На грани смерти

Марии Степановне Мамонец и ее семье посвящается

1

Поезд уносил Петра все дальше на восток. Уже давно проплыли мимо вагонов покрытые лесом холмы. Теперь по обе стороны от железной дороги простиралась равнина. Поседевшая от мороза земля убегала к самому горизонту и там почти сливалась с хмурым низким небом. Иногда, не выдержав тяжести туч, небо обрушивалось на землю обильным снегопадом.

Петр, съежившись от холода, забился в дальний угол вагона и старался хоть как-нибудь согреться. Он то растирал руки и ноги, то кутался в раздобытую где-то в глухой деревеньке одежонку. В щель между досками он смотрел на мертвые заснеженные поля, благословляя и этот захламленный грязный, холодный вагон, в который ему чудом удалось забраться, и эту бесконечную дорогу, ведущую его — как бы там ни было — на восток, домой.

Сколько случайностей, сколько счастливых совпадений помогали ему в последнее время. Чисто случайно удалось проникнуть в вагон, где его, так же случайно, никто не заметил. И тот, кто мог задержать его еще на вокзале, тоже к счастью, стоял к нему спиной. И еще десятки таких же спасительных случаев, о которых он и не знал, сложились в удачный побег из плена и благополучную — пока что — дорогу домой.

Почти четыре года прошло с того сентябрьского дня 1939 года, когда он, Петр Мамонец, солдат польской армии, лежал контуженный на поле боя, а кто-то тяжелым сапогом старался перевернуть его на спину…

А потом — зловонный барак с низкими нарами, с застоявшимся воздухом, вонючая студенистая баланда, едва закрывающая дно котелка, окрики: «Steht auf! Los, schneller!»[1], разъяренное лицо надсмотрщика, который каждое утро жестоко избивал чем-то не понравившегося ему заключенного.

Припомнился Петру и тот осенний день, когда их выбирали для работы у бауэра. Всех выстроили перед бараком, прямо под холодным дождем. Вода, смешиваясь с грязью, стекала по волосам, по телу, отчего оно становилось липким и тяжелым. Петру казалось, что ничего другого, кроме серого барака, серого двора и дождя, на земле не существует, что ничего не было и раньше, что он так все свои двадцать лет стоял под дулами автоматов и будет так стоять всю оставшуюся жизнь. Вдоль строя медленно двигался человек в штатском. Иногда он останавливался, упирался взглядом своих кошачьих глаз в пленного, поднимал стек и тыкал им в грудь или прямо в лицо стоящего перед ним. Вот он приблизился к Петру. Павлинье перо на его маленькой шляпе заколыхалось совсем рядом и замерло. Человек в штатском дважды окинул взглядом Петра с ног до головы и нерешительно ткнул его стеком в лицо…

Поезд замедлил ход. Впереди, наверное, станция. Холм или Ковель? Петр попытался встать, но окоченевшее от холода и неудобной позы тело не повиновалось. Он принялся лихорадочно растирать ноги, бить их кулаками. Наконец почувствовал еле ощутимое покалывание, которое затем быстро переросло в жгучую боль, разлившуюся по всему телу. Он обрадовался этой боли.

Тоскливо и протяжно заскрежетали тормоза, и состав, громыхнув на стрелке, замер. Петр с трудом поднялся, прижался лицом к стенке и сквозь щель принялся разглядывать серые привокзальные здания, силуэты которых таяли в еще густом предрассветном мраке. Он не был уверен, что поезд прибыл в Холм. Но решил выбираться из вагона. До следующей станции можно совсем окоченеть.

Вслушиваясь в тишину, осторожно стал пробираться вдоль стены к выходу. Затем потянул за ручку дверь, и она, чуть скрипнув, отъехала в сторону. Он спрыгнул на землю и оказался между двумя товарными составами. К счастью, только что прибывший состав был принят на крайний путь.

Наконец Петр очутился на узенькой улочке, вероятно, ведущей от станции к городку. Метель засыпала следы. Он не задумывался над тем, куда идет, ноги сами несли куда-то вперед. Лишь бы подальше от станции…

Нет, это не Ковель. И не Холм. Улица оказалась совершенно незнакомой. В предутренней мгле виднелись низкие хаты. Вот из одной вышла женщина. Она направилась к колонке, находящейся шагах в десяти от Петра, поставила ведра на обледенелый бугорок и принялась качать воду. Петр решился подойти и уже почти поравнялся с колонкой, как вдруг донесся рокот мотора. Патруль! Бежать поздно, да и сил нет. К тому же с обеих сторон высокий дощатый забор. Он подбежал к женщине и, схватив ведро, осипшим от волнения голосом произнес почти умоляюще:

— Я — поляк, пленный. Не выдавайте…

Женщина испуганно взглянула на незнакомца. Отвечать ему что-либо было поздно: из-за поворота выкатила жандармская машина. Поравнявшись с колонкой, водитель притормозил, но, не обнаружив ничего подозрительного, снова нажал на газ.

— Вы пленный? — переспросила женщина, будто только что услышала его просьбу. В голосе ее было сочувствие, жалость и вместе с тем недоверие, осторожность.

— Естем полякем, з немецкой неволи уцекаем, — почти прошептал он. — Спасибо. Вы спасли мне жизнь…

— Еще нет, — возразила она. — Берите ведра и идите за мной. Да не стойте же вы! Быстрее! Они сейчас вернутся. Улица-то глухая, тупик. Нам надо успеть…

Женщина схватила ведро и быстрым шагом направилась к дому. Петр со вторым ведром, пошатываясь, поплелся за ней. Мысленно он благодарил судьбу за еще один счастливый случай.

— А как соседи ваши, не выдадут? — забеспокоился Петр.

— Соседи? Нет, они не выдадут.

Когда вошли в дом, женщина сказала:

— Мой муж работает на колее, он вам поможет…

— Так ты куда думаешь пробираться? Родственники где живут?

— В Киверцах.

— В Киверцах? — повторил хозяин, что-то припоминая. — Далековато, пешком не доберешься. Да и опасно… Я сейчас на работу спешу, там все разведаю и постараюсь как-нибудь помочь, — произнес он спокойно, будто подобная помощь являлась для него привычной, ежедневной работой. — Пока отдыхай, но к концу дня будь наготове. Понял?

Проснулся Петр поздно вечером. В доме было темно и тихо, и он не сразу понял, где находится. А вспомнив, опять заволновался. Ведь он теперь не просто пленный, а бежавший пленный. А что, если хозяин окажется не тем, за кого он его принимает? Что, если он уже донес на него?

«Не может быть, — утешал себя Петр. — Зачем ему тогда со мной возиться?..»

Вдруг Петр услышал, как хлопнула калитка. Под чьими-то тяжелыми шагами заскрипел снег. Он осторожно отодвинул занавеску и, прячась за нее, выглянул во двор. К дому приближался хозяин, а за ним следовал мужчина в форме немецкого железнодорожника. Петр отскочил к противоположной стене. Огляделся по сторонам. Единственный выход — дверь. Но он не успеет выскочить…

Дверь тихо отворилась. Увидев Петра, хозяин дома спокойно произнес:

— Не бойся. Это мой кузен. Наш человек. Он тебе поможет…

— Сейчас готовится состав на Ковель. И несколько вагонов, кажется, пойдет дальше, в нужном вам направлении. Вам просто повезло, — сказал кузен.

— Простите, — виновато проронил Петр.

— Ничего, парень. Время такое…

В вечерних сумерках, рано опустившихся на городок, железнодорожник незаметно провел Петра к станции. Собравшись с силами, тот взобрался в вагон, дверь которого тут же плотно закрылась, протиснулся между двух ящиков и устроился в дальнем углу. Вскоре раздался гудок, и состав двинулся в путь.

Петр проснулся от громких, доносившихся извне голосов. Он выбрался из-за ящиков и прислушался. Поезд стоял. Вдоль состава двигалась группа людей. По шуму понял, что проверяют каждый вагон. Ветер доносил скрип отодвигаемой двери, а затем, через небольшой промежуток времени, окрик: «Никого! Пошли дальше!» Голоса становились все слышней, проверяющие приближались к вагону, где прятался Петр.

«Это конец!» — подумал он в отчаянии и быстро занял свое прежнее место. Зажатый со всех сторон ящиками, прижался к стене, как бы ища в ней защиты и спасения. Протяжно заскрипела дверь. Человек в военной форме заглянул в вагон, но, ничего не заметив, буркнул что-то рядом стоявшему железнодорожнику. Тот взобрался в вагон, пошарил лучом фонарика по стенам, поверх ящиков и наконец навел его в угол. Петр зажмурил глаза от ослепительного света и ждал. Сейчас раздадутся окрики, залязгают затворы карабинов… Он ничего уже не чувствовал, ни о чем не думал, ждал… И сейчас все пережитое, все трудности этого пути показались ему игрой — нелепой, бессмысленной, исход которой был заранее предрешен.

— Никого, — спокойно сказал железнодорожник. Свет фонаря погас, и опять воцарилась темнота. Кто-то спрыгнул на снег. Заскрипев, лязгнула дверь.

У Петра спазмы сдавили горло, сердце учащенно забилось, и чувство обреченности сменилось облегчением. Он уткнулся головой в колени и заплакал…

Вскоре кто-то отодвинул дверь и тихо спросил:

— Кто вы?

Голос показался знакомым. Выбравшись из своего угла, Петр узнал железнодорожника, проверявшего вагон.

— Пленный, — ответил Петр, — бежал из лагеря.

— Откуда сам?

— Из Ровно.

— Здесь, в Луцке, раньше бывал? Знакомых имеешь?

— Да, есть.

— Тогда вот что: оставайся здесь, а я пойду. Вернусь, как только пассажирский прибудет. Понял? Сам не выходи…

Опять медленно потекло время. Казалось, этот пассажирский поезд никогда не придет. Ожидание становилось невыносимым, нетерпение толкало выйти из вагона, не слушать ничьих советов, полагаться только на себя самого. Наконец раздался сигнал прибывающего локомотива. На соседнем пути застучали колеса, зафыркал паровоз, заскрежетали тормоза, поезд остановился…

Петр шел по знакомым улицам, жадно вглядываясь в дома, деревья, еще не веря, что добрался до родных мест. Миновав мост на старице Стыри, затем второй на самой реке и пройдя еще метров двести, свернул в узенькую улочку. Остановился у знакомой калитки одноэтажного домика, спрятавшегося в небольшом саду. Над входной дверью чернела табличка: «Ул. Монополева, 28а». В этом доме жила до войны со своей семьей его сестра Прасковья.

2

Петр стоял у калитки, стараясь унять волнение.

Этот маленький заснеженный домик вызвал у него воспоминания о далеком прошлом, когда он еще плакал от укуса пчелы, пил парное молоко, с жадностью ел душистый хлеб с чесноком, ловил пескарей в речушке, протекавшей через родное село. Вспомнилась мать, сидящая перед зеркалом и недоуменно разглядывающая седую прядь в своих темных волосах. «Не велика беда, Петрик! Дай бог состариться от времени, а не от горя…» — говорила она…

Петр очнулся от воспоминаний и еще раз посмотрел на маленький заснеженный домик с заиндевевшими окнами. От калитки к крыльцу тянулась расчищенная от снега дорожка. Он оглянулся и, никого не заметив, крадущимися шагами направился к входной двери.

— Кто там? — в ответ на тихий стук послышался настороженный голос.

Петр сразу узнал Варфоломея, мужа сестры. Ему хотелось крикнуть от радости: «Это я, Петр!», но он проглотил слюну и еле слышно выдавил сквозь замерзшие губы:

— Это я, Петр.

Стукнул тяжелый засов, и вскоре сильные руки перенесли Петра через порог.

Совсем обессилевший, Петр в первые минуты ничего не воспринимал. Он еще не верил, что добрался к своим. И это тепло, исходящее от печки, и горочка картошки «в мундирах» на столе, и нарезанный ломтиками хлеб — все это казалось ему чудом. Петр с трудом оторвал взгляд от хлеба и перевел его на сестру.

Пашуня — так Прасковью называли в детстве — напряженно вглядывалась в незнакомца, словно боялась признать в сутулом, истощенном человеке с рыжей щетиной на лице, глубоко запавшими глазами своего родного брата. «Нет, не может быть, это не Петр, — подумала она, глядя, как он мнется у порога кухни, как неловко опускает на пол свою котомку, как проводит по лицу рукой и жадно поглядывает на хлеб. — Но голос его!..»

— Здравствуй, Пашуня. Не узнаешь? — пришел в себя Петр.

Пашуня бросилась к брату.

— Петрик, это ты? Какой ты стал! Господи, что они сделали с тобой… Петрик, что они сделали! — запричитала Пашуня, обнимая Петра. Из ее глаз брызнули слезы. — Тебя отпустили? — спросила она, немного успокоившись.

— Нет. Я бежал, — ответил он неожиданно резко. Его удивила и обидела ее наивность. — Я — беглый пленный…

— Нам все равно, Петрик. Главное, что ты жив, что ты вернулся… Правда, Варфоломей? — обратилась она к мужу. — Боже мой, я все плачу и плачу, а ты же голоден…

Сидели они долго. Петр все рассказывал, блаженствуя от разморившего его тепла, от тяжелой сытости, разлившейся по всему телу, от покоя. На дворе начало светать.

— Мне пора, — сказал он, тяжело поднявшись.

Пашуня встрепенулась:

— Нет, что ты, Петрик! Никуда мы тебя не отпустим. Сейчас опасно.

— Знаю, что опасно. Тем более не имею права подвергать опасности вас. Буду добираться к матери, на хутор, а там будет видно… — И, не давая Паше времени для возражений, спросил: — А как тут у вас? Фашистов бьют?

— Как не бьют? Бьют, — в голосе Варфоломея послышалась гордость. — В здешних лесах действуют вооруженные группы.

— Кто же это?

— Говорят, советские партизаны. Но разве поймешь, кто они на самом деле? Немцы называют их бандитами и обещают всякие подачки тем, кто выдаст партизан.

Увидев приготовления в дорогу Пашуни, Петр угрюмо покачал головой:

— Ты никуда не пойдешь. Я сам.

— Вдвоем безопаснее. К тому же я давно собиралась проведать мать.

Петр молчал.

— Господи! Да ты посмотри на себя! Куда тебе одному? Не дойдешь ведь!

«Дойду, — подумал Петр, — прошел Германию, Польшу. Дойду…»

Отправились Петр и Паша перед самым рассветом. Надо было добраться до Ровно, затем в Тучин, а оттуда — рукой подать до родного села.

3

Практическое использование разведданных, добываемых нашей подпольной пятеркой в городе Ровно и доставляемых в партизанский отряд, каждый раз подтверждало, что риск, на который шли как мы, так и люди, помогавшие нам, оправдан. Разведданные и различная информация концентрировалась в руках Николая Ивановича Кузнецова, известного подпольщикам как Николай Васильевич Грачев, и непосредственно через Николая Тарасовича Приходько, входившего в состав нашей группы, отправлялись на Кудрянский маяк.

Маяками партизаны называли конспиративные пункты, с помощью которых поддерживалась постоянная связь между командованием отряда «Победители» и разведгруппой Николая Кузнецова в Ровно. Первый такой маяк находился на Кудрянском хуторе, в доме Александра Петровича Жигадло, впоследствии замученного оуновскими бандитами. Из отряда сюда нашу пятерку обычно сопровождала оперативно-разведывательная группа автоматчиков. Здесь она ждала ее возвращения из Ровно.

Между городом и маяком, маяком и отрядом существовала надежная и безотказная связь: доставленные на хутор Николаем Приходько сведения переправлялись в отряд, а устные (в редких случаях зашифрованные указания командира отряда) — Кузнецову, пребывавшему в Ровно.

Примерно в десяти километрах от Кудрянского маяка, на притаившемся у самого леса хуторе Марии Степановны Мамонец, находился второй, запасной маяк. Одинокий хутор в любое время дня и ночи принимал наших разведчиков, в том числе и разведгруппу Николая Кузнецова.

На этот раз нам пришлось несколько дней прожить здесь, ожидая указаний из отряда. Разыгравшаяся метель задержала в пути Николая Приходько. И как же мы обрадовались, когда он наконец, весь в снегу, ввалился в комнату!

В такие минуты, когда мы все пятеро собирались вместе, нами овладевало чувство уверенности в том, что никто из нас не должен погибнуть. Мы тогда твердо верили в свою удачу. Каждый раз мы напряженно прислушиваясь к шагам за дверью, узнавая походку друг друга, и не было большего праздника, чем возвращение товарища, целого и невредимого. И первый вопрос, который он задавал, был: «Ну, как? У вас все в порядке?»

Сейчас мы с интересом следили за Грачевым, который перечитывал доставленное Приходько письмо. Иногда взгляд его останавливался, возвращался к прочитанным уже строчкам. Закончив знакомиться с текстом, он некоторое время сидел совершенно неподвижно, о чем-то думая.

— Что-то случилось, Николай Васильевич? — спросил я.

— Нет. Ничего особенного, — ответил он отрывисто. — Потом посоветуемся.

— Как там? Все в порядке? — спросил у Приходько Гнидюк.

— В порядке. Съездил нормально, без происшествий. Пока что, — с ударением на последней фразе ответил Приходько.

— Что значит пока? Ты что-то заподозрил?

— Я — нет. Но меня скоро заподозрят. Уж очень часто я езжу по этому маршруту.

— Потерпи, Николай, — вмешался Грачев.

Нас поражала его способность внутренне сосредоточиваться на чем-нибудь и в то же время не упускать ничего из происходящего вокруг.

— Потерпи, есть предположение, что отряд перейдет на новую базу. И маршрут твой изменится.

— Когда?

— Скоро. Думаю, как только снег сойдет…

— А куда именно? Ближе к Ровно?

— Конечно, ближе. В Цуманские или Клеванские леса. Нам всем здесь трудно, — добавил Грачев, откинувшись на спинку стула.

— Да я не себя имел в виду, — сказал Приходько виновато. — Если немцы обнаружат наш маяк, связь с отрядом прервется неизвестно на сколько времени. К тому же мы не имеем права ставить под удар людей, которые нам помогают.

— Никогда никто из нас не имел такого права и не может его иметь. И если люди решили нам помогать, значит, они поняли, что это необходимо, — сказал Грачев резко. — Но насчет маяка ты прав. Мы сделаем передышку…

— То есть прервем связь с маяком?

— В письме Медведев приказал нашей пятерке прибыть в отряд. Причины этого решения мне неизвестны: то ли опасно оставаться нам в городе, то ли готовится новая операция. Не знаю. Надо решить, когда выедем.

У каждого из нас в городе были неотложные дела, связанные с организацией подполья. Выслушав всех, Грачев сказал твердо:

— Все придется отложить, делам никогда не будет конца. Я думаю, нам следует выехать завтра же, притом сразу после обеда. Это самое спокойное время. Надеюсь, сумеем уйти из города незамеченными.

— Попробуем, — пообещал за всех Шевчук.

— Тогда вот что, Николай, — обратился Грачев к Приходько, — подсыпь побольше овса лошадям, чтобы не подвели. Дорога дальняя.

Когда мы выезжали из города, начался снегопад. К началу ночи разбушевалась настоящая метель. Выбравшись за село Козлин, мы с трудом находили нужную нам дорогу. Вслепую пересекли Горынь, однако дальше ехать было почти невозможно, и Приходько, видя, что управлять лошадьми бессмысленно, отпустил вожжи.

Ветер неистовствовал. Вокруг все кружилось и выло.

— Коля, почему ты не правишь лошадьми? — спросил Грачев. — Они же нас в дебри затащат! — Ветер рвал его слова, и до нас, сидящих спинами к нему, долетали лишь обрывки: — Тащат… ащат…

— Нельзя их трогать! Они держатся наезженной дороги! — крикнул Приходько.

— Ну, ну, посмотрим, — с иронией протянул Грачев.

Неожиданно лошади остановились. Сквозь снежную завесу, приглушаемые неистовым завыванием пурги, доносились до нас пьяные окрики:

— Эй, ты! Що, не бачиш? Звертай, а то я тоби зараз!..

Мы приготовили на всякий случай оружие.

— Осторожно, ребята. Не горячитесь. Как бы не столкнуться со своими, — тихо предостерег Грачев.

Николай натянул правую вожжу, цмокнул на лошадей, и они, повинуясь вознице, свернули в сторону. Раздался окрик поднявшегося во весь свой огромный рост Приходько:

— И ты звертай, сучий сыну! Якого биса прэш? Що, не бачиш, кого везу? Полицая!

Сперва из снежной пелены вынырнули головы лошадей, а затем мимо нас проползли сани с людьми. Каждый из сидящих держал винтовку, направленную в нашу сторону. Мы разминулись молча, без единого выстрела. Сани исчезли за снежной завесой. Лошади бежали трусцой, по-прежнему поскрипывали полозья и все так же завывал ветер.

— Кто они, по-вашему? Бандиты? — спросил Грачев.

— Оуновцы, — ответил Приходько.

— А ведь, поравнявшись с нами, они могли ударить в упор, — только теперь забеспокоился Шевчук, — видимо, наша форма их удержала.

Мы отлично понимали, что нам угрожало, и, тем не менее, мы также понимали, что единственным выходом из подобной ситуации были спокойствие, хладнокровие и выдержка. Как правило, мы никогда не стреляли до тех пор, пока не убеждались, что иного выхода нет. Так поступили и на этот раз…

— Что-то я начинаю мерзнуть, — потирая руки, пожаловался Грачев.

— Что, плохо греет гитлеровская шинель? — рассмеялся Приходько.

— Да будь она проклята, — разозлился Грачев. — Она нагреет…

— Ничего не поделаешь, Николай Васильевич, надо, — посочувствовал Приходько. — Я как напялил на себя мундир полицая, так своя рожа самому противной стала, а что поделаешь, хожу. Надо…

Метель постепенно утихала. Небо, низкое и тяжелое, было без единой звездочки. Лишь изредка сквозь бреши в облаках, которые ветер гнал на запад, пробивался бледно-розовый свет луны.

До Леоновского хутора, куда направлялись мы, оставалось километра два. По мере приближения к нему почему-то росло наше беспокойство: ведь бандиты, встретившиеся нам, ехали с Леоновских хуторов. «Все ли там в порядке?» — думал каждый из нас, стараясь подавить предчувствие беды.

Наконец в стороне от дороги, под самым леском, показался хутор. Уставшие лошади сами свернули на знакомую им дорожку. Мы соскочили с саней и, обгоняя их, вбежали во двор. Через замерзшие окна из кухни пробивался свет керосиновой лампы. Снег во дворе был утоптан.

— Тише, — предупредил Грачев.

Мы остановились, прислушались. Из хаты доносились женский плач и стоны.

— Будьте начеку, — передал я приблизившимся товарищам. — Я подойду, посмотрю, что там случилось…

Подойдя к двери и следя за окнами, я легонько постучал. Кто-то, прильнув к стеклу, вглядывался в ночь. По силуэту я узнал Ядзю, дочь хозяйки хутора. Снова постучал трижды.

Открыв дверь, Ядзя выбежала к нам во двор. Ее заплаканное лицо, вспухшие от слез глаза, упавшая на лоб прядь волос мелькнули в отблеске оконного света. Сердце больно защемило: случилось что-то непоправимое. Девушка уткнулась мокрым заплаканным лицом мне в плечо и, задыхаясь от слез, выдохнула:

— Убили… Колю убили… Совсем недавно… Вы могли успеть…

Ее горячее дыхание и горькие слова накатились на меня обжигающей волной. Я схватил ее за плечи и, силой оторвав от себя, встряхнул:

— Кто убил? Говори же! Сколько их было?

Она продолжала плакать, но, увидев Грачева, пришла в себя. Ядзя знала, что он командует нашей группой. Медленно отведя прядь волос с лица, она зачерпнула с сугроба горсть снега, потерла им глаза, руки и начала сбивчиво, задыхаясь, рассказывать о том, как два с половиной часа тому назад в дом ворвались вооруженные бандиты, прямо в хате расстреляли брата Николая и, покидая дом, приказали до рассвета из хаты никому ни шагу.

— Никого из них не опознали? — спросил Грачев.

— Нет, никого! — ответила Ядзя. — Но, прошу вас, уезжайте скорее, — она тревожно смотрела на хату. — У нас люди из соседнего хутора, они не должны вас видеть. Да и впредь вам нельзя будет здесь появляться.

— Это мы понимаем. Но и тебе, Ядзя, не стоит оставаться на этом хуторе, — сказал Грачев озабоченно.

— Я скоро приду к вам.

— Отлично, — тихо сказал Грачев. — Будь готова, мы за тобой пришлем. Маме и отчиму передай наш совет: пусть уезжают в Ровно, там мы им поможем, — добавил он, прощаясь.

4

С рассветом Леоновский хутор остался далеко позади. Преодолевая сугробы навалившего за ночь снега, уставшие кони время от времени похрапывали. Их заиндевевшие морды низко клонились к земле, шаг становился медленным и тяжелым. Сани грузно шли по еще не проторенной дороге.

Все молчали, но мысленно были там, на хуторе Мамонцов. Каждый из нас решал для себя вопрос: можно ли было это предотвратить? Невыносимо тяжело терять боевых друзей. «Если бы чуть раньше… Почему вы опоздали?» — стоял в ушах укор Ядзи.

Почему не успели? Потому что началась пурга и мы почти сбились с дороги, потому что это война, Ядзя, и она не ждет…

Я снова и снова пытался оправдаться перед самим собой. Допустим, мы приехали на хутор раньше, но тогда попали бы в засаду. И прежде, чем успели бы выскочить из саней, нас бы перестреляли, а затем и всех тех, кто находился в доме, потом подожгли бы хутор и… Но это меня не успокаивало. Чувство вины затмевало все доводы разума. Со временем оно сменилось болью, которая уже не покидала меня. С годами она притупилась, но стоило воспоминаниям осветить события прошлого, как боль возобновлялась с прежней силой.

Я любил Колю Мамонца. Он был моим боевым товарищем, смелым, рассудительным, хладнокровным. Коля не совершал великих подвигов, не пускал поездов под откос, не стрелял в гитлеровских генералов, не похищал тайных планов из бронированных сейфов. Он был из тех, с кого начиналась наша группа. Он вместе со своими родными спас от гибели моих младших братьев и сестренку, мать, помог организовать подполье и вооруженную группу, добывал боеприпасы, военное снаряжение, в которых мы так нуждались. Он укрывал нас, когда в Пустомытовском и Невирковском лесах проводились облавы. Десятки раз спасал нам жизнь, даже не задумываясь о своей собственной. «Ты знаешь, чего это тебе может стоить?» — как-то спросил я его. «Не будем об этом. Кто говорит о таких вещах, когда идет война?» — спокойно ответил Коля.

Начинало светать. Лошади шли медленно, тяжело дыша, захватывая горячими губами снег. Время от времени один из нас спрыгивал с саней и подталкивал их сзади.

— Может, бандиты его в чем-нибудь заподозрили? — спросил Грачев. — Коля тебе ничего не говорил? — обратился он ко мне.

Я промолчал. В предпоследней встрече Николай взял с меня слово, что об этой истории я никому не расскажу. И теперь я не знал, рассказывать о ней Грачеву или нет.

…Глухая темная ночь повисла над песчаными пролесками Полесья. Проливной холодный дождь барабанил по жестяной крыше хаты, заливал окна. В такую ненастную погоду, пробираясь от дерева к дереву, подошел к хутору Мамонцов человек, одетый, как обычно одевались местные крестьяне. Незнакомец подступил к одинокой сосне и, укрывшись за ней, стал пристально всматриваться в темноту, туда, где находился сарай, а чуть дальше — хата. Он нерешительно подался вперед и, нащупав руками плетень, остановился. Нагнулся, расшнуровал ботинки, снял их и через лаз пробрался во двор. Осторожно ступая босыми ногами по грязи, он подошел к дому и приник к окну. В хате было темно.

Путник осторожно постучал в окно. Прислушался. В доме ни звука. «Не поднять бы собак», — подумал он и постучал еще раз.

Этот стук и разбудил Николая, которому снилось, что его преследуют и хотят убить, вот уже замахнулись… Проснувшись, он никак не мог понять, где он, но в этот момент стук в окно повторился. Это был уже не сон. Кто в такую погоду да еще ночью мог прийти к нему? Снова три легких удара. «Наверное, братья Струтинские. Они всегда так осторожно стучат». Николай быстро соскочил с кровати, осторожно, ощупью, чтобы никого не разбудить, вышел на кухню, зажег керосиновую лампу. Приблизившись к двери, он спросил на всякий случай:

— Кто там?

— Свой, Коля. Открой! — чуть слышно донесся голос из-за двери. — Не бойся…

Открывая дверь, Николай лихорадочно перебирал в памяти всех, кому мог принадлежать этот голос, который он уже когда-то слышал. Но когда и где?

Вошедший стряхнул с волос капли дождя, вытер о домотканую дорожку босые ноги. Ботинки он продолжал держать в руке.

— Что, не узнаешь? — прошептал он, ухмыльнувшись.

— Нет, не припоминаю, — ответил Николай, чувствуя, как его охватывает тревога.

— Ну что же ты, Коля… — словно упрекал незнакомец. — Я работал на базе, Никодим Лаворик… Лаворик, — повторил. — Ну, припомнил?

— Ага, теперь припоминаю… Проходите, — сказал Николай, освещая дорогу в свою комнату. Тревога его нарастала.

Стук незнакомца разбудил всех в хате. Мария Степановна испуганно прислушивалась, стараясь узнать, что за человек пожаловал к ним в такую непогоду и в такое позднее время. Ядзя старалась ее успокоить, шепотом убеждала, что бандиты осторожничать бы не стали, значит, партизан, а может, у человека несчастье, помощь нужна.

Наконец Виктор Акимович, знавший всех от старого до малого во всей округе, вскрикнул:

— Это же исчезнувший Лаворик! — и, увидев недоумение на лицах женщин, добавил: — Да господи, тот самый, что работал в кооперативе. Разговоров еще столько было из-за него…

— Это тот, что райпотребсоюзовскую базу обворовал и скрылся? — спросила Ядзя. — Да он же как в воду канул несколько лет тому назад. О нем никто и не слышал…

— Что ему нужно в нашем доме? Сообщников ищет! Бандит! — Мария Степановна задыхалась от волнения. Голос ее вот-вот мог сорваться.

— Успокойся, мама, тише! Ведь он может услышать, — уговаривала ее Ядзя. — Коля сам разберется что к чему.

Они сидели молча на кровати друг подле друга, терпеливо дожидаясь конца разговора Коли с Лавориком.

До войны Николай Мамонец работал в Жалянском сельпо, куда товар доставлялся с базы Тучинского райпотребсоюза. В то время заведующим базой был Лаворик. Николай, а иногда и Мария Степановна, которая часто помогала сыну, ездили за товаром на базу и лично знали Лаворика. Но как-то накануне войны, в мае — начале июня 1941 года, возвратившись из Тучина, Николай привез тревожную весть: на районной базе, где работал Лаворик, похищены дефицитные товары на большую сумму. Исчез и сам заведующий. Тогда же ходили слухи, что Никодим Лаворик, будучи членом организации украинских националистов, действовал по заданию ее главарей и бежал в Польшу, оккупированную гитлеровскими войсками. Еще ходили слухи, что якобы в ближайшее время Германия начнет войну против Советского Союза…

«С чем же пришел сейчас этот Лаворик? — думала Мария Степановна. — Конечно же, не с добром. И что скажет ему Николай?»

Более двух часов продолжалась беседа между Лавориком и Николаем. Уходя, Лаворик попросил хозяина, чтобы тот проводил его. Николай оделся и, тихонько прикрыв за собой дверь, исчез в темноте вместе с непрошеным гостем.

Возвратился он угрюмый.

— Важную должность предлагают мне, — сказал он и горько усмехнулся. — Главаря. В банду хотят втянуть… Говорят: против немцев бороться.

— И что же ты ему ответил? — еще больше всполошилась мать.

— Я сказал, что мне нужно подумать…

— О чем?! О чем тут думать?!

— Ой, мама, думать есть о чем. С ними надо по-хорошему, чтобы узнать их планы.

