.

— А искали?

— Нет, — честно ответил Васильев.

Этот офицер с открытым, чуть скуластым лицом сразу понравился мне. Держался он спокойно, с достоинством, на вопросы отвечал подробно и толково. По особенностям речи я решил, что передо мной не кадровый военный. Оказалось, до войны Васильев был учителем. Узнал я еще, что служба в комендатуре его тяготит, так как начальник штаба относится к нему с пристрастием.

Отпустив старшего лейтенанта, я прошел в комнату дежурного. Приема у коменданта ожидали человек сорок посетителей, но генерал-майора Ф. В. Чернышова на месте не оказалось. Он отдыхал на квартире. Помнится, само слово «квартира» резануло тогда слух. Слишком спокойно, «по-граждански» звучало оно. За четыре года войны вошли в обиход другие понятия: окоп, блиндаж, наблюдательный пункт…

Не успел я осмотреться и обдумать, что к чему, как в кабинете появился хмурый, насупившийся, небрежно одетый Чернышов. Мой приезд был для коменданта полной неожиданностью. Он не получал никаких указаний о снятии с должности.

— Это недоразумение, — уверенно заявил генерал. — Скоро все выяснится, и вам придется ехать обратно.

— Познакомьте меня с обстановкой, с делами. Чем и как нужно заниматься в первую очередь?

— Повторяю, это недоразумение. Ну а если будет нужно, научитесь всему сами. Меня никто не учил.

— Вот и поделитесь опытом, чтобы я не повторил прежних ошибок. Для меня это дело новое, и браться за него нужно разумно, без издержек за счет Советской власти.

— Жизнь научит, — твердил Чернышов, уклоняясь от прямых ответов. — Торопиться нам некуда…

— Разве война уже закончилась?

— Война на фронте, — махнул рукой комендант. — А здесь хоть и тяжелая, но мирная жизнь, и мы можем себе позволить отдыхать…

Постепенно мы разговорились. Чернышов сообщил интересные факты. Но у нас были разные точки зрения. Я не мог относиться к обязанностям коменданта, как к своего рода отдыху. Кто же будет устанавливать порядок, кто поможет местному населению выбраться из подвалов и бункеров к весеннему солнцу, скорее залечить раны войны, наладить нормальную жизнь? Разве не прямая обязанность работников советской комендатуры заниматься всем этим? Разве к лицу им роль неких сторонних наблюдателей? И особенно здесь, в Венгрии, где долго господствовали фашисты и значительная часть населения, обманутая вражеской пропагандой, была настроена против нас. Какой уж тут отдых! Надо безотлагательно браться за дело, спасать жителей от голодной смерти. Фашисты не оставили в городе никаких запасов продовольствия. А убегая, гитлеровцы и их венгерские приспешники захватили с собой все ценности и государственные активы.

«Какой сложный неудивительный путь проделали советские люди в этой войне! — думал я. — От обороны собственной столицы до освобождения зарубежных столиц. Еще вчера мы ползали под огнем противника, штурмом брали укрепленные рубежи, падали, умирали… А сегодня нужно наводить порядок в отвоеванных у врага городах, помогать освобожденному населению…»

В кабинет, постучав, вошел полный мужчина лет пятидесяти, в сером помятом костюме, с заискивающим выражением лица. Обратившись к генералу, он попросил принять кого-то из посетителей.

— Завтра, — ответил Чернышов.

— Кто это? — поинтересовался я.

— Габор. Переводчик Габор, — поспешил представиться мужчина, не дав открыть рта генералу.

Вспомнив недавний рассказ Чернышова, я спросил переводчика, почему жители столицы неохотно занимаются расчисткой улиц.

— Население привыкло к немецкой палке и без нее обойтись не может, — как из пулемета зачастил Габор. — Я вот, к примеру, старый член социал-демократической партии, а меня затирают. Дайте мне и моим товарищам хорошую работу в государственном аппарате, и мы наведем порядок!

— А кем вы были до освобождения?

— Разнорабочим.

— Но ведь теперь вы переводчик. Разве так затирают!

— Однако мы знаем, что в Советском Союзе государством управляют рабочие. И мы хотим так.

— Эти вопросы решит сам венгерский народ. Какой пост доверят вам соотечественники, это их дело.

— А ты добивайся, Габор, — насмешливо произнес Чернышов. — Может, с завтрашнего дня новый генерал будет должности раздавать. Влезай в доверие к нему!

Растерявшийся переводчик вышел.

Я сказал генералу Чернышову, что такие шутки не очень уместны.

— С ним можно, — отмахнулся тот. — Вот поживете, узнаете, что это за народ.

— Ну, Габор еще не народ! Судить по нему обо всех нельзя. Кстати, почему вы держите у себя этого карьериста?

— А почему бы и нет? Он неплохой переводчик. — Чернышов поднялся из-за стола и бросил на ходу: — Утром разберемся. А сейчас пора спать.

Я остался один, и мне, разумеется, было не до сна. Завтра нужно вплотную браться за работу. Хотелось скорее вникнуть в новое дело, получить хотя бы первое, общее представление о людях, о городе, о своих задачах.

Из окна приемной я увидел, как уходит за невысокую гору красный диск солнца. Отчетливо обрисовывались темные стены старинной крепости. Это была та самая гора Геллерт, которая часто упоминалась во время боев за город. На склонах ее пролилось много крови…

Хорошо бы воздвигнуть на этой вершине памятник советским воинам-освободителям…

В приемную вошел адъютант, старший лейтенант Соболевский. Этот бывалый воин отличался спокойным характером, рассудительностью и осторожностью. Он доложил, что побеседовал с офицерами комендатуры. Живут они плохо, без всяких удобств, работают в тесной комнатушке, которую шутя называют «канцелярией». Очень хорошо отозвался Соболевский о помощниках начальника штаба старшем лейтенанте К. А. Васильеве и капитане А. А. Тимченко. Оказывается, работники комендатуры, узнав о моем приезде, хотели представиться, но начальник штаба запретил им.

Я приказал адъютанту вместе с шофером П. И. Зеркаловым проверить транспорт: определить количество машин и их марки, проверить подготовку водителей. Но прежде попросил пригласить ко мне начальника штаба.

Не прошло и пяти минут, как дверь распахнулась.

— Разрешите? — услышал я твердый, громкий голос.

На пороге стоял высокий офицер с уверенными манерами кадрового командира. — Начальник штаба Центральной военной комендатуры подполковник Рогозин! — доложил он. — Какие ко мне вопросы?

— Во-первых, здравствуйте.

— Здравия желаю, товарищ генерал!

— Во-вторых: ваше имя и отчество?

— Василий Тимофеевич.

Подполковник был несколько смущен таким началом разговора. Да и вообще положение у него было не из легких. Он, конечно, понимал, зачем я приехал. Но приказ о снятии Чернышова еще не пришел, и никто не позаботился сообщить в комендатуру о перемещениях. Рогозин, естественно, подчинялся указаниям Чернышова, но и со своим будущим начальником не хотел, вероятно, портить отношения.

Подполковник Рогозин сказал, что без разрешения коменданта не может дать мне никаких сведений. К тому же рабочий день закончился, и у него нет под рукой нужных материалов.

Формально он был прав, но меня занимала не форма, а существо дела. Будапешт прифронтовой город. Я назначен его комендантом. За все происшествия, за все недостатки, за бездеятельность спросят с меня. Неужели же мне сидеть у моря и ждать погоды?

— С какой должности вы пришли в комендатуру? — спросил я.

— С должности командира полка.

— Ну вот, вы строевой офицер и порядки знаете. Приказываю вам подготовить данные о каждом работнике комендатуры и о комендантах районов, доложить, какие задачи поставлены перед комендатурой и как они выполняются, по какому плану вы действуете. Сообщите также, какие распоряжения были отданы местным властям…

— Я вынужден позвонить генералу Чернышову.

— Это дело ваше. Но через два часа доложите мне о выполнении приказания.

Подполковник энергично взялся за работу, вызвал с квартир нужных ему офицеров. Через сорок минут передо мной лежали папки с документами. Я взял два верхних листка и углубился в чтение. Это были два приказа комендантов Будапешта — нашего и венгерского. За скупыми строчками явственно вырисовывались два мира, два подхода к людям и, если хотите, две разные философии.

Приказ командира 1-го венгерского королевского корпуса был подписан в те дни, когда город не попал еще в полосу военных действий. Приведу несколько небольших отрывков:

«5. Гражданские лица, у которых будет найдено оружие, боеприпасы, взрывчатые вещества, — будут расстреляны[1] на месте моими соответствующими органами, патрулями и т. п. Национальная гвардия, несущая вооруженную службу в гражданской одежде, а также другие представители партии нилашистов должны носить нарукавные повязки…

6. Лица, распространяющие ложные слухи и деморализующие заявления, если они будут пойманы с поличным, будут расстреляны на месте, а если поступают на них заявления и они подтверждаются, то такие лица будут казнены по приговору полевых судов…»

В этом сравнительно небольшом приказе венгерский комендант шесть раз грозил людям смертью. Он не верил своему народу, боялся своего народа и хотел запугать его.

Совсем иначе подошли к делу советские люди. Военный совет 2-го Украинского фронта издал специальное «Положение о военных комендантах на территории Венгрии», подписанное Маршалом Советского Союза Р. Я. Малиновским и генерал-лейтенантом М. М. Стахурским. «Положение» подробно освещало цели, задачи, методы работы комендатур. Оно, в частности, содержало требование уважать права венгерских граждан и местных властей, не допускать, чтобы жителям наносились обиды, призывало наших людей соблюдать порядок и организованность в освобожденных районах[2].

Той же высокой гуманностью был проникнут и первый приказ советского коменданта Будапешта, выпушенный в те дни, когда часть города находилась еще в руках гитлеровцев, когда в Буде гремели бои и от вражеских выстрелов гибли советские солдаты. Этот документ, продиктованный заботой о людях и о быстрейшем восстановлении мирной жизни в освобожденной Венгрии, заслуживает того, чтобы полностью привести его:

ПРИКАЗ № 1 ВОЕННОГО КОМЕНДАНТА

г. Будапешт

В целях поддержания нормальной жизни и порядка на территории г. Будапешт ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Всем гражданским властям продолжать исполнение своих обязанностей.

2. Всем владельцам торговых, и промышленных предприятий продолжать свою деятельность. Цены на товары, продукты питания и т. д. остаются такими, какими они были до прихода советских войск. Продажа спиртных напитков воспрещается впредь до особого распоряжения.

3. Местным властям и гражданскому населению оказывать всемерную помощь в обеспечении нормальной работы школ, больниц, амбулаторий и других культурных и коммунальных учреждений и предприятий.

4. Богослужения в церквах и молитвенных домах отправляются беспрепятственно.

5. Местному населению сдать военному коменданту все имеющееся оружие, боеприпасы, военные материалы, военное имущество и радиоаппаратуру.

6. Все склады и складские помещения со всем наличным в них имуществом, принадлежавшие немецким и венгерским военным властям, переходят в распоряжение Советского командования.

7. Хождение по улицам разрешается с 5.00 до 21.00 по местному времени.

8. В ночное время устанавливается обязательная светомаскировка.

Да, этот приказ ярко показывал, что советские воины-освободители пришли в Венгрию с добрыми намерениями и чистой душой…

Время уже перевалило далеко за полночь, когда в. кабинет вошел мой ординарец — рядовой Михаил Степанович Мельник. На войне многие командиры имели этаких «чапаевских Петек» разных возрастов и разных характеров, преданно заботившихся о своих начальниках, которым за делами порой некогда было даже поесть. Вот таким «Петькой», в лучшем смысле этого слова, и являлся Михаил Степанович, бок о бок с которым два года делил я тяготы войны.

Этот крепкий, выносливый колхозник из-под Пензы отличался широкой натурой, был от природы добрым, сообразительным и не лишенным хитрости человеком. Он прекрасно знал мой характер, привычки, слабости и умел пользоваться ими.

Мельник зашел справиться, не нужно ли мне что-нибудь, а заодно поделиться своими впечатлениями о солдатах и шоферах комендатуры. Люди, по его мнению, в общем подобрались хорошие, но ему рассказали и о некоторых злоупотреблениях. Это меня насторожило.

К концу нашей беседы подошел еще и приехавший со мной переводчик. Волнуясь, он рассказал, что Габор не гнушался брать «подарки», чтобы пропустить посетителей вне очереди на прием. Пользуясь тем, что работники комендатуры не знают венгерского языка, Габор грубо вел себя с посетителями. А те называли его между собой жуликом и проходимцем…

Да, от такого сотрудника нужно как можно скорее освободиться. Это я и посоветовал начальнику штаба, который точно в указанный срок явился с докладом о положении дел.

По словам подполковника Рогозина получалось, что в комендатуре все благополучно, люди на своих местах. Хорошо работают и районные коменданты, за исключением коменданта 10-го района майора Б. А. Новикова, который якобы критически относится к распоряжениям Центральной комендатуры.

— В чем же это проявляется?

— Новиков на правах старожила часто звонит или приезжает прямо к генералу Чернышову. Добился даже, что он отменил несколько наших распоряжений.

— А ведь этого можно было избежать. Надо было все указания согласовывать с самим комендантом. И только. Кстати, это одна из ваших обязанностей.

Рогозин чуть заметно пожал плечами, но возражать не стал. Свои обязанности он знал хорошо. Но вот начальство не всегда находило время, чтобы обсудить с ним назревшие вопросы.

Я попросил Рогозина, чтобы он пригласил на семь утра замполита комендатуры, отпустил подполковника, а сам снова занялся бумагами. Особый интерес вызвало у меня первое указание советской комендатуры бургомистру города, первый официальный документ, с которого началось сотрудничество с местными властями. Он тоже был продиктован заботой о жителях Будапешта и предусматривал конкретные меры, обеспечивающие безопасность людей и поддержание порядка в домах и на улицах. Здесь же фиксировалось, что районные отделы полиции впредь до особого распоряжения подчиняются военным комендантам районов. Бургомистр должен был заботиться о сохранении имущества венгерской столицы и отдельных граждан; категорически запрещалось вырубать городские сады и парки.

В этом первом документе советской комендатуры содержалось и много других пунктов, вызванных стремлением скорее наладить мирную жизнь в Будапеште. На бумаге все было учтено и выглядело благополучно. Теперь оставалось убедиться, как в действительности обстоят дела.

Несмотря на позднюю ночь, в кабинете снова собрались приехавшие со мной сослуживцы. Мельник принес хлеб, сало и котелок горячего чая. Теперь только я вспомнил, что с середины дня ничего не брал в рот. Принявшись за еду, поинтересовался, где Мельник вскипятил чай и что представляет собой кухня.

— Кухня давно закрыта. Тут ничего не сообразишь, товарищ генерал. Все спят как убитые. Здесь не стреляют, им и море по колено, а Дунай по щиколотку. Пришлось по-фронтовому, на костре.

— Возле бочек с бензином, — уточнил старший лейтенант Соболевский.

— Какой там бензин, едва нацедил, чтобы распалить дровишки.

— Ну да, — засмеялся адъютант. — Чуть было сам не сгорел и комендатуру не поджег. Плеснул ведро бензина, стал на колени, и — спичкой. Как вспыхнуло, Мельник аж через голову перевернулся. Только это его и спасло! Вот теперь и будет ходить без бровей… А с огнем еле наши хлопцы справились.

— Дровишки сырые, — оправдывался Мельник.

— Ты что же, хочешь первым проведать гарнизонную гауптвахту? — спросил я.

— Просчитался малость, товарищ генерал. Больше не повторится! — потупился Мельник.

Как бы там ни было, но я с удовольствием выпил стакан чаю и поел хорошо просоленного сала. Подкрепившись, решил идти в город, хотя было еще очень рано. К нашей группе присоединился переводчик, предусмотрительно вызванный адъютантом, — нам требовался проводник по незнакомому городу.

Мы прошли по проспекту Андраши, по улице Ваци и другим центральным магистралям. Особенно часто встречались на пути патрули 6-й комендатуры. Солдаты были подтянуты, аккуратны. Их внешний вид, четкие ответы произвели самое благоприятное впечатление. На набережной возле парламента я остановил патруль Центральной комендатуры. Поинтересовался:

— Как к вам относятся местные жители? Как разговариваете с ними, не зная языка?

— За исключением буржуев, люди относятся хорошо, — ответил старший патруля. — Даже помогают нам.

— Каким образом?

— Да вот, например, дежурили мы тут несколько суток назад. Вдруг рано утром бегут двое рабочих и женщина. Кричат: «Товарищ! Давай! Давай! Фашист!» Мы за ними. Показывают какую-то яму. Спускаемся вниз, к сточным трубам. Венгры начали что-то кричать по-своему. Вроде бы звали и грозили. Из темноты вылезли трое. Черные, грязные, на людей не похожи. Венгры тычут пальцами: «Фашист! Генерал!» Мы сперва не поверили: какой генерал может быть в вонючей яме? Падалью от них несло так, что противно было стоять рядом. А в комендатуре разобрались и выяснили: действительно немецкий офицер в большом чине. Венгров поблагодарили за помощь и распрощались.

— Такие проявления дружеских чувств надо ценить, — сказал я.

— Здесь вообще народ хороший, товарищ генерал. Есть, конечно, и среди них такие, что враждебно настроены. Слушали своих буржуев, те им и напели.

— Ничего, разберутся скоро и эти люди во всем. Сами увидят, где правда…

Патруль отправился дальше. Перебирая в памяти разговор с солдатами, я вспомнил с улыбкой два слова, которые прочно вошли в обиход местных жителей: «Товарищ, давай!» Сколько значения вкладывалось в эту короткую фразу. Не завоевателями, не «господами», а именно товарищами были для венгров советские солдаты!

Наша группа остановилась на набережной, над волнами полноводного Дуная. Легко и приятно было дышать чистым прохладным воздухом. Весеннее солнце медленно-медленно поднималось из-за горизонта, и воды реки золотились в его лучах.

Мы любовались Дунаем. Но едва отведешь взгляд, едва посмотришь на город, радостное настроение, вызванное чистым мартовским утром, сразу омрачалось. Вокруг лежали руины. От шести мостов, которые соединяли раньше Пешт с Будой, уцелели только «быки», а арматура взорванных гитлеровцами сооружений лишь кое-где торчала из воды.

Сообщение между двумя частями города было полностью прервано, а это все равно что разрубить пополам живой организм.

Чуя свою гибель, озверевшие фашисты без предупреждения уничтожили все мосты, в том числе самый большой и самый красивый дунайский мост Маргит. Мощный взрыв прозвучал в тот момент, когда по мосту двигались переполненные трамваи и множество пешеходов. Обломки моста рухнули в реку. Люди полетели в ледяную воду… Хотя наши войска были еще далеко от этого района, гитлеровское командование предпочло оставить без связи с тылом 20000 своих солдат и офицеров, лишь бы мост не достался Советской Армии.

Многие здания в городе были разрушены до основания, все улицы завалены битым кирпичом, кусками бетона и целыми глыбами рухнувших стен. В сохранившихся коробках домов зияли бреши, пробитые снарядами. От руин тянуло запахом гари. Земля изрыта воронками, окопами и траншеями.

Одна из красивейших европейских столиц напоминала не город, а кладбище. Все казалось здесь мертвым: транспорт не работал, людей почти не видно. Часть жителей не успела вернуться из эвакуации, кто погиб, кто продолжал сидеть в укрытиях, боясь выйти на свет. Фашистская пропаганда основательно поработала над тем, чтобы запугать людей. И если до войны в Будапеште и его пригородах насчитывалось около 20 % населения страны, то теперь эта цифра резко сократилась.

Над развалинами и пепелищами с хриплым карканьем кружились стаи разжиревших ворон.

В Буде на высоком здании возле реки повис самолет. Падая, он врезался в стену, да так и остался там, похожий издали на хищную птицу.

Чтобы читатель лучше представил размеры этих разрушений, позволю себе привести несколько цифр, которые стали известны позже. Только в самом Будапеште из 40000 зданий уцелело около 10000. Было уничтожено 4,5 миллиона квадратных метров крыш.

Можно ли было избежать таких чудовищных разрушений? Да, можно.

Советские войска окружили в Будапеште соединения 6-й немецкой и 3-й венгерской армий, различные резервные и тыловые части, жандармские и полицейские полки, а в общей сложности до 180000 солдат и офицеров. Положение врага было безвыходным. Стремясь прекратить дальнейшее кровопролитие, советское командование 29 декабря 1944 года предложило окруженным армиям сдаться.

В обращении к старшему начальнику вражеской группировки говорилось:

«Вы, как командующий, и все офицеры окруженных войск отлично понимаете, что дальнейшее сопротивление не имеет никакого смысла и поведет только к истреблению ваших войск, к многочисленным жертвам среди мирного населения и к разрушению столицы Венгрии — Будапешта. Во избежание ненужного кровопролития, а также в целях сохранения Будапешта, его исторических ценностей, памятников культуры и искусства, в целях спасения населения от гибели мы предлагаем вам сложить оружие…»

Условия капитуляции гарантировали венграм немедленное возвращение домой. Каждый немецкий солдат, офицер и генерал, прекративший сопротивление, мог сразу после войны возвратиться в Германию или в другую страну по его желанию. Всем раненым и больным была обещана медицинская помощь.

На этот гуманный акт гитлеровское командование ответило гнусным преступлением. Фашисты не только отказались сложить оружие, но и убили двух советских парламентеров — капитана Миклоша Штейнмеца, венгра по происхождению, и капитана И. А. Остапенко.

Отступая под натиском наших войск, гитлеровцы безжалостно разрушали дом за домом, улицу за улицей. В этом им активно помогали венгерские фашисты, сражавшиеся против нас бок о бок с немцами и предавшие интересы своей родины.

Красавец город был превращен в руины. Трудящимся Венгрии предстояло теперь поднять его из развалин и пепла…

Продолжая свой путь по разбитым улицам, наша группа случайно оказалась возле комендатуры 6-го района, и я решил заглянуть в нее. Час еще был очень ранний, но, к моему удивлению, возле комендатуры толпились посетители. На месте оказался и сам комендант района подполковник А. И. Куба. Он уже начал утренний прием.

В Центральную комендатуру мы возвратились, когда уже высоко сияло солнце. Я был так переполнен впечатлениями, что совершенно не хотел спать. Чувствовал себя увереннее и спокойнее вчерашнего. Теперь, хотя и в общих чертах, я представлял обстановку и мог приступать к делу.

Оставалось только познакомиться с заместителем по политической части. Он вошел в кабинет стремительно. Не считаясь с субординацией, остановился возле стола, протянул руку:

— Подполковник Зусманович Александр Захарович.

Замполиту было на вид лет сорок — сорок пять. Военная форма сидела на нем мешковато. Быстрые глаза и немного неясное произношение подполковника сразу запомнились мне. Наша первая беседа продолжалась часа полтора, и я понял: замполит хорошо подготовлен, знает свое дело, знаком с историей Венгрии, разбирается в литературе и искусстве.

Зусманович был представителем политуправления фронта в наступающих частях. Он вошел в Будапешт с первыми подразделениями наших войск и являлся своего рода живой историей комендатуры. Рассказав о проделанной работе, о положительных сторонах и о недостатках коллектива, Александр Захарович подтвердил мое мнение о том, что отдельные товарищи из комендатуры утратили чувство ответственности.

Не откладывая, мы обсудили вопрос о некоторых перестановках.

— А завтра, товарищ генерал, вам нужно принять иностранцев, — сказал под конец Зусманович.

— Это еще зачем? — удивился я.

— Главы иностранных миссий наносят визит, когда меняется представитель власти. Таков международный обычай.

— Но ведь я не глава правительства, не министр…

— Верно. Однако вы олицетворяете в Будапеште советскую гражданскую и военную власть. Не примете их — у нашего министра иностранных дел возникнут нежелательные осложнения. А вам снимут голову за то, что в военное время по вашей вине возникнут недоразумения… Поверьте, я знаю эти порядки.

Зусманович говорил убедительно.

«Ну попал как кур во щи, — невольно подумал я. — Тут посложнее, чем на фронте, — потеряешь голову и даже не узнаешь из-за чего». А вслух произнес:

— Хорошо, товарищ подполковник. Дайте списки, кого надо принять. Да подскажите, каких представителей в первую, а каких во вторую очередь.

— Можете не беспокоиться, все будет в порядке, — успокоил замполит.

До сих пор я не имел никакого касательства к дипломатии, не знал, как держаться с иностранцами, о чем говорить с ними. А поразмыслив, решил: «Чего тревожиться? Я советский генерал, представитель страны социализма, которая освобождает от фашистов народы Европы. Пусть сами дипломаты соображают, с кем имеют дело, и подбирают нужные слова. А я посмотрю, какой дать ответ».

Хоть и старался я быть совершенно спокойным, но на первом приеме чувствовал себя неважно. Как-никак пришлось иметь дело с опытными дипломатами, за спинами которых стояли крупные государства.

Я твердо решил не встречаться один на один с иностранными представителями и до конца пребывания в Венгрии всегда придерживался этого правила. Кстати сказать, иностранцы тоже являлись только вдвоем или втроем, а служители католической церкви даже вчетвером: двое от старшего и двое от младшего поколения.

Перед началом приема я пригласил в кабинет Зусмановича, адъютанта Соболевского и переводчика.

Первым появился представитель США. Я шагнул навстречу, поздоровался и предложил сесть. Но он почему-то упорно продолжал стоять. Что делать? Может, дипломатический разговор надо вести стоя? Но я, в конце концов, не Председатель ВЦИК и американец не собирается вручать мне верительных грамот. А с другой стороны, нельзя допустить, чтобы за границей кричали, будто советские генералы не знают элементарных правил дипломатической вежливости.

Все мои дипломатические «переживания» могут показаться сейчас смешными, но тогда мне, право, было не до шуток. Раз американец приехал к нам, думал я, он должен придерживаться нашего этикета. И нечего тут мудрить. В общем, я спокойно сел на стул. Представитель США последовал моему примеру.

Он произнес несколько лестных слов в адрес советского народа и Советской Армии. Я ответил в том же духе. Разговор был явно исчерпан, но американец вроде и не собирался уходить. Мне показалось, что он прямо-таки прирос к своему стулу. Ну что же, значит, таков порядок. В этом деле надо поступать осмотрительно, без спешки.

Выдержав солидную паузу, я поднялся. Американец только и ждал этого. Ни секунды не задерживаясь, он попрощался и вышел.

Такую же процедуру я проделал во время приема следующего дипломата, и не ошибся. Так на опыте были освоены дипломатические тонкости, оказавшиеся, на мой взгляд, не очень сложными.

Впоследствии советский посланник в Венгрии Георгий Максимович Пушкин, замечательной души человек, сказал мне как-то в дружеской беседе, что все иностранцы, побывавшие в комендатуре, остались очень довольны приемом…

Вызвав к себе начальника штаба подполковника Рогозина, я прежде всего предложил перестроить структуру районных комендатур так, чтобы она соответствовала районному делению города. Кроме того, я попросил Рогозина подыскать для нашей комендатуры новое хорошее помещение в центре, а поблизости оборудовать особняк для офицеров. Нам предстояло много работать, и людям необходим был полноценный отдых.

Не успел еще уйти подполковник Рогозин, как прибыл наконец генерал Чернышов. Но и на этот раз делового разговора не получилось. Чернышов был угрюм и не скрывал своей обиды. Ну, а мне тогда было не до личных обид и уязвленного самолюбия. Имелись дела поважнее.

Путь к сердцу

В то время когда я приехал в Будапешт, обстановка в Венгрии была очень сложной. Страна четверть века находилась под фашистским сапогом. Хортисты, являвшиеся как бы предшественниками итальянских фашистов и германских нацистов, первыми применили массовый террор против пролетариата и беднейшего крестьянства, объявили вне закона коммунистов и начали жестоко преследовать их.

Используя националистические и шовинистические настроения некоторых слоев населения, приспешники Хорти вели разнузданную антисоветскую пропаганду, делали ставку на реваншизм и военные авантюры.

Венгерская буржуазия давно уже выбросила за борт своей политики знамя национальной независимости, а после 1919 года растоптала и буржуазно-демократические свободы. Хортистский режим превратил страну в полуколонию германского империализма, который цепко держал ее в своих руках до самой последней возможности. Гитлеровцы расценивали реакционных правителей Венгрии как надежных союзников. Немецкая пропаганда не жалела ни сил, ни средств, чтобы настроить местных жителей против Советской Армии. Поэтому здесь нам пришлось столкнуться со многими трудностями.

Когда военные действия начались непосредственно в Венгрии, советское командование обратилось к населению с воззванием. В нем, в частности, говорилось:

«Красная Армия вступает на венгерскую территорию не для того, чтобы занять какую-то часть ее или изменить существующий общественный строй Венгрии. Вступление советских войск на территорию Венгрии диктуется исключительно военной необходимостью, так как немецкие войска и армия Венгрии — союзницы Германии — продолжают сопротивление. Красная Армия пришла в Венгрию не как завоевательница, а как освободительница венгерского народа от немецко-фашистского ига.

У Красной Армии нет других целей, кроме цели разгрома вражеской немецкой армии и уничтожения господства гитлеровской Германии в порабощенных ею странах…

Венгры! Гитлеровская Германия проиграла войну. Положение немецко-фашистской армии безнадежно. Она стоит перед катастрофой. Помогайте во всем. Красной Армии! Этим вы ускорите разгром немецко-фашистской армии. А это приблизит тот час, когда война на венгерской земле закончится и немецкие грабители будут навсегда изгнаны из вашей страны!»

Это обращение к народу сыграло свою положительную роль.

Но некоторая часть населения, запуганная гитлеровской пропагандой, встречала наши войска со страхом и недоверием. И это вполне понятно: в страну пришла армия противника. Она могла убивать и мстить. Но венгры еще не знали замечательных качеств советских людей, взращенных на идеях коммунизма и интернационализма, не знали доброты и щедрости наших солдат.

Вскоре венгры убедились в сердечности советских солдат. Тогда и произошли первые сдвиги во взглядах местного населения. Лучше всего об этом говорят сами венгры.

Вот что писал, например, Иштван Баркович в газете «Непхадшерег»[3] (№ 16 за 1963 год).

«…Когда в январе 1945 года мы вышли из затхлых, заплесневелых подвалов и услышали, что на углу в пекарне выпекают хлеб, то сначала недоверчиво поглядывали друг на друга. Хлеб? Откуда? Из чего? Но любопытство взяло верх над страхом смерти, и мы пошли в пекарню.

Глазам не верилось. Полным ходом велась выпечка хлеба, уцелевшие жители построились в очередь. На исхудалых лицах натянулась кожа. Каждый волновался: успел ли он, достанется ли ему хоть один кусочек? [37]

Производящие выпечку хлеба советские солдаты сладили за порядком, и, когда на небе появлялись боевые машины, которые обстреливали и бомбили королевский дворец, они заставляли нас укрываться в подворотнях, успокаивали, что хлеб будет; хоть один ломоть, но достанется каждому…

Так и было. Из пеней пекарни доставали теплый хлеб для нас, и это вызывало слезы на наших глазах.

С этого времени все чаще и регулярнее получали мы хлеб, картофель, муку… Уже не чувствовался острый недостаток в медикаментах, налаживался транспорт, приступили к восстановительным работам, с каждым днем укреплялась общественная безопасность.

На советского военного коменданта Будапешта и его сотрудников легла обязанность ни больше ни меньше как восстановить кровообращение нашей столицы, легли все заботы, печали и проблемы миллионов людей».

Нашу работу осложняло то обстоятельство, что столица Венгрии, по существу, оставалась прифронтовым городом. Гитлер никак не мог примириться с поражением своего последнего союзника, с потерей Будапешта, имевшего исключительное политическое и стратегическое значение. Этот город, являвшийся своеобразным центром Юго-Восточной Европы, был узлом двадцати шести железных и шоссейных дорог. Он служил как бы воротами в Австрию, Чехословакию, Южную Германию и на Балканы.

Стремясь вернуть Будапешт, гитлеровцы начали большое контрнаступление в районе озера Балатон, стянув туда все, что смогли снять с других фронтов. Даже с Запада они перебросили сюда танковую армию, до этого сражавшуюся с англичанами и американцами.

Возле Балатона развернулось грандиозное сражение, в котором с обеих сторон участвовали значительные массы танков и большое количество артиллерии. На первых порах фашистам удалось потеснить советские войска и приблизиться к Будапешту. Среди населения распространялись провокационные слухи, будто в город скоро вернутся немцы и те, кто в какой-то форме сотрудничали с Советской Армией, будут расстреляны. Все это нервировало людей, вселяло в них неуверенность. Некоторые жители заняли выжидательную позицию. Только в рабочих районах Уйпешт, Кишпешт и Чепель большинство граждан сразу встали на сторону освободителей и повели борьбу с недобитыми фашистами, диверсантами, провокаторами.

Надо было найти путь к сердцу жителей столицы, убедить их, что гитлеровцам навсегда закрыта дорога в Будапешт, поддержать венгров. Я понимал: никакими призывами, никакими словами тут не поможешь. Нужны конкретные, ощутимые для людей дела.

Едва начал я набрасывать план работы на ближайшие дни, как в кабинет вбежал дежурный по комендатуре.

— Прибыл командующий фронтом маршал Малиновский! — поспешно доложил он.

Я быстро пошел к двери и на пороге буквально столкнулся с маршалом. Хотел представиться и доложить, но он остановил меня жестом и улыбнулся:

— Вижу, что ты уже на месте. Чувствуется новая власть. У дежурного никакой очереди, перед комендатурой чистота.

Приятна была похвала маршала, но я хорошо понимал, что пока не заслужил этого. Просто Р. Я. Малиновский хотел подбодрить меня. Ведь сделанное нами было только самым первым шажком вперед, самым началом.

— Ну как, Замерцев, нравится новая должность?

— Нет, товарищ маршал. По совести говоря, не чувствую себя на своем месте. Лучше бы остаться в строю…

— Это уж позвольте нам решать, кого на какую работу ставить.

Командующий фронтом прошел в кабинет, а я чуть задержался возле двери с генерал-полковником А. И. Леоновым, который приехал вместе с маршалом. Мы с Алексеем Ивановичем были давними знакомыми, когда-то четыре года сидели в академии за одним столом. Я тихо сказал Леонову, что хочу проситься на передовую.

— Бесполезно, — ответил он. — Лучше не заикайся. Всыпят по первое число, и только!

— Чего вы там шепчетесь? — спросил Р. Я. Малиновский.

— Да вот, советую коменданту, чтобы поменьше возражал вам, — улыбнулся Леонов.

— Это он может, — со смехом отозвался командующий. — Эту струнку я за ним давно знаю. Впрочем, возражать поздно. Надо засучивать рукава — и за работу! А если хочешь получить совет, — повернулся ко мне командующий фронтом, — то изволь. Ни на минуту не забывай, что ты советский генерал, представитель Советской власти, советского народа. Это раз. И второе: помни, мы не оккупанты, мы пришли в Венгрию не как захватчики, а как освободители и друзья! Наша задача не тормозить начинания венгров, а всячески помогать им, поддерживать любую полезную инициативу.

— Ясно, товарищ маршал.

— А теперь ставлю тебе задачу. Через три дня будет восстановлен мост через Дунай. Еще через день-другой начнет действовать железнодорожный мост. К этому времени набережная и все главные магистрали, ведущие к мостам, надо полностью расчистить от завалов, чтобы армейские и фронтовые тылы могли продвигаться без задержек.

— Постараюсь выполнить.

— Старайся или не старайся, а магистрали должны быть свободны. Через три дня проверю. Посмотрю, на что вы здесь способны. Сам понимаешь, как это важно для тех, кто воюет сейчас на Балатоне!

Маршал простился и направился к подъезду, где ожидала его машина.

Проводив командующего, я приказал немедленно пригласить ко мне бургомистра и начальника городской полиции. В расчистке улиц должно принять участие население города. И не только потому, что нашим солдатам не под силу уложиться в отведенный срок. Партия учила нас опираться на массы. В тех условиях это тоже было необходимо. Следовало в первую очередь убедить будапештцев, что впредь им предстоит работать не на врагов, не на оккупантов, а на собственное благо.

С таких позиций я и решил вести разговор с местными властями.

Бургомистр города Чорба высок и худощав. На вид ему можно дать лет пятьдесят. Виски посеребрены сединой. Темно-синий костюм, сшитый у хорошего портного, аккуратно отутюжен, лицо выбрито. Он заметно нервничает, часто вытирает руки носовым платком, смотрит куда-то мимо меня.

Я уже знал, что Чорба по образованию юрист, работал адвокатом. Состоит в партии мелких хозяев[4]. Будучи депутатом парламента, он яростно защищал интересы своей партии. К Советской Армии относился внешне лояльно, начал сотрудничать с нами, как только был освобожден Будапешт. Работал без особого энтузиазма, но добросовестно выполнял указания комендатуры.

Начальник городской полиции был, вероятно, старый служака. Держался он свободней, отвечал по-военному кратко. На его смуглом лице блестели большие глаза, черные волосы вились кольцами, нос казался непропорционально большим.

Я предложил гостям сесть, они поблагодарили, но продолжали стоять. Переводчица объяснила, что это сила привычки. При немцах в кабинете старшего начальника садиться не разрешалось. Я повторил приглашение.

— Давайте с самого начала договоримся, что будем сотрудничать без оглядок на прошлое. Мы люди не злопамятные. Но не потерпим ни саботажа, ни обмана. Прежде всего скажите, что вы делаете для улучшения жизни и быта жителей столицы?

— А что можно сделать в нашем положении, — ответил бургомистр.

— Как это так? — удивился я.

Чорба посмотрел на меня выжидающе.

— Мы наблюдаем, как управляет городом господин комендант. — В голосе бургомистра чувствовалось смятение.

— А вы? — обратился я к начальнику полиции.

— Мы учимся у господина коменданта, как наводить порядок!

— И много полезного вы почерпнули?

— Да как вам сказать, господин генерал…

— Говорите, не стесняйтесь, — подбодрил я.

— Не очень, — смело ответил начальник полиции.

А я подумал, что работать с этими людьми будет нелегко.

— Почему не расчищаете улицы от завалов, не приводите в порядок город, не мобилизуете для этого население?

Бургомистр, переглянувшись с начальником полиции, произнес хмуро:

— Вы, господин генерал, хотите знать только правду? Мы тоже. Что ожидает нас в ближайшем будущем? Зачем расчищать город, если в нем скоро опять начнутся ужасные бои?

В кабинет вошел подполковник Зусманович. Он слышал последние слова и сразу же вступил в разговор:

— Откуда у вас такие сведения?