— Куда ты проводил его? — поинтересовалась Ядзя.

— До ветряков на Лысой горе. Там немного постояли и разошлись. Он пошел по дороге на Тучин, я — домой.

— Что-то недоброе чует мое сердце, — сказала мать. — Будь осторожен, Коля. Эта игра может дорого стоить.

…И теперь, после совершившегося, я чувствовал свою вину. Я верил Николаю, как самому себе, я безгранично верил всей семье Мамонцов, но этого было недостаточно, чтобы им верили другие. Я боялся, что, узнав об этой встрече, Николай Грачев из предосторожности прекратит связь с хутором. Николай Мамонец тоже боялся недоверия к себе и поэтому запретил мне об этой встрече кому бы то ни было рассказывать. И лишь теперь я понял, как мы оба были неправы. «А теперь поздно… Вот во что обходятся ошибки в этой сложной и тяжелой борьбе…» — думал я.

— Так Николай тебе ничего не говорил? — переспросил Грачев.

Я упорно молчал.

5

День клонился к закату. Петр с Пашуней едва переставляли ноги. Усталость, появившаяся сначала в ногах, теперь будто переломила тело надвое в пояснице, залегла ноющей болью между лопатками. Она перечеркивала воспоминания, растворяла мечты, в которых Петр рисовал себе картину будущей встречи. Перед глазами все дрожало, все казалось таким же усталым, как и он сам. Еще шаг, второй, третий, еще один, еще…

Петр остановился, глотнул морозного воздуха и спросил Пашуню, которая шла впереди:

— До хутора сколько? Шесть километров? — он тяжело дышал. — Я не дойду, — и развел руки, как бы показывая ей, что вот он весь, совершенно обессиленный.

— Петрик, мы же почти дома…

— Скоро вечер, и не дай бог встретить полицаев. Ты же знаешь, чем это может кончиться, — сказал он уже раздраженно. — Так что лучше заночевать здесь. К тому же я действительно дальше не могу идти.

— Подожди, Петрик, подожди, — уговаривала Пашуня с надеждой в голосе. — Кто-то едет. Слышишь, колокольчик?

Из серой дымки, которой был затянут, словно паутиной, весь этот пасмурный день, появились неясные очертания упряжки. Гнедые, закусив удила, бодро бежали в облачке пара, выбивавшегося из раздутых ноздрей. Став посреди дороги так, что объехать ее было невозможно, Пашуня замахала обеими руками.

— Тпру-у-у! — ездовой натянул вожжи, и лошади остановились. — Чего тебе надо? Что случилось? — прохрипел старик недовольно.

— Дяденька, подвезите нас в Леоновку! Мы сегодня целый день в дороге. Так устали, что дальше уже идти не можем. Подвезите нас… — умоляющим голосом просила Пашуня.

— В Леоновку? Мне не совсем по пути…

— Мы вам заплатим. Помогите, прошу вас. Брата домой провожаю. Он совсем из сил выбился, не может идти.

— Откуда это он, такой немощный? — уже более добродушно поинтересовался старик.

— Из плена… Почти три года был в Германии, — рискнула Пашуня.

— Ох, беда-то какая. Ладно уж, садитесь, раз так, подвезу… В Леоновку? Чьи же вы будете? Я ведь всех знаю в здешней округе, — добавил он с гордостью.

— Марии Мамонец дети, — выпалила Пашуня, боясь, чтоб не отказал старик. — Может, слышали?

— Ну как же, как же… Там у лесочка хутор под дубняком? Два взрослых сына? Верно? Как же не слыхать? Слыхал… Хозяйственная женщина… Вйо-о! Ан-но! Быстрей пошли! Вйо-о! — прикрикнул он на лошадей, которые, почувствовав тяжесть, замедлили бег.

— Остаться вдовой и воспитать четверых — это дело нелегкое, совсем нелегкое. Да еще все хозяйство на плечах, и всю мужицкую работу тянуть надо одной. А ты кто будешь? — обратился он к Пашуне. — Не та, случайно, что замуж вышла в каком-то большом городе за того… фершала…

— Да, это я, Прасковья.

— Прасковья… Ну, это совсем другое дело, Прасковья, — повеселел старик. — Как же не подвезти, ведь свои же. Так, значит, гостя дорогого везешь? Брат из плена вернулся… Вот уж радость для матери будет! Вйо-о! Не ленись, лошадушки! Живей! Еще! Еще! — крикнул старик, и кнут удальски засвистел в морозном воздухе.

Скрипели по снегу полозья, фыркали кони, Пашуня о чем-то задушевно беседовала со стариком… Но все это проносилось мимо Петра. Истосковавшись по родине, он жадно всматривался в знакомые места. Здесь ему дороги каждый хуторок, каждый колодец с длинным, уткнувшимся в небо журавлем. Он вспомнил лето, когда мать поднимала его и Николая рано утром, до восхода солнца, и брала их с собой на сенокос. Земля была холодная и сырая, вся в утренней росе. Свежая стерня больно колола ноги, хотелось спать. Над лугом стоял плотный неподвижный туман с запахом трав и цветов. Солнце, краешек которого появился на горизонте, заливало розовым светом нежную зелень неба, и, наконец перевалив через горизонт, тяжело поползло к зениту. Затухала последняя звезда, тускнел и исчезал месяц…

Зимний лес, стоявший на горизонте узкой полосой, постепенно приближался, все больше врастал в небо и вскоре превратился в большую темную стену, на фоне которой в вечерних сумерках белел маленький хуторок.

Сердце дрогнуло и забилось, тяжелые удары подкатывали к самому горлу. Два года плена, казалось, стерли из памяти черты родных. Мать, наверное, постарела, отчим Виктор Акимович, шутник, тоже постарел, Николай еще более возмужал, а Ядзя… А вот Ядзю он не помнил, не мог представить себе ее — лицо, голос, походка совершенно забылись за два года.

С хутора доносился вой собак. Он пронзал вечернюю тишину, ударялся об обледеневшие деревья.

— Собаки воют на мороз, — сказал протяжно старик.

Кони остановились у тропинки, которая вела от дороги вдоль леса прямо к хутору.

— Ну вот вы и дома, — заулыбался старик.

Пашуня, не зная как отблагодарить, старалась сунуть ему в руку несколько марок. Он неловко отнекивался, повторяя, что свои же, а если бы чужие, то ни за какие деньги не повез бы, самому домой надо спешить.

Петр медленно шел по знакомой тропинке, которая вела к хутору, и старался увидеть на ней следы: матери, Николая, Виктора или Ядзи?

— Еле-еле уговорила взять, — догнала брата запыхавшаяся Пашуня.

Когда они подошли к дому, собаки, спущенные на ночь с цепи, яростно набросились на плетень. Но, почуяв своих, недоуменно затихли, а затем, принюхавшись, опустили к земле морды, завиляли хвостами и радостно заскулили.

— Мурза! Разбой! Хорошие мои! Узнали. А я и забыл про вас, — приговаривал Петр. Собаки ползали у его ног, он трепал их за вислые уши, они с разбегу набрасывались на парня, стараясь лизнуть руки, лицо.

Пашуня тихо постучала в дверь. Никто не ответил. Она постучала еще раз, уже сильнее. Подбежала к окну и постучала, вернулась к двери. Никто по-прежнему не отвечал. В доме было темно и тихо.

— Боже мой, что-то случилось, — проговорила она через силу. — Ведь собаки выли. Чего они выли? Старик сказал — на мороз…

— Может, они уже спят давно? — спросил Петр и начал бить кулаком в дверь изо всех сил. Дом ответил молчанием. — Вот те на! Где же они могут быть? Мурза, где хозяева? — спросил Петр у собаки, глядевшей на него печальными глазами.

Он не чувствовал тревоги, Пашуня же начала заметно нервничать. Мертвая тишина стояла за плотно закрытыми дверями, вокруг. Пашуня подбегала к плетню, вглядывалась в темную даль, не едет ли кто-нибудь, возвращалась к Петру, который уселся на крыльце и с удовольствием вытянул натруженные за день ноги.

Он был умиротворен тишиной, покоем, и ни одна тревожная мысль не волновала его. А Пашуня не находила себе места: то всматривалась в темные окна, стараясь разглядеть, что там за ними, то выбегала на дорогу…

— Почему выли собаки? Старик сказал на мороз, — упорно повторяла она.

Сумерки еще больше сгустились, почти до ночной темноты. Небо серое, с розовым отливом, опустилось еще ниже, почти накрыло гриву могучего леса. Луна не появлялась. Вокруг было тихо и мертво.

Они сидели на крыльце и молча ждали, прислушиваясь в печальной тишине к каждому звуку. И вдруг послышалось поскрипывание полозьев. Пашуня встрепенулась и выбежала за ворота. К хутору, понуро свесив головы, тащились лошади. Виктор Акимович — она узнала отчима сразу — вел их под уздцы.

— Петрик, это они! — воскликнула радостно Пашуня и бросилась навстречу саням. Ей казалось, что она бежит слишком медленно, с трудом вытаскивая ботинки из сугробов, переваливаясь с боку на бок.

— А мы вас уже заждались! Здравствуйте, Виктор Акимович! — воскликнула она, переводя дыхание и поправляя сбившийся платок.

— Хорошо, что ты приехала, Пашуня, — сказал отчим сдержанно, не глядя на нее.

На санях сидели мать и Ядзя.

— Да я не одна! Петр вернулся! Представляете, какая радость! Петрик из плена бежал!

— Николая убили… Похоронили мы его сейчас… — глухим, каким-то чужим голосом вымолвила мать.

Они сидели на кухне. Ядзя рассказывала о трагических событиях позапрошлой ночи. На столе горела керосиновая лампа, свет выводил длинные тени на стенах и потолке. За окном, в лесу, поскрипывали раскачиваемые ветром деревья. В соседнем хуторе залаяла собака.

Мария Степановна смотрела на Петра и разрывалась между горем и радостью. Невыносимо трудная участь выпала ей: одного сына похоронить, а другого снова обрести.

— Час поздний, — оборвал наступившую после рассказа Ядзи тишину Виктор Акимович. — Дай, мать, детям перекусить. Тем более, что Петр и Пашуня с дороги. Дверь без меня никому не открывайте. Если будут стучать, будите меня и Петрика. Опасно стало жить, — он посмотрел на Петра. — Хотя посмотрим, кто кого. Сейчас и мы уже знаем, что делать…

Никто, кроме Петра, не уснул в доме в ту ночь.

6

В начале 1943 года партизанская борьба на Ровенщине и Волыни, как и на территории остальных оккупированных гитлеровцами областей Советской Украины, развернулась вширь и вглубь. Народные мстители наносили удары по врагу в самых неожиданных для него местах.

В это время фашисты решили использовать в борьбе против партизан оуновских головорезов. Они потребовали от их главарей Андрея Мельника, Степана Бандеры и Тараса Боровца (Бульбы) выхода из мнимого подполья и открытого вооруженного выступления против советских партизан. Учитывая, что местное население активно поддерживало партизан, каратели провоцировали резню между поляками и украинцами. Главное, наставляли они, умело использовать лозунги свободы и национальной независимости, завуалировать политику «огня и топора» гуманными чаяниями, свободолюбивыми стремлениями. Следует столкнуть один народ с другим — советовали в узком кругу гестаповцы оуновским главарям. Как только будет найден повод, поведите село на село, хутор на хутор. Уничтожать всех — от стариков до грудных детей! Никакой пощады никому! Такие акции проводить прежде всего там, где население оказывает активную помощь большевикам.

Оуновские банды по прямому указанию фашистской администрации приступили к истреблению советских людей на оккупированных гитлеровцами территориях. Дни и ночи пылали хутора и целые села. По земле Ровенщины и Волыни бродили банды убийц. Человек боялся человека. Люди обходили друг друга стороной. С той поры участились и случаи внезапных нападений оуновских банд из засад на советских партизан.

Эти обстоятельства вынудили командование отряда «Победители» принять решение передислоцировать основные силы из-за Случи в Цуманский лес, ближе к городам Ровно и Луцку. Соответственно изменились и маршруты наших связных. Теперь Леоновский и Кудрянский хутора перестали быть нашими маяками. Связь с отрядом держалась через основной, Оржевский маяк, дорога к которому из Ровно шла через село Бронники и Грабовские хутора, а также через второстепенный Суский маяк, к которому добирались тем же маршрутом, только следовали еще дальше, через села Бегень и Волошки.

В связи с этим возникла необходимость обезопасить людей, которые долгое время помогали нам. Убийство Николая Мамонца свидетельствовало о том, что хутор Мамонцов был под подозрением у оуновских бандитов. Оно было первым террористическим актом. И никто не был уверен, что подобное не повторится. Поэтому командир отряда Дмитрий Николаевич Медведев, стараясь предупредить трагическую развязку, приказал Мамонцам всей семьей переехать в Ровно. Всей, кроме Петра. Он оставался здесь до получения особых распоряжений.

Мария Степановна волновалась. Она понимала, что надо ехать, но оставлять все, что связано с ее молодостью, радостным и горестным прошлым, было тяжело. Бросать хату, хозяйство, сниматься с насиженного места, скитаться по чужим углам, прятаться, переживая, что кто-то выдаст… Так не лучше уж здесь?.. «Пусть дети едут, — думала она. — Что потеряно, того не вернуть. Николай убит. Остались Петро и Ядзя. Они должны выжить…»

— Я никуда не поеду! — заупрямилась Ядзя. — В городе мне нечего делать. Пойду в отряд.

— С ума сошла девка! — воскликнул Виктор Акимович.

Ядзя ожидала насмешек отчима. Это еще можно вынести. Лишь бы мать не стала отговаривать. Жаль матери, после смерти Николая она заметно постарела.

— Да тебя там засмеют! — начал отчим. — Партизанка! Коров доить да кашу варить! Вот и все подвиги. Выдумала себе бог знает что!

— Мне все равно, что там делать, лишь бы не прятаться по чужим квартирам! Кто-то должен и это делать! Должен, должен!

Мать молчала. «А может, Ядзя и права. Интересно, что сказал бы Николай? — После его смерти Мария Степановна часто задумывалась над тем, что бы он сказал, как бы поступил в той или иной ситуации. Вот и сейчас… — Наверное, не стал бы отговаривать».

— Я иду в отряд, — повторила Ядзя решительно.

Отчим посмотрел вопросительно на жену. Та продолжала молчать.

Вскоре после ухода Ядзи в отряд Мария Степановна и Виктор Акимович отправились в Ровно, где при помощи подпольщиков устроились на работу.

Петр, как приказал командир отряда, до особого распоряжения остался жить на хуторе. Вызвал сюда жену и дочку. Два года плена, побег, полная лишений дорога сказались на его здоровье. Тяжелая болезнь приковала к постели. Долго выхаживала его жена, пока он поднялся на ноги.

Угрюмый, он часто стоял у окна: ждал весточки от матери и отчима. Все молчали, словно забыли о нем.

Петр заметил, что за хутором следят: то незнакомая женщина забредет во двор, попрошайничая, то какой-то хлопец словно из-под земли вынырнет — воды попить из колодца, то старик корову ищет вокруг хутора… Он долго думал, что делать, и наконец принял решение: оставил семью и пробрался в Ровно. Там через Казимира Домбровского связался с Георгием Струтинским и Николаем Грачевым. Началась работа в подполье.

Иногда ночью он возвращался на хутор, к семье. Скрываясь от посторонних глаз, жил там по несколько дней.

7

День был ясный, морозный, слепящий свежевыпавшим снегом. Сосны закрыли небо заснеженными кронами, которые нависли над землей. И казалось, вот-вот вся эта снежная тяжесть рухнет на землю.

Ядзя быстро пробежала по тропинке и очутилась у чума помощника командира отряда по разведке Александра Александровича Лукина. В нерешительности остановилась, постояла с минуту и осторожным движением распахнула дверь.

— Вы меня вызывали, товарищ подполковник? — спросила она нарочито громко.

Лукин посмотрел на нее удивленно, оторвав взгляд от бумаг, лежавших перед ним на столе.

— Меня зовут Ядзя… — теперь уже тихо произнесла девушка и тем самым выдала волнение, которое захлестнуло ее горячей волной.

— Ах да, Ядзя Мамонец. Вызывал. Ну как, не жалеешь, что в отряд пришла? Семью я вашу знаю. В Москву о ней докладывал… Привыкла у нас, обжилась?

— Спокойно здесь, в лесу. Бандиты, знаю, боятся партизан, да и немцы не очень-то охотно появляются в этих краях, — она смахнула с пряди волос подтаявший снег.

— Садись, Ядзя. Разговор долгий будет. Боятся нас, говоришь? А что, если мы поближе к ним подойдем?

Ядзя посмотрела на Лукина выжидающе.

— Сможешь нам помочь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Хотим в Луцк тебя послать. Не одну, нет. С тетей твоей, Марфой Ильиничной. В Луцке живет твоя сестра, Прасковья, не так ли?

Ядзя молча кивнула головой.

— С мужем и двумя детьми? Ты с ней в каких отношениях?

— Если надо помочь, Пашуня поможет, — уверенно ответила Ядзя.

— Не спеши, Ядзя. Ведь пойдешь ты не просто как сестра-гостья, а как представитель партизанского отряда. А у нее двое детей. В таких случаях отношения меняются, и гарантий давать нельзя. Ты думала над этим?

— Я уверена, что Пашуня с Варфоломеем помогут нам. А если нет, то, во всяком случае, не предадут. За это я ручаюсь…

— Ну что ж, отлично, раз так. Собирайся в дорогу. Задание обсудим позже.

Через некоторое время к Лукину был вызван Ростислав Струтинский. Разговор длился не долго. Александр Александрович описал в общих чертах задание, главной целью которого был сбор разведданных. Выполнить его должна мать Ростислава — Марфа Ильинична и его двоюродная сестра Ядзя. Для сопровождения разведчиц в город направляется оперативная группа. В ее состав решено включить его, Ростислава, так как он когда-то работал в этом городе и знает его хорошо. Помощником командира группы назначается Мария Александровна Фортус. За ее плечами война в Испании и большой военный опыт. Старший группы — Фролов.

— Это все, — сказал Лукин в конце разговора. — И если ты согласен, иди к Середенко Саше, завхозу, пусть подберет для тебя какую-нибудь одежонку. Скажи — я приказал.

В ночь перед выходом из партизанского лагеря Марфа Ильинична, Ядзя и Ростислав долго готовились в дальнюю дорогу. Впереди лежал двухсоткилометровый путь, полный неожиданностей и опасности. Полевые и лесные незнакомые тропы, бездорожье, топкие болота, большие и малые реки…

Последнюю остановку группа сделала в районе Киверец, недалеко от села Сокиричи, в глухом лесу. Дальше разведчицы должны были идти одни, без прикрытия.

— Будем ожидать вас здесь, на этом же месте, — сказал Фролов на прощанье. — Не задерживайтесь.

Марфа Ильинична и Ядзя отправились в Луцк сами.

Благополучно миновав бывший райцентр, расположенный на железнодорожной магистрали Ровно — Ковель, они в конце того же дня прибыли в Луцк. В город вошли порознь. Сперва Ядзя, а затем — Марфа Ильинична.

На улицах они не вызывали подозрений. Идут себе две женщины по своим делам. Кому может прийти в голову, что они разведчицы партизанского отряда, прибывшие в Луцк для сбора разведданных?

Марфа Ильинична немного успокоилась. Все будет в порядке. В этом городе их никто не знает. Ну, может, какая-нибудь случайность подведет, да и то вряд ли. От Ровно до Луцка около ста километров. Кто может здесь встретиться? Если и задержат, то никаких изобличающих материалов они при себе не имеют. Зачем в городе? Приехала сестру повидать. Никаких улик ни против нее, ни против Ядзи у гитлеровцев быть не может. Ядзя свернула, не оборачиваясь, в узенькую кривую улочку и направилась к маленькому особнячку, в котором жила ее сестра Пашуня. У самой двери она остановилась, оглядела дворик, сад и, заметив проходившую мимо Марфу Ильиничну, подмигнула ей, что означало: «Я буду здесь, в случае чего, разыскивайте меня в этом доме», — и постучала.

Марфа Ильинична, выбрав несколько ориентиров, запомнила этот переулок и домик. Вскоре она выбралась на улицу Кичкаровскую, к дому № 2, где у дочери Марии Обновленной проживала ее родная сестра Теофилия Ильинична. Марфа Ильинична постучала в дверь и подумала, что второй раз за время войны ее будут принимать в этой семье. А вот как примут Ядзю? Ведь она впервые идет к своей сестре.

Пашуня обрадовалась Ядзе до слез. Варфоломей Иванович по-мужски сдержанно, но искренне и радушно принял гостью. И только один вопрос, заданный Пашуней как бы невзначай, напомнил Ядзе о том, что эти люди прекрасно осознают, какую опасность таит в себе ее визит.

— Надолго ли к нам в город? — спросила Пашуня, хлопоча у плиты. В этом вопросе были и страх за детей, и тревога за мужа, и за нее, Ядзю. Но Ядзя и без того понимала, что все дела необходимо решить как можно скорее, чтобы покинуть этот дом и город.

Пашуня расспрашивала о родных — о матери, Петрике, отчиме. Ядзя отвечала сдержанно и, поймав удивленный взгляд Пашуни, показала глазами на детей, которые примостились возле тети и жадно ловили каждое ее слово.

— Люда, Володя, а ну быстренько одевайтесь и на воздух. Скоро ужин, а вы еще не гуляли. Давайте, давайте, побегайте во дворе. А увидите, что кто-то идет к нам, скажете.

Ядзя рассказывала о тех событиях, которые произошли на хуторе после убийства их брата Николая, о том, как семья перешла на нелегальное положение.

Варфоломей Иванович сидел мрачный, подавленный. Пашуня изредка кончиком платка вытирала слезы. И только когда дети вернулись с прогулки, она встрепенулась и воскликнула:

— О боже, Ядзя, ты же голодная! — и побежала на кухню.

А утром Ядзя попросила Варфоломея Ивановича, который работал участковым ветврачом, достать некоторые дефицитные медикаменты, перевязочные материалы, в которых так нуждались в отряде. Так семья Баранчуков начала помогать партизанам. Ими были собраны данные о злодеяниях фашистов в Луцке, о массовых расстрелах советских военнопленных в лагере, расположенном на территории средневекового замка Любарта, серой громадой повисшего над водами Стыри.

Но главное — были установлены связи с местным подпольем, которое успешно действовало в городе. Им руководили коммунисты Виктор и Вячеслав Измайловы. Через Антона и Надю Ковпак, Нину Карст Марфе Ильиничне и Ядзе удалось связаться с Измайловыми. Теперь подполье должно получить конкретные задания. Это помогло бы согласовать действия разрозненных групп и луцкого подполья с отрядом «Победители». Важный разведматериал собрала Марфа Ильинична с помощью Григория и Марии Обновленных.

Настало время отправляться в обратный путь, который был намного опаснее, чем путь сюда. Теперь сумки женщин наполнены медикаментами, а это прямое доказательство их связи с партизанами. Главное — выйти незамеченными из города и добраться до Киверец, где их должна ожидать группа Фролова. В условленное место Марфа Ильинична и Ядзя добрались без опоздания. Их встретили Семен Еленец, Павел Банацкий, Ростислав Струтинский и Сигизмунд Котиевский.

— Остальные наши под руководством Фролова за несколько часов до вашего прихода срочно направились выполнять полученное по радио задание командира, — сообщили партизаны. — Мы оставлены, чтобы сопровождать вас в отряд.

Всю ночь шли лесом, часто останавливаясь, прислушиваясь, не идет ли кто следом. А с рассветом группа вышла к одинокому лесному хутору, на котором никого, кроме хозяев, не оказалось.

Пока хозяйка варила картошку, партизаны принесли несколько охапок мягкой соломы, расстелили в хате, приготовив все к отдыху. Позавтракав и назначив посменно дневальных, улеглись спать.

Отдежурив свое время, Павел Банацкий передал пост Ростиславу, а сам направился к дому, намереваясь сразу же уснуть. Он еле стоял на ногах. Обернувшись вполоборота, чтобы закрыть за собой дверь в сенях, Ростислав вдруг заметил между деревьями женщину, бегущую к хутору. Весь ее вид с растрепанными волосами, какие-то нелепые движения были настолько необычны, что Ростислав подумал — сумасшедшая. Никакой видимой опасности не было, поэтому он ничего не предпринимал. Вбежав во дворик, женщина крикнула:

— Немцы! Спасайтесь!

Ростислав внимательно присмотрелся к деревьям и увидел, как короткими перебежками к хутору приближались немцы, окружая его со всех сторон.

— Гитлеровцы! — что есть мочи закричал он.

В сени выбежал Банацкий, не успевший даже прилечь.

Ростислав прицелился и выстрелил в крайнего гитлеровца. Из дома застрочил пулемет.

— Отходить! — скомандовал Банацкий. — Живьем собираются нас взять.

— Женщин прикроем, пусть уходят задворками, — крикнул Ростислав.

Гитлеровцы заняли позицию за ближними кустами и стреляли, боясь ближе подойти к хутору. Вдруг пулемет в хате смолк.

— Почему они не стреляют? Что случилось? — прокричал Банацкий с тревогой.

— Убиты Еленец и Котиевский… — сообщил Ростислав. — Будем прикрывать женщин, а затем уйдем сами…

Они еще отбивались некоторое время, сдерживая натиск карателей, иногда оглядывались, ушли ли мать и Ядзя. Затем пробежали через поляну, спрятались на мгновение за скирдой соломы, а там — в лес, спасительный лес…

Опускались сумерки. Лес наполнялся тенями, и деревья с кустарниками сливались в темную массу. Банацкий и Ростислав сидели молча на поваленном дереве.

— Надо искать их, пока не стемнело, — нарушил тишину Ростислав.

Банацкий пристально посмотрел на него:

— Кого их?

— Мать и Ядзю.

Банацкий молчал. Что было делать? Как сказать Ростиславу, что его мать — Банацкий сам это видел — погибла во время перестрелки. Но сказать надо, иначе Ростислав не уйдет отсюда — будет ждать, будет искать…

— Мать не ищи, Ростислав… Она там осталась…

— Где там? — испуганно спросил Ростислав. — Я же видел собственными глазами, как они с Ядзей к скирде бежали!

— Там, у скирды, ее и подкосило… Я видел…

Над лесом зависла ночь. Куда идти, где искать Ядзю? Вдруг они услышали треск валежника под чьими-то осторожными шагами.

— Ростик, слышишь, вроде кто-то идет… — насторожился Павел.

Неподалеку опять раздался легкий треск веток. Павел приложил палец к губам и бесшумно опустился на землю, изготовившись к бою.

Ростислав последовал его примеру. Слышно было, как кто-то шел, останавливался и снова трогался с места.

— Каратели в одиночку не пойдут, — сказал Павел. — Может, окликнем?

— Ядзя, — позвал негромко Ростислав.

— Я… — отозвался приглушенный женский голос.

Это была Ядзя. Две недели пробирались они, обессилевшие, загнанные, к отряду «Победители».

Весна на Волынь в этом году пришла рано. Уже в марте на деревьях набухали почки, белым ковром стелились подснежники, весело щебетали птицы. Просыпалась от зимней спячки земля, украшаясь нежной зеленью.

Основная часть отряда «Победители» в конце марта 1943 года передислоцировалась в район Цуманских лесов. Стоянку облюбовали в старом сухом бору, где сосна изредка перемежалась с дубняком, березой и ольхой. Невдалеке пролегала узкоколейка, петлявшая промеж лесистых болот к лесопильному заводу.

Партизанские подразделения, ознакомившись с обстановкой, приступили к сооружению жилья. Нас — меня, Володю Ступина и Петра Мамонца — послали в разведку.

Мы скакали на оседланных конях в юго-восточном направлении. Сверяясь с картой, установили, что в нескольких километрах от стоянки отряда лес кончается и дальше простирается небольшое село Пендыки. Курс взяли напрямик и вскоре очутились на опушке леса.

Путь нам преградило болото, покрытое осокой, порослью ольхи и ивняка, кое-где виднелись раскидистые кусты калины. За болотом лежало вспаханное поле, разделенное межами. А вдали, в самом конце этого поля, должны были быть хаты.

Но перед нами предстала ужасающая картина: мы увидели дым от догорающего села и печные трубы.

— Вот оно… село… Пендыки, — с горечью в голосе проговорил Мамонец. — Эх, как же свирепствуют сволочи!

— Кто? — спросил Володя.

— Оуновцы, — пояснил Петр. — Наверное, село оказывало помощь советским партизанам… Вот он «новый порядок».

— Давайте ближе подойдем, — предложил Ступин. — Может, кто остался в живых?

Мы почти одновременно вскочили в седла и поскакали рысью по чуть заметной тропке, вьющейся через открытую заболоченную местность. Въехав в село, мы никого из жителей не встретили. По обеим сторонам на бывшей улице дымились пепелища, во дворах лежали окровавленные трупы детей, седобородых стариков, женщин. Жалобно выли собаки…

— Настоящая варфоломеевская ночь, — проговорил Мамонец, ни к кому из нас не обращаясь. — И сколько еще так будет продолжаться?

Подобного никто из нас раньше не видел. По возвращении в отряд обо всем этом было доложено командованию.

— Значит, понимаете, товарищи, сложность обстановки, в которой мы очутились, — резюмировал Лукин. — Наша бдительность должна быть утроена. Обстановка в здешних местах еще не разведана, и мы даже не можем предугадать, какая опасность таится в этих краях…

После доклада Лукин, отпустив моих товарищей, велел мне остаться.

— Ну как, Николай, готов? — спросил он, когда все вышли. — Завтра ты и Ядзя должны уйти в Луцк.

— Конечно. Помню, готов, — ответил я. Всего два дня назад Александр Александрович говорил мне о новом задании, возложенном на нас с Ядзей.

Володя Ступин, Юзеф Курята и другие партизаны сопровождали меня и Ядзю до хутора Бодзячив, расположенного в лесу невдалеке от бывшего районного центра Киверцы. Договорившись со Ступиным и Курятой о бесконтактных пунктах связи, мы с Ядзей здесь остановились и готовились к дальнейшей отправке в Луцк. Теперь только вдвоем.

Станислав, новый наш подпольщик, житель этого хутора, запряг пару лошадей, мы с Ядзей уселись на заднем сиденье, вымощенном ржаной соломой и застланном домотканым ковром.

Благополучно миновав все дорожные посты, мы вскоре добрались до Луцка. На подступах к городу вдоль шоссе тянулись двухэтажные казармы, в которых, как пояснил Станислав, проживали гитлеровские летчики. Мы пересекли линию железной дороги и въехали в город.

— А вот и железнодорожный вокзал, — показал на кирпичное здание Станислав.

В этот момент впереди, на повороте, мы заметили офицера гестапо, стоящего с двумя чемоданами на краю тротуара. Мы явно привлекли его внимание, и как только приблизились к нему, он взмахом руки приказал остановиться. Станислав натянул вожжи. Офицер что-то сказал ему, указывая рукой на чемоданы. Зная, кого везет, Станислав испуганно взглянул на нас, но, увидев наше спокойствие, соскочил на тротуар, схватил оба чемодана и уложил их аккуратно между сиденьями. Я понял, что должен уступить место офицеру, и пересел на переднее сиденье. Гестаповец уселся рядом с Ядзей и сразу же завопил:

— Ехайт! Давай, ехайт!

Станислав стегнул кнутом лошадей. Не успели мы проехать и сотню метров, как я вдруг ощутил легонький толчок в спину. Обернулся назад и увидел прямо перед собой круглые от ужаса глаза Ядзи. Я ничего не понял. Тогда она, выбрав момент, когда офицер отвернулся, взглядом указала на мой пояс. И тут меня обдало холодом: я понял, что из-под моего полушубка выглядывает оружие.

Я был одет под сотрудника СД: хромовые сапоги, брюки-галифе, пиджак из черного сукна, а сверху — овечий полушубок с разрезом сзади. К ремню брюк были прикреплены две кобуры. Во время езды они сдвинулись к разрезу и теперь стали видны всем, кто сидел позади меня, в частности нашему новому пассажиру. Мне стало не по себе. Вот так влип…

Как бы невзначай я посмотрел несколько раз назад и убедился, что офицер действительно вглядывается в мою поясницу.

Вдруг у меня мелькнула счастливая мысль: «Я же сотрудник СД из «столичного» города Ровно!» И я быстро и непринужденно, глядя гестаповцу прямо в глаза, приподнял одной рукой свой полушубок и поставил кобуры на место. Ядзя одобрительно подмигнула.

В самом центре города фашист что-то пробормотал, Станислав, понимавший немецкий, остановил лошадей. Офицер соскочил с повозки, сам снял свои чемоданы, поблагодарил нас и подался переулком. Мы же, с облегчением вздохнув, молча смотрели друг на друга. Пронесло…

— Ну и нервы у вас! Железные, — прервал паузу Станислав. — На всю жизнь запомню эту встречу.

— Ничего. Мы, наконец, добрались, а это главное. Теперь возвращайтесь обратно, Станислав. Спасибо, дорогой…

Простившись с нашим возницей, мы быстро миновали центральную площадь и спустились к деревянному мосту на старице Стыри.

— Этой же дорогой, Николай, я шла тогда, вместе с твоей мамой, тетей Марфой, — тихо сказала Ядзя. — Вот и Монополевая. Я иду направо, вон в ту хатку… — указала кивком головы.

— Понял. Вечером, как только стемнеет, выходи и прогуливайся здесь. До встречи…

Не прощаясь, мы разошлись.

В этот раз Ядзя шла к своей сестре уверенно — она знала, что найдет там поддержку и помощь. Я же впервые шел к Григорию и Марии Обновленным, у которых раньше побывала моя мать. Они, наверное, не знают еще, что она погибла.

Опасения мои оказались напрасными. Я всегда буду помнить, как и меня, и Ядзю приняли тогда в семьях Григория Обновленного и Варфоломея Баранчука.

В Луцке Ядзя являлась моим самым близким помощником. Она выполняла все партизанские поручения, вместе с Пашуней и Варфоломеем занималась разведкой, доставала медикаменты. Тут нам удалось восстановить связь с подпольщиками Антоном и Верой Ковпаками, братьями Измайловыми — Виктором и Вячеславом, женой Вячеслава — Линой, Борисом Зюковым, Ниной Карст, Олегом Чеповским и многими другими.

Однажды Ядзя, возвратившись с Бодзячивского маяка, передала мне записку от Лукина. В ней нам предлагалось оставить город и прибыть в отряд.

8

Время шло. Дни сменялись ночами. Они приносили радости и огорчения, приближали нас к победе. Через некоторое время я и Георгий, мой младший брат, получили приказ отправиться в Ровно. Там нам предстояло выполнить очередное разведзадание.

Вот и сейчас Георгий, поднявшись спозаранку, спешил на свидание с Ваней Красноселовым, нашим связным.

День только начинался. Солнце едва поднялось над горизонтом, но его лучи уже успели прогреть воздух и высушить росинки на листьях деревьев и кустов, на траве.

Улицы на окраине города были пустынны, изредка прогромыхает телега или проскрипит несмазанными педалями велосипедист. В сонной дреме стояли сады.

Георгий дошел до самого конца улицы, постоял, будто решал, куда ему идти дальше, и наконец свернул в сторону Басовкутского озера. Он шел не спеша, засунув руки в карманы брюк, с видом человека, довольного жизнью и, главное, самим собой. Лицо его выражало беззаботность, только темные насмешливые глаза были настороженными.

Георгий вынул карманные часы на металлической увесистой цепочке. «До встречи еще целый час», — подумал он, подходя к зданию водонасосной станции, возвышавшемуся на небольшом холме. Щуря от яркого солнца глаза, Георгий рассматривал низину, где начинался перерезанный узкой речушкой луг. К нему примыкали огороды, упирающиеся в сараи и хаты.

На лугу военнопленные — человек двадцать — косили траву. На некотором расстоянии от них на прохладной траве развалилось трое в форме фельдфебелей гитлеровского вермахта. На рукавах светло-зеленых мундиров пестрели белые повязки, на которых четко выделялись три черные буквы «РОА». «Власовцы, — с досадой подумал Георгий. — Только их мне тут и не хватало».

Сейчас лучше всего было бы уйти, но именно в этом месте он должен встретиться с Красноселовым.

Георгий спустился к речке и у самой воды присел на корточки. Громко смеявшиеся над чем-то власовцы, заметив его, сразу замолчали.

Один из них, долговязый, с прилипшими ко лбу волосами, приподнялся. Рукава мундира были коротки для его длинных худых рук, и он часто резким движением одергивал их.

— Эй, парень, ты здешний? — спросил он на русском языке.

— А если здешний, то что?

— Да так, просто спрашиваю. Не из этого села? Не басовкутский?

— Нет, я из другого… Тут недалеко…

Ишь, интересуется, шкура продажная! Зачем ему?.. А может, они ищут возможность установить связь с подпольщиками, партизанами? А что, если рискнуть?

— Значит вы из пленных, ребята? Русские? А теперь немцу служите? — произнес Георгий как можно беспечнее. Прищуренными глазами он смотрел на долговязого, ловя каждое его движение.

Власовцы даже не шевельнулись. Они как будто ожидали подобного вопроса.

— Первое ты правильно подметил, а вот насчет второго — загнул, — кисло усмехнулся долговязый. — Послушай, парень, — он приглушил голос, — помоги связаться с нужными людьми. В нашем положении это сделать почти невозможно. Мы давно ищем связь.

«Все ищут. Немцы вон с ног сбились», — подумал Георгий, рассмеявшись в ответ.

— А если я на вас в гестапо донесу? Что же это вы свои драгоценные шкуры, так дорого выторгованные у немцев, теперь первому встречному доверяете, а? Не опасно ли?

— Кто же тебе в гестапо поверит? Поверят нам…

— Молодцы! Значит, доверие заслужили…

— Слушай, парень, не задирайся… Можешь помочь — помоги! Нет — иди своей дорогой. Каждому свое.

— Теперь каждому свое — только смерть…

— Иди отсюда, я тебе говорю, — прохрипел долговязый.

— Знаю я тут одного хлопца, — сказал Георгий спокойно, будто предыдущего разговора и не было. — Часто в лес за ягодами ходит. Может, и встречает там тех, кто вам нужен…

— Нам бы с ним переговорить? — заинтересовался долговязый.

— Не знаю, связан ли он с теми… — продолжал Георгий неопределенно. — Это мои предположения, не более. Сейчас всех подозреваешь… Да и не уверен я, что он согласится вам помочь. Хотя ему и нечего бояться.

— Ну, знаете, сейчас такое время… Мы тоже не знаем, кто вы такие…

— Не предатели…

Другой власовец, до сих пор молчавший, сплюнул и оборвал Георгия:

— Слушай, ты же хуже немца. Я бы тебя сейчас своими руками…

— Ладно, — видя, что дальше продолжать разговор в прежнем тоне нельзя, начал успокаивать его Георгий, — посмотрим, на что вы способны. Я поговорю с этим парнем, но вряд ли он сразу согласится на встречу. Так что сначала придется со мной иметь дело. Где встретимся и когда?

Посоветовавшись с остальными, долговязый ответил:

— В следующий четверг на этом же месте и в это же время.

— Почему так поздно? Смотрите, братцы, пока соберетесь воевать, война закончится…

— Не беспокойся, парень. Мы свое дело успеем сделать, — сказал долговязый, усмехнувшись. — У нас сорок шесть человек с оружием да плюс особняк с офицерами. Это же просто клад для партизан.

В это время Георгий заметил на насыпи Ваню Красноселова.

— Ладно. В четверг так в четверг. Вам виднее. До встречи. — Он повернулся и быстро пошел по направлению к Басовкутскому озеру.

Георгий и верил, и не верил власовцам. Было что-то нагло-уверенное в их поведении, в их голосе, и это настораживало. Но он согласился на повторную встречу. Совершил ли он ошибку? Через неделю могут выследить и меня, а вместе со мной все явочные квартиры… А может, и нет. У меня столько же оснований не доверять, сколько и верить. И решение сейчас зависит только от меня. Подполью они могут оказать неоценимую помощь. Не верить им я не могу, нам нужны люди, верить — тем более, можем потерять тех, кого имеем. Как быть?

Обо всех этих сомнениях Георгий сразу рассказал мне.

— Как быть, Николай? — спросил он.

— Не время сейчас заниматься этим, не время! Понимаешь?

По натуре Георгий был азартным игроком, и стоило ему почуять, несмотря на опасность и риск, крупную добычу, как он буквально терял голову, ставил на карту все, совершенно не думая о возможных потерях в случае проигрыша.

— Единственный выход из ситуации — не выйти на встречу, — вслух рассуждал он. — Но это будет трусость. Тем более, что мы теряем возможность добыть интересные разведданные. Они же намекнули, что охраняют какой-то особняк на территории гарнизонного городка в Ровно…

Я допускал самый простой и выгодный для нас вариант: они именно те, за кого себя выдают, советские военнопленные, по какому-то недоразумению или по расчету попавшие в РОА и ищущие сейчас связь с партизанами. В этом случае опасаться нам не было чего. Другой вариант: они сознательно согласились сотрудничать с немцами и, конечно, захотят проникнуть в подполье, выяснить все о партизанском отряде. Не исключено, что они проследили за Георгием. Поэтому необходимо было усыпить их бдительность.

Я допускал, что перестраховываюсь и что все мои предположения могут оказаться пустой предосторожностью. Но речь шла не только обо мне и о моем брате, речь шла о людях, без работы которых, ежедневной, кропотливой и самоотверженной, существование подполья было бы невозможным. Поэтому, решил я, единственный выход — пойти на встречу с власовцами.

9

Прошла неделя. Вечером, возвратившись к себе на конспиративную квартиру, я застал уже ожидавшего меня Георгия. Он скороговоркой сообщил:

— Сегодня виделся с нашими «друзьями». Все сомнения, кажется, были напрасны. Они честные люди. Держатся пока осторожно. О себе сообщили, что были офицерами Красной Армии, двое — бывшие комсомольцы, один — коммунист. Настоятельно просят дать им задание. Я думаю, оттягивать не стоит, это будет обоюдная проверка. Поручил достать патроны к «вальтеру», «астре», к советскому револьверу и пистолету. Обещали принести. Как видишь, все идет хорошо…

Это сообщение немного успокоило, но ненадолго. Спустя некоторое время меня начали опять одолевать сомнения. Было бы непростительно полагаться на мнимую проницательность брата, которая не раз его подводила. Новое знакомство сковывало наши действия. Георгий, боясь слежки, стал реже бывать в городе. А мне как никогда сейчас нужна была его помощь. Поэтому на следующую встречу я решил пойти вместе с Георгием, присмотреться к этим людям самому и тогда решить, как быть дальше. С одной стороны, нельзя поступать опрометчиво — идти на немедленный разрыв, тем более, что они давали нам все новые гарантии своих честных намерений; с другой же — если они окажутся провокаторами, затяжная игра очень дорого нам обойдется.

Было решено: оттягивать знакомство не стоит, я выхожу на встречу. Практически это должно было выглядеть так: Георгий встречает их на прежнем месте и, удостоверившись в отсутствии слежки, проводит к железной дороге, где буду ожидать я.

…Увидел я их издалека. Молча и неуверенно они шли за Георгием. Долговязый часто оборачивался и смотрел по сторонам, а двое других, казалось, повторяли каждое его движение.

— Это вы дали нам задание? — спросил долговязый после того, как знакомство состоялось, и принялся выкладывать из карманов патроны. — Это на первый раз, для начала. Потом достанем больше…

— Отлично! — сказал я. — Но нам бы не хотелось, чтобы ваша помощь подполью сводилась лишь к поставкам боеприпасов, да еще в таком мизерном количестве. Вы сами понимаете…

— Мы сделали то, что вы нам поручили. Нам неизвестно, чего вы от нас хотите…

— Вот об этом нам и надо сейчас потолковать, — я обращался только к долговязому. Два других не принимали участия в разговоре. У меня сложилось впечатление, что они вроде боялись, как бы не сказать лишнего.

— Чем вы занимаетесь у немцев? Кто вы?

Долговязый прищурился.

— Мы советские военнопленные. Обстоятельства привели нас на службу к немцам.

— Почему?

— Мы хотели сохранить свои жизни. Ведь чтобы защищать Родину, нужны живые бойцы, а не мертвые. Временно можно пойти на компромисс… — он повысил голос, будто его возмутила нелепость вопроса.

— Когда вы попали в плен?

— В декабре сорок первого…

— Да… Несколько затянулась ваша служба, — сухо уколол их Георгий.

— Послушайте, — вскипел долговязый. — Мы не простачки и прежде всего хотим знать, с кем имеем дело. Мы в одинаковом положении, так же рискуем собой.

— Мы рискуем не только собой.

— За нами тоже люди, целых сорок три человека, которые хотят связаться с подпольем и помогать ему.

— Вы будете знать лишь то, что вам положено, — твердо возразил я. — Это наше последнее слово. Если оно вас не устраивает, то нам следует разойтись, и то немедленно, сейчас. У партизан не существует вербовочных бюро.

— А, черт возьми, — заулыбался долговязый, — может, вы и правы… Ладно. Времени у нас в обрез, а основной разговор впереди. Вас интересует, кто мы такие. Докладываю: входим в состав охранной группы. Нас сорок шесть человек, военнопленные, есть офицеры, сержанты, просто солдаты…

— Кого же вы охраняете? — прервал его Георгий.

— Нам точно не известно. Нас ознакомили только с тем, что мы должны делать. Объект, ну, как сказать… очень уж непривлекателен. На первый взгляд, он не стоит того, чтобы ему уделяли столько внимания. Маленький одноэтажный домик на территории военного городка, постоянно в нем работают офицеры, семь человек.

— В каких званиях?

— В основном обер-лейтенанты, гауптманы, есть один майор. Иногда заходят и другие…

— Да… Сорок шесть в охране, говорите? Слишком много для одного домика с семью офицерами… Чем вооружена ваша группа?

— Тремя ручными пулеметами Дегтярева, остальное — винтовки, — замялся долговязый. — Кажется, все.

— Ребята надежные? Вы можете за них поручиться?

— Да, — твердо ответил товарищ долговязого.

Дело было заманчивое. Поразмыслив немного, я решил, что игра стоит свеч. К тому же от нас зависела судьба сорока шести людей. Мы должны были действовать на свой страх и риск, без ведома командования. Но кто бы нас упрекнул, приведи мы в отряд пополнение — сорок шесть бойцов, да еще с оружием в руках! А тут еще таинственный особняк, о котором так пекутся фашисты!

— Времени уже нет, — посмотрел на часы товарищ долговязого. — Нам надо поторапливаться. Есть конкретное задание?

— Есть. Необходимо разведать входы в особняк, который охраняете, установить тайные выходы, места возможных разрывов телефонного провода, количество сейфов… Это, пожалуй, все. Хватит сил, чтобы справиться?

— Попробуем.

— Тогда до четверга. Будем ожидать вас у насыпи, вон там… — я махнул рукой в сторону речки. — Ровно в шесть.

— Вы лично придете? — поинтересовался долговязый.

— Возможно.

Лишь со временем мы узнали, что именно с этой встречи ровенский отдел абвера, располагая конкретными, хотя и случайно установленными данными, начал операцию по взятию Николая — руководителя одного из звеньев подпольной группы, действующей в Ровно, и работающего с ним Георгия. Но тогда мы об этом ведать не могли. Нас заворожила возможность вернуть к борьбе против врага сорок шесть человек, случайно оступившихся. В то время мы предпочли четкой определенности риск, заранее детально продуманным действиям — счастливую случайность. В нашей трудной работе наряду с оружием нужны были смелость, выдержка, смекалка. Я позже часто думал над тем, что помешало нам почувствовать западню. Иногда в жизни обстоятельства складываются так, что предвидеть их исход невозможно. В таких ситуация срабатывает только интуиция, которая не раз спасала меня. Но сейчас я поддался азарту опасной игры.

Мы с Георгием вплотную занялись особняком. На назначенную встречу решили пойти вместе. Я должен был вести переговоры, а Георгий — находиться в боевом прикрытии.

Но жизнь внесла в наши планы изменения. В среду вечером, за несколько часов до встречи, ко мне постучала хозяйка и сообщила, что меня хочет видеть какая-то женщина. Кажется, издалека. Ею оказалась Нина Степановна Карст, участница луцкого подполья. Ее появление в моей квартире в Ровно ничего хорошего не могло предвещать.

— Случилась беда, — тяжело проронила она, когда я закрыл дверь комнаты. — Ты не представляешь, с какими трудностями я тебя разыскала. В Луцке арестованы несколько подпольщиков, потеряна связь с отрядом. Предполагаем, что при возвращении из отряда погиб руководитель подполья Виктор Измайлов. Но и это еще не все. Арестован Григорий Обновленный. Он переведен недавно в центральную ровенскую тюрьму. Мария попросила меня связаться с вами, — переведя дыхание, продолжала Нина. — И еще: иду сегодня по городу и совершенно случайно встречаю Олега Чеповского. Оказывается, гестапо напало на его след и он вынужден был бежать из Луцка в Ровно. Ему срочно нужно встретиться с тобой.

Принесенные Ниной вести круто меняли наши планы. Двух решений в нынешней ситуации быть не могло. На встречу с власовцами решил послать Георгия, а сам заняться Чеповским, пока тот не очутился в руках гестапо. Слишком много событий происходило в этот день, и каждое из них могло кончиться гибелью наших товарищей — подпольщиков. Меня мучило предчувствие надвигающейся беды, но с какой стороны она придет, я не знал…

10

Наступил четверг, день назначенной встречи. Стояло серое пасмурное утро. Туман окутал город, и он словно таял на глазах. Георгий, миновав последние домики, еще раз посмотрел, не идет ли кто за ним. «Еще есть время остановиться, — подумал он. — Но остановиться — значит смалодушничать».

Взобрался на холм. В тумане плавали крыши басовкутских хат. Золоченый крест маленькой церквушки цеплялся за низкие облака. Пустынная дорога выползала из тумана и тянулась, огибая озеро с водяной мельницей, по мосту к самому косогору, где от нее ответвлялась узенькая извилистая тропинка.

И тут он заметил, что на дороге появились какие-то фигуры. Шли трое, размашисто, по-хозяйски уверенно и твердо. Георгий быстро пригнулся и лег на влажную траву. Рука инстинктивно потянулась к поясу и, нащупав пистолет, сдавила рукоятку.

«Пусть пройдут», — подумал. Когда эти трое были совсем близко, Георгий заметил, как один из них, длинный и худой, одернул рукава френча, явно короткие для его длинных рук.

Шедшие нетерпеливо поглядывали по сторонам, словно искали кого-то… «Богатыми будете, ребята, — усмехнулся Георгий, — а я вас не узнал. Только богатеть-то сейчас не время. Разве что у немцев на предательстве». Ему вдруг стало неприятно за себя, за такие мысли о людях, перенесших унижение плена, ступивших на путь предательства, чтобы затем, позже, рассчитаться с врагами за все.

У самой мельницы тройка свернула влево и по тропинке вдоль насыпи направилась к условленному месту встречи.

Георгий немного подождал, затем, не торопясь, спустился по склону холма к речке и на мостике остановился. Мутная пенистая вода прорывалась сквозь приподнятые шандоры плотины, падала на дощатые отмостки, покрытые зеленым мохом, и стремительным потоком неслась дальше. Он резко повернул голову в сторону склона, где несколько минут тому назад прятался. Никого… Слежки за ним не было.

Георгий ускорил шаг. Теперь не время думать о себе, и то, что мучило его совсем недавно, уступило место другому — необходимости согласовать действия, как можно тщательнее предусмотрев все, чтобы непредвиденная оплошность не привела к гибели людей.

«Переправить сорок шесть человек в отряд? — думал Георгий. — Ведь засечь такую группу людей по дороге из Ровно очень легко… А кто может поручиться за сорок шесть человек?» Теперь ему уже хотелось, чтобы эти трое оказались врагами, и пусть лучше он окажется единственной жертвой своей опрометчивости.

Власовцы уже нервничали, и когда Георгий подошел к ним, долговязый посмотрел на часы:

— Что-нибудь случилось?

— Ничего. Все в порядке. — Настороженным взглядом Георгий окинул луг, который хорошо просматривался отсюда. Туман начал рассеиваться.

— Здесь опасно, могут заметить нас… — протянул долговязый. — Пройдем лучше вон туда, к речке, — он показал рукой в сторону кустов, буйно разросшихся у самой воды.

Присели на траве. Случилось так, что Георгий оказался между двух власовцев, долговязый, подозрительно оглядываясь по сторонам, примостился у его ног.

— Когда начнете? — спросил Георгий. — Впрочем, мы вас не торопим. Все продумайте, проверьте хорошенько, так как действовать придется на собственный страх и риск. Никакими советами мы не сможем помочь. Вы лучше знаете обстановку, своих людей, и за все полностью отвечаете сами. Наше дело переправить вас в отряд. Вы должны действовать быстро, решительно, согласованно. Главное, без шума снять офицеров, прихватить их личные документы, забрать все спрятанное в сейфах и, не теряя ни минуты, выйти на условленное место.

Пока Георгий говорил, долговязый поднялся:

— Мы не можем действовать вслепую, — сказал он. — То, что вы нам предлагаете, — ребячество. Мы должны знать, кто нас будет сопровождать, куда. Как далеко от города находится отряд… — Он говорил долго, стараясь убедить Георгия в том, что они имеют право на доверие, раз им поручают столь важное задание. А Георгий думал с ужасом: «Неужели ошибка? А если так, то мы уже в западне, из которой выхода нет. Остается одно: спровоцировать их на открытые действия, закрыть западню, чтобы добыча была как можно меньше — один только я… Надо что-то делать».

— Вам все это кажется мелочью, но эти мелочи нас крайне волнуют, — продолжал долговязый.

«Что делать?» — стучало в висках Георгия.

— Чем меньше вы будете знать, тем меньше сможете рассказать… — Георгий замялся, — в случае провала… Все может случиться… — Решил притвориться простачком. Но поверят ли? — Ребята, между нами говоря, я вам полностью доверяю, и мы не теряли бы времени на пустые разговоры. Но не все зависит от меня, поймите. Я всего-навсего рядовой… — Он замолчал, наблюдая за каждым из тройки.

Долговязый стоял перед ним, широко расставив ноги, большими крючковатыми пальцами вцепившись в пояс. Думал.

— Нам не верят? — нарушил молчание долговязый, глаза его зло сузились.

— Дело не в этом. Впрочем, не знаю. Николаю что-то надо проверить. Потом… в случае успеха он хочет, чтобы вы побыли некоторое время на нелегальном положении в городе, и как только вопрос будет согласован с командованием, перебросит вас в отряд. Так что вам решать, соглашаться на такие условия или нет…

— Это, конечно, несколько меняет дело, — пролепетал долговязый, сосредоточенно смотревший куда-то вдаль. Потом сказал тихо: — К нам кто-то приближается…

Георгий обернулся и тут же почувствовал острую боль в лопатках. Руки его с силой заломили назад, а голову зажали в ладонях. «Засада!» — обожгла мысль.

Из кустов выскочили несколько человек. Его обыскали, вытащили из-за пояса пистолет «ТТ», из карманов — патроны, гранаты.

Георгий старался вырваться, но освободить удалось только левую руку. Он отчаянно схватил ею «вальтер», направленный на него, и в это мгновение раздался выстрел, обожгло руку и грудь. Георгий с ожесточением рванулся в сторону. Никто, видимо, не ожидал такого сопротивления. Он бросился в воду, но двое гитлеровцев, схватив его за руки, потащили на берег.

Почти безжизненное тело Георгия поволокли по косогору к ожидавшей здесь машине. Его бросили на заднее сиденье, и машина, набрав скорость, помчала в город.

11

Мы настолько уверовали тогда в успех нашей затеи, что и похищение документов, и укрытие русских военнопленных в городе казались нам пустяком. Мое воображение и самонадеянность сыграли со мной скверную шутку.

Время шло. Георгий не возвращался. Я мысленно «дал» ему еще двадцать минут. Они тянулись очень долго, но на лестнице не было слышно ничьих шагов. Все до ужаса спокойно. Теряя всякую надежду, я прибавил еще сорок минут… В шесть часов вечера стало ясно: Георгий не вернется. «Может быть, в городе облава?» — подумал я.

Я ходил по комнате, нервно поглядывая на часы, бесцельно переставлял вещи, останавливался, прислушивался…

Теперь я по-иному смотрел на все события последней недели. Как глупо попались мы на приманку врага. Я представил себе все и содрогнулся. Да, я подозревал, что эти трое провоцируют нас, но что я сделал, чтобы обезопасить Георгия?

Мы мнили себя опытными разведчиками, кичились своей бдительностью. Сомневались, говорили о недоверии, гарантиях, о проверке, а они делали свое дело. Мы говорили, а они присматривались, с какой стороны к нам лучше подойти, чтобы взять голыми руками. Мне было стыдно за себя, страшно за брата и горько от собственного бессилия. Я должен был что-нибудь предпринять. Меня тянуло на место встречи Георгия с власовцами. Но что это могло дать, я не знал. Может, кто видел, что произошло?

Я проверил, заряжен ли пистолет. Чувство вины перед братом было невыносимым, — ведь это я послал его на верную гибель, и он теперь расплачивается за мою оплошность. Нет ничего мучительнее, чем чувство вины перед близким человеком, оно может толкнуть на самые бессмысленные поступки. Только бы скорее избавиться от него и осознать, что ты сделал все возможное для спасения. Я не знал, как быть дальше. Решил уйти с явочной квартиры. Осмотрел комнату, проверил, надежно ли спрятаны документы, оружие. Оставалось предупредить хозяйку.

— Георгий не вернулся, — сказал я ей. — Я предполагаю самое худшее — его схватили. Передайте, пожалуйста, это Петру Мамонцу. Необходимо также предупредить Леню и Надю Стукало. И сами, я вас прошу, будьте осторожны. Ну вот и все, пожалуй…

— Подождите, Коля, одну минуточку подождите, — остановила меня Софья Войцеховна и выбежала из комнаты, прежде чем я успел что-нибудь возразить.

Я остановился у окна. Двор перед домом был пуст. Мне все еще казалось, что вот-вот из-за поворота появится Георгий и быстрым шагом направится к дому. Я вспомнил, как ему трудно давалась вначале степенная ходьба по улицам оккупированного города. В его походке вразвалку до сих пор было что-то от мальчишеского желания сорваться и бежать, просто так, беспричинно…

В комнату вошла Софья Войцеховна. В руках она держала корзинку, в которую были брошены какие-то вещи.

— Так будет безопаснее. Пойдемте вместе, — и накинула на голову платок.

— Никуда вы не пойдете, — возразил я, но в моем голосе уже не было прежней решительности.

— Коля, так будет безопаснее и для меня, — сказала она, ласково улыбнувшись.

Мы прошли по тем улицам, по которым Георгий направлялся на встречу, а затем по тропинке мимо мельницы добрались к дому Домбровского.

Наш приход не был оговорен раньше, и поэтому, увидев меня и Софью Войцеховну, Казимир заволновался. Здесь оказался и Петр Мамонец.

— Что случилось? — спросил хозяин, когда дверь за нами закрылась.

— Георгий исчез. По-моему, он в гестапо…

— Не спеши с выводами. Надо обойти все явочные квартиры, — посоветовал Петр Мамонец.

Оставив Софью Войцеховну и Домбровских, мы с Петром, не теряя времени, отправились вначале к Иосифу Богану, но там ничего не выяснили. К концу дня успели обойти еще восемь подпольщиков, предупредив всех о возможном провале. Никто в этот день Георгия не видел и ничего о нем не знал.

Комендантский час застал нас у Лени и Нади Стукало. Поиски, — а мы еще надеялись на то, что Георгий где-то скрывается, — были приостановлены до утра. Ночь тянулась бесконечно долго.

На следующий день стало ясно, что искать Георгия нет смысла.

Вскоре я был отозван в отряд. Исчезновение Георгия явилось большим ударом для всей нашей подпольной группы, ударом непредвиденным, а поэтому особенно чувствительным. Я хорошо понимал, что существование ровенского подполья зависит от поведения Георгия — скажет он гитлеровцам что-нибудь или нет? В гестапо не надо говорить много, достаточно назвать только одну фамилию, только один адрес — и потянется нить арестов.

Медведев слушал меня с каким-то странным выражением лица. Время от времени морщился. Взгляд его был неподвижен. Командир сосредоточенно смотрел на маузер, лежавший на столе. Мне казалось, что он не слышит меня, а думает о чем-то своем. С самого начала он дал мне понять, что хорошо представляет, какую непростительную глупость совершил я вместе с братом, и что детали его не интересуют, а теперь для него важно только одно: что с Георгием, где он? Я смотрел в спокойное, усталое лицо командира, в его глаза, в которых застыл этот вопрос, и мне становилось еще более стыдно.

Мы понимали, что в руки гестапо попала огромная и исключительно ценная информация, заложенная в памяти Георгия, и они испробуют все средства, чтобы достать ее.

Медведев знал о моем брате все, что знал о нем я. Но он был слишком умудрен опытом, чтобы полагаться на одну только веру. Выслушав меня и немного помолчав, командир, взвешивая каждое слово, начал оценивать обстановку:

— Теперь, Николай, совершенно объективно: нужно отзывать из Ровно подпольщиков, которых знал Георгий? Не спеши с ответом. Еще одна ошибка недопустима. За этих людей отвечаешь ты… Глупо все получилось, глупо, Коля, — добавил он мягко, — людей с таким трудом приобретаем, как же можно их так бездумно терять? Георгий виноват. Я давно замечал, что он ведет себя так, будто хочет выиграть войну один… — в его голосе звучала горькая обида.

Я почувствовал, что глаза мои наполняются слезами. В голове стучала мысль: что же я наделал?

— Разрешите идти? — сказал я глухо, опустив голову.

— Иди… В город вернешься по моему указанию. Пока отдыхай…

«Неужели все потеряно?» Я шел, натыкаясь на пни. Надо было взять себя в руки. Отец и братья ничего пока не знали о случившемся. И я не решался им говорить, пока не выясню все подробности.

Пришла осень. Пахло горьким дымом костров и опавшей листвой.

12

Вода струйками сбегала со лба, текла по щекам, попадала в уголки рта. Горло судорожно сжималось. Георгию нравилось в детстве во время дождя сидеть с закрытыми глазами и, опершись о мокрую кору старого дуба, вдыхать запах осеннего леса…

— Хватит воды. Он давно уже очнулся. В городе как оказался? С кем держал связь?

Он приподнял вспухшие веки. Перед ним стояли два вычищенных до блеска сапога. На одном из них от носка до голенища тянулись матовые полосы — следы крови.

— Я уже все рассказал, — с трудом промолвил Георгий.

— Открыть глаза! Смотреть на свет! Говори все так, как было! Слышишь?

— Да… — прохрипел Георгий.

Проклятый свет выедал глаза, но надо было смотреть, иначе били сапогами, долго и больно, до потери сознания. А когда приходил в себя, вновь продолжался давно начатый допрос.

— Кто руководит подпольем?

— Не знаю…

Георгий уставился в стакан, в который медленно наливали воду из графина.

Вода выплеснулась из стакана, ручейками побежала по стене, по цементному полу. Георгий закусил губу и прикрыл глаза.

— На свет смотреть! На свет! — крикнул фашист. — Кто руководит подпольем?

— Не знаю… — Говорить было трудно: еще на первом допросе Георгию выбили несколько зубов.

— Где встречался с Николаем?

— В разных местах, — выдавил из себя Георгий.

— Когда?

— По пятницам.

— Что передавал?

— Записки. Не знаю, что в них было. На словах не доверяли…

— Ты считаешь себя предателем?

— Да…

Георгий вводил гестаповцев в заблуждение. Первые три дня он упорно молчал. На четвертый день вроде сдался. Рассказал кое-что о себе, о заданиях, которые ему поручали. При этом либо лгал, либо говорил факты, давно известные гестаповцам.