— Это известно всем. По радио выступал сам Гитлер. Он сказал, что через несколько дней утопит русских в Дунае, а Будапешт снова займут немецкие войска.

— А известно ли вам, что Гитлер в свое время обещал даже захватить Москву и дойти до Урала? — замполит умел говорить веско и убедительно. — Пора бы уж, господа, знать цену таким речам!

— Но на Балатоне действительно идут большие бои, — возразил бургомистр. — Немцы прошли озеро Веленце и приблизились к Будакеси. Это всего в двадцати пяти километрах от нашей столицы.

— В Сталинграде им оставалось сто метров до Волги, — усмехнулся Зусманович. — Но кто сообщил вам такие подробности?

Чорба промолчал. Переводчица спросила его еще раз.

— Один дипломат, — нехотя ответил бургомистр. — Он собирался вчера поехать на Балатон, на свою дачу, да не пропустили. Этот господин сам слышал стрельбу…

— Что же это за дипломат?

— Швейцарский, — буркнул Чорба.

— Ну, источник, видно, не очень надежный, — покачал головой замполит. — А между прочим, служебное положение обязывает вас обоих пресекать различные слухи. И главное, господа, вы можете в любое время получить самые достоверные сведения в советской комендатуре… Гитлеровцы в город не вернутся. Они изгнаны навсегда. Так и объясняйте населению. А что касается артиллерийской канонады, так это закономерно. Война продолжается, а на войне, как известно, и стреляют, и убивают.

Слушая этот разговор, я решил, что сегодня же надо провести мероприятия, которые успокоят население. Но какие? Распорядиться открыть кафе? Отодвинуть комендантский час? Конечно, это внушит людям уверенность, что мы обосновались в городе надолго. Но сначала самое основное — расчистка улиц.

— Господа, кто, по-вашему, хозяин в Будапеште?

Чорба и начальник полиции пожали плечами.

— Разве Будапешт — не венгерский город? — спросил я.

— Венгерский!

— А вы кто?

— Венгры.

— Так почему же вы, оба венгры, не заботитесь о благополучии своей столицы и ее жителей?

Бургомистр и начальник полиции молча смотрели в пол.

— Прошу правильно понять меня, — продолжал я. — Вы заявили, что лишь наблюдаете, как управляет городом господин комендант. Теперь наши роли поменяются. Управлять своим городом, как и положено местной власти, будете вы. Неустанно улучшайте жизнь населения. В этом деле можете полностью рассчитывать на помощь советской военной комендатуры, всех частей и госпиталей нашей армии, находящихся в черте города. За хорошую работу венгерский народ скажет вам спасибо. За плохую с вас строго спросят. Твердо запомните это.

Начальник полиции встал, щелкнул каблуками и четко ответил:

— Так точно!

— Понятно, господин генерал, — негромко сказал Чорба и, чуть помедлив, спросил: — В чем должна выражаться наша помощь фронту?

— Прежде всего в добросовестном выполнении своих обязанностей. Прошу вас, запишите, что требуется сделать немедленно.

Бургомистр достал из кармана блокнот и авторучку. Я развернул схему города, и мы наметили, какие улицы требуется привести в порядок в первую очередь, чтобы обеспечить проезд к понтонному и железнодорожному мостам.

— Кроме того, господа, с завтрашнего дня должны работать все магазины и мастерские. Их владельцы обязаны расчистить подходы к своим заведениям. Одновременно откроются рестораны, кафе и столовые.

— Но ведь нет продуктов, господин генерал.

— Это дело хозяев. Пусть на первых порах кипятят чай. Будет работа, найдутся и продукты. А вечером откройте кино и театры. Артисты, наверное, скучают без дела, да и зарабатывать им надо.

Я видел плохо скрытое недоумение на лицах бургомистра и начальника полиции и чувствовал, что попал в цель. Они пришли сюда с опущенными руками, занятые одной мыслью: вернутся ли в город фашисты? Теперь им, пожалуй, даже и некогда будет думать об этом!

— Но, господин генерал, как быть со временем? — встревожился начальник полиции. — Ведь хождение по улицам разрешается только до двадцати одного часа. Кино и театры не успеют…

— Хорошо. С завтрашнего дня будет отдан новый приказ.

— Дадите ли вы указание советским солдатам, чтобы они помогли нам привлечь жителей к расчистке города? — спросил бургомистр.

— Нет, — резко ответил я. — С эткм покончено. У вас есть полиция. Используйте ее. И вообще, чувствуйте себя полными хозяевами города, издавайте постановления, распоряжайтесь, делайте все, что сочтете нужным.

Бургомистр, оживившись, переспросил через переводчицу:

— Правильно ли я понял господина генерала? Мы можем самостоятельно распоряжаться в городе?

В душе Чорбы, вероятно, царила какая-то неразбериха, он напряженно ждал ответа и даже приподнялся со стула.

— Да. Только с одним условием, чтобы ваши указания и постановления не шли во вред венгерскому народу, не наносили ущерба нашим войскам и нашим союзникам. Пока город находится в зоне военных действий и в Будапеште еще нет вашего правительства, особо важные постановления предварительно согласуйте с комендатурой. Но эта мера временная. Она будет отменена, как только отодвинется фронт.

— Разрешите уйти? — взволнованно спросил бургомистр. — Нам есть над чем подумать. Надо выяснить людские ресурсы и возможности транспорта. Если не возражаете, мы зайдем часа через два.

— Хорошо, — сказал я. — И не забывайте: главное сейчас — расчистка улиц. Времени отпущено трое суток. Мы обязаны уложиться в этот срок. Действуйте быстро.

Тут произошел маленький курьез, о котором стоит упомянуть. Я, как на грех, в конце разговора сделал какой-то резкий жест рукой вверх. В тот момент я совершенно не обратил на это внимания и не придал значения тому, что мои гости с испугом посмотрели на массивную люстру.

Раскланявшись, они быстро вышли из кабинета. А через минуту мой адъютант с улыбкой сказал:

— Посмотрите, товарищ генерал, как умеют бегать эти господа!

Я глянул в окно. Бургомистр и начальник полиции неслись по улице, как говорится, на всех парах.

Не прошло и часа, как они снова были в моем кабинете. Ворвались запыхавшиеся, оттеснив переводчицу.

— Извините, товарищ генерал! — взмолилась она. — Я просила подождать, а меня не послушали… говорят, что комендант приказал действовать быстро и грозил повесить обоих на люстре.

Я от души рассмеялся. Переводчица объяснила бургомистру и начальнику полиции причину моего смеха. На их лицах появилось некое подобие улыбки. Крепко, видно, сидело в этих людях проклятое наследие фашистского режима.

Чорба сообщил, что в Будапеште осталось всего четыре пары лошадей и две грузовые машины. Щебень, битый кирпич и прочий мусор придется собирать в кучи. Но руин в городе столько, что этими кучами завалят все улицы и дворы. Кучи будут рассыпаться, и придется начинать все сначала. Бургомистр попросил разрешения пустить грузовой трамвай, чтобы сразу вывозить мусор за город.

— А разве сохранился трамвайный парк?

— Очень сильно пострадал пассажирский парк. Немцы взорвали почти все вагоны. Для их реставрации потребуется много времени, сил и средств. Но грузовые вагоны были собраны в другом месте и почти все целы. Гитлеровцы не знали, где они спрятаны. Снаряды не причинили этому хозяйству существенного вреда. Если хорошо поработать, то завтра же часть вагонов можно пустить на главные магистрали. Прошу вас, товарищ генерал, переключить на дневное время электроток на трамвайную сеть.

Начальник штаба тут же получил указание немедленно выяснить, возможно ли это сделать.

Потом я вызвал начальника караульной службы майора А. М. Шишко.

— Товарищ майор и господин начальник полиции, вам теперь придется познакомиться поближе. С завтрашнего дня патрулирование советских солдат по городу отменяется. Вводится совместное патрулирование наших солдат и венгерских полицейских. Начальнику караульной службы поручаю разработать с начальником полиции или его заместителем по охране порядка план патрулирования, в котором предусмотреть главные улицы, проспекты, бульвары и особо подозрительные места. Для контроля введем офицерский патруль — из одного советского офицера и одного-двух офицеров полиции. Форма одежды для всех парадная, на рукавах — повязки с надписью на русском и венгерском языках. Понятно?

— Никак нет! — ответил начальник полиции. — Господин генерал, ваши победили, у вас власть… Мы никогда не патрулировали на равных правах. Даже раньше…

Он покраснел, его смуглое лицо стало похоже на зрелый помидор.

— Значит, немцы не доверяли вам, — сказал я. — У вас не было самостоятельной свободной жизни. Теперь она будет, начинайте к этому привыкать. На практике наша совместная работа будет выглядеть так: борьба с нарушителями общественного порядка, ворами и грабителями возлагается на полицию. Привлекайте их к ответственности по законам венгерского государства. Советские патрули окажут нужную помощь полиции в случае вооруженного сопротивления бандитов. Если же нарушения общественного порядка или какие-либо другие злоупотребления совершат люди в советской военной форме, их необходимо задерживать и доставлять в комендатуру. Полиция в этом случае поможет патрулям, если ее попросят.

В кабинет вошел начальник штаба подполковник Рогозин. Он сообщил: комендант электростанции заверяет, что к завтрашнему утру ток на трамвайную линию переключат, хотя предстоит большая работа и придется трудиться всю ночь. На день будут обесточены отдельные цехи и часть госпиталей. С предприятиями этот вопрос согласовывается. Но в некоторых госпиталях свет обязательно нужен для операционных. Чтобы оставить под током только эти помещения, необходимо сделать кое-где перемычки. Госпитали своими силами не справятся с этим делом. Требуется помощь.

Бургомистр, не знавший русского языка, слушал разговор, внимательно следя за выражением наших лиц. Поняв, вероятно, что дело идет на лад, он облегченно вздохнул. Я сказал ему, что ток будет, и попросил направить в госпитали электромонтеров. Потом мы обсудили, по чьей команде включать ток, чтобы не убить рабочих, находящихся на линии. Решено было включать ток только по распоряжению коменданта, после того, как бургомистр лично сообщит ему о готовности линии. (В дальнейшем эту обязанность возложили на главного инженера города и коменданта электростанции.)

На этом закончилась моя первая встреча с представителями местной власти. Кажется, мы разошлись довольные друг другом.

Я не случайно так подробно остановился на переключении электротока. Вопрос с электричеством был для нас одним из самых острых. Электроэнергии на первых порах было весьма мало, а нуждались в ней госпитали, заводы, учреждения.

Сразу после освобождения города по просьбе советского командования и по призыву Венгерской коммунистической партии рабочие Кишпешта, Чепеля и других заводов пустили в ход уцелевшее оборудование и взялись за ремонт военной техники. Эта техника нужна была не только для нашей, но и для создаваемой новой венгерской армии.

Заводы не могли работать без электричества. Тогда на помощь пришли шахтеры из городов Печ и Шалготарьян. Они начали восстанавливать шахты, разрушенные врагом при отступлении. Железнодорожники, не отставая от шахтеров, своевременно доставляли уголь в Будапешт. Но угля было еще очень мало. Вот почему на счету держали каждую электролампочку и распределением электроэнергии занимался сам комендант.

По мере увеличения добычи угля ток постепенно стали получать больницы, родильные дома, различные медицинские учреждения, а также кинотеатры и театры.

На следующее утро после разговора с Чорбой мне принесли русский перевод документов, подготовленных бургомистром города. Я одобрил начинание местных властей. Думаю, читателю небезынтересно познакомиться с одной из этих бумаг.

РАСПОРЯЖЕНИЕ

Находящийся на улицах, проспектах и общественных площадях строительный мусор должен быть убран в наикратчайший срок, таким образом, чтобы сообщение по тротуарам и мостовым стало свободным.

Из мусора половинки и целые кирпичи должны быть выбраны и сложены по краям тротуаров в штабеля высотой максимум 1 м 50 см, а в ширину 1 м или 50 см, учитывая ширину тротуара. Стоки канализации, а также покрышки подземных коммунальных проводов оставлять свободными.

Находящиеся на улицах баррикады тоже считаются мусором.

Уборкой мусора распоряжается уполномоченный квартала или управляющие домами, которые для этой цели могут привлечь работоспособных жильцов, занятие которых делает это возможным, но так, чтобы жильцы смогли справлять свои неотложные домашние дела…

…Окончание работ будет проверено моими специалистами, и за невыполнение данного распоряжения виновные будут привлекаться к ответственности.

№ 1, 1945 год.

ЯНОШ ЧОРБА.

Должен сказать, что господин Чорба оказался человеком деловым и энергичным, самостоятельно принимавшим необходимые решения. Но даже когда мы познакомились ближе, он так и не сбросил маску замкнутости, хотя часто приходил в комендатуру не по вызову, а по своему желанию — поговорить, посоветоваться.

В 1946 году по договоренности между партиями, входившими в Национальный фронт, Чорба был заменен другим бургомистром — коммунистом.

Во время нашей последней встречи он вел себя непринужденно, как старый знакомый.

— Помните, господин генерал, наш первый разговор? — спросил он.

— Еще бы! Это когда я вас на люстре собирался «повесить»?!

— Вот именно! — подтвердил бывший бургомистр, и мы оба громко расхохотались.

Вскоре после замены бургомистра был назначен и новый начальник полиции Будапешта. Эту должность занял человек с трудной и интересной судьбой, коммунист Ференц Мюнних. По образованию он юрист. Во время первой мировой войны попал в Россию как военнопленный. Познакомился в Сибири с сосланными большевиками. Там же вместе с известным революционером Бела Куном и другими товарищами начал вести большевистскую пропаганду в лагере пленных.

В 1917 году Мюнних был одним из организаторов венгерской группы Российской коммунистической партии, а с конца этого года принял участие в создании красногвардейских отрядов.

Вместе с частями Красной Армии Ференц Мюнних сражался на Урале против белых банд и интервентов. В ноябре 1918 года он возвратился на родину. Это был горячий период революционных схваток. После того как 21 марта 1919 года в Венгрии провозгласили Советскую власть, Ференц Мюнних принимал активное участие в создании Венгерской Красной Армии и Красной милиции.

После падения пролетарской диктатуры Ференц Мюнних вынужден был эмигрировать. Долгое время жил он в Советском Союзе. Два с половиной года сражался в Испании против фашистов: первое время как начальник штаба 15-й республиканской дивизии, а затем как командир прославленной 11-й интернациональной бригады.

Когда гитлеровцы напали на Советский Союз, Ференц Мюнних снова оказался на фронте. Он воевал против фашистов рука об руку со своими советскими друзьями.

Мне довелось часто встречаться с этим замечательным человеком. И работать с его приходом на должность начальника полиции стало значительно легче. Авторитет полиции сразу возрос, население обращалось теперь туда с вопросами, которые раньше решала комендатура.

При Ференце Мюннихе основательно обновился личный состав будапештской полиции. Совместными усилиями полиции и комендатуры в городе был наведен порядок, обеспечена безопасность граждан.

Дальнейшая жизнь Ференца Мюнниха хорошо известна советским людям. Он был послом Венгрии в различных государствах, в том числе и в нашей стране. Немалую роль сыграл он в период разгрома контрреволюционного путча в октябре — ноябре 1956 года, отдал много сил укреплению партии венгерских коммунистов.

С 1958 по 1961 год Мюнних — Председатель Совета Министров Венгерской Народной Республики. Занимая этот высокий пост, он неустанно заботился, чтобы с каждым днем росла и крепла братская дружба между народами наших стран. В настоящее время товарищ Ференц Мюнних — член Политбюро ЦК ВСРП, государственный министр ВНР.

Однако вернемся снова к событиям весны 1945 года.

Очень скоро я убедился, что дело сдвинулось с мертвой точки. По совести сказать, я даже не ожидал, что жители столицы так активно возьмутся за расчистку. Но люди, вероятно, стосковались по работе, по привычным порядкам, по мирной жизни.

Город гудел, как растревоженный улей. На улицах появилось необычно много худых, истощенных людей с бледными (после долгого сидения в темных бункерах) лицами. Они разбирали руины и завалы, носили кирпичи, сгребали мусор. Особенно людно и шумно было на площадях, возле предприятий, у магазинов и ресторанов. Наиболее расторопные хозяева не только расчищали подходы, но и сразу же начали приводить в порядок свои заведения. В открытые двери входили первые покупатели.

Я провел в этот день на улицах несколько часов и своими глазами видел, с каким энтузиазмом работали горожане. Нам удалось добиться главного: изменить настроение людей, заставить их уверенно смотреть в будущее и трудиться для этого будущего. Во всяком случае, венгры поняли, что немцы в Будапешт не вернутся, что со старым покончено и надо начинать новую жизнь.

Тон в работе задавали венгерские коммунисты, недавно вышедшие из подполья.

В одной из групп работала хрупкая, на первый взгляд, женщина средних лет. Вытерев руки, она шагнула ко мне и произнесла по-русски:

— Товарищ генерал, разрешите сегодня после работы, часов в шестнадцать-семнадцать, зайти к вам?

Я удивился, что женщина назвала меня «товарищем генералом», а о времени сказала так, как говорят обычно военные люди.

— Какое у вас ко мне дело?

— Дело не личное. Надо поговорить о детях… Если не возражаете, я приду не одна. А сейчас, извините, спешу. Не хочу отставать от товарищей.

— Хорошо, приходите. Вы, очевидно, педагог?

— Не угадали. Я врач. Коммунистка.

В другом месте, в 10-м районе, ко мне обратился на ломаном русском языке пожилой мужчина. Он сказал, что положение в Будапеште напоминает ему положение русских городов четверть века назад: такая же разруха, все надо восстанавливать и налаживать заново. Оказывается, мой собеседник долгое время пробыл в России в плену, стал там коммунистом и возвратился на родину только в 1922 году…

Убедившись, что работы идут полным ходом, я возвратился в комендатуру. Теперь можно было с уверенностью сказать: первые шаги сделаны. Я успокоился, ослабло нервное напряжение. Вот тут и сказалось, что двое суток не смыкал глаз. Очень тянуло прилечь хоть на несколько минут, но я знал, если сейчас усну, то надолго. А на столе стопка бумаг: жалобы и просьбы жителей.

Приказав дежурному офицеру без задержки пропустить ко мне группу венгерских женщин, я выпил стакан чаю, придвинул к себе бумаги и не заметил, как задремал.

Кто-то осторожно прикоснулся к моему плечу. Один, другой, третий раз. Я с трудом приоткрыл глаза.

Передо мной стояла та самая женщина-врач, которая утром просила о приеме. Ее окружали улыбающиеся подруги.

— А я думала, что военные, тем более генералы, на войне вообще не спят… Не иначе как вы просто притворились, — шутливо заметила она. — Я так и объяснила своим друзьям… Да и по закону спать на службе как будто не положено…

В голосе моей гостьи звучали такие дружелюбные нотки, что я невольно улыбнулся. Атмосфера в кабинете установилась совсем не та, что во время официальной встречи с бургомистром!

— Меня зовут Шари Вадаш, товарищ генерал, — бойко продолжала гостья. — Я долго жила в Советском Союзе и хорошо знаю русских людей. Вы наверняка поможете нашей беде. Вот мы все и пришли… Знакомьтесь с делегатками: Елизавета Ваш, Елизавета Антош, Дёрдьне Барач…

Быстрая, подвижная, Вадаш будто источала энергию, говорила торопливо, потряхивая густыми светлыми волосами.

— Чем могу быть полезен?

— Дело у нас такое. Одной из главных задач Венгерской коммунистической партии является сейчас помощь детям, оставшимся без родителей, старикам, потерявшим кормильцев, и вообще обездоленным семьям трудящихся. Наша группа получила задание партии собирать беспризорных детей, а их сейчас тысячи. В эту работу включился Союз демократических женщин, в который входят женщины, поддерживающие идеи нашей партии. Союз только что создан и пока ютится в подвале. Но о наших нуждах мы еще поговорим с вами, а пока просим помочь собрать детей. Главное сейчас — разместить их, хотя бы временно.

— Вы застали меня врасплох, — честно признался я. — Ума не приложу, где найти такое помещение. А помочь детям, конечно, надо. Обещаю вам свою горячую поддержку.

Женщины заговорили наперебой. Шари Вадаш едва успевала переводить. Смысл их взволнованных высказываний был таков. Думать нечего и некогда, собирать детей надо сегодня же. В крайнем случае завтра. А помещение уже приглядели в 7-м районе. Это большое четырехэтажное здание, владелец которого бежал с немцами. Там стояла советская воинская часть, и дом приведен в полный порядок.

— Ну и забирайте его на здоровье!

— На дом претендуют попы, — возразила Шари. — Они говорят, что хозяин завещал им свою частную собственность, и если хозяин не вернется, то дом перейдет к духовной семинарии католической церкви. Дом и семинария находятся в одном дворе. Нас, женщин, туда и близко не подпускают, говорят, что своим присутствием оскверняем территорию.

— Кто же это сказал, если вас даже и близко не подпускают? — улыбнулся я.

— Привратник через окошечко.

— А есть там другой вход, помимо двора?

— Раньше пользовались главным входом с улицы, но теперь он закрыт.

Я понял, что женщины уже продумали и предусмотрели все. Мне оставалось только принять решение. И уж конечно, в пользу беспризорных детей. Принять другое решение я не мог и не хотел, и как комендант, и просто как советский человек. Тем более что в памяти еще не стерся тот случай возле Эстергома, когда мы под огнем врага переправлялись по льдинам через Дунай, а святоши в черных сутанах послали на колокольню фашистского пулеметчика. И тут вот берут под крылышко имущество вражеского приспешника. Затронешь их — поднимут шум на весь мир, пожалуются папе римскому, своим западным покровителям.

«Была не была, пусть жалуются, — подумал я. — Судьба детей для нас важнее!»

Мы тут же решили создать бригады из четырех — шести человек, в которые войдут женщины, представители Венгерской компартии и советские бойцы. На последнем мои гостьи настаивали особо. Они рассказали, что беспризорные прячутся от взрослых в трущобах и выходят только на голос русских солдат. Дети знают, что солдаты жалеют их и кормят возле кухонь.

Бригады начнут обход на рассвете, чтобы застать ребят в подвалах и на задворках, где они проводят ночи.

Подготовку помещения и подбор обслуживающего персонала взял на себя Союз женщин. На прощание Шари Вадаш попросила меня завтра же навестить их и оказать помощь. Я согласился.

Проводив гостей, я выяснил, что в выбранном ими помещении размещается небольшая команда, охраняющая армейский склад. К утру команда перебралась в другое место.

* * *

Следующий день выдался теплым и солнечным. Покончив со срочными делами, я пригласил несколько сотрудников комендатуры поехать со мной к нашим подшефным. У здания, отведенного для детей, мы застали двух репортеров и фотокорреспондента. Они расхаживали по двору, щелкали аппаратами и что-то записывали. В окнах виднелись ребячьи головки. А во двор привозили все новых и новых беспризорников.

Увидев советских офицеров, дети подняли невообразимый шум. Грязные, бледные, истощенные, в лохмотьях вместо одежды, ребятишки выглядели так, что у меня защемило сердце.

Прежде всего их требовалось накормить. А никаких продовольственных запасов не было. Со временем можно что-то придумать, но ведь дети хотят есть сейчас…

Яркое солнце, заливавшее двор, проникало сквозь окна общежития семинаристов. Видны были ряды аккуратных кроватей. А почему бы не зайти в семинарию? Пусть католическая церковь внесет свою лепту в спасение беспризорных. Это поистине святое дело! Тем более я знал, что венгерские церковники располагали в то время огромными средствами. Семинария без труда могла выделить необходимые детям продукты.

Вместе со мной отправились и журналисты. Встретил нас ректор. Не поинтересовавшись целью нашего прихода, он начал расхваливать жизнь и быт семинаристов, сказал, что большую заботу о них проявляет церковь. Мы осмотрели спальню. Новые одеяла, белоснежное постельное белье, коврики над кроватями: везде чистота и блеск, будто и не проходила через город война.

В столовой как раз накрывали завтрак. В специальных хлебницах лежали ломти белого, хорошо пропеченного хлеба. Заметив мой любопытный взгляд, ректор похвастался, что хлеб они выпекают сами и делают это очень хорошо. На столах виднелись тарелки с салатом и красным перцем, в кухне готовился мясной обед. На всем лежала печать сытого благополучия. А за стеной — умирающие от голода дети… Вот оно равенство перед богом, которое так рьяно проповедуют служители церкви!

Ректор начал просить, чтобы комендатура никому не разрешала занимать дом, брошенный бежавшим хозяином. По духовному завещанию это здание, дескать, принадлежит теперь семинарии. Зачем советским властям создавать себе неприятности, вступать в конфликт с церковью?

Не ответив ректору, я пригласил его выйти со мной во двор. В одно мгновение нас окружили детишки, похожие на скелеты. Ректор тут же попытался уйти. Пришлось напомнить, что духовному отцу не подобает бегать от своей паствы.

Хоть и неохотно, он все же вошел со мной в здание. В комнатах и коридорах прямо на голом полу лежали сотни истощенных ребят. Многие больны, но у обслуживающего персонала не хватало даже кружек, чтобы напоить их.

Жутко было смотреть на эту картину. Я знал, что проклятая война породила много сирот и в нашей стране. Но у нас ни один малыш не остался за бортом жизни. А здесь, в Будапеште, дети были брошены на произвол судьбы бежавшими на запад фашистскими властями. О сиротах беспокоились только венгерские коммунисты, но партия не имела ни материальных ресурсов, ни продовольствия.

То, что мы увидели, «проняло» даже меня, бывалого фронтовика. А вот ректор семинарии, служитель церкви, остался невозмутимым.

Шари Вадаш повела нас на кухню.

— Снимите пробу обеда, — с горькой усмешкой сказала она.

В котле что-то кипело. Половником, принесенным из дому, повариха зачерпнула из котла. Там оказалась чистая вода, даже без соли.

— Кипяток, — сказала Шари. — Это все, что у нас есть.

Я предложил ректору отведать этого «обеда», но он отказался.

— Вы и теперь настаиваете, чтобы детей выбросили на улицу, а помещение отдали семинарии? — не удержался я.

— Порядок есть порядок, — уклончиво ответил он. Голос звучал сухо и недовольно.

— И вы не считаете своим долгом помочь умирающим детям?

— Наше дело — уберечь человека от греха, спасти его душу. А мирская суета — это для властей придержащих…

— Значит, спасение венгерских детей — обязанность советской военной комендатуры?

Ректор выразительно пожал плечами. Но я не думал отступать.

— У вас в кладовой много старых одеял, матрацев и посуды. Отдайте детям хотя бы часть этого добра!

— Я уже говорил: мы не вмешиваемся в мирские дела.

С великим трудом я сдержался, чтобы не высказать этому святоше все, что думал о нем. Видя мое волнение, в разговор вмешалась Шари Вадаш.

— Взывать к нему бесполезно, — кивнула она на ректора. — У этих церковников среди зимы куска льда не выпросишь! Пусть убирается восвояси.

Вадаш была права. Но во мне еще кипело негодование.

— Какой же вы духовный пастырь, если равнодушно перешагиваете через тела умирающих детей! — выпалил я. — Не пастырь вы, а делец! С сегодняшнего дня закройте все двери, выходящие во двор, и чтобы ни один из ваших семинаристов тут больше не появлялся!

Коменданту 7-го района, сопровождавшему меня, было приказано проверить, как выполнит ректор это указание. Потом я спросил, какие продукты есть у коменданта.

— Мы получили паек на три дня.

— Обед готовится?

— Да, конечно.

— Хорошо, — сказал я. — Немедленно привезите обед сюда, детям. И весь паек тоже. Объясните нашим солдатам, они поймут.

— Будет выполнено, товарищ генерал.

— К вечеру достаньте кровати и несколько машин соломы. От моего имени попросите в трофейном управлении, пусть дадут, что смогут, старое или неучтенное: постельное белье, матрацы, обмундирование. Все, что можно стелить и надевать на себя. Найдите ложки, кружки, посуду.

— Сахару… Немного сахару для больных, — попросила Шари Вадаш.

— Постараемся, — пообещал я.

Ректор попросил отпустить его. Он торопился. Я молча указал глазами на дверь.

В тот день бойцы и командиры комендатуры Будапешта до самого вечера не ели ни хлеба, ни сахару. Свой паек они привезли голодающим детям.

Обо всем этом и о моих переговорах с ректором журналисты рассказали в одной из центральных газет — «Сабадшаг». Там же был помещен большой очерк с фотографиями. Писали об этом и другие газеты. В комендатуру потянулись сотни женщин. Они благодарили нас, возмущались церковниками, предлагали свои услуги.

Работа с детьми приобретала все больший размах. Через два-три дня венгерские коммунисты организовали несколько детских домов. Около 20000 детей отправили в провинцию, где ребята провели лето в крестьянских семьях. Мы помогали транспортом. Тыл 2-го Украинского фронта выделил продовольствие. Потом пришли эшелоны с хлебом и различными продуктами: их прислало жителям Будапешта Советское правительство.

Беспризорные ребятишки, которых мы помогали спасти от голодной смерти, давно уже сами сделались отцами и матерями. Многие из них, вероятно, не знают, что остались живы лишь благодаря тому, что в самые тяжелые дни их поддержал советский народ.

* * *

Вечером я приказал собрать переводчиков комендатуры. Хотел побеседовать с ними, поближе познакомиться. Они работали вместе с нами, и от их добросовестности в какой-то степени зависела полнота взаимопонимания между сотрудниками комендатуры и жителями города.

Работа переводчика очень сложна. Он не только должен хорошо знать языки, но и улавливать тончайшие оттенки, понимать психологию, передавать настроения и чувства говорящего. К примеру, я взволнованно говорю кому-то о своей дружбе. А равнодушный переводчик монотонно бубнит фразы. И получается не объяснение в дружбе, а казенный разговор, не способный задеть человеческое сердце.

Вот и начал я свою беседу с переводчиками с вопроса… о настроении. Напомнил о важности порученного им дела, попросил, чтобы они встречали посетителей доброжелательно, чтобы переводили каждое слово эмоционально, продуманно, без спешки и казенной сухости.

Беседуя с сотрудниками, я интересовался не только социальным положением и образованием. Мне хотелось знать, как они живут, каковы у них семьи, как попал каждый на работу в комендатуру. Люди отвечали спокойно, с достоинством. Нервничал только Габор, с лица которого не сходила вымученная слащавая улыбка.

— Теперь, когда мы познакомились, прошу изложить все ваши претензии и пожелания, — попросил я собравшихся. — Высказывайтесь, не стесняясь, это поможет общему делу.

— У нас, господин генерал, все в порядке, — поспешно поднялся Габор. — Никаких жалоб нет.

— Так ли это?

Переводчики молчали. На Габора смотрели с негодованием. Да и меня как-то насторожила его торопливость. Казалось, он хотел скомкать нашу беседу, не допустить откровенного разговора. Я уже кое-что знал о Габоре и обратился прямо к нему:

— У меня есть сведения, что вы берете взятки с посетителей. Это правда?

Габор был ошеломлен, глаза его воровато забегали, лицо покраснело. Втянув голову в плечи, он процедил сквозь зубы:

— Это ошибка, господин генерал!

Когда я привел один из последних фактов его «деятельности», Габор понял, что попался, и сразу умолк.

— Разве вы не знали о поведении Габора? — обратился я к собравшимся.

— Нет, — ответил за всех Йожеф Фриш. — Мы работали в разных отделах. Но догадывались, что Габор не чист на руку.

— Все вы народ грамотный, знаете и венгерские и советские законы. Вам, видимо, известно: тот, кто использует служебное положение в корыстных целях, подлежит наказанию! Габор, кроме того, позорит комендатуру, а значит, льет воду на мельницу фашистов.

— Да, это безобразие, — встал Йожеф Фриш. — Раньше хозяева брали с нас подписку о сохранении секретов фирмы. И мы их хранили. А вы нам дали работу, хлеб, спасли от голода наши семьи, доверили важный участок. И мне стыдно, что рядом с нами оказался человек без чести и совести. Впредь, господин генерал, мы сами будем следить, чтобы подобные факты не повторялись. Будем сообщать вам о каждом нарушении.

— Ну вот, мы и договорились. А Габора надо судить. — Я посмотрел на него. Он стоял навытяжку, глядел в пол. Руки его подрагивали. Он, вероятно, ждал команду «арестовать!» и не рассчитывал на снисхождение.

Габор, конечно, жулик. Он виновен. Но виновны и те, кто взяли его на работу в комендатуру и, по сути дела, не контролировали. А этого человека нужно было не только контролировать, но и воспитывать.

— Да, вас надо судить, — повторил я. — И мне жаль не вас, жаль ваших детей. Им тяжело будет без отца в это трудное время. Отпускаю вас ради них. Уходите и больше никогда не появляйтесь в комендатуре!

К чести наших венгерских переводчиков, надо сказать, что случай с Габором был единственным.

В Центральной и в районных комендатурах большую часть переводчиков составляли женщины. Многие из них были русскими. После первой мировой войны они вышли замуж за венгерских военнопленных и затем с разрешения Советского правительства выехали вместе с семьями на родину своих мужей.

Из их числа запомнилась мне, например, Мария Савватьевна Фриш. Узнав, что ее назначили на место Габора, она прибежала ко мне со слезами на глазах.

— Простите, господин генерал, но я не смогу у вас работать.

— Это почему?

— К вам будут приезжать знатные господа, министры, послы. А я боюсь их… Мы бедные, маленькие люди. Фашисты держали моего мужа в гетто, а мы с дочерью выжили просто чудом. Нас не брали на работу, не пускали на квартиру, отовсюду гнали… Мы только начинаем приходить в себя, и я всего боюсь.

Пришлось много беседовать с М. С. Фриш, чтобы пробудить в ней гордость, сознание собственного достоинства.

Во время этих бесед я и узнал, что ее сестры и все близкие живут в Новосибирске.

— И не скучаете вы о родных краях? — спросил я однажды.

— Как не скучать. Плакала, бывало, целые ночи напролет. Раньше-то я не понимала, что такое жизнь без родины. Думала, самое главное — быть рядом с любимым человеком. Муж у меня хороший, добрый, ласковый. Семья прекрасная. И все же полжизни не пожалею отдать, лишь бы разрешили возвратиться в свою Сибирь… Дома и муж, и дочь, и я говорим только по-русски. Это помогает хоть ненадолго забыть, что нахожусь в чужом краю.

М. С. Фриш оказалась очень добросовестным человеком и замечательным работником. К сожалению, ее пришлось вскоре перевести в караульный отдел: там требовался хороший переводчик, которому можно было бы полностью доверять во всем. А на место Марии Савватьевны пришла молоденькая венгерка, которую все ласково называли Олей.

Умная, красивая, эрудированная, она отличалась добротой и кротким характером. Всем нам нравилась милая чистая улыбка Оли. В черных выразительных глазах девушки немедленно отражались ее переживания.

Оля очень любила свой народ, свой город, превосходно знала историю страны, венгерскую музыку и искусство. В свободное время она знакомила наших бойцов и командиров с достопримечательностями Будапешта и его окрестностей, рассказывала много интересного, важного. Оля помогла нашим людям понять дух и обычаи своей страны, сблизиться с жителями. Наши солдаты и офицеры глубже вникли в заботы и нужды местного населения, начали относиться к своему делу с большей любовью.

Сейчас наша Оля уже солидная дама, зовут ее Миклошне Пал. Работает она в одном из учреждений Будапешта и несколько раз за эти годы бывала в Москве.

От Днепра до Дуная

Первые трое суток в Будапеште пролетели, как три часа. Надо было решать много административных и хозяйственных вопросов. Со всех концов города в Центральную комендатуру шли те, кого не удовлетворяли ответы районных комендантов. Советская комендатура была в то время самой авторитетной организацией в городе, и мы всячески стремились укрепить то доверие, с которым относились к нам жители, пытались во всем разобраться, удовлетворить все справедливые просьбы населения.

А посетителей много, и вопросы они задавали порой очень сложные. Одни просили выяснить судьбу близких, пропавших без вести на Восточном фронте еще в начале войны, другие умоляли отпустить родственников, попавших в плен совсем недавно, во время боев за Будапешт или Дебрецен. Причем выходило так, что каждый пленный, о котором хлопочут, — единственный кормилец голодающей семьи. Третьим срочно требовалось помещение, чтобы вывести из холодных бункеров больных стариков и малых детишек. Четвертые разыскивали родственников, потерявшихся в дни боев. Пятые…

В общем, всего не перечислишь. И каждого надо выслушать, с каждым поговорить, а главное — помочь, если имеется малейшая возможность.

Меня волновало и то, что вот-вот должен был приехать командующий фронтом. По опыту прошлых лет я знал: если маршал Малиновский сказал, что приедет, он сдержит слово. Но день велик, не будешь же сидеть у окна, ожидая высокого гостя!

Я начал очередной прием посетителей.

В кабинет вошел высокий бледный мужчина лет тридцати пяти. Вместе с ним скромно одетая улыбающаяся дама с какой-то необыкновенной прической. Волосы подстрижены очень коротко, как у мальчишки. Лицо открытое, приятное.

— Сервус, генерал!

Держались оба непринужденно, как старые знакомые. Мы пожали друг другу руки. Переводчица сказала, что это артисты Национального драматического театра — господин Тамаш Майор и мадам Хильда Гобби. Пришли они по поручению собратьев по искусству. Хотят поблагодарить за то, что комендатура разрешила открыть театр. Теперь у них есть работа. Вчера уже был первый спектакль. На вырученные деньги артисты решили коллективно закупить в провинции продукты. Но у них нет транспорта. От коллег из оперного театра они знают, что комендатура чутко относится к запросам артистов. Вот и решили попросить хотя бы письменное разрешение на провоз продуктов.

«Где же они найдут транспорт? — подумал я. — На себе понесут, что ли?»

У меня была только одна свободная автомашина для экстренных случаев. Отпустишь ее — а в это время какое-нибудь срочное дело…

Хильда Гобби с милой улыбкой пригласила меня на генеральную репетицию пьесы Ванды Василевской «Радута». Артисты хотели услышать мое мнение. Ведь в их репертуаре это первая советская пьеса.

С большим интересом слушал я рассказ Тамаша Майора о том, как он вживался в образ советского человека, пытался вникнуть в его психологию, передать его любовь к социалистической Родине.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату вошел маршал Р. Я. Малиновский. Вместе с ним были член Военного совета фронта генерал-лейтенант А. Н. Тевченков и начальник войск связи фронта генерал-полковник А. И. Леонов.

— Не трудись докладывать, — остановил меня маршал. — Что же это у тебя так дело поставлено, что даже о приезде командующего не сообщают? — И, заметив мое смущение, продолжал: — Ну не волнуйся, это я запретил сообщать, чтобы не отрывали тебя от работы… Заканчивай с посетителями, потом потолкуем.