В этот же день сам шеф СД Волыни и Подолии доктор Карл Пютц изъявил желание непосредственно познакомиться с пойманным подпольщиком. Он лично провел допрос. Арестованный не упрямился, отвечал на все вопросы. Разыгрывая предательство, Георгий во всем соглашался с гестаповцем.

Дни шли, но гитлеровцам никак не удавалось выжать из Георгия нужную информацию. Они начали понимать, что тот водит их за нос.

— Я хочу, чтобы он только слушал, а он рассуждает, — размышлял на очередном допросе Карл Пютц. — Это плохой признак. Над ним придется хорошенько потрудиться. Он не так прост, как показался вначале.

«Работали» много. Георгий стал неузнаваем. Но и через неделю он говорил то же, что и на первом допросе… Его упорство несколько поколебало уверенность шефа СД. Может, он действительно не в курсе дел подполья?

Карл Пютц был недоволен. Неужели он ошибся? А ведь он считал, что имеет наметанный глаз.

— Я вижу, вы не очень усердствуете, — сказал он своему подчиненному после очередного допроса. — Прошла неделя, а мы знаем не больше, чем знали до ареста. Меня совершенно не интересуют ваши методы работы. Я требую только информацию, нужную нам. Вы понимаете? Пусть вас ничего не смущает. Все равно расстреляем…

Их действительно ничего не смущало. Но Георгий продолжал повторять только то, что уже сообщил раньше. К тому же он был истощен и физически, пытки привели бы только к смерти. Поэтому его оставили на несколько дней в покое.

Спустя две недели после ареста Георгия Карл Пютц, недовольно морщась, отметил про себя, что материал уже отработан. Больше, чем уже сказал, этот русский не скажет. Карлу Пютцу не хотелось тратить время на совершенно безнадежный, как он считал, случай. Заключенный проявил упрямство, вызывающее лишь недоумение. Русские называют это стойкостью, но стойкость предполагает разумную оценку ситуации. Здесь же он, Карл Пютц, столкнулся с бессмысленным упрямством…

Карл Пютц прибегнул к своему излюбленному оружию — нечеловеческой жестокости. Ей же противостояла сверхчеловеческая воля. Отказавшись от попыток заставить подпольщика говорить правду, Пютц распорядился:

— Дайте ему передышку и переведите в общую камеру. Должны же попасться бандиты, с которыми он имел дело, пусть попробуют узнать его.

— Зовут меня Василевский Грегор, — шепотом отвечал Георгий на вопрос сокамерника.

— Из Ровно?

— Нет, из Олыцкого района.

— Тебя пытали?

— Да… Заподозрили в связи с партизанами. Я попал в облаву, когда в Германию на работы угоняли. При побеге меня и ранило…

— В тюрьме давно?

— Давно…

— Да, плохи твои дела. Ну, ничего, держись, хуже, чем в одиночке, здесь не будет…

В общей камере № 27 находилось двадцать заключенных. Георгия приняли настороженно. Расспрашивали, сочувствовали, ободряли, но, беседуя между собой, отходили как можно дальше, в другой конец камеры.

Георгий, попав в эту камеру, старался не прислушиваться к разговорам, которые велись здесь — вполголоса или шепотом. Какое ему дело до них? Он сельский парень, и если бы не облава и не ранение, он, Грегор Василевский, тихо, спокойно, никому не мешая и не помогая, спрятался бы на своем хуторе и пересидел войну. И что обидно, ждать-то совсем немного осталось… Теперь ему надо только выйти из тюрьмы. Больше его ничего не интересовало. С такой легендой здесь, в общей камере, было легче.

Георгий не хотел, чтобы в камере кто-нибудь знал об истинной причине его ареста. Начали бы провоцировать на откровенность патриотическими клятвами, заверениями, что будут молчать при любых пытках, только бы узнать самую малость о подполье. Многие бы, наверное, согласились помогать, выйдяна свобод у. Но он боялся здесь всех и никому не верил. Ведь любой из двадцати мог оказаться провокатором.

«Кого еще арестовали? — думал Георгий. — На последнем допросе били, стараясь попасть в рану. Я им уже не нужен. Да, они так и сказали: «В твоих сведениях мы не нуждаемся». Значит, кто-то уже многое выдал… «Нам нужно проверить достоверность некоторых фактов и заодно дать тебе возможность спасти свою шкуру». Неужели Николая взяли? Может, Казимира Домбровского? Чепуха! Они бы никого не выдали… Кого же могли арестовать? А может, это хитрая уловка заставить меня раскрыться? Как все болит! Особенно в животе жжет огнем… Надо лечь на холодный пол, станет легче…»

Георгий начал бредить… Очнувшись, он ощутил на лбу чью-то руку. Открыл глаза и увидел, что рядом на корточках сидит человек и тревожно смотрит на него.

— Я бредил? — спросил пересохшими губами Георгий, и страх, что в бреду он мог выдать то, чего не могли вытянуть из него гестаповцы, заглушил боль.

— Немного. Но ты ничего такого не сказал. Правда, Казика какого-то называл. Послушай, — еле слышно спросил его человек. — Ты случайно не Казика Домбровского вспоминал?

Георгий недоуменно посмотрел на него.

— Кто вы?

— Я — Рахонь.

«Рахонь, лучший друг Казика! Свой! Рахонь… Да, да, Казик говорил, что его арестовали…»

— Что я еще говорил? Чьи фамилии называл?

— Не знаю. Я больше ничего не слышал.

— Спасибо. Казик о вас много рассказывал…

Когда заключенных выводили на работу, им разрешались встречи с родными. Первая записка от Георгия из тюрьмы была передана Домбровскому через жену Рахоня…

Дмитрий Николаевич протянул мне маленький, но увесистый мешочек.

— Здесь золото, — объяснил он, — попробуй подкупить кого-нибудь из надзирателей. Правда, это не самый надежный вариант, но наиболее безопасный и наименее рискованный. Только найди человека, жадного к деньгам. Золото всегда обладало огромной притягательной силой. Попробуй…

Несколько дней было потрачено на поиски подступов к тюремному персоналу. Нашли, наконец, людей, согласившихся взять золото и передать его тюремщикам. Но стоило им узнать, что речь идет об освобождении партизана, как они отказывались.

Я был в отчаянии. Шло время. Брата все еще пытали, оттягивая расстрел — последнее, что могло принести ему облегчение.

Несмотря на то, что возможности подпольщиков освободить Георгия, казалось, исчерпывались, мы всё же продолжали вести активную борьбу за его спасение.

13

На город опускались сумерки. Прохожих становилось все меньше. Люди спешили укрыться в своих домах до наступления темноты. Приближался комендантский час. С этого времени все находилось во власти патруля.

Я отошел от окна и задернул штору. Нам не следовало задерживаться у Казимира Домбровского, а тем более оставаться у него на ночь. Ведь здесь находилась квартира Николая Грачева, надежная и безопасная. К тому же Казимир Домбровский входил в число самых активных разведчиков отряда. Всяческую помощь в выполнении поручений оказывали ему жена Мария и ее сестра — Тоня Жукотинская. Но другого выхода не было: часы показывали без девяти минут восемь, и если бы я сейчас пошел домой, комендантский час застал бы меня на улице.

Мария уложила сынишку в постель и, убрав посуду со стола, удалилась на кухню. В комнате осталось нас трое: Казимир, Петр Мамонец и я. Свет не включали. На улице зажгли фонари, и их тусклые отблески, пробиваясь сквозь густую зелень клена, проникали в комнату, пятнами ложились на пол, диван, столик.

Петр только что вернулся из отряда, и по его долгому молчанию мы поняли, что у него серьезное задание от командования.

— Одно время я собирал сведения о фон ден Бахе, — наконец заговорил он. — Полковник очень заинтересовался этой персоной. — Петр называл Медведева только по званию. — Генерал фон ден Бах вместе с генералом Ильгеном инспектирует эсэсовские и полицейские части и координирует их работу, связанную с уничтожением партизан на всей территории Украины. Теперь же, по некоторым сведениям, работа фон ден Баха стала более конкретной. Он как-будто занимается только Клеванскими и Цуманскими лесами. Полковник говорит, что это враг умный и очень коварный, и если он решил заняться исключительно нами, то нам будет нелегко… Единственное, что может помешать ему…

— Ясно, — перебил я его. — Кому поручено задание?

— Мне, — в голосе Петра послышалась гордость.

— И что ты намерен делать?

— Стрелять. И чем раньше, тем лучше.

— Ты, Петр, поумерь немного свою воинственность. Раньше обдумать надо… — Меня возмущало его мальчишество. Я считал непростительной глупостью мысль об уничтожении фон ден Баха любой ценой, даже ценой собственной жизни. — Нам не нужны смертники. Генерал ездит только на машине, и стрелять придется, когда он будет садиться в нее или же выходить. Конечно, ты рассчитываешь сделать это на улице Шлесс, у его дома. Но там всегда много людей, и уйти вряд ли удастся. Этот вариант отпадает. Теперь, надеюсь, все ясно?

Петр смотрел на меня неподвижным взглядом:

— А если нет другого выхода? Это задание дано лично мне, и я должен его выполнить.

— С умом выполнить! А выход всегда можно найти, и его надо искать.

— Николай прав, — вмешался в разговор Казимир. — Нам нужно беречь людей. Подполье существует не для того, чтобы только стрелять. Тем более — на авось!

— Здесь время важно, — вспылил Петр. — Пока будем искать выход, весь отряд могут уничтожить.

— Несколько дней ничего не решают. А за это время ты мог бы ознакомиться с обстановкой, разведать все… Да и прописаться в городе тебе надо… — посоветовал Домбровский.

— Легко советовать… Как я пропишусь?

— Ты же имеешь документы. Николай говорил, что их для тебя изготовили в отряде. Если бы еще раздобыть справку, подтверждающую, что твоя семья оставила село из-за партизан, которые постоянно терроризировали ее.

— Справка будет, — предложение Казимира заинтересовало меня. — А что она даст?

— Я познакомлю Петра с шпицлем, и если парень ему понравится, я думаю, тот все устроит в течение нескольких дней.

— Кто он, этот шпицель? — спросил я.

— Это мой сосед, некий Корженевский. Не встречал такой фамилии? Официальный сотрудник немецкой полиции в Ровно. Я его знал еще до войны, мы всегда поддерживали добрососедские отношения. Он, как и я, был шорником. Правда, сейчас несколько зазнался, но если я его попрошу о таком одолжении, думаю, не откажет. Как только представить тебя? — задумался он. — Пожалуй, как сына моего знакомого.

— Доброе утро, пан Корженевский! Давно я вас не видел, — протянул руку Домбровский, заискивающе улыбаясь. Около сорока минут они с Петром поджидали Корженевского, и как только тот появился из-за угла, подхватили ведра и вышли ему навстречу.

— Пан Корженевский, скажите, — вы как-то ближе к властям, — когда наконец прекратятся все эти издевательства? До каких пор бандиты будут безнаказанно мучить людей?

— Какие бандиты? — Корженевский недовольно поморщил нос.

— Ну, вы посмотрите, что делается! Вчера приехал ко мне сын одного знакомого, мы с ним раньше в одном селе жили. Вы послушайте, что он рассказывает! Его заставляли идти в партизаны, грозили убить, если не пойдет. Парень и вынужден был бежать в город. Пан Корженевский, должен же за народ кто-нибудь заступиться! Вот и Петр говорит: «Казимир Иванович, помогите устроиться в городе, нельзя мне в селе жить, убьют». И я верю ему! Жалко парня, а что я могу сделать? У него даже прописки нет. Вы спешите? Давно я вас не видел. Работы, наверное, много. Может, зайдете сегодня вечером, посидим, прежние времена вспомним. Часиков в семь, а?

— Сегодня никак не могу, — Корженевский криво улыбнулся. Ему нравился заискивающий тон соседа. — Сегодня никак, вот завтра вечером зайду. Насчет парня хотите поговорить? Что ж, можно и помочь. Посмотрим, посмотрим…

Лицо Домбровского расплылось в благодарной улыбке:

— Значит, завтра, часиков в семь? Отлично, будем ждать.

Корженевский немного задерживался. Мария поправляла астры в вазе. В честь гостя был накрыт стол. Казимир, прихрамывая, ходил нервно от стола к окну и обратно. Временами поглядывал из-за шторы на дорогу. Петр сидел на диване и придумывал фразы, которые должен был говорить Корженевскому, чтобы понравиться.

— Идет, — с облегчением произнес Казимир, нарушив напряженное молчание в квартире. — Петр, никаких излишеств, понял? Никаких эмоций, двусмысленных реплик. Веди себя скромно, будь совершенно спокоен, старайся реже выходить из комнаты. Ты должен ему понравиться. Постарайся! Ничего! Ничего! Привыкай! — он ободряюще похлопал Петра по плечу и вышел встречать гостя.

Хозяева были необыкновенно гостеприимны, и к тому же их радушие подкреплялось двумя бутылками самогона, торжественно поставленными на средину стола.

Петр старался все время улыбаться гостю. Он не сводил восторженного взгляда с Корженевского, внимал каждому его слову и лишь изредка вставлял: «Да, да, как все верно! Да, да! Совершенно правильно». Это выговаривалось так искренне, что не могло вызвать у гостя ни малейшего подозрения.

Домбровский был очень доволен:

— Пан Корженевский, еще по одной!

Корженевский тоже иногда бросал одобрительные взгляды на Петра, чувствуя, как благоговеет перед ним этот парень.

Разговор шел чинный — о новой власти, о новых порядках, о хозяйственности немцев, их точности и аккуратности, о будущем России и Польши, о том, что некоторая жестокость со стороны тех, кто строит новую жизнь, оправдана нынешним хаосом.

— Да, да, совершенно верно, — поддакивал Петр, — но, по-моему, вы несколько преувеличиваете, пан Корженевский, говоря о жестокости. Это как раз то, чего нам не хватает, к примеру, в борьбе с бандитами…

Корженевский раскраснелся от возбуждения и самогона. По вискам стекали ручейки пота. Он расстегнул воротник мундира.

— Европа поняла великую миссию Гитлера. Дания, Норвегия, Нидерланды, Бельгия почти не оказали сопротивления, я не беру во внимание безумных выходок коммунистов, которые подстрекают народ на самоубийство… Ну что ж, выпьем! За новые времена!

Он опрокинул рюмку и, не поднимая глаз, сказал:

— Нам нужна такая молодежь, которая не хочет довольствоваться малым, которой нужны слава, сила, власть!..

Петр заулыбался.

— А что, есть где прописать? — спросил Корженевский. — Здесь у вас комнатка маленькая.

— Не у нас, пан Корженевский, — поспешил объяснить Казимир. — Не у нас. У чеха Бача. Да вы его знаете, вон во дворе его домик, напротив нас. Мы с ним уже договорились. Он согласен. Я ему сказал: «Пан Бач, парень надежный, хороший. При нашей власти далеко пойдет. Только помочь ему надо. Вы уже не откажите. А опасаться вам нечего. Я за него ручаюсь».

— Тогда ничего сложного нет. Пропишем. А работать где думаешь? Еще не подыскал?

Петр замялся, покраснел.

— Пан Домбровский советует идти в полицию. Я и сам об этом думал, да вот трудно устроиться туда. Поручиться за меня некому.

Корженевский промолчал. Он был осторожен с обещаниями, тем более с поручительством. Но немое восхищение Петра, лесть соседа и робкая угодливость его жены подогревали его самомнение.

— Значит, хочешь идти в полицию? — спросил Корженевский заплетающимся языком. — Боишься, что не возьмут? Возьмут. Если сам Корженевский за это дело берется, значит, возьмут. Полищук — мой старый приятель. Так что, считай, ты в полиции.

— Кто такой Полищук? — заинтересовался Домбровский. — Где-то слышал эту фамилию, а вот где, не помню.

— Полищук? Заместитель коменданта. Комендантом там Зозуля, тоже мой приятель. Сейчас в Берлине. На полгода в школу послали.

— Да-а-а, — протянул Домбровский восхищенно, — каким человеком вы стали, пан Корженевский! Мне ничего больше не надо, только бы вот Петрика устроить туда, где вы работаете. Хороший парень, боюсь, как бы его на неверную дорогу силой не затянули…

— Ну, туда, где я работаю, его, пожалуй, не устроить. — Я — сотрудник криминальной полиции СД, — обвел всех гордым взглядом. — А вот к Полищуку обещаю. А ты знаешь, кто такой Полищук? — Пьяные глаза Корженевского уперлись в Петра. — Бывший прапорщик артиллерии царской армии. Бежал… В Польшу бежал от революции! Не думай, что это так легко — менять родину. Он патриотом был, Россию любил… А Россия при большевиках — это не Россия. Это же… да ладно, он сам тебе скажет. Газированной водой торговал, накопил денег, лошадей купил и бочку. И кем, ты думаешь, он стал? Ну, кем? Кем? А, не знаешь… Золотарем! Бывший прапорщик царской армии уборные чистит! Вот что такое революция! Как она человека скрутила! А теперь! Теперь перед ним каждый дрожит! Вот что такое Гитлер! Золотаря сделал почти комендантом полиции. И где! В столичном городе, хотя и маленьком, но столичном. Шутка ли? Да, новая власть — это же… — Он еще долго говорил о достоинствах немецкой нации, о золотаре Полищуке, о цивилизованной Европе.

Прощаясь с хозяевами около полуночи, Корженевский похлопал Петра по плечу:

— Завтра ко мне. К Полищуку пойдем! Я служу только хорошим хозяевам и пью только хороший самогон. У вас он просто прекрасный. Я, Корженевский, не буду уважать кого попало. Я уважаю сильных, только сильных… Если хочешь стать человеком, сделай это своим принципом. Вот так надо жить, если хочешь быть человеком.

На следующий день Петр Мамонец с Корженевским направились к Полищуку.

— Обожди пока в коридоре, — остановил Петра Корженевский, когда они очутились перед массивной дверью. — Я сперва сам с ним поговорю. — Он без стука, уверенно открыл дверь и вошел в кабинет.

Петр, хотя внешне и держался спокойно, нервничал. Он старался успокоить себя: документы у него были в порядке, Полищук не сможет к ним придраться; протекцию составил ему человек, находящийся в этом ведомстве вне всяких подозрений. Вероятность встречи с теми, кто знал его, очень мала. А если кто с ближайших хуторов поступил служить в полицию, то ничего плохого сказать о нем не мог. Так что все должно быть в порядке. И все же на душу легла какая-то тяжесть, настороженность сковывала мысли. Петр ничего не мог поделать с собой. Прошло минут пять. Он старался снять внутреннее напряжение воспоминаниями, расслабиться… Ожидание тяготило…

Наконец дверь отворилась, и Корженевский пригласил его в кабинет.

— Документы у тебя с собой? — как бы продолжая прерванный разговор, спросил Полищук. Он окинул Петра быстрым небрежным взглядом и принялся что-то искать на столе. Извлек из-под стопки бумаг измятую пачку сигарет и закурил. — Ближе подойди, — он протянул руку за документами. Листая их, подолгу останавливался на одних, другие тут же откладывал в сторону, некоторые перечитывал по нескольку раз. — Все в порядке… В подозрительном порядке…

— Ладно, не пугай хлопца. В порядке, значит, в порядке. Нечего придираться, — весело проговорил Корженевский.

— Я мог бы прицепиться к нему. Мне наплевать на эти бумаги и на то, что он сам говорит. Партизаны такие подделки научились делать — смотришь и глазам не веришь, что документы фальшивые… — Полищук говорил не спеша, пристально глядя на Петра и еле заметно улыбаясь уголками губ. Глаза его были прищурены то ли от въедливого табачного дыма, который клубился над головами, то ли от удовольствия, с которым он следил за Петром. — Партизаны сейчас хитрее стали. Это уже не те мужики, что бродят по лесу и стреляют.

Петр старался не вдумываться в то, что ему говорил этот человек в штатском. Он улавливал смысл фраз, фиксировал все в памяти, чтобы вовремя ответить на вопрос. В голове проносились мысли о предстоящей встрече с Домбровским, о жене и о том, что придется придумывать что-нибудь для ее успокоения.

— Они в полицию потихоньку пробираются, в городе оседают, — продолжал Полищук. — Добропорядочные, солидные, лояльные к властям, заводят знакомства в гестапо, полиции, ими же затем надежно прикрываются, а сами тем временем… устраивают партизанские явки в собственных квартирах…

— Слушай, не пугай хлопца, — оборвал его Корженевский. — Тебе что, моего слова мало?

— Я ничего не скрываю, мне нечего бояться. Тем более, что село мое рядом с городом, — уверял Петр.

— Смотри каков! Хорошо… хорошо, — Полищук сдул с бумаг пепел и, довольный услышанным, заулыбался. — Да… Так чего же ты бежал из села? — спросил он. — Партизаны? Они кого-то убили в вашей семье?

— Нет, не убили. Мы вовремя выехали, — ответил Петр с ударением на слове «выехали».

— Хорошо отделались. Украинцев в этих большевистских бандах много?

— Да порядком…

— Народ — как скотина. Видит перед собой только клочок травы. А когда этот клочок на время забирают, он начинает брыкаться. Он никак не хочет понять, что благополучное будущее надо научиться смиренно ждать. — Полищук посмотрел на часы. — Задержали вы меня. Шеф уже ожидает. Ну так что ж, пиши заявление и принеси его мне. Приму. Раз такие люди за тебя хлопочут, — он дружеским взглядом окинул Корженевского, — нельзя не принять.

— Когда заявление можно принести? — спросил Петр.

— Да хоть сегодня… К концу дня…

Петр в форме сотрудника полиции примостился в сквере на лавке, в тени старого вяза. Дрожа от холода и радостного возбуждения, он быстро просмотрел газету. На минуту его взор задержался на первой странице, где сообщалось о покушении на генерала Пауля Даргеля. Взяв себя в руки, Петр аккуратно сложил газетный номер и сунул его в карман. Он закрыл глаза и расслабился, стараясь все свои силы направить на одно: во что бы то ни стало сдержать радостное возбуждение.

Вдруг до его слуха донесся тихий разговор.

— Слушай, а немцев-то бьют, — вполголоса сообщал кто-то, — вчера все улицы перекрыли, а того, кто стрелял, так и не нашли…

— Тише, прошу тебя, тише, ведь могут услышать… — умолял женский голос.

— Ну и пусть… Находятся смельчаки и средь бела дня стреляют в этих собак, не боятся… А мы…

Петр приоткрыл глаза и посмотрел в сторону говоривших. Ими оказались молодая девушка и паренек. Заметив взгляд полицая, девушка схватила парня за руку и кинулась наутек, увлекая его за собой.

Петр смотрел вслед убегающим, и ему стало вдруг не по себе. Ведь эти молодые люди боялись и презирали его сейчас, они не знали, что он сам ненавидит свой мундир, который может оставить след человеческого презрения на всей его жизни.

Всего лишь несколько человек знают в отряде, почему он в этой одежде. Всего несколько человек. Смогут ли они когда-нибудь сказать: «Так было нужно»? А позже, после победы, не будут ли люди, показывая на него пальцами, говорить: «Полицай! Смотри, при любой власти ему хорошо. В войну предателем был, а сейчас герой!» А что унизительнее и позорнее предательства? Что можно потом сказать в свое оправдание? Поверят ли?..

Петр гнал от себя эти мысли, но они возвращались и будоражили душу. Он понимал, что не время сейчас думать об этом, главное теперь — борьба с врагом.

В сквере уже никого не было. Только вдали, в конце аллеи, показался патруль. Петр вынул газету из кармана, положил ее на скамейку и пошел в обратном от патруля направлении.

На улицах зажигались фонари. Петр направился в казино. Центр города, где находились здания фашистских ведомств и особняки высокопоставленных должностных лиц, был оцеплен солдатами. Усиленные наряды патрулей проверяли документы у всех прохожих, некоторых тут же уводили. Людей на улицах было мало, каждый боялся оказаться в числе заподозренных. Город затаился, настороженно ожидая прихода ночи.

Во дворике, где находилось здание казино, о чем-то спорили несколько человек.

— Я ничего не могу сделать, пан офицер. У меня нет людей, которые могли бы быстро справиться с работой. Дайте мне человек двенадцать, и вам не на что будет больше жаловаться… — оправдывался перед офицером невысокий мужчина. Петр узнал в нем инженера горводоканала Тыжука.

Петр прошел мимо споривших и направился в зал. В узком коридоре казино ударил в нос зловонный запах застоявшихся помоев. Рывком открыл дверь и вошел в помещение. За одним из столиков, недалеко от входа он заприметил Полищука, который, уставившись пьяными глазами в стол, вертел перед собой кружку с недопитым пивом. Заметив Петра, улыбнулся на приветствие и пригласил его к себе.

— Я удивляюсь, почему немцы не предпримут решительных действий? — то ли Полищуку, то ли самому себе сказал Мамонец. — Чего ждут-то? Средь бела дня партизаны стреляют в их генералов и безнаказанно уходят! Немецкая гуманность может самих же немцев и погубить…

— Тише, — Полищук криво улыбнулся и, уперев надменный взгляд в Петра, продолжал: — Немецкий гуманизм здесь ни при чем. Это их бессилие, мой мальчик. Другое дело… — почти шептал он, уронив кружку на стол. — Ты очень старательный хлопец, но боишься думать… А ты не бойся. И главное, не играй по большой, никогда, как бы тебя не прельщали выигрышем… При маленьких ставках хоть выиграешь немного, но зато и проиграешь мало… А за тех, кто стреляет в генералов, не беспокойся. Найдут их, никуда они не денутся. Только выход ли это?

Петр немного растерялся. Что это? Проверка или откровение усталого, отчаявшегося человека? Отвечать Петру на эти слова не пришлось. Полищук легонько толкнул его локтем и кивнул в сторону двери, у которой остановился только что вошедший офицер в гестаповской форме.

— Наш новый шеф. Вместо Зозули, временно. Гауптштурмфюрер СС Отто Нойман, — представил Полищук.

Обводя взглядом зал, Нойман заметил своего подопечного и направился к нему.

— Хайль Гитлер, — приветствовал его Полищук, вскочив из-за стола и подобострастно выбросив правую руку. За ним привстал и Петр.

Нойман лениво процедил «хайль!» и опустился на свободный стул.

— Вы что здесь делаете? — осведомился он.

— Пришли на ужин, герр гауптштурмфюрер, — объяснил Полищук.

— Какой же это ужин, одно лишь пиво, — пренебрежительно указал Нойман на кружки Полищука и Мамонца.

— Не только пиво, герр гауптштурмфюрер, — с акцентом проговорил Мамонец, — у нас еще кое-что есть.

— А именно? — заинтересовался Нойман.

Петр открыл свой довольно поношенный портфель, извлек из него кусок копченой колбасы и бутылку водки.

— Schön, gut! Schön, gut![2] — радостно воскликнул Нойман.

Петр направился к официантке заказывать ужин. Вскоре на их столике появилось большое блюдо с тушеным картофелем, от которого исходил нежный аромат специй.

— Откуда ты знаешь немецкий? — спросил Нойман. — В специальной школе занимался?

— Нет, герр гауптман. Сам учил с малых лет. Наша семья уважает немецкий народ.

— Есть немцы в вашем роду?

— Были. Бабушка — чистокровная немка. Умерла в тот день, когда войска фюрера вступили в Познань. Очень гордилась своим происхождением.

— Служба у нас нравится?

— Я это доказываю старанием.

Исподлобья Полищук посмотрел на Петра, и еле заметно покачал головой.

— Gut! Gut! Нам такие люди нужны. Мы таких ценим. В какой он у нас должности? — обратился к Полищуку.

— Полицейский. Недавно зачислен, так что не успели еще продвинуть, — то ли с издевкой, то ли в свое оправдание объяснил Полищук.

— Nein! Nein! Das geht nicht! Не годится. Почему не поставили старшим с самого начала? Талантливым, преданным людям, тем более владеющим немецким языком, надо давать дорогу. В качестве поощрения. Мы таких ценим. А время не прибавит ни ума, ни преданности, ни энергии. Правильно? Richtig? Так что приказ на старшего подготовьте завтра же, я подпишу.

— Большое спасибо, герр гауптман. Но я еще не заслужил такого доверия, — скромничал Мамонец.

— Das ist richtig![3] Я это делаю авансом. Не заслужил, так заслужишь в будущем. Volksdeutsch?[4] Нет? Надо оформляться. Обязательно.

Полищук молчал. Нойман занялся своей порцией и уже ни на кого не обращал внимания. Пил он много, никого не приглашал, наливал себе в стакан водку, словно это была вода. Петр старательно нарезал колбасу и подносил пиво.

— Ich bin gleich zurück…[5] — Нойман вытер салфеткой покрасневшее от удовольствия лицо, встал из-за столика, постоял немного, держась за стул, будто проверял устойчивость своего тела, и неуверенно пошел к выходу.

— Что он сказал? — спросил Полищук.

— Сейчас вернется…

Полищук ухмыльнулся.

— Эта прогулка ему не понравится. А тебя он приметил… Я видел, как ты старался. Ладно, выпьем! За наших хозяев. Дай им бог власть и силу… — залпом он вылил в себя все содержимое стакана и заплетающимся языком продолжал: — Война — наш хлеб! Нет войны — и мы ничто. Понимаешь? Мы немцам нужны, ты да я, пока есть черная, грязная работа, которой они не хотят пачкать свои руки. Золотари мы на этой вонючей свалке, убиваем, пытаем, грабим, сами подыхаем. Теперь все — по законам войны… Но законы меняются. Бывало, и королям снимали головы. Так что потом — если оно вообще будет для нас, это потом… Что ты на меня смотришь? Ах да, я и забыл, в тебе же арийская кровь течет, правда, немного ее, примерно с хороший плевок, но все же арийская… — Он причмокнул толстыми губами и расхохотался. Но тут же прервал свой смех: в дверном проеме появился Нойман, который, судя по виду, еле сдерживал бешенство.

— Возмутительно! Русские свиньи! Топить их надо, топить… — грозился он кому-то, садясь за столик.

От этих слов Полищук поморщился, но ничего не сказал.

К столику мягкой, неслышной походкой подошел хозяин казино.

— Что угодно господину офицеру?

— Угодно закрыть вас на один часик вон там, в вашем туалете, и проверить, насколько вы живучи!

— Господин офицер, сегодня мы специально по этому вопросу вызывали инженера из управления. Он ничего не может сделать. Некому исправить, нет рабочих, а сами мы бессильны, — оправдывался хозяин казино, беспомощно разводя руками.

— Тюрьма забита дармоедами, а починить канализацию некому? — как бы невзначай бросил Петр.

Нойман посмотрел на него с интересом.

— А что? Дать тебе заключенных? А? — спросил он хозяина казино, переходя на ты. — Заплатишь за работу? Сколько человек нужно? Десять, двадцать? — Он тут же вынул из внутреннего кармана блокнот и написал что-то на отдельном листке. Затем протянул записку Полищуку:

— Завтра передай начальнику главной тюрьмы гестапо, пусть даст заключенных. Объяснишь зачем. Выделишь четверых полицейских для охраны. Его назначишь старшим, — ткнул пальцем в Мамонца.

— Если что-нибудь случится — не пощажу…

— У вас не будет повода наказывать меня, господин шеф. Я очень ценю это большое доверие.

— Глупости. Доверия не бывает большого или малого. Можно доверять или нет…

Полищук с Мамонцом вышли из казино на улицу. Нойман еще задержался, чтобы решить какой-то вопрос с хозяином.

— Что, прельстила щедрость господина офицера? — спросил вдруг Полищук, неожиданно твердо держась на ногах. — Твои ставки растут. Смотри, не проиграй. А вообще, не слушай меня. Я пьян.

14

Второй месяц находился Георгий в тюрьме. Он как-то смирился и с допросами, и с пытками. Его организм выработал уже защитные рефлексы. После первых же ударов он терял сознание. Ему давали передышку, и он приходил в себя только в камере, на холодном полу.