Я пообещал Тамашу Майору и Хильде Гобби побывать на генеральной репетиции. Попросил их зайти к начальнику штаба за разрешением на провоз продуктов. И сказал на прощание, что через два-три дня могу дать машину.

— А вы дайте сегодня, — посоветовал генерал-лейтенант Тевченков, внимательно слушавший наш разговор. Пришлось так и сделать, хотя комендатура осталась без машины.

Артисты и переводчица ушли. Маршал Малиновский остановился возле стола, сказал с улыбкой:

— А мы чуть не заблудились сейчас. Приехали и не можем узнать город. Улицы чистые, будто и войны не было, набережная даже подметена. А еще упирался, говорил, будто не знаешь, что делать. Надо было тебя еще во время боев на эту должность поставить! Теперь можно пустить через город фронтовые тылы, а то они и так уже поотстали… Регулировщики-то есть?

— Один взвод, тридцать человек. Большинство девушки. Поставлю их на главные магистрали. А на второстепенных хочу использовать венгерских полицейских.

— Почему? — поинтересовался Тевченков.

— Во-первых, у меня мало людей. А во-вторых, надо же когда-то привлекать к управлению городом местные силы.

— Это правильно, — согласился маршал. — Но пока будут проходить тылы, мы выставим фронтовых регулировщиков. А когда снимем их, то уже поступай, как сочтешь нужным.

Я попросил командующего утвердить новое районирование комендатур, соответствующее административному делению города. И тут же получил согласие.

— А теперь, товарищ маршал, товарищи генералы, приглашаю вас в оперный театр.

— Как? И театр уже действует? — удивился командующий.

— Сегодня открытие. Будут давать «Царицу Савскую».

— Вот это сюрприз, — засмеялся Тевченков. — Может, у вас тут и рестораны работают?

— Так точно. С тринадцати до двадцати одного часа тридцати минут ежедневно.

— А чем же там кормят и поят?

— Пока лишь чаем и кофе, но скоро будут обеды.

— Только не разрешайте спиртное, — предупредил Малиновский. — Война еще не закончилась. Лучше позаботьтесь о хлебе. На днях будет по этому поводу специальное решение Советского правительства.

— Значит, останемся, товарищ маршал? — спросил генерал Тевченков. — Скоро начало. А в опере нам не часто бывать приходится, тем более за рубежом.

— Останемся, чтобы коменданта не обидеть, — весело отозвался Малиновский. — Посвятим вечер искусству, это полезно.

По дороге я рассказал маршалу и его спутникам, что сегодня театр открывается официально. Но артисты оперы уже выступали перед советскими бойцами. Даже в дни боев. Малиновский и особенно Тевченков заинтересовались этим, спросили о подробностях.

А было это так. В январе 1945 года бои приближались к самому центру Пешта. Один из советских батальонов прорвался к большому и очень красивому зданию. Из штаба поступил приказ: впереди оперный театр, постарайтесь не повредить его. Бойцы бросились в стремительную атаку без артиллерийской подготовки. Вспыхнул ближний бой, короткий, но ожесточенный, переходивший в некоторых местах в рукопашную схватку.

Фашистов выбили из здания оперы. Бойцы осматривали помещения, вылавливая недобитых гитлеровцев. В зрительном зале — полнейший беспорядок. Кресла перевернуты, бархатная обивка с них содрана. Валяются пустые бутылки, стреляные гильзы. Занавеса на сцене нет. Декорации поломаны.

Вместе с солдатами осматривал здание и подполковник Александр Зусманович, ставший впоследствии моим заместителем по политчасти. Он решил пройти по пустым помещениям и вдруг услышал женский крик, голоса плачущих детей. Подполковник, а за ним и бойцы бросились в подвал.

При тусклом свете коптилок и карманных фонариков с трудом можно было различить людей. Возбужденно жестикулируя, что-то говорили мужчины. Матери судорожно прижимали к себе исхудавших плачущих детей. Царило такое смятение, что трудно было сразу разобраться в происходящем.

Зусманович обратился к людям на немецком, английском, а потом и на французском языке, предложил им успокоиться и объяснить, в чем дело. Он повторил свою просьбу несколько раз, прежде чем шум и плач стихли. К подполковнику подошел мужчина и сказал:

— Я артист оперы Михай Секей. Все эти люди тоже артисты или сотрудники театра. Больше двух месяцев мы сидим в этом подвале без света, без нормальной пищи, а часто и без воды. Немцы говорили, что советские бойцы накинутся на нас, как дикие звери, будут насиловать и убивать. Мы боимся. Люди слабы и измучены, их гнетет страх перед неизвестностью…

Подполковник объяснил, что все это выдумка гитлеровских пропагандистов. Люди могут чувствовать себя спокойно. Он тут же приказал бойцам принести в подвалы как можно больше хлеба и подкатить прямо к стене театра походную кухню.

Через полчаса все было готово. Обитатели подвалов с жадностью набросились на ржаной хлеб и горячий суп. Поев досыта, убедившись, что им ничто не угрожает, артисты засыпали подполковника вопросами: когда можно вернуться домой, будет ли продовольствие, пустят ли воду. А молодая женщина спросила волнуясь:

— Откроются ли театры? Разрешат ли артистам выступать?

Подполковник от души рассмеялся и ответил:

— Выступайте, пожалуйста! Хоть сейчас! Мы, советские люди, очень любим музыку, пение, театр.

Венгры о чем-то быстро говорили между собой. Потом к Зусмановичу снова подошла та же женщина.

— Я певица Юлия Орос. Если вы разрешите, мы дадим концерт прямо здесь, в разрушенном театре. Больше нам нечем отблагодарить ваших людей за дружеское расположение и оказанную помощь.

И вот этот необычный концерт начался. За стенами гремели выстрелы. А здесь, в полутемном холодном помещении, лились мелодии народных песен, звучала то веселая, то грустная музыка. А потом грянул чардаш!

Как зачарованные смотрели и слушали бойцы. Час назад они штурмовали этот дом, шли сквозь огонь, теряя товарищей, а теперь любовались задорным танцем. Он будто вливал бодрость. Лица солдат и офицеров озарили улыбки. На некоторое время они забыли о войне. Какой-то сержант, отдав товарищу автомат и сдвинув на затылок ушанку, тоже ринулся в пляс, дробно отбивая чечетку рядом со знаменитыми артистами…

Вот таким был первый концерт венгерской оперной труппы.

С тех пор прошло совсем немного времени, а театр уже начал работать в полную силу…

Нас, советских гостей, провели в бывшую королевскую ложу. Едва мы заняли свои места, в зале погас свет. Полились звуки музыки.

Давным-давно не приходилось мне бывать в театре. Последнюю оперу слушал еще до войны. Четыре огневых года, кажущиеся теперь долгими, как четыре столетия, прошли с той поры; тысячи километров фронтовых дорог, пожары, смерть — вот что лежало между прошлым и настоящим.

Я был так взволнован, что, по совести говоря, даже не воспринимал происходящее на сцене. Изредка поглядывал на маршала Малиновского, на его сосредоточенное, уже немолодое лицо. Он слушал очень внимательно, чуть смежив глаза. Не знаю, о чем он тогда думал, а мне в те минуты вспомнилась наша первая встреча с ним, вспомнилась с такой ясностью, что защемило сердце.

…В конце августа 1941 года Родион Яковлевич Малиновский был назначен командующим 6-й армией Юго-Западного направления. Сформированная на скорую руку, армия, не имевшая ни опыта, ни достаточного вооружения, понесла серьезные потери в первых своих боях. А задача перед ней стояла сложная: защитить переправы через Днепр, остановить танковую лавину Клейста.

Родион Яковлевич вступил в должность в самое трудное время. Части армии только что получили приказ оставить Днепропетровск и перейти на восточный берег реки. Распоряжение это было явно ошибочным. У нас еще имелось достаточно сил, чтобы оборонять город и потом отойти за Днепр спокойно, организованно. А поспешный отход поставил армию на грань катастрофы.

На правом фланге отступающие части не успели оторваться от противника. На их плечах батальон немецких автоматчиков переправился через Днепр. Создалась реальная угроза массового форсирования гитлеровцами этой важной водной преграды. Надо было в первую очередь уничтожить этот немецкий батальон и в то же время задержать подход к Днепру главных сил противника, дать нашим войскам отойти за реку и закрепиться на новом рубеже.

В этих условиях командарм Малиновский принял единственно правильное, на мой взгляд, решение. Он передал приказ 255-й стрелковой дивизии, которой я тогда командовал, повернуть обратно и вновь занять свои позиции на окраине Днепропетровска, только что покинутые по распоряжению предыдущего командарма.

Трудно было ночью остановить и повернуть полки, уже подходившие к реке, а затем организовать наступление. Но приказ мы выполнили. Сблизившись с противником, 970-й и 972-й стрелковые полки начали теснить немцев. Через два-три часа передовые роты уже ворвались в свои, ранее оставленные окопы.

Гитлеровцы были введены в заблуждение быстрым выдвижением вперед наших частей. Не зная ни наших сил, ни ширины фронта, они решили, вероятно, что в наступление перешли свежие советские войска. В результате противник ослабил натиск на правом фланге, где уже все части 6-й армии отошли за Днепр и где у фашистов имелся плацдарм. Они задержали выдвижение своих войск к реке и бросили против нас резервные подразделения.

Тут как раз поступил новый приказ командарма. Он потребовал немедленно и как можно скорее отойти на левый берег прежним маршрутом. Наша дивизия выполнила задачу, но теперь мы сами могли оказаться в критическом положении. Враг намеревался отрезать дивизию от переправ. Поэтому командарм требовал быстрых действий.

Всякий отход — нелегкое дело. Но отход и отрыв от противника, с которым подразделения ведут бой, да еще днем, да еще когда враг подбрасывает свежие резервы, — такой отход становится задачей очень сложной, а иногда и невыполнимой.

970-й стрелковый полк нам удалось отвести без особого труда, В его направлении действовала впереди разведрота дивизии, которая задержала гитлеровцев. Прикрываясь жилыми строениями, полк оторвался от немцев довольно быстро и вышел на переправу. Разведрота, отступая перекатами, повзводно, тоже начала отходить и вскоре оказалась на линии моего НП. Немцы почему-то не вводили в бой танки, которых у них было довольно много. Вероятно, осторожничали, не зная наших сил и средств.

А вот 972-му стрелковому полку долго не удавалось передать приказание об отходе. Мы послали двух офицеров. Один был убит, другой получил тяжелое ранение. Командир полка засел где-то под вражеским огнем, и я даже не знал, жив ли он, цел ли его штаб. Послал еще нескольких человек, но и они не возвратились. А справа немцы уже обходили наш фланг. Наконец передать приказ вызвалась девушка-фельдшер из разведывательной роты, по фамилии Пелипенко. Она ушла с тремя разведчиками, а возвратилась с одним, остальные погибли. Отважная девушка доложила, что приказ командиру полка передан.

Со своего НП я увидел, что подразделения полка действительно начали отходить, укрываясь среди домов. Их поддерживал артдивизион, огонь которого прижал пехоту противника к земле. Выждав еще некоторое время, я приказал артиллеристам тоже покинуть позиции. В общем, теперь все части дивизии двигались к переправе. Пора было позаботиться и о себе, тем более что фашисты усилили огонь, а командир разведроты сообщил, что правее, на участке артучилища, они вышли на соседнюю улицу и скоро появятся в нашем тылу.

«Кажется, мы слишком долго задержались с организацией отхода», — подумал я, садясь в машину.

За поворотом мы действительно попали под огонь противника. Не задерживаясь, благополучно проскочили опасное место: отделались всего-навсего несколькими пробоинами в кузове.

Впереди ехал начальник оперативной группы политработников при главкоме Юго-Западного направления бригадный комиссар И. М. Гришаев, за ним следовала моя машина. Мы направились к мосту.

Близился полдень. К этому времени через Днепр успели переправиться 970-й стрелковый полк и главные силы 972-го стрелкового полка. Одна рота этого полка и часть разведроты дивизии двигались к реке вслед за артполком. И вот в тот момент, когда первая батарея приблизилась к мосту, рассказывали потом комиссар дивизии А. С. Мухортов и начальник штаба М. М. Петров, на берегу появились начальник оперативного отдела армии полковник Ф. К. Корженевич и генерал-полковник И. В. Тюленев. Вид у них был возбужденный. Они приказали немедленно взорвать мост. Полковой комиссар А. С. Мухортов и майор М. М. Петров, руководившие переправой, стали возражать, говорили, что к мосту подходит наша артиллерия, что на правом берегу находятся еще наши подразделения и сам комдив. Мост можно будет взорвать после переправы артиллерийского полка. Но их доводы не подействовали. Перед самым носом подошедших батарей мост взлетел на воздух.

После этого людей и лошадей пришлось переправлять вплавь и на подручных средствах, а четырнадцать орудий испортить и бросить на правом берегу. Дивизия потеряла не только пушки, но и часть личного состава.

Мы с Гришаевым выехали на центральную улицу Днепропетровска и направились к главному мосту, рассчитывая проскочить по нему на левый берег. В городе часто рвались снаряды. В одном месте разрывом убило женщину, бежавшую с каким-то мешком. На тротуарах лежали раненые.

Вдруг машина резко затормозила, шофер и адъютант стремительно выскочили из нее. Передний автомобиль окутался дымом. Едва успел я выпрыгнуть, вспыхнула и наша машина. Только теперь я увидел, что впереди, на перекрестке, где надо было нам повернуть к мосту, стоят три немецких танка. Они стреляли вдоль улицы из пушек и пулеметов. Дорога к мосту оказалась закрытой.

Шофер, адъютант и я, подхватив раненного в голову бригадного комиссара Гришаева и его товарищей, тоже истекавших кровью, потащили их к Днепру, укрываясь от пулеметного огня. С трудом разыскали маленький пароходик, на котором находилось уже 40–50 бойцов.

Едва только суденышко отошло от причала и начало набирать ход, на берегу появились два немецких танка и бронеавтомобиль. Они открыли огонь. Один из снарядов вывел из строя машину. Пароходик по инерции медленно двигался к противоположному берегу, а танки расстреливали его, как мишень.

Людям, тесной толпой стоявшим на палубе, негде было укрыться. Они падали, сраженные пулями и осколками снарядов. Мне повезло. Разместив бойцов, я сам остался без места и пристроился на перилах, держась за железный столб, подпиравший надстройку. Рядом примостился речник из экипажа суденышка. Малокалиберный танковый снаряд угодил прямо в него, прошел насквозь и сбросил за борт. Я чудом остался жив.

Течение относило нас все дальше. Наконец пароходик сел на мель метрах в сорока от левого берега. Лишь небольшая группа «пассажиров» выбралась на сушу. Мы на руках перенесли бригадного комиссара Гришаева и его товарищей. Они лежали на палубе, а на них падали убитые. Комиссар был словно погребен под трупами.

Приказав немедленно отвезти раненых в госпиталь, я отправился разыскивать штаб армии. Он находился в Нижнеднепровске, недалеко от реки.

Бросилась в глаза такая деталь. Раньше, даже в спокойные дни, в штабе было шумно, суетно, чувствовалась какая-то нервозность. А сейчас, несмотря на крайне напряженную обстановку, здесь не заметно никакого волнения. И народ вроде тот же, а работа идет совсем по-другому.

Вот перед домом остановилась машина. Из нее вышел незнакомый мне генерал. Его хорошо сшитую форму покрывал толстый слой пыли. К генералу один за другим потянулись штабные офицеры.

— Кто это? — спросил я пробегавшего мимо капитана.

— Командарм вернулся с передовой!

Я представился и хотел доложить обстановку, но генерал прервал меня:

— Товарищ Замерцев?! Рад, что вы живы. Где и как переправились? Кто остался на правом берегу?

Я ответил, что в том месте, где я переправлялся, наших войск нет, а немцы уже вышли к реке. Командарм внимательно выслушал меня, развернул карту и сказал:

— Вашей дивизии немедленно занять оборону по восточному берегу Днепра. Вот тут: река Самара, мост и далее до оврага. Ваш девятьсот шестьдесят восьмой полк уже направлен туда штабом. Девятьсот семьдесят второй оставьте пока там, где он сейчас находится, — это очень важное направление. Через три часа дивизия должна быть на месте. Торопитесь, чтобы вас не опередили немцы. Надо любой ценой удержать свой участок, не допустить переправы противника.

Я сказал, что для ослабленной дивизии это очень большой фронт и что отведенный нам участок находится далеко — трудно перебросить туда части в короткий срок. Командарм ответил спокойно:

— Полковник Замерцев, фронт нашей армии растянулся чуть ли не до Запорожья, а какие у нас силы, — вы знаете сами… Ну а насчет срока: попросите немцев подождать с переправой, пока вы раскачаетесь.

Полки дивизии находились на марше. Чтобы занять отведенный нам участок, требовались по крайней мере сутки. Но мы нашли выход из положения. Мобилизовав весь свой транспорт, перебросили на рубеж передовые батальоны полков. Вслед за ними ускоренным аллюром двинулся артиллерийский дивизион. Ему было приказано в случае необходимости вести огонь прямо с открытых позиций, но переправы противника не допустить.

В общем, мы успели опередить гитлеровцев и заняли свой участок раньше, чем немцы попытались форсировать Днепр. Командующий армией одобрительно отозвался тогда о наших действиях…

Много воды утекло с тех пор, много тяжелых перевалов довелось нам преодолеть, пока дошли от Днепра до Дуная. Путь наш был не только трудным, но и долгим. Ведь мы шли сюда через Северный Кавказ, через Приволжские степи. В боях с врагом мы мужали и накапливали опыт. Генерал Малиновский стал за это время маршалом, известным военачальником.

И вот теперь он сидит в Будапештской опере, в королевской ложе. Внешне маршал мало изменился. Только седины прибавилось в волосах, да на лице стало больше морщин…

Очень хотелось мне напомнить Малиновскому о нашей встрече возле Днепропетровска, но я не сделал этого.

Едва кончилась опера, к нам в ложу явился директор театра с группой ведущих артистов. Обращаясь к командующему фронтом, директор сердечно поблагодарил советских воинов за освобождение и за то, что они сохранили театр. В дни, когда на улицах города продолжались бои, возле театра были выставлены советские часовые. Они сберегли все имевшееся имущество. Правда, фашисты успели вывезти часть самых лучших декораций и костюмов, но театр мог давать спектакли и с оставшимся реквизитом.

Тевченков посоветовал директору и артистам обращаться к коменданту, если потребуется какая-либо помощь.

— Правильно, — подтвердил Родион Яковлевич. — Генерал — любитель театра, сделает все, что в его силах.

Простившись, мы вышли на улицу. Стояла тихая весенняя ночь. Чеканя шаг, прошел по мостовой патруль: двое венгерских полицейских, а между ними советский солдат с автоматом на груди.

Маршал Малиновский глубоко вдохнул чистый прохладный воздух, сказал негромко:

— Ну, комендант, спасибо. Теперь скоро не жди, будем заняты.

Машины командующего фронтом и сопровождавших его генералов скрылись вдали. Я понял, что означали слова «будем заняты». Скоро начнется новое наступление.

* * *

В ту ночь я долго не мог заснуть. Одолевали думы о прошлом. Перебирал в памяти минувшие события, знакомых людей: и тех, кто услышали раскаты победных салютов, и тех, кто сложили свои головы в горькие дни отступления. Из глубин памяти выплыл короткий разговор, которому я когда-то не придал большого значения и который показался мне теперь особенно важным.

Наша 255-я стрелковая дивизия начала формироваться летом 1941 года. Сроки для ее создания отводились самые сжатые. Трудностей было не счесть: не хватало командного состава, вооружения и многого другого.

И я и комиссар дивизии А. С. Мухортов часто обращались за помощью в обком партии, к секретарям обкома Семену Борисовичу Задионченко и Леониду Ильичу Брежневу. Мы знали, что они очень заняты. Нужно эвакуировать на восток предприятия и учреждения, угнать скот, подготовить город к обороне, ликвидировать последствия воздушных налетов — всего не перечислишь. Но они всегда находили возможность помочь нам.

С первых дней формирования выяснилось, что среди рядового состава дивизии очень мала партийная прослойка. Узнав об этом, обком партии направил к нам политбойцами сотни коммунистов.

Потом встал новый вопрос. К городу приближались танковые дивизии врага, а у нас почти отсутствовали средства для борьбы с бронированными машинами. И снова мы обратились в обком: нужны бутылки с горючей смесью! Сейчас это, с позволения сказать, «оружие» кажется примитивным, но тогда оно было одним из главных для борьбы с танками. Лучшего мы не имели.

Неподалеку находился завод, выпускавший продукцию по заданию Государственного комитета обороны, и товарищи из обкома предложили руководителям завода немедленно наладить производство бутылок с горючей смесью. Прошло совсем немного времени, и мы получили то, что просили. Завод обеспечил не только нас, но и многие другие соединения и части. Немало фашистских танков удалось уничтожить потом этими бутылками на подступах к городу.

С конца августа, когда противнику удалось захватить Днепропетровск, началась борьба за переправы. Главный удар немцы наносили на Ново-Московск, стянув туда огромные силы. Наша дивизия прикрывала фланг сражающихся в этом районе советских войск.

Однажды в штаб дивизии пришла группа бойцов-днепропетровцев.

— Разрешите нам переправиться через реку и нанести удар по фашистским тылам, — попросили они. — Мы хорошо знаем город, все ходы и выходы. Ударим по немцам неожиданно, отвлечем на себя часть вражеских сил.

Это предложение показалось мне дельным. Решили собрать отряд из 350–400 добровольцев, перебросить его через реку, ударить во фланг и тыл противника вдоль Днепра по направлению к Нижнеднепровску, с тем чтобы нарушить связь, уничтожить средства переправы и мелкие тыловые подразделения. Командарм Малиновский внес поправку в наш план: он приказал послать за Днепр не один, а два отряда по 400 человек.

К вечеру приехал представитель штаба армии, чтобы проверить готовность отрядов. Вместе с ним прибыл и Л. И. Брежнев. Бойцы окружили его плотным кольцом, посыпались десятки вопросов, завязалась дружеская беседа. Многие беспокоились о своих семьях, эвакуированных на восток. Леонид Ильич сказал, что эшелоны уже прибыли на место и скоро надо ждать писем.

Через некоторое время дивизию по частям перебросили на реку Орель, навстречу вражеским танкам, которые прорвали фронт соседней армии возле Кременчуга и устремились к Полтаве, в наш тыл. 972-й стрелковый полк быстро выдвинулся к селу Царичанка и там с ходу вместе с левым соседом контратаковал прорвавшихся гитлеровцев. Наши бойцы не только отбросили их за реку, но и взяли в плен около четырехсот немцев и итальянцев.

Положение на этом участке продолжало оставаться напряженным. На следующий день я поехал туда, чтобы уточнить задачу полка. Возле Царичанки гремел бой. Неподалеку от разрушенного моста, в саду, под деревьями, во весь рост стояла группа командиров.

Член Военного совета армии И. И. Ларин давал указания командиру соседней дивизии генерал-майору С. Я. Дашевскому. Тут же находился и Леонид Ильич Брежнев. Он, как старый знакомый, отвел меня немного в сторону и начал расспрашивать о положении дел в дивизии, о настроении людей.

Потом разговор коснулся вчерашних пленных. Кто-то сказал, что наши люди очень уж мягко обращаются с ними. Накормили досыта из своих кухонь, позаботились о раненых. А с фашистами, мол, нечего возиться, нечего солдатские харчи тратить. Небось не помрут с голоду, пока их в тыл не отправят. Товарищу возразили — так не положено.

— А разве положено убивать мирных жителей?! — возмутился тот. — Разве положено жечь села, разрушать города?! Вы посмотрите, какие пепелища кругом. Вот уж если доведется на их землю вступить, мы им устроим веселую жизнь! За один дом десять разрушим. Без всякой пощады мстить будем!

— Кому? — негромко спросил Л. И. Брежнев.

— Как кому? И немцам, и их союзникам.

— Мстите здесь, на фронте. Это святая месть за гибель товарищей, за муки наших людей. Я не сомневаюсь — наступит время, когда наши войска перешагнут границу и пойдут по вражеской территории. Но мы не будем жечь дома и не будем мстить мирным жителям. Мы советские люди. Мы придем туда как освободители, поможем сбросить фашистское ярмо. Вот наша цель. В ту пору странными показались мне эти рассуждения. Что говорить и думать о далеком будущем, когда голова пухнет от неотложных дел и хлопот, а обстановка такая, что немцы вот-вот могут прорвать линию фронта! Лишь потом я понял: слова эти были продиктованы глубокой верой в нашу победу, той верой, которая вливала в нас силы даже в самое трудное время.

Наши будни

Все глуше доносились до Будапешта отзвуки артиллерийской канонады, реже появлялись в небе гитлеровские самолеты. Но на город надвигалась страшная беда, последствия которой даже трудно было представить.

Недавние бои в столице Венгрии носили весьма ожесточенный характер. Окруженные фашистские войска, стараясь оттянуть свою гибель, упорно цеплялись за каждую улицу, за каждый дом. Среди развалин остались десятки тысяч трупов.

Наши войска еще успевали, порой на скорую руку, хоронить погибших бойцов и командиров. Гитлеровцы же оставляли своих солдат и офицеров там, где застала их смерть: в разрушенных зданиях, в подвалах, на чердаках и в траншеях. В лучшем случае трупы присыпали снегом или щебенкой и мусором.

Кроме того, в развалинах зданий, разбитых авиабомбами, были погребены многие тысячи мирных жителей. Человеку, оказавшемуся среди руин, открывалась ужасная картина. Из-под камней виднелись головы, спины, ноги, тянулись вверх руки со скрюченными пальцами, будто просящие помощи. По грудам битого кирпича шныряли стаи голодных собак-могильщиков.

Весна в том году наступила теплая, дружная. Трупы начали разлагаться. Над развалинами появились тучи крупных зеленых мух — разносчиков заразы.

Особенно сильно пострадала во время боев Буда. Там в некоторых районах стоял такой смрад, что невозможно было пройти без противогаза.

Фашисты разрушили водопроводную сеть города, взорвали водонапорную станцию, распределительную водоснабжающую систему. Тысячи истощенных жителей не могли ходить за водой к Дунаю. Они брали воду из наспех отрытых мелких колодцев, неочищенных источников и просто из луж. Все это еще больше усугубляло опасность положения: заразные болезни могли распространиться с молниеносной быстротой, поражая ослабевших людей. Мы опасались вспышек эпидемии, особенно холеры и дизентерии.

Чтобы избавить город от беды, советская комендатура и местные власти приняли быстрые, решительные меры.

Очаги болезней немедленно брались под контроль венгерскими медиками под руководством главного врача города коммуниста товарища Бокача. Рука об руку с ними работали и советские военные врачи, возглавляемые старшим медицинским начальником по госпиталям Будапешта полковником медицинской службы И. П. Лидовым.

Но мало было только обнаружить заболевание. Чтобы предотвратить распространение заразы, требовалось сразу же изолировать больного, оказать ему необходимую помощь. А где? Как? Работники будапештской эпидемиологической станции обратились в комендатуру: больные не должны находиться среди здоровых, нужно немедленно их изолировать.

В течение суток мы освободили два самых крупных госпиталя в 10-м и 13-м районах Будапешта. Лечившихся там советских бойцов и командиров перевели в другие места. Как только последний раненый покинул госпиталь, туда сразу начали поступать больные жители города и окрестностей.

Главная задача состояла сейчас в том, чтобы скорее убрать разлагающиеся трупы. Провести такую работу в короткий срок можно было при одном условии: подняв на это дело все население Будапешта. После совещания, проведенного в комендатуре, бургомистр издал соответствующее распоряжение, которое обязывало всех жителей немедленно приступить к захоронению убитых. Возглавил эту работу заместитель бургомистра коммунист Тодор Дьюла, человек решительный, с хорошими организаторскими способностями.

Секретарь Будапештского комитета Венгерской коммунистической партии товарищ Янош Кадар[5], председатель Центрального совета профсоюзов, член ЦК компартии Иштван Кошша и другие товарищи сумели быстро поднять рабочий класс и все трудовое население на борьбу с опасностью.

Потребовалось много усилий, чтобы вырвать город из когтей смерти. Работники комендатуры, венгерские коммунисты, местные власти, члены Союза демократических женщин в то горячее время буквально не знали сна. Трудились все: рабочие заводов и учителя, домохозяйки и ученые, торговцы и даже некоторые священнослужители.

Через несколько дней Будапешт был почти полностью очищен. Главный врач города, главный врач гарнизона и работники эпидемиологической станции доложили, что угроза эпидемий миновала.

А буквально на следующий день снова раздался сигнал тревоги. Но теперь уже со стороны синоптиков. Дружная весна быстро растопила снега в Австрийских Альпах. Вода в Дунае поднималась с каждым часом. Специалисты предсказывали, что она может хлынуть через заградительные дамбы в город.

Я знал, что в период боев в столице Венгрии и ее окрестностях во многих местах разрушены защитные дамбы не только на берегах Дуная, но и на речках и каналах.

Та же участь постигла и дамбы будапештского водохранилища севернее Уйпешта и многие предохранительные шлюзы.

Нам было ясно: если в самый кратчайший срок не засыпать дамбы и не исправить шлюзы, воды Дуная затопят город.

Сейчас, спустя много лет, Будапешт очень разросся, рельеф местности значительно изменился, речушки пошли по трубам. Тем, кто знает столицу Венгрии сегодняшнего дня, может показаться странным мой рассказ. Но в ту пору угроза затопления была весьма реальной. Пришлось положить много сил, чтобы избавиться от опасности. К тому времени фашистская Германия капитулировала, в район Будапешта прибыли для временной дислокации две инженерные бригады советских войск. Они сразу включились в работу.

Уровень воды в Дунае все поднимался. Круглые сутки наши солдаты и местные жители укрепляли дамбы, возводили валы по берегам рек и каналов. Но вода быстро размывала свежие, еще рыхлые, насыпи. Прорыв мог произойти в любом месте. Тревожные сигналы поступали из многих районов. Туда, где возникала опасность, сразу отправлялись дежурные рабочие дружины и подразделения инженерных войск. Работая в ледяной воде, люди возводили на ее пути насыпи и завалы.

Наиболее тяжелая задача выпала на долю населения Уйпешта, руководимого молодым бургомистром и секретарем горкома компартии Каройне Дёбрентеи. Туго пришлось и рабочим Чепеля, самоотверженно защищавшим от наводнения свой остров.

Дунай начал отступать. Медленно, сантиметр за сантиметром понижался его уровень. Постепенно река снова вошла в свое русло.

* * *

Большую роль в налаживании мирной жизни страны играла в тот период Союзная Контрольная Комиссия (СКК). Вся деятельность советской военной комендатуры протекала в тесном контакте с этим органом, и о нем необходимо рассказать подробней.

Союзная Контрольная Комиссия по Венгрии была учреждена в конце января 1945 года. В нее вошли представители Советского Союза, США и Великобритании. Уполномоченные Чехословакии, Польши и Югославии представляли свои страны, действуя через председателя СКК Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова.

Комиссия должна была до заключения мирного договора регулировать и контролировать порядок на всей территории Венгрии и следить за точным соблюдением условий перемирия, заключенного 20 января 1945 года между союзными державами и временным правительством Венгрии. Кроме того, в задачу СКК входило помочь венгерскому народу перестроить свою жизнь на новой, демократической основе.

Сначала Контрольная Комиссия обосновалась вместе с временным правительством Венгрии в Дебрецене. А в первых числах апреля, после освобождения всей территории страны, переехала в Будапешт. На первых порах в наших взаимоотношениях не все было гладко.

Случалось, что районные комендатуры получали указания из двух мест, порой даже разноречивые.

Взять, например, такой вопрос, как доставка продуктов. У нас существовал определенный порядок: машины и подводы с продовольствием въезжали в город свободно, без всяких формальностей. Чем больше доставят из провинции продуктов для жителей, тем лучше. Зато вывоз продовольствия из города строго контролировался: мы каждый раз выясняли, для какой цели и по чьему распоряжению это делается. Ведь жителям Будапешта дорог был каждый килограмм хлеба и мяса!

И вот этот порядок стал нарушаться. Американцы начали на своих машинах вывозить продукты и другие грузы в Австрию. А оттуда доставляли различный контрабандный товар и спекулировали, выкачивая у населения Венгрии валюту. Коменданты Кишпешта, Уйпешта, Будафока, 3-го и других районов все чаще жаловались на самоуправство американских и английских военнослужащих, не считавшихся с требованиями советской комендатуры.

Вот одно из донесений[6], поступивших ко мне в то время:

Военному коменданту города Будапешт

Гвардии генерал-майору товарищу Замерцеву.

Через город Пештсентэржебет часто проезжают по неизвестным причинам английские солдаты с документами, выданными СКК, в которых указано, что автомашины принадлежат английскому представительству в СКК по Венгрии. В документах указано, что автомашина может следовать по всей Венгрии, временный паспорт действителен при предъявлении удостоверения личности.

Британским представительством выданы удостоверения рядовым и капралам, что они действительно являются членами британского представительства в СКК по Венгрии, на основании которых они разъезжают куда хотят с разными гражданскими пассажирами по всей стране.

Об одном таком случае я вам уже сообщал. Сегодня опять мои патрули задержали двоих таких, едущих в Кечкемет.

1 — капрал Нарвы — у него удостоверение за № 37,

2 — рядовой Кори — у него удостоверение за № 104.

Временный паспорт на автомашину, выданный СКК, «ДОДЖ» № 229.

Я их освободил, указал на необходимость иметь командировочные предписания своего штаба.

Однако для меня неясно, пользуются ли рядовые и капралы правами членов британского представительства в СКК. наравне с офицерами и генералами британской армии, или они являются только лицами, обслуживающими это представительство.

И как относиться к солдатам союзных армий, которые без соответствующих командировочных документов разъезжают по Венгрии или болтаются за пределами расположения своих частей?

Военный комендант г. Пештсентэржебет подполковник КУБА.

Вот действительно новая забота на наши головы! Что делать?

За порядок в городе, за охрану жителей на данном этапе отвечала Советская Армия, освободившая Венгрию и представлявшая тут интересы своей страны. Исходя из этого, я отдал комендантам районов строгий приказ: выполнять только распоряжения Центральной комендатуры Будапешта и командования Центральной группы войск, созданной к этому времени вместо фронта.

Вскоре меня вызвал маршал Ворошилов. Пришлось доложить ему, как я понимаю свои обязанности. Сказал о том, что СКК состоит не только из советских представителей, но также из американцев и англичан. Контрольная Комиссия защищает интересы союзных держав, а у советской комендатуры другие задачи, и нельзя их смешивать. Будапешт — это не только город, но и столица. Какой порядок будет в столице, такой установится и по всей стране. Мы немало сделали для венгерского народа, нас здесь уважают, а действия некоторых представителей СКК подрывают наш авторитет.

— Ваш начальник штаба, товарищ маршал, требует, чтобы выполнялись только распоряжения СКК. Спрашивается, зачем тогда нужна наша военная комендатура? Может быть, лучше создать какой-нибудь орган при СКК, и пусть начальник штаба Союзной Контрольной Комиссии вместе с американцами и англичанами контролирует жизнь города, наводит порядок, помогает венгерскому населению?

Маршал внимательно выслушал мою длинную речь и сказал спокойно:

— Вы, значит, и меня не намерены слушаться? Вот это да!

— Разве я об этом говорил, товарищ маршал? Ваши указания как Маршала Советского Союза и председателя СКК будут неуклонно выполняться. Вопрос в том, кто отвечает за порядок в городе. Смешанный международный орган или советская военная комендатура?

Ворошилов подумал, прошелся по кабинету, потом произнес с улыбкой:

— Смотрите, а ведь комендант дело говорит. Насчет ваших взаимоотношений с СКК я подумаю. — Повернувшись к начальнику штаба, маршал добавил: — В дела коменданта больше не вмешивайтесь. У вас своя работа, а у него — своя.

Через несколько дней поступил приказ о подчинении комендатуры председателю СКК. Но еще через два месяца этот приказ был отменен, нас переподчинили командующему Центральной группой войск маршалу И. С. Коневу. Коменданта Будапешта, кроме того, назначили старшим войсковым начальником по Венгрии.

В дальнейшем никаких недоразумений с Союзной Контрольной Комиссией у нас не было. Начальник штаба СКК генерал-майор Иван Иванович Левушкин проявил принципиальность: поняв нашу правоту, он не обиделся за критику и впоследствии работал рука об руку с комендатурой, не вмешиваясь в наши функции. Когда Левушкин уехал из Будапешта к новому месту службы, обязанности начальника штаба возложили на генерал-майора Анатолия Николаевича Кондратова, занимавшего до этого пост начальника военного отдела СКК. С ним мы тоже работали без всяких трений.

В тот период мне часто приходилось встречаться с Ворошиловым. Бывал я у него на обедах. Там, как правило, присутствовали ближайшие помощники маршала: заместитель председателя СКК генерал-лейтенант М. М. Стахурский, а затем сменивший его генерал-лейтенант В. П. Свиридов, порученец маршала генерал-майор Л. А. Щербаков и другие лица. Частыми гостями были политический советник СКК, посланник Георгий Максимович Пушкин и его ближайший помощник Бела Янович Гейгер.

За обедом маршал подробно расспрашивал о событиях в городе, и я сообщал ему все новости. Иногда он сам вспоминал какой-нибудь факт, не имевший прямого отношения к работе комендатуры. Я говорил, что такими вопросами комендант не занимается.

— Все равно, вы должны знать все, — упрекал Ворошилов.

Маршал частенько интересовался делами, которыми занималась наша комендатура. Вспоминается такой пример. В Будапеште в тот период было хаотичным движение транспорта и пешеходов. Меня уверяли, что здесь всегда переходили улицы где вздумается, без ограничений. Пока в городе насчитывалось немного машин, мы мирились с подобным положением. Но движение усиливалось с каждым днем. Возросло количество авто — и гужевого транспорта, появились тысячи велосипедов с прицепными тележками, мотоциклы, ручные коляски, приспособленные для перевозки грузов.

Все эти средства передвижения имели разную скорость. Машины рвались вперед, тележки и коляски задерживались, образуя заторы на перекрестках, среди них лавировали пешеходы. Количество несчастных случаев с каждым днем увеличивалось.

Я решил посоветоваться с Ворошиловым.

— Да, ездить по улицам опасно, — согласился он и порекомендовал выработать определенные правила, узаконив их приказом по городу. В частности, оградить тротуары на перекрестках.