Ничего не добившись от Георгия, гестаповцы на время как бы забыли о нем. Он немного окреп. Рана, из которой тюремный врач извлек пулю, зажила. Но не этот перерыв радовал его. Наибольшую радость ему принесла доставленная от друзей записка: «Держись, мы действуем. Коля». Эти слова вселили в Георгия надежду на спасение и веру в себя. Надо было продержаться еще немного, пока на воле искали пути к его спасению.

И вот снова допрос. И снова безрезультатный.

Карл Пютц в конце концов усомнился, знает ли этот человек что-либо о подполье.

— А фамилии хоть чьи-нибудь ты можешь назвать? Фамилии, адреса?

— Я эти края совершенно не знаю: ни адресов, ни людей. На квартирах никогда не был. Могу опознать тех, кого встречал. Покажите мне их. А фамилий не знаю… От меня требовалось прийти на встречу, назвать пароль и передать человеку, который на него ответит, записку, конверт или портфель…

— А если покажем, опознаешь?

— Я же сказал…

— Может, он правду говорит? — засомневались гестаповцы. — Тупой исполнитель чьей-то воли, и чем меньше он знает, тем он ценнее. В случае провала он не сможет выдать людей, связанных с ним, — ведь он их не знает.

Карл Пютц презрительно оттопырил нижнюю губу, когда ему доложили о результате допросов.

— Если мы с вами и дальше так работать будем, собирая один только мусор, то нечего и думать о том, чтобы выиграть войну.

Георгия на какое-то время опять оставили в покое. Теперь его дергали главным образом для опознания заключенных партизан-подпольщиков. Его больше не пытали, не били, но каждый раз, когда дверь камеры № 27 открывалась и надзиратель выкрикивал имя Грегора Василевского, мозг пронзала мысль о том, что вот подошел и его черед. Несколько десятков шагов по коридору в камеру, где проходят допросы, были хуже самых страшных пыток. Кого он сейчас увидит за массивной дверью? Брата Николая, Домбровского, Грачева?..

Связка ключей загромыхала по массивной железной двери. Надзиратель вошел в камеру, пересчитал заключенных:

— Как жизнь? Все на месте? Кажется, все… Молодцы! Никто не умер? А зря. Все равно вас скоро… всех расстреляют…

За надзирателем стоял какой-то офицер:

— Всем, кого я сейчас назову, идти во двор. Там вам скажут, что делать дальше…

Он развернул серый лист бумаги и принялся зачитывать список. Казалось, списку не будет конца. Уже назвали пятую фамилию. «Наверное, на расстрел, — подумал Георгий. — Еще никогда так много не казнили». Монотонный голос называл фамилию за фамилией. Седьмым в списке стояло имя Георгия.

— Двенадцать человек! Быстро, быстро, не медли…

Осенний холодный ветер разносил пожелтевшую листву по двору. Утреннее солнце обдавало холодным блеском бледно-голубой простор неба и потемневшую землю. Серые облезшие стены тюремного здания отбрасывали длинные тени. Свежий холодный воздух опьянял. Георгий пил его жадно, большими ненасытными глотками, забыв обо всем на свете. Он не хотел думать ни о смерти, ни о войне, ни о возможном побеге. Смотрел прищуренными глазами на небо, на верхушки деревьев, качавшиеся за тюремной стеной, и чувствовал в груди обжигающую прохладу воздуха. И ему вдруг до слез, до крика захотелось жить, хотя бы разочек взглянуть на родных, близких, увидеть их в последний раз, — ведь прожил-то он чуть больше восемнадцати лет.

— Мамонец! — донесся до него чей-то окрик.

— Я Мамонец!

— Вы старший конвоя? — спросил тот же голос.

— Так точно!

— Получите список заключенных, распишитесь, проверьте наличие людей. Все ясно?

— Так точно! Слушаюсь!

Георгий впился глазами в высокого худощавого полицейского, выкрикивавшего имена заключенных.

— Василевский! — Георгий сделал шаг вперед.

«Держись, мы действуем. Коля». Вот что они придумали. Как хочется жить! Но почему меня не предупредили? Впрочем, какое это имеет сейчас значение? Молодцы, ребята! — обрадовался Георгий.

Окончив перекличку, Мамонец возвратил один экземпляр списка надзирателю, другой положил в карман мундира.

— Предупреждаю, — строго произнес он, медленно прохаживаясь перед строем, — идти с опущенной головой, из строя в сторону ни шагу! Идти молча, ни к кому не обращаясь. Никому ничего не передавать. В противном случае, стреляю без предупреждения. Ясно? Всем ясно?

Заключенные угрюмо молчали. Он скомандовал направо и вывел их под конвоем из тюремного двора на центральную улицу города.

Георгий шел последним. Петр смотрел ему в спину и думал: «Все так неожиданно… Что можно сейчас сделать?» Он заметил Георгия в строю лишь в последний момент, когда прочел в списках его фамилию. Еще вчера вечером не знал, что придумать, чтобы спасти Георгия. Вслепую, на ощупь пробирался по запутанным лабиринтам игры и не мог даже предположить, чем закончится, этот путь. Но вот судьба сама разрешает все неожиданно. Георгий, видимо, думает, что все уже подготовлено и продумано. А Петр не знал, что делать. Вся надежда на товарищей, на Софью Войцеховну.

Петр вспомнил, как вчера, расставшись поздно вечером с Полищуком, он зашел на квартиру, где раньше жил Николай. Рассказав Софье Войцеховне, хозяйке квартиры, о своем новом назначении и о предстоящей работе, попросил передать Николаю, чтобы тот зашел во дворик казино.

Если же к завтрашнему дню Николай не появится, туда должна прийти Софья Войцеховна. И в случае появления среди заключенных Георгия она разыщет Николая или свяжется с кем-либо из подпольщиков.

Не отрывая глаз от колонны заключенных, он увидел, как вдруг у Георгия подвернулась нога. Безуспешно стараясь удержать равновесие, он упал. Башмак с наполовину оторванной подошвой слетел с ноги.

— Ну, чего развалился? — крикнул Петр, подбегая к нему. — Вставай! — И тихо! — Следи все время за мной. Подам знак, хватайся за живот и стони! — И снова грубо: — А ну вставай, скотина! Тебя что, только палкой можно поднять? — Петр ткнул его ногой и снова тихо: — Потом делай все, что я буду приказывать. Бежать придется вместе.

Георгий тяжело поднялся, взял в руки ботинок и, почти не разгибаясь, поспешил в колонну.

15

После удачно проведенной подпольщиками операции по уничтожению Пауля Даргеля я редко появлялся на явочной квартире Софьи Войцеховны Орлицкой. Все это время, возвращаясь с маяка, вместе с Николаем Грачевым мы частенько останавливались в семье Алексея и Нади Стукало или у Иосифа Богана, Василия Бурима. Во дворе дома, где находилась квартира Стукало, стоял наш новенький «адлер».

Немцы продолжали поиски подпольщиков, совершивших покушение на правительственного президента оккупированной Украины генерала Пауля Даргеля. Гитлеровцы старались нащупать хоть тоненькую ниточку, которая бы помогла распутать клубок покушений и диверсий. В городе шли аресты, допросы, расстрелы.

На этот раз мы тоже остановились у Стукало. После небольшого отдыха утром собрались за завтраком.

— На днях в тюрьме должен быть расстрел. Давно они этим не занимались, — сказал я, разливая чай. И тут же добавил, что наверняка расстреляют и Георгия, и вряд ли удастся ему помочь в эти считанные дни.

Грачев промолчал. Он был угрюм уже второй день, бодрость духа, никогда не покидавшая его, вдруг сменилась молчаливым недовольством. Это было понятно: газеты сообщили, что генерал Пауль Даргель после тяжелого ранения и контузии находится в госпитале на излечении. Операция не была сорвана, но она и не была выполнена в соответствии с заданием командования отряда. К тому же, занимаясь разработкой плана операции, мы почти ничего не сделали для спасения Георгия. А теперь было уже поздно что-либо предпринимать. В тюрьме готовился очередной расстрел.

Мы сидели молча, каждый уставившись в свою тарелку. В дверь кто-то постучал. Стук был осторожный и неторопливый. Немцы так не стучат.

Грачев встал, подошел к окну и осторожно выглянул из-за шторы на улицу. Но там никого не было. Значит, не немцы. Постучали вторично, более нетерпеливо.

Надя, прикрыв за собой дверь в комнату, пошла узнать, кто пришел. В коридоре послышался взволнованный голос Софьи Войцеховны:

— Нельзя терять ни минуты, — с этими словами она вошла в комнату, но, увидев немецкого офицера, опешила.

Я быстро встал из-за стола, взял ее под руку и вывел на кухню.

— Что случилось, Софья Войцеховна? — спросил я, видя по ее раскрасневшемуся лицу и нервным движениям, что она очень взволнована.

— Случилось, Коля. Слава богу, что я тебя нашла. Георгия вывели на работу… — Сбиваясь, теряя дыхание, она рассказала мне все, что узнала от Петра Мамонца и что сегодня утром видела сама.

— Спасибо, Софья Войцеховна. Сейчас идите туда, я приеду на место. Говорите, работают возле казино?

— Да, во дворе копают…

Я уже не слушал ее. Мысленно намечал, какими улицами можно быстро и безопасно добраться до казино, а потом, когда Георгий и Петр сядут в машину, выехать из города. Посоветовавшись с Грачевым, выработали план действий.

— Я останусь в машине. Ты пойдешь к Петру. Он, наверное, уже придумал, как вывести Георгия и уйти самому. Ему виднее, он знает обстановку, — говорил мне Грачев, пока мы мчались по улицам города. — Главное потом выехать на Млыновский перекресток. Там часто бывает патруль. Если благополучно проскочим, считай, что с нами сам бог заодно. Но только действуйте расчетливо, хитро, чтобы немцы не сразу поняли, что кто-нибудь из узников исчез. Пусть Петр уведет Георгия под каким-то предлогом…

Оказавшись близ казино, мы остановились. Оставив Грачева в машине, я поспешил за угол. Одетый в форму немецкого солдата, я уверенной походкой направился во двор, где под усиленным конвоем полицейских работали заключенные.

Петра я заметил сразу, Георгий стоял чуть поодаль, прислонившись к дереву, и держался за живот. Его лицо выражало страдание, причиняемое нестерпимой болью. Увидев меня, он застонал и сморщился.

Я подошел к Петру. Он поднял руку в приветствии и громко крикнул:

— Хайль!

— Вы скоро закончите работы? Единственное место в этом городишке, где можно посидеть, и то запаскудили, — я говорил повышенным тоном, чтобы слышали все полицейские.

— Здесь-то работы на один-два дня. Но, видимо, придется потрудиться дольше. Посмотрите, каких нам работников дали, — Петр указал при этом на Георгия, корчившегося у дерева. — Что с таким поделаешь?

Мы отошли в сторону.

— Выводи его за угол под предлогом отправки в тюремную больницу. Я разверну машину, и как только подъеду — сразу садись. Понял? — сказал я скороговоркой.

— Нет, Николай, ты спешишь, — тихо возразил Петр. — А о семьях ты подумал? Я не могу оставить их, ведь их сразу же арестуют.

Он был прав. Сначала следовало обезопасить семьи, а потом браться за Георгия и Петра.

— Ты успеешь?

— Успею. Через час ожидайте. — Мы сверили часы.

Оставив Грачева около банка, куда через час я должен был подъехать, погнал машину к дому Мамонца. «Куда же их переправить и где им будет безопаснее?» — размышлял я. Главное, Марию застать дома. На сборы должно уйти минут десять-пятнадцать, не больше. Ее с дочкой перевезу к Антону: у них годовалый ребенок и жена сейчас наверняка дома. Да, это самый надежный вариант. Что же делать с бабушкой? Оставлять ее на квартире нельзя… А на перевозку уйдет много времени, она ведь прикована к постели. Да и куда ее перевезти? За час я не управляюсь. А надо все успеть за это короткое время!

Мой «адлер» послушно свернул к базару. Вдруг мне показалось, что среди прохожих мелькнуло знакомое лицо. Быстро взглянул в смотровое стекло: улицу переходила Мария Левицкая. Я дал задний ход и резко затормозил возле нее.

— Садись, Мария, быстрее, — сказал я, открыв дверцу. Лицо у нее было перепуганное.

Это была женщина, много сделавшая для нашего подполья: укрывала и лечила бежавших из лагерей советских военнопленных, отправляла их в отряд, выполняла другие наши поручения. В ее доме находилась явочная квартира разведподполья, руководимого Грачевым. Марию Левицкую все мы знали как волевого, рассудительного человека и отличную разведчицу.

«Смертельной казнью будет наказан каждый, кто прямо или косвенно поддерживает членов банд, саботажников, преступников или бежавших из плена, дает им пристанище, продукты или же оказывает любую другую помощь», — значилось в приказах ровенского гебитскомиссара Беера. И тем не менее она, не страшась смертной казни, помогала нам всем, чем могла.

— Мария, мне нужна сейчас ваша помощь, — сказал я, когда она села в машину. — Кажется, нам удастся освободить Георгия. Но прежде надо обезопасить семью Петра Мамонца, иначе их арестуют, как только немцам станет известно, что Георгий похищен. Слушайте внимательно. У меня осталось меньше часа времени. Отвезти Марию с девочкой в один конец города, а больную бабушку — в другой я не успею. Вы остановите сейчас дрожки, поедете к Петру на квартиру и заберете бабушку. Только делайте все очень быстро: времени совсем мало, немцы могут кинуться за нами сразу после побега, я ничего не обещаю… Так вот, бабушку везете до этого базара, отпускаете дрожки и пересаживаетесь в другие. Через час вы обе должны быть дома. Пусть она поживет у вас некоторое время, я вернусь из отряда — и решим, что делать дальше. Вы все поняли? Ну, счастливо!

Я не спрашивал у Левицкой, согласна ли она нам помочь. Мы были тесно связаны одной работой, риском и опасностью. Все поручения, как в армии, давались ей в приказном порядке, и она выполняла их беспрекословно.

— Господи, что случилось, Коля? — увидев меня, заволновалась Мария Мамонец.

— Даю вам пять минут на сборы. Немцы вот-вот должны быть тут, за вами… — Это было жестоко с моей стороны, но придумать что-либо другое, чтобы заставить Марию действовать с максимальной быстротой, я не мог. Посвящать же ее во всю историю было некогда. Всегда готовая к худшему, Мария ни о чем не расспрашивала.

Когда все были собраны, бабушка Елена спросила тихо, срывающимся от волнения голосом:

— Коля, а что мне делать?

— Не беспокойтесь, — сказал я, — сейчас за вами приедут.

Пока Мария одевала бабушку, приехала Левицкая. Я посмотрел на часы. Через двадцать минут на углу у перекрестка, неподалеку от немецкого казино, меня будут ожидать Петр и Георгий.

Я отвел Левицкую в сторону:

— Мне пора ехать, — сказал я ей. — Вы сделайте все так, как я просил. Только не задерживайтесь. Ну, все, счастливо.

Оставалось семнадцать минут. Я еле сдерживал себя, чтобы не гнать машину и тем самым не привлечь внимание патрулей. Мария несколько раз спрашивала, куда я ее везу и что с Петром. Я отвечал, что через несколько дней все выяснится. Оставалось четырнадцать минут…

Оставив Марию с дочуркой в машине, я поднялся к Антону Марциняку. Дверь открыла его жена. В двух словах рассказал ей, что произошло и что требовалось теперь от нее, вернулся к машине, выгрузил вещи Мамонцев. Несколько прохожих остановились, подозрительно разглядывая немецкого солдата и возившуюся с поклажей женщину с ребенком.

Оставалось пять минут… Через пять минут Петр выведет Георгия на угол. К этому времени мой «адлер» должен уже стоять на месте.

16

Заключенные сочувственно наблюдали за Георгием, который, корчась от боли, время от времени стонал.

— Видно, нет сил терпеть больше. Знает же, что лечить его никто не будет, расстреляют — да и делу конец… Потерпел бы чуть-чуть…

— Здорово его прихватило. А эта собака ему еще лопату тычет. Человек при последнем издыхании, а он…

— Молчать! Я вам сейчас поговорю! — прикрикнул полицейский, заметив, что заключенные переговариваются между собой.

Мамонец взглянул на часы. Пора!

— Возьмите у него лопату, — кивнув в сторону Георгия, приказал он одному из полицейских. — Придется его в тюремный госпиталь везти. Пусть там подыха́ет, а не тут! Ты что, совсем не можешь стоять? — обратился он к Георгию.

Тот застонал в ответ и почти шепотом произнес:

— Совсем невмоготу. Мне бы воды попить…

— Воды? Тебе бы пулю в лоб, а не воды, — громко заржал Мамонец. — Останетесь вместо меня старшим, — обратился он к высокому полицейскому. — Через час вернусь. Головой отвечаете! Головой! — нарочито громко, чтобы слышали все, повторил он.

Я успел. Грачев стоял на условленном месте. Он сел в машину, и мы помчались.

Тени от молодых кленов и лип исчертили улицу длинными полосами. Желтые сухие листья мягко шуршали под колесами. Ноябрьское солнце слепило глаза, в машине было жарко. Я опустил боковое стекло. Холодный воздух обдал горячие щеки.

Более чем за сто метров от казино мы заметили, как Георгий и Петр с винтовкой наперевес пробирались через лаз в заборе. Наступили самые ответственные минуты. Окинув быстрым взглядом улицу — как назло, прохожих много, среди них военнослужащие, гестаповцы, — я, грубо нарушая правила уличного движения, развернул машину и оказался рядом с беглецами. Резко затормозил. Грачев открыл дверцу. Петр втолкнул Георгия на сиденье и сам тяжело плюхнулся рядом с ним.

На нас обратили внимание, но все произошло так быстро, что никто из гитлеровских офицеров не успел поднять тревогу. Машина рванула с места и, набирая скорость, понеслась в направлении пригородного села Тютькевичи.

Петр развалился на сиденье, будто за кружкой пива в немецком казино. Его добрые серые глаза лукаво улыбались. А рядом прислонился к спинке молодой человек, отдаленно напоминавший моего брата. Я теперь, наверное, не узнал бы его, встретив на улице.

— Коля, сейчас никто не рискует быть схваченным из-за меня? — наконец заговорил Георгий.

И лишь теперь я вспомнил, что не известил Петра о его родных.

— Твои в полной безопасности, Петр. Можешь быть спокоен. Всех определили в надежное место. Мария Левицкая помогла. Спасибо ей.

Петр благодарно кивнул головой.

Георгий разговорился. Ему не терпелось узнать, как там, в отряде, и знает ли отец, что он попал в гестапо.

— Отцу пришлось сказать, — ответил Грачев. — Вначале скрывали, думали — скоро поможем, но не вышло… А он что-то заподозрил. Мы и рассказали. Какое солнце!.. Какая осень! — Грачев сделал глубокий вдох и блаженно прикрыл глаза.

— Коля, а тебе попало от Медведева за этих… ну, за власовцев? — по голосу я понял, что Георгий не хотел об этом спрашивать, но не мог молчать.

— А почему именно ему должно за это попасть? — ответил за меня Грачев. — По-моему, есть непосредственные виновники. Всем известно, в том числе и Медведеву, что инициатором этой «смелой и блестящей» затеи был ты. И все восторги и благодарности Дмитрий Николаевич оставил для тебя. — Грачев лукаво подмигнул Георгию и улыбнулся. — Ничего, Жорж, подлечишься, отдохнешь. У тебя еще все впереди…

— Пока что впереди патруль, — сказал я и несколько уменьшил скорость.

Грачев, который сидел вполоборота к заднему сиденью, резко повернулся и впился взглядом в шоссе, исчезающее за горизонтом.

— Не думаю, чтобы специально поджидали нас. О побеге еще не должно быть известно. Главное, чтобы они не заметили исчезновения Георгия. Петя, если станут присматриваться, постарайся его заслонить. Я с ними поговорю, но вы будьте начеку. В случае чего — не промахнитесь. Нам надо любым способом прорваться за черту города…

— Коля, дай мне свой автомат, — попросил Георгий. — Мне удобно бить с заднего сиденья.

— Не спешите стрелять. Только по моему указанию… — предупредил Грачев.

Один из патрульных, заметив приближающуюся к перекрестку машину, вышел на середину дороги и поднял жезл. Я включил правый поворот и, не сбавляя скорости, мчался прямо на него. Он продолжал стоять с поднятым жезлом. Когда машина приблизилась на расстояние, с которого можно было различить пассажиров, опустил жезл, отдал честь и отошел в сторону, к мотоциклам.

Достигнув перекрестка, мы резко повернули вправо, оставив позади Млыновское шоссе.

— Ну, кажется, и на этот раз повезло, — облегченно вздохнул Грачев. — Много ли еще припасено нам удач?

17

Мы ехали по направлению к Оржевскому маяку.

Грачев снял фуражку и подставил лицо рвущемуся в окно ветру. Георгий, перенесший за несколько утренних часов большое нервное напряжение, устало запрокинул голову на спинку сиденья и дремал. Петр то вдруг замирал, закрыв глаза (наверное думал о семье, оставшейся в городе), то внимательно смотрел в окна, проверяя не преследуют ли нас.

Я перебирал в памяти события этого дня и представлял себе, как мать переживала бы, слушая мой рассказ. Я мысленно разговаривал с ней, будто она ждет нас с Георгием в отряде. Никак не мог привыкнуть к мысли, что ее уже нет.

До маяка оставалось совсем немного. Машина на полной скорости спускалась по дороге, ведущей в лощину. Впереди на обочине появились двое. Они двигались в сторону города.

— Митя! Дмитрий Лисейкин! Я узнал его! — радостно воскликнул Грачев.

Я нажал на тормоза. Напарник Лисейкина быстро сунул руку в карман и кинулся в сторону.

— Не надо! Свои! — остановил его Дмитрий. — Это мой знакомый офицер. — И сам подбежал к машине.

Мы с Грачевым вышли ему навстречу.

— Я должен поставить вас в известность… — начал Дмитрий взволнованно.

— Нечего здесь говорить на дороге, — перебил его Грачев. — Садись в машину, там все и расскажешь.

— Хорошо. А ты вот что, Кошелев, — обратился он к своему спутнику, — иди в город сам. Выполнишь задание и вернешься на маяк. Я задержусь.

Лисейкин втиснулся в машину и радостно обнял Георгия.

— Спасли! Молодцы! Мы с тобой еще повоюем, друг! Пытали? Представляю! Это все в долг! Ничего просто так не берем… Отдадим обратно, сполна! У меня знаешь сколько долгов накопилось? Да и сегодня вот — самый большой, наверное, — он говорил взахлеб, лихорадочно.

— О Нелли, нашей связной, посланной в отряд, ничего не известно?

Дмитрий замер на мгновение.

— Она должна была утром вернуться и не вернулась. Возможно, что-нибудь случилось… — Грачев говорил, не оборачиваясь, глядя вперед на дорогу неподвижным взглядом.

— Так я же об этом и говорю, — горько сказал Дмитрий. — Мы ее провожали. До маяка дошли благополучно. Нелли всю дорогу рассказывала разные истории, развлекала нас с Кошелевым. Кошелев у нас новенький, необстрелянный еще. До города оставалось уже совсем недалеко. Вышли мы из лесу, железную дорогу пересекли и до Грабовских хуторов добрались. Идем спокойно, разговариваем, вдруг сзади окрик: «Эй вы, стойте!» Мы идем дальше, будто не слышим. Я сразу определил — бандиты. Внутри у меня все оборвалось. Перестреляют, думаю, как куропаток. Приказ повторился: «Стойте, говорю!» Мы остановились. У крайней хаты — человек десять, а возможно, больше, все с оружием, длинноствольным. Даже слышно, как затворы клацают. И тут Кошелев побежал, не выдержали нервы… Я кричу: «Стой!» Но знаете, когда человек бежит от страха, его остановить почти невозможно, если он сам не остановится. Вижу, дела наши плохи.

Немного выждав, Митя продолжил свой рассказ.

— Началась пальба, стреляли по Кошелеву. Я крикнул Нелли: «Беги за Кошелевым, быстро!» А она стоит, на меня смотрит и хотя бы с места сдвинулась. Я по бандитам выпустил обойму. Нелли побежала, видимо, поняла, что проку от нее мало. Но поздно. Ей надо было сразу бежать, как только я приказал. Может, и удалось бы скрыться. Да и бежала она медленно, грузно, знаете, как женщины бегают. У меня пистолет, прицелиться на ходу невозможно, да еще и расстояние прикинул — далековато, только патроны растрачу. Нелли бежала передо мной. Я старался ее прикрыть. Впереди лощина, только бы добраться до нее, тогда мы почти спасены… Бандиты стреляли бесперерывно. «Нелли! Держись еще немного!» — крикнул я. Но она уже падала лицом вниз. Я подхватил ее на руки, не зная еще, ранена она или убита. Она что-то пыталась сказать мне, но уже была бессильна, только беззвучно шевелила губами. Так ничего мне и не сказала. Тело ее обмякло, лицо побледнело… Кошелев успел выбраться на другую сторону оврага и оттуда стрелял, прикрывая меня. Я побежал один, уже почти перебравшись через овраг, оглянулся. Бандиты спускались в лощину.

— Место, где оставили Нелли, отыщешь? — спросил Грачев Дмитрия.

— Конечно, отыщу. Это по дороге.

За селом Бронники, на возвышенности, мы свернули с шоссе вправо, на узенькую, изъезженную телегами полевую дорогу. Недалеко от дороги находилась лощина. Я мысленно прикинул: земля сухая, и машину можно прогнать даже по бездорожью.

Хутор, на котором находились бандиты, судя по описанию Мити, должен был вот-вот показаться. Машина, тяжело переваливаясь с боку на бок, продвигалась медленно вперед.

— Хутор видите? — спросил Лисейкин. — На противоположной стороне лощины. Это тот самый.

Мы знали этот хутор. Никогда не вызывал он у меня подозрений. Относились к его жителям доверчиво и доброжелательно. Не раз нам приходилось миновать его, следуя с маяка в город. Спокойный, мирный хутор. Наверное, поэтому бандиты и облюбовали его.

Я дал газ, и машина выехала на противоположную сторону лощины, на самый край хутора, в глубине которого покоился в обманчивой тишине дом.

— Тот самый? — переспросил Грачев у Мити.

Митя утвердительно кивнул головой.

— Николай Васильевич, вы останьтесь здесь, у машины, — сказал я, — мы с Петром обследуем сарай. Ты, Дмитрий, с Жоржем возьмите на себя хату…

— Георгий очень слаб. Ему никак нельзя идти. Пусть он останется в машине.

Нам надо было оградить Грачева от возможной опасности.

— Ваша форма здесь не нужна. Здесь пригодится только наше оружие, — сказал я. — Ладно, времени нет для разговоров. Решено, вы остаетесь в машине. — И, не дождавшись ответа, мы побежали по направлению к дому и сараю.

Мы рассчитывали на то, что бандиты, увидев у хутора неизвестную им машину, бросятся бежать в противоположную сторону — туда, где засядем мы с Петром. Выкурить их из дома должны были Митя и Георгий.

Расчет оказался правильным, но не все было учтено. Только я добежал до угла сарая, как на меня выскочили два бандита. Я вскинул парабеллум, крикнул:

— Стой! Бросай оружие!

Предполагая встретить партизан, а не немецкого солдата и полицейского, они, не поняв в чем дело, выстрелили в воздух и, думая, что здесь целая засада, бросились бежать в сторону леса.

Я крикнул:

— Стой! Стой!

Прицелившись в крайнего, нажал на курок. Осечка. Рванув левой рукой верхнюю планку пистолета, я выбросил патрон и вогнал второй. Нажал. Опять осечка. Отшвырнув парабеллум в сторону, я выхватил вальтер и сделал несколько выстрелов, но бандиты были уже далеко.

Подняв с земли парабеллум, я осмотрел его и произнес:

— Подвел ты меня чертовски!..

— Кто тебя подвел? — спросил Грачев, подошедший ко мне. — Кого-нибудь взяли?

— Хваленый немецкий парабеллум, — объяснил я. — Осечки подряд. В такой момент! Бандиты ушли. Это он их выручил.

— Куда ушли?

— Вон туда, в овраг, — махнул я рукой.

— Жаль… — сказал Грачев.

Вошли в хату. У двери нас встретила онемевшая от страха хозяйка. В ответ на наши вопросы она молча переводила обезумевшие глаза с одного на другого. Мы обыскали весь хутор. Нелли нигде не было.

В хате, на лавке у окна, обнаружили две солдатские шинели и два ремня офицеров Красной Армии. Во дворе стояли велосипеды.

— Продолжайте осмотр хаты, сарая, а я на соседнем хуторе расспрошу, — сказал я и, не дожидаясь ответа, побежал на дорогу.

Соседний хутор оказался пуст. Из хаты с бешеным лаем на меня бросился огромный черный пес. Я выстрелил, промахнулся. Пес заскулил и метнулся в сторону.

— Нелли! Нелли! — звал я во весь голос, но никто не отзывался. Я метался по хутору, звал еще и еще, все тщательно осматривал, но тщетно.

— Пора ехать, — сказал Грачев, когда я вернулся. — Искать бесполезно. Бандиты, наверное, увезли ее с собой в лес, а тех двоих оставили здесь на всякий случай…

Доставив Георгия и Петра на маяк, мы в тот же день вернулись в город.

Поздно вечером ко мне в комнату постучала Софья Войцеховна.

— Николай, тебя хочет видеть какой-то человек…

Я вышел в коридор. Здесь, опершись плечом о стену, стоял Митя Лисейкин.

— Заходи в комнату, — пригласил я.

Он медленно прошел, не посмотрев ни на меня, ни на Софью Войцеховну.

Я задержался в коридоре, чтобы попросить Орлицкую постелить Мите у меня в комнате. Приближался комендантский час, да и идти ему никуда не следовало, уж очень трудный выдался день.

— Кошелева убили, — сказал он сухо, когда я вошел в комнату. — Второй человек погиб за сегодняшний день.

— Предательство?

— Нет, случайность. А ведь я его предупреждал, не раз говорил: «Кошелев, держи себя в руках!» Он шел к своим знакомым и по дороге увидел офицера… Ну и что? Разве мало их шатается по дворам и переулкам. Жаль мне его… Иди своей дорогой, спокойно, не нервничай, Так нет же! Вздрогнул и шмыгнул в какой-то двор. Тот заметил — и за ним. Кричит: «Хальт!» Если тебе кричат «хальт!» — беги, не оглядывайся. Черта с два тебя кто-то догонит. Так нет, остановился, еще отстреливаться начал. Там, где надо свою жизнь спасать, он геройство начал показывать! Застрелили его. Жаль…

— Не надо об этом сейчас… Я смертельно устал, — сказал я. — Завтра доберешься в отряд, Митя, доложишь обо всем командиру.

18

— Слыхали, хлопцы, немцы поймали Мамонца, — шептались между собой полицейские.

— Говорят, здесь неподалеку, в Клеванском лесу. К партизанам будто пробирался…

— И что дальше с ним будет? — спросил веснушчатый паренек.

— Не будет, а уже есть!

— Что же!

— Сам знаешь что. Там же в лесу и повесили! — сообщил долговязый полицай, стоявший немного в стороне от всех остальных, сбившихся в кучу.

— Туда ему и дорога. Допрыгался! — злорадствовал рыжий детина с небритым подбородком. — А дело-то свое сделал все же…

— Какое дело?

— Как какое? В полицию устроился, в доверие к самому Нойману втесался и, говорят, какую-то важную птицу из тюрьмы увел.

— А я вот не верю, что его поймали да еще повесили, — сказал коренастый полицай, до сих пор не принимавший участия в разговоре. — Кого-кого, а Петра я знаю. Он не из простачков!

— Вот те крест святой, — клялся долговязый, — собственными ушами слышал, от самого Ноймана.

— Так тебе он и сказал?

— Так и сказал: повесили!

— Да пойми же ты, болван, запугивают нас. Боятся — все бы не разбежались. Кто их самих-то сторожить будет?

— Правильно говоришь, — вмешался еще один. — На бога нас берут, авось да поверим…

— Тише, хлопцы, Нойман идет, — предупредил долговязый.

К группе притихших полицейских через двор направлялся Нойман. Обычно угрюмый, сегодня он выглядел еще угрюмей.

— Вы об этом мерзавце? — раздраженно спросил он у полицейских, глядевших куда-то в стороны. — Да! Повесили! Поймали и тут же повесили! Теперь семью его ищем. Истребим до последнего, в назидание другим, чтобы неповадно было… Полиция!.. Позор!.. — Он переводил свой тяжелый взгляд с одного лица на другое. — У вас сейчас есть возможность отличиться. Кто знает его знакомых, родственников? Ну?

Некоторые опускали глаза, не выдержав его пристального взгляда, другие же стояли, втянув в себя от страха живот.

— Что, никто ничего не знает? Мол, ничем не интересуемся, ничего не слышали? — он повысил голос. — Вам не в полиции служить, а сортиры чистить!

— А откуда нам знать? Он же новичок у нас, — осмелился прошептать один из полицейских и, еле переводя дыхание, добавил скороговоркой, совершенно недвусмысленно: — Он чаще с вами, господин шеф, был, да еще с паном Полищуком. — И тут же осекся на полуслове, придавленный тяжелым и презрительным взглядом Ноймана.

Нойман подошел к нему, приподнял его голову за подбородок и медленно проговорил:

— Твоя шея, кажется, ждет эту… как ее? — он зло и нетерпеливо щелкнул пальцами.

— Веревку, — подсказал стоявший рядом.

— Да, да, веревку… — Нойман резко толкнул полицая, еще раз окинул полицейских презрительным взглядом и пошел к двери.

Все карательные органы «столицы» были подняты на розыск бежавшего из тюрьмы Грегора Василевского, а также полицейского Петра Мамонца, способствовавшего этому побегу, и его семьи, которую прописал в городе сотрудник криминального гестапо пан Корженевский. Каратели недоумевали, как можно было, не оставив никаких следов, исчезнуть из этого маленького городка, где почти все жители знают друг друга в лицо.

А дело было в том, что группа ровенских подпольщиков, предвидя действия гитлеровцев, уничтожала все улики и тем самым не давала возможности врагу за что-нибудь уцепиться. И действовать надо было оперативно, потому что гестапо и его агенты следовали за ними буквально по пятам. Угроза для жизни подпольщиков, так или иначе связанных с побегом Георгия и Петра, с каждым днем росла, становилась все ощутимей. Нашей задачей было обезопасить их.

С трудом разыскав скрывшихся у надежных людей родителей Петра — мать Марию Степановну и отчима Виктора Акимовича, мы решили доставить их на Оржевский маяк. Оттуда их должны были переправить в отряд. Встретиться условились у кладбища Грабник, расположенного на безлюдной окраине города. Встреча с теми, кто мог бы их здесь опознать, была исключена.

Мы выехали за полчаса до условленного времени. Машина медленно двигалась по грунтовой дороге, извивающейся между покосившимися дощатыми заборами. Подпрыгивая на ухабах, она наконец миновала последний домик и нырнула в густую тень старых кленов, обрамляющих кладбище. Впереди показались две фигуры. Подъехав к ним ближе, мы узнали родителей Петра Мамонца — Марию Степановну и Виктора Акимовича.

— Господи, мы уже начали волноваться. Думаем, а вдруг не приедете? Куда тогда деваться? В городе облавы, фашисты свирепствуют, хватают всех подряд… Уже обратно не выедешь. Ну, слава богу, вы есть.

— Иначе и быть не могло, — весело заулыбался Грачев в форме немецкого офицера.

Мы быстро уложили узлы с вещами в машину и тронулись с места. Благополучно миновав пригород, выехали на одну из пустынных улиц предместья. Еще сотня-другая метров — и поворот на нужную нам дорогу. Вдруг из-за угла показался мотоцикл с коляской.

— Фельдполицаи, — тихо предупредил Грачев, когда мотоцикл поравнялся с нашим «адлером».

Жандарм, сидевший в коляске, обернулся и с любопытством разглядывал машину, в которой кроме солдата за рулем и офицера были и гражданские лица. Но почему-то решил не останавливать нас, и мы, чуть прибавив газу, свернули в ближайший переулок, потом по окружному маршруту направились на Тютьковичи. На загородном перекрестке свернули направо, к шоссе.

— А на дороге нас не перехватят? — обеспокоенно спросила Мария Степановна.

— Не волнуйтесь. Если бы они остановили, то я представил бы вас как советских партизан и обвинил их в срыве операции, в которой заинтересован вермахт. А?

Они всю дорогу разговаривали без умолку. Грачев шутил, смеялся. Мария Степановна задавала ему много вопросов, он отвечал ей то серьезно, то отшучивался.

«Адлер» проскочил село Бронники и, взобравшись на гору, круто свернул к Грабовским хуторам. Миновав Оржевский железнодорожный переезд, скрылся в лесу. Трудно было представить себе что-либо более странное, чем автомобиль с гитлеровцами в этой чащобе. Немцы боялись лесов и старались объезжать их стороной. Но если они и появлялись в лесной глуши, то только большими, до зубов вооруженными подразделениями.

Вскоре мы подъехали к большаку Клевань — Суск. Я остановил машину у старой раздвоенной сосны. Прежде чем ехать дальше, на маяк, надо было проверить «почту». У подножья сосны, чуть поодаль от дороги, в зарослях кустарника, по только нам понятным меткам мы разыскали коробок с запиской. «Будьте осторожны. Остерегайтесь патрульных машин на большаке. Иногда появляются вооруженные бандиты. Ждем вас на прежнем месте. Борис», — прочли мы в ней. Значит, сегодня здесь не все в порядке. Надо как можно скорее отсюда убираться. Мы хорошо знали и о частом появлении на этой дороге немцев, и о том, что лесными тропами тут пользовались бандиты, направляясь в ближайшие хутора. Но у нас было преимущество: нам было известно об их существовании, в то время как они почти ничего не знали о нас.

Стараясь как можно тише раздвигать заросли, я пробрался к обочине и залег в кустах, чтобы хорошо просмотреть дорогу. Вдалеке справа я заметил группу людей. Они приближались к нам. Не теряя ни секунды, я бросился к машине. Отогнав ее поглубже в лес и замаскировав ветками, мы приготовили оружие.

По песчаному большаку мимо нас двигалась группа вооруженных людей в светло-зеленой и черной униформе.

— Каратели, — прошептал Грачев. — Надо подождать, пока отойдут подальше. Маяк уже совсем рядом, метров триста. Так что нам спешить некуда, да и нельзя.

Когда они скрылись, мы отправились к машине. Тихо заработал мотор, и наш «адлер» медленно, чтобы не нарушить тишину, тронулся с места.

На маяке нас встретили Борис Сухенко, Михаил Несен, Дарпек Абдаримов, Георгий, другие партизаны. Сюда мы часто наведывались и раньше. Именно на этом маяке оставляли сведения о положении в городе, сюда же переправляли ровенских подпольщиков, если их разыскивало гестапо. Тут мы получали новые указания относительно дальнейших действий.

Кроме такого практического применения маяк имел и другое: он был звеном, которое крепко связывало нас с товарищами по борьбе. Мы приезжали сюда узнать, как обстоят дела в отряде, который мы называли Большой землей, встретиться с друзьями, от которых во многом зависела наша безопасность. Все это морально помогало нам. Ведь, видя каждый день зверские расправы, чинимые гитлеровцами, «хозяйственные» меры, проводимые фашистами с такой самонадеянностью, будто им здесь жить вечно, слышать их наглый смех, можно было в конце концов усомниться в том, что ты еще можешь что-нибудь изменить. И одному трудно справиться с этим. Но трудно до тех пор, пока тебя не обнимет кто-нибудь из твоих товарищей, радуясь, что ты жив. Тогда сразу пропадают все страхи и сомнения.

Так было и на этот раз. Борис еще издали распростер руки и пробасил:

— Ну здорово, здорово! Вылитый фриц!

Грачев улыбнулся:

— Может, мы в Ровно организуем отдел гестапо из переодетых в немецкую форму партизан? — И взглянул на часы: — Николай, нам пора.

Он отвел Бориса Сухенко в сторону и, передав ему пакет, сказал:

— Лично Медведеву. Поручаю на твою ответственность! И гостей одновременно переправишь в отряд. Принимай.

К нам подошли Мария Степановна и Виктор Акимович, выбравшиеся наконец из машины.

Мы возвращались в Ровно. Я гнал машину на полной скорости, чтобы засветло успеть в город.

— Эта женщина много для меня сделала, — сказал задумчиво Грачев. — Мы в долгу перед ней, перед всей ее семьей, — говорил он, словно размышлял вслух. — Помнишь, Коля, как мы опоздали на хутор? Когда бандиты убили ее сына Николая? Эта семья не раз нам спасала жизнь.

— Как же, все помню, — ответил я.

В памяти всплыла весна 1942 года, когда наша небольшая вооруженная группа, истощенная долгими скитаниями по лесам, преследуемая карателями, вышла на хутор Марии Мамонец. Нам, уставшим, голодным, нужны были хоть час сна и пища. И нам ни в чем не отказали. Мало того, все члены семьи поочередно дежурили во дворе и на дороге, охраняя нас. Ядзя приносила нам продукты…

— И как ты думаешь отдавать этот долг? — спросил Грачев, посмотрев на меня.

— Борьбой за полную победу!

— Да, да, ты прав.

Оставалось минут двадцать до комендантского часа. Мы с Грачевым спешили разойтись, а надо было еще решить вопрос с Марией — женой Петра Мамонца.

— Марии нельзя больше оставаться у Марциняка, — нарушил молчание Грачев. И, подумав, спросил: — Когда она должна рожать?

— Примерно месяца через полтора.

— Ее лучше переправить к Валентину Тайхману, на хутор. Кто этим займется?

— Лучше, если сам Тайхман. Я с ним посоветуюсь.

Через несколько дней к дому № 34 по улице Легионов подъехала подвода, выстланная соломой. На облучке, покрытом разноцветным рядном, сидел парень лет двенадцати с темными, спадающими на глаза волосами. Вытерев рукавом фуфайки нос, мальчик спрыгнул с подводы, по-хозяйски похлопал лошадь по крупу и, внимательно посмотрев на номер дома, оглядевшись вокруг, вошел во двор.

Это был Миша Тайхман, сын члена подпольной группы — Валентина Тайхмана, легализовавшегося по заданию партизан в селе Новый Двор. Теперь мальчик выполнял поручение отца. Тот попросил его перевезти из города тетю с девочкой. Он хорошо запомнил названный отцом адрес.

Вот и наружная лестница, ведущая на второй этаж. Теперь надо постучать и спросить тетю Марию Мамонец.

Дверь открыла какая-то женщина, вытиравшая руки о фартук. Удивленно разглядывая стоявшего у порога паренька, она спросила:

— Тебе кого надо, хлопчик?

— Мне надо видеть тетю Марию Мамонец. Очень срочно.

— Марию? А зачем тебе тетя Мария? — еще больше удивилась женщина.

Но Миша скривился так, что женщина торопливо начала приглашать его в квартиру.

— Ой, да что это я, заходи. Держу гостя на пороге. А ты от кого приехал? — спросила она.

— Я от дяди Коли, с важным поручением, — небрежно проронил Миша. Эту фразу он повторял всю дорогу. Ему хотелось, чтобы она произвела впечатление.

Хозяйка квартиры — а это была Мария Марциняк — остановилась и посмотрела на пришельца внимательно:

— Сразу бы так и сказал. Тебе лет-то сколько? Совсем еще дитя. — И, направляясь к двери, ведущей в соседнюю комнату, позвала: — Манюся, к вам какой-то хлопчик пришел.

— Я сейчас выйду, только оденусь, — донесся слабый женский голос.

Миша так и не ответил на вопрос хозяйки. Какое дело ей, сколько ему лет. Если ему поручили задание, значит, возраст здесь ни при чем. В комнату вошла грузная женщина — глаза покрасневшие, потухшие.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Миша, Миша Тайхман. Вот вам записка от дяди Коли, — он протянул ей свернутый вчетверо лист бумаги.

— О господи, что еще случилось? — она дрожащими руками развернула записку и, медленно шевеля губами, прочла: «Мария Владиславовна! Прошу немедленно отправиться с этим мальчиком. По дороге все узнаете. Ваш кузен Николай».

— Немцы узнали, где я нахожусь! — она прижала руки к груди и испуганными глазами посмотрела на жену Марциняка. — Господи, что будет с вами? За что на вас-то беду накликала?

— Никто ничего не узнал, — с важным видом произнес Миша. — Дядя Коля говорил, будет лучше для вас, если вы к нам на хутор временно переедете. Сейчас здесь очень опасно, — добавил рассудительно. — Так что собирайтесь, пожалуйста, и как можно скорее. Я вас подожду.

Женщины переглянулись и быстро ушли в комнату. На пороге появилась девочка лет трех. Она прижалась к дверному косяку и исподлобья смотрела на Мишу.

— Тебя как зовут? — спросил он девочку. — Ну, чего надулась? Говорить не умеешь, да? — и, немного помолчав, добавил: — Если не будешь говорить не возьму тебя с собой покататься. Вот твоя мама поедет, а ты останешься. А поедем мы к тете, у нее вкусное варенье, — он зажмурился от воображаемого удовольствия и облизал губы.

Девочка с минуту смотрела на него все так же пристально и, вдруг сорвавшись с места, подбежала к нему:

— Меня Владзей зовут. А ты возьмешь меня с собой?

— Ну, вот мы и готовы, — на пороге появились с чемоданом и узлом женщины.

Они успокоились и уже с материнской жалостью смотрели на Мишу.

— А тебе не страшно? — спросила Мария Мамонец у Миши. Сердце ее сжалось от боли за чужого ребенка, который взялся помочь ей в эту трудную минуту.

— Ну что вы, — смутился Миша, — чего бояться! Все будет хорошо, отец сказал.

Мария погладила его по голове:

— Ну, раз отец так сказал, значит, все будет хорошо… Поехали… Узелок возьми, пожалуйста, если тебе не тяжело. Я сейчас, догоню.

«Плакать начнут, — подумал Миша, закрывая за собой дверь и осторожно спускаясь по лестнице. — У них, женщин, всегда так, без слез не могут». Он сморщился, вспомнив, что мама тоже вытирала слезы, когда провожала его сегодня в город. Ему от этого становилось и больно, и радостно. Если мама плачет, значит, боится за него. Значит, рискованное задание ему поручили. И он гордился этим высоким доверием.

— Мишенька, а где ваш хутор находится? Далеко отсюда? — спросила Мария, когда подвода глухими переулками выбралась на Здолбуновское шоссе.

— Нет, не очень. Километров пять надо проехать.

Уже темнело. Сумерки быстро сгущались. Владзя прижималась к маме, пугливо озираясь по сторонам. Миша прикрикнул на лошадей, и они пошли быстрее.

— Нам бы до ночи успеть добраться, пока отец в село Квасилов Чешский не уехал…

— А зачем в село, Мишенька? На ночь-то глядя? — ничего не понимая, забеспокоилась Мария.

— А там безопаснее. Немцы, правда, бывают частенько, зато нет бандитов. Мама говорит, что бандиты боятся в то село приходить. Там железная дорога проходит и шоссе рядом, часто немцы ездят… А на хуторах тихо, вот бандиты и наведываются туда…

— К вам еще не приходили? — спросила Мария.

Миша снисходительно улыбнулся. Неужели эта тетя ничего не знает о том, что останется от хуторов после того, как там побывают бандиты?

— Мы вот уже который вечер всей семьей уходим в Квасилов. Мама и отец очень боятся. А я нет. Что мне бандиты? Я и спрятаться от них могу. И убежать… Я, знаете, как бегаю?.. — он говорил беззаботно, с пренебрежением к тем страхам, которые мучают взрослых.

— И что, каждый вечер уезжаете? — недоверчиво переспросила Мария, инстинктивно прижимая к себе ребенка.

— Ага, каждый вечер, а утром возвращаемся. Отец считает, что лучше уж так помучиться, чем быть убитыми. Он говорит, хорошо, если сразу застрелят, а то, знаете, могут вилами заколоть, и запереть в доме, а дом поджечь. Вот вы не верите, а на одном хуторе, совсем близко от нас, бандиты…

Мария еще крепче прижала к себе дочь и прикрыла ее голову руками, чтобы та ничего не слышала. Сама же она старалась не воспринимать всего того, о чем рассказывал Миша. «Господи, зачем я оставила город?» — думала она.

За этими разговорами они не заметили, как впереди заблестели огоньки.

— Мишенька, скоро уже? — спросила Мария.

— А вот подъезжаем. Сейчас налево свернем. Отец уже, наверное, ожидает меня. Вы с нами поедете в Квасилов?

— Нет, Миша, не поеду. Я очень устала. Куда мне такой ехать? А бандиты, может, и не придут. Мы с дочуркой здесь, на хуторе, переночуем. Кому мы нужны? Правда, Владзя?

Девочка испуганными глазенками глядела вперед, в темноту, и молчала.

Вся семья Тайхманов давно ожидала их прибытия. И когда повозка вкатила во двор, все выбежали из хаты. Они с большим сочувствием отнеслись к Марии и ее дочурке. И тут же распростились с ней. Они уговаривали ее ехать с ними на ночь в село, но она отказалась.

19

Две недели Мария прожила на хуторе. Ночи были тревожные, бессонные. Утром, когда во дворе слышались храп коней и голоса хозяев, выгружавших свои пожитки, она выбегала во двор. Хата наполнялась звонкими голосами детей, и Марии казалось, что нет большего счастья, чем слышать их. Она радовалась, когда они появлялись, и немела от предчувствия беды, когда тишина сковывала все вокруг.

— Мария, вам больше нельзя оставаться здесь ни одной ночи. Не сегодня-завтра они могут придти. Береженого бог бережет. Поедемте с нами, Мария, не упрямьтесь, — упрашивал ее каждый раз хозяин хутора.

— Пан Тайхман, вы зря беспокоитесь. Нас с Владзей никто не тронет. А в Квасилове немцы. Там я скорее могу попасть в беду, — отвечала Мария.

Наступала глухая ночь. Утомленная за день Мария старалась уснуть, но в голове одна за другой проносились страшные картины. В испуге она открывала глаза, прислушивалась к шорохам за окном. Вот и сейчас почему-то всплыл образ покойной Рыси. Уже год, как похоронили семью Белинских. Мария хорошо знала их всех, они жили в селе Рысвянке. Эдика убили, когда он шел домой от родственников, нес детям продукты, а Рысю позже…

Об этой трагедии Мария узнала подробно от Рысиных односельчан. А было так: сосед Рыси — оуновец Жук вошел в хату и прямо заявил, что хочет убить ее и детей, ведь они жидовское отродье.

Женщина кинулась к нему:

— Пан Жук, я вам все отдам, только не трогайте моих детей. Вы хотели часы взять? Берите, берите же. Я сначала пожалела, это подарок мужа, память, но вы забудьте об этом. Раз они вам так приглянулись, берите, чего уж там! Я вас сейчас угощу, у меня бутылка «Монополевой» припасена. Хорошая водка, вам понравится. Садитесь, пан Жук, вот здесь удобнее. Ну, зачем, скажите убивать моих детей? Они еще крошки, несмышленыши, одной девочке четыре годика, другой пять!

— Все равно вас немцы убьют. Какая тебе разница…

— Что плохого мы сделали немцам? Они даже не знают, что здесь живут такие Белинские, — она улыбнулась сквозь слезы.

— Убьют… Они всех таких, как вы, убивают! Лучше уж я. У меня приказ!

— Пан Жук, нет у вас никакого приказа. Мы люди неприметные, никто нас не знает, и никому мы не нужны. Вы хотите убить меня и моих деток, чтобы что-нибудь взять себе? Берите все, что хотите…

Жук выпил стакан водки, закусил. Выпил еще один, не слушая, что говорит Рыся. Обе девочки подглядывали в щелочку из-за двери. Он встал и направился к этой двери.

— Нет! Не дам! Пан Жук, умоляю, не трогайте детей! Остановитесь! — Женщина бросилась к двери, за которой стояли дети, и, раскинув руки, преградила ему дорогу.

— Люди, помогите! — кричала она срывающимся голосом. — Детей моих убить хотят! Не дам!!!

— Тише! — зашипел Жук. — И знай, раз я тут, никто сюда не войдет!

— О господи! Помогите же кто-нибудь! Пан Жук, умоляю вас, не убивайте! — Но в ответ отзывалось шумом деревьев лишь кладбище, расположенное рядом с домом.

Жук возвратился к столу, быстро схватил бутылку и замахнулся ею на Рысю. Она вскинула руки, пытаясь прикрыться, но не успела. Ее обмякшее тело медленно сползло на пол. Жук переступил через него и вошел в соседнюю комнату. Дети, прижавшись друг к другу и широко раскрыв от ужаса глаза, стояли за дверью.

Жук подошел к старшенькой:

— Ты чего испугалась? Дяди испугалась? Иди, покатаю…

Через несколько минут в доме наступила тишина.

Мария спрятала лицо в подушку и, затаив дыхание, прислушалась. «Нет, нет, — думала она, — дольше я здесь не останусь! — И бросилась к Владзе, которая, обхватив ручонками подушку, спокойно спала. — «Сегодня не придут, завтра — обязательно», — вспомнила слова Тайхмана. — Нет, не могу так. Уйду… Сегодня же…»

…За окном светало. Мария осторожно, чтобы не разбудить ребенка, встала и принялась собирать вещи. За стеной послышался скрип подводы. На хутор возвращались Тайхманы.

— Ну как вы здесь? — спросил Валентин Тайхман и твердо сказал: — Хватит, последнюю ночь вы были здесь. Мы сегодня особенно переживали, я не спал, все смотрел на хутор, не горит ли… А вы тоже измучились, вижу. Не спали, верно? Нет, нет, больше здесь я вас не оставлю. Две недели вас бог миловал, боюсь, что может случиться непоправимое…

— Пан Тайхман, действительно мне страшно здесь оставаться. Скоро роды. Мне бы в город, к сестре. Может, Миша отвезет ей записочку? Я ей напишу, чтобы она меня забрала…

— А вы не боитесь, что немцы в городе вас могут опознать?

— Там немцы, здесь бандиты… Я не знаю, кто страшнее. Там все же сестра. У меня на душе будет спокойнее…

— Ну, смотрите, раз вы так решили, Миша вас сразу и отвезет.

Только сейчас, собираясь в дорогу, она подумала о том, как ее, разыскиваемую карателями, примет сестра. А что, если кто-нибудь, узнав ее, жену партизана, донесет в гестапо? Она вспомнила расклеенные по городу распоряжения, призывы гебитскомиссариата: «Кто своим сообщением поможет поймать или уничтожить членов какой-нибудь банды, преступников, саботажников, бежавших из плена, в награду получит 1000 марок или заимеет право первоочередного получения продуктов питания или же надела земли». У сестры дети, муж… «Смертной казнью будет наказан каждый…» Стоит мне переступить порог ее дома — и…»

И все же Мария решилась ехать. Тайхман усадил ее с Владзей в повозку и отправил в город.

Доехали без происшествий.

— Мишенька, теперь езжай прямо до пивзавода, там свернешь налево. Улица Пенькна совсем недалеко.

Наконец вкатили во двор, и Миша, спрыгнув на землю, принялся сгружать вещи — чемодан и узелок.

— Погоди, Миша, не спеши, — сказала Мария, сдерживая волнение, — погоди, чтобы нам не пришлось укладывать все снова.

Сестра Марии — Эмилия, вышедшая во двор, чтобы посмотреть, кто приехал, всплеснула руками и, не веря своим глазам, воскликнула:

— Мария, боже мой, это ты! А я тебя и не ждала…

— Так что не принимаешь, Миля? — тихо спросила Мария, не отходя от подводы.

Эмилия молча подбежала к Владзе, взяла девочку на руки и, укоризненно посмотрев на сестру, вошла в дом.

— Вещи не поднимай, я сама занесу, — кинула она через плечо.

— Ну, теперь ты можешь ехать, — облегченно вздохнув, обратилась Мария к Мише. — Только скажи отцу, где нас оставил! — Она поцеловала мальчика в вихрастую макушку и перекрестила.

И в эту ночь Мария спала неспокойно. Во сне вскрикивала, а когда открывала глаза, постоянно видела склонившуюся над ней Эмилию.

— Что с Петриком, Миля? Он жив?

— Не знаю…

— Ты знаешь, Миля, что люди говорят? Я должна знать… Я должна пережить это сейчас. Позже будет еще труднее! Хозяин хутора слыхал, что его поймали в лесу…

— И ты веришь? Не плачь, для твоего маленького это вредно. Выпей воды, у тебя пересохли губы. Выпей и постарайся уснуть. Ты просто измучена… Петр жив! Он обязан жить!

Немного успокоившись, Мария уснула.

20

Партизанский отряд «Победители» жил своей суровой партизанской жизнью. Ему часто приходилось менять место стоянки, партизанские подразделения беспрерывно выходили на боевые задания. В составе штабной разведки отряда выполнял отдельные задания и Петр Мамонец. Он часто рвался в город, но ему не разрешали идти туда. И лишь спустя некоторое время поручили выполнить задание непосредственно в городе. Собрался он быстро и двинулся в путь сразу же после получения инструктажа.

Петр сошел на обочину дороги и присел немного отдохнуть. До села, где проживал Борис Баньковский, хозяин явочной квартиры, рукой подать. Но идти туда сейчас не следовало: надо было дождаться темноты. Петр поспешил, вот и пришел к селу засветло.

Полковник Медведев не хотел отпускать Петра в город, так как его еще разыскивает полиция. Сам Петр тоже хорошо это понимал, но там жена и дочь, которых тоже ищут. Он должен их повидать и что-нибудь предпринять. Они скитаются по чужим углам, ничего не знают о нем. Медведев говорит, что рано еще появляться в городе. Он, конечно, прав, но можно опоздать…

Уже стемнело, когда Петр вошел в село. Двери закрыты на засовы, на окнах плотные занавески. Мальчуган лет семи обогнал его и побежал дальше, шлепая босыми ногами по холодной земле. Хатка Баньковского стояла в центре села. По мере приближения к ней шаг Петра становился торопливее. Ему не терпелось очутиться под крышей, обещавшей отдых и безопасность. Собака залаяла во дворе, но, как только хозяин вышел на крыльцо, замолчала.

— Борис, это я, Петр, придержи собаку, — сказал тихо Мамонец.

Борис старался рассмотреть его в сумерках. Петр огляделся и, никого не заметив, быстрым шагом вошел во двор.

На столе разбросаны инструменты, куски кожи, на полу валялся старый сапог.

— Обувь чиню, — сказал хозяин и одним движением сгреб все со стола. Вынул из шкафчика хлеб, завернутый в полотенце, отрезал кусок, поставил соль и налил в чашку молока, придвинул к Петру, а сам сел напротив и занялся своей работой.

— Пять годков носил, подправлю и еще годик послужат. А ты что — в город? Это же безумие! Тебя ищут там везде. Немцы с ног сбились! Новые подачки обещают тем, кто выдаст партизан. Они, знаешь, как — где рублем, где пулей! А тебя кто в город отпустил? Ты уже сколько раз возвращался с того света? То из плена бежал, то Жоржа освобождал, а теперь снова хочешь туда угодить? Ну, скажи, за каким лешим тебя в город несет?

— Марию надо повидать, — сказал Петр, запивая молоком хлеб. — Она вот-вот должна родить. Все как-то плохо получилось: она по чужим дворам да квартирам скитается под страхом смерти, а я в отряде отсиживаюсь. Хватит, отсиделся уже…

— Ты смотри, храбрец-удалец какой нашелся… Отсиделся! Надоело в отряде, захотел попасть в гестапо! Неужели никому у вас в голову не пришло, что тебя могут схватить?

— У меня задание от самого полковника. Это тоже одна из причин, почему я направился в город. Надо кое-какие указания передать Николаю. Понял, Боря?

Петр замолчал, потому что в кухню вошла Юзя, жена Бориса. Она радостно обняла Петра, заговорила:

— А я все слышала, вы не обижайтесь на меня. Невольно… По-моему, Петр прав. Знаете, как в жизни бывает? Сейчас не встретится с Марией, а потом окажется, что поздно, и всю жизнь будет себя корить…

— Пусть лучше не увидит ее, чем попадет в руки палачей, — сказал Борис.

— Ты, Петр, не слушай его. Но будь осторожен. Знаешь, я тебе советую так сделать: напиши записочку Марии, а я завтра утречком занесу Эмилии и предупрежу о твоем приходе, все разузнаю. Ну как? — И, не дожидаясь ответа, выбежала из кухни, в соседнюю комнату.

— Как тебе это нравится? Все подслушала у двери, такая любопытная. Ничего не могу с ней поделать. Сколько раз ей говорил: у нас есть свои, чисто мужские дела, и все, что ей положено знать, скажу, а она только смеется в ответ. Но я тебе говорю: она много помогает нашему подполью.

Возвратившись, Юзя положила перед Петром карандаш и бумагу.

— Сочиняй! — посмотрела на мужа.

Петр немного подумал, затем написал: «Дорогая Эмилия! Будь совершенно откровенна и искренна с женщиной, передавшей тебе эту записочку. Расскажи о состоянии Марии. Рассчитывайте на мою помощь. Петр».

— Ну вот и все! — весело воскликнула Юзя, обхватив Петра за плечи.

Утром, когда Петр проснулся, в комнате уже было светло. Он почувствовал, что выспался, отдохнул. Оделся и вышел на кухню. Люба, младшая сестра Бориса, увидев гостя, поспешила накормить его.

Ел без аппетита, все посматривал в окно, не идет ли Юзя. Не она ли это остановилась у соседней хаты? Нет, не она…

Поблагодарив Любу за завтрак, пошел в сарай колоть дрова. Старался хоть чем-нибудь себя занять, чтобы ожидание не было столь тягостным. Может, ему показалось, что дверь сарая скрипнула и кто-то остановился у него за спиной! Он обернулся и увидел Юзю. Сидя на бревне она стягивала с головы платок. Лицо уставшее, осунувшееся.

— Ну что, живы? — тихо спросил Петр.

— Живы… Видела Эмилию, разговаривала с ней. Видела и Марию…

— Что с ней? — замер от волнения Петр.

— Она в плохом состоянии. С постели не встает, бредит. Иногда приходит в себя. Ожидаются роды. Не знаю, как там все обойдется. Уж очень она слаба. Эмилия от нее не отходит. Старается помочь. Думаю, что ей никто так не поможет, как родная сестра. Успокойся, Петр! Владзя молодец, здоровенькая, большая уже… — Она вдруг оживилась: — Записка твоя очень их обрадовала. Эмилия как услышала, что от тебя, просто вырвала записку из рук: «Как? Он жив! Боже мой! Вы его видели?» Прочла записку, узнала твой почерк. Эмилия сказала, что Мария поверила слухам о твоей гибели, и это окончательно ее подкосило. Думаю, мы правильно сделали, сообщив им, что ты жив, и, мне кажется, тебе следует их навестить. Немцы не подозревают, что ты можешь появиться в городе. — Она встала, зябко передернув плечами, и, накинув платок на голову, пошла в дом.

Через некоторое время Петр с Юзей и Любой, одной из подпольщиц, пробирался в город. Хорошо обдумав предложение Юзи, Петр решил с ее помощью выполнить поручение командира — передать указания связному Алексее Стукало.

Юзя держала Петра под руку и время от времени просила, чтобы он не делал больших шагов. В конце концов с дамой идет — и надо быть джентльменом!

В сквере они присели на скамейку, Юзя вынула из кармана кусок бумаги, сняла туфлю и положила под пятку.

— Немного натирает, — сказала она, обращаясь к Петру. — Люба не потерялась? Нет. Вон остановилась.

Юзя поднялась со скамейки и взяла Петра под руку. Пройдя через скверик на бывшую улицу Кирова, они свернули в тупиковый переулок и приблизились к одноэтажному домику, где жила семья Стукало. На двери висел замок.

— Странно… — с удивлением произнес Петр. — Что случилось?

Они подошли к двери с тыльной стороны дома, но и она оказалась запертой.

Вдруг сзади раздался незнакомый женский голос:

— Вам кого?