— Только сначала покажите этот приказ мне, — предупредил маршал.

На совещании с бургомистром столицы и бургомистрами пригородов Будапешта и их советниками я предложил огородить часть тротуаров.

Меня убедили в нецелесообразности такого мероприятия. Сообща мы подготовили приказ, регулирующий движение пешеходов и транспорта.

На следующий день я явился с этим документом к Ворошилову. Он внимательно ознакомился с приказом и спросил:

— Почему вы решили пустить тележки и весь ручной транспорт по боковым улицам? Кто, по-вашему, возит эти тележки? Буржуазия?

— Трудовой народ, товарищ маршал.

— А как вы думаете, доволен ли будет народ, что нашелся такой умный советский генерал, который заставил его ездить по закоулкам, в несколько раз дальше и по плохой дороге? Раньше ведь никто не запрещал ездить по хорошим улицам! Приказ этот в таком виде неприемлем.

Сошлись на том, чтобы убрать с центральных улиц только грузовые машины и гужевой транспорт.

Вообще машины доставляли нам немало хлопот, особенно американские. Они носились с недозволенной скоростью, часто сбивали мирных жителей.

«Машина марки «Шевроле» № 16–209, принадлежащая американской миссии, — докладывал мне комендант 1-го района майор Меркулов, — наскочила 18 декабря 1945 года на венгерскую повозку. Лошадь и ездовой ранены, повозка разбита».

Множество подобных жалоб поступало и в СКК. Контрольная Комиссия пересылала их нам, а мы внимательно рассматривали такие заявления, стремясь наказать виновных и помочь пострадавшим…

С некоторыми работниками СКК я встречался не только по делам службы, но и в домашней обстановке. Добрая память осталась у меня о начальнике административного отдела генерал-майоре Александре Михайловиче Белянове. Всегда подтянутый, скупой на слова, он казался очень строгим. А на деле — отзывчивый, приветливый человек, любивший к тому же и пошутить.

Белянову поручали разбирать многие сложные вопросы. И надо сказать, он был всегда очень принципиален, смело говорил в глаза правду.

Большим уважением работников СКК и комендатуры пользовался Борис Павлович Одинцов-Осокин, непосредственно связанный по работе с Ворошиловым, замечательный коммунист, тактичный, эрудированный человек. В дружеской форме не раз сообщал он мне о тех или иных упущениях наших сотрудников, подсказывал, что надо сделать, чтобы исправить положение.

В свое время Одинцов окончил военную академию, имел звание полковника, выполнял ответственные задания Генерального штаба. Он так хорошо разбирался в обстановке, так досконально знал порядки и обычаи венгров, что практически ни одно важное дело не проходило без его участия.

И вдруг совершенно неожиданно Одинцова взяли под стражу и увезли в Москву. Ворошилов промолчал. Арест Бориса Павловича произвел тяжелое впечатление. Все, кто хорошо знали его, были уверены, что человек пострадал понапрасну.

Впоследствии выяснилось, что Одинцов погиб по вине негодяя Берия и его подручных. После разоблачения этой гнусной шайки имя Бориса Павловича Одинцова полностью реабилитировали.

С семьей Одинцовых связано еще одно воспоминание. У меня было твердое правило: никогда и никого не принимать дома по служебным делам. И вот летом 1945 года ко мне на квартиру во время обеда явился майор интендантской службы и начал буквально ломиться в дверь, не обращая внимания на адъютанта. Услышав шум, я вышел в коридор:

— В чем дело?

— Товарищ генерал, я имею поручение маршала Ворошилова сегодня же открыть в Будапеште советский банк. Для этого необходимо помещение (он назвал адрес).

— Ну и открывайте, при чем тут комендант?

— Нас не пускают в дом. Нам заявили, что без личного указания «нашего», советского коменданта помещение никому не дадут.

— Хорошо, идите в комендатуру, я скоро приеду и разберусь.

Через полчаса я был на месте, уточнил распоряжение, договорился с директором банка о выделении необходимой нам части помещения. К вечеру советский банк был открыт, как этого и требовал председатель СКК. О чрезмерно настойчивом майоре я вскоре забыл.

Примерно год спустя Борис Павлович Одинцов пригласил меня на семейное торжество. Пришел я первым. Через некоторое время появились незнакомые мужчина и женщина. Увидев меня, они очень смутились. Это был управляющий советским банком при СКК майор Садуков с женой, тот самый Садуков, которого я столь «неласково» принял у себя дома.

Так началось наше знакомство, переросшее в дружбу. Александр Николаевич Садуков оказался человеком очень интересным, любознательным. Он был немолод, но с увлечением коллекционировал марки и репродукции картин. Его голубоглазая, светловолосая жена Мария Николаевна отличалась остроумием и хлебосольством. Шестнадцатилетний сын Садуковых во время войны убежал на фронт. Родители очень скучали, но не осуждали мальчика.

Однажды мы втроем поехали в театр на автомобиле Садукова. И надо же беде случиться: пока мы смотрели спектакль, украли машину. Садуковы, конечно, были очень огорчены, но и тут им не изменило чувство юмора. — Пока ездили одни, все шло хорошо. А сел комендант — и машина исчезла! — шутили они.

Мне, по совести сказать, было не до шуток. В то время кражи автомашин стали частым явлением. И вот почему: владельцы машин могли ездить в деревни за продуктами. Дельцы этим пользовались.

Отступая, гитлеровцы бросили в Будапеште и вокруг него много исковерканной техники. Вскоре после освобождения жители принялись восстанавливать машины. Открылось много ремонтных мастерских, в ход пошли ржавые кузова, поломанные детали. Из старья создавались невероятные конструкции, со скрежетом передвигавшиеся по улицам. И все-таки это был транспорт.

Вот тут-то и появились автомобильные воры. Действовали они ловко. Через пять-шесть часов после пропажи машину нельзя было узнать. Ее перекрашивали, меняли детали и номер. Подлинность номера установить невозможно, так как отдела регулирования уличного движения Будапешт тогда не имел, а учет старых машин полиция не вела.

Выручали нас только темпы. Наши патрули и полиция бросались на поиски, не теряя ни минуты. Благодаря этому преступников нередко заставали за перекраской добычи.

С автомобилем Садукова дело осложнялось. Удалось выяснить, что воры охотились за ним давно. Увидев машину у подъезда театра, они дождались начала спектакля и послали к водителю швейцара, который передал якобы по поручению Садукова билет в театр.

Шофер, ничего не подозревая, пошел смотреть спектакль.

До начала розыска в распоряжении похитителей оказалось больше трех часов. За это время можно угнать машину далеко за город.

Но разыскать ее было делом моей чести.

Установив жесткий контроль за автотранспортом, мы потребовали, чтобы полиция завела точный учет всех машин. Эти меры довольно быстро дали хорошие результаты. Через несколько месяцев число краж заметно уменьшилось, а летом 1947 года исчезновение машины считалось уже чрезвычайным происшествием.

Прошло довольно много времени, а история с машиной Садукова не давала мне покоя. Поиски продолжались. Только через год наконец я смог снять трубку и сказать Александру Николаевичу, чтобы он приехал получить свой пропавший автомобиль.

Советские сотрудники СКК и военная комендатура работали в тесном контакте с советскими дипломатами в Венгрии.

Политический советник, а затем посол СССР в Венгрии Георгий Максимович Пушкин был, безусловно, человек незаурядный. Высококультурный и скромный, он отличался выдержанностью и большим внутренним тактом. За три года нашего знакомства я не слышал, чтобы Георгий Максимович повысил голос. И на службе и в домашней обстановке (а я бывал у него не раз) он вел себя одинаково. Георгий Максимович очень любил свою семью, имел четырех детей и умело воспитывал их. И среди своих сотрудников и среди иностранных представителей он пользовался большим авторитетом и уважением.

Много умных, деловых, сердечных людей работало в нашем дипломатическом представительстве и в консульском аппарате. Вот хотя бы советник по культурным вопросам Григорий Сильверстович Барулин. Он вроде не связан был непосредственно с военной комендатурой, но, по существу, «болел» за все наши дела. Постоянно сталкиваясь с общественными деятелями, интеллигенцией и просто рядовыми гражданами города, он многое знал от них. Малейшее упущение или неточность сотрудников районных или Центральной комендатур становились ему известны. Он тут же звонил нам и говорил: «Мне рассказали такой-то случай, проверьте, пожалуйста, товарищ генерал, так ли это».

Подобными качествами обладали и сотрудники советского торгпредства, которым руководил Константин Семенович Соболев. Первое время несколько особняком держались представители ТАСС, но это продолжалось недолго.

Клуб советского дипломатического представительства и Дом офицеров Советской Армии в Будапеште являлись основными центрами встреч советских людей: здесь проводились концерты, вечера и другие культурные мероприятия.

Здесь знакомились друг с другом, завязывали товарищеские отношения, а это хорошо сказывалось на совместной работе.

Г. М. Пушкин и его сотрудники помогали нашим офицерам добрыми советами. Однажды, например, мне позвонили из ЦК Венгерской коммунистической партии и сказали, что венгерское правительство и партии Национального фронта будут отмечать первую годовщину освобождения страны от немецко-фашистских захватчиков. Венгерские товарищи хотели выдвинуть в президиум торжественного заседания только представителя Советской Армии. Представители других союзных стран будут находиться в ложах как гости: ведь их войска в освобождении Венгрии не участвовали.

— По-моему, это правильно, — сказал я. — А кто будет от Советской Армии, сообщу позже, когда согласую этот вопрос с командованием Центральной группы войск.

Группа coветских дипломатических работников и сотрудников CKK.

Слева направо: сидят — Г. М. Пушкин и А. Н. Кондратов; стоят Б. Я. Гейгер, В. И. Косов и полковник Беликов.

Командование выдвинуло мою кандидатуру. Я позвонил Пушкину. Георгий Максимович попросил приехать к нему. В кабинете я застал генерал-лейтенанта В. П. Свиридова, замещавшего председателя СКК, и одного из секретарей ЦК компартии Венгрии. Георгий Максимович сказал:

— Венгерские товарищи хотят, чтобы представитель нашей армии был в составе президиума торжественного собрания. Как, по-вашему, правильно?

— Мне кажется, правильно, я даже согласовал этот вопрос с командующим группой маршалом Коневым и членом Военного совета Крайнюковым.

— Ну это вы, пожалуй, поторопились, — улыбнулся Пушкин.

— Почему поторопился? Венгрию освобождала только Советская Армия, ни один солдат союзных войск на улицах Будапешта не появлялся. Поэтому естественно, что в президиуме должен находиться представитель Советской Армии.

— Все так, но одного вы не учли, — возразил Георгий Максимович. — Если в президиуме собрания окажется только представитель Советской Армии, да к тому же выступающие наверняка будут больше говорить о нашей армии, то иностранные дипломаты сразу спросят, почему, мол, такой односторонний крен, почему забыты союзники? Что я им отвечу?

— То, что было в действительности.

— А в действительности было то, что жертвы имелись и со стороны союзников, хотя и единицы, и только летчики. Главное, конечно, что они вместе с нами боролись против гитлеровской Германии и ее сателлитов. Кстати, американцы уже интересовались, кто будет в президиуме.

После краткого обмена мнениями я согласился, что Георгий Максимович прав. В президиуме собрания должны находиться только венгры, а мы сядем рядом с союзниками как гости.

А вот еще один случай. Летом 1946 года на гастроли в Центральную группу войск прибыл драматический театр. В Австрии театр дал несколько спектаклей для советских войск. После этого член Военного совета генерал-лейтенант Крайнюков и начальник политуправления ЦГВ Галаджев направили артистов в Будапешт, чтобы они выступили перед войсками нашего гарнизона.

Мы пригласили на «Ивана Грозного» секретарей ЦК КПВ, президента республики, премьер-министра и его заместителя. Спектакль всем очень понравился. Гости, особенно коммунисты, стали просить меня, чтобы спектакль хотя бы один раз показали венгерской интеллигенции. Я дал согласие.

На подготовку театру выделили двое суток. По городу расклеили афиши. В них говорилось, что советское военное командование, идя навстречу пожеланию общественности, дает бесплатный спектакль для жителей Будапешта.

Извещение об этом появилось в газетах. Из ЦК Венгерской компартии мне передали, что уже отпечатаны пригласительные билеты.

Днем я поехал к Г. М. Пушкину, чтобы сообщить ему об этом.

— Георгий Максимович, я дал согласие на постановку одного спектакля для венгерской интеллигенции. С вами посоветоваться не мог, это случилось вчера в театре в присутствии президента и премьер-министра.

Я рассказал, как велико количество желающих попасть на спектакль.

— Ну что ж, неплохо. — Георгий Максимович задумался, а потом как бы невзначай спросил: — А вам известно, кто и как разрешает такие спектакли?

— Да я сам разрешил. Что тут особенного? Театр на месте, актеры играют хорошо. Пусть венгерские зрители получат удовольствие.

— Дело это отнюдь не простое, Иван Терентьевич, — возразил Пушкин. — Такие вопросы необходимо согласовывать…

Спокойно, неторопливо он рассказал мне о том, как и что надо делать в подобных случаях. Я был благодарен ему за науку.

Спектакль прошел без сучка, без задоринки. Особенно понравился зрителям актер, исполнявший роль Ивана Грозного. Артисты были вознаграждены бурей аплодисментов и получили личную благодарность от руководителей Венгерской компартии.

* * *

Много внимания уделял нашей комендатуре коман» дующий Центральной группой войск Маршал Советского Союза И. С. Конев.

Я встречался с маршалом довольно часто. Он внимательно выслушивал наши доклады, без проволочек принимал нужные решения. И еще одна характерная черта. И. С. Конев был очень скуп на обещания. Но если скажет, то обязательно сделает, никогда и ничего не забудет. Работать с ним было легко.

Впоследствии на должность командующего ЦГВ был выдвинут заместитель Конева — генерал-полковник В. В. Курасов. Он сохранил прежний стиль руководства, уважал четкость и быстроту, терпеть не мог расхлябанности.

Став комендантом советского гарнизона в одной из [93] европейских столиц, я первое время довольно смутно представлял себе круг новых обязанностей. Да, откровенно говоря, их трудно было предусмотреть в какой-либо, даже наиболее подробной инструкции. Жизнь выдвигала самые разнообразные требования.

Одним из наиболее сложных был, конечно, вопрос о хлебе.

Вскоре после освобождения страны Советское правительство предоставило голодающему населению Венгрии продовольственную помощь. Распределением муки и других продуктов занимались специальные комитеты, созданные Национальным фронтом под руководством Коммунистической партии Венгрии, и местные власти. От честности и добросовестности местных властей зависело многое. Там, где бургомистром был коммунист или просто порядочный человек, все протекало без эксцессов. В других местах приходилось вмешиваться Центральной и районным комендатурам.

Реакционные элементы из партии мелких хозяев пытались использовать возникавшие неполадки в своих целях. Особенно это чувствовалось в Пештсентэржебете. И бургомистр там был неплохой, но работать ему было трудно. Мешали саботажники, спекулянты-перекупщики, наживавшиеся на дороговизне. Навести порядок помогла бургомистру районная комендатура. Вот любопытный документ, который мне недавно удалось разыскать:

Заместителю военного коменданта города Будапешт по политической части подполковнику Зусмановичу.

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Настоящим доношу Вам о том, что по району Пештсентэржебет выдача хлеба по повышенным нормам началась с 1-го июля 1945 года. Выдача хлеба производится рабочим по 500 граммов, служащим по 350 граммов, иждивенцам по 200 граммов.

Следует отметить, что в выдаче хлеба имеются случаи перебоев вследствие недостатка транспорта, а также из-за саботажа частных предпринимателей по выпечке хлеба. Кроме того, имеются случаи, когда хлеб, предназначенный на выдачу по карточкам, выпекается значительно хуже, чем тот хлеб, который идет на продажу по спекулятивным ценам.

У основной части населения, как у рабочих, так и у служащих, настроение значительно улучшилось. В подтверждение этому можно привести тот факт, что социал-демократическая партия провела митинг женщин, на котором собрались рабочие, служащие и домохозяйки района. Митинг прошел организованно, с исключительным подъемом. Выступавшие ораторы-женщины благодарили Красную Армию за оказанную помощь.

Среди некоторой части населения имеются также случаи недовольства тем, что выдача хлеба производится с перебоями, а в некоторых случаях хлеб выпекается недоброкачественный.

С нашей стороны приняты следующие меры:

Бургомистру города дано указание о том, чтобы выдавать муку тем хлебопекарням, которые выпекают быстро и доброкачественно.

Начальнику полиции предложено проводить систематический контроль за своевременной выпечкой хлеба, а также за качеством хлеба. Всех уличенных в саботаже и в выпечке недоброкачественного хлеба привлекать к уголовной ответственности.

Заместитель военного коменданта города Пештсентэржебет по политчасти

майор Репнев

7 июля 1945 г.[7]

Такие и подобные донесения поступали к нам и из других районов. Благодаря этому мы хорошо знали положение дел на местах и всегда могли быстро вмешаться, если возникали какие-либо недоразумения и неполадки.

* * *

Со всех концов Венгрии в Будапешт стекались бывшие офицеры хортистской армии, власовцы, бандиты и другие преступники. Они надеялись, что в большом городе легче укрыться, легче найти поживу. И в первое время им действительно удавалось «спрятать концы в воду». Преступных элементов было довольно много, и они в какой-то степени нередко нарушали нормальную жизнь города. Мы совместна с полицией вели решительную борьбу с ними.

Районные комендатуры взяли под свое наблюдение «злачные места», часто устраивали облавы, используя для этого не только советских бойцов, но и венгерских полицейских. Днем, а особенно ночью, бдительно несли службу наши патрули.

Очень скоро население каждого района знало почти всех бойцов и командиров, входивших в состав патрулей. Люди уважительно здоровались с нашими воинами, видя в них своих защитников. При первой необходимости жители сами обращались к патрулям, рассказывали, где и что происходит, кому нужна помощь. Такие дружеские доверительные взаимоотношения облегчали нашу работу, направленную на общее благо.

В первые же месяцы сама собой сложилась такая организованная форма борьбы с преступниками. Предположим, группа бандитов пытается вломиться в квартиру или ограбить прохожего. Тотчас открывается окно в соседней квартире или в соседнем доме и раздается крик: «Патруль! Патруль!» Распахивается второе, третье, десятое, сотое окно, слышатся все новые и новые голоса.

Бандиты сразу попадают в трудное положение. Они пытаются спастись бегством, но это не так просто. Их «передают» от дома к дому, как своего рода эстафету. Там, где пробежали бандиты, голоса смолкают. А впереди из окон несется все тот же призыв: «Патруль! Патруль!» Наши бойцы бросались на помощь, по голосам определяя направление. И редкий преступник уходил от такой облавы.

К середине 1946 года удалось почти полностью очистить Будапешт от враждебных элементов и грабителей. В городе стало спокойно. За порядком следили теперь в основном венгерские полицейские.

* * *

Много хлопот доставляла нам проституция — эта обязательная «принадлежность» капиталистического строя. В городе официально числилось 38 домов терпимости.

Значительное количество проституток болели венерическими болезнями. Они распространяли заразу, а лечиться не хотели: боялись идти к врачам или не имели денег. Пришлось организовать специальные больницы. Помещали туда в принудительном порядке. Некоторые уличные проститутки убегали из больниц, опасаясь, что после лечения им не выдадут «желтые билеты». Тогда мы нашли госпиталь с высоким забором и крепкими воротами да поставили еще надежную охрану.

При выписке этих женщин предупреждали, что в случае повторного задержания их привлекут к ответственности. Интересно отметить, что таких фактов почти не было.

Но страшны были, пожалуй, не столько даже болезни, сколько нравственная отрава, сочившаяся из домов терпимости. Там нередко работали вместе супруги, имевшие детей. И дети знали, где «трудятся» их родители. Проституция считалась обычной профессией.

По мере возможности мы помогали таким женщинам приобщиться к труду. Однако окончательным искоренением этого социального зла занялось только венгерское правительство, возглавленное коммунистами, после их победы на всеобщих выборах в августе 1947 года.

* * *

Одной из достопримечательностей города являлись известные бани Сечени — огромное красивое здание, построенное еще в прошлом веке. Скорее, это были даже не бани, а водолечебница на базе горячих минеральных источников с хорошо оборудованными кабинами, большими открытыми бассейнами, песчаными пляжиками. Тут под наблюдением врачей желающие принимали солнечные и водные процедуры.

Здание это сильно разрушили гитлеровцы. Но с нашей помощью его удалось быстро привести в порядок.

Банями Сечени пользовались вначале не только местное население, но и войска гарнизона, и проходящие части, и тыловые службы, благо теплой воды здесь имелось вдоволь.

Все шло хорошо до лета. Но когда открылись бассейны, в комендатуру хлынул поток жалоб. Жаловались с двух сторон: командиры подразделений на администрацию бань, а администрация на наших бойцов. Назрел конфликт. Пришлось вмешаться Центральной комендатуре.

Комендант района, где были расположены бани, доложил:

— Администрация требует, чтобы солдаты мылись внутри помещения, в закрытых кабинах. Но там тесно, поэтому все подразделения стремятся занять просторные бассейны.

— А какая разница для директора? — удивился я.

— Товарищ генерал, съездите туда сами, — попросил комендант. — Посмотрите, что там творится.

Пришлось поехать. Едва машина, в которой сидели мы с Зусмановичем, остановилась возле бань, появилось советское подразделение. Какой-то дюжий старшина привел роту. Бойцы сразу же «захватили» бассейны: в одном мылись сами, в другом стирали белье.

— Почему моетесь здесь, а не в помещении? — спросил я старшину.

Тот бойко ответил, что времени у них в обрез, в бассейнах же помоются в два раза быстрей и солдаты будут чистые, как новенький пятиалтынный.

И действительно, рота вскоре отправилась обратно. А директор бань начал говорить нам, что в бассейнах моются местные жители, среди них могут случайно оказаться больные. И если советские солдаты заразятся, то спросят прежде всего с него. К тому же каждый раз после стирки в огромном бассейне приходится менять воду. Это долгая история. Местные жители уходят, так и не помывшись. Гораздо проще и безопасней, если солдаты будут пользоваться душем и ваннами.

Осмотрев помещение, мы убедились, что предложение директора вполне разумно. Администрация взяла на себя обязательство создать все необходимые условия. А я пригласил командиров частей и подразделений, проинструктировал их и предупредил, что буду строго взыскивать за нарушение правил.

* * *

Когда гитлеровцы в марте 1944 года оккупировали Венгрию, они создали в Будапеште и других городах страны еврейские гетто. Ворвавшись на территорию будапештского гетто в январе 1945 года, бойцы советской 317-й стрелковой дивизии увидели страшную картину. Фашисты успели расстрелять много сотен людей. Оставшиеся в живых были истощены, одеты в ужасающие лохмотья.

Освобожденных евреев и всех пострадавших жителей города предстояло где-то разместить, одеть и обуть. У них не было буквально ничего, даже ложек и кружек.

Всем работникам комендатур, всем бойцам и командирам было приказано заботливо собирать бесхозное и брошенное гитлеровцами имущество, вплоть до посуды. Бургомистр по нашей рекомендации тоже дал указание, в котором, в частности, говорилось: «…Имущество граждан, покинувших город, надлежит сдавать на хранение управляющим домами, опечатывая хранилища печатью полиции. Особо ценную мебель, ковры, картины и прочее собирать в склады у старост районов и организовать их охрану».

Постепенно нам удалось создать некоторые хозяйственные фонды. Но имущество не задерживалось на складах. Мы сразу же безвозмездно раздавали его тем, кто пострадал от гитлеровцев и не имел, как говорится, ни кола ни двора.

* * *

Во время боев сильно досталось Будапештскому зоологическому саду. Многие звери погибли. Но лев уцелел.

Этот громадный, голодный зверь каким-то образом вырвался из клетки. Не исключено даже, что кто-то выпустил его преднамеренно.

И вот этот хищник «нанес удар» по нашим тылам. Задрав первую попавшуюся лошадь, он наелся до отвала и устроился на новое жительство прямо в парке, неподалеку от места своей кровавой пирушки.

Что там ни говори, но даже закаленным в сражениях бойцам вряд ли доставляло удовольствие такое соседство, особенно ночью. Но убивать «царя зверей» было жаль. К тому же командование фронта, узнав о случившемся, приказало водворить зверя на прежнее место. А каким образом?

После опроса в подразделениях нашлись смельчаки добровольцы, которые взялись за это опасное дело. Выследив, где прячется зверь, они подобрались к нему, заарканили и связали. «Операция» прошла без потерь.

Будапештские ребятишки, приходившие впоследствии в зоопарк, даже не подозревали, с каким трудом удалось сохранить для них красавца льва.

* * *

Дежурный по комендатуре старший лейтенант К. Ф. Макаров, человек инициативный и исполнительный, [99] готовился начать прием посетителей, когда переводчик Йожеф Фриш сказал ему:

— Явилась какая-то англичанка и просит пустить вне очереди, как представительницу союзной державы.

— Ну что ж, просите!

В кабинет вошла немолодая, хорошо одетая блондинка с заплаканными глазами. Макаров любезно предложил ей сесть.

Переводя слова посетительницы, Фриш несколько терялся: она слабо владела венгерским языком.

— Возможно, вы говорите по-немецки? — поинтересовался старший лейтенант.

— О да, конечно!

Дальше разговор шел без переводчика.

— У меня большое горе, настоящая трагедия, — сказала англичанка, прикладывая к глазам носовой платок.

— Что же случилось?

— Видите ли, у меня есть пудель. Вернее был. Сейчас его, увы, нет! — ответила она с тяжелым вздохом. — Несколько дней назад я вышла из бункера — собачка захотела на воздух. В это время началась бомбежка. Я бросилась в бункер, в полной уверенности, что песик последует за мной. Но он не прибежал. Когда немецкие самолеты улетели, я обыскала всю округу, но тщетно — моего любимца нигде не было. Я не нашла даже его тела…

Женщина залилась слезами.

— Чего же вы хотите?

— Господин офицер, мне некуда обратиться, кроме советской комендатуры. Вы — наши союзники… Я надеюсь найти у вас сочувствие и помощь…

Надо сказать, что в тот период неподалеку от города шли жестокие бои. Фашистские самолеты буквально висели над Будапештом. От их бомб гибли не только наши солдаты, но и венгерские дети, старики, женщины. Да и голод, настоящий лютый голод, уносил немало жизней. Нашей первейшей заботой было спасать людей от смерти. А тут эта дама со своей собачонкой! Было от чего разозлиться. Старший лейтенант Макаров хотел отчитать посетительницу, объяснить, что на улицах гибнут сотни и тысячи людей и просто стыдно толковать сейчас о пуделе.

Но, взглянув на женщину, он увидел в ее глазах настоящую боль. Что поделаешь, каких только привязанностей не бывает у людей! Быть может, эта собачонка — единственное любимое существо англичанки. И старший лейтенант пожалел женщину, решил, как он выразился, «спустить это дело на тормозах».

Придав лицу скорбное выражение, он спросил:

— Чем же мы можем помочь?

Собеседница оживилась, в ее глазах загорелась надежда.

— Я просила бы вас, господин офицер, найти мою собачку.

— Это довольно трудно, — ответил Макаров. — Ведь мы не имеем ни сыщиков, ни агентов по розыску собак… Однако постараемся сделать все, что от нас зависит. Нет ли у вас фотоснимка пропавшего пса?

— Конечно есть! — воскликнула дама и вывалила на стол из огромного ридикюля кучу фотографий своего любимца.

Старший лейтенант отобрал три снимка. Следуя опыту известного собачника — бравого солдата Швейка, Макаров поинтересовался, что больше любит песик: кровяную колбасу, сосиски или жареную печенку?

— Куриные котлетки, — ответила с улыбкой хозяйка.

В это время к дежурному вошел шеф будапештской полиции с несколькими сотрудниками. Дело в том, что в комендатуру поступили сведения о немецких офицерах, скрывавшихся в канализационных коллекторах, и нам требовалась помощь полиции.

Англичанка же решила, что полиция вызвана ради собачки. Макаров не стал ее разубеждать.

Поблагодарив старшею лейтенанта, женщина взялась было за ручку двери, но вернулась и сказала с чувством:

— Я обязательно напишу своему дяде в Англию, как отзывчиво и сердечно отнеслись ко мне в советской комендатуре!

— Пожалуйста. Будьте здоровы, — рассеянно ответил Макаров. А едва дама вышла, занялся делами, стараясь наверстать бесполезно потраченное время.

Прошло несколько дней, старший лейтенант уже успел забыть про пуделя, как тот же переводчик Фриш доложил:

— Опять англичанка пришла.

Макаров почувствовал себя неловко. Раз обещал, надо было хоть что-то сделать. Но каяться поздно. К тому же англичанка с первых слов начала благодарить его. Лицо ее светилось радостью, выглядела она совсем по-иному и на предложение присесть не без жеманства сказала:

— Спасибо, господин офицер, я знаю, что вы очень заняты, и не стану отнимать у вас время. Всего два слова. Я пришла, чтобы извиниться за причиненное беспокойство. Собачка нашлась. Оказывается, во время бомбежки она попала в чужой бункер… Но вы, вероятно, и сами все знаете. Еще раз прошу прощения и — большое спасибо!

Собачка нашлась случайно, но женщина вела себя так, будто видела в этом заслугу нашей комендатуры. Старший лейтенант и тут не стал разубеждать ее.

Макаров не придал этой истории никакого значения и никому не доложил о ней.

Через неделю мы получили категорическое указание из Москвы: немедленно разыскать в Будапеште племянницу Уинстона Черчилля, оказать ей необходимую помощь и отправить на родину. Но как найти нужного человека в большом городе, когда жители покинули насиженные места и все еще скрываются в подвалах и бункерах?

Я передал распоряжение о поисках комендантам районов. Собрал своих помощников. Посоветовавшись, решили обратиться в британскую миссию. Поехал туда заместитель коменданта по строевой части полковник В. К. Васильев. Англичане приняли его очень любезно. Сотрудник миссии сообщил, что племянница Черчилля (жена дипломата одного небольшого нейтрального государства) живет в Буде, в своем особняке, и дал адрес.

Через несколько дней, чтобы уточнить сроки выезда племянницы английского премьера, я послал к ней старшего лейтенанта Макарова. Каково же было его удивление, когда он увидел свою старую знакомую, просившую разыскать пуделя!

Англичанка тоже узнала нашего офицера и встретила его очень радушно.

Товарищи долго потом подшучивали над Макаровым, вспоминая, как обзавелся он знакомой из «высшего общества».

…Как-то рано утром адъютант доложил улыбаясь:

— Пришли двое ребят. Солдат — от горшка два вершка — и такая же девочка. Просят проездные документы домой, а где дом — не знают. Что прикажете с ними делать?

— Веди сюда.

Дети вошли в кабинет, и я просто залюбовался ими. Она — настоящая «рязаночка»: щечки круглые, румяные, волосы светло-каштановые, глаза голубые, немного испуганные. Платье на девочке старенькое, зато туфли фасонистые, как у взрослой, хотя ей не больше десяти-одиннадцати лет.

Мальчик был еще меньше, но держался увереннее. Этакий краснощекий крепкий солдатик. Шинель из отменного драпа сшита по фигуре, сапожки хромовые, начищенные до блеска. На плечах новенькие, специально для него сделанные погоны. Пояс туго затянут, как и полагается заправскому вояке. От двери он пошел строевым шагом, хотя левой рукой вел за собой девочку. Остановился метрах в трех от стола, щелкнул каблуками, вскинул к козырьку правую руку:

— Товарищ гвардии генерал-майор! Я следую в Советский Союз, в Суворовское военное училище. На вокзале в Будапеште сопровождающий боец потерялся и, как видно, уехал один. Я остался без документов. Прошу выдать мне проездные документы до Москвы. Со мной вместе отправьте и Катю. Она наша, советская. Сын полка — он назвал номер — Вова.

— А что это ты так крепко держишь Катю?

— Как бы не убежала. Насилу привел сюда. Никак не хотела идти. Говорит, никуда не поеду, я теперь нерусская…

— Кто же ты? — обратился я к девочке.

— Венгерка.

— Неправда! — закричал Вова. — Ее, дуру, кто-то запугал, вот она и боится домой ехать!

Я встал из-за стола и привлек к себе детей.

— Ну расскажите, как вы попали сюда?

Выяснилось, что Володя и Катя сироты. Гитлеровцы убили мать Вовы, а Катину маму угнали в Германию. Девочку взял на воспитание венгерский офицер и привез в Будапешт. Кате хорошо жилось в новой семье. Но во время боев за город погибла и вторая ее «мама», Катю забрала к себе какая-то женщина, она все время ругала и била девочку.

Из рассказа Кати я понял, что приютившая ее особа была женщиной легкого поведения, что жили они в бараках 10-го района. С Вовой девочка случайно встретилась на вокзале.

— Сначала она согласилась домой ехать, а теперь боится, — сказал Вова. — Заладила одно: все равно убегу. Вот я ее и не отпускаю.

Катя постепенно осмелела и даже начала возражать своему покровителю. Между ними завязался спор.

Меня словно и не было в комнате. Дети спорили так азартно, что на них интересно было смотреть. Вова рассуждал, как взрослый. Катя твердила, что здесь у нее есть тетя и здесь ее дом. А там (девочка говорила «там, у вас») она никого не знает и никому не нужна.

Обидно было слышать эти слова, но я не перебивал ребят. Наконец Вова не выдержал и обратился ко мне:

— Вот видите, какая плохая девчонка! Но ведь она наша… Надо поскорее отправить ее к нам…

— Ну, с твоей подружкой все ясно. Расскажи лучше о себе. Как ты попал в армию?

— Очень просто. Дом наш спалили, людей всех побили. Когда перестали стрелять, я вылез из погреба. Очень хотелось есть. В это время подошли наши разведчики. Стали спрашивать о немцах. Я все им рассказал, где стоят пушки, где солдаты, и попросил хлеба. Когда разведчики узнали, что отец мой погиб на фронте, а мама убита, они стали думать, как со мной поступить. Вот я и попросил, чтобы взяли меня с собой.

Мы пошли. Я показывал дорогу. А вечером разведчики доложили обо всем командиру полка. Сначала он не соглашался оставить меня в полку. Но разведчики упросили взять, хотя бы временно. Так и стал я сыном полка. Первое время ходил с бойцами в разведку, на передовую. А потом командир держал меня при себе и дальше штаба не отпускал…

Да, много горя повидали эти ребята за свою короткую жизнь! Слушал я их разговор, и казалось, что говорят не дети, а взрослые люди.

Вспомнились мне изувеченные ребятишки, которых видел недалеко от Проскурова. После упорного боя заняли мы населенный пункт. Много строений было разрушено. Некоторые хаты еще горели, но их никто не тушил. Наши передовые части быстро прошли вперед, а тыловые еще не подтянулись. Шофер остановил машину, чтобы набрать воды из колодца. И вдруг в тишине раздался душераздирающий крик. Он доносился откуда-то из-под земли.

Мы растащили дымящиеся головешки и обнаружили вход в подвал. В нем скрывались во время боя две женщины и шестеро детей. Отступавшие гитлеровцы бросили туда несколько гранат…

В живых остался только один мальчик. У него была оторвана ручонка, и он истекал кровью. Пока перевязывали малыша, подъехала санитарная повозка 271-й стрелковой дивизии с ранеными бойцами. Вместе с ними мы и отправили его в медсанбат…

— Милые вы мои Вова и Катя, — сказал я детишкам, — у меня тоже есть дочь, только чуть-чуть постарше вас. И жена у меня добрая, хорошая. Поезжайте-ка вы ко мне домой, и будем жить все вместе.

Пока я говорил, дети сидели тихо и внимательно слушали. Затем Вова встал и по-военному доложил:

— Товарищ генерал! Меня послали в Суворовское училище, и я должен выполнить приказ. А дом у меня есть, это мой полк. Отцом моим будет командир полка.

Ну что же, против таких веских доводов не возразишь. Отказалась ехать ко мне и Катя. Она твердила, что должна вернуться к тете. А этого я, конечно, не мог допустить.

Адъютант получил указание заготовить документы на обоих детей и подыскать офицера, едущего на Родину, который смог бы присмотреть за ними.

Спустя некоторое время адъютант сообщил, что Катя сбежала. Исчезла неизвестно куда, будто сквозь землю провалилась. Через приемную дежурного она не проходила, мимо часового у ворот тоже. Другого выхода из комендатуры не было. Окна на первом этаже зарешечены. Наши офицеры обшарили все углы и закоулки, но Катю так и не обнаружили.

На следующий день Вова уехал в Москву, в Главное управление военно-учебных заведений. Там его уже ждал сопровождающий боец из полка. А о Кате не поступало никаких сведений, хотя все районные комендатуры получили указание искать девочку. Коменданту 10-го района было приказано найти женщину, у которой жила Катя. Вскоре он сообщил, что эта женщина тоже исчезла.

Прошло около двух месяцев, но работники комендатур не забыли о пропавшей советской девочке. И наконец комендант 10-го района майор Б. А. Новиков сообщил:

— Катя найдена, ее задержали на улице два бойца!

Я приказал немедленно выделить сопровождающих и отправить девочку на Родину. Катю довезли до станции Чоп и передали пограничным властям, которые позаботились о ее дальнейшей судьбе.

Много позже мы узнали, как удалось девочке исчезнуть из комендатуры. Она, оказывается, свернула в первую же дверь, побежала вниз и попала в нашу столовую, пустовавшую в тот час. Повар, пожилой, мягкосердечный сержант, сначала ничего не понял. Девочка, плача, рассказала, что ее хотят забрать. Кто и куда — об этом сержант сгоряча не подумал и спрятал Катю в шкаф с продуктами.

Девочка прожила у него несколько дней и так понравилась повару, что он тоже решил удочерить ее. Но Катя обманула и повара. Улучив момент, когда ворота комендатуры были открыты, она убежала.

Заявить о случившемся сержант побоялся. Он рассказал обо всем только осенью, уезжая по демобилизации в родные края.

* * *

В комендатуру зачастила венгерская женщина. Ответы дежурных ее не устраивали. Она добивалась встречи с «самим генералом». Я принял ее.

Женщина рассказала, что она одинокая мать, что у нее есть единственная дочка, которая ей дороже всего на свете. И вот эту дочку — Илонку спас из огня советский солдат. Сама женщина была в ту пору так потрясена, что даже не узнала ни имени, ни фамилии солдата. А теперь она не успокоится, пока не поблагодарит его. Господин генерал должен разыскать спасителя ребенка и сделать так, чтобы он после войны приехал к ним погостить.