— Нам Надю нужно видеть, — вздрогнула от неожиданности Юзя, но тут же овладела собой и произнесла: — Пригласила в гости, а сама ушла.

Женщина сделала вид, что собирается уходить.

— Пропустите! Чего стали на самой дороге? — закричала она, но вдруг, проходя мимо насторожившихся Юзи и Петра, тихим голосом сказала: — Надя и ее муж арестованы. За домом следят.

Женщина ускорила шаг и скрылась за соседним домом. Юзя с Петром покинули злополучный переулок и, долго петляя по улочкам (проверяли, нет ли за ними слежки), снова вышли к скверу.

— Как нога? Ходить еще можешь? — спросил Петр. — Тогда иди к Любе, прохаживайтесь вдоль улицы. Я вернусь через час. Если в назначенное время не появлюсь — идите домой. Поняла? И не вздумай разыскивать меня.

Она послушно кивнула.

Петр пробирался темными улицами, и с каждой минутой все больше им овладевало странное чувство. Ему казалось, что он уже когда-то ходил по этим улицам, и так же смотрел на окна, за которыми двигались чьи-то тени и так же боялся встречи с людьми, которые его уже не ждали…

Наконец тихо постучал в дверь. И точно так же, как в тот зимний вечер, из-за двери спросили:

— Кто там?

Полный тревожного ожидания, он ответил:

— Это я, Петр.

Эмилия чуть-чуть приоткрыла дверь, но он быстро толкнул ее и вошел, плотно закрыв за собой дверь.

— Это ты? — удивилась Эмилия. — Значит, и вправду жив? Где же ты был? Мы тебя грешным делом, уже и похоронили. Хотя бы весточку дал о себе.

— Я хочу взять Марию с собой в отряд, — произнес Петр. Эти слова были тем единственным оправданием, которое могло хоть немножко уменьшить его вину перед Марией.

— Куда ее такую? Пусть рожает у нас, а там видно будет. Да ты иди, иди, посмотри на нее. Чего же ты остановился?

Петр робко вошел в комнату. Мария лежала на кровати с широко раскрытыми глазами. Он подошел ближе. Ее взгляд остановился на нем.

— Эмилия! — позвала она. — Миля, где ты?

Петр дотронулся до ее руки.

— Эмилия! Иди сюда! Скорее, — собрав силы, крикнула Мария. — Эмилия, мне плохо. Я снова начинаю бредить. Мне кажется, что он рядом…

Эмилия сделала Петру знак, чтобы отошел в сторону.

— Мария, тебе не кажется. Он действительно был в этой комнате. Он жив. Ты не бредишь. Ты уже поправляешься. Он жив и здоров, ему удалось уйти.

— Эмилия, ты говоришь или мне чудится?

— Ты лучше усни. Усни с мыслью, что он жив. — Она нежно накрыла ее одеялом.

Мария закрыла глаза. Петр осторожно, на цыпочках вышел вслед за Эмилией на кухню.

— Никто из соседей не догадывается, что она здесь? — спросил Петр.

— По-моему, нет. Во всяком случае, до сих пор никто не интересовался. Но я боюсь, Петрик, немцы могут нагрянуть в любой момент. Я страшно боюсь. У меня ведь тоже семья, дети…

— Успокойся, Эмилия, я ее заберу на днях. Сам вижу, что здесь ей оставаться небезопасно.

Петр хотел уйти, но Владзя, увидев отца повисла у него на руках. Он принялся ласкать дочурку, обещая прийти завтра и даже покатать ее на спине, как в былые времена…

…Юзя, продрогшая, постукивая ногой об ногу, медленно прохаживалась по улице и время от времени поглядывала в ту сторону, куда ушел Петр. Люба сидела на скамейке, прикрыв замерзшие ноги полами поношенного пальто. Петр быстро подошел к Юзе, взял ее под руку, и они направились к железной дороге. Узкой тропинкой добрались в село Золотиев, где их ожидал Борис.

На следующий день под вечер Петр опять приблизился к знакомому дому. Уже на лестнице услыхал за дверью крик младенца. Сердце его сжалось от радости, к горлу подкатил комок. Из квартиры доносилась какая-то возня. Было слышно, как Эмилия бегала по квартире, звенели тазы, лилась вода.

— Сына родила, — радостно известила Эмилия, как только увидела Петра. — Здоровенький, славненький мальчуган. Только кто его воспитывать будет?..

— Что с Марией? Как она? — перебил ее Петр.

— Слаба, говорю, Мария. Зачем детей в войну рожать? Можешь зайти к ней. Она уже пришла в себя. Уже знает, что ты был. Это ей придало силы.

Мария лежала на той же кровати. Ее худое лицо на фоне темных волос казалось желтым как воск. Скулы заострились, черные глаза, под которыми залегли синие круги, стали еще больше. Подле Марии лежал маленький сверток.

Петр сел на кровать, взял в свои руки холодную, худую руку жены, из которой будто ушли все силы, и смотрел на крохотное тельце сына.

— Мария, дорогая… Все уже позади. Ты окрепнешь, и я тебя с детьми заберу отсюда.

— Мне говорили, что тебя повесили, — тихо, еле шевеля губами, проговорила она. — Я никогда не думала, что выживу. — И, немного помолчав, тоже посмотрела на новорожденного. — Теперь вот сыночек появился. Ты не представляешь, как мне тяжело было все это время без тебя. Страх, постоянный страх…

Она начала тихо плакать. Рассказывала мужу о пережитом на хуторе, в городе, когда она вздрагивала при каждом громком слове на улице, при каждом шорохе на лестнице, во дворе. Сказала мужу, что сестра, хоть и рада ей помочь, наверное, все же ждет того момента, когда она оставит ее квартиру. У нее ведь тоже семья, и она тоже боится…

— Ничего дурного не случится, — успокаивал Петр Марию. — Сын вот родился. Сын — к счастью!

— Ты уже уходишь? — спросила она, устав от разговора.

Петр еще немного посидел рядом с Марией, но, увидев, что она засыпает, осторожно встал и вышел из комнаты.

— Мария не говорила, как хочет назвать сына? — спросил он у Эмилии.

— Николаем… В память о погибшем твоем брате, — тихо проронила она. — Но дай бог, чтоб он был более счастлив.

21

Небо набухло снеговыми тучами. Они неподвижно висели над серой, вылинявшей от долгих дождей землей и, казалось, вот-вот обрушатся на нее лавинами пушистого снега.

Ветер, метавшийся над лесными просторами Волыни, колыхал задумчивый старый лес. Деревья таинственно поскрипывали могучими ветвями. Шуршала под ногами заиндевевшая опавшая листва. Легко дышалось на морозном воздухе.

В этот раз мы покидали урочище Лопатень перед самым закатом солнца. День как-то резко оборвался, и сразу стало темно. Нащупывая только нам известные ориентиры, мы медленно продвигались к Оржевскому маяку. Оттуда Петр Мамонец, Михаил Шевчук и я должны были следовать в Ровно, а Авраамий Иванов и Леня Клименко — в Здолбунов.

Густая декабрьская ночь застала нас у села Руда Красная. Здесь, у небольшой речки Стуболки, огибающей селение, под самым лесом решили остановиться на привал. Затишью и спокойствию мы не верили, поэтому сразу же организовали охрану: Володя Малашенко, вооруженный «дехтярем», окопался с несколькими товарищами на возвышенности, у опушки, второй пулемет был выдвинут под насыпь узкоколейки.

Недалеко чернела крыша знакомого хутора, где жила семья Талимона Герасимовича. Эти места были нам знакомы. И раньше мы иногда останавливались у дяди Талимона — то переночевать, то просто отдохнуть часок-другой, выпить кружку свежего молока.

Стройная, горная осанка Талимона, спокойный и глубокий взгляд, размеренные, несуетливые движения как бы излучали спокойствие, и в присутствии этого человека мы на минуту забывали о войне, об опасности. Мы с аппетитом ели пахнущие сеном яблоки и в темноте (у теплой печи на кухне) вслушивались в по-стариковски дрожащий голос хозяина хутора. Каждый раз, когда мы засиживались далеко за полночь, Лукерья, его дочь, появлялась босая на кухне и укоризненно шептала:

— Хватит вам полуночничать. Ложитесь спать, завтра не добудишься.

Тогда дядя Талимон тяжело поднимался на своих старческих ногах, разминал их, тушил угольки и, пожелав нам хорошего сна, уходил к себе, на теплую лежанку.

— Зятя моего не встречали? Митей его зовут, — как-то спросил он. — Сын вон его растет, — он указал на люльку, в которой спокойно спал малыш.

— Хороший у меня зять, — продолжал он. — В партизаны ушел. Не знаю, жив ли еще. Два года тому назад пришел он ко мне в декабре сорок первого. Дело было поздно вечером, вот в такое время, как сейчас, мы уже спать ложились. Слышу — стучат. Старуха моя так и обомлела: «Ой, бандиты, — говорит. — Талимон, не открывай!» Можно подумать, что закрытая дверь спасет от бандитов. Лукерья тоже испугалась. Я ей потом говорил: «Как же это ты, Лукерьюшка, не почувствовала, что счастье твое в дверь стучится?» — Дядя Талимон улыбнулся. — Открываю дверь, вижу — на крыльце человек. Спрашиваю его: «Ты кто? Что тебе нужно?» Молчит. Может, думал, что я так пойму. Присмотрелся к нему, и что-то дрогнуло у меня внутри. Пиджачок на нем истрепанный, брюки заправлены в почти развалившиеся сапоги, вокруг шеи не то шарф, не то тряпка какая-то, а лицо все обледеневшей щетиной покрыто. Видит он, долго я что-то его разглядываю, и говорит: «Если можете, помогите мне. Я военнопленный». А губы у него посинели от холода, дрожат. И что больше всего меня поразило, так это слова: «Если можете…» Достоинство есть у человека, подумал я тогда, почти погибает, а не унижается. Отступил я в сени и пропустил его в хату. А он как вошел в комнату, почуял тепло и к печи бросился, руки прямо в огонь сует, прямо в огонь. «Я только погреться зашел. Не бойтесь. Я долго здесь не пробуду…» Старуха моя молока горячего, ломоть хлеба дала, еще чего-то… Хорошо, что пищи немного было, а то погубили бы мы его. Он, оказалось, три дня макового зернышка во рту не имел. Поел он, согрелся и все повторял: «Я сейчас уйду. Никак от печки не могу оторваться». И уснул прямо у печки. А Лукерья все время, пока он грелся, простояла у стены, не шелохнувшись. А тут говорит: «Нельзя его отпускать, погибнет. Пусть он у нас поживет, никто и знать об этом не будет…» Она у нас тихая, робкая, а здесь так бойко вступилась за этого парня. Остался он. Лукерья его полюбила, да и ему она приглянулась. А вскоре мы благословили их на семейную жизнь… — дядя Талимон замолчал, откашлялся. Немного передохнув, продолжал:

— Спустя некоторое время начал наш Дмитрий ходить куда-то по вечерам. Сначала причины придумывал разные, чтобы в село уйти, возвращался через час-другой. Луция (это мы так Лукерью ласкательно называли), гляжу, извелась, но ни слова не говорит. Дите у них уже тогда родилось. Взял я его как-то в лес по дрова и говорю: «Ты вот что, Дмитрий, если тебе другая приглянулась, уходи от нас. Нечего тебе бегать, Луцию обманывать. Мы проживем без тебя и сына твоего вырастим. А Луция потужит-потужит и забудет. Со временем она поймет, что не следует за тобой тужить. Значит, не тем оказался». Сказал я ему это по-мужски, серьезно и тут же добавил: «Сегодня же и уходи. А Луции я сам все расскажу». Он слушал меня, не перебивая, только усмехнулся, когда я кончил. И вдруг говорит: «Уйду я. Не знаю только, сегодня или завтра. На днях уйду, наверное». У меня сердце сжалось от ярости. Думаю, ладно, не стану говорить, что я о нем думаю. А он говорит: «В партизаны, дядя Талимон, я решил податься. Вот уж с месяц с ними связь держу. Нельзя мне сидеть в тепле, в сытости да ожидать, когда чужой кровью мир будет завоеван. У меня же сын растет. А Луции я сам все расскажу. Она умная, все поймет». Вот такой у нас зять. Соседи меня сейчас пугают: «Смотри, Талимон, бандиты узнают о вашем «совите» (они так Дмитрия называли), не пожалеют никого. Вам бы в село перебраться. Все же безопаснее». Да я никуда не поеду, ни от кого убегать не собираюсь.

…Воспоминания нахлынули, и не только на меня. Вдруг кто-то из партизан, кажется, Петр, растирая замерзшие руки, предложил:

— А что, ребята, зайдем к дяде Талимону? Погреемся у него чуток. Мороз-то какой, окоченеем мы тут за ночь…

Предупредили остальных товарищей, что отлучимся на часок, и направились к хутору.

Под ногами потрескивал замерзший наст, на небе ни звездочки.

В доме было темно. Мы подошли к окну комнаты, в которой всегда спал дядя Талимон. Постучали три раза. Нам никто не ответил. Постучали еще. Дом хранил молчание.

— Может, дядя Талимон уехал в село?

Мы подошли к двери. Я толкнул ее, и она, скрипнув в ночной тишине, приоткрылась. Боясь увидеть страшную причину этого мертвого безмолвия, я не решался переступить порог. Мной овладело желание как можно скорее уйти отсюда.

— Ну, чего стоишь? Надо же посмотреть, что там такое… — послышался шепот товарища.

Я чиркнул спичкой и вошел в коридор. Из открытой двери кухни дохнуло теплом и запахом свежего хлеба. В печке дотлевали последние угольки. Я споткнулся о что-то твердое на полу. В этот момент спичка догорела. Нащупав в темноте лампу, которая была еще теплой, я зажег ее и, подкрутив фитиль, поднял высоко над головой. Посредине кухни валялись перевернутая табуретка, черепки битой посуды, оборванная веревка, на которой сушились детские пеленки. Никаких признаков жизни… Только наши длинные тени ползли вслед за нами, преломляясь на стенах.

Мы бросились в комнату, надеясь найти кого-нибудь из Герасимовичей. Но и там никого не было. Возвращаясь назад, Петр заметил в кухне на полу несколько пятен свежей крови. Мы обыскали двор, сарай, подвал. Появилась надежда, что дяде Талимону все же удалось уйти в лес. Надежда эта жила у нас до утра — пока мы не узнали, что на дом Герасимовичей напали бандиты. Избитого старика, его жену, Лукерью с младенцем они подвели к селу Углище и там, связав колючей проволокой, утопили в речке Стуболке.

22

Мы поднялись задолго до рассвета, чтобы привести себя в порядок, — наша верхняя одежда была вся в грязи. Появляться в таком виде в городе мы не могли. Необходимо было уничтожить следы утомительного двадцатикилометрового пути, проделанного за сутки.

Борис Сухенко принес из лесной копанки воды, вынул бритву, маленький кусочек мыла и полотенце.

— А что, братцы, с таким документом, как у вас, к тому же с усами и бородой до пояса, можно выходить из лесу, ничего не боясь. Стоит показаться немцу, и он тебя еще на своей машине в город подкинет, — сказал, смеясь, Сухенко.

— Конечно, подкинет, и прямо в гестапо. С ними шутки плохи, — возразил Мамонец, который успел побриться, почистить одежду и уже нетерпеливо наблюдал за всеми нашими приготовлениями.

— Вы недооцениваете силу этого документа. Подпись доктора Пютца с гербовой печатью действует магически.

— Но одно маленькое подозрение, появившееся у какого-нибудь паршивого зондерфюрера, даже не подозрение, а так каприз: «Простите, мы должны кое-что проверить, это займет буквально несколько минут, пройдемте с нами в комендатуру», — и все может кончиться трагически. И только потому, что твоя шея показалась ему недостаточно чистой как для представителя арийской расы, — сказал Петр.

Через час, проверив, надежно ли прикрыты гранаты, которыми были набиты наши портфели, и, попрощавшись с товарищами, мы отправились в город. Наш путь к железнодорожной насыпи пролегал по лесу. При всей надежности документов мы предпочитали избегать встреч с немцами и оуновскими бандитами, считая, что осторожность никогда не бывает излишней. Поэтому, приближаясь к полянам, к пересечению тропинок, часто останавливались, обдумывали дальнейший свой путь и лишь тогда осторожно двигались вперед.

Мы уже порядком удалились от места нашей ночевки, как вдруг Петр остановился и, прислушиваясь, поднял руку, словно предупреждал нас. Совсем рядом загудел мотор, и из ельника выехала грузовая машина. В кабине рядом с шофером сидел гитлеровский офицер. Заметив нашу группу, он потянулся за пистолетом. В руках сидевших в кузове полицейских щелкнули предохранители винтовок. Шофер, избегая прямой встречи с нами или растерявшись, круто вывернул руль, но неудачно. Машина врезалась в толстую сосну и остановилась. Петр, шепнув мне, чтобы мы не двигались, направился к машине.

— Что случилось? — спросил он у шофера по-немецки. — Ты что, первый день за рулем? Вам повезло, господин офицер, что на нашем месте не оказались партизаны. Иначе нерешительность вашего шофера погубила бы вас. Вы на фанерный завод едете? Тогда вам надо вон по той дороге. Дальше, зато безопаснее.

— А вы кто? — поинтересовался офицер.

— Выполняем специальное задание шефа СД доктора Пютца… — Уверенность, с которой говорил Петр, кажется, не оставила у гитлеровца никаких сомнений. Он поблагодарил Петра, приказал шоферу развернуть машину.

До города было далеко, так же как было далеко до уверенности, что все неприятности на нашем сегодняшнем пути исчерпаны. Мы убедились в этом очень скоро.

Вооруженных гитлеровцев, идущих нам навстречу по полевой дороге, мы заметили издалека. Их было трое. Они тоже заметили нас и теперь быстро приближались. Повернуть обратно в лес мы уже не могли — они моментально открыли бы огонь. А на хуторах, по нашему предположению, находилось целое их подразделение, и гибели нам тогда не миновать. К тому же мы не были уверены, что это именно гитлеровские солдаты. Они могли оказаться переодетыми партизанами или оуновскими бандитами.

Приближаясь к нам, они замедлили шаг, как бы ожидая действий с нашей стороны, но не остановились. Мы разминулись. Никто из нас не оглянулся.

— Кажется, пронесло, — облегченно вздохнул Михаил Шевчук, когда мы удалились от них на приличное расстояние.

— Пронесло? — переспросил я, удивляясь, как он не заметил, что из крайней, самой ближней к нам, хаты вышли несколько солдат и офицер. — По-моему, только начинается. Вероятно, на хуторах облава. Эти точно нас задержат.

— Шагу не сбавлять, — сказал Петр, — они за нами наблюдают. Мне кажется, что и те трое остановились. Не оборачиваться! Вот это капканчик. Здорово мы попались. А? Теперь никаким боем не прорвешься. Документ бы не подвел.

— Высокомерней держитесь, холоднее, — шептал Шевчук.

— Хальт! — окликнул офицер и направился с солдатами к нам.

Мы остановились.

— Хайль Гитлер! — прокричал Петр, пружинисто выбросив вперед правую руку.

— Хайль! — послышалось в ответ. — Кто такие? — спросил офицер на ломаном польском языке.

— Выполняли особое задание шефа СД доктора Пютца, теперь возвращаемся в город, — ответил Петр на немецком.

— Прошу предъявить документы.

— Пожалуйста, — Петр извлек из внутреннего кармана мундира небольшой лист бумаги и протянул его офицеру.

Тот развернул его и быстро пробежал глазами. В левом углу документа синел продолговатый штамп управления СД. Далее сообщалось, что Болеславу Соколовскому, Петру Зданевичу и Николаю Станишевичу поручено выполнить в районе Клевани ответственное поручение. Под текстом стояла заверенная гербовой печатью подпись доктора Пютца.

Один из солдат попытался заглянуть через плечо офицера в документ, но Петр заслонил его.

— Помогите нам как можно скорее добраться в город, — попросил Петр, когда офицер протянул ему документ обратно.

— Зайдите вон в ту крайнюю хату, — он махнул рукой в сторону одинокого хутора. — Это наш штаб. Там вам помогут.

Миновав хату, у которой стояли легковой автомобиль и несколько грузовиков, мы вышли на шоссе. Мимо нас проносились машины, следующие в направлении города Ровно. Мы шли твердым шагом, будто на самом деле выполняли особое поручение доктора Пютца.

Оказавшись в Ровно, Петр отправился на южную окраину города, к своему дальнему родственнику Генриху Бытнеру. Необходимо было достать лошадей, чтобы отвезти Марию с детьми в лес.

Генрих Бытнер отвел взгляд от иконы и начал пристально разглядывать свои руки. Это все, что осталось после того, как дом был сожжен бандитами. А у него голодные дети, больная жена! Только эти вот усталые руки да пара лошадей! У пресвятой Марии холодный и безразличный взгляд!.. Случись что с лошадьми — что будет с его детьми!

— Я возмещу убытки, — сказал Петр.

— А жена что скажет? «У тебя дети от голода пухнут. Твои родные дети, а ты, такой добренький, чужим решил помогать?» Она наверняка это скажет и расплачется. И еще добавит: «Вот, смотрите, какой у вас отец!» А что мне ответить на это?

Петр чувствовал себя неловко. Он не имел права требовать у Бытнера лошадей. Он мог только просить. И все равно это было похоже на то, что он отнимал кусок хлеба у чужих голодающих детей, чтобы отдать его своим. Он бы и не пришел к Бытнеру, но положение Марии становилось критическим.

Час тому назад Петр встретил Эмилию. В глазах испуг, слезы. Она схватила его руку и умоляюще сказала:

— Петрик, прошу тебя, забери Марию. Мы все погибнем. Они что-то узнали. К нам сегодня три раза незнакомый человек приходил, я не открывала. У меня тоже дети. — Она готова была разрыдаться.

Петр взял ее под руку и, прохаживаясь с ней по улице, обо всем расспросил. Оказывается, утром к ним во двор заходил какой-то человек. Называл приметы Марии и расспрашивал соседей, не знают ли такую женщину или ее родственников.

— А соседям известно, что ты ее сестра?

— Что ты? Никто не знает этого. Они три раза приходили. Я не открывала. Мы с детьми в комнате закрылись, молила бога, чтобы малыши не заплакали.

Расставаясь с Эмилией, Петр попросил ее помочь Марии подготовиться в дорогу.

Теперь он сидел у Бытнера, ожидая ответа. Бытнер молчал.

— Ну, я пошел, Генрих. У каждого теперь своя правда и каждый судит по-своему. — Петр направился к двери. Он уже открыл ее, когда Бытнер крикнул:

— Петрик, бери их! Дня через два вернешь. За это время мы не помрем.

Сани стояли во дворе, озябшие лошади били копытами. И Мария решилась. Эмилия и Петр усадили ее, подали новорожденного. Сани тронулись с места. Петр направился на окраину, куда Иван Приходько должен был прибыть вместе со своей женой Соней.

За городом было холоднее. Ветер бил снегом в лицо, и Петр повернул лошадей на обочину дороги. Хутора исчезли за снеговой завесой. Ехать становилось все труднее. Мария прижимала к себе одной рукой Владзю, на другой держала маленького. Проехав село Бронники и поднявшись на гору, сани свернули с шоссе на заснеженную, пролегавшую через Грабовские хутора дорогу. Миновать еще железнодорожное полотно, а там уже лес.

— Стой! — послышался вдруг окрик. Петр увидел несколько фигур, приближавшихся к саням.

— Оуновцы! — шепнул он Ивану Приходько.

— Кто такие? Документы! — потребовал тот, который подошел первым.

— Из одного леса хлопцы. А документ, вот вам и документ, — Петр протянул ему пистолет. — Самый надежный. На любую власть. Он засмеялся: — Давай, Иван, трогай. Хлопцы, видно, свои. Партизан там не встречали? — и махнул рукой в сторону леса.

Местный говор Петра, видимо, успокоил бандитов.

— А куда это вы собрались в такую погоду с бабами да детьми?

— К теще Новый год встречать! — отшутился Петр.

— Да не спешите, а то баб перевернете…

Они еще что-то кричали, но ветер заглушил их слова.

Переправившись через железную дорогу, группа Мамонца очутилась в Клеванском лесу.

— А здесь намного теплее, чем там… — повеселевшим голосом сказала Мария.

— Ветра нет, тишина, — оглянувшись вокруг, добавила Соня. — Господи, скорее бы добраться до своих…

Они еще долго петляли по лесам в поисках «зеленой почты». От нее зависела их дальнейшая судьба. Женщины молчали, надеясь, что скоро, совсем скоро закончатся их муки и страхи.

Петру показалось, что вот то самое дерево, где разведчики оставили записку, — пункт бесконтактной связи. Он разгребал снег, листву. Нет, ошибся… И снова начинал поиски.

Женщины ожидали в напряженном молчании. Еще одно дерево… Нет, не оно… Наконец, у самых корней сосны он отыскал дупло. В нем лежал маленький коробок с запиской.

«Мы находимся в двух километрах», — прочел Петр. Это означало, что надо ждать.

Петр, написав ответ, в котором сообщал о своем прибытии с женщинами и детьми в лес, возвратился на прежнее место, где его с нетерпением ждали Мария, Соня и Иван.

— Мы к ночи успеем добраться до лагеря, как ты думаешь, Ваня? — услышал он Сонин голос.

— Должны успеть… — неопределенно ответил Иван и вопросительно посмотрел на подошедшего Петра. — Ну, как? Нашел почту?

— Да, почту-то нашел. Только… — Петр никак не мог решиться сказать, что он узнал. — Только придется нам заночевать здесь, в лесу…

Наступило молчание.

— А дети? — упавшим голосом произнесла Мария. — Они же не выдержат холода. На погибель мы их сюда привезли! Сами спасаемся, а детей губим!

Соня тихо заплакала. Иван что-то сказал невнятно и замолчал, безнадежно поглядывая то на свою жену, то на Марию, то на Петра.

Петр понял: если что-нибудь случится с ними, виноват во всем будет он. Постояв молча еще с минуту, он круто повернулся и пошел в гущу леса. Пока совсем не стемнело, хотел найти укрытие от ветра и снега.

Когда Петр возвратился, женщины уже успокоились. Иван ходил, постукивая ногой об ногу, иногда останавливался, прислушивался. С наступлением вечера мороз стал крепчать.

— Что будем делать? — спросил Иван. — Давай устраиваться на ночлег.

— Только не здесь. Я нашел густой соснячок, там и заночуем. Веди лошадей за мной, — скомандовал Петр.

Все молча двинулись за Петром по проторенной им в снегу тропинке.

— Вот здесь, — остановившись на тихой маленькой полянке, сказал Петр. — Здесь и устроим наш ночлег.

Мужчины разгребли снег, наносили хворосту, расстелили его ровным толстым слоем, сверху положили солому из саней. Сняв с себя теплые полушубки, укрыли ими жен и детей. По очереди несли охрану.

Длинной как никогда казалась эта ночь. Когда наконец начало светать, разожгли небольшой костер. Кипяток немного согрел промерзших за ночь людей, но их мучила неопределенность, страх за детей. Хозяев маяка все еще не было. И никто не знал, когда они придут. Оставалось одно — ждать.

Так прошел день. Казалось, этому ожиданию не будет конца. Снова наступили сумерки. Приближалась ночь. Новогодняя ночь 1944 года.

Продукты, взятые из города, закончились. У Приходько остался еще небольшой кусочек хлеба. Женщины время от времени плакали, как могли, утешали детей.

Иван в создавшейся ситуации обвинял Петра: он не имел права везти их в лес, заранее не подготовив встречу с партизанами.

Петр чувствовал, что Иван расстроен: он не смотрел на него, отводил глаза в сторону. Каждый искал выход из сложившейся ситуации и не мог найти. Петра беспокоило молчание товарища. Иван доверил ему своих детей и жену. Если с ними что-нибудь случится, он не простит… Никто его не простит… Мамонец думал об этом, рассматривая свой пистолет, и вдруг обратился к Ивану:

— Странно, сколько ношу этот пистолет, первый раз обратил внимание на номер. Что-то уж очень велик. Я еще таких не встречал. Не врет ли заводской номер? А у тебя какой, интересно?

Иван поглядел на Петра удивленно — нашел, мол, время заниматься исследованием, и равнодушно извлек свой пистолет, назвал номер.

— Нет, брат, ты что-то путаешь. Немецкое короткоствольное оружие вообще таких номеров не имеет…

— На посмотри, — сказал Иван и протянул ему свой пистолет, — посмотри сам, если не веришь…

Петр взял пистолет и, рассмотрев номер, положил его в свой карман:

— Пусть он пока у меня побудет. Поверь, так лучше.

— Да ты что? — возмутился Иван. — Мы все в опасности…

— Мы все в опасности, и у всех нервы на пределе. Ты извини, Ваня, может, я и неправ, но мне кажется, что лучше, если он побудет у меня…

— Ты мне не доверяешь?! — рассвирепел Приходько.

Петр молчал. Его сейчас беспокоило другое. Что могло случиться? Может, отряд разгромлен или перешел на другое место? Впрочем, записка была написана совсем недавно. И все же мучило сомнение, придет кто-либо еще на маяк или ожидать бесполезно. Вторые сутки они здесь, дети мерзнут, есть нечего…

Он бродил по лесу, терзаемый невеселыми думами. Что-то нужно было предпринимать. Не погибать же им здесь от голода и холода!.. И он, выхватив пистолет, три раза выстрелил в воздух. Прильнул к старому дубу, прислушался. Эхо покатилось лесом, отозвалось вдали, замолчало.

— Что случилось? Зачем он стреляет? — всполошилась Мария.

— Своих вызывает, — угрюмо объяснил Иван. — Возможно, кто-нибудь из разведчиков неподалеку находится. Обождем…

В лесу снова воцарилась тишина.

— Я беспокоюсь за маяк, — сказал Георгий Трехлебов своему спутнику Сергею Шишмареву. — Нас, наверное, там уже ожидают. Надо спешить.

Они шли быстрым шагом. Полы зимнего темно-серого пальто Трехлебова, вылинявшего и явно великоватого, развевались на ветру. Из под них выглядывали отечественный автомат, пистолетная кобура, две гранаты, запасной автоматный диск и фляга.

Начальник запасных маяков Григорий Трехлебов был по-военному подтянут, требователен и строг. Уже с лета 1943 года он с небольшой группой обеспечивал запасные маяки отряда «Победители» вблизи Суска, на подступах к городу Ровно. А с конца декабря в его распоряжение перешел и Оржевский маяк. Благодаря его группе действовала почта отряда, поступали новые сведения в отряд или указания от командования в город. Маленькие тайнички в дупле дерева, в пеньке или в муравейнике хранили указания, новую информацию, которую подпольщики доставляли из города в Цуманский лес.

В любое время суток «почтари» безошибочно попадали в условленные места бесконтактной связи, извлекали из укрытий стеклянные баночки, спичечные коробки, сверточки, пакетики, бережно вскрывали их. При надобности писали ответ. И так от пункта к пункту бесконтактной связи, в дождь, в непогоду, днем и ночью, зимой и летом. Сколько сил, времени, риска, умения надо было, чтобы почта работала бесперебойно. От ее работы иногда зависела жизнь не только одного разведчика, но и целого подполья в городе.

Вот и сейчас Григорий Трехлебов и Сергей Шишмарев делали очередной обход почтовых точек.

— Ты прав, Григорий, — согласился с Трехлебовым Шишмарев. — Я тоже переживаю, ведь третьи сутки, как мы оставили маяк. Люди наверняка уже прибыли и ожидают.

Трехлебов показывал на небо, затянутое снеговыми тучами. Как некстати выпал снег! На нем отпечатываются их следы и четко просматриваются фигуры. Зима надолго обосновалась в этих краях. Теперь будь начеку, ведь на снегу каждый становится мишенью.

Не дружили с зимой партизаны: снег выдавал их врагу. Не то, что летняя пора, — она и замаскирует, и спрячет.

Лес кончился. Впереди — открытое поле, за ним луг, вдоль которого извивалась небольшая речушка Стуболка. На ветру шелестел сухой камыш.