Я только руками развел: эта просьба невыполнима. Но посетительницу не удовлетворили мои объяснения.

Она раздраженно заявила на прощание, что все равно не прекратит розыск…

Поистине нет преград для человеческой благодарности!

Женщина сделала невозможное. Она продолжала поиски до самой смерти, а умирая, завещала дочери довести их до конца. Я прямо-таки изумился, когда в июле 1963 года прочитал в газете «Андижанская правда» корреспонденцию Ш. Рашидова. В ней говорилось:

…48-й гвардейский минометный полк вел бой за столицу Венгрии Будапешт. На одной из улиц города к бойцам со слезами на глазах бросилась женщина. Она показывала на горящий дом и кричала:

— Спасите мою дочь!..

Гвардии сержант Хамид Азбаров обратился к командиру:

— Товарищ майор, разрешите проникнуть в дом?

— Выполняйте!

Хамид бросился в пламя.

Через несколько минут он на руках вынес худенькую девочку. Ее звали Илонкой.

Полк, в котором служил Хамид Азбаров, двинулся дальше, добивая остатки фашистских орд.

Прошло много времени. Илонка стала взрослой. Мать ее давно умерла. Илонка теперь — Альмаши Агоштонне — имеет сына. Долгие годы она разыскивала Азбарова. Недавно Хамид Азбаров, учитель школы № 4 Хаджиабадского района, получил письмо из Будапешта на русском языке от Альмаши Агоштонне.

«Дорогой Хамид! Посылаю вам фотографию той Илонки, которую вы спасли, и моего сына Габика. Живем мы хорошо. В письме я начертила карту Узбекистана. У нас в Венгрии она есть. Укажите, где находится ваш Хаджиабад. Пишите чаще, нас интересует все о жизни Советского Союза. Мы с сыном изучаем русский язык…»

Я очень рад, что Илонка нашла своего спасителя, рад их завязавшейся дружбе. Ведь это один из тех истоков, которые питают могучую реку венгеро-советского братства.

…Близилось Первое мая 1945 года. Жители венгерской столицы получили наконец возможность свободно отметить этот международный праздник трудящихся.

Нам предстояло позаботиться, чтобы торжества прошли организованно и принесли людям радость.

В последних числах апреля мы пригласили в комендатуру бургомистров Будапешта и его пригородов, представителей политических партий и полиции. С ними побеседовали подполковник Зусманович и я. Вместе мы наметили план движения колонн, меры, необходимые для поддержания порядка. По инициативе Коммунистической партии Венгрии решено было провести на площади Героев общегородской митинг с участием всех партий, входивших в Национальный фронт.

Накануне праздника дома украсились национальными венгерскими и красными флагами. На улицах появились лозунги, плакаты и портреты вождей мирового пролетариата.

Очень нарядно выглядели здания, иллюминированные разноцветными лампочками. Эти яркие островки света особенно радовали жителей Будапешта, создавали приподнятое настроение. Ведь их любимый город долго был затемнен. А теперь огоньки иллюминации как бы говорили: бояться больше нечего, бомбежки и обстрелы никогда не повторятся…

Первомайские торжества начались открытием памятников советским воинам, павшим в боях за Будапешт.

По приказу Военного совета 2-го Украинского фронта в городе были сооружены три таких памятника. Работы выполняли инженерные части, которые вместе со всеми войсками фронта сражались за освобождение Будапешта. После боев солдаты и офицеры этих частей, рискуя жизнью, разминировали опасные места, чтобы жители не несли напрасных потерь. Теперь по проектам фронтовых инженеров в невиданно короткий срок, за 15–25 дней, они же возвели красивые архитектурные сооружения высотой от восьми до десяти метров.

С раннего утра к площадям потянулись многочисленные колонны демонстрантов. Люди шли организованно, под знаменами своих партий.

Чтобы почтить память павших товарищей, в Будапешт приехало много гостей-фронтовиков.

На открытии памятников присутствовали члены Союзной Контрольной Комиссии по Венгрии и министры временного правительства во главе с премьером.

Военный совет 2-го Украинского фронта считал это мероприятие столь важным, что прибыл в Будапешт.

Колонна за колонной вливались людские потоки на площадь Сабадшаг (площадь Свободы) и вскоре заполнили ее до отказа. На балконах, крышах ближайших домов и даже на оградах храмов не осталось свободного места. У подножия обелиска в торжественном молчании замерли подразделения советских войск и венгерской полиции.

Ровно в 8 часов на площади показалось несколько легковых машин. Участники церемонии громкими аплодисментами встретили Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского и сопровождавших его генералов. Я отдал рапорт.

Над затихшей площадью полились торжественные звуки гимна. Гулко раскатились залпы артиллерийского салюта. Маршал остановился возле памятника. Медленно сползло вниз покрывало, и перед глазами собравшихся возник белый четырехгранный обелиск, увенчанный золотой пятиконечной звездой. На передней грани его сиял герб СССР. Расположенная чуть ниже надпись гласила: «Вечная память героям, павшим в боях за честь и независимость Советского Союза».

Малиновский поднялся на трибуну. Десятки тысяч людей в напряженном молчании выслушали его волнующую речь.

Затем выступил старшина Якубович, призвавший жителей венгерской столицы вечно хранить память о героях, которые отдали жизнь за свободу и счастье народа.

Старшину сменил посланец фронтовиков майор Сергеев.

Чеканя шаг, прошли мимо памятника советские подразделения.

Столь же торжественные церемонии состоялись одновременно на площади Вигадо и на горе Геллерт.

После открытия памятников колонны демонстрантов двинулись к площади Героев на общегородской первомайский митинг. Все прилегающие к этой площади улицы и переулки были запружены народом. По приблизительным подсчетам, на улицы города вышло в тот день около четырехсот тысяч человек. Никогда раньше не видел Будапешт таких массовых, подлинно народных шествий. Сказались тут и настроение людей, и большая организационная работа, проведенная венгерскими коммунистами вместе с городскими властями.

Вот характерный пример. Многие женщины, сочувствовавшие коммунистической партии, хотели идти на демонстрацию, но не знали, с кем оставить детей. Тогда за дело взялись активистки Демократического союза женщин Будапешта: Эдит Эрдеи, Шари Вадаш, Иштванне Вашш, Каройне Дёбрентеи, Жужа Ортутаи, Вера Вандор и многие другие. Они собрали несколько сотен детей в городском парке Варош-Лигет и присматривали за ними, пока их матери участвовали в демонстрации. Да не только присматривали, но и устроили детям праздник.

Матери, пришедшие за ребятами, увидели, что дети сидят за дощатыми столами или у расстеленных на траве скатертей и чистых простынь. Перед каждым дымилась чашечка кофе, лежали бутерброды и пирожки. В те голодные дни это была большая редкость.

Союзу женщин помогла наша комендатура. Мы выделили из своих запасов муку, сахар, кофе. Дети вкусно и плотно поели. А матери благодарили устроителен этого праздника.

После митинга на площади Героев трудящиеся долго не расходились по домам. Одни приняли участие в массовом гулянии, другие смотрели спортивные состязания. В числе призов, которые оспаривали спортсмены, был приз и от советской военной комендатуры.

Весело было в тот день в Будапеште. Прямо не верилось, что еще несколько месяцев назад на этих шумных праздничных улицах косила людей смерть. И только черные руины молчаливо напоминали о недавнем сражении.

Главная сила

Трудно найти более удобное место для переправы через Дунай, чем та часть берега, на которой стоит Будапешт. И не случайно это место с давних пор привлекало к себе внимание. В 1242 году здесь, на правом берегу реки, была основана столица Венгрии Буда. Город постепенно разросся и вглубь и вширь по обеим сторонам Дуная, вбирая в себя окрестные деревни и села. Возникли пригороды — Чепель, Уйпешт, Кишпешт, Будафок, — улицы которых постепенно слились с улицами самого города. В 1945 году столица Венгрии насчитывала 14 городских и 9 пригородных районов[8]. В каждом из них вскоре после освобождения Будапешта были созданы районные военные комендатуры, состоявшие из стрелкового взвода и нескольких офицеров.

Вначале комендатуры укомплектовывались людьми, направленными после излечения из госпиталей или из запасных частей. Многие из этих товарищей были признаны негодными к строевой службе, нуждались в отдыхе после тяжелых операций. Все они, как правило, принимали участие в боях, своими глазами видели страдания советского народа, многие потеряли родных и близких по вине немецко-фашистских извергов. Казалось, что, придя в чужую, воевавшую против нас страну, они будут считать тут каждого человека своим врагом. Но этого не случилось. Наоборот, большинство бойцов приняли близко к сердцу горе жителей разрушенного Будапешта, старались, чем могли, помочь венграм. Вот где с особой яркостью проявились благородные качества советского человека, воспитанного в духе интернациональной дружбы.

С первых же дней бойцам и офицерам комендатуры пришлось столкнуться с подонками буржуазного строя — грабителями и убийцами, с уцелевшими фашистскими головорезами. Были случаи, когда наши солдаты и командиры гибли на боевом посту, охраняя порядок и покой жителей города.

В наших условиях было не до отдыха. Люди попали из огня да в полымя. Закончилась война, каждому хотелось скорее вернуться домой, обнять родных, начать спокойную жизнь. А тут служба, сопряженная с постоянным риском. Но никто не жаловался, хотя иногда бывало очень трудно.

Работники районных комендатур не знали покоя ни днем ни ночью. В любую минуту каждого из них могли поднять по тревоге для выполнения задания. Отправляется, к примеру, солдат в театр или в кино. Но он все равно на службе, и, если там кто-то нарушает общественный порядок, боец обязан немедленно вмешаться и принять меры. При этом нужно еще быть вежливым, тактичным и осторожным, чтобы не поддаться на провокацию, не причинить вреда невинному человеку.

Малейшая оплошность, неслаженность в работе, задержка с оказанием помощи друг другу вели иногда к трагическим случаям. Как-то декабрьской ночью в комендатуру 10-го района поступил тревожный сигнал: на улице Понграц банда грабит мирных жителей. На место происшествия были посланы три бойца. Вместе с ними побежал и вольнонаемный шофер Владимир Морочек, поляк по национальности.

Патруль поспел вовремя. Бойцы задержали одного грабителя и разоружили его. Владимир Морочек увидел вдруг еще трех бандитов. Не предупредив товарищей, он, не раздумывая, бросился на них и был убит. Бывало, за просчет или неосторожность приходилось расплачиваться весьма дорогой ценой.

В общем, для работников комендатуры война продолжалась, наши люди по-прежнему оставались на передовой. Кроме того, солдаты и офицеры обязаны были постоянно учиться, расширять свой кругозор. Ведь они были представителями социалистического государства, к ним приглядывались, по ним судили обо всех остальных.

Каждый боец и командир мог оказаться в такой обстановке, когда необходимо быстро и самостоятельно принять правильное решение. Требовалось умение налаживать хорошие взаимоотношения с населением, умение тактично сотрудничать с представителями местных властей.

Военнослужащие старших возрастов постепенно уходили в запас. Их место занимала молодежь. И надо сказать, это была достойная смена.

За несколько месяцев в комендатурах сложились крепкие, дружные коллективы, возникли свои традиции. Бойцы поняли особенности новой службы, привыкли к своей ответственной и трудной работе. Они, эти замечательные советские солдаты и офицеры, были нашей главной силой, главной опорой во всех делах. О них, о работе районных комендатур, хочется рассказать подробней.

* * *

Одним из самых беспокойных районов Будапешта был 14-й. На его территории находится большой и красивый городской парк с вековыми деревьями. Тут расположены и бани Сечени, о которых я уже упоминал, и цирк, и ресторан Гунделя, и каток с искусственным льдом. Летом начали работать спортивный зал, стадион, зоосад, распахнули свои двери музей изобразительных искусств и художественная галерея.

Поблизости, в парке Варош-Лигет, на небольшом острове посреди озера, стояла группа зданий: причудливый ансамбль, строители которого воздали должное и романскому и готическому стилю, и стилю эпохи Возрождения. Это место называлось крепостью Вайдахуняд. Некоторые здания крепости были разрушены, и среди развалин часто укрывались уголовники, совершавшие вылазки в парки и на ближние улицы. Районной комендатуре пришлось несколько раз прочесать всю местность. В результате многочисленных засад и облав бандитов наконец удалось выловить и передать полиции. Но и после этого в районе случались различные происшествия.

Особенно досаждал нам цирк. Районный комендант неоднократно просил меня дать людей из других комендатур, чтобы усилить здесь патрули. Дело в том, что почти каждый вечер после представления возле цирка отмечались попытки изнасилования женщин. Я долго не мог взять в толк: какая тут взаимосвязь.

— Виноват цирк, — твердил комендант района. — Вы посмотрите их представление и сразу поймете.

Выбрав свободный вечер, я отправился туда. Зрелище, которое преподносили посетителям цирка, оказалось действительно грубым, непристойным. После каждого такого «представления» в парке раздавались крики о помощи.

Хозяин был очень польщен, узнав, что в цирк приехал комендант города. Он рассыпался в любезностях. Но это не помешало мне довольно резко высказать свое мнение об увиденном.

— Неужели нельзя составить настоящую цирковую программу? — спросил я.

Хозяин ответил, что сделать это можно, но у него нет лошадей, собак и других животных. Вот если бы комендатура помогла ему…

Я рассказал, как работают наши советские цирки. А на прощание запретил повторять непристойное представление и посоветовал подготовить новое.

Как раз в эти дни кавалерийская часть, возвращавшаяся через Будапешт на Родину, оставила в городе с десяток ослабевших лошадей. Среди них оказалась пара хорошей породы. Их подкормили и передали в цирк. Туда же отправили четырех собак.

Через некоторое время я снова съездил в цирк и остался доволен. Теперь программа выглядела совсем по-другому, и происшествия прекратились.

На территории 14-го района располагался и так называемый «Веселый парк» — место отдыха молодежи. Тут были и озеро «Венеция», и качели, и «американские горки», и подземная железная дорога, и масса других аттракционов. В парке, к сожалению, тоже довольно часто случались драки и ограбления.

Первое время коменданты никак не могли навести в районе порядок. Пришлось перебросить сюда из другого района подполковника Александра Иосифовича Кубу — умного, решительного и культурного человека.

А. И. Куба закончил войну командиром полка и имел не только военную, но и хорошую политическую подготовку. Вежливый, внимательный к людям и очень справедливый, Александр Иосифович быстро завоевал авторитет среди подчиненных и населения. Это сразу дало себя знать. Сообщения о происшествиях в 14-м районе поступали теперь в Центральную комендатуру все реже.

* * *

Должность заместителя коменданта по политической части занимал в 14-м районе майор В. Д. Шуров, принципиальный коммунист, обладавший спокойным, неторопливым характером. Он хорошо поставил политическую подготовку личного состава, быстро сработался с подполковником Кубой, и между ними никогда не возникало трений. В любое время дня и ночи Куба или Шуров всегда находились в комендатуре, и я был спокоен за этот район. Да и коллектив там, надо сказать, сложился прекрасный. Мне вспоминается один незначительный, но в какой-то мере характерный для бойцов 14-й комендатуры случай.

Было это в 1947 году. Незадолго до всеобщих выборов в венгерский парламент реакционеры начали запугивать жителей Будапешта американским атомным оружием. Они всячески пытались умалить военную мощь нашей армии и возвеличивали вооруженные силы США, которые будто бы в любую минуту способны уничтожить Советский Союз. Поэтому, мол, надо ориентироваться на партию мелких хозяев, угодную американцам.

По городу поползли различные слухи.

Мой заместитель по политчасти полковник П. И. Бедаха, сменивший к тому времени подполковника Зусмановича, сказал, что к нему обращаются с вопросом: верно ли, что у Советского Союза есть не только атомная бомба, но и атомная пуля? Жители утверждают: это сказали наши солдаты.

А через несколько дней ко мне явились два журналиста. Поболтав о том о сем, они, как бы между прочим, тоже упомянули об атомной пуле.

— Откуда вам это известно? — поинтересовался я.

Журналисты замялись, но в конце концов один из них сказал, что сведения сообщил боец 14-й комендатуры. Я не стал разубеждать представителей печати, однако разговор прекратил, заявив, что по этому поводу сказать ничего не могу.

Вскоре американская бомба перестала быть пугалом для будапештцев, но интерес к атомной пуле не угасал. О ней уважительно судачили во всем городе. Нам пришлось провести целое следствие, прежде чем докопались до источника этих слухов. И что же выяснилось!

Патруль 14-го района зашел во время очередного обхода в корчму, владелец которой состоял в партии мелких хозяев. Многие из завсегдатаев корчмы тоже принадлежали к этой партии. Они стали подтрунивать над нашими бойцами, стращать их американской бомбой. И тогда заговорил пожилой красноармеец, обычно очень спокойный и молчаливый. Жители района знали, что от него трудно дождаться и двух слов, а тут он произнес чуть ли не целую речь.

— Подумаешь, большое дело — атомная бомба! У нас есть не только бомба, даже атомная пуля, а мы не кичимся!

Его товарищ, гвардии красноармеец И. А. Огурцов, оборвал своего приятеля.

— Чего ты болтаешь? Разве про такую вещь можно вести разговор? А главное, с кем? Они сегодня же разнесут твои слова по всему городу! А тебе влетит.

Красноармеец И. А. Огурцов увел товарища из корчмы, а слух об атомной пуле действительно разлетелся по городу и даже вырвался за его пределы. Боец, дескать, проболтался случайно, как ему не поверишь!

Когда спросили «виновника», зачем выдумал эту историю, он смущенно ответил:

— Пусть не пугают нас всякими там бомбами! Если надо, мы и пулю сделаем. А нет — и без нее в обиду себя не дадим!

Сотрудники комендатур за словом в карман не лезли. Оставив в стороне вопрос о том, правильно ли поступил боец, должен сказать, что его «атомная пуля» заткнула в то время глотки некоторым реакционно настроенным крикунам.

* * *

Много забот доставлял нам и 6-й район. В нем находились Национальный оперный театр, здания Союзной Контрольной Комиссии, целый ряд иностранных представительств. Это предъявляло к работникам районной комендатуры особые требования, тем более что поблизости располагался Западный вокзал, через который в город непрерывно проникали уголовники и авантюристы, искавшие приюта в многочисленных гостиницах и ресторанах.

Комендатуру этого района возглавлял бывший заместитель командира полка, подполковник Борис Захарович Стариков. Этот молодой энергичный офицер любил самостоятельность, отличался необыкновенной инициативой. Мы старались не связывать его излишней опекой, а если и поправляли, то делали это тактично, не ущемляя самолюбия.

Помогал Старикову заместитель по политической части майор Василий Ефремович Рогулев, опытный политработник, сглаживавший порой «острые углы» в работе коменданта. Вместе с секретарем партийной организации капитаном Иваном Федоровичем Колосовским Рогулев добился того, что все бойцы комендатуры не только хорошо несли службу, но и выделялись особой подтянутостью, культурой, вежливым обращением с местными жителями.

Это было тем более важно, что в районе проживало много интеллигенции, и в частности журналистов; а среди них имелись любители сенсаций, всегда готовые тут же сделать из мухи слона. Однако им не удалось поймать подходящую «муху». За три с половиной года в газетах не появилось ни одной статьи, поносившей наших бойцов или командиров.

Другой особенностью 6-й комендатуры было то, что и сам подполковник Стариков и все его подчиненные знали территорию района как свои пять пальцев. Они так изучили все переулки, тупики, развалины, бункера, проходные дворы, что преступникам негде было укрыться.

Приблизительно такое же положение, такие же порядки были в 4-м и 5-м районах, на территории которых размещались парламент, министерства, муниципалитет, центральные комитеты различных партий. Тут же проходила и главная торговая артерия города — улица Ваци со множеством магазинов, ресторанов, кинотеатров и кабаре. По вечерам сюда устремлялись многочисленные любители «легкой жизни».

Чтобы снять грязную накипь, отравлявшую атмосферу, выловить грабителей, проституток, недобитых фашистов, в этих районах мы особенно часто устраивали ночные облавы.

Следует отметить, что такие облавы требовали от бойцов не только физического, но и большого морального напряжения. Ведь иногда за один вечер приходилось иметь дело и с дипломатами, и с завсегдатаями домов терпимости, и с рядовыми жителями, нуждавшимися в помощи, и с вооруженными бандитами, пытавшимися скрыться от руки правосудия. Можно смело сказать: подавляющее большинство наших бойцов и командиров вместе с венгерскими полицейскими хорошо справлялись с этими задачами.

Иная обстановка сложилась в Буде, где находились комендатуры 1, 2, 3, 11 и 12-го районов города. Здесь было много дворцов, особняков, исторических памятников, крепость и королевский дворец, превращенные и развалины. С высот Буды открывается прекрасная панорама города и его окрестностей, видны даже отдаленные пригороды. Горы, покрытые лесными массивами, издавна служили местом отдыха жителей. Богачи понастроили здесь коттеджи и виллы, предприниматели соорудили частные пансионаты и санатории, доступные только для буржуазии и аристократов. У подножия гор, ближе к реке, располагались жилые массивы.

Разрушений в Буде было значительно больше, чем в других районах города. Она пострадала не только во время боев, но и от американских бомбардировщиков. Целые кварталы лежали в развалинах. Многие уцелевшие здания держались здесь буквально на честном слове.

Бургомистр запретил жить в таких домах, но люди кое-как ютились здесь: не оставаться же на улице, под открытым небом!

В таких зданиях нередко случались обвалы. Рискуя жизнью, советские бойцы и командиры бросались на помощь пострадавшим, всеми силами привлекали к спасательным работам представителей местных властей и жителей соседних домов. Но людей в районных комендатурах было немного, а обвалы следовали один за другим. Бойцы и командиры выбивались из сил. А ведь им следовало выполнять и другие обязанности.

Когда немцы отступили из Пешта, вместе с ними за Дунай, в Буду, перебрались и нилашисты[9]. Ушло также много жителей, напуганных гитлеровской пропагандой. Скрывались они в подземных убежищах в горах. Но вот вступили в строй первые мосты, и жители начали возвращаться. Вместе с ними устремились и недобитые фашисты, и просто бандиты. Постам, дежурившим возле мостов, трудно было различить в людском потоке врагов и уголовников.

Выловить их помогли сами жители.

* * *

Население Буды было сравнительно небольшим. 1-й район, например, имел в ту пору всего 15787 жителей. Зато школ здесь насчитывалось больше, чем в любом другом районе: в среднем — одна школа на 400 жителей. В рабочих же районах одна школа приходилась на 5000 жителей. Это и естественно. Дети богачей учились в комфортабельных, небольших по размеру, но очень хорошо оборудованных школах, причем в классе порой бывало не более четырех — шести учеников. Дорогое удовольствие, но толстосумам оно по карману.

В 1945 году в Буде и других районах большинство школ было разрушено и повреждено бомбами или снарядами. Близилось начало нового учебного года, а помещений, пригодных для занятий, было очень мало. Местные власти некоторых районов, находившиеся под влиянием реакционных элементов из партии мелких хозяев, проявляли в этом отношении удивительное равнодушие.

Зато районные коменданты приняли это дело близко к сердцу. Хоть такая работа и не входила в круг их обязанностей, они помогали найти помещения под школы, сделать ремонт и т. д. Ко мне довольно часто поступали из районов донесения и просьбы, касавшиеся подготовки к учебному году. Мы пошли даже на такой шаг: вывели из города несколько советских госпиталей и передали их здания местным властям под школы.

Самым беспокойным районом Буды был 11-й, через который проходили главные городские магистрали на юг и на запад. Но комендант этого района гвардии майор Павел Фотиевич Дудкин и его заместитель по политической части майор Антон Григорьевич Жебрак успешно справлялись с работой. В комендатуре имелась крепкая партийная организация, возглавляемая старшим лейтенантом А. И. Кошкаревым, дружно действовали комсомольцы, которыми руководил младший сержант Островский.

Народ в 11-й комендатуре, как, впрочем, и в других комендатурах Буды, подобрался молодой, энергичный. Мы специально направляли туда тех, кто покрепче да повыносливей. Ведь бойцам и командирам приходилось иной раз пробегать несколько километров по горам и лесам, чтобы поспеть к месту происшествия или задержать преступников. Комендатуры имели, конечно, автомашины. Но какая езда по лесам и садам, через изгороди, среди развалин? Вот и выручали ноги. Бойцы так натренировались в беге с препятствиями, что наверняка уложились бы на соревнованиях в нормы мастеров спорта и перворазрядников.

Километрах в десяти от Будапешта находился один из его пригородов — Будафок, расположенный на правом берегу Дуная, у дороги, ведущей к озеру Балатон. Этот маленький городок славился винными подвалами, общая протяженность которых составляла около 34 километров! Подвалы и проходы между ними образовались после выемки камня-песчаника, употреблявшегося при строительстве Будапешта. В них-то и были созданы винные склады и теплицы для выращивания шампиньонов.

В громадных подвалах Будафока немцы размещали во время войны целые заводы по сборке самолетов и танков.

Естественно, что в этом пригороде наиболее развитой была ликеро-водочная промышленность, хотя имелся тут и рыбозавод, и мануфактурная фабрика, и еще десятка полтора предприятий.

Вполне закономерно, что в Будафок стекались любители промочить горло не только водой, но и более крепкими напитками. Соблазн был велик. И нечего греха таить, этому соблазну поддавались даже некоторые военнослужащие. Мне пришлось одного за другим снять с должности двух комендантов Будафока и их замполитов. Не смогли навести нужный порядок!

Мы решили укрепить этот район, послав туда наиболее дисциплинированных и энергичных офицеров. Пост коменданта занял гвардии майор Вячеслав Владимирович Сенькевич. Службу в рядах Красной Армии он начал воспитанником Бакинского пехотного училища. Прошел путь от командира взвода до заместителя командира полка по строевой части. Требовательный командир и хороший товарищ, Сенькевич умел прислушиваться к мнению своих помощников и подчиненных, поощрял их инициативу.

Заместителем по политической части был у него гвардии капитан Иван Поликарпович Омельченко — невысокий, крепкого сложения украинец, на полном лице которого весело светились серые глаза. Подтянутый, аккуратный, общительный Омельченко легко сходился с людьми, располагал к задушевному разговору. Учитель по профессии, он начал войну парторгом роты, а закончил ее агитатором артиллерийского полка. Прежняя работа и фронт много дали Ивану Поликарповичу. А главное, замполит умел подобрать «ключик» к сердцу каждого солдата и офицера.

* * *

Должность бургомистра Будафока занимал в ту пору прекрасный человек, старый коммунист-подпольщик Янош Баранья, многие годы проведший в фашистских застенках. И он, и Омельченко были по натуре очень сердечными людьми. Они быстро поняли друг друга и хорошо сработались. Особенно заботились оба о венгерских детях, их быте, учебе.

Видно, немало полезного сделал Омельченко для ребятишек, если помнят его в Будафоке и по сей день. Эти ребятишки давно уже стали взрослыми, но и теперь не забывают советского капитана, рассказывают о нем своим детям. Через 15 лет после того, как Омельченко уехал из Венгрии, пионеры Будафока разыскали его, завязали с ним переписку. В нее включился и бывший бургомистр Ялюш Баранья. Годы не стерли их дружбу.

Я уже упоминал о старшем офицере Центральной комендатуры гвардии капитане Александре Афанасьевиче Тимченко. До войны он работал в газете на Северном Кавказе. На фронте был сперва начальником штаба инженерного батальона, а потом заместителем начальника штаба тыла воздушно-десантного корпуса. Мы очень ценили этого на редкость честного, принципиального и работоспособного офицера. Но обстановка заставила послать его в Будафок помощником коменданта — до Тимченко на этой должности сменилось несколько человек, и никто не «усидел» долго.

Суровый с виду, с большими глазами на смуглом лице, Александр Афанасьевич сочетал в себе глубокую доброту и твердость характера. Он умел мыслить логично, умел убеждать людей неоспоримыми доводами, быстро замечал недостатки и тактично помогал исправить их, не затрагивая самолюбия товарищей.

Тимченко сразу завоевал уважение не только личного состава комендатуры, но и населения Будафока. Его знали почти все жители, потому что он не оставлял без внимания ни одной просьбы, ни одной жалобы.

Работать он мог целыми сутками. У меня сложилось впечатление, что Александр Афанасьевич вообще не спит. Когда ни позвонишь в Будафок, он либо в комендатуре, либо на операции.

Помню, в октябре 1945 года поздно ночью вызвали меня к телефону:

— Товарищ гвардии генерал-майор! Докладывает гвардии капитан Тимченко. У нас чрезвычайное происшествие. Пятнадцать минут назад при въезде в район Будафока трое вооруженных людей остановили автомобиль и ограбили секретаря бургомистра Будапешта и двух ехавших с ним ответственных служащих городского муниципалитета. Бандиты раздели их до белья, отобрали деньги, ценности, часы, а также продукты и вино, которые они везли из деревни.

— Где пострадавшие?

— У нас в комендатуре, одел их в солдатские шинели и согреваю грузинским чаем.

— Как решили действовать?

— Машина с солдатами уже ожидает, захвачу полицейских и буду искать бандитов.

— Вернетесь, доложите!

— Слушаюсь!

Через три часа снова звонок. Слышу голос Александра Афанасьевича:

— Извините, товарищ генерал-майор, что так задержался. Бандиты взяты в притоне, отобрано два маузера, найдены все вещи и большая часть продуктов. Вино, стервецы, успели выпить и слопали часть съестного. Вещи, деньги, ценности и продукты возвращены потерпевшим. Они уже уехали домой.

За этим кратким докладом стояла блестяще проведенная операция.

Прибыв на место происшествия, капитан Тимченко, несмотря на непроглядную темень и осенний дождь, по следам, оставленным в грязи, быстро установил направление, в котором скрылись бандиты. Освещая путь электрическим фонариком, он со своей группой двинулся вперед и вскоре нашел оброненную шляпу.

— Правильно идем, — тихо сказал капитан старшему сержанту Антонову.

Прошли еще с полкилометра. Началось шоссе, и следы потерялись.

— Есть поблизости какой-нибудь притон? — через переводчика спросил Тимченко у венгерского полицейского.

— Издес, — «по-русски» ответил полицейский, показывая на дом, где из неплотно завешенного окна пробивалась полоска света.

Солдаты скрытно окружили дом. Капитан постучал в дверь. Молчание. После повторного настойчивого стука за дверью послышались легкие шаги.

— Ки аз?[10] — спросил женский голос.

— Русская комендатура, — ответил переводчик. — Откройте!

— Сейчас открою, только оденусь.

Через несколько минут дверь распахнулась. Капитан быстро вошел в комнату. На двух кроватях, притворяясь спящими, лежали пары: вроде бы мужья с женами. Капитан скомандовал: «Встать!» Увидев направленные на них пистолеты, мужчины сделали удивленные лица. Один из них попытался незаметно сунуть руку под подушку. Но старший сержант Антонов опередил бандита, быстро выхватив оттуда маузер.

В другой постели тоже обнаружили револьвер. Оба преступника подняли руки.

— Где третий? — спросил капитан через переводчика.

— Нас двое.

Не прошло и минуты, как из-под кровати вытащили третьего бандита, одетого в красноармейскую гимнастерку, но ни слова не знавшего по-русски, как и его сообщники. На чердаке нашли награбленные вещи…

Спустя несколько дней в Будафокскую комендатуру пришло письмо из Будапештского муниципалитета:

Многоуважаемый господин капитан!

Не могу упустить случая, чтобы от имени всех нас не выразить Вам глубокую благодарность за тот благородный жест и бескорыстную помощь, которую военная комендатура Красной Армии в Будафоке, и в особенности в лице Вашем, нам оказали.

Господин капитан с предусмотрительным вниманием оказал нам помощь в получении наших вещей, за что примите нашу искреннюю благодарность.

Будапешт, 25 октября 1945 года.

А вот еще один эпизод. Лето 1946 года выдалось на редкость жарким и сухим. В один из воскресных дней начался пожар на Будафокской бумажной фабрике. Как потом выяснилось, искра от проходившего мимо паровоза попала в сложенные на дворе тюки бумажной макулатуры. По случаю выходного дня на предприятии, кроме сторожа, никого не было. Патруль комендатуры во время обхода первым заметил огонь и немедленно сообщил дежурному.

Майор Сенькевич собрал по тревоге всех свободных от наряда солдат и офицеров и прибыл с ними к месту происшествия. Капитан Омельченко, секретарь парторганизации капитан Ф. Крысанов, лейтенант Я. Зарипов и другие офицеры, возглавив небольшие группы солдат и сержантов, бросились тушить огонь. Бороться с ним было трудно: с Дуная дул резкий ветер. Языки пламени появлялись то в одном, то в другом месте, приближаясь к складу готовых изделий и производственному корпусу.

Офицеры и солдаты баграми и крючьями вытаскивали горящие тюки, заливали их водой. А в это время другие бойцы обливали крышу и стены здания. В воздухе плавали черные лохмотья горелой бумаги. Дым разъедал глаза. Но борьба с огнем продолжалась.

Прибывшим пожарным осталось только затушить тлеющие тюки. Оборудование фабрики и готовая продукция были спасены.

Грязные, закопченные, в мокром, местами прогоревшем обмундировании, неимоверно усталые, но радостные от сознания исполненного долга, возвращались наши бойцы с пожара. Достаточно было посмотреть, во что превратились белые офицерские кители, чтобы понять, в какой переделке побывали наши товарищи.

Встречавшиеся местные жители уже знали о случившемся. Они приветственно махали руками и повторяли:

— Кёсёньюк, баратаинк![11]

* * *

В моем представлении Чепель был районом фабрик и заводов. Первое время я удивлялся, когда комендант Чепеля сообщал нам то о моряках, то о летчиках, то о жалобах крестьян. И только когда сам побывал на месте, понял, что Чепель — это большой остров, протянувшийся на сорок восемь километров. На нем кроме города расположено несколько сел, есть аэродром, большие портовые склады. Там же базировались суда Дунайской военной флотилии, дислоцировались несколько госпиталей.

Сам город Чепель в 1945 году был невелик, в нем насчитывалось около 50 тысяч жителей. За исключением заводских корпусов и нескольких административных зданий, все дома — одноэтажные, с небольшими двориками и палисадниками. Улицы прямые и чистые. В Чепеле имелись клуб, три кинотеатра, десять начальных и одна средняя школы, ремесленное училище, две больницы, шесть церквей, шестьдесят пивных и ресторанов, два дома терпимости, около трехсот магазинов и лавок.

Население городка состояло в основном из квалифицированных рабочих, настоящих заводских пролетариев.

Хоть и пыталась буржуазия держать их в темноте, классовое чутье сразу помогло рабочим разобраться в обстановке. Жители Чепеля, того Красного Чепеля, который являлся цитаделью пролетарской революции 1919 года, с радостью встретили Советскую Армию. Они первые начали налаживать производство, первые создали в Будапеште братское кладбище советских воинов и поставили на площади, в центре города, замечательный памятник героям-освободителям.

Трудящиеся Чепеля шли в районную комендатуру, как к себе домой, обращались туда не только с жалобами и просьбами, но и просто за советом. На первых же выборах в парламент коммунисты получили здесь 90 процентов голосов.

Полковник Александр Иванович Демура, комендант района, отличался уравновешенным характером. Этот высокий, стройный кадровый офицер был умен, хорошо работал с людьми. У местных властей и полиции не было секретов от коменданта.

Приведу случай, который довольно ярко характеризует Александра Ивановича как человека. В одном из фронтовых госпиталей родился ребенок. Мать умерла. Врачи и медицинские сестры с великим трудом сохранили девочке жизнь и вырастили ее до шести месяцев. Но вот госпиталь, стоявший в Чепеле, начал расформировываться. Что делать с ребенком?

К Александру Ивановичу только что приехала жена с двумя мальчиками. Посовещавшись, супруги Демура удочерили сироту.

Хорошими помощниками у Демуры были капитан Ефим Парфентьевич Ищенко, секретарь партийной организации капитан Александр Васильевич Судаков, командир взвода младший лейтенант Петр Васильевич Игнатьев. Все они работали дружно и били, что называется, в одну цель. Работать комендатуре было легко, ведь местная власть в Чепеле находилась в руках коммунистов. Между комендатурой и полицией города, которую возглавлял подполковник Демиши, установился прочный контакт.

Дружба советских воинов с населением была тут настолько прочной и искренней, что рабочие приглашали солдат и офицеров даже на свои семейные праздники. Это очень не нравилось реакционерам, и они не останавливались перед любыми провокациями, лишь бы только очернить наших людей в глазах жителей.

Одно время, например, начали распускать слухи о плохом поведении советских воинов. Комендатуру и полицию буквально засыпали ложными жалобами и доносами, расследование которых отнимало много времени и сил.

То вдруг поступает жалоба, что советский солдат угнал велосипед. То охранник завода Шелл поднимает шум на весь Чепель: русские похитили 400 литров керосина. То какой-то господин со всех ног бежит в комендатуру, крича, что солдаты хотят снять забор возле его дома…

Районная комендатура вместе с полицией проверила десятки таких заявлений. И выяснилось, что только в трех случаях дело действительно касалось советских бойцов, но при этом ни один из них не нарушил порядка.

Комендант Чепеля попросил разрешения привлечь к ответственности тех, кто злостно клевещет на Советскую Армию. Как только такое разрешение было дано, поток жалоб сразу иссяк.

* * *

Хорошо справлялись со своей работой прокуратура гарнизона во главе с полковником юстиции Александром Гавриловичем Миловидовым и отделы при управлении Центральной комендатуры, которыми руководили полковники Г. Г. Пилипенко и И. А. Гречишников. Эти товарищи отличались большой добросовестностью и исключительной человечностью, старались не столько наказывать, сколько воспитывать провинившихся. Многих они поставили на правильный путь, помогли найти место в жизни. Особенно заботились они о репатриируемых, не жалели времени для встреч с ними, словом и делом облегчали их трудную участь.

Очень серьезная ответственность лежала на плечах офицеров караульного отдела Центральной комендатуры. Небольшой коллектив из десяти человек не только возглавлял всю патрульно-караульную службу, но и сам проводил наиболее трудные операции. Мы подбирали в этот отдел наиболее смелых, сообразительных людей с чистой совестью и высоким чувством долга. Возглавлял их весьма дельный офицер майор А. М. Шишко.

До войны Анатолий Михайлович работал в Московском уголовном розыске. Он хорошо изучил повадки уголовного мира и сумел наладить работу так, что каждое происшествие сразу же становилось известным караульному отделу, и меры принимались немедленно.

Сам Шишко был очень живым, общительным, веселым человеком. Но напряженная и нервная работа в конце концов все же отразилась на его здоровье. Анатолий Михайлович долго скрывал от нас свой недуг. Жалко было отпускать его из комендатуры, но пришлось.

Вместо майора Шишко мы выдвинули на должность начальника караульного отдела бывшего коменданта 10-го района майора Бориса Афанасьевича Новикова. По характеру он был полной противоположностью своему предшественнику. Замкнутый, молчаливый, суховатый с людьми, майор держался независимо, перед начальством не заискивал, всем говорил в глаза то, что думал. Эта его черта не нравилась некоторым товарищам, и они возражали против его назначения. Но я настоял на своем и никогда потом не раскаивался.

В караульный отдел был переведен и мой адъютант, старший лейтенант Соболевский. Там он, бывалый фронтовик и мужественный человек, чувствовал себя на своем месте. Должность адъютанта занял молодой лейтенант — Александр Егорович Шестов. Энергия в нем била через край. Находчивый, сообразительный, он быстро схватывал суть дела, хорошо запоминал и точно передавал приказания.

Новая работа Шестову понравилась. Он с особой лихостью щелкал каблуками, подчеркнуто строго отвечал: «Слушаю!», «Есть, доложить!» С шиком носил шашку и шпоры и никогда не появлялся без этих не таких уж обязательных атрибутов. С делами он справлялся хорошо, и я не имел к нему никаких претензий.

Я уже говорил, что в Центральной и в районных комендатурах сложились крепкие, работоспособные коллективы. Немалая заслуга в этом принадлежала партийным органам, и особенно политотделу управления Центральной комендатуры, руководил которым заместитель коменданта по политической части полковник Павел Ильич Бедаха, прибывший к нам с должности начальника политотдела дивизии. В ту пору полковнику было лет тридцать пять — тридцать семь, но, несмотря на молодость, он имел большой опыт, а главное — незаурядные способности политработника. Павел Ильич хорошо знал людей, постоянно бывал в районах, много беседовал с бойцами, был умелым оратором, и окружающих, словно магнитом, тянуло к нему.

* * *

В годы войны мне довелось видеть много мужественных солдат и офицеров, беззаветно преданных партии и народу. Они, коммунисты и комсомольцы, как цемент, скрепляли ряды нашей армии, были той силой, благодаря которой советские войска выстояли в самые трудные дни, одержали блестящую победу и водрузили Красное знамя над развалинами гитлеровского рейха.

Когда я думаю об этих людях, перед глазами встает образ смелого и скромного труженика войны Николая Романовича Миронова.

В августе 1941 года, когда немцы приблизились к Днепру, началась эвакуация Днепропетровска. В глубь страны, в Краснодар, выехал и Днепропетровский государственный университет. Однако многие студенты-коммунисты, состоявшие в отрядах народного ополчения, обратились в местные партийные органы с просьбой послать их в войска, которым предстоит оборонять город.

Октябрьский райком партии провел отбор добровольцев, оформил призыв через военкомат и направил несколько сотен коммунистов, в том числе и студентов, в 255-ю стрелковую дивизию. Был среди них и студент 5-го курса геолого-географического факультета, парторг этого факультета Миронов. Он стал рядовым политбойцом 5-й батареи 811-го артиллерийского полка. Так началась его военная биография.

И вот первое боевое крещение. К середине сентября подразделения немецких войск просочились в район Нижнеднепровска. Командующий 6-й армией генерал-майор Малиновский приказал мне создать два отряда, нанести удар во фланг и тыл гитлеровцев и уничтожить противника восточнее Нижнеднепровска.

Операция началась в полночь. Опрокинув смелым ударом прикрытие немцев, наши бойцы устремились вперед и к рассвету завязали бой на окраине Нижнеднепровска. Отряд, в котором находился политбоец Миронов, переправился на плотах через реку Самару и первым атаковал гитлеровцев.

Противник, понеся большие потери и опасаясь лишиться плацдарма, подтянул подкрепления и ввел в бой танки. Положение отряда осложнилось. Один за другим выбывали из строя командиры. Политбойца Миронова назначили политруком взвода и приказали с группой товарищей остановить танки.

Группа Миронова подбила несколько вражеских машин и задержала наступление врага на своем направлении. А тем временем рота начала отходить под прикрытием нашей артиллерии.

Нелегко было советским бойцам оторваться от противника. Немецкие автоматчики, укрывшиеся на островках и на берегу Днепра, стреляли по красноармейцам, переправлявшимся через реку Самару. Рвались мины. Самолеты противника бросали бомбы и обстреливали из пулеметов.

Группа Миронова, зарывшись в прибрежный песок, огнем отбивала попытки гитлеровцев приблизиться к переправе. Только ночью уцелевшим бойцам удалось перебраться на наш берег. Миронов переплыл реку, работая левой рукой! В правой держал над головой гимнастерку с партийным билетом.

После этого боя недавний студент был назначен политруком 5-й батареи, а затем комиссаром 3-го дивизиона 811-го артиллерийского полка.

В конце ноября наша дивизия заняла оборону в районе Изюма по берегу Северного Донца. К этому времени Миронова перевели в политотдел дивизии на должность старшего инструктора по работе среди войск противника. Ему присвоили звание старшего политрука, что соответствовало званию капитана.

Из рядового — сразу в капитаны! Редко кому выпадала такая удача.

Работа у Николая Романовича была сложная и ответственная. Немцы, до предела измотанные в осенних боях, не проявляли в полосе 6-й армии активности. Создав узлы сопротивления и опорные пункты на угрожаемых направлениях, они перешли к обороне. Между опорными пунктами патрулировали группы силой до взвода, но не меньше 10 человек.

В таких условиях трудно было захватить «языка».

А нам позарез требовались сведения о противнике. Поисковые группы возвращались ни с чем. Да и не мудрено. Партизаны сообщили нам, что немцы осмеливаются ходить в одиночку только в крупных, хорошо охраняемых населенных пунктах, где есть гарнизоны. Попытки проникнуть туда оказались безуспешными.

В село Александровку, в штаб нашей дивизии, приехали генерал-лейтенант Р. Я. Малиновский, теперь уже командующий Южным фронтом, и член Военного совета дивизионный комиссар И. И. Ларин. Командующий сказал, что под Харьковом захвачены в плен немцы из тех соединений, которые раньше действовали на нашем направлении. Враг перегруппировывает войска, а мы ничего не знаем. Кто же остался здесь? Снята часть вражеских соединений или они ушли целиком? Какие дивизии прибыли вместо них?

— Почему нет «языка»? — в упор спросил командующий.

Я пожаловался на трудности. Но в таких случаях разговор с начальством бывает короткий.

— Через двое суток иметь пленных! — приказал генерал-лейтенант.

— Слушаюсь, будет выполнено!

Но как взять этого распроклятого «языка»? Бывалые разведчики предложили дерзкий план: послать группу в село Долгенькое, что в 15 километрах от переднего края. Там стоит какой-то крупный штаб, а гитлеровцы в этом тыловом населенном пункте чувствуют себя спокойно, не ожидают нападения.

Ну что же, другого выхода у нас не было.

В группу отбирали наиболее смелых бойцов. Возглавили ее старший политрук Миронов и младший политрук Фомин.

Под покровом темноты разведчики благополучно миновали линию фронта. Действовать решили без спешки, наверняка. Замаскировавшись на окраине села, они долго наблюдали за противником, изучали подходы к штабу, следили, когда и где движется патруль.

На вторую ночь разведчики подобрались вплотную к штабу. Дождались, когда на улицу вышли два гитлеровца, и набросились на них. Несколько секунд продолжалась безмолвная борьба. Один из немцев, оказавшийся офицером, так бешено сопротивлялся, что его пришлось ударить ножом. Другой — унтер-офицер вел себя спокойней.

Теперь надо было как можно дальше уйти от села, пока там не подняли тревогу. Двигались быстро, хотя и мешал раненый гитлеровец: его пришлось по очереди нести на руках.

Разведчики уже приближались к условленному месту, где их ожидала хорошо замаскированная группа прикрытия. Но в это время появился взвод немцев. Они бежали наперерез нашим. Вероятно, гитлеровцы успели сообщить на передовую о похищении офицера.

Группа прикрытия подпустила немцев на близкую дистанцию и ударила дружным огнем. Ошеломленные фашисты шарахнулись обратно, бросив убитых и раненых.

Через час Миронов и Фомин докладывали мне о результатах разведки.

— Ох и тяжелый проклятый фриц попался! — жаловался Фомин. — Еле донесли, до сих пор руки болят.

— Ничего, отойдут! — весело успокоил Миронов.

Пленные фашисты принадлежали к штабу 257-й немецкой пехотной дивизии. Миронов тщательно допросил их. Мы получили нужные сведения. Приказ командующего был выполнен.

Я решил представить отважных разведчиков к награде…

Зимой 1941/42 года наша дивизия вела наступательные бои. Мы освободили несколько населенных пунктов, в том числе и село Андреевку. Туда переместились штаб и политотдел дивизии.

12 февраля мы попытались продвинуться дальше. Но немцы остановили, а потом начали теснить наши подразделения. К вечеру их танки ворвались на окраину Андреевки. Термитный снаряд угодил прямо в хату, занятую штабом. Комната наполнилась дымом, раздались крики и стоны.

Несколько человек было убито и ранено. Тяжелое осколочное ранение получил старший политрук Миронов. Сразу же после перевязки его положили в сани и отправили в госпиталь.

Через некоторое время мне рассказали, что немецкая авиация варварски разбомбила на станции Лихая эшелон с ранеными. Самолеты не только сбрасывали бомбы. На бреющем полете они расстреливали из пулеметов тех, кто смог выбраться из вагонов. Сотни раненых нашли там свою смерть. Говорили о том, что во время этой бомбежки погиб и старший политрук Миронов. Очень не хотелось мне верить этому, но что поделаешь — война.

К счастью, старший политрук уцелел. Он был ранен еще раз, контужен взрывной волной, но санитары успели вытащить его на платформу. Вместе с другими ранеными Миронова отправили в тыловой госпиталь, в Кисловодск.

После излечения военно-врачебная комиссия признала старшего политрука ограниченно годным. Два осколка остались у него в легких, один в плече. Врачи предложили Миронову уехать на Урал. Он не согласился, потребовал, чтобы его снова отправили на фронт, но получил отказ. Тогда Николай Романович написал мне и попросил помочь вернуться в дивизию. В нарушение медицинских правил мы помогли ему. Какие уж тут правила, если человек горит ненавистью к врагу…

Прибыв в дивизию, Миронов занял прежнюю должность. Вскоре выяснилось, что он так и не получил награды за смелую разведывательную операцию. Больше того, мы узнали из документов Управления кадров, что он числится погибшим. Понадобилось мое личное свидетельство, что это тот Миронов, на которого мы посылали в свое время наградной лист. Вместе со старшим политруком я поехал в штаб Южного фронта. Член Военного совета Ларин вручил Н. Р. Миронову медаль «За отвагу». В то время эту медаль имели немногие бойцы и командиры.

В районе Старобельска я оставил дивизию и выехал к новому месту службы принимать корпус. Наши с Мироновым фронтовые пути разошлись, я долго ничего не слышал о Николае Романовиче, хотя изредка вспоминал его.

Весной 1945 года, когда над Будапештом нависла угроза эпидемии, комендатура решила провести совещание с руководящими медицинскими работниками гарнизона и города. В конце совещания с места поднялся стройный, подтянутый майор.

— Помещение госпиталя освобождено для передачи местным властям в соответствии с вашими указаниями, товарищ генерал-майор, — сообщил он.

Я чуть не ахнул от неожиданности и даже глазам своим не поверил.

— Миронов, дорогой! Откуда?

Мы обнялись. Я разрешил людям разойтись.

— Ну рассказывай, где служишь, чем занимаешься?

— Да и рассказывать особенно нечего, — ответил Николай Романович с присущей ему скромностью. — Воевал, как все. Теперь в 46-й армии, работаю заместителем начальника 197-го управления полевых эвакопунктов. В нашем подчинении двадцать два госпиталя.

Долго проговорили мы в тот день…

После демобилизации Н. Р. Миронов возвратился в Днепропетровск. Вскоре его выбрали первым секретарем Октябрьского райкома партии, того самого райкома, из которого он уходил на фронт политбойцем-добровольцем.

В течение нескольких лет Николай Романович был секретарем Кировоградского обкома КП Украины. Потом партия направила его в центральный аппарат органов государственной безопасности.

В 1959 году Н. Р. Миронова назначили заведующим одного из отделов Центрального Комитета КПСС.

Нам приходилось нередко встречаться в последние годы. Николай Романович, как и прежде, оставался отзывчивым, чутким, скромным человеком. Он был в расцвете жизненных и творческих сил, мог еще свершить немало полезных дел. Но нелепый трагический случай вырвал его из наших рядов.

19 октября 1964 года недалеко от Белграда разбился в горах самолет, на борту которого находились члены советской делегации, направлявшейся в Югославию на празднование 20-й годовщины ее освобождения.

Среди погибших был и депутат Верховного Совета СССР, член Центральной ревизионной комиссии ЦК КПСС, генерал-майор Николай Романович Миронов.

* * *

В Центральную комендатуру довольно часто приходила по служебным делам сотрудница одного из отделов 3-го Украинского фронта майор Мария Александровна Фортус, или «Марусина», как ласково звали ее друзья.

Эта небольшого роста, тихая и скромная женщина с серыми, немного хитроватыми глазами, с первого взгляда ничем не привлекала внимания. О таких принято говорить, что они боятся тележного скрипа, а при виде мышей падают в обморок. И лишь немногие знали, какой трудный путь прошла эта умная, высокообразованная и мужественная женщина, сколько подвигов совершила за свою жизнь.

Фортус не любила говорить о себе. Многое услышал я о ней от подполковника Зусмановича, хорошо знавшего Марию Александровну. Потом, когда мы познакомились ближе, она сама скупо поведала историю своей военной жизни. Расскажу лишь об одном, наиболее ярком, на мой взгляд, эпизоде.

Однажды в начале 1945 года Мария Александровна приехала в комендатуру Будапешта. На этот раз она не просила «подбросить» немного горючего для машины или заменить автопокрышку, вышедшую из строя «в самый нужный момент». Ей требовался переводчик, не только хорошо знающий немецкий язык, но, кроме того, смелый парень, верный и надежный товарищ.

— Речь идет о совместном выполнении одного задания, — сказала она.

Подробности я узнал от М. А. Фортус совсем недавно, а тогда слышал только, что выполнить его удалось с большим трудом. Дело, оказывается, заключалось в следующем.

Советскому командованию стало известно, что за Дунаем, в подвалах королевского дворца, где размещался штаб немецких войск будапештского участка фронта, находится также и штаб венгерского танкового соединения. Предполагалось, что оно будет оснащено какими-то новыми, сверхмощными немецкими танками.

Это соединение, правда, так и не было окончательно сформировано, но в его документах могли найтись сведения о новых танках.

К этому времени союзническая авиация разрушила не только королевский дворец, но и многие здания вокруг него. Один из офицеров этого соединения, уцелевший после бомбардировок и перешедший на нашу сторону, вызвался разыскать в хаосе развалин нужные бункера, где хранились секретные документы.

Вместе с ним и с переводчиком майор Фортус перешла линию фронта. Венгерский офицер и советская разведчица спустились в подвалы. Переводчик, одетый в форму немецкого лейтенанта, отвел машину подальше от этого места. Он должен был вернуться за разведчиками часов через пять. (Фамилию венгерского офицера и фамилию переводчика, тоже венгра, установить, к сожалению, не удалось.)

Приехав к условленному месту, переводчик никого не нашел. Он подождал, уехал, потом снова вернулся. Наступили сумерки, а у парня не было специального пропуска для передвижения по городу. Пришлось укрыться на ночь у знакомых.

Наутро он опять привел машину к месту предполагаемой встречи. Там снова пусто. Тогда переводчик вспомнил, что вечером этот район подвергался сильной бомбардировке. Он бросился к руинам, чтобы найти вход в подземелье, но увидел только свежую груду битого кирпича. Товарищи по заданию оказались в ловушке.

Положение разведчиков действительно было незавидным. Пробираясь по обвалившимся коридорам, они разыскали нужный отсек, кстати, никем не охранявшийся. В груде бумаг, вывалившихся при бомбежках из шкафов, обнаружили много ценных документов. Набили ими все карманы, стараясь захватить побольше. И тут услышали страшный удар, от которого качнулись стены. Разведчики поняли: начался налет. Подождав, пока стихнут взрывы, они двинулись в обратный путь. Но единственный выход из подземелья был завален.

Что делать? Разыскав стальной прут, они попытались пустить его в ход. Но это не помогло. Дышать становилось все трудней — воздух в подземелье не поступал. Тут уже бессильны были и смелость, и смекалка.

Вспоминая о долгих часах, проведенных в подвале, Фортус говорила, что положение их было во всех смыслах безвыходное. Ни воздуха, ни воды. Впереди смерть.

И вдруг, спустя много часов, они услышали стук кирки и скрежет лопат. Однако радость, вызванная этим открытием, скоро погасла. Кто мог раскапывать вход в бункер? Только гитлеровцы. Может, они идут за своими бумагами? Или переводчик попал в их руки и выдал разведчиков?

Вытащив пистолет, Мария Александровна притаилась за грудой камней. Вот появилась маленькая щель, тонкий лучик света проник в подземелье. Отверстие расширилось, уже показались лица немецких солдат.

— Господа врачи! — услышала Фортус знакомый голос переводчика. — Не волнуйтесь! Сейчас мы вам поможем!

Чтобы спасти товарищей, переводчик принял отчаянное решение. Он попросил гитлеровцев с ближайшей зенитной батареи спасти двух «венгерских врачей», которые спустились в бункер, чтобы убедиться, что в развалинах не осталось раненых немецких офицеров.

Через несколько часов добытые с таким трудом документы лежали на столе в штабе фронта.

Для прошлого и для будущего

Три первых памятника советским воинам, погибшим в боях за Будапешт, открытых во время майских празднеств, имели чисто символический характер: под ними было захоронено немного павших. А между тем в городе в разных местах были разбросаны тысячи безнадзорных могил. Комендатуре предстояло позаботиться о создании братских кладбищ. В этом нам помогли жители Будапешта.

Я уже говорил, первыми за святое дело взялись трудящиеся Чепеля. 4 апреля 1945 года, в день окончательного освобождения всей Венгрии от фашистов, рабочие приняли на собрании резолюцию, в которой записано:

«Мы, трудящиеся Чепеля, не только на словах, но и на деле выражаем нашу благодарность и признательность героическим войскам Красной Армии.

В сегодняшний исторический день мы даем торжественное обещание быть достойными воинов Красной Армии, отдать все свои силы и знания, чтобы досрочно выполнить заказы Красной Армии и тем самым внести свой вклад в завершающие бои.

Мы будем продолжать беспощадную борьбу против внутренних врагов до тех пор, пока не построим свободную, счастливую демократическую Венгрию.

На братской могиле советских героев, павших за освобождение Чепеля, будет воздвигнут монумент, который должен олицетворять нашу благодарность и вечную память».

Эта резолюция была напечатана почти во всех газетах коммунистической и социал-демократической партий. Газеты же партии мелких хозяев об этом даже не упомянули.

Для братского кладбища советских воинов в Чепеле был отведен лучший участок земли возле городского стадиона. Рабочие делали все своими руками, да еще трудились сверхурочно по два-три часа в день, а полученные за это средства тоже отдавали на строительство кладбища и памятника.

Территорию кладбища обнесли железной изгородью с пятиконечными звездами. В центре установили каменный обелиск на трехступенчатом пьедестале. Подвели электричество.

На каждой из 166 могил поставили бетонные плиты с выбитыми на них фамилиями. Когда наступил день открытия кладбища, сюда собрались чуть ли не все жители Чепеля. Они принесли множество венков и живых цветов. Забегая вперед, должен сказать, что жители и местные власти и по сей день поддерживают на кладбище советских воинов идеальный порядок.

Доброму примеру чепельских рабочих последовало население и остальных пригородов Будапешта. Скромные, но долговечные памятники появились в Шорокшарах, Пештсентэржебете, Пештсентимре и других местах. Причем ценно то, что само население стремилось воздать должное освободителям.

Наша комендатура и Союзная Контрольная Комиссия попросили правительство Венгерской республики поддержать инициативу масс. Вскоре это дело приобрело широкий размах не только в Будапеште, но и во всей Венгрии.

В столице останки павших воинов переносили на центральное городское кладбище Керепеши, на отведенный для этого специальный большой участок. На надгробиях и обелисках индивидуальных могил были высечены имена и фамилии. А над братскими могилами неизвестных бойцов мы поставили большие мраморные плиты с надписью:

«Вы со всем советским народом своей самоотверженной борьбой спасли цивилизацию Европы от фашистских погромщиков и отстояли честь и независимость нашего социалистического Отечества».

Большое и красивое братское кладбище соорудили трудящиеся Уйпешта. В центре они поставили высокий памятник, изображающий устремленного вперед советского бойца с автоматом на груди, в развевающейся за спиной плащ-палатке. Второй памятник жители Уйпешта воздвигли на площади возле городской управы и городского комитета коммунистической партии. Наиболее активное участие в сооружении этого монумента принимали рабочие завода радиоламп.

Открытие памятников и кладбищ происходило в торжественной обстановке, при большом стечении народа.

На открытии памятника в Кишпеште присутствовали члены правительства Венгерской республики и посланник Советского Союза Г. М. Пушкин. С большой речью выступил заместитель председателя СКК генерал-лейтенант В. П. Свиридов. Ну а местные власти, представители районной и Центральной комендатур на таких торжествах присутствовали обязательно.

Позаботились мы и о наших союзниках по борьбе с фашизмом — об американских и английских летчиках, погибших в воздушных боях над Будапештом. Для них тоже были оформлены братские кладбища.

Трудящиеся Венгрии добровольно и охотно взяли на себя заботу об увековечении памяти советских воинов-освободителей. И, надо сказать, сделали для этого все возможное. Строительство братских кладбищ и памятников приняло в тот период громадный размах.

А какое серьезное политическое и воспитательное значение имели даже впоследствии все эти мероприятия!

В 1947 году на вершине горы Геллерт был воздвигнут известный теперь всему миру монумент Освобождения — многометровая величественная женская фигура, поднятая на постаменте, у подножия которого, на пьедестале, высится фигура советского воина. Монумент Освобождения прославляет подвиг Советской Армии, спасшей венгерский народ от коричневой чумы. Создал его замечательный венгерский скульптор Жигмонд Кишфалуди-Штробль, а соорудили своими силами трудящиеся Будапешта.

Как символ победы над фашизмом, как залог нерушимой советско-венгерской дружбы высится над городом это прекрасное произведение искусства, напоминая современникам и потомкам о событиях, в горниле которых возникло и закалилось братство наших народов.

* * *

Среди множества больших и малых дел, которыми приходилось заниматься работникам комендатуры, проблемой номер один всегда, в любой ситуации оставалась для нас помощь детям. Мы могли отказать в чем угодно себе, отказать взрослым жителям, но никогда ни в чем не отказывали венгерским детям.

Недавно на приеме в Обществе советско-венгерской дружбы я встретился с бывшим советником Союзной Контрольной Комиссии Белой Яновичем Гейгером. Разговорились, и оба вспомнили случай, происшедший в августе 1945 года.

Бела Янович позвонил и сказал, что сейчас ко мне придет делегация из детской костнотуберкулезной больницы. Эта делегация обращалась во многие места, была в канцеляриях премьер-министра и Союзной Контрольной Комиссии. Никто не сумел ей помочь. Выслушайте их, дескать, и попытайтесь сделать что в ваших силах.

Надо сказать, что Бела Янович Гейгер тесно общался с нами в ту пору. Он и его жена — Софья Михайловна — очень чуткие, душевные люди. Благодаря их сигналам мы уберегли от голода и холода многих ученых, артистов, писателей и просто жителей Будапешта, оказав им своевременную помощь, спасли некоторых граждан от преследований и шантажа уголовников.

«Наверное, делегация требует невозможного, — думал я, — если самые высокие власти не смогли помочь ей. Что же такое понадобилось работникам костнотуберкулезной больницы?»

Минут через сорок в кабинет вошел пожилой мужчина — главврач. Его сопровождали две женщины, причем одна из них в монашеском одеянии. В Венгрии, как, вероятно, и в других буржуазных странах, где сильно влияние религии, сиделки и сестры больниц находились под контролем католической церкви. Но были среди них кальвинистки, лютеранки, протестантки; каждая такая группа сестер носила особую форму. У одних — продолговатые шляпы, как у дона Базилио из «Севильского цирюльника», у других — круглые, как у Санчо Пансо; у одних — длинные черные платья, у других — покороче и белые. Даже кресты на груди различались по форме и окраске.

Часто можно было видеть, как эти монахини идут на дежурство или возвращаются в обитель, под крыло игуменьи. Режим у них строгий: работа, молитвы и никаких развлечений.

Скромная зарплата сестер-монахинь шла в общий котел. Многие девушки попадали в такие религиозные организации из-за бедности или в силу обстоятельств. Большинство оставалось навсегда «христовыми невестами», без своего угла, без семьи. Жизнь их сводилась к тому, чтобы спасать тело и душу больных, постоянно напоминать о боге и о том, чтобы в случае смерти больного церкви осталась большая часть его наследства для замаливания земных грехов.

Но все это к слову. Главврач подробно начал рассказывать о нуждах детской больницы: мало продуктов и молока, а главное, нет гипса, из которого делают специальные корсеты и пояса для больных детей. Врачи обращались во все инстанции, но везде получали один ответ: гипса в городе не имеется. Многие дети из-за этого уже целую неделю не получают необходимую помощь. И если в самое ближайшее время не найдется несколько десятков килограммов гипса, дети погибнут…

— Советская комендатура — последняя наша надежда, — взволнованно закончил главврач.

— Мы сделаем все, чтобы помочь вам, — пообещал я, провожая посетителей.

Еще во время беседы, поняв суть дела, я передал адъютанту записку: «Всем районным комендатурам и работникам Центральной комендатуры. Для спасения умирающих детей в костнотуберкулезной больнице требуется гипс, примите все меры, чтобы таковой был изыскан. Докладывать немедленно по обнаружении такового, хотя бы в небольшом количестве».

Делегация не успела покинуть кабинет, а поиски гипса уже начались.

Через полтора-два часа районные коменданты начали докладывать по телефону: гипса нет, гипса нет. И вдруг звонок из Уйпешта. У аппарата комендант района подполковник Рогозин (его перевели туда с должности начальника штаба Центральной комендатуры) и заместитель бургомистра Енё Тапольцаи.

— Товарищ генерал, гипс найден!

— Чей, сколько?

— Хозяина пока не обнаружили. По нашим данным, это торговец-спекулянт. Гипс он держит не дома, а на чужом складе. Там больше двух тонн!

— Сейчас пришлю машины, грузите.

— А если будут претензии?

— С претензиями пусть обращаются ко мне…

Ласло Лукач, в то время молодой врач костнотуберкулезной больницы, рассказывал мне впоследствии, как обрадовался персонал, когда через несколько часов после возвращения делегации возле ворот остановилась военная машина и советские солдаты начали таскать во двор мешки с гипсом. Мой адъютант, сопровождавший груз, вызвал заведующую больницей:

— Принимайте подарок от советской комендатуры… Да получше лечите ребятишек! — крикнул он уже из кабины грузовика.

Люди были так взволнованы и удивлены, что никто не догадался даже поблагодарить наших бойцов. Зато через день больница снарядила для выражения благодарности новую делегацию, более многочисленную, чем первая, и снабдила посланцев таким количеством цветов, что их еле донесли до места назначения…

Прошло пятнадцать лет. Во время поездки в Венгрию я с большим интересом осматривал изменившийся и похорошевший Будапешт, узнавал и не узнавал знакомые раньше места. Там, где были развалины, тянулись ряды новых домов.

— Кажется, здесь была костнотуберкулезная больница? — спросил я у сопровождавших товарищей.

— Пойдемте посмотрим, — ответил с улыбкой один из них.

Оказывается, меня не случайно привезли к этому дому. Вот что писал об этом венгерский корреспондент в газете «Непхадшерег» (1963 год, № 16):

«Не успел товарищ Замерцев очнуться от удивления, как подошли круглощекие маленькие больные и по-русски поздоровались с ним, потом пропели советские и русские народные песни. Карчи Домшиц, с гипсовой повязкой вокруг шеи, встал перед генералом и по-русски приветствовал его, а маленькие больные дарили ему игрушечных зайчат и медвежонка.

…Генерал-майор несколько секунд не находил слов. Волнуясь, вспомнил он события 1945 года. По-братски, задушевно обнялся с директором больницы доктором Ласло Лукачом, потом присел к детям…»

* * *

В ту пору жители Будапешта да и всей Венгрии мало знали о нашей стране, о советских людях. Фашистская пропаганда не баловала венгров объективными сведениями, расписывала всякие страсти о «восточных варварах».

Но вот пришла Советская Армия, и венгры воочию убедились в сердечности и дружелюбии наших солдат и офицеров. Но на первых порах было все же много казусов и недоразумений, вызванных разной психологией, разным подходом к одним и тем же явлениям.

Мне рассказали как-то, что люди интересуются, кто я, из каких слоев, каково образование. Начались всякие толки и пересуды.

И вот явилась ко мне однажды делегация: директор института физкультуры и спорта, кандидат математических наук — преподаватель университета, врач городской больницы и артист оперетты. Сопровождала их советник магистрата Серена Штерн Поллакне.

После делового разговора завязалась беседа. Директор института сказал, что, хоть студентов у них сейчас мало и занятия ведутся нерегулярно, однако дело постепенно налаживается. Студенты много спорят о советских людях, о советском строе. Они понимают: все, что говорили им раньше о русских, это ложь. Они увидели настоящих хороших парней и часто спрашивают директора, как он относится к русским.

— И что же вы отвечаете?

— Я говорю: мы побежденная страна, но советские люди обращаются с нами, как с друзьями, помогают чем могут. Разве такое было когда-либо в истории? Взять хотя бы нашу встречу. Мы без робости пришли сюда со своими делами. А когда тут были наши «союзники» — гитлеровцы, мы не только боялись обращаться к ним с просьбами, а старались не показываться на глаза… Извините нас, — смущенно произнес директор, — но всех присутствующих интересует вопрос: настоящий ли вы генерал?

— Как это настоящий? — удивился я.

— Мы знаем гитлеровских генералов… Они умеют только командовать. А ваши офицеры помогают бургомистру и полиции, разбираются в искусстве, в архитектуре, утверждают памятники, рекомендуют инженерам, как лучше их строить и оформлять. Даже из театра обращаются к ним за советом. А самое главное — люди разных профессий считают их советы и указания очень разумными. Вот мы и думаем, что вы и ваши офицеры не просто военные люди, а получили предварительно специальную разностороннюю подготовку. Некоторые говорят, вы учились не в Советском Союзе, а в другой стране.

Пришлось объяснить, как ведется у нас обучение в школах, институтах, военных училищах и академиях. Как заботится Коммунистическая партия о советских людях, как воспитывает в них чувство пролетарского интернационализма…

— Мы знаем ваших солдат и офицеров, — взволнованно произнесла Серена Штерн Поллакне, — и преклоняемся перед партией, которая так хорошо воспитывает народ своей страны. Мы тоже будем стремиться к этому.

Радостно стало на душе от этих слов. Зато посещение другой делегации оставило у меня неприятное чувство. Привел ее крупный католический деятель патер Балог, перекатывавшийся по комнате на коротких ножках и своей толстой, громоздкой фигурой напоминавший огромный футбольный мяч.

Вместе с патером пришел высокий здоровяк с медно-красным лицом, оказавшийся мужем знаменитой киноактрисы, заядлым реакционером и крупным помещиком. Были тут торговец, богатый хуторянин и представители других имущих слоев. Сопровождал их советник бургомистра господин Божкович, владелец небольшой фабрики, человек образованный и культурный, тесно связанный по работе с комендатурой. Впоследствии он добровольно передал свою фабрику государству, а сам продолжал честно работать в городском муниципалитете…

Патер Балог сразу же заговорил о создании своей партии и печатного органа. Но с этим вопросом они попали не по адресу, и я посоветовал обратиться в Союзную Контрольную Комиссию. Как выяснилось позже, мои гости и сами знали об этом. Их визит преследовал другую цель. Незадолго перед тем венгерское правительство приняло меры к ограничению земельных владений. И вот некоторые землевладельцы решили «прощупать почву».

— Скажите, пожалуйста, только откровенно, — попросили меня, — есть ли у вас свои имения? Где они расположены? Может быть, в Пензенской или Костромской областях?

Не скрою, вопрос рассмешил меня, и я полушутливо ответил:

— Почему именно в Пензенской или Костромской областях? Нет, господа! Не только в этих, а и во многих других! В какой бы район, в какой бы город я ни приехал, у меня везде дом!

— Как, у вас есть владения и в городах?

— Точно!

— И в Сибири тоже есть имение?

— И в Сибири, и на Кавказе. Мы, советские люди, вообще очень богаты. Ведь в нашей стране все принадлежит народу…

То ли меня не дослушали до конца, то ли переводчик неточно передал смысл сказанного, но мне показалось, что посетители поняли меня не совсем так, как нужно, хотя и заявили, будто им все ясно. Я знал, что по городу носились самые невероятные слухи о моем происхождении. Неплохо бы разом пресечь их. Но люди, задававшие нелепые вопросы, все равно не поверили бы правде и не приняли бы ее. Поэтому я и не пытался что-либо разъяснять, отложив это до более удобного момента.

Подходящий случай не заставил долго себя ждать.

Ко мне пришли трое: женщина и мужчина, руководители недавно созданной в Будапеште пионерской организации, и девочка лет двенадцати, с очень милой улыбкой и веселыми озорными глазами. Выступив вперед, она начала говорить бойко и быстро. Прочитала стихи Петефи и закончила свою речь так:

— Мы, первые венгерские пионеры, благодарим Советскую Армию за освобождение от фашистов, а вас, товарищ генерал, за то, что дали помещение для пионерского штаба. И еще очень просим выделить хотя бы маленький домик с садом для летнего пионерского лагеря.

Отдав салют, девочка отошла в сторону. Я пригласил гостей сесть и попросил объяснить все по порядку. Мне рассказали, что в городе есть несколько молодежных организаций: бойскауты, католическая молодежь и молодежь партии мелких хозяев. А комсомол и пионеры только начинают набирать силу. На их пути немало трудностей. Главное — отсутствие средств. Другие партии имеют свои здания, дачи. Социал-демократическая партия вывозит детей летом за город. У коммунистов таких возможностей пока нет. К тому же богатые хозяева отказываются сдавать свои дачи для пионеров.

Получалось, что пионеры должны оставаться на лето в городе. А среди них много слабых детей, для которых лучшее лекарство — солнце и чистый воздух. Если найти маленький домик, то вокруг можно поставить еще и палатки, организовать отдых в несколько смен. Требуется только помещение, в остальном поможет компартия: об этом есть уже договоренность с ЦК.

Слушая своих гостей, я напряженно думал, что предпринять. В разрушенном городе и его окрестностях нелегко было разыскать хорошее свободное здание. Имелся, пожалуй, только один выход. Наша комендатура использовала под однодневный дом отдыха загородный особняк, хозяин которого — венгерский граф — занимал видное положение при фашистах и бежал вместе с ними.

В особняке насчитывалось больше тридцати комнат, была обширная веранда, зал для танцев, бассейн, достигавший в длину шестидесяти метров. Вокруг дома раскинулся большой сад.

Здесь с удовольствием отдыхали работники районных и Центральной комендатур и члены их семей. Я сам любил проводить там редкие свободные часы. Ну что же, обойдемся…

— Как твое имя? — спросил я девочку, с надеждой смотревшую на меня.

— Терике.

— Подойди ко мне, Терике. Ты молодец! Раз дали тебе пионерское поручение, надо его обязательно выполнить. Едем смотреть дом!

Через полчаса мы были уже в Буде, на лесистой горе, возле графского особняка.

Женщина — пионервожатая даже ахнула, увидев дворец.

— Мы и не мечтали о таком, господин генерал! Нам бы поскромней… Да и денег у нас нет, чтобы такой дом оплачивать.

— Об этом не беспокойтесь. Особняк передается пионерам безвозмездно. Занимайте его навсегда. И не уступайте никому. А если кто-нибудь начнет вас притеснять, обращайтесь прямо в комендатуру.

Услышав эти слова, Терике не стала вдаваться в подробности и опрометью бросилась в дом. Не успели мы обсудить, как оформить передачу особняка и закрепить его за детьми, а восторженная Терике уже пулей вылетела из дворца, бросилась мне на шею и принялась целовать. Ей, оказывается, все очень понравилось: и комнаты, и кухня, и сад. Но особенное впечатление произвел на девочку бассейн под развесистыми кронами старых деревьев.

— Там сразу сто человек поместится! — восхищалась она.

Недели через две мой кабинет наполнился гомоном детских голосов. Пионеры пришли пригласить меня к себе на праздник Советской Армии.

— Но сейчас нет никакого праздника, ребята, — сказал я.

В ответ раздался веселый смех, и старший вожатый заявил:

— У вас нет, а вот у нас есть. Мы посвящаем открытие нашего лагеря Советской Армии и военной комендатуре Будапешта!

Отказать ребятишкам невозможно. В назначенный час я подъехал к празднично украшенному особняку.

Возле двери под плакатом «Добро пожаловать к нам в гости!» выстроился почетный караул. Меня сопровождали два самых маленьких пионера — мальчик и девочка. У всех красные галстуки. На головах шапочки, похожие на «испанки», с дубовым листком, символизирующим крепкую дружбу.

По сигналу горна выстроилась пионерская линейка. Вожатый встретил нас четким докладом:

— Венгерские пионеры торжественно обещают быть стойкими борцами за дело рабочего класса. Примером героизма и храбрости для нас всегда будут советские воины, боровшиеся против фашистов. Пионеры, к борьбе за дело нашей партии, за дело рабочего класса Венгрии, будьте готовы!

— Всегда готовы! — дружно прозвучало в ответ.

— Советской Армии — слава!

По стройным рядам трижды прокатилось громкое «ура».

Вожатый скомандовал разойтись, и меня тотчас окружила жизнерадостная веселая детвора. Посыпались вопросы, как живут советские пионеры, как отдыхают, можно ли завязать с ними переписку? Потом кто-то спросил: а как вы стали генералом?

Это ли не самый подходящий момент, чтобы внести ясность в гипотезы о моем происхождении! Тем более что здесь присутствовало несколько венгерских журналистов и фотокорреспондентов!

Вот я и рассказал ребятам, как пас свиней и коров, был мальчиком на побегушках, краснодеревцем, рабочим на заводе Армалит в городе Армавире…

А на следующий день мой рассказ опубликовали несколько газет. С разного рода слухами и кривотолками было покончено.

Служители муз

Первый раз она пришла в комендатуру вскоре после освобождения Будапешта. Пожилая дама в простеньком платье, которое плотно облегало фигуру, сохранившую стройность. На голове маленькая коричневая шляпка. Глаза внимательные, быстрые. Неуверенно приблизилась к столу, села в предложенное кресло.

Лицо женщины сразу показалось мне знакомым. Где я видел ее? Несколько слов, жест рукой… Ба! Да это же Франческа Гааль! «Петер», «Катарина», «Маленькая мама»! С каким удовольствием смотрел я эти фильмы.

— Меня хорошо знают в Америке и Франции, — осторожно начала актриса.

— И в Советском Союзе. Не только знают, но и с уважением относятся к вашему таланту.

— Вот как! — обрадовалась дама. — Разве в вашей стране идут заграничные кинокартины?!

— А почему бы и нет? Мы смотрим все лучшее, что появляется за рубежом.

— Нам говорили, что у вас только свои картины. И во всех показывают, как делать революцию…

— Неужели вы, образованный человек, могли поверить геббельсовской пропаганде?

— Мой муж верил, — тихо сказала Гааль. — А я просто не разбираюсь в этом.

— Разве встреча с советскими бойцами не помогла вам понять, что фашисты клеветали на нас?

— Мы думали, это тоже пропаганда… Но, кажется, капитан был прав…

— Какой капитан?

— Ваш, русский. Узнав, что я актриса, он приказал своим солдатам освободить наш особняк. А потом целый час рассказывал о России… Да, да, да! — вдруг встрепенулась она. — Теперь я понимаю, почему советские солдаты смеются, показывают на меня и говорят: Петька, Петро! А другие кричат: Катюша, Катюша! Мне было обидно. Ваша Катюша — это бум-бум! Но я венгерская актриса, а не бум-бум!

— Они вспоминали ваши комедийные роли, — улыбнулся я.

— Больше не буду сердиться на ваших солдат. А вы, господин генерал, не думайте обо мне плохо.

— Для этого нет оснований. Но зачем, собственно, вы пришли в комендатуру?

— Помогите мне, господин генерал, встретиться с маршалом Ворошиловым.

— Для какой цели?

— У нас есть усадьба, — актриса опять начала говорить медленно, взвешивая слова. — Мы опасаемся, что могут отобрать часть земли…

— Извините, но комендатура не вмешивается в дела венгерского правительства. А к маршалу Ворошилову вы можете обратиться сами. Он примет, если сочтет нужным.

На этом мы расстались. Потом Франческа Гааль неоднократно появлялась в комендатуре, но уже совсем в другом виде. Каждый раз — новые платья или костюмы с дорогими украшениями. Вела себя как-то эксцентрично и даже развязно. Мы относили это за счет ее профессии.

Однажды актриса попросила охранную грамоту на дачу и пропуск на озеро Балатон. Я отказал: в районе Балатона еще шли бои.

— Думаю, господин генерал, вы поймете мои заботы и переживания, — доверительно произнесла она. — Мы не знаем, в каком состоянии теперь наше хозяйство и дача, не разбежались ли служащие. Разве на них можно надеяться! — на лице Франчески Гааль появилось презрительное выражение.

— Это ваше личное дело, — ответил я. — А охранных грамот мы не даем.

— Как не даете! Я знаю, что грамоту получил профессор… (она назвала фамилию). Почему же вы не хотите сделать то же для меня?

— Профессор не помещик, а ученый. Его участок служит науке, народу. Профессор не эксплуатирует людей!

Гостье явно не понравился такой ответ. Она прозрачно намекала, что мне должны быть понятны чувства крупного земельного собственника. А я давно забыл о беседе с делегацией, интересовавшейся моими «имениями», забыл, что в составе делегации был и ее муж — богатый помещик.

К нам в комендатуру и в Союзную Контрольную Комиссию Франческа Гааль обращалась по одному и тому же вопросу. В соответствии с земельной реформой частные землевладения урезались до 200 хольдов. Франческе Гааль, как известной актрисе, было оставлено 300 хольдов. Но и этого ей и ее мужу казалось мало.

Последний раз она пришла в комендатуру какая-то унылая, подавленная.

— Что с вами? Больны? — спросил я.

— Да, и очень.

— Почему же ходите? Надо лежать.

— Никакая постель мне теперь не поможет… Я хочу выразить вам недовольство, господин генерал. Вы ввели в заблуждение уважаемых людей. Мы считали вас человеком своего круга. А вчера в газетах был напечатан ваш рассказ о себе. Зачем вы это сделали, уж лучше бы промолчали…

— О чем?

— О своем происхождении.

— Но почему это так волнует вас?

— А как же! — гневно ответила актриса. — Теперь и у нас каждый волен думать, что можно обойтись без порядочных образованных людей… Каждый захочет стать генералом!

— Вы имеете в виду бедняков, рабочих?

Франческа Гааль пожала плечами, но ничего не ответила.

— Чем еще вы недовольны? — поинтересовался я.

— Мы преклонялись перед русскими. Надеялись на помощь. Но когда я обратилась со своим горем к Ворошилову, он не захотел даже слушать меня!

— Госпожа Гааль, на мой взгляд, вы должны благодарить свое правительство: оно учло ваши заслуги.

А вашему мужу, который был заодно с Хорти и немцами, не положено ни хольда земли!

После этой встречи я не видел больше Франческу Гааль. Зато слышал, какую бурную антинародную деятельность развил в парламенте и в партии мелких хозяев ее супруг.

Эта пара так и не смирилась с новым строем. Франческа Гааль уехала за границу.

Должен сказать, что таких ярых приверженцев частной собственности среди будапештских работников искусства и литературы оказалось немного. Подавляющее большинство артистов, художников, писателей быстро нашли свое место в строю и зашагали в ногу со всем народом.

…Летом 1945 года ко мне на прием записалась актриса Гизи Байор. Эта симпатичная, средних лет женщина была взволнована, очень просила извинить за беспокойство, но у нее безвыходное положение. Директор запретил ей и мужу ночевать в театре, а другого пристанища у них нет.

— Но почему вы ночевали в театре? — удивился Борис Павлович Одинцов, оказавшийся в это время в моем кабинете. — Разве у вас нет квартиры?

— Квартира есть, но она занята важным учреждением, — смущенно ответила Гизи Байор. — Мы понимаем, это нужно, и очень не хотели беспокоить вас. Ведь уцелевших домов в Буде так мало.

— Какое же учреждение расположилось в вашем доме?

— Военная комендатура второго района… У нас нет никаких претензий, поймите меня. Нас с мужем вполне устроила бы небольшая комната. Я сейчас репетирую новую вещь и приходила бы домой только на ночь…

Я слушал Гизи Байор и невольно вспоминал недавние встречи с Франческой Гааль. Какая разница между двумя этими актрисами! Одной мало 300 хольдов земли и роскошного особняка — только это заботит ее. А другая живет на сцене в прямом и переносном смысле. И ни на что не жалуется! Хотя она крупнейшая актриса, любимица будапештской публики.

— Это наше упущение, — негромко сказал Борис Павлович. Я незаметно кивнул.

— Да, задали нам задачку!

— Нет-нет, — смутилась еще больше госпожа Байор. — Только не беспокойте районную комендатуру. Там, под горой Геллерт, много уголовников. Ваши бойцы ловят их, охраняют жителей. Мы все очень благодарны им. А нам с мужем нужен просто небольшой угол.

— Но вам потребуется пианино, нужно работать дома, готовить роли…

— Пожалуй, вы правы, — тихо сказала актриса. — Но это можно потом, со временем. Если очень попросить директора, он, вероятно, разрешит еще несколько месяцев пожить на сцене.

— Не нужно просить директора. Ровно через пять суток вы займете свой дом.

Гизи Байор сначала даже не поверила мне. Потом всплеснула руками:

— А куда же денутся русские солдаты и командиры?

— Займут ваше место. Переселим их на сцену, — пошутил я.

На прощание мы пожелали актрисе новых творческих успехов. Впоследствии я не раз видел ее в спектаклях. Играла она превосходно.

Сейчас в доме, который мы в свое время освободили для актрисы, создан театральный музей имени Гизи Байор.

Я мог бы назвать многих деятелей искусства Венгрии, которые радостно восприняли освобождение от фашизма, отдали свой талант служению демократической республике. Их — тысячи. Среди них такие артисты с мировым именем, как Тамаш Майор, Михай Секей, Ханна Хонти, знаменитый комик Кальман Латабар и другие.

* * *

Широко известно, каким безграничным уважением пользуются в нашей стране писатели. И я был просто потрясен, когда узнал, что венгерские писатели не имеют в своем распоряжении даже маленького помещения, в котором можно собраться, поспорить, обменяться мнениями.

В 1946 году Союз венгерских писателей насчитывал около двухсот человек. Председателем был Шандор Гергей, известный литератор и уважаемый человек, подвергавшийся гонению со стороны фашистов. Секретарь Союза, Тибор Барабаш, выходец из рабочей среды, тоже пользовался популярностью у читателей. Оба они коммунисты. Это как раз и не нравилось представителям партии мелких хозяев, которые занимали в то время руководящие посты в правительстве.

Перед Союзом писателей, объединявшим литераторов разных партий и разных творческих направлений, стояли важнейшие задачи по перевоспитанию народа. Но прежде всего сами писатели, долгое время жившие в стране с фашистским режимом или находившиеся в эмиграции, нуждались в большом внимании и заботе.

Пытаясь получить необходимую помощь, руководители Союза полгода обивали пороги многочисленных учреждений, и везде — отказ. Не импонировало отдельным представителям тогдашней венгерской власти, что литераторы становились на путь, указанный коммунистической партией.

И вот писатели пришли к нам в комендатуру. Мы не имели прямого отношения к их деятельности, но твердо решили: поможем. Освободив виллу, в которой размещался один из отделов тыла, мы передали ее Союзу.

Буквально на следующий день выискался вдруг хозяин этого дома. В комендатуру явился нагловатый господин и заявил, что он владелец виллы на улице Вильма-Кирайне, 10. Кроме справки, подтверждавшей его права, посетитель предъявил ходатайство канцелярии премьер-министра. В нем содержалась просьба не обижать бедного человека: он, мол, пострадал от немцев и нуждается в помещении для работы. Скажу прямо, некоторые правительственные чиновники проявили на этот раз незаурядную оперативность!

Я объяснил, что вилла занимается временно, и советская комендатура будет регулярно вносить квартирную плату. Однако господин настаивал на своем. Разгорячившись, он «открыл карты».

— Ни за что не уступлю свой особняк коммунистам! — запальчиво заявил он. — А писатели — коммунисты.

— Всего несколько человек, — уточнил я. — В Союзе много представителей других партий, есть беспартийные.

— Все равно. Руководят там коммунисты, и я не согласен передать им виллу.

— Ладно. Тогда мы вернем в этот дом своих бойцов.

— Пожалуйста! Солдаты пусть живут, сколько угодно. Все равно рано или поздно они уйдут.

Ничего не поделаешь. Я приказал выделить для охраны виллы стрелковый взвод. Командиру взвода мы разъяснили, зачем его туда отправляют. Молодой, сообразительный офицер подумал минутку и весело спросил:

— Разрешите немножко проучить хозяина виллы.

— Как это проучить?

— В разумных и дозволенных границах, — бойко ответил лейтенант.

— В дозволенных — можно.

Рано утром, еще до открытия комендатуры, прибежал владелец дома. На нем, как говорится, не было лица.

— Отдайте мою виллу писателям! — попросил он.

— Мы не можем ежедневно менять решение по вашим капризам.

— Умоляю, господин генерал! Если бы вы видели, что там творится! Дом чуть не сгорел, паркет сорван. У меня вся душа изболелась…

И дело кончилось так. Господин принес заверенный нотариусом документ, в котором говорилось, что он не потребует выселения писателей, пока они сами не освободят дом. Два года наниматели не будут вносить квартирную плату, а обратят эти средства на ремонт виллы.

Кстати, Союз писателей Венгрии занимает это помещение и по сей день. Правда, теперь у него есть еще один большой дом — по соседству со старым.

Но что так подействовало на хозяина виллы, этого рьяного противника коммунистов?

Отправляясь на новое место, командир взвода приказал солдатам захватить несколько толстых чурок, колун, десяток кирпичей и лист железа. Когда стемнело, солдаты распахнули окна в верхнем этаже и устроили там танцы. Звуки музыки и топот сапог разносились на весь квартал. Зазвенело разбитое стекло.

Потом солдаты принялись колоть поленья. Казалось, что рубят паркет. Внутри здания заплясало яркое пламя большого костра. Жгли его на железе, положенном на кирпичи, но со стороны-то этого не видно!

Возбужденный хозяин решил, что вот-вот вспыхнет весь дом. Едва дождавшись утра, он помчался в комендатуру.

Хотел я выругать чересчур энергичного лейтенанта, но как-то язык не повернулся. А чтобы не допустить кривотолков, мы усадили хозяина в машину и отправили вместе с одним из офицеров осмотреть виллу. Туда же прибыл и предусмотрительно вызванный чиновник городского муниципалитета.

Дом, конечно, оказался в полном порядке. Больше того, солдаты убрали со двора весь мусор. Не хватало только одного оконного стекла. По словам лейтенанта, оно вылетело, когда ветер захлопнул раму. Может, действительно так… Успокоившийся хозяин виллы принес нам свои извинения и удалился восвояси.

Сообразительный лейтенант помог писателям без промедления обзавестись помещением, а работникам комендатуры и жителям квартала дал возможность от души посмеяться.

Через некоторое время меня пригласили на открытие Дома венгерских писателей. Во время торжественного заседания один из литераторов (кстати, не коммунист) предложил принять советского коменданта в почетные члены Союза венгерских писателей. Это предложение получило единогласную поддержку.

Вот так и обрел я писательский титул, не сочинив ни одной повести или рассказа. Во время одной из поездок в Венгрию я побывал и у своих коллег-литераторов. Вспоминали историю с особняком и многое другое.

— Пора браться за перо. Раз писатель, надо писать, — шутили венгерские друзья.

Я пообещал. И теперь обязательно пошлю им эту свою первую книгу.

Без родины

Граф Толстой-Кутузов! — с торжественным юмором доложил адъютант.

Вошел мужчина средних лет, высокий и худощавый, с продолговатым лицом, похожий на англичанина. Глаза прикрыты большими темными очками. Улыбка заискивающая, немного растерянная.

Поздоровавшись, он сказал:

— Вам, вероятно, уже сообщили, что я граф Толстой-Кутузов. Но мы не Голенищевы-Кутузовы, а другие. Я слышал, что Голенищева-Кутузова у вас очень чтят и даже учрежден орден в его честь, чему я безмерно рад. Но еще более радуюсь я победе нашего русского оружия над таким сильным врагом, как Германия. Русский солдат был и остался непобедимым. От души приветствую вас, русского генерала, и горжусь, что наши русские генералы управляют теперь западными странами…

Долго и витиевато распространялся бывший граф. В речи его проскальзывали слова и выражения, которые у нас давно вышли из употребления. Новые слова, появившиеся после революции, он произносил не совсем точно.

Все в этом человеке казалось неестественным, чужим. И манера разговора, и английского фасона усики, и французский костюм и американские ботинки. «И это русский дворянин!» — промелькнуло в голове.

— Вы, господин генерал, не слушаете меня?

— Что вы, я слушаю внимательно. Только, извините, я подумал: что сказали бы ваши предки, увидев вас сейчас?

Толстой смутился и сразу изложил цель своего прихода: попросил походатайствовать перед маршалом Ворошиловым, чтобы ему и его семье разрешили вернуться на родину. Они, мол, владеют иностранными языками и могут работать преподавателями.

Я спросил, знает ли Толстой, какие перемены произошли у нас после Великой Октябрьской революции.

— Да, слышал об этом, — ответил он.

— Не сомневаюсь, что слышали. Но думаю, плохо представляете, что это значит… Ошибаетесь вы и еще в одном. Вы вот сказали, что русские пришли сюда править западными государствами… А прийти нас заставила война. Поможем немного навести порядок — и будьте здоровы, возвратимся на родину. Чужого нам не надо. Что же касается орденов Суворова, Кутузова и других великих полководцев, они у нас действительно есть. Мы гордимся славными предками и чтим их. Уверен, даже в самое тяжелое время они не покинули бы свою страну… Впрочем, скажите лучше о себе… Где жили, что делали, как оказались в Будапеште?

Толстой оживился. Из его рассказа я узнал, что бывший граф женат на обедневшей английской аристократке. Жил во многих странах, но больше всего в Америке и Англии. Был служащим, коммивояжером, долгое время преподавал русский язык в богатых семьях. В Будапешт его привела надежда на то, что отсюда легче попасть в Россию.

— Почему же вы так решили?

— Здесь ближе граница. А теперь тут русские военные, они скорее поймут нас… Я и раньше пытался добиться разрешения на поездку в Россию. Но безуспешно.

— К сожалению, граф, вы обратились не по адресу. Этими вопросами ведает Союзная Контрольная Комиссия.

— Знаю, был. Приняли меня не очень любезно… Вот и пришел сюда.

— Обещать ничего не могу, но при первой возможности доложу маршалу Ворошилову.

Толстой поблагодарил и попросил дать ему какое-нибудь дело в комендатуре.

На очередной встрече с маршалом я рассказал о Толстом. Маршал заявил, что уже знает об этом человеке и что, по его мнению, бывший граф работает не на одного хозяина. А потому надо к нему повнимательнее присмотреться.

После этого бывший граф почему-то не приходил ко мне и о возвращении на родину больше не заикался.

Иначе складывались судьбы тех, кто бежал за границу, поддавшись белогвардейской агитации, и рассчитывал на скорое возвращение. Среди них были такие люди, которые осознали свою ошибку и глубоко переживали ее.

Естественно, ни я, ни работники комендатуры не горели желанием встречаться с белыми офицерами и в чем-либо помогать им. Я, например, несколько раз отказал в приеме какому-то бывшему штабс-капитану деникинской армии. Но он продолжал ходить. Офицеры, дежурившие по комендатуре, не только докладывали об этом посетителе, но начали единодушно просить: поговорите с ним, он хороший человек. Это показалось мне настолько необычным, что я согласился.

Штабс-капитану Семину можно было дать лет сорок восемь — пятьдесят. Круглолицый, среднего роста, со сдержанными движениями, он произвел на меня благоприятное впечатление. Особенно его ясные, чистые глаза. Человек с такими глазами не мог лгать.

На нем — ветхий мундир старой русской армии. Семин сказал потом, что одевает его только в торжественных случаях: хранит как реликвию, как память о родине.

Вырос он в небогатой семье. Мечтал стать учителем, но помешала война. Его сделали офицером. Сражался несколько лет. После революции не разобрался в событиях, оказался на стороне белых. Потом судьба привела штабс-капитана в эмиграцию. В каких только странах не пришлось побывать в поисках места кельнера, швейцара, полотера! Вначале осел в Турции, надеясь скоро вернуться в Россию, затем оказался в Париже. Первое время бывших офицеров часто собирали, рассказывали всякие небылицы о совдепах и ЧК. На такие собрания приезжали генералы и министры старой России. Бывал даже Керенский. Вскоре Семин убедился, что все это обман, и перестал посещать подобные сборища.

Пронеслись слухи, что русским эмигрантам лучше всего жить на Балканах: там их хорошо принимают и по-человечески к ним относятся. Семин поехал на Балканы, был в Болгарии, Румынии. Война застала его в Венгрии.

Во время войны Семин окончательно понял, что совершил непоправимую ошибку, покинув родину.

— Вы, господин генерал, не представляете, как невыносимо тяжело не иметь отечества… Жизнь теряет всяческий смысл. Да что говорить, лучше умереть на своей земле, чем скитаться на чужбине!.. Согласен понести любое наказание. Буду выполнять самую тяжелую работу, но свою вину перед родиной искуплю! Только бы разрешили вернуться!

Он говорил так искренне, в словах звучало такое волнение, что не поверить было невозможно. Я решил похлопотать за Семина, но в Союзной Контрольной Комиссии не смогли поддержать мою просьбу.

А бывший штабс-капитан надеялся. Каждый день он справлялся у дежурного, нет ли решения по его делу. Узнав об этом, я пригласил Семина в кабинет и откровенно рассказал обо всем. Он сразу как-то обмяк, сник.

Дежурный офицер остановил его в приемной и вернул заявление, которое Семин подавал в СКК через комендатуру. На заявлении стояла резолюция: отказать.

Через несколько часов в комендатуру прибежала хозяйка квартиры, в которой жил Семин. Хозяйка сообщила, что ее жилец вернулся домой в подавленном состоянии, молча прошел в свою комнату. Когда она заглянула туда, Семин был уже мертв. Врач констатировал скоропостижную смерть.

Человек жил надеждой. Исчезла надежда — кончилась жизнь.

Верный курс

В годы хортистского режима венгерские коммунисты, ушедшие в глубокое подполье, ни на один день не прекращали борьбы с фашизмом. А во время второй мировой войны, особенно после оккупации Венгрии гитлеровцами, там, как и во многих других странах, томившихся под пятой захватчиков, активно действовали партизаны.

Мне довелось не раз встречаться с партизанскими руководителями. Особенно запомнились двое. Режё Санто — председатель партизанского комитета — довольно сносно говорил по-русски. Этот невысокий, светловолосый человек располагал к себе теплой улыбкой и приветливостью. Секретарь комитета венгерских партизан Иштван Габор казался с виду очень суровым. Высокий, смуглый, со строгим взглядом, он разговаривал неторопливо, с достоинством. Люди, хорошо знавшие Габора, утверждали, что он не только отважный боец, но и отзывчивый, добрый товарищ.

Я уже упоминал, что сразу же после освобождения Венгрии коммунисты засучив рукава взялись за восстановление своей страны. 23 февраля 1945 года состоялся актив коммунистов Будапешта и его окрестностей. В тот период партия насчитывала в своих рядах около 30 000 человек.

Находившееся тогда еще в Дебрецене временное правительство Венгрии, во главе которого стоял генерал-полковник Бела Миклош, не предпринимало каких-либо энергичных действий. Отдельные министры заняли выжидательную позицию. Больше того, правое крыло правительства, в том числе военный министр, даже саботировали некоторые решения Временного национального собрания. Только министры-коммунисты, преодолевая сопротивление внутри временного правительства, сформированного на коалиционной основе, развернули большую работу по выполнению намеченной Национальным собранием программы.

По существу, вся тяжесть борьбы с голодом и разрухой в стране легла на плечи Венгерской коммунистической партии и Национального фронта, возглавляемого коммунистами.

28 февраля 1945 года Национальный фронт обратился к населению страны с призывом, в котором говорилось:

«…Население Будапешта испытывает крайнюю нужду. Мы терпим лишения, живем среди развалин, без воды и света, в домах с выбитыми окнами. Вчера война, сегодня голод и болезни опустошают наши ряды. Голодной смертью умирают женщины и дети, мужчины валятся с ног у рабочих мест. Все это осталось нам в наследство от фашистских убийц, они увезли наши машины, разграбили наше продовольствие, заготовленное на зиму, разрушили наши дома.

Венгерские патриоты! Венгерские трудящиеся! Спасайте Будапешт! Без Будапешта нет Венгрии, этот город — сердце и мощь страны!

Кто даст плуг, борону крестьянам, если у голодающих будапештских рабочих выпадут инструменты из рук?»

Однако министр продовольствия Фараго, генерал из правого крыла временного правительства, никак не реагировал на этот призыв. Он буквально не ударил палец о палец, чтобы хоть немного выправить положение.

На помощь населению городов Венгрии пришли советские люди. В марте — апреле 1945 года венгры получили из Советского Союза более 15000 тонн хлеба, 3000 тонн мяса, 2000 тонн сахара. Восемьдесят процентов этих продуктов выделили Будапешту. Города страны, и главным образом ее столица, были обеспечены продовольствием на шесть недель. Угроза голодной смерти миновала.

В те трудные дни венгерские коммунисты показывали пример тесного сотрудничества с нашими воинами-освободителями. Не так давно я получил письмо от Белы Хайдока, бывшего секретаря райкома партии в 10-м районе Будапешта. Вот что пишет он, вспоминая те дни:

На совещания секретарей в ЦК я ходил с подписанным Вами удостоверением. ЦК в то время находился на площади Кёзтаршашаг (площадь Республики).

Транспорта тогда не было и, к сожалению, этот путь я должен был пройти пешком. Будапешт тогда еще имел вид прифронтового города. В связи с этим я хотел бы рассказать такой эпизод. Однажды я спешил на совещание секретарей, шел пешком по проспекту Кёбаняи. Перед машиностроительным заводом «Ганц» меня остановил советский солдат, он набирал рабочих для погрузки вагонов. Я, вполне уверенный, что с подписанным Вами удостоверением свободно могу продолжать свой путь на совещание, показал солдату это удостоверение.

Наш друг тщательно проверил мой документ и сказал: это очень хорошее удостоверение. Оно послужит гарантией, что я не брошу незаконченную работу и он может на меня, как на коммуниста, положиться. Я без звука пошел на завод и вместе с другими рабочими приступил к работе. Из склада мы грузили в вагоны разные материалы. Я организовал работу по цепочке, и мы загружали вагон, передавая материалы из рук в руки. Я сказал нашим рабочим: мы, трудящиеся, своей прилежной работой способствуем быстрому окончанию войны. Наша задача теперь помогать быстрой победе Советской Армии. Люди одобрили мои слова и без возражений старательно работали. Скоро мы заслужили одобрение советского солдата. После нескольких часов работы солдат позвал меня, отдал мне мое удостоверение с Вашей подписью, с тем чтобы я спешил на совещание секретарей. Он посадил меня на грузовик, который довез меня прямо до ЦК.

Я очень рад, что Вы, товарищ генерал-майор, посетили нашу столицу, думаю, что Вы увидели ее более прекрасной, чем она была в 1945 году. С тех пор мы много построили и сегодня успешно идем по пути строительства социализма…

С товарищеским приветом Бела Хайдок,

Председатель сельсовета с. Эрд.

13 апреля 1963 г.

Венгерские коммунисты вели народ по правильной дороге, указывая ему верный курс. Но это было только начало. Предстояло преодолеть большие трудности на пути к строительству нового бесклассового общества.

Вслед за освобождением Венгрии в ходе восстановления страны разгоралась упорная борьба за окончательное решение вопроса: кому должна принадлежать власть, кому должна принадлежать страна? Капиталистам, которые вместе с помещиками ввергли Венгрию в преступную антисоветскую войну, или народу, за счастье которого на протяжении многих десятилетий боролись лучшие его сыны, за свободу которого отдавали жизнь советские воины?

Первые выборы в венгерский парламент решено было провести осенью 1945 года. Едва стало известно об этом, в стране развернулась ожесточенная предвыборная кампания. Коммунистическая партия повела напряженную борьбу, завоевывая на свою сторону массы трудящихся. Областной, городской комитеты и активисты партии на местах работали, не зная отдыха ни днем ни ночью. Они создавали на предприятиях партийные организации, помогали молодым коммунистам повышать идейный уровень.

Незадолго до выборов в Будапешт приехал член Военного совета Центральной группы войск генерал-лейтенант Константин Васильевич Крайнюков. Он должен был уточнить обстановку в стране и потому интересовался перспективами выборов.

Приезжая в Венгрию, К. В. Крайнюков всегда останавливался у меня. Мы знали друг друга еще с 1941 года и теперь встречались не только как начальник и подчиненный, но и как старые фронтовые друзья. Это, разумеется, не мешало ему устраивать мне «взбучку», если я допускал просчеты в работе.

Впервые мы увиделись с Крайнюковым в районе Днепропетровска. Он был назначен членом Военного совета 6-й армии одновременно с командующим армией генерал-майором Р. Я. Малиновским.

Как-то в середине августа мы с комиссаром дивизии А. С. Мухортовым приехали к командарму с предложением организовать наступление на Нижнеднепровск. Во время разговора в комнату вошел бригадный комиссар с ясными глазами на смуглом лице. Командарм представил ему нас. Говорил он не спеша, спокойно, обдумывая слова. Он предложил назначить политруков в каждый взвод, идущий на операцию. А мотивировал свое предложение так: в этой операции не только ротам, но и взводам придется решать самостоятельные задачи. Поэтому очень важно, чтобы подразделения не оказались обезглавленными в случае гибели командира.

Он же посоветовал назначить взводных политруков из числа политбойцов-днепропетровцев, хорошо знавших город и окрестности.

Командарм согласился с предложением и приказал нам быстрее прислать для утверждения списки новых политруков, чтобы оповестить людей о новом назначении.

В последующих боях мне часто приходилось встречаться с Константином Васильевичем Крайнюковым. Он не раз бывал в нашей дивизии и очень помогал советом.

И вот мы снова беседуем у меня на квартире.

— Какие прогнозы делаете вы в комендатуре? — спросил генерал-лейтенант. — Как оцениваете перспективы предстоящих выборов?

— Наше мнение изложено в донесении заместителя по политической части. Там все ясно сказано и добавить что-либо трудно.

— В том-то и дело, что ясности мало. Вы даете одну оценку, а из других источников поступают противоположные сведения…

— Возможно, Константин Васильевич, в каких-то деталях мы и ошибаемся. Но в главном — вряд ли. Нам известны настроения людей. А это точный барометр. Думаем, что коммунисты соберут не более пятнадцати — семнадцати процентов голосов: очень сильно еще влияние церкви и буржуазных партий. Но мы не вмешиваемся во внутренние дела страны. Поскольку руководящей силой в Национальном фронте Венгрии является коммунистическая партия, то, естественно, и данные ее должны быть более полными, а прогноз точнее. Мы же располагаем лишь собственными наблюдениями… Приходилось мне, правда, встречаться и неофициально беседовать с представителями других партий, хотя бы с Ференцем Надем, одним из руководителей партии мелких хозяев. Он уверен, что их партия получит тридцать — сорок процентов всех голосов. А другой руководящий деятель той же партии — патер Балог, который там пользуется большим доверием, признался, что они ведут очень серьезную работу среди населения. С его слов выходит, что они занимаются чуть ли не с каждым избирателем. Проскользнула у патера и такая мысль: его соотечественники — люди верующие, и духовные пастыри поведут их за собой, куда сочтут нужным.

— Да, церковь серьезная сила, — согласился Крайнюков.

— А социал-демократы? Разговаривал я с их руководителем Арпадом Сакашичем. Они пошли на объединение усилий всех рабочих в строительстве новой Венгрии. Это хорошо. Но к выборам коммунисты и социал-демократы идут разными путями. Те и другие выставили своих кандидатов. Силы рабочего класса тем самым распыляются. А партия мелких хозяев действует иначе! Под своей маркой она сумела объединить мелкую, среднюю и крупную буржуазию, а также духовенство. Сакашич говорит, что социал-демократическая партия и он, как ее руководитель, считают, что обстановка в стране очень сложная. Партия мелких хозяев имеет много средств и не жалеет их на пропаганду. Но Сакашич надеется, что и социал-демократы будут не на последнем месте при подсчете голосов.

— А как настроение у коммунистов? — спросил генерал-лейтенант.

— Разное. Одни руководители переоценивают себя и свою пропагандистскую работу, другие просто подавлены множеством плакатов и призывов, отпечатанных партией мелких хозяев. Вы только посмотрите: стены, заборы, даже тротуары оклеены ими. Кое-где еще можно встретить наглядную агитацию социал-демократов. А вот плакатов или призывов коммунистической партии почти не увидишь…

Победили тогда правые силы. Сразу же развернулась ожесточенная борьба между коммунистами и правым крылом партии мелких хозяев.

Очень скоро руководители этой буржуазной партии показали свое истинное лицо. Им принадлежало большинство в парламенте, и они не торопились сделать что-нибудь для облегчения жизни народа. Ориентируясь на капиталистический путь развития страны, партия мелких хозяев надеялась на США, ожидая от них экономической и политической помощи.

К этому времени американцы имели в своих руках золотой запас Венгрии, все венгерские активы, дунайский транспортный флот, большую часть вагонов, паровозов и другие венгерские национальные ценности, вывезенные фашистами в Австрию и Западную Германию.

В завуалированной форме американцы давали понять, что вернут эти ценности и предоставят Венгрии кредиты только при условии, если в стране сохранится буржуазный строй.

Но никакие происки внутренней и внешней реакции уже не могли остановить закономерное перерастание демократической революции в революцию социалистическую.

Народ все отчетливей понимал, чьи интересы защищает партия мелких хозяев и к чему может привести ее реакционная политика. Особенно ясно это было на местах.

В одном районе, например, у руководства находятся представители этой партии. Они заботятся о своих прибылях, о сохранении прежних порядков. Совсем другое положение складывается в соседнем районе, где у руководства стоят коммунисты.

Поняли свой промах и социал-демократы. Им стало ясно, что нельзя бить растопыренными пальцами, а надо собрать в единый мощный кулак все прогрессивные силы.

Основное ядро социал-демократической партии взяло курс на сближение с коммунистами.

В марте 1946 года, в связи с попытками реакционных элементов активизировать свою деятельность, по инициативе и под руководством коммунистической партии в стране был создан левый блок из коммунистической, социал-демократической и национально-крестьянской партий и профсоюзов. Это сразу отразилось на ходе дальнейшей борьбы.

Левый блок явился внушительной силой, под давлением которой началась национализация шахт, рудников и важнейших предприятий тяжелой промышленности. Самой крупной победой блока было проведение 1 августа 1946 года денежной реформы, осуществленной вопреки сопротивлению многих членов правительства и депутатов парламента.

Причем особая заслуга в решении этой исключительно острой и жизненно важной проблемы принадлежит венгерским коммунистам.

Дело в том, что курс денег падал не по дням, а по часам. При этом капиталисты и торговцы особенно не страдали. Они сдавали выручку в банк, а на следующий день получали по новому курсу более крупную сумму. Зато рабочие и служащие, получавшие деньги раз в неделю, ничего не могли на них приобрести. Вся тяжесть этой денежной вакханалии легла на плечи трудящихся. И естественно, они самым активным и решительным образом поддержали мероприятия по стабилизации денег, разработанные и предложенные коммунистами.

Денежная реформа стабилизировала валюту. Жизнь трудящихся улучшилась. Авторитет левого блока, и особенно коммунистической партии, значительно вырос в глазах населения.

Весной 1947 года был разоблачен антигосударственный заговор, нити которого вели к руководству партии мелких хозяев. Лидер этой партии премьер-министр Ференц Надь бежал за границу.

Окончательно убедившись в неспособности правительства, возглавляемого партией мелких хозяев, и парламента, большинство в котором также принадлежало этой партии, удовлетворить запросы трудящихся, венгерский народ потребовал проведения новых досрочных выборов.

Они были назначены на август 1947 года.

Теперь коммунисты и социал-демократы, выступавшие единым фронтом, по-настоящему развернули боевую пропаганду и агитацию. В Будапеште и его окрестностях предвыборную работу вели областной и городской комитеты компартии под непосредственным руководством члена Политбюро ЦК и секретаря этих комитетов товарища Яноша Кадара.

Предвыборная работа строилась на конкретной, доходчивой агитации.

Невообразимую шумиху подняли в тот период партия мелких хозяев и духовенство, почувствовавшие, как падает их влияние. Они буквально засыпали улицы различными прокламациями и не гнушались никакими средствами. Их агитация была направлена не только против венгерских коммунистов, но и против Советского Союза, против Советской Армии. Распространялись, например, слухи, что венгерских солдат, плененных нами во время войны, Советское правительство отпустило домой только под нажимом США и Англии, а большая их часть до сих пор-де томится в лагерях и неизвестно, будут ли они когда-нибудь возвращены на родину. Усилились антисемитские выступления. Евреев обвиняли в спекуляциях, в намерениях захватить руководящие посты.

Попы, прежде только запугивавшие прихожан отлучением от церкви, стали все чаще прибегать к этой мере, стоило лишь человеку обмолвиться, что он намерен голосовать за коммунистов.

На этой почве возникали целые семейные драмы, К нам в комендатуру пришел крестьянин Иштван Бушвари из области Бекеш. Он жаловался, что попы нарушили мир в его семье, отлучив главу семьи от церкви. Мы долго беседовали с этим беспартийным крестьянином, всецело верившим коммунистам, рассказали, как обстоит дело с религией в нашей стране и посоветовали обратиться за конкретной помощью в областной комитет партии…

Я рассказываю здесь только о трех главных партиях, хотя в действительности их существовало в Венгрии больше. Но остальные партии были малочисленными, выставляли на выборах по нескольку кандидатов и не играли существенной роли в политической жизни страны.

На этот раз левый блок, возглавляемый коммунистами, одержал убедительную победу. За его кандидатов было подано более 60 процентов всех голосов. Партия мелких хозяев потерпела провал. В парламент пришли труженики города и деревни. Распался реакционный блок капиталистов, помещиков, кулачества и духовенства.

В ноябре 1947 года новый парламент национализировал все банки. Спустя некоторое время были национализированы предприятия, имевшие более 100 рабочих и служащих. Заметно повысился жизненный уровень трудящихся.

Венгрия окончательно и бесповоротно взяла курс на социализм.

Тени минувшего

В начале 1946 года в Будапеште заметно возросло количество провокаций и уголовных преступлений, имевших явную политическую окраску. Из районных комендатур одно за другим поступали тревожные сообщения. В Пештсентэржебете задержаны десять гражданских лиц и один венгерский солдат, пытавшиеся избить советского военнослужащего. В 10-м районе убит рядовой Хаит Абдулов. В 11-м районе застрелили рядового Владимира Бухлина, охранявшего уголь на станции. В 5-м районе бандиты расправились с работником военной комендатуры лейтенантом Таргатом Назаровичем Митояном. И этот перечень можно бы продолжить.

Венгерский трудовой народ с большим доверием относился к своей освободительнице — Советской Армии. А это, конечно, не устраивало тех, кто всячески пытался посеять в стране рознь и вражду.

Чтобы опорочить советских воинов, контрреволюционеры шли на любые подлости. Доходило даже до того, что, переодевшись в нашу военную форму, они грабили и зверски убивали своих соотечественников. Бандитов было, правда, немного, и они не пользовались поддержкой населения.

Но, видно, именно поэтому они проявляли особую озлобленность и жестокость.

Каждый случай грабежа или нарушения порядка тщательно расследовался нашей комендатурой и полицией. Мы стремились не только найти виновников, но и выяснить, кто стоит за их спинами.

Секретарь горкома коммунистической партии и заместитель бургомистра Уйпешта Каройне Дёбрентеи сообщила: ночью по квартирам ходит какой-то высокий чин Советской Армии и отбирает ценности. Он предупреждает: те, кто пожалуются, будут уничтожены. Жители не верят, что это действительно советский военнослужащий, но молчат, опасаясь мести.

Это была явная провокация, и я приказал коменданту Уйпешта подполковнику Рогозину в течение двух суток обезвредить бандита.

В те же дни в Центральную комендатуру пришел пожилой, скромно одетый человек — профессор университета. Разговор он начал такими словами:

— Я не жалуюсь, но очень обидно, что находятся люди, которые позорят Советскую Армию, так много сделавшую для освобождения всей Европы.

— Что вас так расстроило, господин профессор? Говорите, не стесняйтесь.

— Вот именно, не стесняйтесь… Просто неловко рассказывать… Вчера вечером я возвращался домой. Было еще светло. Подхожу к горе Геллерт. Дорога там, как вы знаете, только одна, другого пути нет. Вдруг как из-под земли появились двое. Потребовали денег. У меня их не было. Тогда грабители сняли с меня часы и сказали: иди, старик, только не болтай о нашей встрече… Вот и все. Меня смутило, что на этих мужчинах была советская форма, хотя один хорошо говорил по-венгерски.

Мы знали, что в горе Геллерт много щелей, подвалов и даже целые подземные галереи. Комендатура не раз устраивала там облавы и выловила немало уголовников. Но тут явно были замешаны не только уголовные преступники.

Центральная комендатура с помощью местных властей приняла срочные меры. Все входы в подвалы и подземелья горы Геллерт были замурованы. В других районах провели ночные облавы. Устроили, где это требовалось, засады.

Первым схватили грабителя в Уйпеште. Он оказался бывшим бандеровцем, дезертиром из кавалерийской части. Ходил в казачьей форме, действовал нагло, выдавая себя за советского офицера. Помощник его, венгр-уголовник, тоже носил нашу форму.

Удалось арестовать и бандитов с горы Геллерт. Тут разбойничал со своей шайкой старый будапештский рецидивист.

Следствие показало, что все эти подонки действовали не сами по себе. Ниточка от них тянулась вверх, к правительству.

Военный трибунал Будапештского гарнизона приговорил главарей бандитских групп к расстрелу. Приговор привели в исполнение днем, при большом стечении народа. Одного бандита расстреляли в Уйпеште, другого — в Буде, возле горы Геллерт.

После этого ни один грабитель не осмеливался надевать советскую военную форму. Сразу же прекратились и нападения на наших военнослужащих.

Реакционеры прибегли к другим методам. В частности, к запугиванию. Жителей упорно убеждали, что после ухода Советской Армии будет учинена расправа над всеми, кто сочувствовал коммунистам и сотрудничал с русскими.

Не обошли «вниманием» эти господа и переводчиков комендатуры. Почти каждый из них получил записку такого содержания:

«Вы — предатели! Через три дня пожалеете, если немедленно не уйдете из комендатуры… Запомните! В скором времени все переменится, и тогда мы повесим вас на дверях комендатуры!»

— И что же вы решили? — спросил я переводчиков, собравшихся в моем кабинете.

— Мы, господин генерал, столько натерпелись от фашистских головорезов, что теперь ничто не страшно, — ответил за всех Йожеф Фриш. — Мы верим в Советскую Армию, верим, что она не допустит, чтобы гитлеровские последыши глумились над венграми!

— Правильно. Эти тени прошлого прячутся еще кое-где по закоулкам, но скоро народ окончательно выметет их. А вы работайте спокойно. Вам ничего не сделают ни через три дня, ни через три века.

Одновременно с кампанией запугивания реакция начала усиленно распространять слухи о том, что русские по настоянию американцев в ближайшем будущем покинут Венгрию. При этом многозначительно добавлялось: «Вот уж тогда посмотрим…»

Эти слухи мешали нормальной жизни, нервировали население. На пресс-конференции, посвященной работе советской комендатуры, журналисты одной западной державы не без ехидства поинтересовались:

— Господин комендант изучает венгерский язык. Скоро ли он его изучит? Долго ли еще господин генерал намерен пробыть в Будапеште?

Эти вопросы были, разумеется, заданы неспроста. Я решил рассеять надежды тех, кто мечтал оказаться под крылом Запада и повернуть страну на империалистический путь.

— Отвечу вам так, господа. Язык я действительно изучаю. Но чтобы хорошо овладеть им, нужно получить хотя бы среднее образование в размере восьми — десяти классов. Еще лучше — высшее. А я сейчас нахожусь, если можно так выразиться, только в первом классе. Вот из этого и исходите, считая, сколько коменданту надо еще пробыть в Будапеште, чтобы научиться беседовать без переводчика.

Газеты потом поместили мой ответ со своими комментариями. У одних он вызвал улыбку, у других — прилив злобы, но слухам об уходе советских войск перестали верить.

Большое значение придавали мы профилактической работе, старались создать такие условия, которые исключали бы возможность провокаций и вообще нарушений порядка. Особенно тщательно готовились комендатуры к праздничным дням. И это позволяло сводить к минимуму нежелательные инциденты.

Внутренняя венгерская реакция действовала в тесной связи и под руководством зарубежных «покровителей». Западные политиканы не гнушались использовать для достижения своих целей самых отъявленных фашистских молодчиков. Пытаясь загребать жар чужими руками, они старались тщательно замести следы. Но стоило только сопоставить факты, и вся закулисная возня выступала наружу.

В июне 1946 года министр иностранных дел СССР выступил на сессии Организации Объединенных Наций с предложением о выводе всех иностранных войск с чужих территорий. При этом он с фактами в руках доказал, что американцы ведут себя в Южной Корее и других странах как оголтелые колонизаторы, что население ненавидит их и не желает терпеть на своей земле.

В ответ на это выступление в Будапеште грянули выстрелы подрывных элементов. Через двое суток на многолюдном и шумном перекрестке проспекта Андраши и кольцевого проспекта Эржебет был убит наповал советский офицер из Союзной Контрольной Комиссии. К нему подбежал другой офицер и тоже свалился, сраженный пулей. Еще двое были ранены.

Кто стрелял? Откуда?

Звука выстрелов не было слышно.

Подъехала легковая автомашина с советским офицером. Еще одна пуля в тот же момент пробила стекло, но никто не пострадал. Только по этой пробоине и определили, что убийца находится в разрушенном угловом доме в шестидесяти метрах от места происшествия.

Дом немедленно оцепили наши солдаты. На чердаке, под крышей, они нашли покончившего с собой фашистского звереныша лет семнадцати-восемнадцати. Возле него валялись бесшумная винтовка и патроны американского производства. Позже удалось разыскать и организаторов этой провокации.

Казалось, все честные люди должны сожалеть о случившемся. Но нашлись «деятели», которые, вероятно, с удовлетворением потирали руки. На следующий день после убийства советских военнослужащих в Организации Объединенных Наций выступил представитель Соединенных Штатов Америки, который, грубо исказив факты, принялся утверждать, что оккупанты не американцы, а Советский Союз. И в подтверждение ссылался на случай в Будапеште. Дескать, возмущенные жители убивают советских офицеров прямо на улице, среди бела дня…

Однако эту лживую версию опровергла сама жизнь. На похороны убитых вышло более ста тысяч трудящихся венгерской столицы. А премьер-министр (лидер партии мелких хозяев) над могилами жертв фашистского террора признал, что в гибели советских офицеров повинно венгерское правительство.

Провокаторы намеревались увеличить число жертв за счет участников похорон. Они думали, что на похороны придут только русские. Но просчитались. Народу было так много, что улицы не могли вместить всех. Площадь Людовика, где происходили похороны, была буквально забита людьми. На могилы возложили сотни венков от коллективов заводов и предприятий столицы.

Трудящиеся Будапешта настолько единодушно выразили свое отношение к реакции, что больше в тот период она не решалась на открытые выступления. Уйдя в глубокое подполье, эти подонки ждали подходящего случая, чтобы снова показать свой звериный оскал.

* * *

После того как в конце августа 1947 года на парламентских выборах победил левый блок, жизнь в Венгрии быстро стабилизировалась. Решающую роль стали играть коммунисты, страна выходила на широкую дорогу, ведущую к социализму. Объем работы советской военной комендатуры с каждым днем сокращался. Мы передавали свои дела и обязанности полиции и аппарату бургомистра, который впоследствии был преобразован в Городской совет.

Уменьшилось число районных комендатур. Изменились наши функции. Теперь мы главным образом следили за соблюдением порядка советскими военнослужащими, помогали солдатам и офицерам, едущим на Родину или возвращающимся из отпусков, скорее добраться до места. И хотя по старой традиции с комендантом по-прежнему все считались, я понимал: комендатура свою роль выполнила, местные власти вполне могут теперь обойтись и без нас. Свое мнение по этому вопросу я сообщил Военному совету Центральной группы войск.

Узнав, что готовится реорганизация, я порекомендовал на должность коменданта подполковника А. И. Чикина, которого хорошо помнил по фронту. В конце войны мы встретились уже в Венгрии, в 7-й гвардейской армии, где Чикин был помощником начальника оперативного отделения в штабе 25-го гвардейского стрелкового корпуса. Затем его перевели в Будапешт, и он стал начальником штаба Центральной комендатуры.

Этот решительный офицер быстро вошел в курс дела. И я со спокойной душой постепенно передавал в его руки все наше «хозяйство».

Весной 1948 года венгерский народ отмечал сразу две большие даты: столетие национально-освободительной борьбы 1848 года и третью годовщину освобождения от фашистского ига. Торжества превратились в общенациональный праздник.

Погода была на редкость теплой. Природа будто радовалась вместе с людьми. Весеннее солнце заливало яркими лучами нарядно убранные улицы Будапешта.

В эти дни состоялась торжественная церемония передачи войскам новой венгерской армии знамен, захваченных у хортистов в период войны.

С этими знаменами венгры сражались за независимость под руководством своих национальных героев Ференца Ракоци II и Лайоша Кошута. Под этими знаменами они боролись против турецкого ига и австрийского гнета.

Советское правительство уже вторично возвращало венграм их дорогие национальные реликвии. Первый раз это было сделано в марте 1941 года, когда Венгрии передали знамена гонведов, захваченные царскими войсками в 1849 году под Вилагошем.

…Наши бойцы и командиры несли в руках 203 трофейных исторических знамени. Одновременно с колонной советских войск с противоположной стороны на площадь вступила колонна воинов новой венгерской армии. Торжественно и четко маршировали солдаты в парадной форме. На шлеме у каждого прикреплен с правой стороны зеленый дубовый лист.

Обе колонны вышли в отведенные им места и разом, будто подчиняясь единой команде, остановились, замерли в положении «смирно».

На трибуне появились руководители венгерского правительства и коммунистической партии, советский посол Г. М. Пушкин, командующий Центральной группой войск генерал-полковник В. В. Курасов и еще несколько советских генералов.

Генерал-полковник Курасов, которого правительство СССР уполномочило передать знамена венгерскому народу, произнес короткую речь.

И вот торжественная и трогательная минута. Генерал Курасов вручил старинное знамя представителю венгерского правительства. И тот, кто принимал знамя, и все люди на площади опустились на колени и стояли так несколько минут, пока представитель венгерского народа давал клятву бережно хранить эту святыню.

Качнулся строй венгерских и советских солдат. Наши бойцы передавали знамена из рук в руки воинам венгерской Народной армии, своим товарищам по оружию. Аплодисменты и громкое «ура» раскатились над площадью.

Воины новой венгерской армии, неся знамена, торжественным маршем прошли мимо трибуны. Потом началась демонстрация.

Праздник продолжался до поздней ночи. Венгры благодарили советских воинов, которые не только принесли им освобождение, но и вернули честь, вернули символы воинской славы.

Знамена доставили в Национальный музей и установили там на вечное хранение.

Вскоре после этого волнующего события мне пришлось проститься с друзьями, с полюбившимся городом Будапештом. Поступил приказ о моем переводе в Советский Союз. Я выехал к новому месту службы.

Через пятнадцать лет

Комфортабельный поезд Москва — Будапешт прибыл в столицу Венгерской Народной Республики. С большим волнением сошел я на перрон Восточного вокзала. И сразу оказался в кругу венгерских друзей, пригласивших меня посетить этот прекрасный город.

Среди встречающих много знакомых лиц. Вот член ЦК Венгерской социалистической рабочей партии, министр транспорта и связи Иштван Кошша. Рядом — председатель комитета по физкультуре и спорту Дьюла Эгри. Тут и начальник гарнизона, нынешний комендант Будапешта, генерал-майор Ковач, и полковник Галгоци. Оба они окончили Академию имени Фрунзе, где я в свое время работал, оба хорошо знают русский язык.

После дружеских объятий и взаимных расспросов товарищ Кошша рассказал, что и где мне предстоит посетить. Прибыл я 4 апреля 1963 года, в день, когда венгерский народ отмечает свое освобождение от фашистского рабства. Поэтому сразу попал, как говорится, «с корабля на бал», а точнее сказать, на торжественный правительственный прием по случаю праздника.

Через два часа вместе с сопровождавшим меня полковником Галгоци я уже поднимался по ступеням широкой парадной лестницы венгерского парламента. Мраморные стены, бархатные ковровые дорожки, великолепные ковры, красиво одетые гости, негромкий веселый говор — все это создавало приподнятое настроение. Тут были государственные деятели и дипломаты, прибывшие на праздник зарубежные гости, представители трудящихся и военные, писатели, артисты и служители католической церкви в черных сутанах, перепоясанных красными лентами, — члены Национального собрания ВНР. Народ оказал им доверие, избрав своими депутатами.

У входа в зал гостей встречал Председатель Совета Министров Венгерской Народной Республики товарищ Янош Кадар. Он поздоровался, сказал несколько слов. Потом на секунду задумался, что-то припоминая, и крепко пожал мою руку.

В зале — снова объятия, снова встречи со старыми венгерскими коммунистами, рука об руку с которыми довелось работать в трудные дни. Тут члены Политбюро ВСРП товарищи Ференц Мюнних, Антал Апро и многие другие.

Меня буквально передавали от одной группы к другой, пока я не оказался возле человека с умными, немного прищуренными глазами. Он назвал себя: Денисов, посол Советского Союза. И добавил с улыбкой:

— Слышал о вашем приезде, рад, что вас так хорошо принимают, что советских людей помнят даже через полтора десятка лет.

Мы с Г. А. Денисовым начали договариваться о свидании в посольстве, но тут подошли венгерские офицеры и увели меня в небольшой зал, где собрались выпускники Академии имени Фрунзе: многие из них учились на том курсе, где я был начальником.

Здесь меня представили Министру обороны ВНР генерал-полковнику товарищу Лайошу Цинеге. Он предложил тост за дружбу между советским и венгерским народами, за советских воинов-освободителей. Затем пригласил меня побывать в воинских частях и в военном училище, поделиться с будущими офицерами воспоминаниями о прошедших годах, о Великой Отечественной войне.

Посыпались и другие приглашения. Бывший тогда начальником погранвойск генерал-майор Кором (ныне секретарь ЦК ВСРП) сказал, что я обязательно должен приехать к пограничникам.

— Братцы! — взмолился я. — Когда же успею выполнить все ваши требования? И рад бы, да время не позволяет!

— Тогда я закрою границу и не выпущу вас до тех пор, пока не побываете на заставах, — пошутил Кором.

За столом вспомнили гостеприимство москвичей и несколько смешных историй, случившихся с венгерскими офицерами в нашей столице вскоре после приезда на учебу, когда они не знали ни города, ни русского языка.

На следующий день я осматривал изменившийся, можно сказать, до неузнаваемости и очень похорошевший город. Меня тронула такая деталь. На некоторых зданиях уцелели надписи, сделанные сразу после освобождения Будапешта советскими бойцами: «Дом разминирован», «Проверено — мин нет. Сидоров». В память о своих освободителях эти надписи оставляли нетронутыми даже во время капитального ремонта зданий. На улицах, в парках, театрах и на заводах люди обращались ко мне с вопросами: где теперь солдат такой-то, как поживает капитан такой-то. Называли сотни имен и фамилий.

Когда-то эти советские воины либо помогли венгерской семье, венгерским детям, либо просто жили на квартире и оставили о себе добрую память.

* * *

Итак, Будапешт. Машина медленно движется по шумной улице. На тротуарах плещет прибой празднично одетых жителей. Сияют витрины магазинов. Я словно и не бывал в этом городе. Узнаю лишь отдельные здания. Только площадь Героев со своими бронзовыми памятниками и чудо-богатырями сохранилась почти неизменной. Зато в центре выросли крупные здания, преобразившие облик старых кварталов. В 11-м, 13-м и других районах поднялись тысячи новых домов.

Вот совершенно незнакомый мне проспект с красивыми, утопающими в зелени постройками. Где мы? Как называется это место?

— Наши «Черемушки», — улыбается полковник Галгоци. — Только название другое. Этому району присвоено имя замечательного пролетарского поэта Венгрии Аттилы Йожефа. Между прочим, однажды в Москве вы, Иван Терентьевич, рассказывали о поселке с поэтическим названием «Валерия». Так вот, поселок стоял как раз здесь. Припоминаете?

Ну конечно! Во время первой мировой войны тут, на пустыре между Будапештом и Уйпештом, были построены длинные низкие бараки для военнопленных. После того как пленных распустили, в бараки вселилась бесквартирная беднота. Двенадцать или пятнадцать тысяч семей. Невообразимое убожество царило там. Шесть — восемь человек ютились в крохотных клетушках с сырым земляным полом. Вместо обычных окон, за которые надо было платить налог, прямо в наклонные крыши были вставлены небольшие куски стекла (за это налог не брали). Свет пробивался сквозь них тонкой струйкой, да и то лишь в солнечные дни.

Никакое начальство в «Валерию» не наведывалось. Бургомистр Будапешта однажды сказал, что там убивают даже среди бела дня, и порекомендовал мне держаться подальше от этих трущоб. Но я имел на сей счет другое мнение. Пригласив с собой бургомистра, решил осмотреть «Валерию».

Да, нищета там царила ужасающая. Но жили в этом поселке отнюдь не преступники. Встречались, конечно, и уголовники, и разные сомнительные лица. Но подавляющее большинство обитателей «Валерии» мечтало о настоящей человеческой жизни.

Покидая поселок, мы договорились с бургомистром, что в каждом квартале будет установлена водопроводная колонка (раньше имелась единственная на всю «Валерию») и построены уборные (их совсем не было).

Комендант 9-го района майор Я. М. Тимофеев получил указание послать семьям, в которых мы были, по нескольку килограммов муки и сахару. Особенно бедной многодетной семье (шестеро детей были совсем голыми) дополнительно выдали из трофейного обмундирования по костюму, по две простыни и по солдатскому одеялу на человека. Кроме того, решили найти в поселке подходящее помещение и пианино для массовой работы, которую уже начали коммунисты-активисты.

Помню, на следующий день, едва я вышел из дому, чтобы отправиться на работу, ко мне подбежала запыхавшаяся переводчица:

— Пришли цыгане!

— Какие цыгане?

— Увидите сами. Чего они хотят, не знаю…

— А почему вы бежали?

— Чтобы предупредить и проводить вас.

— Надежная охрана! — пошутил я.

Улицу перед комендатурой запрудили сотни людей. Мы шли будто по узкому коридору. Люди что-то кричали, размахивали руками, хватали меня за полы кителя. А главное, переводчица никак не могла понять, что им нужно.

В конце концов выяснилось: самая бедная семья, из числа получивших подарки, оказалась цыганской. Теперь все цыгане просили, чтобы к ним пришли в гости.

Вскоре после того, как я побывал в поселке, венгерские коммунисты подняли вопрос о «Валерии» в парламенте и потребовали улучшить положение проживающих там трудящихся. Но правительство, возглавляемое в тот период представителями партии мелких хозяев, не способно было решать серьезные социальные проблемы.

А теперь! Сердце радовалось при виде того, что сделал трудовой народ Венгрии под руководством своей партии. Нет больше старых трущоб «Валерии», есть новый замечательный проспект имени Аттилы Йожефа, и населяют его жизнерадостные, хорошо одетые, культурные люди.

* * *

Первый секретарь ЦК ВСРП и премьер-министр Венгерской Народной Республики товарищ Янош Кадар принял меня в своем служебном кабинете. Беседа носила сердечный характер. Мы говорили о героизме советских бойцов, о том, что венгерский народ помнит своих освободителей. Потом товарищ Кадар спросил:

— Какие изменения в Будапеште вы нашли по сравнению с послевоенными годами? Посмотрели новые районы жилищного строительства?

— У меня такое впечатление, будто вижу город впервые, — признался я. — А ведь по долгу службы приходилось бывать почти на всех улицах, и я хорошо знал город. Правда, тогда было больше развалин, чем уцелевших домов. А сейчас родился новый Будапешт. И улицы не те, и люди не те. Радуют улыбки, цветы, яркие платья… После отъезда я внимательно следил за развитием Венгрии, за свершающимися в ней переменами, и думал, что все знаю. Но я просто поражен успехами венгерских товарищей…

За прошедшие годы товарищ Янош Кадар почти не изменился, остался таким же простым и Доступным, мужественным и решительным, как и в период войны. Вот что писали о нем авторы книги «Последнее действие»:

«Секретарь партии Янош Луптак, которого после 19 марта 1944 года усердно пытались выследить гестаповские ищейки, был арестован. Его вместе с другими товарищами в ноябре 1944 года втолкнули в вагон и отправили на запад.

Разобрав пол вагона, Янош Луптак с несколькими товарищами бежал и вернулся в Будапешт еще до окружения. Вернулся без документов, хотя документы тогда проверяли на каждом шагу. Его документом была доска, которую он взвалил на плечо и делал вид, что ее срочно нужно куда-то отнести.

С этой доской он и прошел всю страну от западной границы до Будапешта. Но он был уже не Луптак, а снова — Янош Кадар. Здесь же собирались и другие испытанные борцы: Дьюла Каллаи, Карой Киш, Иштван Кошша…»

Таким знал товарища Кадара в те годы и я. Теперь у него прибавилось морщин, появилась седина, но он по-прежнему энергичен, деловит, жизнерадостен.

В конце встречи он посоветовал мне побывать на заводах Чепеля и съездить в новый центр социалистической индустрии — город Дунауйварош, которым гордятся все венгры.

Такая же теплая беседа состоялась у меня и с заместителем премьер-министра республики товарищем Дьюлой Каллаи. Мы вспоминали многих старых коммунистов, с особой теплотой говорили о венгерском после в СССР товарище Йожефе Сипке, который не жалеет ни сил, ни времени для укрепления дружбы между нашими народами.

Товарищи Янош Кадар и Дьюла Каллаи пожелали мне больше поездить по Венгрии, все осмотреть, поговорить с людьми, а потом рассказать о своих впечатлениях у себя на Родине. В меру сил я и пытаюсь выполнить это пожелание.

…Слово «Чепель» для венгров давно перестало обозначать большой дунайский остров. Теперь это даже не пригород, а 21-й район Будапешта, крупный международный порт, судостроительные верфи, а главное, конечно, металлургический комбинат, один из центров Металлообрабатывающей и машиностроительной промышленности страны.

Впервые я побывал там в 1945 году. Тогда руководители комбината, старые буржуазные специалисты, никак не могли понять, зачем приехал на комбинат советский генерал.

Разве генеральское дело интересоваться производством, условиями работы трудящихся?!.

Теперь хозяин Чепеля — рабочий класс. Генеральный директор комбината, товарищ Ласло Чато, — сам бывший рабочий, ныне умелый руководитель промышленности, член ЦК Венгерской социалистической рабочей партии.

Мы беседовали в его кабинете. Сюда пришли два заместителя директора, секретарь комсомольской организации, пропагандист партбюро и другие товарищи. Я попросил Ласло Чато рассказать о себе. До освобождения страны он трудился на тарном заводе. Был электромонтером и слесарем.

При хортистском режиме чуть ли не каждый трудящийся находился под надзором тайной полиции и жандармерии. И стоило проявить активность в политической или общественной жизни в интересах трудового люда, как человека немедленно изолировали. Так случилось и с Ласло Чато.

В 1942 году вместе с несколькими товарищами, в том числе с Иштваном Кошша, который в дальнейшем был министром транспорта и связи (умер в 1965 г.), его послали в штрафной батальон. Туда направляли людей, состоявших в левых организациях, выступавших против фашизма. Им не доверяли оружие, а использовали как рабочую силу для строительства укреплений.

Штрафной батальон № 401 располагался сначала на Украине, потом в районе Воронежа.

Венгерские фашисты умышленно посылали штрафников под огонь советского оружия. Но и этого мало. Они замучили и расстреляли многих славных товарищей.

При первой возможности Ласло Чато, Иштван Кошша и еще несколько человек перешли линию фронта. Впоследствии они вели политическую работу среди военнопленных в Моршанске.

Когда закончилась война, Ласло Чато вернулся на родную землю и снова поступил на завод «Хоффер». Вначале он был мастером, потом кадровиком заводской парторганизации Венгерской коммунистической партии, позже — секретарем парткомиссии.

В 1950 году его как умелого организатора назначили директором завода. Следующая ступень — отраслевой директор министерства металлургии и машиностроения.

С сентября 1961 года товарищ Ласло Чато руководит Чепельским металлургическим комбинатом. К этому времени он приобрел не только большой опыт, но и окончил экономическую академию. Вот какой путь прошел бывший рабочий, и этот путь характерен для многих руководящих деятелей новой Венгрии.

Директор комбината провел меня по цехам, в которых мне доводилось бывать раньше. Тогда многие здания были разрушены. Гитлеровцы вывезли лучшие станки, оставив только старое, отслужившее свой век оборудование. Всюду виднелись развалины, груды мусора. Грязные, голодные рабочие возились около ржавых станков, стараясь вернуть их к жизни. Лишь кое-где негромко гудели машины да позвякивало железо.

Эта запомнившаяся мне картина не могла идти ни в какое сравнение с тем, что я увидел теперь!

В цехах — идеальная чистота. Высятся громадные станы, длинной вереницей тянутся сложнейшие станки. Машин много, а рабочих, как показалось мне, значительно меньше, чем было раньше. Я спросил об этом директора.

— У вас хорошая память, — засмеялся он. — Действительно людей стало гораздо меньше. Новая техника, рационализация, бригады социалистического труда — все это позволило сократить наиболее трудоемкие процессы, повысить производительность.

Бросилось в глаза, что изменился и контингент рабочих. После войны за станками стояли люди преклонного возраста.

Когда я подходил к ним, они рады были поговорить, отдохнуть. Сейчас преобладает молодежь. Большинство молодых рабочих учится в вечерних и заочных техникумах и институтах.

А как привлекательно громадное здание нового завода с красивыми фресками по фасаду! Широкие двери ведут в просторный вестибюль с паркетным полом и ковровыми дорожками, которые, как стрелы, указывают направление движения. Пойдешь прямо — попадешь в цеха. Налево — раздевалки и душ для рабочих. Справа — столовая, способная соперничать не только своей отделкой, но и качеством пищи с лучшими столичными ресторанами. Всюду чисто и тихо, как в храме науки.

Директор распахнул дверь в громадный зал, заполненный станками.

— Это и есть наше последнее достижение, — с гордостью произнес Ласло Чато. — Этим заводом управляют всего несколько десятков высококвалифицированных специалистов, а продукции он будет давать больше, чем предприятия, на которых заняты сотни и тысячи людей.

Начался обеденный перерыв, и я попросил директора проводить меня в столовую. Здесь ни очереди, ни толкучки. Рабочие не спеша подходили к буфетной стойке, брали уже наполненные тарелки и усаживались за белые пластмассовые столики. На каждом из них кроме хлеба графин с соком, а также красный перец.

Подошел к стойке и я. Повар решил, видно, «удружить» и положил в мою тарелку груду жирного мяса.

— Это, брат, непорядок, — шутливо сказал я. — Наливай, как всем!

Я передал свою тарелку подошедшему рабочему. Повар немного растерялся. В зале раздался веселый смех, посыпались остроты.

Рабочие окружили нас с директором. Многие просто подтянули свои столики к нашему. Завязался непринужденный разговор.

Вечером мы простились с товарищем Ласло Чато. А недавно я получил от него письмо, в котором он вспоминает о нашей встрече, сообщает о новых успехах тружеников Чепельского комбината.

* * *

Много слышал я о новом социалистическом городе с красивым названием Дунауйварош. Для венгров это примерно то же, что для нас Братск или Комсомольск-на-Амуре. Строили его молодые энтузиасты с помощью советских специалистов. Город рос вместе с металлургическим комбинатом. Расположен он в живописном районе на берегу Дуная, в 70 километрах южнее Будапешта.

Мы ехали в Дунауйварош с курорта на озере Балатон. Город возник неожиданно, будто вдруг появился из-под земли. Сказочными казались красивые здания, ровные широкие улицы. Густо дымили высокие заводские трубы, стоящие в стороне от жилых кварталов.

Первым делом надо представиться председателю местного Совета, «хозяину» города, попросить, чтобы он показал достопримечательности.

По широкой лестнице мы поднялись на второй этаж. Девушка-секретарь, поговорив с полковником Галгони, куда-то убежала. Через минуту к нам вышел плотный пятидесятилетний мужчина в сером костюме. Я не успел еще назвать себя, как он с радостной улыбкой бросился ко мне.

Эта неожиданная встреча была такой бурной, что все присутствующие недоуменно переглядывались. Я тоже не сразу справился с охватившим меня волнением. Председатель городского Совета оказался старым знакомым. Енё Тапольцаи, венгерский коммунист, бывший заместитель бургомистра Кишпешта! Вот кто удостоился чести руководить жизнью первого в стране социалистического города!

— Ох и ругали, бывало, вы нас: меня и вашего районного коменданта! — весело сказал он после первых расспросов. — Крепко доставалось нам за ошибки!

— Чему же вы радуетесь?

— На пользу пошла наука! — улыбнулся Енё Тапольцаи. — Такое мы тогда перенесли, что потом уже не пугали любые трудности…

Да, положение в ту пору было действительно не из легких, особенно для коммунистов. Хотя они имели договоренность с буржуазными партиями и входили в состав правительства, возникала масса вопросов, которые бургомистр не мог разрешить без нашей помощи. Учитывая обстановку, советская военная комендатура делала все, что было в ее силах, чтобы поддержать бургомистра. Об этом и вспомнил Талольцаи.

Незаметно летело время. Полковник Галгоци сказал, что нам надо еще осмотреть город: скоро будет темно.

Воздух в Дунауйвароше наполнен ароматом цветов. Пожалуй, я нигде не видел их сразу столько, сколько здесь. Этот город с полным правом называют цветущим. Мне показали прекрасный пляж, бассейн, «Веселый парк», дом культуры, где можно посмотреть балет, послушать классическую музыку или просто потанцевать.

Над центральной улицей парил огромный белый голубь, а под ним сверкали неоновые лампы, составлявшие дорогие и близкие всем людям слова: «Миру — мир!»

* * *

Начальник Объединенного военного училища полковник Бакони испытал на себе все «прелести» хортистского режима. Был подмастерьем, столяром и даже футболистом. Правда, в классную команду его не допустили: неблагонадежный…

В новой Венгрии Бакони стал кадровым военным, учился в Москве, успешно закончил Академию имени Фрунзе. Теперь этот знающий офицер сам воспитывает молодые кадры венгерской армии. Он обладает исключительной выдержкой и умеет оставаться спокойным даже тогда, когда, по его выражению, «мяч влетает в собственные ворота».

Меня, своего бывшего начальника курса, Бакони встретил с большой радостью. Мы осмотрели хорошо оборудованные помещения, где живут и учатся курсанты. Начальник Объединенного военного училища, его заместитель и секретарь партийного бюро пригласили меня в зал, где собрались молодые офицеры-выпускники.

Посыпались вопросы о современной военной технике, о космонавтах, о жизни в Советском Союзе. Даже только по ним можно было судить о высоком уровне подготовки выпускников.

Многих курсантов интересовало, как я стал офицером. Я рассказал о первых послереволюционных годах, о том, как ленинская партия воспитывала из полуграмотных парней новые военные кадры, и, конечно, об условиях, в каких довелось нам овладевать знаниями.

Более сорока лет назад я учился на Курсах красных командиров в Воронеже. Было это в 1920 году. Трудное время переживала наша страна. Нелегко приходилось в ту пору и нам. Голод, холод, разруха. Невдалеке от Воронежа зверствовали банды Антонова и Колесникова. Наша учеба прерывалась сигналами тревоги. Курсанты отправлялись в бой. А когда вновь начинались занятия, мы недосчитывали в классах многих своих товарищей…

Прощаясь со мной, выпускники Объединенного военного училища Венгрии преподнесли мне сделанные с большим мастерством макеты танка и боевой ракеты. Я поблагодарил их и пожелал, чтобы они так же умело пользовались новым грозным оружием для защиты социалистических завоеваний, как мы, воины старшего поколения, пользовались в свое время винтовками и пулеметами.

* * *

Программа моего пребывания в Венгрии была очень насыщенной. Я встречался с бывшими партизанами и воинами-пограничниками, со старыми коммунистами и активистками женского Совета. Среди них были Шари Вадаш, Эдит Эрдеи и многие другие, вместе с которыми мы спасали когда-то от голодной смерти венгерских детей. Побывал и на традиционном спортивном празднике у скалы Верешкё (Красный камень). Перечислить все встречи, все дружеские разговоры просто невозможно.

Особенно запомнилась беседа с министром обороны ВНР генерал-полковником Лайошем Цинеге. Он принял меня в служебном кабинете. Тут же присутствовали начальник Генерального штаба венгерской Народной армии генерал Карой Чеми и секретарь всеармейской партийной организации полковник Ференц Карпати, сравнительно молодой, вдумчивый и располагающий к себе офицер.

Министр обороны коротко поделился последними армейскими новостями, потом спросил, что я видел во время поездки по воинским частям, на что обратил внимание. Я с восторгом отозвался о боевой и политической подготовке венгерских воинов и не преминул рассказать такой случай. В одной из частей дежурные и дневальные докладывали мне только по-русски. Я поинтересовался, не занимаются ли они на курсах? «Нет, — ответил дежурный. — Но мы часто встречаемся на учениях с советскими солдатами».

— Да, — подтвердил министр, — наши люди хорошо понимают друг друга.

Немало времени длилась наша сердечная беседа. В заключение генерал поблагодарил меня, как бывшего коменданта Будапешта, за помощь жителям столицы в трудный для страны послевоенный период и преподнес на память Почетное золотое оружие. Бережно храню я чеканной работы кортик с надписью: «От министра обороны Венгерской Народной Республики».

* * *

На прощание венгерские друзья приготовили мне приятный сюрприз. Накануне моего отъезда из Венгрии начальник гарнизона и теперешний комендант Будапешта генерал-майор Ковач дал ужин в честь бывшего советского коменданта. Причем присутствовали на ужине только офицеры, учившиеся в Военной академии имени Фрунзе на том курсе, который я возглавлял. Сам Ковач пользовался в академии большим уважением товарищей. В течение трех лет его выбирали секретарем партгруппы.

С теплым чувством вспоминали собравшиеся своих преподавателей, особенно тех, кто обучал их русскому языку. За полтора-два месяца офицерам предстояло изучить язык так, чтобы понимать лектора и уметь немного разговаривать. И наши преподаватели Ильинская, Подзорская, Ковтун добились того, что некоторым казалось невозможным.

— Да, товарищи, много ценного дала нам академия, — сказал полковник Шольт, являвшийся в ту пору старшим группы. — Я сейчас сам начальник факультета, и на своем опыте познал, что к чему. Преподаватели смотрели за нами, как хорошие няньки за малышами. Только что за ручку не водили, чтобы мы не упали да не разбили носы…

— Ну вот, а теперь так же присматривайте за своими подчиненными, — посоветовал я под смех собравшихся.

— Хорошее было время, — произнес генерал Ковач. — Мы всегда с радостью вспоминаем годы учебы.

А как пригодились нам знания, приобретенные в Академии Фрунзе!

Быстро летели часы. Пришла пора расставаться. Товарищи проводили меня до подъезда.

Теплый прозрачный вечер опустился над Будапештом. Пахло сиренью. Слышался веселый людской говор. Плескались о набережную волны Дуная.

Вдали, на фоне розового неба, явственно проступали очертания горы Геллерт. А над горой, над всем красивым и мирным городом, высился могучий монумент, воздвигнутый в честь советских воинов-освободителей. Я снял фуражку. Рядом, обнажив головы, молча стояли венгерские офицеры, мои давние хорошие друзья.

Список иллюстраций

А. З. Зусманович, 1945 г.

Беспризорные венгерские дети, спасенные от голодной смерти

А. Н. Садуков, 1945 г.

И. С. Конев, 1945 г.

А. И. Демура, 1945

Г. Г. Пилипенко, 1947 г.

М. А. Фортус, 1945 г.

Трудящиеся Чепеля возлагают венки на могилы советских воинов, 1946 г.

К. В. Крайнюков, 1945 г.

Заместитель бургомистра Кишпешта Енё Тапольцаи

Примечания

1

Здесь и далее выделения в тексте сделаны автором. (Прим. ред.)

2

Архив МО СССР, ф. 240, оп. 2772, д. 264.

3

Газета «Народная армия».

4

Полное название: Независимая партия мелких сельских хозяев. В тот период руководство партии выражало интересы кулаков, а также буржуазных элементов города и деревни. В дальнейшем для краткости будет называться в тексте партией мелких хозяев. (Прим. ред.).

5

Ныне — Первый секретарь ЦК Венгерской социалистической рабочей партии, Председатель Совета Министров Венгерской Народной Республики. (Прим. ред.)

6

Архив МО СССР, ф. В/К, г. Будапешт, оп. 232502, д. 1, л. 449.

7

Архив МО СССР, ф. В/К, г, Будапеш, оп. 232502, д. 1 л. 142.

8

До 1951 г. пригороды Будапешта — Уйпешт, Кишпешт, Пештсентэржебет, Будафок, Шашхалом и др. считались самостоятельными административными единицами и имели своих бургомистров. (Прим. ред.)

9

Нилашисты — венгерские фашисты, члены партии скрещённых стрел. (Прим. ред.)

10

Кто там? (венг.)

11

Спасибо, друзья! (венг.)

Content

Иван Терентьевич Замерцев
Через годы и расстояния

Новое назначение

Первые шаги

Путь к сердцу

От Днепра до Дуная

Наши будни

Главная сила

Для прошлого и для будущего

Служители муз

Без родины

Верный курс

Тени минувшего

Через пятнадцать лет

Список иллюстраций

Примечания