— Ну что, зайдем на хутор, подождем до темноты, а потом переправимся?

— Не стоит, не дай бог заметят, всем на хуторе тогда несдобровать, — возразил Сергей.

— В таком случае давай свернем в заросли, — предложил Григорий, — там и обождем.

Они уселись на сваленной осине, так чтобы нельзя было заметить их со стороны дороги, и закурили. А как только сумерки сгустились, напрямик через поле пошли к Стуболке, к тому месту, где находилась переправа разведчиков.

Очутившись на берегу речки, они в потемках осмотрели камыши, торчавшие над водой. У берегов воду прихватил нетолстый, шершавый лед, но середина речки еще была открытой.

— Сергей, туго нам придется! — озабоченно проговорил Трехлебов. — Кладка обледенела, а перил нет!

— Ничего, переправимся! — уверенно ответил Шишмарев, взмахнув бесшабашно руками.

— Тебе-то что, я знаю, — продолжал Григорий, — а вот мне… Верхолаз я плохой. Да и раны на ноге беспокоят…

— А что делать? Ведь мешкать нельзя. Нас там ждут не дождутся…

— Понимаю. Поэтому давай я первым попытаюсь, — и, не колеблясь, он уверенно шагнул вперед, прямо по обледеневшим жердям.

Но случилось то, чего они оба боялись. Не дойдя нескольких шагов до берега, Григорий поскользнулся и свалился в студеную воду. На секунду он скрылся под водой, но вскоре, отчаянно барахтаясь, всплыл на поверхность. Течение упорно уносило его от берега.

— Хватайся, Григорий! — Сергей протянул товарищу длинную палку. Тот поймал ее конец и выбрался на берег.

— Черт побери, как не повезло, — возмущался Трехлебов. — А ведь могло быть и хуже. К счастью, не выпустил автомат, а то попробуй найди его там… Придется задержаться на хуторе, пока обсушусь.

— Ты быстрее беги, а то совсем окостенеешь, — посоветовал Сергей.

— Куда пойдем? — спросил Трехлебов.

— На хутор, к Мельнику, — решил Сергей. — Он посоветует, что делать дальше.

Напрямик, через поле, они направились к хутору, стоявшему под лесом чуть в стороне от дороги. Огромный пес бросился им навстречу, будя лаем тишину декабрьской ночи.

— Дунай! Сюда! Дунай! — вполголоса позвали партизаны.

Почуяв знакомых, пес радостно заскулил и, виляя хвостом, приблизился к ним.

Покручивая богатырские усы, хозяин хутора Иван Мельник уже поджидал гостей у ворот.

— Ну, как же это у вас получилось? — сочувственно воскликнул он, увидев совсем уже обледеневшего Григория. — Скорее в хату! Переоденем… Ведь вам, надеюсь, некогда?

— Угадали, Иван Ильич, — повеселевшим голосом отозвался Григорий. — Мы очень спешим…

— Я так и знал. Сейчас все устроим, не беспокойтесь, — и быстро направился в коморку.

Иван Ильич проводил партизан к речке, помог им переправиться на другой берег и возвращался на хутор. Под ногами скрипел снег. Дунай, бежавший впереди, вдруг прыгнул в сторону и, громко лая, ожесточенно набросился на кого-то. В темноте невозможно было разобрать, кто это так рассердил пса — человек или зверь. Раздался выстрел. Дунай жалобно заскулил и отскочил к хозяину.

— Кто стреляет? Собака ведь и есть для того, чтобы лаяла… — громко спросил Иван Ильич, замедлив шаг.

— Ничего, старик, мы это так, для первого знакомства, чтобы и собака знала, какое время неспокойное, — из темноты навстречу Мельнику шагнул незнакомец.

Следом за ним плотной черной группой надвигались еще человек десять. Все вооруженны. «Оуновские бандиты, — подумал Мельник. — Хорошо, что наши успели уйти…»

— Нам бы поесть да по стаканчику самогона, — твердым голосом проговорил тот, который шел первым, наверное, старший. — Как, хозяин, угостишь?

— Поесть найду, а самогона нету, — ответил Мельник. Попробуй сказать, что и поесть нету — сами найдут, да еще и изобьют.

— Отлично! Идемте в хату! — махнул рукой незнакомец. — А вы, — обратился к бандитам, — в разведку в соседнее село и без шнапса не возвращайтесь!

«Господи, какое ужасное время наступило, — думал Мельник. — Бандиты придут — требуют, немцы приходят — грабят. Когда же это кончится?..»

Шли вторые сутки, а хозяина маяка все еще не было.

Возвращаться в город нельзя, думал Мамонец. Надо что-то предпринимать. С кем посоветоваться? Вдруг ему показалось, что в лесной чаще что-то мелькнуло. Притаился за сосной. Почудилось или в самом деле живая душа? Он настороженно всматривался в заросли.

— Нет, не почудилось! — тихо промолвил Мамонец.

Между кустов орешника, осторожно раздвигая ветки пробирались двое. Радостно затрепетало сердце. Но кто они? Свои или чужие? А вдруг бандиты?..

Люди шли по тропинке, которая вела прямо к маяку. Петр боялся даже в мыслях допустить, что это чужие, но все же притаился, приготовил пистолет. «Свои!» — понял наконец и вышел навстречу.

Увидев человека, внезапно вышедшего из-за дерева, те вскинули автоматы.

— Я свой! Мамонец! — громким окликом остановил их Петр. — Детей и женщин привез.

Григорий Трехлебов и Сергей Шишмарев знакомились с женщинами, рассматривали закутанных детей. Петр подошел к Ивану Приходько. Протянув ему пистолет, тихо заговорил:

— Извини, Ваня, хотел как лучше. Сам должен понимать.

Иван с некоторой обидой взглянул на Петра, молча сунул пистолет в карман пиджака и подошел к детям и жене…

После коротких сборов мужчины взяли на руки детишек, женщины прихватили узелки, и все двинулись дальше. Навстречу жизни…

23

Шла весна 1944 года. Ожесточенно сопротивляющийся враг, смертельно раненный под Сталинградом и на Курской дуге, отступал. Советские войска форсировали Днепр, Десну, Припять, освободили Киев, а затем Житомир, Новоград-Волынский вступили на земли западных областей Украины.

Фронт приближался к Луцку — докатывались его далекие отголоски, глухие орудийные раскаты. Из города бежали те, кто боялся гнева народного. В спешке, собирая и увозя награбленное, оставляли они Луцк. Наступало время расплаты.

С приближением фронта Варфоломей все больше думал о том, что предпринять для безопасности семьи. Ведь скоро в городе могут развернуться уличные бои, да и оуновские бандиты вряд ли оставят людей в покое.

Он все чаще думал об оружии, спрятанном на огороде возле села Горка-Полонка. Оно теперь ему необходимо было в доме. К нему приходили незнакомые люди, сначала предлагали уйти в оуновскую банду, а когда он отказался, начали угрожать, что расправятся не только с ним, но и со всей его семьей. Напоминали о судьбе Николая Мамонца. Оуновцам не по вкусу пришелся его нейтралитет, они требовали активного участия в их злодеяниях.

Вчера поздно вечером заявился к нему незнакомый тип. Он принес приказ перейти на нелегальное положение и отправиться в действующую сотню УПА.

— Ведем бои не на жизнь, а на смерть, — сказал он. — Нам нужны врачи…

Варфоломей не дал ему договорить:

— Я фельдшер…

— Ничего. Фельдшер тоже медик.

— Я никому не хочу помогать. У меня двое маленьких детей, которым еще нужен отец. — Варфоломей говорил твердо и решительно. — Я этой войны не начинал и никому помогать в ней не собираюсь. И прошу раз и навсегда оставить меня в покое.

— Так ли? Никому не помогал? А скажи, хозяин, где сейчас братья твоей жены? А? Только не говори, что не знаешь.

— Я действительно не знаю. Они ведь не живут с нами…

«Где Ровно, а где Луцк, а им и это известно», — подумал он, и что-то дрогнуло внутри.

Незнакомец криво усмехнулся.

— Значит, не хочешь нам помогать? Ну, ладно… Как знаешь… Смотри, как бы потом не пожалел. Только поздно будет… — и с этими словами ушел.

Варфоломей вспоминал этот разговор, вспомнил и то, что слышал о кровавых расправах оуновцев, и все чаще подумывал об оружии. Только оно могло теперь защитить его и его семью. Надо было срочно привезти его.

Но время шло, и никто больше не тревожил Варфоломея. Он начал забывать об угрозах. Но мысль об оружии его не покидала.

Как-то утром он встал раньше обычного, запряг гнедую лошаденку и предупредил Пашуню, что ненадолго едет за город. Она ничего не знала об оружии, а значит, и о цели его поездки.

Володя, увидев, что отец собирается в дорогу, стал и сам собираться. Он считал себя помощником отца, поэтому мужские обязанности в равной степени должны были лечь и на него.

— Володя останется дома, — сказала Пашуня мужу. — Поедешь сам…

Мальчик укоризненно посмотрел на мать.

— Мы только сена наберем и обратно. Володя мне поможет, — заступился за сына Варфоломей и весело подмигнул ему. Мол, уговорим, собирайся!

Пашуня хотела возразить, что сейчас опасно и что она будет волноваться, но почему-то промолчала. Володя, приняв ее молчание за согласие, прыгнул в сани, и лошадь бодрым шагом пошла со двора.

Утро было ясное, со сверкающим снегом. Холодное солнце скользило по снежным заносам. Даль просматривалась как бы сквозь голубоватое мутное стекло. Снег скрипел под полозьями. Гнедая бежала лихо, из ее ноздрей валил пар…

Такого прекрасного утра давно не было. Володя зажмурился. А когда открыл глаза, сани уже свернули с главной дороги на проселочную, на которой вдали кто-то неподвижно стоял.

Петр Мамонец, Ядзя и я возвращались из-под Львова на Волынь. На привале вспомнили о друзьях, о тех, кто помогал нам в Луцке и Ровно. Вспомнили о семье Варфоломея Баранчука. Впереди нас ожидала встреча с этими верными друзьями, уже на освобожденной земле.

Ядзя не поддерживала нашего разговора. Она угрюмо молчала и только под конец сказала:

— Мне приснился сон: Пашуня во всем черном, на плечи черная шаль накинута. Плохой сон… — она покачала головой. — Как бы с ними чего-нибудь не приключилось.

— Подумаешь, сон, — беспечно возразил Петр. — Мало ли что может присниться. Я в сны не верю.

— И я не верю, — сказала Ядзя, — но этот сон предупреждающий. Перед гибелью Николая я его видела так же, как сейчас Пашуню. Матери сказала, она только отмахнулась…

— Ладно, Ядзя. Не будем сейчас об этом, — перебил ее я. — Ну, подумай, что может сейчас с ними случиться? Луцк вот-вот наши освободят. Кто их тронет? Всю войну не трогали, а теперь тем более.

— Но у меня все равно на душе тяжело. Что я с собой могу поделать? Какое-то предчувствие…

Лошаденка бодро продолжала свой бег, приближая путников к человеку, стоявшему неподвижно посредине дороги.

— Папа, чего он стоит? — спросил Володя, не отрывая от человека взгляда.

— Мало ли кто стоит. Вот подъедем и узнаем, — ответил Варфоломей как можно беззаботнее, но сердце его застучало учащенно. Он только сейчас вспомнил об угрозе оуновцев.

Человек стоял не двигаясь. Теперь было ясно: он поджидает их.

— Стой! — крикнул незнакомец и схватил лошадь за удила. — Стой, говорю!

— Что тебе нужно? — спросил Варфоломей спокойно, сдерживая волнение в голосе.

— Не спеши! Увидишь! — человек вскочил в санки и добавил грубо: — Давай в Горку-Полонку! Ну, живо! Чего уставился, красная рожа!

Варфоломей узнал его. Это был учитель, два года тому назад исчезнувший бесследно из села Гончаровки.

Встреча не случайная. Значит, они помнили о нем все это время. Помнили, следили и выжидали, подыскивая удобный случай.

«Если бы не Вова, — думал Варфоломей, — все было бы намного легче. Теперь надо спасать его».

С мыслью, что надо спасать Володю и как можно скорее, пока они не доехали до Горки-Полонки, он кинулся на учителя, сшиб его с санок на придорожный снег. Между ними завязалась борьба.

Варфоломей старался подмять учителя под себя. Наконец ему это удалось. Он ожесточенно вцепился замерзшими руками в горло бандита, но тут раздался выстрел. Тело Варфоломея обмякло.

— Володя, сынок, беги, — прохрипел он.

Мальчик вне себя от страха бросился бежать прочь. Бежал по полю, падал, подымался. Сзади раздавались выстрелы, но неимоверная сила гнала его вперед…

— Стой, гаденыш! Стой! — С каждым шагом крики все приближались.

Володя оглянулся. Его уже догоняли. Он начал петлять, чтобы оторваться от своего преследователя.

— Стой, говорю тебе! А то пристрелю! — последние слова раздались совсем над ухом. Мальчик почувствовал сильный удар и без сознания рухнул на снег.

24

Варфоломей не помнил, сколько времени находился без сознания, но когда очнулся, было уже темно. Он попытался подняться, руки уперлись в холодный земляной пол. Стояла глухая ночь. От раны в животе по всему телу разливалась жгучая боль. Тяжело дыша, Варфоломей попытался приподняться, но тщетно.

Совсем рядом он услыхал стон своего сына. Может почудилось? Он затаил дыхание и прислушался. Стон повторился.

— Володя, сыночек, что с тобой? — спросил Варфоломей слабым прерывистым голосом. Ему никто не ответил. Напрягая силы, он пополз на стон. Наконец его руки наткнулись на детское тельце.

— Вовочка, это я, папа. Скажи что-нибудь, сыночек!

В ответ только стон. Варфоломей принялся осторожно ощупывать тело сына. На лице мальчика, в волосах он нащупал застывшую кровь. Разорвав на себе рубашку, он протер его лицо, перевязал рану и, совершенно обессиленный, потерял сознание.

Когда Варфоломей приходил в себя, он снова растирал озябшее тельце ребенка и снова терял сознание.

Так прошла долгая мучительная ночь.

В щели между досками забрезжил рассвет. Наступило утро.

Варфоломей подполз к двери и прильнул к ней. Сквозь щель ничего не было видно. За дверью под чьими-то шагами поскрипывал снег. Варфоломей нащупал камень и постучал им. Но на стук никто не отозвался. Он постучал громче.

— Чего надо? — раздраженно крикнул кто-то снаружи.

— Откройте… прошу вас, откройте, — умолял Варфоломей.

— Откроют… придет время…

Варфоломей узнал этот голос. «Господи, неужели это пан Сербецкий? — мелькнула мысль. — Значит, есть еще надежда на спасение».

— Пан Сербецкий, подойдите поближе, — попросил он дрожащим от волнения голосом. — Пан Сербецкий, это я, Баранчук… Баранчук Варфоломей. Помогите нам. Выпустите нас…

— Не могу. Они сами знают, что с вами делать.

— Пан Сербецкий, они нас убьют. Христом богом прошу, спасите хоть Володю моего. Он умирает… Отвезите его в город, на Монополеву, 18. Там я живу. Жена отблагодарит вас. Мальчик же ни в чем не виноват. — Он услышал, что шаги удаляются от сарая. — Пан Сербецкий, постойте! Он же ребенок, ну, в чем он может быть виноват?

— Значит, виноват…

— Я вашу скотину спасал, а вы моего ребенка не хотите спасти? Мы же были добрыми соседями… Пан Сербецкий…

— Не могу. Они сами решат, что с вами делать.

— До чего мы дожили! Свой своего предает и убивает, — прошептал Варфоломей.

Вскоре дверь сарая распахнулась, и на пороге показалась чья-то фигура. За ней во дворе толпилась группа вооруженных бандитов. Когда они ввалились в сарай, Варфоломей узнал среди них и того, кто несколько раз приходил вербовать его в банду.

— Ну вот и встретились, — сказал тот, самодовольно усмехаясь. — Только при несколько других обстоятельствах. Ведь я обещал… Мы слово держим…

— Убийцы… — прохрипел Варфоломей.

— Мы убиваем предателей. Предателей Украины. Тех, кто продался большевикам. Ведь брат твоей жены в партизанах, правда? — Бандит ткнул Варфоломея сапогом в бок. — А второго мы убили… Тебя же пытались к делу приобщить… К нашему делу. А ты…

— Вы катюги трусливые, подлые! Кого же вы убиваете?! Вы бешеные собаки! Вы позор Украины! Сволочи!

— Заткнись! — крикнул бандит и замахнулся, чтобы ударить. Но, видно, передумал и обратился к остальным: — Волоките его! — повернулся и вышел из погреба.

Варфоломея и его сына бросили в сани, которые, скрипя полозьями по морозному снегу, выехали со двора.

В дороге Володя пришел в сознание. Он прижимался к отцу, шептал ему что-то на ухо. Но отец не отвечал. Лицо его еще больше посерело.

— Снимай с него скорее сапоги! А то застынет — не стянешь, — пробормотал один из бандитов.

И только по этим словам Володя понял, что отец умирает. Он истошно закричал. Но сильный удар по голове резко оборвал его крик. Мальчик потерял сознание.

Очнулся Володя в незнакомом месте. Его удивила плотная и непроницаемая тишина. Он весь напрягся, надеясь уловить хоть звук, чтобы понять, где он и что с ним. Но тишина заполняла все вокруг.

Володя лежал с широко открытыми глазами, рассматривая шершавый потолок хаты, белую крестьянскую печь, икону в углу, украшенную вышитым полотенцем. А память его продолжала мучительные поиски того конца, на котором она вдруг оборвалась.

…Они ехали с отцом на санях. Солнце и снег ослепляли глаза. Снег скрипел под полозьями, и мороз пощипывал щеки. И от этого радостно становилось на душе. Еще немножко — и будет поле, где в стогах осталось сено. Наберут его полные сани и — домой.

Володя вспомнил все, что произошло в это утро, медленно продвигаясь от события к событию. И отца, запрягавшего лошадь, и мать, глядевшую им вслед. И дорогу, и неподвижно стоявшего на ней человека. Страх медленно вполз в память мальчика. Перед его глазами как наяву возник человек с пистолетом в руке. Откуда-то выплыло посеревшее лицо отца…

Володя пришел в себя от прикосновения чьих-то рук, ласково гладивших его золотистые волосы. Приоткрыв глаза, он увидел склонившуюся над ним старушку.

— Где я? — еле слышно спросил мальчик и попытался еще что-то сказать. Старушка перестала улыбаться и, недоуменно глядя на него, начала говорить. Это он понял по движению ее губ. Ни один звук не доходил до его слуха, какая-то тяжесть опять навалилась на него.

Он оглох.

В дверь кто-то постучал. Пашуня вытерла руки о фартук. Наконец-то. Тут целый день сама не своя, а они только к вечеру вздумали вернуться. В который раз придется разогревать обед.

Пашуня распахнула дверь.

— Добрый вечер. Вы Прасковья? Жена Варфоломея Баранчука?

На пороге стоял незнакомый человек и смотрел на нее в упор немигающим взглядом.

— Я… — выдохнула Пашуня еле слышно. — А что случилось? С ним что-то произошло? — она задыхалась от волнения. На лбу выступили маленькие капли пота.

— Вашего мужа ранили… немцы. Он сейчас в Горке-Полонке. Добрые люди нашлись. Помогут… Он просил за вами послать…

— А Володя? Вовочка где? Что с ним?

— Он с отцом. С ним все в порядке. Собирайтесь, я вас отвезу в село. Только побыстрее.

Пашуня бросилась в дом, дрожащими руками начала одевать Людочку.

— Вещи брать? — крикнула из комнаты.

— Нет. Я думаю, вы скоро вернетесь.

Пашуня собиралась, смахивая слезыо щекам, задавала вопросы о муже. Незнакомец отвечал неохотно, чаще отделывался сло, текущие пвами: «Сами увидите…»

Наконец, ведя за руку дочь, вместе с незнакомцем она вышла из дома.

Во дворе стояли сани…

Ей казалось, что прошла целая вечность, а впереди по-прежнему черная даль, ни одного огонька.

— Где его ранили? — спросила Пашуня, прижимая к себе дочурку и пытаясь представить себе, что же произошло на этой дороге утром.

— Недалеко от Горки-Полонки. Да он вам все сам расскажет. Подъезжаем уже.

Вдалеке действительно показался одинокий огонек.

— Быстрее, пожалуйста, быстрее, — она нетерпеливо дернула незнакомца за рукав.

— Успеете, — ответил он как-то загадочно.

Когда сани вползли во двор, Пашуня соскочила первая и опрометью бросилась в хату.

В комнате, где горел свет, сидели незнакомые люди. Она обернулась — на пороге стоял тот, кто ее привез сюда.

— А где Варфоломей? Где сын мой, Вовочка?

Царило молчание, которое нарушил чей-то смешок.

— Муж мой где? — крикнула она, бросившись к человеку у двери. — Зачем вы меня привезли сюда? — Она кричала, прижимая дочь к себе. Пашуня поняла, что ее заманили в ловушку, что перед ней бандиты.

Один из присутствующих в комнате поднялся с лавки, с силой вырвал девочку из рук матери и, толкнув ее в другую комнату, захлопнул дверь.

— А теперь поговорим как старые знакомые. Расскажи, где твои братья, с кем связь держала. Все по порядочку, ничего не забывая.

— Я ничего не знаю, — плакала Пашуня, закрыв лицо руками. — Где мой муж и сын? Что с ними сделали?.. Убийцы! Я же поверила вам! Господи! — Она кричала, повторяя одно и то же. — Я ничего не знаю… Не знаю…

Пашуню еще долго пытали и, не добившись ничего, глубокой ночью задушили ее и ее девочку.

Шло время. Женщина, подобравшая еле живого Володю, выхаживала его, не зная, кто он и откуда. Никто не искал этого мальчика, никто не интересовался им, каким-то образом очутившимся неподалеку от ее села на снегу, с запекшейся в волосах кровью.

Время и хороший уход делали свое дело. Володя поднялся на ноги, с каждым днем становился крепче.

Почти все время он проводил у окошка. Мимо хаты по улице шли колонны отступающих гитлеровских солдат, обгоняемых штабными машинами, грузно переваливались с боку на бок, танки, грузовики, медленно тащили обозы с ранеными. Ночью по потолку ползли полосы света, отбрасываемые фарами машин, ветхая хатка вздрагивала от близкой канонады. Володя уныло наблюдал за движением, думая о погибшем отце, о доме.

Так продолжалось несколько дней, потом наступило затишье. И вот поутру на улице появились измученные ночным походом и боями солдаты Советской Армии.

— Господи, наши пришли! — закричала радостно старушка, вбежав в хату.

Это были первые слова, которые услыхал Володя…

Село, настороженное, запуганное, ожило. Детвора носилась по улицам от дома к дому, с любопытством рассматривала орудия, стоявшие у некоторых домов, солдат, которые, таская воду из колодцев, весело шутили и подмигивали им.

Распахнулись двери домов. На улицах громко разговаривали женщины, где-то играла гармонь.

Фронтовые подразделения располагались в селе на постой.

Володя долго ходил от одного военного к другому, прислушивался к русской речи, присматривался. Наконец, осмелился заговорить.

— Мне самый главный нужен, командир. Покажите мне его, пожалуйста, — обратился он к молодому веселому солдату.

— Командир? А зачем он тебе? Может, в армию хочешь записаться? До Берлина вместе пойдем!

— Нет. Мне отца найти надо. Его бандиты забрали…

— Вот оно что. Ну идем, раз такое дело. К самому старшему, в штаб.

Внимательно выслушав Володю, пожилой офицер ласково потрепал его по плечу и спросил:

— Как тебя зовут?

— Володя Баранчук.

— Так вот что, Володя, отца ты сейчас вряд ли найдешь. А домой тебя непременно надо отправить. Адрес свой помнишь? Хорошо. Скоро наша машина идет в Луцк, вот и поедешь. А там что-нибудь придумаем, поможем…

Всю дорогу Володя мечтал о встрече с мамой и сестренкой. Мама будет плакать от радости, что он жив. Он так соскучился по маме и сестренке… Он все им расскажет…

— Твоя улица? Монополева, 18? — уточнил шофер. — Значит, приехали.

Володя сам видел, что приехали. Выскочил из машины и бросился к домику. Дверь скрипнула и отворилась. Из темного коридора дохнуло холодом и сыростью. Володя с опаской заглянул в дом и переступил через порог.

— Мама, — позвал он тихо, потом еще и еще раз.

Но никто не отзывался. В кухне и комнатке все было разбросано, перевернуто. Сзади послышались чьи-то шаги. Он обернулся в надежде увидеть мать. Но то был водитель машины. Он молча подошел к пареньку, взял его за руку и, глядя на пол, сказал:

— Там, на улице, женщина… Она все расскажет.

От нее Володя узнал о гибели мамы и сестренки.

Он стоял у калитки родной хаты, вытирал слезы, неустанно катившиеся по его детским щекам, и думал, что же ему делать дальше.

По улицам громыхали машины и танки, стремительно двигавшиеся на запад. Советские солдаты шли туда, где еще кипели жаркие бои. Они шли добивать фашистского зверя, освобождая последние километры родной земли, обильно политой кровью трудового народа.

Жестокая борьба с врагом продолжалась.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Удаляясь во времени от грозных лет Великой Отечественной войны, мы все отчетливей и величественней видим героический подвиг советского народа, предопределившего своей победой над фашизмом судьбу всей земли. Не потому ли не иссякает интерес современного читателя, особенно молодежи, к тем, кто сумел, несмотря на неслыханные испытания, выстоять и победить. Каждое слово, каждая страница, написанные их рукой, выстраданы в борьбе, согреты кровью сердца.

Документальная повесть, составившая книгу, принадлежит перу именно такого человека. Ее автор Николай Владимирович Струтинский, все его близкие родственники были активными участниками партизанской борьбы, повсеместно развернувшейся в годы войны на оккупированной гитлеровцами территории. Они, как и тысячи других советских патриотов, борясь с ненавистным врагом, постоянно находились на грани смерти.

В новой книге Струтинский, сам непосредственный участник и очевидец описываемых событий, продолжил начатый им в предыдущих книгах рассказ о партизанах и подпольщиках, действовавших на территории теперешних Ровенской и Волынской областей, в частности о товарищах по отряду особого назначения «Победители» — партизанской семье Мамонцов.

О боевой деятельности партизанского отряда «Победители» написано немало. Читателю давно полюбились много раз переиздававшиеся книги «Сильные духом» и «Это было под Ровно», созданные командиром отряда Героем Советского Союза Д. Н. Медведевым, произведения Н. В. Струтинского, С. Т. Стехова и др. Написанные кровью сердца, они повествуют о легендарных подвигах партизан и подпольщиков, вызывая у молодого поколения гордость за своих отцов, они учат юных быть достойными наследниками их боевой славы.

В числе партизанских отрядов, действовавших на временно оккупированной территории Волыни, отряд особого назначения «Победители» был одним из самых активных. Первоначальное его ядро составила заброшенная в тыл врага в июне-июле 1942 года оперативная группа советских разведчиков. В ее состав входили Д. Н. Медведев, Н. И. Кузнецов, А. А. Лукин, Ф. А. Пашун, В. Г. Фролов и др.

Возглавлял отряд с самого начала его деятельности Дмитрий Николаевич Медведев, человек необыкновенного мужества, имеющий большой опыт чекистской работы. Автору этих строк довелось знать Дмитрия Николаевича лично еще до войны. Уже тогда Медведев поражал своих товарищей исключительной выдержкой, храбростью и человечностью.

С первых дней передислокации отряда «Победители» в западные области Украины, в ровенские леса, на партизанскую базу стали приходить местные жители. Они заявляли о своей готовности включиться в борьбу против врага и просили зачислить их в отряд, что особенно радовало партизан. Жители края совсем недавно, в 1939 году, обрели свободу и, не успев насладиться ею, оказались в оккупации. Их желание влиться в ряды народных мстителей было ярким доказательством веры трудящихся в советский строй, их преданности Советской Отчизне. Здесь уместно привести слова командира отряда Д. Н. Медведева. В одной из бесед с партизанами он сказал, что будет «грош нам цена, если мы не обопремся на помощь советских людей, оказавшихся на оккупированной врагами территории. Только в тесном контакте с советскими патриотами, опираясь на народ, мы сможем выполнить наши задачи…»

Целыми семьями и в одиночку шли советские люди в партизанский отряд. Нередко присоединялись к нам и бежавшие из фашистского плена офицеры и солдаты Советской Армии. Уже через несколько месяцев отряд поражал своим многоязычием: здесь помимо украинцев, русских, белорусов были казахи, армяне, грузины, поляки, испанцы, болгары, чехи, представители других национальностей. Но соединяла их одна общность — ненависть к врагу.

Одной из первых в отряд пришла семья Струтинских: Владимир Степанович и Марфа Ильинична с сыновьями Николаем, Владимиром, Георгием, Василием и дочерью Екатериной. Члены этой семьи с небольшой группой оказавшихся в тылу врага бойцов Красной Армии уже в 1941 году, раздобыв оружие, активно боролись против оккупантов.

Связали свою судьбу с отрядом «Победители» и члены семьи Довгер из села Виры: Константин Ефимович и Евдокия Андреевна с дочерьми Валентиной (впоследствии непосредственный помощник Н. И. Кузнецова), Зинаидой и Лилией. Из того же села пришел в отряд и Демьян Денисович Примак с сыном Андреем и братом Ефимом. Из Селищских хуторов влилась в отряд семья Никончуков, из села Старики — семья Грабовских…

Без помощи простых советских людей немыслима бы была успешная деятельность отряда. Не будь верных, способных, смелых, готовых в любую минуту на самопожертвование помощников вряд бы мы смогли успешно выполнить поставленное перед нами задание. Читая повесть Н. Струтинского, воссоздающую атмосферу тяжелых партизанских лет, еще раз убеждаешься в высоком патриотизме, пламенной любви к своей Отчизне советских людей. Взять, к примеру, семью Мамонцев, о которой рассказывается на страницах книги. Практически все ее члены почти с первых дней войны включились в борьбу с врагом. Уже осенью 1941 года Мамонцы оказывали помощь ровенским подпольщикам. Их хутор стал явочной квартирой Н. И. Кузнецова, а затем той основной точкой, через которую он поддерживал связь с отрядом.

Нелегко было во вражеском тылу, когда смерть на каждом шагу, принять решение — выступить против вооруженного до зубов врага. Взять в руки оружие, хорошо понимая, что твоим близким и родственникам грозят суровые испытания, а может и смерть, что и сам наряжаешься на смертельную опасность…

Партизанский отряд «Победители» прекратил свое существование после освобождения территории Волыни советскими войсками. Но не сложили оружия народные мстители. Одни из них влились в действующие части и продолжали громить ненавистного врага. Другие же (среди них знакомые нам по повести братья Струтинские, Петр Мамонец, Борис Сухенко и многие другие) включились в борьбу с бандами оуновцев, пытавшихся на освобожденных землях помешать мирному труду советских людей.

…В былое отошли морозные зимы войны. Отшумели партизанские весны. Затянулись раны, нанесенные военным смерчем. Но, как сказал поэт Валентин Сидоров, «чем дальше мы уходим от войны… тем ближе нам воспоминания наши…» Книга Н. В. Струтинского, правдиво отобразившая самоотверженность партизан и подпольщиков, невольно вызывает воспоминания о давно минувших событиях, заставляет восхищаться величественными подвигами боевых товарищей, вложивших и свою частицу в общенародную Победу. И в такие минуты понимаешь, что в мире нет силы, которая могла бы покорить наш народ, воспитанный Коммунистической партией. Народному подвигу нет предела!

В. В. КОЧЕТКОВ,

полковник в отставке,

бывший помощник командира отряде «Победители»

Примечания

1

Встать! Быстрее! (нем.).

2

Прекрасно, хорошо! (нем.).

3

Это правильно! (нем.).

4

Фольксдойч? (нем.).

5

Я сейчас вернусь… (нем.).

Content

На грани смерти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания