Александр Косенков

Время новых дорог

© Косенков А.Ф., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

Выбор

Пустовойт выглядел до нелепости неуместным среди плотно сбившихся в большом лифте людей. Старенькая, вытертая до белизны кожаная куртка, мешковатые брюки, черт знает, на что похожий портфель. Совсем не подумаешь, что это заместитель начальника крупнейшего в Сибири строительного управления. И лишь те, кто хорошо знал его, знали и эту, не то хитрость, не то привычку — на прием к большому начальству надевать старую заношенную куртку и обязательно прихватывать этот чуть ли не довоенный еще портфель.

Он неторопливо прошел половину длинного министерского коридора, неторопливо открыл дверь с табличкой «Зам. министра. Нетребко С.В.», и так как секретарша в приемной отсутствовала, все также неторопливо открыл дверь кабинета. Сидевший за столом человек поднял голову и, разглядев вошедшего, нервно поднялся навстречу…

Потом они сидели рядом за приставным столом и разглядывали фотографии, которые Пустовойт достал из портфеля. Нетребко вглядывался в них с гримасой тоскливо-раздраженного недоумения, за которой нетрудно было разгадать страх. Пустовойт, хотя и помнил наизусть каждую деталь, тоже с показным интересом рассматривал снимки, изредка чуть покачивая головой, словно переживал, и выражал сочувствие. Поваленные опоры, разрушенные бытовки, согнутые и сплющенные трубы, чуть ли не по самую крышу засыпанный камнями экскаватор, вывороченные вместе со шпалами рельсы…

Огромные старинные часы в кабинете стали торжественно отбивать удар за ударом. Нетребко вздрогнул, раздраженно отодвинул от себя фотографии и спросил:

— Чем еще порадуешь?

— Какие уж тут радости? Условия экстремальные: сейсмичность, техники не хватает, люди наперечет…

Пустовойт говорил, не поднимая головы. Это была еще одна его хитрость. Когда он заранее знал, что ответит собеседник, он либо смотрел в сторону, либо вообще головы не поднимал, и со стороны казалось, что он тщательно обдумывает каждое свое слово.

— Без тебя знаю, — нетерпеливо оборвал Нетребко. — Как Зарубин?

— С Зарубиным плохо, — быстро глянул на него Пустовойт и надолго замолчал.

Нетребко, стараясь справиться с раздражением, не прерывал его молчания, ждал. Он хорошо знал Пустовойта и понимал, что сейчас тот скажет самое главное.

— Считает, что проектировщики наломали дров…

— Когда они не ломали? — не отводя глаз от Пустовойта, сказал Нетребко.

— Говорит, проект никуда не годится.

— Когда они у них были хорошие?

— Строить там нельзя.

— Даже так?

— Пока это у него вывод для узкого круга, предварительные, так сказать, рассуждения…

— Вот пусть их и оставит для себя — самый что ни на есть узкий круг получится.

Пустовойт быстро глянул на Нетребко:

— Он мужик не жадный, для себя одного не пожелает. Считает, все заинтересованные лица тоже должны принять участие.

— Что ты заладил — «думает», «не пожелает», «считает»… — не скрывая больше раздражения, Нетребко швырнул фотографии на стол и поднялся. — Он может считать, что угодно. Меня его мнение совершенно не интересует.

— Он собирается доложить его на коллегии.

Сообщая это, Пустовойт не поднимал головы, но краем глаза внимательно следил за вышагивающим по кабинету Нетребко.

— Пусть докладывает. Никто не пойдет на консервацию. Знаешь, сколько мы туда ухлопали?

— Знаю, — сказал Пустовойт и стал складывать фотографии в портфель. — Но он, кажется, собирается настаивать на том, чтобы мы проинформировали инвесторов. Считает, они должны быть в курсе.

Нетребко замер буквально на полушаге и некоторое время стоял не шевелясь, глядя через плечо на еще ниже опустившего голову Пустовойта. Потом неожиданно спокойно спросил:

— Кто у него там в старых приятелях? Пайпер?

— Он. Они в Норильске скорешились. Не перестает удивляться, что ты, а не Зарубин здесь обосновался.

Неожиданно, скопировав голос и акцент, он пробасил:

— Ваш перестройка совершенно не касался существа самый главный вопрос. Умный, деловой человек со своим мнением, у вас никому на хрена не нужен. Мы покупаем такой человек, вы выгоняйте. Это не есть умно. Это ошень-ошень дурацки.

— Ты что, согласен с ним? — спросил Нетребко, снова садясь за стол.

— Конечно, — не моргнув глазом, мгновенно ответил Пустовойт.

— Думаешь, его можно купить?

— Не думаю.

— Какого тогда хера ты мне цитируешь?

— Для раздумий.

Заместитель министра, брезгливо сморщившись, отодвинул от себя старый портфель Пустовойта.

— Ты когда-нибудь заменишь это свое ископаемое? Может деньжат не хватает? Могу занять. И вообще в каком виде ты являешься? Смахивает, знаешь ли, на демонстрацию.

Пустовойт тоже хорошо знал своего собеседника, знал, что если тот резко меняет тему разговора, значит, принял решение и сейчас лихорадочно обдумывает, как бы подипломатичнее преподнести его подчиненному. А если дошло до дипломатии, значит, решение из тех, о которых стараются не говорить впрямую. Впрочем, еще поднимаясь сюда, он знал, какое это будет решение, и сейчас с тоской дожидался, в какой форме оно будет высказано. Да еще надо было делать вид, что с нетерпением ожидаешь распоряжения своего высокого начальства, не имея ни малейшего представления, как выкрутиться из опасно складывающейся ситуации.

— Интересно, как тебя Елена пропустила? — изображая деловую задумчивость, спросил Нетребко.

— Новая? — как бы между прочим поинтересовался Пустовойт и, увидев, как угрожающе сузились маленькие глазки собеседника, спокойно добавил:

— А ее не было.

— Ты хоть со мной ваньку не валяй, — после небольшой паузы попросил Нетребко. — Я же тебя, как облупленного… Может, вспомним, что Зарубин твоя кандидатура? Ты его предлагал, проталкивал, создавал режим наибольшего благоприятствования…

— Не ори! — оборвал Пустовойт собеседника, который даже не думал повышать голос, и, быстро глянув на замершего от неожиданности Нетребко, тихо добавил: — Права качать мы все научились, а думать не всегда получается. Я тебе еще не все сказал…

— Осмелел ты что-то, Борис Юрьевич, — не выдержав затянувшейся паузы, тяжело ворохнулся на своем стуле заместитель министра. — А? Неужели так хреново?

— Он проект Голованова раскопал.

— Ну и что?

— Считает, что это единственное решение.

— Он может считать, что угодно.

— Убеждал меня, что отказ от этого проекта был преступлением. И значит то, что произошло, — Пустовойт сильно хлопнул ладонью по портфелю, в который спрятал фотографии, — не стихийное бедствие, а результат действий с заранее обдуманными намерениями.

— Пусть попробует доказать!

— Ты прав, данных у него пока маловато. В принципе — только идея. Но поскольку участок Голованова числится в разработке, и второй год подряд мы пишем на него полное финансирование и оборудование, на днях он собирается смотаться туда и разобраться на месте.

Нетребко плюхнулся в свое кресло и затравленно уставился на Пустовойта.

— Что ты предлагаешь? — прохрипел он.

— Не знаю. — Пустовойт больше не опускал взгляда. — Посоветоваться приехал.

— Сволочь! — вдруг взорвался Нетребко. — Какая сволочь! Я его из прорабов вытащил, из дерьма. Помнишь их СМУ? Плюнуть не на что было. Он что, не понимает, что у нас сейчас происходит? Это же государственная задача — иностранные инвестиции. Задницу каждому япошке вылизываем.

— Не только япошке, — хмыкнул Пустовойт.

— Да кому угодно! Пусть только раскошеливаются. Да если он только заикнется, их туда больше калачом не заманишь.

— Не заманишь.

— Копать начнут!

— В обязательном порядке.

Поддакивая собеседнику, Пустовойт с нетерпением ждал, когда тот заговорит о главном. Не будет же он еще бог знает сколько мусолить обоим им безо всяких слов понятные последствия нерасчетливой самодеятельности только что назначенного начальника Управления.

«Привык со своими дерьмократами язык чесать по любому поводу», — зло подумал он и сделал вид, что поднимается.

— Сиди! Ты хоть понимаешь, чем это может обернуться?

Пустовойт молча смотрел на игравшего желваками заместителя министра. «Давай, давай, телись, — мысленно подгонял он его. — Ты мне только сформулируй, остальное уже моя забота».

Словно невзначай он дотронулся до своего портфеля, где лежал давно уже включенный чуткий магнитофон.

— Я имею в виду для нас с тобой обернуться. Лично.

«Вот мудак», — устало подумал Пустовойт, а вслух сказал:

— Я, лично, только исполнитель.

Лицо Нетребко побагровело.

— Слинять надеешься? Исполнитель, говоришь? Я ведь, Боря, не дурак, как ты, наверное, думаешь. Свой не свой, а на дороге не стой. Учет и контроль не коммунисты придумали. Доверяй, а проверяй.

— Полностью согласен. Придерживаюсь, можно сказать, тех же самых принципов.

— Что ты имеешь в виду?

— Давай не будем друг другу яйца крутить, — не выдержал Пустовойт. — Если он стыкнется с Головановым и тот пасанет, нам с тобой хана.

— Когда он собирается туда? — тихо спросил Нетребко.

— На днях. Чтобы успеть к коллегии.

— Голованов, говоришь, не надежен?

— Ну, если кое-что пообещать, да порядка на два увеличить сумму…

— Клюнет?

— У меня там еще кое-какая заинтересованность для него имеется.

— А если все-таки пасанет?

— Ты о Голованове не беспокойся — моя забота. Что с Зарубиным делать будем?

— На коллегии его, во всяком случае, быть не должно.

— Как это ты себе представляешь?

— Очень просто: коллегия сама по себе, он сам по себе. И чтобы никаких факсов, телеграмм, посыльных.

— Издашь приказ? Или как?

— Обходись без приказа, подручными средствами. Ты говоришь, он к Голованову собрался? Это же у черта на куличках. Так?

— Я ему объяснял, что добраться сейчас туда почти невозможно.

— А он?

— Заказал вертолет.

— Вот и прекрасно. В это время перевал, как правило, закрыт. А когда открыт, все боятся, что вот-вот закроется. Чего проще — залетел и не вылетел. И торчать ему тогда там не до коллегии, а до большой воды. Правильно?

— А после большой?

— Видно будет. После большой — моя забота. Договорились?

«Сволочь. Значит, неспроста слухи поползли, дыма без огня не бывает. А тут уже не дымок, тут посерьезнее. Валентина с Максимом в Финляндии, у него в конце месяца командировка в Штаты. Сразу после коллегии. Значит, решил. Решил, решил. Впрямую теперь ничего не скажет. Крутить будет, намекать, воду в ступе толочь. Нет, дорогой господин-товарищ начальник, лично меня такой расклад совершенно не устраивает. Крайним оставаться не собираюсь, будем вместе выход отыскивать. Пока ты мне “да” не выложишь, пальцем не шевельну».

Пустовойт тяжело поднялся.

— Всего не предусмотришь, — неопределенно буркнул он, не глядя на Нетребко.

— Ты о чем?

— Мало ли что…

— Надо предусмотреть все.

— Что именно?

— Я же сказал — «ВСЕ».

— Говори точнее.

— Точнее не бывает. Все ты прекрасно понимаешь. В конце концов, заместитель министра я чуть больше года, а начальником Управления был девять лет. И все эти девять лет ты был моим заместителем.

На этот раз Пустовойт посмотрел прямо в глаза стоявшему рядом человеку.

— Ты о чем? — спросил он, прекрасно понимая, что тот имел в виду.

— О том, что мы давно уже понимаем друг друга с полуслова. Или должны понимать.

Пустовойт сделал еще одну попытку.

— Значит, санкционируешь? — спросил он еле слышно.

— А что, у нас есть выход? — еще тише спросил бывший начальник Управления и пошел к своему месту за столом, давая понять, что разговор закончен.

Они действительно давно и хорошо знали друг друга. Понимали с полуслова. Иногда вообще обходились без слов. Особенно, когда слова облекали мысль в плоть решения, которое им не хотелось формулировать вслух.

* * *

Зимник тянулся по реке от берега к берегу, шарахаясь острых непроходимых торосов на перекатах и осторожно обходя парящие наледи. Иногда он нехотя всползал на неприветливый таежный берег и, сминая мелколесье, проваливаясь в глубокие колеи, петлял вокруг огромных лиственниц. Порой, вплотную прижимаясь к желтым скалам, долго соседствовал с фантастическим нагромождением льдин и камней, перебраться через которые не то, что машине, человеку налегке и полному сил вряд ли бы удалось, рискни он на такое сумасшедшее мероприятие. Летом река здесь кипела многокилометровыми шиверами. Потом, обычно в последний осенний месяц, лютые морозы в низовьях на тихих участках почти до дна промораживали успокоившуюся было воду. Но на шиверах, на порогах даже пятидесятиградусным морозам остановить реку сразу было не под силу. Исходя морозными туманами, она сопротивлялась до последнего. Тяжелые льдины ноябрьской шуги наползали друг на друга, останавливаемая ледяными заторами вода перехлестывала поверх льдин, катилась все тише, намерзала гигантскими наледями, пока окончательно обессиленная не смирялась, нехотя уползала под двухметровую, а в иных местах, под трех-четырехметровую толщу льда, и затем всю зиму старательно выискивала местечко послабее, прорываясь то там, то здесь новыми непроходимыми наледями. Зимник этот недаром считался самым трудным и самым опасным в этих жутковатых окрестных пространствах, отпугивающих человека полным безлюдьем, непроходимостью, морозами, от которых останавливалось дыхание. Летом же тут было и вовсе не пройти.

За прижимом зимник снова выбрался на реку и машина спокойно покатила самой ее серединой. Кодкин ослабил мертвую хватку побелевших пальцев на руле и, откинувшись назад, облегченно вздохнул. Второй день он догонял колонну. Не спал, устал как собака, плечи ломило от постоянного напряжения, пересохло горло. Но термос давно был пуст… Кодкин раздраженно покосился на пассажира. Тот, вжавшись в самый угол кабины, казалось, дремал. Глаза, во всяком случае, у него были закрыты. Одной рукой придерживал новенький дипломат, другой крепко держался за ручку дверцы. Не спит, конечно. Дурака валяет. Не хочет разговаривать. А Николаю сейчас позарез бы поболтать. Или послушать что-нибудь интересное. Чтобы не заснуть.

«Тоже мне, турист, задница с ручкой! — который уже раз выругался про себя Кодкин. — Машину он, видите ли, водить не умеет. Кто их сейчас не водит? Только что ленивый или такой долболом, как этот».

Еще раз покосившись на спящего пассажира, он в очередной раз обматерил себя, что не расспросил его сразу, когда тот подошел к нему у заправки в Романовке и вежливо попросился до Старого прииска. Кодкин, который до сих пор был уверен, что машину сейчас умеет водить каждый, обрадовался — глядишь, подменит его мужик, когда совсем невмоготу будет. Распахнул дверку — садись! Хотя про себя уже тогда удивился несуразной по тяжести предстоящего пути одежде незнакомца. Шапка, правда, меховая, огромная, волчья, а курточка на рыбьем меху, ботиночки щегольские, не по ночным морозцам, которые даже сейчас, в апреле, уверенно до тридцати с хвостиком прижимают. Дипломат ни к селу ни к городу, словно в Москву собрался, а не к черту на кулички. Лицо замученное, худое, злое. Иногда выглядит почти стариком, а приглядишься и тридцати нет. Интересно, что ему там, на Старом прииске, понадобилось? Там такими сроду не пахло. И пахнуть не должно.

Пассажир на лавину вопросов, которые обрушил на него Кодкин в первые часы совместного путешествия, либо невозмутимо отмалчивался, либо отвечал ничего не значащими фразами. Николай разозлился и будь это где-нибудь в другом месте, непременно высадил бы неприятного пассажира, которого за несколько часов успел почти возненавидеть. Ну а здесь, куда его высадишь? Сдохнет на первом же километре…

Пассажир неожиданно открыл глаза и недоуменным взглядом проводил вмерзший в лед чуть ли не по самую крышу кабины КрАЗ. А впереди, невдалеке, торчал из-подо льда зилок. Мешки в кузове, которые не затопило, были горой свалены на кабину. Судя по всему, вляпались мужики в это дело ночью и в темноте не решились бежать по воде к берегу, кемарили прямо на мешках. Случилось все это, видимо, совсем недавно, снежком даже не успело припорошить. А снежок шел уже второй день. Пострадавшие подались, наверное, с проходящей мимо колонной. А может, оттуда кто проскочил? Хотя, вряд ли оттуда. В Романовке сказали, что оттуда уже с неделю никого не было.

— Не боись, — оживился Кодкин, увидев, как дрогнул острым кадыком пассажир и облизал пересохшие губы. — Это они ночью вляпались. Вода тут шла, так они с перепугу в сторону подались и в самую середку влипли. Салажата, видать. Их после армии много сюда. Деньга немаленькая, нахрапом взять хотят. А как говорит моя теща — нахрапом хорошо, когда все остальное плохо. Ночью, конечно, тут любой заменжеваться может. Даже если опыт имеется. Зимник высшей категории сложности. Не река, а бешеный волк. Не знаешь, что за поворотом будет. Нам бы с тобой колонну нагнать, тогда ваши не пляшут. Часам к шести в заежке будем.

— А до Старого прииска далеко еще? — неожиданно спросил пассажир.

— Я тебе чего толкую-то? — еще больше оживился Кодкин. — Который раз объясняю — заежку на Старом оборудовали. Школа там у них была, так в ней сейчас и заежка, и еще какой-то народ пристроился. Не поймешь — то ли геологи, то ли еще кто. По разговорам — хотели ГЭС строить, да видать, раздумали. Река тут — хуже не придумаешь. Вся на дыбках. Пока хребтик насквозь не пройдет, туши свет! Ты чего потерял-то там — так и не скажешь?

— Такие, как я, только и делают, что теряют. Любимое занятие, — неожиданно поддержал разговор пассажир. Видать, намолчался за дорогу. Или вид угробленных машин выбил его из колеи. Кодкин понял, что разговор получится.

— Везу вот тебя, а кого везу — хрен его знает. На Старый прииск пешком наладился. Ты хоть знаешь, сколько до него от последней заправки?

— Сколько?

— Триста двадцать. Только эти триста двадцать из-за качества дороги еще на четыре помножь, тогда приблизительно полная картина получится. А ты в ботиночках.

— Надеялся, что тебя встречу.

— Зря надеялся. Кроме меня, без колонны ни одна падла бы не рискнула. Считай, мы с тобой сейчас зимник закрываем. За Крестом по сплошной воде пойдем. А ты в ботиночках.

— Как по воде?

— Запросто. С низовий, где потеплее, подпирать начинает, наледи рвет. А на шиверах лед до самого дна. Вот она и прет по верху. Лед, понятное дело, киснет. А ночью морозом прихватывает. Потом снова вода. Получается, как у моей тещи слоеный пирог к Восьмому марту. А ты в ботиночках.

— А что, в валенках лучше по воде бегать?

— Чудак. Валенки скинул и чеши. А ты свои пока расшнуруешь…

— А я прямо так…

— Ну, если «так», тогда сиди.

За крутым поворотом река раскрылась далеко вперед. И там, далеко впереди, на ослепительном льду, они разглядели черные фигурки людей. Николай, чтобы лучше было видно, открыл дверку.

— Догнали! — закричал он. — Теперь живем!

Пассажир, подавшись вперед, внимательно вглядывался.

— Говорил, без остановки идти будут, а они стоят, — повернулся он к Кодкину.

— Без остановки знаешь, кто ездит? — сплюнул тот. — Не знаешь, у моей тещи спроси, она тебе объяснит.

Когда он притормозил машину у самой толпы шоферов и спрыгнул на лед, никто даже не обернулся. Все смотрели на обвязанного веревкой человека с ломом в руках, который, осторожно ступая по скользкому насту наледи, подбирался к самой ее середине. Наконец он остановился и, несильно тюкнул ломом по льду. Лом ушел под лед почти наполовину. Брызнула вода. Человек торопливо отступил и, то и дело оглядываясь, пошел назад.

Подойдя к товарищам, он бросил лом и прохрипел:

— Не пройти!

— А если под берегом? — закричал Кодкин.

— Попробовал один, — сказали ему и показали на ближний берег.

На берегу горел костер. У костра сидел человек в накинутом прямо на голое тело тулупе и глотал обжигающе горячий чай. На кустах рядом с костром дымилась мокрая одежда.

— Ясненько, — согласился Кодкин и втерся в самый центр обменивающихся короткими репликами шоферов.

Пассажир, приоткрыв дверку кабины, с напряженным вниманием прислушивался к разговору.

— Ночью прихватит, однако.

— Дед Мороз тебе сказал?

— А если вода пойдет?

— Запросто.

— В Романовке уже карбаса рубят, — суетился Кодкин.

— Ну. Назад надо.

— Коса воду держит. Тут, знаешь, какая глубина?

— Раз вперед непроханжа, значит, назад.

— А если прихватит ночью?

— Назад тоже теперь не разлетишься, — буркнул обросший до самых глаз щетиной здоровяк и ткнул в бок Кодкина. — У Калакана как?

— Не пройти. По берегу еле-еле.

— Мы шли — нормально было.

— Чего теперь оглядываться, если каждую минуту другой расклад.

— Рвать, мужики, надо, пока не поздно.

— С тем и шли: пройдем значит пройдем, не пройдем — с нас спроса нет.

Кодкин чесал затылок:

— Выходит, будем закрывать зимнюю навигацию…

И в это время его машина рванулась с места. Николай замер с раскрытым ртом.

Сначала машина откатилась назад, для разгона. Шоферы с удивлением уставились на нее, отступая на всякий случай с дороги. На месте остался один Кодкин. Его пассажир сидел за рулем. Николаю показалось, что он улыбается. Но это только показалось сквозь запотевшее стекло. Лицо незнакомца закаменело. Он переключил скорость, и машина рванулась вперед. Каким-то немыслимым рывком, когда машина проносилась мимо, Николай успел заскочить на подножку.

Машина мчалась по льду на предельной скорости. Лед под задними колесами крошился, всплескивала черная дымящаяся вода, ребром вставали и переворачивались острые нетолстые льдины. Но это было уже следом, на какую-то долю секунды следом. Поэтому машина мчалась вперед. Любая микроскопическая задержка, сбой — колесо бы проскользнуло, нога на газе дрогнула — машина бы ушла под воду. Но вот под колесами заскрипел снег, и машина, круто повернув к берегу и срезав половину сугроба, остановилась. Кодкин рванул дверку. Пассажир медленно повернулся к нему и посмотрел отсутствующим взглядом.

— Ну чего мне с тобой делать теперь? — спросил Николай сорвавшимся голосом.

Пассажир молча пожал плечами.

— Ты же, гад, говорил, что водить не умеешь!

— Не умею, — попытался улыбнуться пассажир, чуть растянув белые губы.

Николай втиснулся в кабину, бесцеремонно отодвинув пассажира от руля, и, положив голову на руль, несколько секунд сидел неподвижно. Потом, не поднимая головы, спросил:

— Тебя как зовут?

— Александр, — не сразу ответил пассажир. — Можно Саней. Саня Веселов. А насчет машины — ребята объясняли раза два по пьянке. Не получалось. Вернее, хреново получалось. А тут как-то вот… Сам не понимаю.

Кодкин поднял голову.

— Вот что, Веселов… Назад теперь — сам понимаешь. Вперед тоже неизвестно как. От остальных мы себя отрезали. Ты отрезал! Так что нас теперь раз-два — и никого больше. Понял?

Веселов кивнул.

— Раз-два, — повторил Кодкин. — Один я бы это дело бодал, а вдвоем, можно рискнуть. Понял? Поэтому что… До Старого доберемся, ночуем и — дальше. Если хотел там остаться, не получится. Пойдешь со мной, до прикола. На подмене. Не согласен — вылазь и чеши назад. Пока мужики не развернулись.

— А ты?

— Обо мне разговор, когда на месте будем.

Голос Николая был непривычно жестким, глаза смотрели пронзительно и хмуро.

— Согласен?

— Откуда я знаю, как у меня там повернется… — начал было Веселов.

— Тогда вылазь, — сказал Николай и, перегнувшись, открыл дверку со стороны Веселова.

Посвистывал ветер, гнал по льду полосы снега. Тяжелые облака переползали через острый гребень хребта. Как-то сразу потемнело, и все вокруг вылиняло до черно-белой бесцветности. Веселов, подумав, выпрыгнул в снег, завязнув в нем почти по колена. Выбравшись из сугроба, он, не оглядываясь, быстро зашагал вперед по полузанесенной колее. Шоферы, столпившись на дальнем конце наледи, посреди которой дымилась черная полынья, смотрели в их сторону. Кто-то из них что-то крикнул, но крик заглушил ветер и быстро приближающийся гул вертолета. Все подняли головы. Вертолет шел невысоко, точно следуя изгибам реки. На некоторое время он завис над застрявшей колонной, но потом, опустившись еще ниже, полетел вдоль реки. Высунувшись из кабины, Кодкин проводил его взглядом, посмотрел в сторону уходившего все дальше и дальше Веселова. Еще немного — и он скрылся за торосами. Кодкин сплюнул, пробормотал что-то неразборчивое и включил зажигание.

Машина не сразу выбралась из сугроба, долго буксовала на скользком льду. За это время Веселов ушел довольно далеко. Он сошел с колеи, пропуская машину. Кодкин проехал еще метров сто и остановился. Открыв дверцу, он подождал, когда подойдет Веселов. Тот, молча, забрался на свое место. Николай тоже ничего не сказал, резко переключил скорость и нажал на газ.

* * *

Винты вертолета подняли настоящую пургу. Сквозь пелену мечущегося снега были едва видны две фигуры, которые, сгибаясь, пятились к темной стене тайги. Вертолет завис на несколько мгновений, качнулся и, быстро поднимаясь, исчез за деревьями.

Проводив его взглядом, Зарубин повернулся к Пустовойту.

— Ближе никак?

Пустовойт, пытаясь сориентироваться, оглядел крохотную посадочную площадку.

— Давно не был. Река, кажется, там… Садиться на нее сейчас чистой воды самоубийство. Здесь — единственный вариант. Я тебя, между прочим, предупреждал. Сам теперь видишь — погодка уже не шепчет, а покрикивать начинает. Но ведь вам, Анатолий Николаевич, позарез приспичило. А приказ начальства — закон для подчиненного.

— Далеко?

— Километров пять. В дороге уточним. Нам они наверняка за десять покажутся. Половина по тайге, естественно, по полному бездорожью, половина по реке. И дай бог засветло добраться. Пока она окончательно не взбунтовалась.

— Постараемся успеть. К реке туда?

— Кажется. Двинули?

— Обязательно. И ещё… Вы, Борис Юрьевич, в отличие от меня не в первый раз в этих местах, запоминайте дорогу. Возвращаться, судя по всему, придется по старым следам.

— Думаете, придется?

— Обязательно. Вы сами говорили — единственный вариант.

— Я много чего говорил. Но этот вариант вы лично выбрали. Двинули?

Обойдя завал из занесенного снегом, вырубленного под площадку мелколесья, они вошли под сень огромных, вздрагивающих от порывов ветра елей и, то и дело проваливаясь по колена, а то и по пояс в снег, стали пробираться к реке.

— Хорошо, хоть сапоги уговорил надеть, — пробурчал в спину идущего впереди Зарубина Пустовойт. — В ботиночках по нашей тайге издевательство над природой.

* * *

Довольно отлогий берег, на котором располагался заброшенный после войны прииск, был весьма необычен для окружающих мест. Таких в этой гористой местности почти не встречалось. Длиной чуть меньше километра, шириной и того меньше. К реке прижат скалистым подножием сопки. С юга перекрыт лесистым уступом невысокого кряжа, а путь на север, если по реке, летом наглухо закрыт непроходимым порогом. Да и зимой, несмотря на здешние морозы, порог не всегда проходим. Слишком уж норовист здешний Угрюм, не всегда терпит присутствие человека. Продвижение сквозь себя почитает оскорблением и довольно часто огрызается некстати очнувшимися наледями и почти непроходимыми торосами. Трудно понять, как здесь прижились и несколько десятков лет довольно сносно существовали приисковики. Вдоль берега сначала наспех срубили десятка три домишек, явно не надеясь на длительное проживание. Ситуация типичная — выработается, мол, россыпь, и тогда ноги в руки — и подальше отсюда. Место пользовалось дурной славой за свою неудобицу и суровость, а в последующем заговорили и о некоем мистическом его ореоле. Золото здесь обнаружили перед самой Русско-японской войной, когда оно в силу нелегких для государства военных и прочих обстоятельств понадобилось буквально позарез. А золото открылось неплохое. Тогда и обосновался прииск, приносивший своим хозяевам немалую прибыль. По тайге через хребет прорубили даже просеку для продвижения пешком и на лошадях, минуя порог. Летом спускали с верховий до прииска специально срубленные карбасы, на которых даже кое-какую технику для прииска подкидывали. Война, как известно, закончилась поражением. В стране началась непростая смута, которая могла неизвестно чем закончиться. Государство пошатнулось, деньги на всеобщее успокоение требовались немалые, золото добывалось неплохое, прииск благоденствовал. Но как только все начало успокаиваться и появились отчетливые признаки благополучия, золото, как всерьез ворчали удивленные приисковики, «как скрозь землю провалилось». Ни слуху ни духу. Золотинки по мизерному счету намывали, да и те скоро начисто сгинули. Приисковики мигом разбежались кто куда. Отдельные старатели в надежде на фарт сколько-то еще покопошились, но осознав окончательную безнадежность — давай бог ноги с «дурного», как они говорили, места. Приисковое жилье из прокаленного временем и климатом листвяка, сбереженное безлюдьем, довольно благополучно простояло, чуть ли не до середины тридцатых годов, когда в стране отчетливо обозначились признаки грядущей войны, которая смертельно грозила всеобщему существованию. Страна в эти годы буквально надрывалась от предельного напряжения сил и хронического безденежья. И именно в это время золото снова объявилось на том самом прииске и на том самом месте, где давно уже не чаяли отыскать не то чтобы самородок, золотой крупинки в промывочной породе годами не находили. Совершенно неожиданно случайный геологический отряд, посланный обозначить контуры будущих геологических изысканий, заявил о богатейшем месторождении драгоценного металла, позарез необходимого тогда стране и народу. Заброшенный прииск мигом превратился в достаточно благоустроенный по тем временам поселок. Появились специалисты, начальство, конторы и склады, камералка, почта, привели в порядок заброшенную и заросшую дорогу через хребет, построили даже вполне приличную двухэтажную школу, поскольку вместе с понаехавшим народом на берегу зазвенело немало детских голосов. Золота добывалось столько, что на фронт с прииска ушли буквально единицы. Руководство прекрасно понимало, что здешний «золотой» фронт обеспечивал победу куда внушительнее, чем полк или даже дивизия воюющих пехотинцев.

Золото снова бесследно сгинуло почти одновременно с окончательной победой. Приисковый поселок опустел почти так же быстро, как и в первый раз. Разве вот только в школе через несколько лет обосновалась «заезжая» для изредка проезжающих по зимнику шоферов. Дома торопливой довоенной постройки также торопливо разрушились, их развалины и срубы заросли кустарником и травой. Казалось, теперь уже навсегда поселились здесь заброшенность и тишина. Даже «всенародная стройка» БАМа почему-то вильнула в сторону от этих мест и прошла в полусотне «непроходимых», как считали проектировщики, километров от бывшего прииска, что почти не нарушало до поры до времени его безлюдности и бесперспективности.

Но, видимо, так считали не все. История загадочного прииска кое-кому до сих пор не давала покоя. По мнению некоторых эту загадку требовалось обязательно разгадать, в надежде докопаться до причины аномальности и, как следствие, до возможных уникальных перспектив, могущих впоследствии активно вписаться в программу «освоения Сибири». По мнению других, подробно зафиксировавших исторический опыт и оперирующих близостью новой транссибирской магистрали, это была весьма удобная площадка для запуска проекта по освоению будущих, якобы несметных месторождений, а следовательно, привлечения огромных госвложений и зарубежных инвестиций. Знаменитое сибирское строительное Управление два года назад организовало на бывшем прииске изыскательский участок с задачей подготовить соответствующие материалы по будущему освоению «перспективной» уникальной территории. Впрочем, уникальность эту в Управлении понимали по-разному. Можно даже сказать, в прямо противоположных направлениях. Начавшаяся в стране перестройка и последующие еще толком не определившиеся события, одним развязали руки, других ввергли в раздраженный пессимизм и нежелание предпринимать какие-либо усилия без надежды их последующего осуществления. Ситуация для того запутанного времени вполне типичная.

Из-за отсутствия подходящих для предстоящей работы помещений участку «на первых парах» пришлось «временно» расположиться в заезжей — бывшей средней школе прииска. Здесь и разместилось временное жилье специалистов изыскательского участка «Гидропроекта» Павла Сергеевича Голованова и Натальи Степановны Южаковой.

Вообще-то довольно странное получилось пристанище из этой старой, основательно затронутой временем средней школы. Разобраться с первого взгляда в сложном интерьере этого не очень удобного человеческого пристанища было непросто. И лишь постепенно, если кому-то приходило в голову задержаться здесь дольше положенного разовой ночлежной необходимостью срока, можно было разобраться в расположении и нынешних функциях обустроенных в здании помещений.

Прямо от входной двери открывалась сама заезжая, с нарами для временного отдыха, большой почти непрерывно топящейся печкой и длинным тяжелым столом. В глубине, почти незаметная под лестницей на второй этаж дверь в комнату Натальи Степановны. Ближе к входной двери, в каком-то из бывших подсобных помещений — каморка хозяина заежки, которого не раз ночевавшие здесь шоферы привычно называли просто Стариком, что было куда удобнее и проще по сравнению с его настоящим именем-отчеством. А уже на втором этаже, куда вела добротная хорошо сохранившаяся лестница с перилами, в большой комнате, бывшей учительской, Голованов обустроил и свою спальню, и свой весьма удобный кабинет, заставленный полками с книгами и многочисленными образцами местных пород. Здесь же располагались и два стола, заваленные папками, служебными бумагами, блокнотами и впервые оказавшимися под этой крышей довольно сложными и дорогими приборами, необходимость которых он несколько месяцев с пеной у рта доказывал вышестоящему руководству. Во избежание совершенно ненужной огласки прежнее руководство Управления пошло ему на уступки — приборы наконец-то появились, хотя никто, кроме самого Голованова, так и не понял, зачем они ему понадобились. Да еще так срочно.

А месяц назад в заезжую вселился еще один довольно неожиданный жилец — сотрудник Областного краеведческого музея Игорь Викторович Ефимов, свято уверовавший в мистическую уникальность как окружающей местности, так и самого прииска, по своей необыкновенности не имеющего аналогов в краеведческих изысканиях не только областного, но и общесибирского масштаба. Сумев каким-то образом заполучить творческий отпуск, он оккупировал в заезжей неуютный закуток, куда стал стаскивать из окрестных развалюх всё имеющее на его взгляд мало-мальскую ценность, способную впоследствии пролить свет на удивительные своеобразие и загадочность происходивших здесь за последнее столетие событий. События же, по мнению многих, определившие будущую судьбу старого заброшенного прииска и окружающих его «таинственных» мест, произошли именно в этой заезжей всего за одну предстоявшую ночь.

* * *

Вечером, все нынешние обитатели заежки поневоле находились в ее стенах, в ожидании как заранее запланированных собственных, семейного масштаба мероприятий, так и ожидании возможного прибытия нового начальника Управления, о котором утром им сообщили по рации. Сообщение, правда, было не вполне определенным — мол, все будет зависеть от погоды, но готовыми надо быть в обязательном порядке. Погода погодой, а начальство начальством — мало ли что и как может сложиться. Кстати, погода снаружи, вернее, непогода, затевалась на сей раз нешуточная. Можно уже было говорить чуть ли не о пурге, которой, несмотря на полноценные весенние сроки, зима и особенные условия здешней местности, возможно, в последний раз огрызнулись на значительно потеплевший воздух и утреннее солнечное изобилие. Солнце к полудню заволокло выползшими из-за хребта тучами, и сейчас за стенами уже отчетливо подвывал с каждой минутой усиливающийся ветер, а щели забитых на зиму досками окон из ярких и светящихся превратились в тусклые, постепенно погасающие полосы.

— Пора, кажется, запускать движок, — заявил спускавшийся из своего служебно-жилого обиталища Голованов. — Как бы высокое начальство не заблудилось. Кто «за»?

Наташа, уже сменившая свой повседневный рабочий комбинезон на нарядный костюмчик, еще раз прошлась вдоль богато сервированного всяческой местной и привозной снедью стола, с одобрением оглядывая впечатляющие плоды своих многочасовых усилий.

— Похвалите меня, в конце концов, кто-нибудь. По-моему для наших специфических условий очень даже ничего?

С увлечением ремонтирующий на огромной спальной лавке старый патефон, Ефимов повернулся к столу и склонился в шутливом низком поклоне.

— Только не надо скромничать, Наталья Степановна. С полной уверенностью заявляю, что подобного великолепия здесь не наблюдалось с 1902 года, когда новоявленный золотопромышленник Яков Фризер в честь открытия прииска давал обед на двадцать восемь персон.

— Поприсутствовать бы на том обеде… — хмыкнул Голованов. — В благодарность за угощение я бы им рассказал, чем кончится вся их затея с золотишком.

— Никто бы вам не поверил, — уверенно заявил Ефимов. — Золото тогда здесь не находил только ленивый.

— Сюда бы еще букет подснежников… — вмешалась Наташа в затевающийся не в первый уже раз спор.

— Или алых роз, — снова хмыкнул Голованов. — Начальство любит красивые цветы и красивых женщин.

Наташа шутливо замахнулась на него:

— Не портите мне настроение, Голованов. До сих пор не могу привыкнуть. Конец апреля, а снег по пояс.

Ефимов, пытаясь исправить зазвучавшую в ее голосе грусть, замахал руками:

— А вы представьте себе, что тут будет через месяц… Взрыв цветов, зелени, света, звуков…

— Не слушайте вы его, Наталья Степановна, — не согласился Голованов. — Через месяц тут заноют, загудят, запищат, завоют миллиарды вот такущих комаров. Потом к ним присоединится мошка. Потом зарядят дожди. Вода в реке поднимется на восемь метров. Потом первые холода, потом вторые. Потом мороз тридцать градусов, потом сорок, потом шестьдесят. И все сначала. Может, правда, для разнообразия шарахнет землетрясеньице бальчиков на 5–6.

— Вы очень веселый человек, Голованов. Веселенький… — демонстративно отвернулась от него Наташа.

— Я — философ. Слышите, ветер все усиливается? К вечеру наверняка пойдет снег. Пойдет, пойдет. А в городе девушки ходят в белых платьях, вот-вот зацветет сирень… Ей-богу, зацветет.

— Перестаньте, а то я заплачу!

— Не верьте ему, — не выдержав, закричал Ефимов. — Красоту надо уметь находить везде. Здесь ее тоже огромное количество. Немереное…

Голованов неожиданно подошел вплотную к Наташе и осторожно развернул ее к себе.

— Наталья Степановна… Долго не мог решиться… сейчас, судя по всему, приближается критический момент. Имеется серьезное предложение. Пока не приехало новое начальство. Выходите за меня замуж. Бог знает, сколько мы тут еще проторчим во благо родного Управления. Вы одиноки, я — не менее. Вдвоем нам будет немного потеплее. Погоды тут действительно достаточно серьезные.

— «Немного»… «Потеплее»… Звучит не очень убедительно.

— Разве плохо, когда людям становится немного теплее?

— Я не поняла — вы объясняетесь в любви или предлагаете элементарное сожительство?

— Хм… Как вам сказать? Будем считать — и то и другое.

— Немного того, немного другого?

— Уверяю вас — нам вполне хватит.

— Вам хватит, мне — нет.

Ефимов снова не очень уместно вмешался:

— Когда-нибудь вы обязательно полюбите эти места…

Голованов отодвинул его в сторону.

— Значит, отказываете?

Наташа неожиданно улыбнулась:

— Нет, я подумаю.

— Как долго?

Пауза затягивалась. И тогда, отыскавший наконец способ, сгладить нараставшее по его мнению напряжение, Ефимов стал осторожно заводить патефон.

— Неужели починили? — обрадовалась возможности перевести разговор на другую тему Наташа.

— Избавил от пыли и ржавчины, только и всего. Он был совершенно исправен. Даже надпись цела, видите: «Ивану Копытову за стахановскую работу на промывке». Непонятно, почему его бросили. Или вот, пластинки… Такие пластинки можно достать только у коллекционеров. Это будет ценнейший экспонат в нашем музее.

Зазвучала старая полузабытая песня. Наташа в одиночестве проделала несколько танцевальных па и опустилась на единственный стул у торца стола, явно предназначенный для начальства.

— А я бы хотела оказаться сейчас в том времени, когда товарищу Копытову вручали этот патефон. Наверняка это происходило именно здесь, единственном вместительном здании. Аплодисменты, смех, танцы… Уверена, счастливых людей в то время было намного больше, чем сейчас. Как вы считаете, Игорь Викторович?

Склонившись над патефоном в ожидании вполне возможной его остановки и собираясь предотвратить ее, коли она случится, Ефимов задумчиво стал озвучивать давно пришедшие ему в голову мысли.

— Как историк, смею утверждать — нам только кажется, что мы знаем прошлое. Даже будущее менее загадочно. Будущее мы узнаем завтра, прошлое, возможно, никогда.

Голованов подошел к столу, пальцами выловил из тарелки кусок какой-то закуски, отправил в рот и только тогда развернулся к Ефимову.

— Совершенно с вами согласен, товарищ Ефимов. Ни вы, ни я, ни она, ни все кандидаты исторических наук на свете никогда не узнают, почему стахановец Иван Копытов оставил на чердаке восьмилетней школы свою бесценную по тем временам премию. Это все равно, что выбросить сейчас на помойку цветной телевизор. А вот чем закончится предстоящий визит высокого начальства, которое вы ожидаете с таким нетерпением, Наталья Степановна, я могу предсказать один к одному.

— Предсказывайте. Чем?

— Все пойдет по-старому.

— Сомневаюсь.

— Готов поспорить. Все элементарно. В противном случае наш новый шеф окажется в роли нарушителя конвенции. Тогда ему не выжить и месяца. И он не может этого не понимать.

Мелодия, доносившаяся из патефона, внезапно захрипела и оборвалась.

— Оправдываете самого себя? — явно не справившись с прозвучавшем в голосе раздражением, поинтересовалась Наташа.

— Исхожу из реалий нашего нынешнего существования. Нельзя без риска оказаться нежелательной белой вороной нарушать удобное для всех положение дел.

— Нытье и мировой пессимизм.

— При чем тут пессимизм? Здравая житейская проза.

В их разговор снова вмешался Ефимов:

— История этих мест не менее уникальна, чем здешняя природа. Мне кажется, именно здесь сложили миф о Золотой горе. Могу рассказать, если кому интересно.

Неожиданно из своей каморки вышел Старик и, ни на кого не глядя, направился к выходу из заезжей.

— Вполне подходящий экспонат для вашего музея, — с раздражением прокомментировал его проход Голованов. — Я бы поместил его в отдел «непонятные ископаемые».

— Нет у нас такого отдела. Мы все стараемся понять и объяснить. Кажется, он пошел движок включать.

— Давно пора, — буркнул Голованов. — Скоро совсем стемнеет.

— А мне его жалко, — грустно сказала Наташа. — Представляете — прожить всю жизнь при заезжей… Заезжая — проезжая. Заходят люди, греются, спят, едят и уходят. Он топит для них печку, кипятит чай и — ждет. Ждет, ждет. А они переночуют и исчезают навсегда. И всё мимо, мимо и мимо.

— Проводите параллели, уважаемая Наталья Степановна?

— Вы сегодня невыносимы, Голованов. Да, провожу! Разве у всех у нас не то же самое?

— Представляете, сколько всего он понавидался и понаслушался, — вступился за Старика Ефимов. — Но он катастрофически неразговорчив. Я к нему и так и эдак — бесполезно.

— Только безнадежные дураки делятся своим жизненным опытом и поучениями. Умные понимают, что каждый должен сделать свои собственные ошибки, стукнуться своим собственным лбом, самому разобраться в смысле своей жизни.

— Вы, конечно, уже разобрались?

— Никак нет, Наталья Степановна. Я ещё полон надежд и иллюзий.

— Да? У вас еще остались иллюзии?

— Представьте себе. Я все еще надеюсь, что мне когда-нибудь повезет. Могу, например, стать начальником техотдела в нашем Управлении. Как, по-вашему, не высоко беру?

— Скромненько, но со вкусом.

— А вы, уважаемая, какую ставите перед собой жизненную цель? Если не секрет, конечно. Ваше здесь появление для меня до сих пор загадка. Либо вы совершили величайшую глупость, либо метите в дали неоглядные.

— Скорее первое.

— А зачем?

— Надеялась встретить вас и выскочить за вас замуж.

— Это скорее умно, чем глупо. Советую поторопиться. Не обещаю вам Золотых гор, но старый золотой прииск в вашем полном распоряжении.

— Если вы добавите к этому год другой безоглядной страстной любви, я, может быть, соглашусь.

— А через год-другой, что?

— Будем вспоминать о зря потерянном времени.

— Страшновато. И скучновато.

— А я бы согласился, — не утерпел Ефимов. — Прошлое никогда не исчезает бесследно.

— Да? — удивился Голованов. — Однако, товарищ краевед! Что ж, последую вашему совету. Соглашаюсь! Только, если можно, Наталья Степановна — небольшую консультацию… Страстная — это как?

— Безоглядная.

— А безоглядная, значит, страстная. Больше вопросов не имеется. Согласен! Оглядываться мне некуда. Кроме серых трудовых буден и нескольких неудачных попыток стать единственным и неповторимым, ничего интересного позади не имеется. Готов не оглядываться до самой пенсии.

Выждав некоторое время, но, так и не дождавшись ответа, он направился было к лестнице, ведущей в его кабинет, но вдруг замер в раздумье. Было похоже, что он к чему-то прислушивается. Потрескивали дрова в топящейся печке, за стеной в пристройке заработал включенный Стариком движок, ветер, явно наращивая свое далеко не весеннее присутствие, переключился с разноголосого подвывания на ровный настойчивый гул. Не сразу набрав положенный свет закраснелись подвешенные над столом лампочки, немного пораздвинув сжатое до того сумерками пространство. И тогда, совершенно неожиданно для самого себя, Голованов включил стоявший на ступеньке лестницы, приготовленный для предстоящего застолья магнитофон. Загремела, загрохотала современная ритмичная музыка. Явно дурачась, Голованов подошел к Наташе и склонился в приглашающем поклоне. До того сидевшая низко опустив голову, почти на грани истерики, Наташа словно очнулась от транса, протянула Голованову руку, поднялась и, уловив необходимую ритмичную паузу, вступила в танец. Они танцевали, позабыв, казалось, обо всем на свете. Танцевали легко и непринужденно, органично вписавшись и одновременно совершенно не вписываясь в окружающую обстановку. За грохочущей музыкой все они не расслышали неожиданно распахнувшуюся дверь и не сразу разглядели застывших на пороге Кодкина и Веселова.

* * *

Некоторое время вошедшие обалдело следили за танцующими, пока заметивший их Ефимов не выключил магнитофон.

— Мужики, трактор имеется? — прохрипел преодолевший наконец свою ошеломленность Кодкин.

— Найдем, — выпустив из объятий партнершу, отозвался Голованов. — Сели?

— Влипли, — угадав в Голованове главного, стал объяснять Кодкин. — По пояс. Хорошо, что порожняком шли. Если трактор на ходу, выдернем, как миленькую.

— Вы же все насквозь, — посочувствовал Ефимов. — Проходите к печке… Согрейтесь…

— Далеко кораблекрушение? — поинтересовался Голованов.

— Можно считать рядом. За косой. Вода там дуром прет. Если сейчас не зацепим — все, поплывет моя кормилица аж до Лены. Одна на ваш трактор надежда.

— Чаю хоть выпейте, — пригласила Наташа, разливая по кружкам чай.

— Сначала трактор, а чай всегда успеется, — не согласился Кодкин и вытолкнул вперед прятавшегося за его спиной Веселова, при виде которого Наташа резко повернулась спиной к вошедшим. Кипяток из чайника, который она все еще держала в руке, пролился на пол.

— Вот он пускай хлебает. Навязался на мою шею загадка природы. Спрашиваю — кто такой? Говорит — «человек без смысла жизни». Спрашиваю — бич? Говорит — «не совсем». А чего «не совсем», если сам не знает, куда и зачем направляется. Пей чай, загадка природы. Мы с тобой еще поговорим, в чем смысл жизни. Я тебе подробненько все объясню. Так подмогнете, а, мужики?

Голованов, который к тому времени уже успел переодеться в подходящую для погоды спецуру, направился к двери.

— Прет, говоришь, вода?

— Ну. Наледь на наледи. Не едешь, а плывешь.

Голованов снял висевший у двери забытый кем-то полушубок, кинул Ефимову:

— Утепляйтесь, товарищ старший научный сотрудник. Поможем рабочему классу. Банкет по поводу приезда высокого начальства, судя по погоде, отменяется.

Ефимов быстро собрался и выскочил следом за покинувшим заежку Головановым. Кроме Наташи и Веселова в заежке больше никого не осталось.

* * *

Наташа по-прежнему стояла к нему спиной и, кажется, не знала, что ей делать. Оглянувшись на закрывшуюся за Ефимовым дверь, все еще непослушными замерзшими руками Веселов неловко достал из своей сумки букет тюльпанов и стал снимать с него шуршащую упаковку. Наташа наконец оглянулась.

— Думал, не довезу, замерзнут. По пятьсот рублей штука. Почти весь аванс хлопнул.

Подошел к Наташе и протянул ей цветы. Та цветы не взяла, отошла подальше от Веселова. Словно что-то решая про себя, прошлась из угла в угол заежки и только после этого подошла к Веселову.

— Как ты узнал, что я здесь? — злым, неприятным самой себе голосом, спросила она.

— По телефону.

— Как всегда врешь.

— Как всегда говорю правду. Позвонил на твое прежнее место работы, представился. Вежливый мужской голос сообщил вот эти вот координаты. И что тебя сюда занесло? Край света и даже дальше. Четвертый день добираюсь.

— Зачем?

— Если помнишь, я всегда дарил тебе в этот день цветы.

— Как мне надоели твои вечные фокусы! Я устала от них. На всю жизнь устала. Мы же обо всем договорились! Ты не знаешь меня, я не знаю тебя. А ты заявляешься как ни в чем ни бывало. Со своими дурацкими цветами… Как ты им все это объяснишь?

— Никому ничего не собираюсь объяснять.

— Даже заикаться не вздумай. Мы с тобой не знакомы.

— Согласен, согласен… Я даже согласен снова начать ухаживать за тобой.

— Если ты скажешь хоть слово… Если ты скажешь им хоть слово…

— Этот… С которым ты танцевала… Он кто?

— Не твое дело! Хороший человек.

— Уверена? Я тоже, между прочим, неплохой человек. Тебе придется теперь выбирать из двух хороших человеков. А что — идея. Ты снова влюбляешься в меня, я тебе все прощаю, забираю с собой и… все! А ему чайник начищу, чтобы не танцевал в рабочее время.

— Помолчи! Вечный твой треп. Единственное, что ты можешь. Ну чего стоишь? С тебя уже лужа натекла. Иди, грейся.

— К тебе?

— Дурак! К печке! Господи, какая же я была дура!

— Я всегда тебе это говорил. И всегда за это любил.

— Не смеши.

— Если тебе плохо — готов помочь…

— Помоги. Исчезни отсюда, испарись, сгинь! Немедленно!

— Любовь закончилась, не успев начаться. Слушаюсь и повинуюсь.

Веселов надел снятую было куртку и направился к двери. На пороге остановился, вернулся, положил на лавку цветы, которые до сих пор все еще держал в руках.

— Поставь их, пожалуйста, в воду. В отличие от меня они ее обожают.

Лишь когда за ним захлопнулась дверь, Наташа спохватилась.

— Ты что, с ума сошел! Вернись сейчас же!

Схватив полушубок, бросилась следом. В дверях столкнулась с входящим Стариком и выскочила наружу.

Попривыкший за последние годы, особенно, последние месяцы, к не всегда разумному на его взгляд поведению своих загостившихся постояльцев, Старик долго глядел на незакрытую до конца дверь, закрыл ее и, не снимая шапки и не расстегнув полушубка, прошел к печке. Подбросил в топку оставшиеся дрова, прихватил лежавший недалеко от печки топор, потоптался в раздумье и вышел — то ли за новой охапкой дров, то ли намереваясь хоть чем-то помочь покинувшим заежку людям.

С высокого крыльца заежки, несмотря на разыгравшийся ветряк и быстро погасавшие сумерки, еще можно было разглядеть ближние окрестности, знакомые ему до каждого шага — хоть вдоль, хоть поперек. Разглядев в самом конце береговой косы огни трактора, направлявшегося, как догадался Старик, на выручку просевшей на наледи машины, он попытался разглядеть в снежной круговерти только что покинувших заежку женщину и незнакомого мужчину. Но в той стороне, куда они, судя по быстро заносимым следам направились, он так ничего и не разглядел. Впрочем, был уверен, что в том направлении дальше скалистого берегового обрыва им нипочем не пройти, а значит, поневоле придется вернуться, Покачав головой, он осторожно спустился с крыльца и направился к навесу, под которым покоилась основательно поредевшая за зиму поленница. Находящейся под его присмотром заежке, как он догадывался, предстояло справиться с непростой многолюдной ненастной ночью, а потому быстро выстывающую печь надлежало в достатке снабдить дровами, чем он и занялся, выпрастывая из поленницы годные для быстрой колки колоды.

* * *

Наташа догнала Веселова у самого края обрыва.

— Веселенький сегодня у меня день рождения образовался. Один замуж зовет, другой из давно забытого прошлого заявляется. Третий…

— Что, еще и третий имеется? — с показным безразличием поинтересовался Веселов и попытался застегнуть на Наташе распахнутый полушубок.

Она оттолкнула его руки, стала застегиваться сама.

— Имелся. Теперь уже, как и ты, в прошедшем времени. Не везет мне с мужиками. Один без смысла жизни, другой, наоборот, с очень большим смыслом, в котором для меня крохотного местечка не нашлось.

— Что, такая сволочь оказался?

— Скорее наоборот — я оказалась. Ему про меня такое наплели, что пришлось исчезать сюда в срочном порядке. Для сохранения содержания.

— Какого еще содержания?

— Все того же — смыла жизни. В отличие от тебя мне со смыслом расставаться не хочется. Ладно, хватит дурью маяться, пошли. Замерзла.

— Это ты дура. В ботиночках по здешним сугробам и буеракам… Хочешь, понесу тебя на руках?

— Неси. Не забыл еще, как нес меня на шестой этаж? Это было что-то. По-моему, именно тогда ты решил убежать.

Веселов попытался поднять ее на руки, но Наташа увернулась.

— Не дури, я пошутила. Здешняя местность опасна для слабого здоровья и необдуманных поступков.

Они медленно пошли по направлению к заежке, подталкиваемые в спину порывами ветра. Когда уже отчетливо провиделась сквозь снежную круговерть жилая громада бывшей школы и стали слышны удары топора, которым Старик расправлялся с очередной сосновой колодой, Веселов неожиданно остановился и окликнул идущую впереди Наташу:

— У вас тут приведения случайно не водятся?

— Бывает иногда. А что?

— Мы с тобой в наличии, хозяин дровишки приуготовляет, наиболее активная часть вашей общаги выпрастывает из наледи застрявший грузовичок…

— Ну? — остановилась Наташа.

— А кто тогда вон те двое? — и он показал рукой в сторону реки. Обходя нагромождение торосов, от реки на берег с трудом поднимались две темные, плохо различимые фигуры. Но Наташа, кажется, сразу догадалась, кто это.

— Они сошли с ума…

— Привидения?

— Сам ты приведение. Наше высокое начальство.

— Понятно. Это для них стол накрыли?

— В том числе.

— Понятно. День рождения в том числе. Специально подгадали?

— О дне рождения он понятия не имеет. О том, что я здесь, тоже.

— Твой третий?

— Уже никакой. Выброси и его, и меня из головы. К тебе это давно не имеет никакого отношения. Давай спрячемся. Не хочу, чтобы они нас здесь увидели…

Она потянула Веселова за угол недалекой полуразрушенной избушки.

— Все ясно, — невесело ухмыльнулся Веселов. — Стадия окончательной переоценки. Первый всегда лишний. Из этого следует — если они прошли и не заблудились, значит, тоже отыщу дорогу. Насколько помню, ты очень хотела, чтобы я навсегда исчез из твоей жизни. А я привык уважать твои желания.

— Не валяй дурака! — прошипела, чтобы не услышали проходившие неподалеку Зарубин и Пустовойт Наташа. — Пропадешь на первом же километре.

— Что и требовалось доказать. Счастливо оставаться.

Шутливо поклонившись Наташе, он неторопливо направился в сторону реки почти сразу исчез из виду в снежной круговерти. Наташа хотела было снова побежать за ним, закричать, вернуть, но двое проходили уже совсем рядом. Привлекать их внимание своим появлением и криками ей совсем не хотелось. Ругая про себя Веселова самыми последними словами, она выждала, когда прибывшее неизвестно откуда и как начальство поднимется на высокое крыльцо, и, когда за ними захлопнулась дверь, побежала не за Веселовым, а к приближавшимся огням трактора, тащившего на буксире вызволенную из ледяного плена машину.

* * *

Оказавшись в заежке, Пустовойт и Зарубин довольно шумно обозначили свое появление, отряхиваясь от снега и стуча по половицам промокшими обледенелыми сапогами. Пустовойт несколько раз довольно громко окликнул хоть кого-нибудь из обитателей, но не получив никакого ответа, скинул полушубок и стал стягивать сапоги, явно радуясь возможности проделать все это. Зарубин тем временем подошел к празднично накрытому столу и, налив из ближайшей к нему бутылки полстакана коньяка, протянул его своему заместителю.

— А себе? — с благодарностью приняв так необходимое ему сейчас согревающее, поинтересовался тот.

— Вынужден отказаться. Утром надо выбираться отсюда.

— А как этот прекрасный напиток может помешать твоим планам? Скорее, наоборот. Согреемся, поедим, выспимся, а утро вечера мудренее — примем то или иное решение в зависимости от погоды и обстоятельств.

— За ночь я должен хотя бы бегло просмотреть всю документацию по участку. Судя по тому, что мне уже известно, перспективы могут быть почти из области фантастики. Голова должна быть прозрачной.

— Имей в виду, отказ от согревающего грозит серьезными простудными осложнениями.

— Исключено.

— Почему исключено? Очень даже не исключено.

Зарубин тем временем, осматриваясь, прошелся по заезжей и, вернувшись к накрытому столу, с недоумением спросил:

— Куда они все подевались?

Пустовойт, внимательно изучавший содержимое стола, уверенно поставил диагноз:

— Очевидно, вышли нас встречать. Судя по звукам и огням, которые мы с тобой разглядели, двинули в противоположном направлении. Представить себе не могли, с какой стороны мы с тобой нагрянем. Не переживай, скоро прибудут. Смотри, какой столик накрыли — любо-дорого.

Выпив налитый Зарубиным коньяк, Пустовойт опустился на стул во главе стола и, блаженно прикрыв глаза, стал ждать, когда тепло окончательно справится с его не на шутку продрогшим телом.

— Двадцать первый век свои годки отсчитывает, а мы с тобой на своих двоих, с опасностью для жизни. Впрочем, на наших сибирских просторах многое с опасностью. Особенно в таких медвежьих углах, где никогда не предугадаешь, что и откуда прилетит и какие будет иметь последствия. Советую тебе все-таки приложиться. От ста граммов коньяка еще никому хуже не становилось.

Зарубин присел на корточки перед догорающей печкой и, пристально глядя на огонь, неожиданно спросил:

— Зачем ты все-таки полетел со мной?

— Ты это серьезно? — не сразу отреагировал на вопрос Пустовойт и развернулся вместе со стулом в сторону шурующего в топке кочергой Зарубина. — А я-то думал, отметишь мое служебное рвение. При моем больном сердце, можно считать, почти самопожертвование. А ты такие вопросы задаешь.

— Потому и задаю.

— Расценивай, как подхалимаж.

— Исключается.

— Тогда давай остановимся на версии, что хочу тебе помочь. Ты в этом таинственном таежном углу впервые, а я здесь уже не раз побывал. И, пожалуйста, не говори, что в помощи ты не нуждаешься. Никто лучше меня не знает, как она тебе нужна.

— Считаешь, что сможешь мне помочь?

— Почему нет? Разве я тебе не помогал? Не доказывал на каждом углу твою талантливость, твои возможности, твою способность на большее? Дело прошлое, но я почти испортил отношения с Нетребко. Из-за тебя. Он словно чувствовал, что ты, в конце концов, сядешь на его место. Не перебивай, пожалуйста. Да, сейчас я не всегда бываю согласен с тобой. Тебе еще не хватает опыта. Как видишь, я вполне откровенен. Я был против твоего десанта сюда, но все-таки полетел с тобой. Чтобы ты окончательно убедился, разобрался. Выпей коньячку, согрейся и поверь, все будет хорошо.

— Хотелось бы надеяться.

Зарубин подержал поданный Пустовойтом стакан, вернул его на стол и снова заходил из угла в угол по заезжей, внимательно приглядываясь к каждой мелочи. Долго рассматривал патефон.

— Интересно, где у них рация?

— Где-нибудь в надежном месте, — с показным равнодушием буркнул Пустовойт. — Голованов мужик аккуратный.

Тем временем Зарубин заглянул в комнату Наташи.

— По-моему, здесь обитает женщина… Может такое быть?

— Вполне.

Зарубин зашел в комнату, зажег свет.

— Французские духи… Зеркало… Однако. Кто такая?

В ответ на вопросительный взгляд Зарубина Пустовойт загадочно улыбнулся и тоже вошел в Наташину комнату.

— Ты же сам потребовал срочно подготовить документацию по участку. Вот мы и подкинули ее в помощь Голованову.

— Симпатичная? — начиная догадываться, попробовал уточнить Зарубин.

— Если бы ты знал, как я рад твоему вопросу. Это я к тому, что лучше иметь дело с грешным начальником, чем с ходячей добродетелью. Есть на что опереться.

— Не советую опираться на чужие грехи. Ненадежная опора.

— Самая надежная, уверяю тебя. Что касается твоего вопроса — очень даже. Вдобавок, кажется неглупа. Да ты ее должен знать. Прозябала в отделе прогнозирования. Попросилась сюда, сказала, что хочет заняться настоящим делом. Наташенька Южакова… То есть Наталья Степановна. Не помнишь?

Отстранив своего заместителя, Зарубин вышел из комнаты, подошел к накрытому столу, одним глотком опустошил содержимое налитого Пустовойтом стакана. Многое из происходившего с ним за последние дни вдруг стало для него совершенно очевидным. Не все, конечно. Предстояло убедиться окончательно.

— Давно она здесь?

— Второй месяц. Этот шикарный стол наверняка ее рук дело. Голованов бы палец о палец не ударил. Почувствовал себя незаменимым в этом углу. Во всяком случае, старается быть таковым. Хоть какая-то опора для самоуважения. За сорок, а все еще начальник абсолютно бесперспективного участка. Это с его-то способностями. А как хорошо начинал. Предупреждаю — с ним будет нелегко.

— Знаю.

— Вы, кажется, друзьями когда-то были?

Зарубин, не ответив, направился было к входной двери, но вдруг увидел лежащие на лавке цветы. Поднял, даже понюхал.

— Откуда здесь цветы?

Улыбку на лице Пустовойта сменило непритворное удивление. Даже растерянность.

— Цветы? Какие цветы? Не должно быть никаких цветов.

Зарубин отыскал на полке у входа какую-то банку, наполнил ее водой из стоявшего рядом ведра:

— Надо в воду поставить, а то пропадут…

Пристроив цветы посередине накрытого стола, он повернулся к растерянно уставившемуся на них Пустовойту и нарочито начальственным тоном спросил:

— Не пора ли созывать местное население? Времени у нас в обрез.

— Времени у нас вагон и маленькая тележка. И останется еще для приведения в порядок личных дел.

— Не понял, — нахмурился Зарубин.

— Это у меня поговорка такая. Когда я вижу, что события начинают выходить из-под контроля, позволяю себе расслабиться и немного отдохнуть.

Неожиданно для собеседника он улегся на нары, с удовольствием вытянулся и закрыл глаза. Но уже через несколько секунд сел и, не открывая глаз, снова задал почему-то так взволновавший его вопрос:

— Странно, откуда цветы?

— Почему это так тебя беспокоит? Мало ли что…

— Вот именно — что? Тысячу раз зарекался — в важных делах ни на кого не полагаться, только на себя самого. Стоит что-то не учесть, сразу начинаются сюрпризы.

* * *

Словно в подтверждение его слов распахнулась входная дверь и вошел Голованов. Остановился в дверях, отряхиваясь от снега и разглядывая гостей, которых сегодня уже не чаял увидеть.

— А я еще сдуру надеялся, что минет нас чаша сия. Недооценил, выходит.

Зарубин подошел к нему, крепко пожал руку:

— Ну, здравствуй.

— Здравствуй, Толя. То есть Анатолий Николаевич. Все такой же — энергия через край, глаза стальные, движения быстры, он прекрасен… Вы как? По воде, аки по суху?

— Скорее по суху, аки по воде. Выбросили на старую площадку, а оттуда уже через тайгу напрямик. Ну и по реке соответственно, — нехотя объяснил Пустовойт, которому явно не понравилось запанибратское отношение Голованова к Зарубину.

— Мы сейчас одного такого храброго еле выдернули. А второго даже спасать пришлось. Пошел пешком по реке к северным оленям в гости.

Голованов скинул полушубок, подошел к столу, разглядел початую бутылку, налил себе, выпил.

— Извините… Замерз, как цуцик. Вы как, согрелись?

— Вполне, — буркнул Пустовойт.

— Значит, понадобился все-таки наш участок? — не утерпев, поинтересовался Голованов.

Уловив скрытый подтекст вопроса, Пустовойт решил слегка приоткрыть карты.

— На сегодняшний день самая заветная мечта Анатолия Николаевича, чтобы вас из аутсайдеров прямиком в лидеры. Не возражаешь?

Голованов насмешливо фыркнул:

— За честь, конечно, спасибочки, а только в аутсайдерах лучше. Зарплата та же, а спокойствия во много раз больше.

— С каких это пор ты стал любителем спокойствия? — поинтересовался Зарубин.

— С тех самых, когда окончательно понял, что личная инициатива и энтузиазм приветствуются лишь в заранее согласованных с вышестоящим начальством пределах. Жить сразу стало лучше и веселее. Разрешите еще одну? — плеснул он себе в стакан коньяк. — Продрог до костей…

Выпил, разыскал что-то на столе зажевать. Повисла неловкая пауза. Снова стали слышны завывания ветра, в которые неожиданно вмешался гул подъехавшей к заежке машины.

— А где же ваша прекрасная коллега? — решил перехватить инициативу предстоящих событий Пустовойт. — Такой стол соорудила… Мы, между прочим, с голоду помираем.

— Насчет коллеги… — сразу переменил свой насмешливый тон на тон явно вызывающий Голованов. — Ставлю в известность… Час назад… — он посмотрел на часы, — три часа назад я предложил ей выйти за меня замуж.

— Ну и как? — явно довольный неожиданным поворотом разговора, насмешливо поинтересовался Пустовойт.

— Сказала, что подумает.

— А ты еще был категорически против ее приезда, — глядя на замершего посередине заезжей Зарубина, довольно бестактно напомнил Пустовойт.

— И сейчас категорически против. За все буду отвечать я один.

— Что, надо за что-то отвечать? — не поворачиваясь к Голованову, спросил Зарубин.

— Всегда надо за что-то отвечать, когда приезжает начальство. Иначе приезжать ему никакого смысла.

— Она что, любит тебя? — по-прежнему не оборачиваясь, спросил Зарубин.

— Считаешь, что невозможно, исключено?

Зарубин наконец повернулся к нему:

— Я просто спросил: любит ли она тебя?

— А вы что, Анатолий Николаевич, верите в любовь? Может, сам кого-нибудь безумно любишь, в чем, извини, неплохо зная тебя, весьма и весьма сомневаюсь? А вы, Борис Юрьевич, любили когда-нибудь безумно и безоглядно? Тоже сомневаюсь. Это пацаны еще могут трепаться о высоких чувствах и воображать, что они единственные и неповторимые. Да и то вряд ли. Сейчас они не хуже нас во всем разбираются. Про любовь они говорят больше по привычке, а смысл вкладывают совсем другой. Сейчас не любят, сейчас занимаются любовью.

— Откуда тогда здесь эти цветы? — показал пальцем на букет посередине стола Пустовойт.

— Не вы разве? — искренне удивился Голованов и, демонстративно пожав плечами, потянулся было за бутылкой. Но в это время послышались голоса, шаги на крыльце, распахнулась дверь, и в заезжую ввалились все остальные ее обитатели и прибывшие гости. Первыми вошли Наташа и Веселов, следом босиком, в тулупе и трусах нарисовался Кодкин. За ним ворох его мокрой одежды занес Ефимов. Последним с большой охапкой дров вошел Старик, с грохотом свалил их у печки и, разглядев, что дрова почти догорели, стал подкидывать в топку полено за поленом, не обращая внимания на собравшихся в его заезжей знакомых и незнакомых людей.

Кодкин, все еще донельзя возбужденный последними событиями, сразу же стал объяснять их вновь прибывшему, как он сразу догадался, начальству.

— Много я всяких придурков видел, а вот лично его… — развернул он к свету пытавшегося раствориться в полумраке под лестницей Веселова. — Лично его только в цирке с верблюдами показывать. Так у того два горба на случай дальней дороги, а у тебя что? Тебе на меня сейчас молиться надо, что живым сюда доставил, а он, дуролом, дальше шагать направился. Это на ночь глядя… по реке… Погодка, как по заказу — хоть стой, хоть падай. Да еще в ботиночках, как на именины… Женщину расстроил до слез, товарища научного сотрудника силу применять заставил. А то, что я за тобой в таком виде босиком по льду бежал, это как? За косой вода сплошная поперла. Морду за это бьют, понял?

Веселову, вдруг оказавшемуся в центре внимания, было явно не по себе. Он оттолкнул руку вытащившего его на свет Кодкина и, вызывающе уставившись на подошедшего разглядеть его поближе Пустовойта, с раздражением попытался объяснить:

— В чем, собственно, дело? Мне надо дальше, я пошел. Мне что, разрешение у вас спрашивать?

— Дальше до Северного полюса кроме диких северных оленей никого. И те бредут, спотыкаясь, — не отставал разозлившийся Кодкин.

— Меня это вполне устраивает, — пробормотал Веселов.

— А мы за тебя, значит, отвечать должны? Так, что ли? — вес больше заводился Кодкин, пытаясь справиться с то и дело распахивающимся тулупом. — Я тебя еще раз спрашиваю, ты кто?

— Неудачник, — не сразу отыскал ответ Веселов и отвернулся от продолжавшего рассматривать его Пустовойта.

— Неудачник, это когда с парашютом прыгнул, а он не раскрылся, — не унимался Кодкин. — А ты вроде живой и пока еще здоровый.

— Это случайно не ваши цветы? — неожиданно поинтересовался у Веселова Пустовойт, показав на букет, красовавшийся на столе.

— Не мои, — буркнул Веселов и снова попятился в темный угол под лестницей.

— Он что, похож на миллионера? — удивился нелепому на его взгляд вопросу Кодкин. — У нас их сейчас по пятьсот рублей за штуку земляки с Кавказа предлагают.

Почему-то это рассмешило Наташу, и она активно вмешалась в этот довольно нелепый разговор.

— Давайте прекращайте все эти допросы, вопросы. По-моему все в сборе. Никого больше не ожидаем, Борис Юрьевич?

— Господь с вами. Сюрпризов, по-моему, итак сверх нормы.

— Тогда на правах хозяйки и именинницы прошу всех к столу.

Кодкин, кутаясь в тулуп, попятился к нарам.

— За такой стол в таком виде, в каком сейчас нахожусь, даже мой свояк не сядет. А он и на горячую плиту сядет, лишь бы перспектива была.

— Никаких церемоний, — продолжала смеяться Наташа. — Каждый садится в том виде, какой имеет.

— Это так, конечно, — согласился Кодкин, — только сначала свою мокреть за печкой развешу, а то утром машину в порядок приводить не в чем будет. Вы уж извиняйте, я по-быстрому.

Он стал развешивать свою промокшую насквозь одежду у жарко топящейся печки. Остальные один за другим, словно нехотя, стали рассаживаться на скамье за столом. Веселов, наверное, так бы и остался сидеть на каком-то ящике под лестницей, если бы Ефимов чуть ли не силой извлек его оттуда.

— Вы на меня не обижайтесь, что я вас там так… Еще бы шаг-другой — пришлось бы полноценно искупаться. Я вам как-нибудь расскажу, какие тут случаи случались — извините за тавтологию.

— Да я и не обижаюсь, — пробормотал Веселов. — День сегодня неудачный какой-то.

— На кого неудача со стороны накатывает, а кто ее и сам за собой волочет, — закончив развешивание, отозвался Кодкин, услышав оправдание Веселова. — Опорочки бы мне какие ни на есть… А то босиком за таким столом полное бескультурие получается.

— Могу свои валенки презентовать, — предложил Ефимов. — Они хоть и старенькие, но теплые. По здешним буеракам очень даже выручают.

— Самое то, — обрадовался Кодкин. — Теща мне в дорогу насовывала, а я отказался, на сапоги понадеялся. Не учел обстановку.

— Обстановка в здешних местах непредсказуемая и часто весьма опасная, — согласился Ефимов.

— Все опасности сегодня остались за стенами этого некогда учебного заведения, — объявил Пустовойт. — За данным столом сейчас должны находиться только взаимопонимание и веселье. Выбор напитков по желанию. Хозяев попрошу вступительный тост.

* * *

— У вас, если не секрет, праздник какой? — поинтересовался, возвращаясь к столу в валенках и какой-то старенькой куртке, Кодкин.

— У нас сегодня сплошные праздники, — встал Голованов. — Прежде всего, конечно, приезд дорогого руководства, которое почтило своим присутствием «сей отдаленный уголок». Мы, естественно, бесконечно рады, приветствуем, выражаем благодарность и обещаем работать еще лучше. Кому желательно, может отметить именно это событие. Второе событие — день рождения Натальи Степановны. Не уверен, что это приятное во всех отношениях событие произошло именно сегодня, но по нашей славной традиции приурочивать личные торжества к знаменательным датам и свершениям, мы отмечаем его сегодня. И, наконец, третье событие… Я предложил Наталье Степановне выйти за меня замуж…

— Я не согласилась, — крикнула Наташа, восседавшая на председательском месте, на которое ее чуть ли не силой усадил Пустовойт.

— Совершенно верно, не согласилась, — подтвердил Голованов. — Но мне хотелось уяснить этот факт окончательно и бесповоротно. Что, в конце концов, и произошло. Поверьте, мне очень грустно. А почему грустно, может понять только тот, кто два года просидит тут один. Наедине с этими пространствами, этой тишиной, на этом вымершем прииске, в этой бывшей школе. И который до сих пор не знает, что такое любовь. За любовь!

— И за день рождения! — добавил Пустовойт, не сводивший глаз с Зарубина, который так и не притронулся к своему стакану.

Не стал пить и Веселов.

— А ты чего? — подтолкнул его Кодкин.

— Не пью.

— Хочешь, анекдот расскажу, как шпиона поймали? Не пил гад.

Кодкин громко рассмеялся над удачным, как ему показалось, анекдотом и с удовольствием выпил налитую ему Ефимовым водку. Налить ее сам он постеснялся, хотя, судя по всему, именно этого ему больше всего сейчас хотелось.

— А вы, Анатолий Николаевич, почему игнорируете? — громко поинтересовался Пустовойт, с явным намерением привлечь общее внимание. — Наталья Степановна обижается.

— Причин несколько, перечислять не буду, — нехотя ответил тот.

— Главную я все-таки назову. Анатолий Николаевич собирается всю ночь посвятить изучению документации участка.

Уже слегка охмелевший Голованов демонстративно хохотнул:

— Ха-ха-ха. Это называется ловить черного кота в темной комнате при отсутствии кота…

Переключая внимание на себя, Наташа неожиданно поднялась со стула:

— Ой… Мы о хозяине забыли… Ужасно неудобно. Павел Дмитриевич, вам ближе… Позовите его, пожалуйста.

— Отдаляете неприятный разговор? — нехотя поднялся Голованов. — Все равно никуда нам от него не деться. Пойду, позову. Только вряд ли он изъявит согласие. Как он недавно выразился — «живем мы шибко запутанно». Ему на это смотреть, судя по всему, неприятно.

Он подошел к каморке Старика, постучал и, дождавшись ответа, скрылся за дверью.

Воспользовавшись паузой, поднялся Ефимов.

— Товарищи… Друзья… Минуточку внимания… Предлагается тост за единственную, находящуюся среди нас, а потому, безусловно, очень мужественную женщину. Я совершенно уверен и, как в некотором роде историк, берусь утверждать, что таких женщин здесь еще не было. Во всяком случае, последние лет пятьдесят — шестьдесят, не было. Верю, что все у нее будет хорошо. Минуточку…

Он выбрался из-за стола и подошел к патефону.

— Предлагаю выпить этот тост под аккомпанемент нового экспоната нашего краеведческого музея.

Он завел патефон, выбрал и поставил пластинку. Хрипловато зазвучало старое танго. Под его мелодию из каморки Старика вышел Голованов.

— Как я и ожидал, он отказался.

— Жалко, — пожалел о его неудаче Ефимов. — Была надежда, что в теплой дружеской обстановке он в конце концов разговорится, расскажет что-нибудь интересное, необычное…

— Как говорит теща, необычное происходит от расстроенных чувств и нежелания шевелить мозгами, — высказал свое и тещино мнение Кодкин. — Полностью согласен.

— А при чем тут мозги? — заинтересовался слегка взбодрившийся Веселов.

— Чтобы понимать.

— Чего понимать-то? — не унимался Веселов.

— Все необычное то же самое обычное. Только понять его у некоторых тяму не хватает.

— Чего не хватает?

— Мозгов. Ты вот, смотрю, до сих пор сообразить не можешь, куда попал и что теперь тебе делать. А вот вмажем еще помаленьку и все тип-топ — ясненько и понятно.

— Все равно жалко, — с грустью глядя на оживший патефон пробормотал Ефимов.

Проходивший мимо Голованов похлопал его по плечу и, усаживаясь за стол, предсказал:

— Думаю, это не самое худшее из того, что сегодня здесь произойдет.

— Чего ты боишься? — спросил сидевший рядом с ним Зарубин.

— Боюсь, что ничего не произойдет. Это самое худшее из того, что может произойти.

Пустовойт, догадываясь, что «теплое дружеское застолье» вот-вот сменится нежелательным выяснением отношений, жестом остановил дернувшегося было для ответа Голованову Зарубина и поднял свой стакан: — Товарищи, коллеги, друзья… Повторяю — друзья! Ибо люди, собравшиеся за одним столом в этом Богом забытом таежном закутке, просто обязаны быть друзьями. За очаровательную Наталью Степановну…

Кроме Зарубина все дружно поддержали тост.

— Я смотрю, Анатолий Николаевич, вам не терпится приступить к работе. Лично я готов начать хоть сейчас, — прежним вызывающим тоном предложил Голованов.

Сообразив наконец, что у собравшихся за праздничным столом не все так радужно и хорошо, как ему показалось сначала, со своего места поднялся Николай Кодкин.

— Не имею, конечно, никакого права вмешиваться… Но раз сидим за одним столом, значит, что? Наш механик в таких случаях говорит: «о работе ни слова. А кто все-таки выскажется, пусть бежит за бутылкой в качестве штрафа». Поэтому предлагаю еще один тост… Как поется в одной хорошей песне — не помню названия — «мы смерти смотрели в лицо». Я вам скажу, на этом зимнике ей еще и не в такие места смотреть приходится. Когда мы сегодня булькнули, я сказал… внутренне… Живой буду, третьего пацана Нинке заделаю. Чтобы даже в случае моего невозвращения, она ни об чем таком даже думать не поспевала. Прошу прощения, конечно, но все полная хреновина перед жизнью и смертью. Верно, говорю? — обратился он к Веселову.

— Верно.

— Так что лично я вмажу сейчас за своего будущего пацана. Кто поддерживает, прошу присоединиться.

Кроме Зарубина все с улыбками поддержали тост. Но и он в знак солидарности приподнял в сторону Кодкина свой пустой стакан, давая понять, что соглашается с предложенным тостом.

Игла патефона с шипом заскользила по старой пластинке, мелодия прервалась, и заезжую снова наполнили звуки не на шутку разыгравшейся непогоды. Все невольно стали прислушиваться к далекому непонятному гулу, доносившемуся не то со стороны реки, не то со стороны скал, прикрывавших с Севера пригодный для жилья небольшой участок берега, приютивший когда-то впервые добравшихся до него людей.

— Если кто не в курсе, то это всего-навсего распадок Золотой, — решил объяснить Голованов. — Прозвали его так за обнаруженную когда-то золотую жилу, которую землетрясения и ветры обнажили — частично естественно — на радость и на прокорм шарашившимся в этих местах за таежным фартом людишкам. С тех пор и заварилась вся эта приисковая каша, которая никак не может закончиться. Распадок этот, как труба — с какого конца задует ветер, такая и мелодия складывается. Особенно, когда с юга. Не хуже, чем на органе выдувает. Наталья Степановна поначалу очень даже переживала. Все ей какие-то мелодии и предупреждения чудились. Теперь, кажется, привыкла. Привыкли, Наталья Степановна, или как?

— К такому привыкнуть невозможно. Просто стала подпевать. И знаете, иногда даже получалось что-то.

— Обязательно! — привскочил Ефимов. — Душа человека, живущего в подобных местах, должна обязательно настроиться на здешние особенности. Ритмы, звуки, внутренние мелодии. Не улыбайтесь, они обязательно существуют у каждого обособленного места на земле. Такого, например, как это. И если она настроится, жизнь обязательно сложится. Скорее всего, счастливо сложится.

— Вы неисправимый романтик, Игорь Викторович, — грустно сказала Наташа. — Дело лишь в том, что я не собираюсь здесь жить. Ни сейчас, ни в далеком будущем. Это просто-напросто невозможно по очень многим причинам.

— Что вы все скисли? — вдруг спохватилась она. — Сидят, нахохлились… Даже обидно, Борис Юрьевич… Были такой веселый, уверенный. О чем все задумались?

— Не поверите, Наташенька… Задумался об этих цветах.

— Цветы как цветы, — смутилась Наташа.

— Не скажите. — Пустовойт придвинул букет к себе поближе. — Для меня это задача со многими неизвестными. Откуда они, кто их принес, почему именница не удивляется им, не рада, не благодарит? Знает она, чей это подарок, или только догадывается? Почему они лежали на скамейке? Видите, сколько вопросов? И ни на один из них я не могу найти ответа.

Голованов в очередной раз плеснул в свой опустевший стакан глоток конька, но, покосившись на задумавшегося Зарубина, пить не стал, чему-то насмешливо ухмыльнулся и, развернувшись к Пустовойту, уверенно заявил:

— Берусь разгадать все эти ваши загадки в течение нескольких минут.

— Ну-ка, ну-ка, очень интересно, — оживился Пустовойт. — Если получится, перевожу вас в Управление начальником производственно-технического отдела. Надеюсь, Анатолий Николаевич возражать не будет. Он давно просил меня подобрать подходящую кандидатуру. В этой должности особенно ценится умение мыслить логически и неординарно.

— Ловлю на слове, — поднялся Голованов и обвел насмешливым взглядом всех собравшихся за столом. — Возможно, кое-кому мои вычисления не понравятся, но на что только не пойдешь ради такой блистательной карьеры. Ну как — приступать? Наталья Степановна, вы не возражаете?

— Если скажу, что возражаю, это поможет вам в ваших вычислениях?

— Безусловно.

— Тогда не возражаю.

— Почему вас так заинтересовали эти цветы? — спросил у Пуствойта Ефимов. — Пусть так и останутся загадкой. Это куда интересней, чем серая житейская проза. Здесь накопилось уже столько загадок, что еще одна абсолютно ничему не помешает. Да еще такая красивая, как эти цветы.

— Органически не переношу никаких загадок, — раздраженно не согласился Пустовойт. — Как только начинаются загадки, все идет кувырком. Приступайте, Голованов. Загадки не только интересно задавать, куда интересней их разгадывать.

— Поскольку, за последние пять… нет, даже десять дней, в связи со сложной погодой, а также ледовой и прочей суровой обстановкой, — несколько утрированным тоном провинциального лектора начал Голованов, — мимо заезжей не проезжала ни одна машина, никто не останавливался на постой, а также никто из здесь проживающих не покидал это здание на продолжительное время, думаю, не будет возражений, если мы сразу сузим круг поиска, исключив из него тех, кто появился здесь значительно раньше этих цветов. К таковым отношу себя, старшего научного сотрудника областного краеведческого музея товарища Ефимова, так и не появившегося за этим столом Старика и, естественно, Наталью Степановну. Как бы кое-кому из нас ни хотелось положить к ногам именинницы подобный презент, все мы, к сожалению, были начисто лишены этой приятной возможности. Что поделаешь, обстоятельства в этом случае сильнее нас. Думаю, все с этим согласны и возражений пока не имеется.

Теперь перейдем к прибывшим сюда в последний, можно сказать, час. Сами понимаете, что подозрение падает прежде всего на них. Начнем хотя бы с пострадавшего в сложной ледовой обстановке зятя своей замечательной тещи Николая, кажется. На моих глазах он вошел в это помещение и тут же отбыл вместе с нами вытаскивать свою кормилицу. Уверяю вас, никаких цветов он из-под воды не доставал.

— Что я, офонарел — по пятьсот рублей за штуку, — согласился с Головановым Кодкин. — А за тещу спасибо. Дай бог тебе такую, легче жить будешь.

— Отметаем эту кандидатуру, — продолжил Голованов. — Теперь о вашем пассажире и попутчике. Кто он, откуда, куда движется, оставим пока за кадром. Он назвал себя неудачником. Такие характеристики люди редко говорят о себе, а когда все-таки говорят, я, знаете ли, склонен им верить. Перейдем к вопросу о цветах. Могли они у него оказаться? Предположим невероятное — могли. Но сразу тогда возникает масса вопросов. Как? Почему? Зачем? И мог ли человек, доставивший их за сотни километров, бросить их здесь и тут же, несмотря на сегодняшнюю — будем говорить прямо — смертельную опасность любого передвижения по данной местности, направиться дальше к какой-то пока неведомой нам цели? Согласитесь, трудно ответить вразумительно на этот вопрос. На миллионера, как кто-то очень верно из вас заметил, он не похож. И вообще не похож он на человека, который любит цветы. Я даже почему-то уверен, что он их не любит. Глядя на него, добавлю, что человек он грустный и, судя по всему, озабочен проблемами весьма далекими от тех, которые волнуют нас с вами.

— Браво! — согласился Веселов. — Отдаю должное вашей проницательности.

— Не стоит. Цветы привезли не вы.

Пустовойт скептически покачал головой.

— Вы меня разочаровали, Голованов. Думаю, что пока не стоит назначать вас начальником производственно-технического отдела. Логика у вас явно хромает.

— А вы не спешите, Борис Юрьевич. Я еще не закончил свои вычисления.

— Идите вы со своими вычислениями в задницу. Чего доброго докажете сейчас, что это я привез цветы.

— С вашей стороны это было бы чересчур замысловатым ходом. Результат трудно было бы предугадать. А вы любите ясно поставленные и детально просчитанные цели и идете к ним, все основательно продумав.

Неожиданно в их пикировку вмешался Зарубин:

— Можете поверить мне на слово — я цветов не привозил.

— Подтверждаю, — кивнул Пустовойт.

— А я настаиваю, что больше их никто привезти не мог, — подвел итог своим выводам Голованов и сел на свое место. Притянул к себе свой недопитый стакан и одним глотком опустошил его. Повисла, чуть ли не минутная, неловкая пауза. Все смотрели на него и ждали, чем же все-таки закончится это нелепое расследование, возникшее, по мнению большинства, по совершенно пустяковому поводу.

— Может, тебе лучше по снабжению пойти? — не выдержал наконец Пустовойт. — Там довольно часто несуществующее приходится выдавать за реальное.

— Тогда уж лучше на ваше место, Борис Юрьевич, — огрызнулся Голованов. — Пример нашего участка прекрасное тому подтверждение.

— По-моему, мы двинулись совсем не в том направлении, — вмешался Зарубин. — В конце концов, какая разница, кто принес эти цветы. Мне кажется, они очень кстати на этом столе.

— Тем более, что вы, уважаемый Анатолий Николаевич, прекрасно знали, что именно на этот стол вы водрузите этот букет, когда собирались в эту поездку. Не пожимайте плечами — знали, знали. Так что никакое не совпадение — этот день рождения и ваш неожиданный приезд. Можете снова упрекнуть меня в нелогичности, Борис Юрьевич, но ровно год назад с похожим букетом в руках, примерно в это же самое время, товарищ Зарубин поднимался по лестнице дома номер одиннадцать в тридцать седьмую квартиру.

— Вы безнадежно ошибаетесь, Голованов, — грустно сказала Наташа. — Потому что ничего, совсем ничего не знаете.

Обращаясь только к ней, словно они вдвоем остались сейчас за столом, Голованов совсем тихо заговорил:

— Когда два месяца назад вы появились здесь с совершенно неожиданной и, на первый взгляд, бессмысленной миссией, то произвели на меня такое ошеломляющее впечатление, что я, смирив гордыню, запросил у очень хорошо знакомого радиста некоторые подробности вашей биографии. Радист оказался человеком дотошным и вскоре предоставил исчерпывающие сведения. Разведена, жила скромно и незаметно, трудилась в каком-то из отделов. Потом в Управлении появился новый начальник, а некоторое время спустя по кабинетам зациркулировали определенные слухи…

— И заполучив такие сведения, вы рискнули сделать мне предложение? — попыталась улыбнуться Наташа.

— Слухи вскоре стихли, потому что вы из отдела главного энергетика почему-то перекочевали сюда.

— Выходит, вы меня пожалели?

— Пожалел я, скорее самого себя. Впрочем, мы говорили о цветах… Которые я склонен считать достаточно бессовестной компенсацией за то, что уже два месяца Наталья Степановна высасывает из пальца несуществующие данные по несуществующему участку.

— Чего вам эти цветы покоя не дают? — не выдержал наконец Кодкин. — Подарили и подарили. По пятьсот рублей штука… Считай, пол-ящика водки. Хороший человек подарил. Верно, говорю? — подтолкнул он Веселова.

— Почему нет? — согласился тот.

Наташа неожиданно поднялась со своего места.

— Я, наверное, была бы очень рада, Павел Дмитриевич, если бы цветы привез тот человек, которого вы подозреваете. К сожалению, он не способен думать о таких мелочах. Вы ошиблись. Год назад цветов тоже не было. Борис Юрьевич прав — плохой вы отгадчик. Вы просто очень несчастный человек.

Ни на кого не глядя, она повернулась и прошла в свою комнату.

— Как нехорошо получилось, — грустно сказал Ефимов. — Она так старалась, ждала…

— Надо же когда-то все расставить по своим местам, — словно оправдываясь перед не сводившим с него глаз Зарубиным, пробормотал Голованов и снова потянулся за бутылкой.

Зарубин придержал его руку:

— Ты прав. Мы обязательно должны все расставить по своим местам.

— Хорошенькие он нам с тобой места отвел, — не выдержал Пустовойт. — Причем без малейших к тому оснований. Я тебе говорил, что с ним будет нелегко. А ты еще надеялся найти общий язык.

— Обязательно, — сказал Зарубин.

Он выбрался из-за стола, направился к лестнице и неожиданно стал подниматься наверх в «кабинет Голованова».

— Гляну, как ты там обустроился. Не против?

— Обязательно, — скопировал его интонацию и любимое словечко Голованов. — Выключатель слева от двери. Но кот давно убежал.

— Какой, к черту, еще кот? — не сразу врубился, выбитый из колеи происходящими не по плану событиями Пустовойт.

— Черный. Которого вы долго и старательно здесь обустраивали во славу родного Управления. Интересно, что вы теперь дальше с ним будете делать?

Голованов безнадежно махнул рукой и снова потянулся за бутылкой.

* * *

Зарубин поднялся в его «кабинет», включил свет и на некоторое время исчез из вида сидящих за столом. Он внимательно оглядел, а потом обошел рабочее пространство кабинета, остановился у стола, заваленного чертежами и папками, потом подошел к забитому крест-накрест досками одному из окон глядя сквозь щель на ночную темень, глубоко задумался. То, о чем он догадывался и размышлял все последнее время, сейчас стало облекаться в плоть неудобоваримой, с явным криминальным душком реальности, выбираться из которой предстояло немедленно. В сердцах обругал себя последними словами, что не сделал этого раньше. Выход был единственный — доложить обо всем на ближайшей коллегии министерства. Последствия просчитать трудно, но они неизбежны. Рано или поздно, еще не единожды придется возвращаться к тому, что здесь до него натворили. Мало никому не покажется. В том числе и ему. Скажут — а куда раньше смотрел? А не давали смотреть, водили вокруг да около. И то, что он здесь без году неделя, учитывать, конечно, не будут. Здесь единственным его союзником мог бы оказаться только Голованов. Но после того, что произошло там, внизу, рассчитывать на него, кажется, не приходится. Как говорится: «шерше ля фам». В Наташку, конечно, не влюбиться невозможно, по себе знаю. Но то, что она здесь оказалась, далеко не случайность. Неплохо рассчитанный ход. Нетрудно догадаться, кто руки приложил. Сплетни, наговоры, уговоры, заманчивые предложения… Теперь будет спасать его, уговаривать, не пускать… Как говорится — «удар ниже пояса». Догадались, что я без нее не могу.

Если называть вещи своими именами — «спасают свои шкуры». Любыми способами и средствами. Не исключено — «вплоть до». Догадались, что если я доберусь до этого участка, которому они отвели роль временной фальшивки с последующим исчезновением, то наверняка воспротивлюсь их прошлым и последующим планам. А этого они категорически допустить не могут. Не должны допустить во имя собственного спасения. Поэтому под всяческими предлогами затягивали мою поездку сюда, пока либо эта поездка, либо мое возвращение отсюда станут просто-напросто невозможными. Вода по реке может хлынуть с часу на час. Вертолет по такой погоде вряд ли… Если только дадут SOS. Вот на это я их и постараюсь сподвинуть. Добираюсь до площадки, на которую нас высадили. Дорогу помню. Помощники из присутствующих, судя по всему, исключаются. Наташу, если все сложится, как надо, через неделю забираю. Ничего, все сложится, как надо. Должно сложиться. Обязательно должно сложиться. В противном случае все мои планы насмарку. А фальшивым окажется не этот участок, а развернувшееся строительство комбината на Чульмакане, где он заведомо обречен. Как они любят выражаться, «в силу непредвиденных природных катаклизмов и неизбежного в подобных условиях человеческого фактора». Недавно рабочие оттуда жаловались на постоянную задержку зарплаты. Наверняка это тоже входит в их планы. Со временем этот «человеческий фактор» обязательно выйдет на первый план. И тогда конец неизбежен и обжалованию не подлежит.

А что, если плюнуть на все? Остаться здесь с Наташей, довести с Головановым до конца его уникальный проект. Рано или поздно его все равно придется реализовывать. Ведь то, что здесь находится, судя по данным, аналогов не имеет. Будущее нас неизбежно оправдает. Только отодвинется оно в таком случае на неопределенное время. Если смотреть на это все философски, то вроде бы ничего страшного. В чем, например, лично мы виноваты? Вокруг сложная и далеко не всегда честная обыденность запутавшейся в поисках какой-то своей истины и какого-то своего неведомого, непохожего на все остальные исторического пути страны. Так ли уж он ни на кого и ни на что не похож? По-моему почти у всех имеется в наличии эта самая историческая ни на кого непохожесть. Только используют её далеко не все одинаково. Всего-то и надо — оставаться самими собой, убегать, как от неизбежной погибели от лени и дилетантства, разболтанности и неверия в собственные силы. И работать, работать. Работать честно, умно, профессионально. Не воровать, не обманывать. Казалось бы, чего проще. И путь тогда отыщется, и истина обозначится. Только вот никак у нас не получается. Именно этот путь не хотят почему-то разглядеть. Сознательно не хотят. Потому что, если честно, то не будет им ни миллионов, ни заграничных особняков, ни возможности улизнуть при первых признаках опасности. Из-за них и возникают фальшивые стройки, несуществующие месторождения и промышленные узлы, никому не нужные грандиозные проекты, недострои, заброшенные дороги, миллионы обиженных дольщиков, бесполезные лекарственные препараты, разрушенная система образования, недоучившиеся и не желающие учиться врачи, убегающие за границу ученые…

Поневоле начнешь сомневаться в каждом своем шаге, в принятом и даже выстраданном решении. Казалось бы, куда проще — остаться здесь, замкнуться в кропотливой, никому пока не нужной работе, как Голованов. Успокаивая себя, работать на неведомое будущее. Только вряд ли оно тогда когда-нибудь наступит. Наступит, конечно. Но будет ли оно счастливым? Скорее всего, так и останется такою вот темью за окном.

Бедная Наташка. Она согласилась на все, лишь бы не потерять нашу любовь, меня не потерять. Эту потерю ей гарантировали, если я попытаюсь вырваться отсюда. Я, кажется, уже знаю все, что она мне скажет. А что скажу ей я? Перетерпим, переждем? Мы-то, может, и переждем. А остальные? Хотя бы вот те, которые там внизу. Что они подумают, когда разберутся в происходящем? Если разберутся. Ну что, Анатолий, выбирай. Еще не поздно.

И в это время там внизу сидящие за столом запели.

* * *

Не выдержав долгой гнетущей тишины, повисшей в заезжей после ухода Зарубина, и так не разобравшись в ее причине, Кодкин неожиданно предложил:

— Предлагаю ход конем в направлении необходимого взаимопонимания. Давайте споем, мужики! За таким столом самое то.

— А что, неплохая идея, — поддержал неожиданное предложение Пустовойт. — Если застолье не ладится, лучший выход спеть какую-нибудь хорошую песню.

— Почему нет? — вздернулся Веселов, давно разглядевший в углу над нарами висевшую на стене старенькую гитару. Он дотянулся до инструмента, уверенно перебрал струны, настраивая, подкрутил колки, постучал по деке и уверенно заявил: — Прошлый век, но еще вполне дееспособна. Как наверняка говорила небезызвестная теща: «Песня лучший друг наш навсегда». Что поем?

— Взялся за гуж — выбирай и запевай, — ободряюще посоветовал Пустовойт.

— Только чтобы слова знакомые и понятные. А то сейчас телевизор хоть не включай — сплошной мат по-английски. Уши трубочкой закручиваются и по голове как молотком стучат, — сделал свою заявку Кодкин.

— Как говорит любимая теща: отсутствие мелодии свидетельствует об отсутствии переживаний, любви и полноценного катарсиса. Причем как у исполнителей, так и у слушателей, — поддержал своего спасителя Веселов.

— Насчет фигни, которая полноценная, не припомню, а насчет любви все правильно. Без любви песня не песня, так, сотрясение воздуха. Деньгу легким манером зашибают. Это она точно говорила.

Веселов вполне профессионально пробежал пальцами по ладам и запел:

— Живет моя красотка в высоком терему…

Теплый баритон певца приятно удивил слушателей, и они почти сразу дружно подхватили:

— А в терем тот высокий нет ходу никому…

Песня звучала все слаженней и громче. Вышел из своей каморки Старик. Начал было спускаться по лестнице удивленный Зарубин, но на полпути остановился, присел на ступеньку. Не пел только Голованов. Он первый и заметил, как нерешительно приоткрылась входная дверь, и на пороге в растерянности замер вошедший, никому, кроме Старика, не известный человек, странность и непохожесть которого на остальных угадывалась с первого взгляда. Легко не по погоде одет, за плечами почти пустая паняга. Голова наклонена к плечу — следствие перенесенной тяжелой болезни. Смущенный общим вниманием и оборвавшейся вдруг песней, он как-то по-детски улыбнулся и стал отряхиваться от мокрого снега, горбом налипшего на его спину. Потом скинул у самого порога свою почти невесомую панягу, подошел к нарам, неловко присел на самый их угол и только потом заговорил, обращаясь сразу ко всем:

— Зачем так громко кричали? Петь надо тихо, чтобы гуси слышали.

За столом все удивленно переглянулись и снова уставились на вошедшего. Его внезапное появление в самый разгар непогоды, когда возможность чьего-либо появления почти полностью исключалось, весьма всех озадачило, хотя и по разным причинам.

— Какие гуси? — не выдержал наконец Веселов.

— Гусей не знаешь? — удивился незнакомец.

— Знаю, конечно.

— Зачем спрашиваешь, если знаешь?

— Ты откуда такой свалился? — бесцеремонно поинтересовался Кодкин.

— Почему свалился? — расплылся незнакомец в бесхитростной широкой улыбке. — Шел, шел, слышу — гуси летят. Высоко летят. Крыльями шра, шра, шра… Тяжело лететь, ветер, снег. Они думали совсем уже весна. Маленько ошиблись. Вы кричите, они боятся. Тихо петь будете, отдыхать сядут.

— Коля это… Бабушкин, — решил объяснить Старик. — Орочон. Охотник бывший. Хороший охотник был, пока не заболел. Его «человеком с того света», кто знает, прозывают. Совсем уже там побывал. Ходит теперь по тайге, сам не знает зачем. Дурачок он.

— Однако не совсем дурачок, — возразил Бабушкин. — Когда как.

— Верно, когда как, — согласился Старик. — Чего там уселся? Давай к печке проходи, чай вот пей…

— Спасибо, Степаныч. Маленько буду чай пить.

Бабушкин прошел к печке, скинул куртку из шинельного сукна, разулся, налил себе из чайника на печке кружку чая, которая была у него привязана к поясу, и забрался на нары, где, поджав под себя ноги, удобно устроился поближе к печке.

— Собственно говоря, почему к печке? — спохватился Пустовойт, заметив явную заинтересованность Зарубина в появлении неожиданного гостя, который наглядно доказывал возможность передвижения в казалось бы непроходимом окружающем пространстве. — Давайте к столу. Вместе со всеми, за компанию.

— Конечно, конечно… — засуетился тоже весьма заинтригованный неожиданным пришельцем Ефимов. — Проходите сюда, пожалуйста.

— Не пойдет, — объяснил Старик поведение испуганно замахавшего руками Бабушкина. — Он, когда много народу, в сторонке всегда держится. Боится.

— Чего нас-то бояться, мы не кусаемся, — хохотнул Кодкин.

Ефимов протянул Бабушкину кусок пирога:

— Возьмите пирога… К чаю… Прекрасный пирог…

— Он хоть и дурачок, а понимает — когда народу много, согласия не жди. Каждый себя правым считает, — продолжал пояснять Старик. — А ему какой резон среди них блукать? И для себя ничего не отыщешь, и другим помешаешь. Пей, Коля, пей спокойно. Давно тебя что-то не видать было. Сахару дать?

— Дай, однако, — согласился Бабушкин. — В больнице я, Степаныч, опять прохлаждался. Очень остаться уговаривали. Не могу, говорю, остаться. Птицы летят, ветер ночью пихтушкой пахнет, лед совсем зеленый стал, не скрипит больше. Пойду, говорю.

— А я давно заметил, что ветер здесь действительно пахнет хвоей, — некстати вмешался Ефимов. — Чуть только отпустят морозы — пахнет. Как летом…

В это время из своей комнаты в красивом вечернем платье вышла Наташа.

— Я хочу танцевать! — громко заявила она.

Общее внимание тут же переключилось на нее.

— Какая красивая… — ошеломленно прошептал Коля Бабушкин.

— Дурак, дурак, а знает, что бабам говорить надо, — расслышав его восторженный шепот хохотнул, Кодкин.

— Сам дурачок, — обиделся Бабушкин. — Ничего не понимаешь.

Голованов включил магнитофон. Зазвучала энергичная танцевальная музыка, совершенно неуместная в окружающем интерьере. Явно на что-то решившаяся Наташа вызывающе заявила:

— Поскольку я здесь в единственном числе, право выбора партнера, надеюсь, вы предоставите мне самой. Кто против?

— Все, кого вы не выберите, — нашелся Пустовойт.

— Вам, Борис Юрьевич, это не грозит. Я выбираю вас.

Она подошла к Пустовойту и буквально вытащила его из-за стола. Танца под гремевшую музыку, конечно, не получалось, но для Наташи это была единственная возможность задать своему невольному партнеру несколько измучивших ее вопросов.

— Вы уверены, что все кончится благополучно? — пытаясь поймать взгляд смотрящего куда-то в сторону Пустовойта, спросила она срывавшимся от волнения голосом.

— Абсолютно.

— Почему он молчит?

— Обдумывает случившееся. Пытается найти выход.

— А если найдет?

Пустовойт наконец решился посмотреть в глаза Наташе.

— Милая моя, я размышлял над этой комбинацией все последнее время. Выход у него теперь только один — оставаться здесь с вами, пока не появится реальная возможность выбраться отсюда. А это, судя по всему, произойдет еще не скоро. За это время, думаю, ваши отношения окончательно определятся. Надеюсь, благополучно для вас обоих.

В это время Зарубин спустился с лестницы и сел на нары рядом с Бабушкиным.

— Как вы попали сюда? Как добрались? — спросил он ничуть не удивившегося его вопросу пришельца.

— Добрался, однако, — улыбнулся Бабушкин.

— Пешком? — продолжал расспрашивать Зарубин.

— Пешком тоже.

— Можно, значит? — заинтересовался прислушивающийся к их разговору Веселов.

— Куда опять собрался? — присоединился к ним и Кодкин.

— Подальше отсюда, — ответил Веселов и снова повернулся к Бабушкину: — Значит, можно дойти?

— Почему нельзя? Можно подальше. Коля Бабушкин прошел, ты, однако, не пройдешь.

— Ты смог, а я не смогу? — не отставал Веселов.

Улыбка исчезла с лица Бабушкина. Он закрыл глаза, пожевал губами и заговорил нараспев, словно слагал какую-то только ему одному понятную песню:

— Я иду, иду, потом глаза закрою — полетел, полетел… Внизу вода блестит, тайга шевелится… Место хорошее увижу, снова иду. — Открыл глаза. — А ты, однако, летать не умеешь.

— Не умею, — согласился Веселов.

— Вы его плохо знаете, — сказала Наташа, оглянувшись на сидящего рядом с Бабушкиным Зарубина.

— Я его знаю лучше, чем он сам себя. Когда он поймет, что расклад не в его пользу, он отложит свое решение на неопределенное время. Когда будет готов и уверен. Когда сможет быть победителем. В противном случае поражение потерпит не только он, но и все мы вместе взятые. Не понимать этого он не может.

Расслышав, о чем расспрашивают Бабушкина, к собравшимся около него подошел Старик. Он был явно недоволен их расспросами. Они казались ему бессмысленными и даже опасными. Могли сбить с толку и несчастного Бабушкина, да и их самих, вздумай кто-то из них решиться на явно безнадежное и смертельно опасное предприятие — шагнуть за порог заезжей и обречь себя на неминуемую погибель. А ему потом придется отвечать: — Куда смотрел? Что думал? Как позволил? За окрестности заезжей и за саму заезжую пока он ответчик. Должен полную картину им обрисовать, если сами соображения не имеют.

Начал он издалека.

— Когда прииск тут был, с этого вот времени и до большой воды ни одна живая душа ни сюда, ни отсюда. До войны хотели тропу лошадиную пробить через перевал, отступились. Это сейчас вертушки пользовать стали. И то… Перевал закроет — и все дела. А перевал наш, как один летун тут говорил, триста дней в году закрытый. Для сбережения человеческих жизней. Чтобы глупостей не сотворяли.

— Подозреваю, что БАМ из-за этого в сторону вильнул, — поделился своим соображением Ефимов. — С одной стороны — во избежание, с другой — для сохранения. Такие места сохранять надо.

— Вот и сохраняйте. Недаром вас музей сюда подослал, — недовольно пробурчал Веселов. — Мы что теперь как экспонаты тут торчать будем?

— До морковкина заговенья, как теща выражается, — поддержал его Кодкин. — Только мне вертолета дожидаться не резон. Кормилица моя до следующего ледостава на ржу изойдет и на запчасти от безделья рассыплется. Хреновый вариант.

— Если от большого камня полететь маленько, листвяк такой будет… — показал двумя поднятыми руками две вершины «листвяка» Бабушкин. — Оттуда бежать надо быстро, там осыпушка… И еще маленько идти.

— А чего не всю дорогу лететь? — начал заводиться Кодкин, расстроенный видением своей оставленной на произвол «кормилицы». — Лети себе до самого райцентра. И быстро, и мухи не кусают.

— Меня мухи не кусают, — обиделся Бабушкин.

— Ничего вы не понимаете, — снова вмешался Старик. — Коля Бабушкин где хочешь пройдет. Самые бывалые охотники диву даются. То здесь его застанут, то там. Ты что, спрашивают, Коля, по воздуху летаешь? А он и рад — летаю, говорит. Рассказывает, что даже на Золотой горе побывал, своими глазами убедился. Этому, конечно, мало кто верит. Хотя, кто его знает.

— На той самой? — оживился Ефимов.

— Кто ж его знает — на той, не на той? Ежели она на самом деле имеется.

— Что за гора? — заинтересовался Зарубин.

— Местный фольклор, — объяснил Ефимов.

— На Урале медная, а здесь, значит, Золотая? — хмыкнул Веселов.

— А все-таки? — не отставал Зарубин.

— Вы у него поинтересуйтесь, — посоветовал Старик. — Может, и расскажет. Расскажи, Коля.

Бабушкин сначала отрицательно замотал головой, потом неожиданно улыбнулся и спросил:

— А слушать будете?

— Обязательно, — пообещал Зарубин.

— Еще одна кошка в темной комнате, — откликнулся стоявший в стороне ото всех Голованов. После чего прошел к магнитофону и выключил его. — Под такую музыку не сказки рассказывать, а проводить научный семинар на тему «Огромные богатства таинственной Сибири». Есть еще, оказывается, люди, которые верят в эту таинственность. А кот отсюда уже давным-давно убежал. Возвращаться не собирается. Поскольку видеть его здесь никто не желает.

— Рассказывай, Коля, — попросил Зарубин.

Подошли и переставшие изображать танец Пустовойт с Наташей.

— Об чем разговор, если не секрет? — поинтересовался Пустовойт.

— Всего-навсего, о несметных богатствах здешних мест, — раздраженно пояснил Веселов, демонстративно отодвигаясь от Наташи, которая остановилась рядом.

— В которые, к сожалению, уже давным-давно никто не верит, — с нарочитой печалью развел руки Голованов. — Увы, кошечка убежала в далекое будущее.

— Теперь уже не кот, а кошечка? — через силу улыбнулся Пустовойт.

— Рассказывай, Коля, — снова попросил Зарубин.

— Будете слушать, буду рассказывать, — подтвердил Бабушкин. — Давно не рассказывал. Врач говорит, у тебя не воспоминание, а эта самая… Как её?..

— Фантазия, внушение? — неуверенно стал подсказывать Ефимов.

— Нет. Гала какая-то.

— Галлюцинация, — догадалась Наташа.

— Она, однако, — обрадовался Бабушкин. — Ты, говорит, о ней забудь, пусть уходит куда подальше. Тогда совсем здоровым будешь.

— Понятно, — сказал Пустовойт и вернулся на свое место за столом.

— Я, когда здоровый, летать не могу, — грустно сказал Бабушкин.

— Это точно, — поддержал его Голованов, усаживаясь за стол напротив Пустовойта. — Не уважают у нас тех, кто летать рвется. Лечить начинают, поскольку мешают намеченному свыше общему существованию.

Плеснул себе в стакан очередную порцию коньяка и приподнял его в сторону Пустовойта, адресуя сказанное именно ему.

— Наглядный пример в наличии, — кивнул тот в сторону Бабушкина. Его не на шутку встревожил интерес и расспросы Зарубина, которого он почитал за стопроцентного реалиста и практика. В дополнение к так и неразгаданному появлению цветов это могло, на его взгляд, обернуться непредвиденными осложнениями, которые могли помешать его тщательно продуманному плану.

«Совсем некстати занесло сюда этого юродивого», — подумал он и, досадливо поморщившись на понимающую улыбку Голованова, поманил пальцем оглянувшуюся на него Наташу. Она подошла и присела рядом.

— Часто он себе позволяет? — спросил он про морщившегося от выпитого спиртного Голованова.

Наташа пожала плечами:

— Ни разу.

— Будем считать, что это ваш день рождения выбил его из привычной колеи. У вас действительно сегодня день рождения?

— Вы что, не изучили наизусть ее личное дело? — вмешался в их разговор расслышавший последнюю фразу Голованов. — Непростительный просчет с вашей стороны. Наверное, поэтому вас так удивили эти цветы.

Он потянулся, чтобы придвинуть к себе цветы, и неловким движением опрокинул банку с букетом.

— Все правильно, — пробормотал он, глядя, как растекается по столу между тарелками и стаканами вода. — Теперь все пойдет не так, как вы рассчитывали.

— Может, скажешь как? — раздраженно спросил Пустовойт. — Хотя, как я убедился, с логикой у тебя не очень. Так что лучше помолчи.

— Слушаю и повинуюсь, — согласился Голованов и снова потянулся за бутылкой.

Наташа придержала его руку:

— Хватит на сегодня, Павел Дмитриевич.

— Вы пока еще не моя жена, Наталья Степановна, — не согласился Голованов. — Хотя я все еще надеюсь. Судя по тому, как он увлеченно слушает этого дурачка, он явно надеется нас покинуть. Не исключено, что навсегда.

— Заткнись! — грубо посоветовал Пустовойт. — Это у тебя будет навсегда, если он уйдет отсюда.

— А этого вы больше всего и боитесь.

— Не хочу ненужных трагедий и непростительных глупостей.

Между тем Бабушкин наконец решился начать свой рассказ.

* * *

— Это еще до того, как заболел, все получилось. Дурачком еще не был, все помню. И потом все помню. Валерий Константинович говорит — приснилось тебе все. Врач это наш — Константинович. Хороший врач, все говорят. Я тоже думаю, раз добрый, значит, хороший. Говорит — Бог тогда тебя спас. Врать не хочу, Бога там не видел, а с хозяином вот так вот — нос в нос. Оба, однако, напугались. Он от меня, я от него. Ружье у меня дробью на рябчика заряженное. Только и оставалось под обрыв. А место там нехорошее… Меня еще родитель мой, когда живой был, учил маленько об нем. На Гулингу, в урочище никогда не ходи. Непонятное там. Запутать и погубить может.

— Как вы сказали? Гулинга? — переспросил торопливо записывающий бабушкинский рассказ Ефимов.

— Гулинга, — подтвердил Бабушкин. — У нас его всегда чертовым местом прозывали. Черт там Золотую гору охраняет. А там и гор никаких нет. Одни скалы острые такие. Среди них, если внизу оказаться, ни пройти, ни ползти, вверх тоже не забраться. Я когда вниз прыгнул, на осыпушку попал. На самое дно посыпался. Свет вниз еле-еле пробивается. Да и поздно уже было. А я еще приложился со всего размаху то ли о каменюку, то ли еще обо что. Кровь идет, соображения никакого. Как у вас говорят — от горя бежал, да в беду попал. Шибко тогда испугался. Отлежаться надо, так негде. Место-то прокляненное. Сижу никакой, думаю — то ли смерти дожидаться, то ли еще куда подаваться. Назад стенка гладкая, да и высоко больно. Я тогда еще летать не умел. Это потом уже. А тогда дуреть с перепугу начал. Ужас меня взял. Жить-то хочется. Костер сложить, так ни одной щепки вокруг не разгляжу. Примерз, зазнобился, пошевелиться не могу. Кровь не перестает никак. Воды бы сейчас, думаю. Вода все на свете спасает. Прислушался, вроде журчит где-то. А где, не видать почти ничего. Пополз помаленьку в ту сторону, где журчит. Ползу, ползу — нету ничего. Подо мной где-то журчит, только руку протянуть. Протяну — одни камни. И вокруг одни камни. Совсем мертвое место. Никак не соображу, в какую сторону ползти. Пока в камень большой не уперся. Все, думаю, здесь помирать буду. В щёлку за камень заползу, чтобы птицы не склевали, когда совсем дохлый буду. За камень заполз, лежу, плачу потихоньку. Себя жалко, бабу, что одна останется, жалко. Глаза закрыл, все что было вспоминаю. Ничего больше не будет, думаю, ни хорошего, ни плохого. Обидно, конечное дело, а что поделаешь, если в такую беду попал.

Бабушкин немного помолчал, почему-то оглянулся на входную дверь и почти прошептал:

— Потом свет появился. — И снова замолчал.

— Какой свет? — вклинился в затянувшуюся паузу Ефимов. Он даже записывать перестал, удивленный неожиданным поворотом рассказа.

— Свет-то, откуда? — придвинулся ближе к Бабушкину Веселов и слегка подтолкнул его, чтобы продолжал.

— Ты же глаза закрыл, говоришь, — пробурчал Кодкин, пристроившийся было подремать во время рассказа, которому, судя по всему, не очень доверял. Он еще и не такого понаслушался в нередких зимних рейсах по здешним местам.

— Глаза закрыл, а свет вижу, — улыбнулся своим воспоминаниям Бабушкин. — Открыл, тоже вижу. Совсем не такой, как днем или утром. Непонятный какой-то.

— Чем непонятный? Если можно, подробнее, — попросил Ефимов.

— Как туман, но очень такой светлый. То ли поднимается, то ли опускается откуда. Течет, однако. И гудит еще маленько.

— Туман, что ль, гудит? — заинтересовался наконец и Кодкин.

— Может, не гудит, но звук хорошо слышу. Как стонет кто-то. От большой натуги бывает. Хочешь что-то большое с места сдвинуть, а сил не хватает. Внутри себя стонешь. Только у себя не долго, поймешь и бросишь. А этот стонет и стонет. Думаю, сдвинуть что-то хочет. Оу-оу-оу-ууу… — попытался он изобразить непонятный звук. Даже глаза закрыл.

— Что сдвинуть-то? Кто этот? — одновременно спросили Кодкин и Веселов.

— Так хозяин, однако, — объяснил рассказчик.

— Черт, что ли? — подал реплику начавший прислушиваться к разговору Голованов.

— Зачем черт? — обиделся Бабушкин. — Черт злой, а этот добрый. Я руку поднял, а она светится. Кровь идти перестала.

— Так кто этот-то? — не отставал Кодкин. — Ты толком рассказывай, раз начал.

— Толком рассказываю, — обиделся Бабушкин. — Ты если ничего не понимаешь, лежи себе. Хозяин это ко мне пришел. Спасать чтобы.

— От которого ты убегал, что ли?

— Совсем дурачок ты. Хозяин наверху, вы его медведем называете. Он на своем месте хозяин, а этот на своем.

— Значит, черт. Сам говорил, что место чертово.

— Дай человеку рассказать спокойно, — рассердился Веселов. — Чего пристаешь на ровном месте? Спишь себе и спи, отдыхай.

— Нашел родную душу, — проворчал Кодкин. — Этот хоть свалился к черту, а ты сам к нему направился. По доброй воле.

— Разрешите дослушать, пожалуйста, — не выдержал Ефимов. — Любое, даже самое фантастическое на первый взгляд происшествие, покоится на вполне реальном основании. Надо только попытаться понять.

Заинтересовавшись разговором, подошли поближе Наташа и Пустовойт.

— Пока ничего фантастического, кроме этого непонятного света. Он вполне мог ему почудиться в его состоянии после падения. А еще я читал где-то недавно, есть такие светящиеся мхи. В определенный период они начинают светиться, — вмешался в бессмысленную, как ему казалось, беседу Пустовойт. — Интерпретации сего явления, у разных особей естественно, непредсказуемы и порой принимают самые фантастические толкования. Особенно в местах, подобных тем, в которых мы сейчас находимся.

— Места у нас действительно, — неожиданно вроде бы поддержал его Голованов. — С одной стороны, существуют, с другой — в любую минуту исчезнуть могут.

— Как это исчезнуть? — снова вмешался Кодкин, у которого сон явно не задавался.

— Элементарно, — объяснил Голованов. — После манипуляций и резолюций вышестоящего руководства. У них это не хуже, чем у черта получается.

— Коля, извините нас, пожалуйста, — умоляющим голосом попытался придать разговору первоначальное направление Ефимов. — Как вы спаслись все-таки? Кто вам помог?

— Золотая гора, однако, помогла, — загадочно улыбнулся Бабушкин. Ему явно польстило всеобщее внимание к его рассказу.

— А говорил — никаких там гор. Теперь гора откуда-то, — не унимался Кодкин.

— Зачем откуда-то? Там была. Внизу.

— Провал, что ли? — попытался уточнить Ефимов, снова что-то торопливо записывая.

— Зачем провал? Вниз идти долго надо, пока свет есть. Речка там, которую я слышал. Хорошая речка, чистая. Попил, умылся, совсем здоровым стал. Думаю себе: наверх никак не подняться, пойду вниз, однако. Идти легче. Речка тоже вниз бежит. Туман светлый, дорогу маленько видать.

— Там что, пещера или коридор какой? — спросил Зарубин, явно заинтересованный фантастическим рассказом.

— Коридор, однако. Как в шахте.

— Ты в шахте-то бывал когда? — проворчал Кодкин. — Или по телевизору в своей больнице видел?

— Зачем по телевизору? У вас тут рядом шахта есть. На том берегу. Я в ней сколько раз от дождя прятался. Обрушенная, правда, но пролезть можно. Костер разложу, переночую и дальше полетел. А там костра не разведешь — одни камни.

— Нету тут никаких шахт, — проворчал Старик. — И не было никогда. Здешнее золото на россыпях добывали.

— Ты не знаешь, Степаныч. Это сейчас добывали. А шахте тысяча лет. Может, больше, может, маленько меньше. Он когда рассказывал, точно назвал. Позабыл я. Думаю, какая разница — тысяча, две тысячи, мне все равно.

— Кто рассказывал? — спросил Веселов.

— Хозяин рассказывал. Я, когда до него там добрался, спрашиваю: «Куда теперь идти? Или здесь помирать буду?» Здесь, говорит, нельзя. Здесь я помер. Дальше иди. Иди и иди, пока живой свет не увидишь. Как увидишь, лети давай. Лети и лети, насколько сил хватит. Здесь тебе нельзя помирать. Здесь золото везде, я его караулю.

— С покойником, что ль, разговаривал?

— Зачем с покойником? С Хозяином.

— Он же сказал, что помер.

— Кому не скажешь, понять никак не могут. Говорят — привиделось тебе. Если я помру — помер, ты помрешь, тоже помер. А он помер и беречь остался. Золото беречь надо. Чтобы всем хватило.

— Я считаю, комментарии излишни, — снова вмешался Пустовойт. — Спасибо товарищу за интересный рассказ. Наш научный сотрудник постарается опубликовать его в своих научных отчетах. А нам, думаю, можно снова к столу. По посошку на сон грядущий.

— Лично я — за, — оживился Кодкин. — А то совсем сон перебил. Золото, золото… Ты его в глаза-то хоть видал? В Золотой горе побывал, а разбогатеть, смотрю, не получилось. Пожадничал, видать, твой Хозяин, не снабдил на дорожку.

— Говорит, бери, сколько унесешь. Только много не бери, а то летать не сможешь.

— Взял? — спросил Веселов и почему-то оглянулся на застывшую в глубоком раздумье Наташу.

— Маленько взял бабе показать. А то не поверит.

— Поверила?

— Кто ж знает? Баба есть баба. Все равно ушла, когда заболел.

— Было бы это золото, осталась бы, — прокомментировал Кодкин, слезая с нар и направляясь к столу.

— Могу показать, — обиделся Бабушкин.

— Покажи, — сразу согласился Веселов.

Бабушкин полез за пазуху, достал висевший на шнурке на шее мешочек, развязал его и достал небольшой самородок.

Наглядное доказательство рассказа всех заинтересовало. Самородок пошел по рукам.

— Настоящее? — спросил Веселов, возвращая самородок Бабушкину.

— К земле шибко тянет, — подумав, не сразу ответил тот. — Свое к своему притягивает. Золота вокруг много, летать тяжело.

— Выброси, — посоветовал Голованов. — Все равно никто тебе не верит. Никто никому сейчас не верит. Время такое наступило.

— А я верю, — сказала Наташа.

— Я тоже верю, — поддержал ее Ефимов.

— Почему нет? — присоединился к ним Веселов. — Красивая легенда жить помогает, летать помогает. Как наверняка говорила небезызвестная теща: «Нам песня жить и любить помогает». Слушай, Бабушкин… Коля… Научи меня летать.

— Свой свояка видит издалека, — проворчал Кодкин, усаживаясь за стол.

— Почему не научу? Петь тихо научу, летать научу, гусей слушать научу, — повеселел загрустивший было Бабушкин. — Слышишь, летят? Устали, однако. Совсем устали.

— Однако слышу маленько, — скопировал бабушкинский говорок Веселов.

Все рассмеялись.

— Предлагаю очередной тост, — провозгласил, поднимая стакан Пустовойт. — За трезвое осознание своих желаний и возможностей.

Зарубин наконец поднялся с нар, где сидел рядом с Бабушкиным, и тоже подошел к столу. Пустовойт протянул ему свой стакан, потянулся за другим.

— Значит, участок фальшивый? — спросил Зарубин, обращаясь не то к Пустовойту, не то к Голованову. Прозвучало это скорее не как вопрос, а как утверждение. И это, кажется, даже обрадовало Голованова. Ухмыльнувшись замершему было в наклоне Пустовойту, он поспешил опередить его ответ.

— Прежнее руководство, Анатолий Николаевич, употребляло другие выражения. Дополнительный, вспомогательный, резервный, законсервированный. Иногда, очень редко, в узком кругу — фиктивный. Фальшивый, это несколько из иной сферы взаимоотношений.

— Существует еще такое понятие, как производственная необходимость… — постарался перехватить инициативу назревающего неприятного разговора Пустовойт.

— Я предпочитаю называть вещи своими именами, — слегка повысил голос Зарубин. — Участок фальшивый.

— Если тебя устраивает именно такая формулировка, я не возражаю, — согласился Пустовойт.

— Поэтому ты под всяческими предлогами откладывал поездку сюда?

— Если быть точным, я вообще не советовал тебе ехать сюда.

— Если быть точным, ты прекрасно знал, какое значение я придаю этому участку, знал, что я обязательно сюда поеду.

— Важно было, чтобы ты поехал именно сейчас.

— Потому что в пятницу обсуждение в министерстве?

— На котором тебя теперь не будет.

Пустовойт решил наконец окончательно расставить все точки. На Зарубина он старался не глядеть. Чувствовалось, что неизбежный разговор ему неприятен. Тяжело опустился на лавку. Он уже догадывался, что результат, скорее всего, получится совсем не тот, который был запланирован. Но отступать было уже поздно. Вспомнил Нетребко, который ясно дал понять, что появлении Зарубина в Москве категорически недопустимо. «Вплоть до…» А вот уж насчет «вплоть» — извините. Это вы сами организовывайте. Я сделал все, что мог. До сих пор все шло по плану. Выбраться сейчас отсюда исключено. Зарубин реалист, а не самоубийца.

— У меня еще три дня, — прервал затянувшееся молчание Зарубин.

— Ты видел, что творится на реке? — устало поинтересовался Пустовойт. — С часу на час пойдет вода.

— Вызовем вертолет.

Напряженное внимание, с которым все остальные вслушивались в каждое их слово, подсказывало их значение почти для каждого из присутствующих. Даже Старик и Коля Бабушкин пытались вникнуть в смысл разговора, чутьем угадывая насколько он важен, как для самих говорящих, так, возможно, и для них самих, поскольку и они поневоле оказались участниками происходящих сейчас событий. Кодкин, кажется, тоже вполне уразумел происходящее, и сейчас нехотя жевал бутерброд, с интересом взглядывая то на одного, то на другого. Про себя он уже обозначил их непримиримыми противниками, но отдавать предпочтение тому или другому не спешил. Отойти в сторону, как в таких случаях советовала теща, скорее всего, не получится. Куда отойти, если за одним столом оказались. Авария стопудово карячится. Главное — не лопухнуться, сообразить, что из этого нарисуется. Послушаем и, как говорит механик, «примем окончательное решение».

— Вертолет исключается, — все так же устало стал объяснять Пустовойт. — Ветер, снег, перевал закрыт. Стопроцентно нелетная. Ты плохо знаешь эти места. В это время погода здесь, как ревнивая жена — не внемлет никаким доводам рассудка. А если бы и была погода, вертолет вызвать не сможем. Рация вышла из строя.

— Понятно… Подготовились полноценно. Только не учли, что проводить обсуждение без меня бессмысленно. Его обязательно отложат.

— Нетребко уже подготовил резолюцию. Предложение, которое вы со своей командой так активно защищаете, признано недостаточно обоснованным, не учитывающим объективными условия, затягивающим сроки строительства, неперспективным, а, главное, нерентабельным. Министр в принципе согласен. На дополнительное финансирование сейчас никто не пойдет.

— Придется пойти, — уверенно заявил Зарубин.

— Строительство уже начали. Неужели ты считаешь, что Нетребко сам себе подпишет приговор? Перенести строительство сюда, о чем ты, кажется, серьезно размечтался, — значит признать ошибочной и недействительной почти всю работу Управления за последние годы. Плюс ко всему вышесказанному… Да, участок фальшивый. Поэтому, чтобы перенести строительство сюда, надо заново проводить изыскания. На это уйдет больше года.

Голованов, не выдержав, дернулся, явно хотел возразить, но под тяжелым взглядом Пустовойта, опустил голову и промолчал.

— За это время строительство на Чульмакане будет идти уже полным ходом, — завершил Пустовойт свои доводы.

Неожиданно в их разговор весьма некстати вмешался Ефимов.

— Извините, но я не понимаю, как вообще могла возникнуть эта идея. Никаких комбинатов здесь просто нельзя строить. Это смертельно опасно для окружающей природы. И для людей, которые здесь будут жить. Я сейчас готовлю статью об этом.

— Это ты ему сообщил о возможном строительстве?

— Почему бы не подстраховаться, — усмехнулся Пустовойт. — Сейчас очень модно говорить об охране природы. Организовали товарищу командировку…

— И особенно удачна ваша идея сделать ответственной за якобы фальшивые данные по участку мою любовницу.

— Ты всего лишь полгода в должности начальника Управления. Тебе сейчас нельзя потерпеть поражение. Но если ты будешь настаивать на своем, это неизбежно.

— Странная логика. А если я не буду настаивать на своем, то это не будет моим поражением?

— Это будет трезвая оценка объективных обстоятельств. Чтобы признать свои ошибки, надо быть мужественным человеком.

— Чтобы признать свои ошибки, действительно нужно мужество. Но чтобы признать ошибкой единственный разумный вариант проекта, значит оказаться или дураком, или подлецом.

— Сколько еще таких участков в Управлении?

Пустовойт ожидал этот вопрос.

— Ещё? Один.

— Сулуматский?

— Я чувствовал, что ты уже начинаешь догадываться.

— Там черт знает что понаворотили с документацией. Изобрели бы что-нибудь более правдоподобное, как здесь, например. — Повернулся к Голованову: — Отдаю тебе должное. Террасовое внедрение створа ты сделал на пятерку с плюсом. Да и оконтурил мастерски. — Он снова повернулся к Пустовойту: — Неужели за все время тут не была задействована ни одна буровая?

— Так грубо мы не работаем, — усмехнулся начавший было успокаиваться Пустовойт. — Конечно, работала. Но всего одна, а не три, как положено. И всего два месяца, а не год. Зато на Чульмакане мы выполнили годовой план значительно раньше. Управление получило дополнительное финансирование.

— Понятно.

— Не вижу в этом никакого криминала! — закричал Пустовойт. — Мы работаем в экстремальных условиях. Не хватает людей, техники, стройматериалов. Дороги? Сам видишь, какие здесь дороги. С поставками заказчик еще и не чесался. А так мы получаем хоть какую-то свободу маневра. Смогли обеспечить людям приличный заработок, премии. В два раза снизили текучку. Люди работают, не жалея себя. А ты хочешь все это сломать. Если мы начнем строить здесь, через месяц в Управлении некому будет работать. Мы это уже проходили

Бабушкин испуганно съежился и тронул за локоть Веселова:

— Зачем он кричит? Когда правильно думаешь, не надо кричать. Молчать надо.

— А как тогда узнать, что ты правильно думаешь? — отмахнулся увлеченный спором Веселов.

— Зачем узнавать? Если правильно, значит, правильно.

Все внимательно наблюдавшие за Зарубиным, стали догадываться, что он, кажется, принял окончательное решение. Слегка насмешливое до этого выражение его лица сменилось суровой решимостью.

— Что ж, подведем итоги, — начал он, предварительно выдержав несколько затянувшуюся паузу. — Поскольку послезавтра меня в министерстве не будет, рассмотрение моего предложения о пересмотре проекта снимается. Строительство на Чульмакане будет продолжаться, и я со своей стороны буду обязан сделать все, чтобы оно как можно быстрее и успешнее было завершено. А значит, поднимать вопрос о фальшивых участках не имеет уже ни малейшего смысла. Может быть, придется создать ещё парочку. Как вы на это смотрите, Борис Юрьевич?

— Думаю, что это будет уже перебор.

— Вы правы, четыре — это уже перебор. Лучше совсем ни одного. Так что будем строить все-таки здесь.

— Рад, что ты не теряешь чувство юмора. С чего начнешь?

— Поговорю с каждым из вас. Это для начала.

— Забавно, — попытался улыбнуться Пустовойт. — Может, начнешь с меня?

— Можно с тебя, — согласился Зарубин. — Пойдем.

— Куда?

— Ну, не на улицу же. В какой-нибудь угол, где нам не будут мешать ни снег, ни ветер, ни прочие катаклизмы. Вплоть до закрытого перевала.

— Зачем же в угол? У Натальи Степановны комната, можно туда. Никто не услышит. Даже если ты меня будешь душить. Наталья Степановна, разрешите?

— Пожалуйста, — очнулась от своей глубокой задумчивости Наташа. — Но, может, вы уступите место женщине?

— Ни в коем разе, — даже руками замахал Пустовойт. — Женщины наедине легко сдаются. А мне хотелось бы, чтобы он не питал никаких иллюзий…

— Насчет иллюзий не ко мне, — оборвал его Зарубин. — Давно вышел из блаженного состояния излишней доверчивости. Пошли.

* * *

Первым в комнату вошел Пустовойт, подождал Зарубина. Остановились посередине комнаты, посмотрели друг на друга. Запах дорогих духов и небрежно сброшенная при торопливом переодевании на кровать женская одежда, казалось, наглухо отгородили их от оставшегося за дверью неуютного пространства заезжей.

— Я бы не пошел с тобой в разведку, — с места в карьер заявил Зарубин, стараясь придать предстоящему разговору ту степень откровенности, которая могла заставить Пустовойта окончательно выложить все подробности затеянных против него действий.

— Напрасно, — почти не задумываясь ответил тот, словно был готов к подобному началу разговора. — Я незаменимый исполнитель. Таких ценят везде. В том числе и в разведке.

— Если разведчик действует вопреки своим убеждениям, он погибнет.

— Что ты знаешь о моих убеждениях?! Что ты можешь знать о моих убеждениях, если я сам о них ничего не знаю. Убеждения… Слишком большая роскошь в моем возрасте. Особенно, в наше отвратительное время.

— Ты же прекрасно понимаешь, что строить надо здесь.

— Допустим, я понимаю. Я говорю — допустим… Что меняется?

— Прикинь, хотя бы приблизительно, сколько миллионов потеряет государство…

— Двадцать, тридцать, сорок… Думаешь, ТАМ этого не знают? — он показал пальцем наверх, и так и остался в этой позе, словно предупреждая о последствиях. — Через три, четыре года после пуска прибыль все перекроет. А на Чульмакане пуск будет на год, на два раньше. Все просто.

— Все просто для дураков и показушников. И, извини меня, для преступников. У них свои расчеты.

— Ну а я что могу? Лично я, что могу? Через полтора года на пенсию…

— Поддержи меня.

— Если бы я поддерживал все безнадежные начинания, я был бы сейчас прорабом, а не твоим заместителем.

— Не боишься ошибиться?

— При таких раскладах не ошибаются. Ты забыл элементарную истину — делать не то, что хочешь, а то, что возможно в той или иной ситуации.

— Плохо, если ты действительно так думаешь.

— Плохо, что ты так не думаешь. Я могу идти?

— Последний вопрос… Если строить будут все-таки здесь, ты будешь рад или огорчен?

— Буду удивлен. Безмерно.

У двери он невольно оглянулся на замершего в задумчивости посередине комнаты Зарубина, пожал плечами и вышел.

Опередив шагнувшую было к двери Наташу, Голованов решительно вошел в комнату. Начал прямо с порога.

— Если ты оставишь ее в покое, я помогу тебе.

— А если без условий? — резко развернувшись к нему, спросил Зарубин.

— В твоем положении можно быть и посговорчивее. Если, конечно, хочешь настаивать на своем. Или уже все, паснул?

— Считаешь, не стоит?

— Мне, что ли, считать? Это ты считай.

Зарубин подошел к нему вплотную, положил руки на плечи, внимательно посмотрел в глаза.

— Что с нами со всеми случилось, Пашка? Почему мы стали такими?

— Какими такими? Ну, какими такими?

— Мне кажется, мы были лучше.

— Стали умнее, только и всего. Чем умнее, тем труднее. А от трудностей портится не только характер, но и внешность. Когда-то девушки бегали за мной, теперь я бегаю за ними. Не очень успешно, надо признаться. Ты прав, мы действительно уже не те.

— Знаешь, почему появилась идея строить именно здесь?

— Мне абсолютно все равно, что и где ты собираешься строить.

— Врешь! Самому себе врешь. Мы разыскали твой старый проект ступенчатого террасного ввинчивания. Тогда он казался полной чертовщиной. А здесь совершенно идеальные условия. Ты прекрасно рассчитал направление створа…

— Наплевать на створ, наплевать на проект, который никому не нужен. Пойми, я люблю ее!

— Я тоже.

— Теперь ты врешь! Если бы любил, она бы не оказалась здесь. Я же вижу — ты даже говорить с ней не хочешь. Оставь ее в покое. Забирай все эти створы, расчеты, все забирай! У меня материалов навалом. Самого высшего качества, ты меня знаешь. Я пахал тут, как проклятый. Съемку закончил. Полная камералка образцов… Даже гидрологические наблюдения вел дурак. Ночами сидел. Тебе с головой хватит всего этого для объяснения, что к чему. Забирай!

— Не жалко?

— Думаешь, я на что-то надеялся? От безделья втянулся. Потом, правда, интересно стало. Вариантики прикинул. Разберешься, если не пасанешь. Лично для меня вся эта история в очередной раз подтвердила, что плыть по течению всегда легче, чем против. Так что, я лучше по течению. И желательно подальше отсюда. А если рядом еще будет такая женщина, как она, спокойная должность в техотделе, то гори оно все голубым огнем.

— Раздумываешь? Я тебе предлагаю вполне выгодный обмен. Тебе она не нужна, а материальчики, ой как пригодятся. Согласен?

— Нет.

— Это твой единственный шанс справиться с ними.

— Нет. Ты должен быть с нами.

— Я давно уже никому ничего не должен. Если бы хоть что-то зависело от меня… Ладно. Не везет мне в последнее время. У нее все еще какие-то надежды на тебя… Впрочем, тебе тоже не повезло. Не выпутаться тебе. Даже с моими материалами не выпутаться… Плохо ты их знаешь. Они на все пойдут…

Безнадежно махнув рукой, он вышел.

Все, как по команде, повернулись к нему.

— Можете радоваться, — сказал он Пустовойту. — Взаимопонимания не получилось. В моем лице у вас еще один союзник.

— Тем лучше для тебя, — буркнул Пустовойт. — И для него тоже, — добавил он, посмотрев на неподвижную Наташу.

Поняв, что она пока не решается стать следующим посетителем своей комнаты, туда, несколько раз вопросительно оглянувшись на нее, нерешительно направился Ефимов. Нерешительно вошел в комнату и остановился у входа.

— Буду рад, если вы перескажете мне содержание своей будущей статьи. Основные доводы, фаты, соображения. Надеюсь, они достаточно серьезные? Или в основном из области эмоций и благих пожеланий? — безо всяких вступлений и отступлений начал разговор с очередным посетителем комнаты Зарубин.

— С благими пожеланиями сейчас мало кто склонен считаться. Все пытаются придерживаться суровой потребительской практики. Только у вас все равно ничего не получится.

— Почему вы так считаете?

— Существуют места, где природа сопротивляется человеку. Он ей не нужен. Не потому не нужен, что не нужен, а потому что здесь все так устроено…

— Не очень вразумительно, — усмехнулся Зарубин.

— Я еще сам над этим размышляю. Понимаете… У каждой географически обособленной точки на земле есть своя душа. То есть место, где всё сконцентрировано.

— Что именно?

— Вы слышали, какое здесь эхо?

— Пока не довелось.

— Услышите. Как снег скрипит, словно кто-то шепотом разговаривает… И как камни кричат.

— Камни?

— Я еще вам факты приведу… Золото здесь обнаружили в 1908 году. По всем признакам богатейшее. В 1911-м открыли прииск. А через два года закрыли. Золото исчезло.

— И что из этого следует?

— В 1934-м копнули глубже. Говорят, землетрясение небольшое случилось. Здесь они нередко случаются. И снова золото. Построили поселок. Можете конечно улыбаться, но я думаю, все потому, что золото тогда действительно было очень нужно. А с 1954-го снова тишина. Прииск закрыли, осталась только эта заезжая. Интересно, правда?

— С золотом часто так — сначала оно есть, потом его нет. На север отсюда десятки заброшенных приисков.

— А на юге до травинки выбитые овцами степи, пыльные бури.

— Не усматриваю связи. До этих степей почти тысяча километров.

— Тогда я вам такой факт… В райцентре, а это шестьсот километров южнее, не вызревает даже картошка. А здесь помидоры растут. Не здесь, конечно, а на севере, за хребтом. Здесь есть все — горы, реки, тайга, тундра, озера, ледники, пустыня, пески. А рядом цветы! Вы еще увидите, какие здесь цветы. Но все это чрезвычайно хрупко именно из-за своей уникальности. Этот мир как… как насыпь на гольце — один камень тронь — и все рухнет. Ни орочоны, ни буряты здесь никогда не селились.

— Строить здесь все равно будут. Рано или поздно, но будут. Это неизбежно. Здесь, за хребтом, в горах. Вопрос лишь в том, где начать. Чтобы выгоднее, умнее, перспективнее.

— Нельзя существовать за счет будущего.

— Сейчас приходится и за счет будущего. Чтобы оно было.

— Но это же нелепо!

— Во всяком случае, не я это придумал.

— Все равно у вас ничего не получится.

— Если вы в этом уверены, тогда к чему все ваши беспокойства?

— Не знаю. Мне страшно. Что-то обязательно должно случиться. Жить и создавать надо в согласии. Когда нет согласия, обязательно что-то случится. Так всегда было. Извините…

Он вышел.

Одновременно поднялись Наташа и Веселов.

— Я только скажу, что не хочу с ним говорить, — открывая дверь, сказал Веселов. Он решительно вошел в комнату, раскрыл было рот и… почти задохнулся от тонкого, но все еще отчетливо уловимого запаха знакомых духов. Остановил взгляд на сброшенной на кровать одежде, сглотнул застрявший в горле комок и только после этого поднял глаза на Зарубина.

— Кажется, ты собирался уйти отсюда? — спросил тот, пристально глядя на вошедшего. — Направиться неизвестно куда и зачем.

— Хотите предложить что-то более интересное? — хриплым осипшим вдруг голосом поинтересовался Веселов. Откашлялся, спросил более внятно: — Что, куда, зачем?

— Предлагаю присоединиться ко мне. По технике безопасности в этих местах вдвоем передвигаться предпочтительно. Насколько я понял, тебе все равно, в каком направлении двигаться дальше?

— Вдвоем никак не получится, — снова кашлянул Веселов, прочищая горло.

— Разреши поинтересоваться — почему?

— Куда бы вы ни пошли, мне в противоположном направлении. Вдвоем по технике безопасности чревато.

— Чувство противоречия или что-то более серьезное?

— Любите задавать вопросы…

— Подскажите иной способ обмена информацией.

— Интуиция, например. Мне она подсказывает, что мы с вами разных пород.

— Как у собак?

— Точно, как у собак.

— Уже интересно. И каких же мы пород, если не секрет?

— Я же сказал — разных.

— А конкретнее? Любую высказанную мысль следует доводить до ее логического завершения.

— Порода в принципе любая. Главное — другая. Выбирайте, какая нравится. В отличие от меня вы чрезвычайно полезная собака.

— А ты, значит, бесполезная. Обидно в твоем возрасте.

— Возраст у нас действительно не совпадает. Как и все остальное.

— Кажется, я все понял… Это твои цветы.

— Нет.

— Твои. В этом все дело. Приходилось слышать о твоем существовании… Компании у нас действительно не получится.

— Не получится.

— Зачем ты сюда пришел?

— Показалось, что я очень здесь нужен. Со мной бывает.

— Показалось и — пошел?

— В свое время я дал ей слово, что в случае чего обязательно приду на помощь. Сама она не позовет. А помощь ей сейчас очень и очень нужна. Вон куда ее занесло. Наверняка к этому и вы свою начальственную лапку приложили. Не впрямую, так, косвенно. Так что, если что, не обижайтесь.

Он вышел. Внимательно посмотрев на него, к дверям неуверенно шагнула Наташа. Пустовойт задержал ее за руку.

— Я бы на вашем месте, Наталья Степановна, в последнюю очередь.

— А лучше вообще… — посоветовал и Веселов. — На данном этапе его интересую совершенно другие проблемы.

Тогда к двери в комнату Наташи направился выбравшийся из-за стола Кодкин.

— Как говорит теща: «Лучше я уйду, пока вы не ушли». Ни фига еще толком не понял, что у вас тут происходит, но раз все, значит, все. Можно? — вежливо спросил он у посторонившейся Наташи.

Зарубин даже не обернулся на звук открывшейся двери. Он внимательно смотрел на себя в зеркало и, кажется, уже готов был принять окончательное решение. Кодкин остановился за его спиной и тоже стал смотреть в зеркало.

— Теща мне что говорит? — прервал он затянувшееся молчание. — Ты, говорит, посуду бей, а зеркало не трогай. Оно тебя в этот момент в самом натуральном виде отображает — какой ты есть дурак. Не ты дурак, я дурак. То есть не дурак, конечно, а в тот момент. И вообще я еще не врубился, что у вас к чему.

— Не стоит врубаться, — вполне серьезно посоветовал Зарубин.

— Считаешь, если шоферюга, в ваших материях не шуруплю? Я, между прочим, тоже газетки почитываю.

— А я только просматриваю. Читать времени не хватает.

— Тогда понятно такое твое отношение. А там президент ясненько высказывается: «рабочий класс должен участие принимать». У меня теща депутат районного совета… Я тебе скажу, вполне могла в Думе всей нашей жизнью руководить. Голова у нее… Всем такую, давно бы уже нормально процветали.

— Жалко в настоящий момент она тут отсутствует.

— А ты мне скажи, я тоже кое в чем соображаю. Что хорошо, что не так чтобы. Ты вот лично не хочешь, чтобы плохо было?

— Не хочу.

— И я не хочу. Значит, можно договориться.

— Хорошо. Давай так. Для примера. Послали тебя с грузом на стройку. Может такое быть?

— Второй квартал на Доске почета присутствую.

— Значит, может. До стройки двадцать километров…

— Всего, что ль?

— Для примера. А тебе говорят — поезжай не там, где двадцать, а во-о-он там, где сто пятьдесят, а то и двести.

— Вот им… Тут я десять ходок сделаю, а так с одной не управишься по нашим дорогам. Какая мне выгода?

— Получишь полностью за все десять, даже больше. Премию дадут. На Доску почета приклеят.

— Если так, тогда возражений не имеется.

— А говоришь, разбираешься.

— Ты погоди давай… Мое дело какое? Груз погрузили, куда везти приказали. Я свою работу сделал? Сделал. Доставил…

— Так ведь так короче.

— Ну.

— Вот тебе и «ну».

— Ты давай толком говори, что к чему. Что ты из моей жизни примеры приводишь? Им-то какой резон, если я кругом поеду?

— Посмотрите, скажут, на нашего передового шофера. Сколько времени у него на каждую ездку уходит. Бензина не хватает, техника бьется, груз задерживается…

— Ну…

— А груз-то возить надо.

— Ну.

— Вот и подкинут на ваши объективные трудности технику, горючее, людей.

— Плохо, что ль?

— Так ведь здесь-то короче.

— Ты, значит, здесь хочешь?

— Ну.

— Понял. Не выйдет у тебя ничего. У меня тоже так было.

— Как?

— Квартиру должны были выделить. Вопрос стоял — двухкомнатную или трехкомнатную. Второй пацан у нас еще только в проекте намечался. Нинка говорит — давай мать, тещу то есть, пропишем. Чтобы наверняка трехкомнатную. А я тогда об теще, как все мужики, лишь бы подальше. Делаю Нинке заявление — категорически возражаю. Выдали двухкомнатную. А теща все равно с нами большую часть времени проживает. Я, говорит, вашу семью все равно уберегу. Понял? Пропиши я тогда тещу, трехкомнатная была бы.

— Теща, как фальшивый участок…

— Ну, знаешь… Я тебе такое заявление не прощаю. Насчет меня можешь, как угодно выражаться, а её не задевай. Теща человек! Понял?

Кодкин вышел, в сердцах крепко хлопнув дверью. Подумав, Зарубин вышел следом.

— Кажется, мы не оправдали твоих ожиданий? — подвел итог состоявшимся переговорам Пустовойт.

— А я, кажется, твоих.

— Ну, почему же… Сопротивление в разумных пределах было предусмотрено. Не так уж это легко расставаться с мечтой. По себе знаю. Не понимаю только, зачем тебе были нужны эти собеседования? Искал союзников?

— Искал решение.

— Нашел?

— Да.

— Какое, если не секрет?

— Лягу спать.

— Разумно. А утречком можно на охоту сбегать. Не смотри, что пуржит — гуси летят. Нетребко на весенний пролет всегда отгул на недельку брал.

— А я утречком чуть свет на метеостанцию двину. Думаю, там рация в полном порядке.

— На какую метеостанцию, бог с тобой?! Не тут никаких метеостанций.

— И на старуху бывает проруха, — через силу улыбнулся Зарубин. — Есть метеостанция. Я ведь с данной маетностью загодя ознакомился. Детально. Теоретически, правда. Пора к практике приступать.

— Нет тут метеостанций, — растерянно настаивал Пустовойт.

— Некчанская разве что… — предположил Кодкин.

— Вот именно, — согласился Зарубин.

— Глупости. Сорок километров, за хребтом… Все равно, что на Марс.

Пустовойт растерялся. От былой самоуверенности и следа не осталось.

— Я потому и не принял в расчет, что исключено, — пробормотал он, оглядываясь почему-то по сторонам, словно ждал, не поддержит ли его кто. — Ты вернешься с первого же километра. Ну, может, со второго. А их сорок.

— Где на данную ночь предполагается мое койкоместо? — поинтересовался Зарубин.

— Можешь располагаться в моем скворечнике, — предложил Голованов. — Чистое белье под подушкой. А я тут, на нарах…

Зарубин стал подниматься наверх. На полпути приостановился.

— Спокойной ночи, — пожелал он всем, смотрящим на него снизу вверх.

— А со мной… ты не хочешь поговорить? — растерянно спросила Наташа.

— Ты обещал пообщаться со всеми без исключения, — напомнил Пустовойт, цепляясь за оставшуюся соломинку.

— Боюсь, что общение с Натальей Степановной тоже входит в твой план, — после непродолжительного раздумья отказался Зарубин. — А с ним, как тебе хорошо известно, я не согласен.

Поднявшись наверх, он закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, запрокинув голову и закрыв глаза. Трудно далось ему это решение.

* * *

Почувствовав, что все смотрят на него и ждут, что он теперь намерен предпринять, Пустовойт подошел к столу, взял было свой недопитый стакан, но тут же снова поставил его на стол, даже отодвинул и негромко, словно пытался убедить самого себя, заговорил:

— Он прекрасно понимает, что ему не дойти до метеостанции. Значит, что? Значит, он придумал что-то другое. Или ничего не придумал. Пытается держать марку… Не хотел бы я сейчас оказаться на его месте.

— А я бы хотел, — неожиданно заявил Голованов.

— Ну и что бы ты сделал? — заинтересовался Пустовойт.

— Пошел бы на метеостанцию. Думаю, это всех бы устроило.

— Почему? — спросил Веселов.

— Потому что до нее не дойти. Ни мне, ни ему.

— Не каркай, — вмешался Кодкин. — Лично я его сменщиком спокойно возьму. Ко мне, знаешь, какие ребята просились? Его бы взял. Стоящий мужик. Вы на него скопом, а он спать. Перед дальней дорогой самое то. Все, тоже спать отвалил. Тот еще сегодня денек образовался.

Он забрался на нары, устало вытянулся и почти сразу негромко засопел.

— Вы сказали, все будет хорошо, — подошла к Пустовойту Наташа.

— А что плохо?

— Как вы не понимаете? — не выдержав, почти закричала она. — Он же пойдет на эту проклятую метеостанцию!

— У меня тоже сложилось такое впечатление, — пробормотал Ефимов.

— Бабушкин, можно дойти до метеостанции? — спросил Веселов.

— Почему нельзя? — удивился Бабушкин.

— Вы сказали, все будет хорошо… — в голосе Наташи уже легко угадывались слезы.

— Мы от машины четыре часа добирались, — устало стал объяснять Пустовойт. — Пять километров, даже меньше — четыре часа. Насколько я его знаю, он всегда очень трезво оценивает ситуацию.

— Насколько я его знаю… — глядя на закрывшуюся за Зарубиным дверь, задумчиво, словно вспоминая, начал Голованов. — Правда, это было в прежние времена, не нынешние… Счастливое студенческое детство… Он никогда не мог соврать даже по самому пустяковому поводу. Мы этим ловко пользовались. Выбирали своим представителем и отправляли утрясать сложные вопросы и возникающие недоразумения. Он всегда говорил о том, о чем надо было сказать. Иногда мы думали, что он когда-нибудь обязательно погорит на этом своем далеко не всегда уместном правдолюбии. А он уходил все дальше и дальше. Ему верили, в этом, наверное, все дело. Выходит надо, чтобы хоть кто-нибудь говорил правду. Есть у людей такая потребность.

— Не философствуй, — оборвал его Пустовойт. — Любим мы порассуждать задним числом. А надо не рассуждать, а делать что-то. Де-лать!

— Бабушкин, ты всегда говоришь правду? — неожиданно спросил Веселов.

— Всегда говорю. Если неправду говорить, никто тебя потом слушать не будет.

— Он пойдет на метеостанцию, — всхлипнула Наташа.

— Ерунда, — уверенно заявил Пустовойт. — Нереально и бессмысленно.

— Если с ним что-нибудь случится, я умру, — изо всех сил сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, — пообещала Наташа.

— Бабушкин, она умрет? — тихо спросил Веселов.

— Все, однако, умрут.

— Хорошо, давайте продумаем этот вариант, если вы все в него поверили… — как можно громче, в надежде, что его будет слышно и наверху, заговорил Пустовойт. Он даже подошел поближе к лестнице, по которой только что поднялся наверх Зарубин. — Предположим невозможное — он дойдет. Даст радиограмму, будет хорошая погода, прилетит вертолет. Беру, как видите оптимальное для него стечение обстоятельств. В пятницу он будет в Москве. А дальше что? Проект все равно зарубят, это уже решено. С участками все всплывет. Еще кое-что выяснится. Он, конечно, в этом не виноват, но его снимут. Это плохо. Очень плохо. Потому что руководитель и специалист он от бога. Лучше него никто не дотянет Чульмакан до кондиции. Нам всем тоже грозят, мягко говоря, неприятности. Это тоже плохо. Начнутся всякие комиссии, проверки. Инвесторы навострят уши. Как следствие, недопоставки, срывы, чехарда, всяческие неприятности. В результате — грандиозная незавершонка. Так что, как понимаете, оптимальный вариант далеко не самый оптимальный. Для всех без исключения. Согласны? Ну а если он не доберется, что гораздо более вероятно, и если с ним что-нибудь случится… А это, я бы сказал, неизбежно, тогда… Просто этого категорически не должно произойти. Он не должен даже шага сделать за пределы этого помещения.

— Силу будем применять, или как? — поинтересовался Веселов.

— Применение силы свидетельствует, как правило, о недостатке ума или о полном его отсутствии, — проворчал Пустовойт. Внезапная привычная боль в сердце остановила его на полуслове. Придерживаясь левой рукой за перила, правой он пошарил по карманам в поисках спасительной таблетки. Жестом попросил воды, запить. Ефимов торопливо зачерпнул воды, протянул кружку. Отдышавшись, Пустовойт продолжил: — В подавляющем большинстве мы уже пообщались с ним и общего языка, как я понял, не нашли. Осталась только Наталья Степановна… Теперь, Наташенька, только от тебя зависит, чтобы он отказался от этого опрометчивого шага.

— Ха-ха-ха… — грустно сказала Наташа. — Вы сами этому не верите.

Пустовойт подошел к ней, взял за руку:

— Ошибаешься — верю. Больше того — уверен. Он любит тебя.

— Если бы, — прошептала Наташа.

— Он привез тебе цветы. Значит, он знал, что ты здесь. Поэтому так рвался сюда. Он мог полететь в Москву, полетел сюда. В этом не было никакой необходимости. Зачем, спрашивается, он пошел на такой риск? Потому что знал — здесь ты.

— Перестаньте мучить её, вы!.. — закричал вдруг Голованов. Обычно мягкий его голос неузнаваемо изменился. Обычные насмешливость и ироничность вдруг сменились злобной раздражительностью, визгливой акцентированостью отдельных слов, вызванных, очевидно, полным неумением общаться в подобном тоне.

— Неужели ты еще не поняла? Он подставляет тебя, как ненужную пешку. Ты с самого начала была жертвенной пешкой в их подлой игре. Заранее продуманной жертвой. На случай, если что-то вдруг не так. Будешь уговаривать, плакать, просить. Вдруг клюнет, вдруг пожалеет. Тогда они его окончательно дожмут.

— Сядь на место! — в голосе Пустовойта тоже вдруг прорезались неожиданные железные нотки. — Ты-то чего суетишься? За два месяца не сумел уговорить, теперь нечего руками размахивать. Сказать, почему не сумел? К таким, как ты, женщины не приходят. Потому что ты никто, как и твой участок. Тебе скучно жить. Женщины это чувствуют на огромном расстоянии.

Неожиданно он стал на колени перед Наташей.

— Девочка моя! Прости меня, старую сволочь. Я действительно во многом виноват.

Наташа испуганно отступила от него.

— Вы с ума сошли! В чем… В чем вы виноваты?

— Я был уверен, что он тебя любит. Такую красавицу просто нельзя не полюбить. По Управлению слухи о вас со всех углов. А ему сейчас каждое лыко в строку. Знаешь, сколько у него недоброжелателей? Подавляющее большинство. Печенками чувствуют — не выжить им при нем. Они тебе, как не знаю чему обрадовались. Кардинальные перемены уже планировали. Доносы строчили во все инстанции. Я его восемь лет на это место тащил. Нельзя ему было спотыкаться. Нельзя…

— Что они обо мне наговорили?

— Ничего особенного, типичная ситуация. Бывшая еще вмешалась, уговорили… В общем-то, фэнтази на пустом месте. Пришлось вмешаться. Идея на время тебе исчезнуть, в общем-то моя идея. Грешен, каюсь. Ты молодец — поняла с полуслова, даже уговаривать не пришлось. А вот он, по-моему, так ничего и не понял.

— Что не понял?

— Серьезные перемены так вот сразу не делаются. Постепенно надо, исподволь. Разогнать дураков, заменить бездельников, подобрать своих людей, завоевать репутацию у высшего руководства. Я бы ему в этом деле лучшим помощником… А потом уже, потом…

— А потом суп с котом, — насмешливо среагировал на этот монолог Веселов.

— Пусть только останется, переждет эти два-три дня. Ты умница, ты прекрасно все понимаешь…

Он снова взял ее за руку и чуть ли не силой подвел к лестнице.

— Ну, иди же… Иди, иди. Ты спасешь его. Должна спасти.

Наташа стала медленно подниматься по лестнице.

— Вы отвратительны! — закричал Голованов.

— Иди, дочка, иди. Может, я действительно отвратителен, но я сказал тебе правду. Все, как есть…

Наташа тихо постучала в приоткрытую дверь и, не дождавшись ответа, вошла.

— Сказали, потому, что она вам выгодна сейчас. Интересно, что вы будете говорить потом, когда он не дойдет? Или погибнет… — Голованов подскочил к Пустовойту и, казалось, готов был его ударить.

Держась за сердце, Пустовойт обессиленно опустился на ступеньку лестницы, по которой только что поднялась Наташа. Заговорил не сразу, почти шепотом, обращаясь к одному Голованову:

— Я сказал правду, потому что она выгодна нам всем. В том числе и тебе. Что-то сердце… Устал. Денек выдался фантастический. Вот увидишь, она его уговорит.

— Почему сказал, суп с котом будет? — спросил у Веселова Бабушкин. — Тут совсем ни одной кошки нет. Откуда возьмешь?

В напряженной тишине, установившейся в заезжей после последних слов Пустовойта, смешной вопрос Бабушкина как-то сразу разрядил обстановку. Хмыкнул и повернулся на другой бок задремавший было Кодкин, невольно улыбнулся Ефимов. Веселов успокаивающе похлопал Бабушкина по плечу.

— Без проблем, Коля. Найдем кота. Из-под земли достанем. Хватит ему исчезать в неизвестном направлении.

— Под землей, однако, коты не водятся, — не согласился Бабушкин и обиженно отвернулся.

Только Голованов все еще не мог успокоиться.

— Он же ее не любит! С чего вы взяли, что он ее любит? Цветы привез? Это еще ни о чем не говорит. Просто он чувствует себя виноватым после всего, что вы там ей устроили.

— Обо всем говорит, — медленно, как несмышленому, стал объяснять Пустовойт. — Если после всего, что ему нашептали и наговорили наши доброжелатели, он привез ей цветы… Кто бы из вас после такого привез цветы? Вот именно. Мне бы, например, даже в голову не пришло. Уверен, тебе тоже. А он привез.

— Это я их привез, — крикнул с другого конца заезжей Веселов.

— Не понял… — медленно развернулся в его сторону Пустовойт. — Что вы там сказали?

— Это я привез цветы.

— Зачем? — не поверил Пустовойт. — Вы же сами недавно сказали, что не имеете к ним отношения.

— Передавали погоду. У нас весна, тепло. А здесь минус. Снег, ветер…

— Начал, продолжай, — подтолкнул замолчавшего Веселова поверивший ему на этот раз Голованов.

— Дай, думаю, повидаю далекие края, хороших мужественных людей, первопроходцев… Прикоснусь к героическим будням, почувствую дыхание времени… — ерничая, перечислял Веселов.

— Что почувствуешь? — даже приподнялся Кандеев.

— Смысл жизни… — Ернический тон его неожиданно сменился откровенным, почти исповедническим. — Бросил вполне приличную халтуру — и сюда…

— Что бросил? — почему-то заинтересовался Бабушкин.

Надо сказать, что из всех присутствующих он только Веселова признал «своим», с готовностью отвечал на его вопросы и не стеснялся задавать свои, уверенный, что ему обязательно ответят.

— Тебе, Коля, не понять, — подробно, как своему близкому другу, стал объяснять Веселов. — Устроился разъездным фотографом. Интересно стало, о чем люди вокруг думают. Только вот нервы не выдержали.

— С чего это они у тебя не выдержали? — заинтересовался Кодкин.

— В глаза людям смотреть. Тяжело это, Коля. Летать, наверное, легче.

— Ты бы по этому зимнику две-три ездки сделал, я бы тогда на твои нервы посмотрел, — проворчал Кодкин.

— По зимнику, хоть тысячу и один раз. А вот когда тебе люди каждый день в глаза смотрят… Думаешь сфотографироваться хотят, фотокарточку ждут? Это им кажется, что фотокарточку. Они ждут, что дальше будет. Что вообще с ними будет? Что им делать? Как жить? Для чего? Смотрят и ждут.

Он опустил голову и надолго замолчал.

— Так и знал, что с этими цветами что-то неладно, — проворчал Пустовойт. — Чувствовал. Есть что-нибудь от сердца? — спросил он стоявшего рядом Голованова. Тот словно не слышал. Даже не пошевелился.

— Однако мороз ночью не будет сильный. Это он весну маленько пугает, — стал объяснять Бабушкин, успокоенный вдруг наступившим молчанием.

Все повернулись к нему и стали прислушиваться к наружным звукам. А Бабушкин тихонько запел, словно переводил их на свой, только ему слышный и понятный язык:

— Сосна скрипит, дым по земле ползет, кедровка пугается, — пел Бабушкин. — Ветер на юг повернул, бежать ой как хорошо. Снег — гыр, гыр, гыр… Бежишь и поешь. Чего хочешь поешь…

Он негромко загудел себе под нос, вспоминая негромкий надсадный стон, не то самого хозяина Золотой горы, не то самой Горы, обеспокоенной вторжением постороннего человека. Гора хорошо знала, что ничем хорошим эти вторжения, как правило, не заканчиваются.

* * *

Наташа, как до нее и Зарубин, войдя, прислонилась спиной к двери и замерла, ожидая от него первого слова. Здесь, наверху, ночное беснование ветра за стенами было намного пронзительнее и слышнее, чем внизу. Казалось, даже стены вздрагивают от его порывов. Но это, наверное, она сама вздрагивала, ожидая и боясь этих первых его слов. Или ей придется сразу уйти, или…

— Бедная ты моя… Как же мы все тебя измучили, — тихо и ласково сказал Зарубин.

Он сидел за рабочим столом Голованова, просматривая какие-то его записи и чертежи, и, когда Наташа в своем праздничном платье вошла и прислонилась спиной к двери, он вдруг как-то сразу, до горького комка в горле и сорвавшегося дыхания, осознал всю несправедливость своего к ней отношения. Она конечно же абсолютно ни в чем не была перед ним виновата. Не она, а он был виноват в своей нелепой боязни потерять лицо, раскиснуть, расслабиться и, в конечном счете, едва не лишиться любви, которую он так долго искал и которую мог потерять, если бы она сейчас не пришла и не остановилась у двери, запрокинув голову и закрыв глаза. Он поднялся из-за стола и медленно пошел к ней, подыскивая по пути слова, которые могли бы все объяснить, поставить на место, обозначить единственное решение, как для него, так и для нее, после которого уже ничего не надо будет объяснять, после которого все сложится как надо на всю оставшуюся жизнь. Он подошел к ней вплотную. Она открыла глаза и ее спрашивающий, немного испуганный взгляд обжег его повторным ощущением собственной вины и боязнью сделать что-нибудь не то и так и не справиться с запутанными обстоятельствами последних событий. Их надо было обязательно сейчас же исправить, иначе все снова пойдет не так. Он нерешительно погладил ее волосы и тихо заговорил, не отводя взгляда от поднятого к нему лица.

— Знаешь, о чем я здесь думал почти час назад? Какое это было бы счастье остаться здесь вдвоем навсегда. Изучать, спокойно работать над проектом, строить планы, планировать счастливое будущее… И любить тебя. Любить всю оставшуюся жизнь. И пошли они все к чертовой матери — эти интриги, доносы. Подставы, обман, воровство, неумение и нежелание понимать. Они перестали бы для нас существовать, остались бы там, в другом измерении… Как считаешь, может такое?

— Нет, — еле слышно прошептала она, прижавшись к нему и крепко, до боли, обхватив руками. — Конечно, нет.

— Почему?

— Потому что ты, это ты. Другим ты не сможешь.

— Каким другим?

— Ты только что рассказал. Но я все равно рада.

— Чему?

— Что в твоем измерении ты нашел место для нашей любви.

— Она там самое главное.

— Преувеличиваешь, но я все равно рада.

— Знаешь, я тоже рад.

— А ты чему?

— Всему. Понимаешь, все вдруг стало ясно. Ясно, что было, ясно, что есть сейчас, ясно, что делать дальше. Ради этого я бы побежал на Северный полюс, не то что на метеостанцию.

Услышав про метеостанцию, Наташа вся закаменела, попыталась отстраниться, но Зарубин не отпускал ее.

— Подожди… — ее голос сорвался. — Я ничего не понимаю… Чему ты рад?

— Рад, что все, что говорили про тебя, неправда. Рад, что ты нашлась. Рад, что Пашка провернул огромную работу по участку… Теперь я окончательно знаю, что надо делать, что говорить, с кем драться…

— Ты все-таки собираешься драться?

— А как же.

— С кем? Когда?

— В пятницу, в министерстве. И потом, если они будут мешать. У меня сейчас очень драчливое настроение.

— Ты это серьезно?

— Очень.

Пауза в их разговоре неожиданно совпала с внезапно притихшими порывами ветра. В наступившей тишине стало хорошо слышно, как стал заикаться и несколько раз чихнул в пристройке движок. В заезжей разом погасли все немногие лампочки, и наступившая темнота с еще большей отчетливостью подчеркнула для ее обитателей их почти космическую оторванность от остального мира. Внизу послышались шаги, хлопнула входная дверь, кто-то вышел из заезжей.

— Анатолий Николаевич, сообщаю как некурящему — спички и керосиновая лампа на тумбочке у кровати, — крикнул снаружи под окном Голованов. — И не раскокайте в темноте мои приборы, я несу за них материальную ответственность. Попытаемся запустить движок, но вряд ли. На сегодня лимит исчерпан. Не переживайте, светать начнет часа через два. Все-таки конец апреля.

— Зажечь лампу? — спросил Зарубин.

— Не надо. Мне так легче.

— Ты о чем?

— Ты даже не спросил, как я оказалась здесь, почему…

— Я догадывался. Сейчас все наконец понял.

— Это хорошо, что понял. «Наконец»… Я тебя вообще никогда не воспринимала как счастье. С самого начала как беду. Но уже ничего не могла с собой поделать. Потом ты перестаешь появляться, перестаешь отвечать на звонки, не замечаешь, когда проходишь мимо. Я хотела тебя убить.

— У меня тоже возникало иногда такое желание, — прошептал Зарубин и поцеловал ее.

— Правда? Я очень рада, что у тебя тоже возникало такое желание… Если бы ты убил меня тогда, я была бы счастлива. Потом меня вызвал Пустовойт и сказал, что тебя надо спасать. Не знаю, как я тогда не расхохоталась ему в лицо, не закричала, не заплакала. Наверное, я все-таки сильная женщина.

— Ты любимая женщина.

— Но я-то этого тогда не знала.

— Теперь знай. Самая и навсегда.

— Но тогда я не знала. Борис Юрьевич тоже, кажется, знал, что я не знала. Он сказал, что ты сломаешь себе шею на этом участке, что здесь нельзя строить. А я даже обрадовалась. Сразу согласилась. Решила — он меня не замечает, презирает, я для него пустое место, а я его спасу. Спасу, а потом скажу, что ненавижу. Дура, да? Конечно, дура. Он считал, что ты не захочешь поднимать шум, когда узнаешь, что я здесь.

— И еще он считал, что ты придешь отговаривать меня.

— Он стал передо мной на колени… Просил прощения… Я буду тебя отговаривать.

— Не надо.

— Не хочу, чтобы ты ушел и не вернулся. Слышишь, снова ветер. Так воет… Мне страшно! — прижалась она к Зарубину.

* * *

Внизу в заезжей чуть теплилась догорающая печь. Вокруг нее сидели Бабушкин, Старик и Веселов. Керосиновая лампа на столе чуть освещала их лица. Укрывшись тулупом и отвернувшись к стене, кажется, наконец-то уснул Кодкин. Ефимов сидел за столом. Освободив себе угол, он что-то торопливо записывал в свою походную тетрадь. Опустив голову на согнутые руки, рядом сидел Пустовойт. Хорошо слышно, как словно передохнув, по извилистому пространству реки с новыми силами, подвывая, понесся ветер. Снова заскрипели и застонали деревья в тайге, запел свою привычную усыпляющую мелодию распадок Золотой. Последняя весенняя пурга по-прежнему властно хозяйничала в окрестностях.

Громко хлопнув дверью, в заезжую вошел занесенный снегом Голованов. Все, словно очнувшись от этого стука, зашевелились. Старик стал подбрасывать в печку оставшиеся дрова.

— Конец света! — объявил Голованов. — Даже для здешних мест ни в какие ворота. Дурака валяет ваша хваленая природа, товарищ старший научный сотрудник.

— Природа тоже способна предчувствовать, — не отрываясь от своих записей, отозвался Ефимов.

— Продолжаете пророчествовать о её неминуемой гибели? — усмехнулся Голованов, стряхивая с себя снег и стирая с усталого лица крупные капли. — Можете успокоиться, в ближайшие десять — пятнадцать лет ей абсолютно ничего не угрожает. Идея грандиозных перемен, судя по продолжительности вышепроисходящего свидания, приказала долго жить. Видите, уважаемый Борис Юрьевич, спокойно дремлет. Свет они так и не зажгли. Значит, что? Значит, красивая пешка успешно выполнила свою миссию. Да и погодка подмогла. Слышите, что творится?

— Знаешь, о чем я подумал? — не открывая глаз, заговорил Пустовойт. — Не Зарубин должен сейчас искать выход, а ты. Ты, ты… Думаешь, я не знаю о твоем проекте? Какие кроссвордики ты тут разгадывал.

— Надо же было чем-то заняться в свободное время, Борис Юрьевич. Времени этого благодаря вашим заботам у меня было предостаточно. Да еще странная особенность этих мест — не спится.

— Что-что?

— Не спится. Хоть убей.

— У тебя бессонница, а он твои прожекты отстаивает. Жизнью, можно сказать, готов рисковать.

— Ничем он уже рисковать не будет. Всё! Последний довод был самым неотразимым. Теперь можно и надо мной иронизировать. Кстати, а почему именно надо мной? И почему именно вы? Вы же полгода уговаривали меня на этот участок.

— Уговорил же.

— Это не вы уговорили. Это я плюнул на все. В том числе и на вас.

Пустовойт наконец открыл глаза.

— Единственное, что тебе осталось — плевать на всех. Есть такой способ самозащиты. Для оправдания собственного существования.

— Странно, что именно вы говорите об этом.

— Мне всегда было неприятно, когда кто-то вдруг оказывался похожим на меня.

— Я? На вас? — удивился Голованов. — Однако…

— Поспишь тут, как же… — приподнялся Кодкин. — Глаза закрою и на дно. Вода, падлюга, зеленая, густая… Главное, дверку никак открыть не могу.

— Последствия шока, — объяснил Ефимов. — Пройдет. А насчет того, что не спится, есть очень любопытные наблюдения.

— Чьи? — заинтересовался Кодкин.

— Я отыскал в областном архиве дневники экспедиции, которая работала в этих местах в начале прошлого века. Потрясающе интересные материалы. Я кое-что выписал… Сейчас найду…

Стал торопливо листать одну из своих тетрадей.

— Руководитель экспедиции, человек, судя по всему, удивительно спокойный и прозаический, вдруг записывает… Вот… Нашел… «Мы не спим уже четвертую ночь. Это похоже на наваждение. Днем еле держимся на ногах, в глазах туман, мошка облепила лошадей и людей. Кажется, если упадешь, то уже не встанешь. А ночью никто не спит. Все сидят, глядят на огонь, покачиваясь от усталости. Но глаза закрыть невозможно. Кажется, если закроешь глаза, случится что-то ужасное. Орочоны говорят, что здешние духи забирают у людей сон, чтобы они поскорее покидали эти места…» И вот еще… Тогда же записывает. «Не верю, что когда-нибудь здесь смогут жить люди. Эти места не для людей, с их крошечными заботами, мелочными обидами, боязливыми чувствами… С их превеликим множеством ненужных слов и постоянным страхом неизбежной смерти. Эти места для вечного безмолвия, для созерцания величия и ужаса природы, на которое обрекли себя здешние боги. Они не хотят, чтобы мы спали, когда они бодрствуют».

— Красиво, — задумчиво оценил Веселов.

Неожиданно в разговор вступил и Старик:

— Летом тут точно — ни ночей, ни сна. Одна маета. Выть хочется.

— А мне уже сейчас хочется, — заявил Голованов. — Не возражаете, если я немножко повою?

Он взял отложенную Веселовым гитару и, перебирая струны, стал негромко подвывать. Получилась не то песня, не то вой, не то плач.

— Прекратите! — не выдержал Пустовойт.

— В свободное время на своем рабочем месте занимаюсь, чем хочу. Хочу вою, хочу плачу, хочу смеюсь. Предлагаю повыть вместе, раз уж вы на меня похожи.

Снова стал негромко подвывать какую-то несуразную мелодию.

— Нехорошо поешь, — неожиданно вмешался Бабушкин. — Так петь надо…

Негромко запел что-то печальное.

Кодкина аж перекосило от недовольства:

— Как говорит теща: «С вами не соскучишься, но весело тоже не будет». Аж зубы заболели…

— Даже собаки тут не выдерживают, — вписался в общее настроение и Старик. — Сколь разов завести пытался, убегают, сволочи…

* * *

Завывание Голованова и пение Бабушкина стали слышны и наверху. Они вполне совпали по настроению с завываниями ветра и гулом недалекого распадка, который когда-то назвали Золотым, хотя золота там до сих пор не находили.

— Они что, с ума там посходили. Трагиконцерт среди ночи. По заявкам плохого настроения, что ли?

— По моим заявкам, — еле слышно прошептала Наташа.

— Ты о чем? — спросил Зарубин, целуя ее.

— Не хочу, чтобы ты ушел и не вернулся.

— Я дойду. Честное слово.

— Может быть, и дойдешь. Но от меня уйдешь навсегда.

— Не понял. Объясни.

— Если ты дойдешь, я снова буду не нужна тебе.

— Ерунда. О чем ты?

— Они швырнут меня как камень тебе на голову.

— Увернусь.

— Увернешься, если откажешься от меня. Я сама от тебя откажусь. Не хочу, чтобы меня швыряли. Я живая. Мне очень больно.

— Пойми, дело даже не в том, здесь строить или там. Дело в том, как жить дальше. По-твоему, я должен согласиться с тем, что происходит?

— Тогда согласись, что меня нет.

— Тоже не соглашусь.

— Согласишься. Или — или. С одной стороны, твои принципы, всеобщее будущее, с другой — неудобная любовница. Глупо даже выбирать.

— Ты тоже моя жизнь и мое будущее.

— Тогда останься.

Зарубин замер в тяжелом раздумье, пока наконец через силу не выдавил из себя:

— Не могу.

— Останься… — уже безо всякой надежды повторила Наташа.

— Я дойду, слышишь? Дойду.

— Я могла бы тебя уговорить. Могла бы. Только потом ты меня возненавидишь. Как видишь — у тебя есть выход, у меня его нет. Даже если ты останешься.

Она отстранилась от Зарубина и шагнула к двери.

— Не судьба. Я и не надеялась. Просто захотелось прижаться к тебе, вспомнить твои руки…

— Я тебя люблю.

— Все травой зарастет. Не думай обо мне больше. Если бы у меня была хоть такусенькая… надежда, я бы не ушла.

Она подошла к двери, постояла, словно в нерешительности, и, наконец, раскрыла ее. Все смотрели только на нее, когда она медленно спускалась по лестнице. На полпути остановилась, выдавила:

— Он пойдет.

Голованов повернулся к привставшему было Пустовойту.

— Что же вы молчите? Подводите итоги, ищите выход из безвыходного положения. Он нашел.

— Ты уверена? — спросил Пустовойт.

Наташа опустила голову.

— Я же говорил, что ты ему не нужна! — закричал Голованов в надежде, что его крик услышит и Зарубин.

— Ему сейчас Коля Бабушкин нужен, — вмешался Веселов.

— При чем тут Бабушкин? — растерянно пробормотал Пустовойт.

— Чтобы он его летать научил, — сказала Наташа и прошла к себе в комнату. Дверь за собой прикрыла неплотно, все услышали, что она заплакала.

— Глупо… — пробормотал Голованов. — Я бы согласился на все, что угодно, чтобы она плакала из-за меня.

— А давайте я с ним пойду! — вскочил вдруг со своего места Веселов. — Метеостанция даже лучше чем северные олени. Заодно поинтересуюсь, когда здесь зима закончится. Надоела переменная облачность со снегом.

Пустовойт тяжело опустился на свое прежнее место за столом.

— Никуда не надо идти… Выходите на связь и вызывайте вертолет. Сообщите, у меня плохо с сердцем. Можете даже сообщить, что инфаркт. Они прилетят, даже если будет ветер.

Услышав его, из своей комнаты вышла заплаканная Наташа.

— Можете идти и сказать ему об этом, — продолжал Пустовойт. — Пусть спит спокойно. А все остальное будет так, как я говорил. Его снимут, нас отдадут под суд. С сердцем у меня действительно неважно. Устал… Непозволительно устал…

— Предлагаю еще одно решение вопроса, — снова вскочил усевшийся было на свое место Веселов.

Схватив стоявший у входа тяжелый лом, которым Старик в лютые морозы поддерживал в рабочем состоянии речную прорубь, он поднялся по лестнице и засунув его поперек двери в боковые скобы, наглухо заблокировал сколоченную Головановым довольно тяжелую неуклюжую дверь, отгораживающую его кабинет от случайных или излишне любопытных посетителей, которые иногда случались в заезжей.

Услышав шум и возню у двери и почуяв недоброе, Зарубин подошел к ней и попробовав открыть, сразу обо всем догадался. На всякий случай постучал. Отозвался Веселов, все еще стоявший по другую сторону двери.

— Собрание жильцов единогласно постановило не рисковать вашей драгоценной жизнью, товарищ начальник. Она еще пригодится обществу и лично вам.

— Павел! — крикнул Зарубин. — Ты-то не должен думать, как они.

— Почему не должен? — тоже закричал Голованов. — Как раз я и должен. Больше чем кто-либо.

— Хочешь по-прежнему оставаться начальником фальшивого участка?

— Думаешь, если я открою дверь, восторжествует справедливость? Не смешно. Ты хоть представляешь, сколько вокруг нас таких фальшивых участков, никому не нужных контор, ведомств, отделов и подотделов, должностей и должностишек? Если из-за каждой из них бежать за сорок километров, тебе придется несколько раз обежать вокруг земного шара. Что касается меня — быть начальником фальшивого участка куда полезней для общества, чем быть начальником бесполезного участка, который очень скоро прекратит свое существование из-за своей бессмысленной затратности и бесперспективности. И тот и другой одинаково не нужны нашему прекрасному будущему, если это прекрасное будущее когда-нибудь наступит. В чем я очень и очень сомневаюсь.

— Судя по всему, ты очень устал, — не сразу отозвался Зарубин на эту тираду.

— Напротив. Я бодр и полон энергии. Под драгоценным и мудрым руководством твоего многоопытного заместителя готов оставаться начальником фальшивого участка до самой пенсии. Кстати, он говорит, что мы с ним похожи. Ты тоже так считаешь?

— Вспомнил сейчас песню, которую ты любил напевать, когда дела начинали идти неважно. Или усталость одолевала. Помнишь? — Зарубин негромко напел: — «Когда мне невмочь пересилить беду, когда подступает отчаянье, я в синий троллейбус сажусь на ходу, последний, случайный…»

— Напоминаешь о светлых днях безмятежной юности? — оборвал его Голованов. — Были когда-то и мы дураками… Хватит! Всем нам, в том числе и тебе, будет хорошо, если ты будешь там сидеть тихо и смирно.

Зарубин продолжил теперь уже насвистывать мелодию знакомой песни. Её было почти не слышно из-за продолжавшихся порывов ветра, но в то же время она как-то неожиданно вступила с ними в странное согласие и очень совпала с настроением почти всех обитателей заезжей.

— Я, например, тоже пою, когда у меня плохое настроение, — не выдержав нарастающего напряжения, сказал Веселов.

— Слушай, неудачник, ты мне начинаешь надоедать! — грубо заявил Кодкин.

— Как сказала бы теща: «Мы не звали вас, а вы приперлися», — отпарировал Веселов.

— Точно, — согласился с очередной цитатой из тещи Кодкин. — Чего вот ты к людям без понимания лезешь?

— Как, по-твоему, Бабушкин, чего я лезу к людям без понимания?

— Дурачок, наверное.

— Точно — дурачок, — снова согласился Кодкин. — Из тех, которым на месте не сидится. Сами не знают, чего хотят. Наш механик таких болтами зовет. Только без резьбы.

— Вполне устраивает, — неожиданно поддержал нелестное сравнение Веселов. — Без резьбы, значит, гайку не навинтишь.

— А то, что такие болты никому не нужны, тоже устраивает? — дожимал его Кодкин.

— Не так давно случился у меня веселый период в жизни… — подумав, решил ответить на заданный вопрос Веселов. — Играл на трубе. В ресторане «Садко».

— Понятно, — все еще продолжал злиться неизвестно на кого и на что Кодкин. — Оттуда, значит, рожки и ножки.

— Мне тоже тогда было все понятно. Философские выводы подсказывал наглядный повседневный опыт. Жрущие и пьющие в неумеренном количестве посетители этого далеко не богоугодного заведения. Танцующие… Если это можно назвать танцами. Санек, успокаивал я себя, играй на трубе и пей свой коньяк. Жизнь не так сложна, как об этом любят трепаться наши малоуважаемые руководители.

— А если бы вы работали врачом? Или милиционером? — не выдержал Ефимов.

— Или сторожем в морге… Вас понял, товарищ старший научный сотрудник. Мне тоже приходили в голову подобные мысли. Вы, например, по долгу службы охраняете природу, а вот они ее… покоряют. Бытие определяет сознание, говорят небезызвестные классики. А у меня какое бытие? Разношерстное. Значит, сознание, какое? Сам хотел бы знать. Поэтому и рванул в этом направлении. Показалось, что наконец узнаю, кто я такой.

— Узнал? — сбавил враждебный тон Кодкин.

— Пытаюсь.

— А когда узнаете, что потом? — спросил Ефимов.

— Потом суп с котом. Который сидел в темной комнате.

— Открой дверь! — приказал Кодкин.

— Без проблем, — согласился Веселов. — Только давайте сначала проголосуем. Кто «за», кто «против». Кто за то, чтобы открыть дверь? Голосуют только те, кого это непосредственно касается.

Он поднял руку. Никто на его предложение не отозвался. И только Пустовойт медленно поднялся и с трудом передвигая ноги, стал подниматься по лестнице. Подошел к запертой двери.

— Анатолий Николаевич… Я открою дверь. Ни к чему все это… Ты все равно не будешь сидеть тихо и смирно. Но я очень прошу тебя… Очень и очень прошу — подумай хорошенько.

Он с трудом вытащил запирающий дверь тяжелый лом и бессильно опустился на ступеньку. Зарубин распахнул дверь, хотел что-то сказать, но, подумав, опустился на ступеньку рядом с Пустовойтом.

— Спасибо, что открыл, — поблагодарил он.

— Все ошибаются. И я в том числе. Пойдешь?

— Пойду.

— Ну и дурак. Прости… Не хочу грех на душу брать. Иди спать. Утром вызовем вертолет.

— Не вызовем, — возразил внимательно прислушивавшийся к каждому их слову Голованов.

— Почему? — удивился Пустовойт.

— Я же вам говорил… Готов повторить. Следуя вашему указанию, что рация должна при необходимости выйти из строя, случайно повредил передающий блок…

— Ну? — подтолкнул его к продолжению Пустовойт.

— Починить невозможно.

— К чему такие крайности? Выдернул бы какое-нибудь сопротивление — и все дела. Потом бы на место поставил.

— Испугался, что в критической обстановке проявлю никому не нужную слабость. Взял и… повредил.

— У тебя должна быть запасная рация.

— Запамятовали, Борис Юрьевич. Запасную, по вашему личному распоряжению, еще полгода назад передал мостовикам. Зачем несуществующему участку запасная рация?

— Знаешь, что по моему чиновничьему разумению самое страшное? — спросил Пустовойт, обращаясь к Зарубину. — События, которые выходят из-под контроля. Теперь мне хочется только одного — чтобы ты благополучно дошел.

— Дойду, — пообещал Зарубин.

— Не дойдешь… Послушай, что там творится.

— Если не пойду, перестану себя уважать. И себя, и все, что мы тут строим. Подам заявление.

— Думаешь, что-то от этого изменится? Что касается лично тебя… Все-таки я тебя неплохо знаю… Ты не сможешь не строить.

— Не смогу плохо или неправильно. Давай называть вещи своими именами. Строить плохо или неправильно — преступление. Все равно, что сознательно воспитывать из детей негодяев. Обманывать, воровать, изменять стране, в которой живешь. Прости за излишний пафос и элементарные истины… Накипело. Вот, кстати, из той же оперы… Как говорится, до кучи… Извини, Павел, знакомился с твоими бумагами — ты же разрешил. Лежала на самом виду… Вот эта бумажка…

Он достал из кармана сложенный вчетверо листок, развернул.

— Прихватил на память, пригодится… Если разрешишь, прочитаю несколько строчек. Совсем небольшой отрывок из статьи ведущего консультанта института мировой экономики США Уолтера Рассела. Название статьи — «Не купить ли нам Сибирь?» Зачитываю:

«Бездарность российской власти, неспособность управлять богатейшим краем, плачевное состояние всей инфраструктуры сибирского региона, кризис в отношениях с центром, тотальное воровство на всех уровнях экономической жизни, равнодушие местных жителей к попыткам Москвы восстановить свой контроль на местах, чувство безнадежности в среде местной интеллигенции…»

И как вывод: —

«Надо спасать гибнущий режим, опускающийся в пучину исторического небытия».

Знаешь, Павел, меня порадовало, что это произведение лежало у тебя на столе, на самом виду. Наверняка ты много раз перечитывал все это и вряд ли соглашался с выводами этого ведущего консультанта.

— Почему ты так решил? — не скрывая растерянности и раздражения, спросил Голованов.

— По-другому просто быть не может. Не буду даже объяснять. Мы — другие. Надеюсь, ты это прекрасно понимаешь.

Вместо ответа Голованов достал из кармана листок бумаги, развернул и поднялся по лестнице к сидящим на верхней ступеньке Пустовойту и Зарубину.

— Что это? — спросил Пустовойт.

— Заявление об увольнении. Написал позавчера, как только узнал о вашем приезде.

— Я — против! — твердо сказал Зарубин.

— На твоем месте я бы тоже подал подобное заявление. И лучше по собственному желанию, пока нас не купили, — посоветовал Голованов. — Подпишите, Борис Юрьевич.

— Ручку… — равнодушно попросил Пустовойт.

Голованов протянул ему заранее приготовленную ручку, и Пустовойт, пристроив листок с заявлением на колено, аккуратно его подписал.

— Как говорит теща: «Плюй по ветру, дальше улетит», — прокомментировал происходящее внимательно ко всему прислушивающийся Кодкин. Да и все остальные прислушивались к каждому слову.

— Что вы имеете в виду? — спросил у Кодкина Ефимов.

— Это она имеет, а не я.

— Я тоже подаю заявление, — крикнула Наташа. — Сейчас напишу…

Ушла к себе в комнату.

— Все, мужики, кончай! — заявил Кодкин и стал собирать свою высохшую одежду. Отойдя в дальний угол, стал торопливо переодеваться, скупо поясняя свои неожиданные действия: — Светать уже начинает. Потрепались и хватит.

— Как сказала бы теща: «Из разговоров штаны не сошьешь», — поддержал его Веселов.

— Ты откуда знаешь? — Кодкин даже одеваться перестал. Застряв одной ногой в штанине, уставился на Веселова: — Слышал, что ль, где?

— Народная мудрость. У меня тоже не получается. Ни дров, ни штанов.

— Трепло!

Кодкин закончил свою экипировку и подошел к лестнице, на верхней ступеньке которой все еще сидели Пустовойт и Зарубин.

— Машину водишь? — спросил он Зарубина.

— Вожу, — не сразу ответил удивившийся вопросу начальник Управления.

— Краз сможешь?

— Смогу. А в чем, собственно, дело?

— Беру напарником.

— Спасибо. А что? Если выгонят, стоит подумать.

— Не выгонят. Еще сам всех поразгонишь, кого давно пора. Я тебя, почему спрашиваю? До Усть-Нюрбы часов пять пилить. Трубу и Гребенку я проскачу. А за камни как выйдем, боюсь развезет. Вторые сутки на ногах. Да еще поддал, чтобы не простудиться. За камнями ты садись. Там дорога полегче. Часов в десять в Нюрбе будем. А до станции тебе не дойти, даже не надейся.

— Гигант! — не выдержал Веселов. — Забыл, как мы с тобой пузыри пускали?

— Не боись. Два раза за один рейс никто не нырял. Даже наш механик такого не помнит. А он такое помнит — месяц будешь слушать, не надоест.

— Будешь первым.

— Такое у нас на зимнике самая последняя сволочь перед рейсом не скажет. Так что ты тоже первый. И поимей в виду, еще раз посреди реки попадешься, мимо проеду. — Ну что, двинули? — спросил он Зарубина.

— Двинули, — поднялся Зарубин и быстро сошел вниз.

— От нас начинается самый трудный участок, — загородил Кодкину дорогу Голованов. — Вот-вот вода пойдет.

— Она еще только собирается, а мы уже. Пойду мотор разогрею.

Отстранив Голованова, Кодкин направился к двери.

— Погодь… — придержал его Старик.

Он подошел к выходу и сильным толчком открыл дверь. Сначала были слышны только свист ветра и гул тайги. Но постепенно в этом однообразном шуме стали отчетливо различимы странные посторонние звуки: невнятные голоса, вскрики, чей-то плач, всхлипы, оборвавшаяся песня, детский смех, шорохи оседающего снега, скрип старой ели, одиноко стоявшей рядом с заезжей.

— Это река, — стал объяснять Голованов стоявшим рядом с ним Кодкину и Зарубину. — Когда она просыпается, тут черт знает что творится. Голоса, шаги, крики. Однажды я даже услышал, как кто-то играет на гармошке. Выбежал — никого. Это река.

Старик, словно запрещая выходить, с силой захлопнул дверь и уверенно заявил:

— Вот-вот вода пойдет.

— Поехали? — спросил у Кодкина Зарубин.

Обойдя Старика, Кодкин открыл дверь.

— Счастливо оставаться, мужики. Не люблю, когда все на одного. Был у меня такой случай — пятнадцать суток заработал. Зато спал спокойно. Чего и вам желаю.

Он вышел. Одевавший куртку Зарубин задержался. В это время из своей комнаты вышла Наташа с заявлением. Увидев готового выйти из заезжей Зарубина, закричала: — Не пускайте его! Это же самоубийство!

Зарубин подошел к ней, забрал заявление, прочитал, что-то написал на нем, поцеловал Наташу и вышел.

— Как сказала бы теща: «Хороший был зять, где бы второго взять?» — пробормотал Веселов.

— Заткнись! — прошипела стоявшая неподалеку Наташа.

— Голованов… — окликнул только что уволенного им начальника участка Пустовойт. — Скажи им… Если доберутся, пусть высылают вертолет. Санрейс.

— Я скажу, — не одеваясь, направился к двери Веселов. — Заодно прощения попрошу у своего спасителя. Что-то я не то ляпнул. Со мной бывает…

Он выскочил наружу. На фоне едва начавшего светлеть неба с трудом разглядел стоявшую на берегу машину, две фигуры рядом. Побежал к ним.

* * *

— Покажи, что он тебе написал, — попросил Пустовойт Наташу.

Она протянула ему подписанное Зарубиным заявление.

Едва разбирая в полутьме написанное, Пустовойт прочитал вслух:

— Отказать… в связи… с производственной необходимостью… Я так и думал…

Он через силу поднялся на ноги, с трудом открыл дверь в апартаменты Голованова, вошел и закрыл дверь за собой.

— История, между прочим, знает примеры, когда удавались самые безнадежные предприятия, — задумчиво пробормотал застывший посередине заезжей Голованов.

С неожиданной для самого себя горячностью ему возразил Ефимов:

— Я не считаю их решение безрассудным!

— Я не о них, я о себе. Если они все-таки проскочат через все эти Трубы и Гребенки, то, может, окажется тогда, что и я тогда не зря торчал здесь эти ужасные два с половиной года. Заманывал кота в темную комнату, надеясь, что он когда-нибудь замяукает.

— Мне кажется, что он уже орет во все горло, — сказал Ефимов. — Лично у меня он уже давно путается под ногами.

— Спасибо за оптимизм. Вашу бы уверенность богу в уши. А вот мой предполагаемый брак с Натальей Степановной, на который она так мужественно согласилась, кажется, окончательно тогда канет в лету. Не ошибаюсь, не правда ли? — спросил он Наташу.

— Вы же не любите меня, Павел Дмитриевич, — грустно улыбнулась Наташа. — Вы меня только жалеете. А я — вас.

— Неплохой стимул для надежды. Во всяком случае, в одном ты можешь быть совершенно уверена — я никогда тебя не обижу. И никому не дам обидеть.

Прислушался.

— Кажется, завелись. Пойти проводить…

Накинув куртку, он торопливо выскочил наружу. Ефимов и Старик поспешили следом.

Изо всех сил сдерживаясь, чтобы снова не разрыдаться, Наташа, зябко кутаясь в платок, села на нары рядом с Бабушкиным. Заговорила не то с Бабушкиным, не то сама с собой.

— Давно заметила, что если кого-то провожаю, то это навсегда. Не умею провожать. Хочется завыть, как собака, вцепиться, не отпускать. А они все равно уходят. Лучше не провожать.

— У меня тоже баба красивая была, — сочувственно отозвался на ее невнятный монолог Бабушкин. — Мы друг друга знаешь, как любили? Уйду в тайгу, никогда не боялась. Тебе, говорит, в тайге дом, ты её больше чем меня любишь. Смеялась, однако. Потом, когда заболел, какой из меня кормилец стал? Плакала маленько, потом к другому ушла. Я не стал сердиться. Дочку только жалко было. Дочка у меня хорошая… У тебя почему никого нет — ни дочки, ни сына?

— Не знаю. Так получилось.

— Нехорошо, когда баба такая красивая, как ты. Мужикам беспокойства много. Все время думать о тебе надо, смотреть надо.

— Чего на меня смотреть? Раз посмотрел — и все понятно.

— Почему понятно? Ничего не понятно. Красота для всех, чтобы всем хорошо было. Птица летит, смотришь — радуешься. На тебя сейчас смотришь, сердце, однако, болит. Немножко себя жалко, немножко тебя жалко, немножко всех жалко. Почему так?

— Не знаю.

— Ничего ты не знаешь.

— Ничего я не знаю.

— Я, однако, знаю.

— Что ты, Бабушкин, знаешь?

— Знаю, знаю. Я все знаю. Зачем одна живешь? Баба не должна одна жить. Когда одна живет, совсем ничего не понимает.

— Чего она не понимает?

— Ничего не понимает. Как ты.

— А когда не одна?

— Когда не одна, все понимает. Детишек понимает, мужика понимает, себя понимает. Пойдет в тайгу, все слышит. Как саранка растет — слышит. Как кабарожка бежит — слышит, как птица падает — слышит.

— Почему падает? — удивилась Наташа.

— Как не понимаешь? Когда птица падает, значит, умерла.

— Убили?

Бабушкин недовольно покачал головой:

— Птиц нельзя убивать. Птица летать должна. Как ты.

— Разве я летаю?

— Ты красивая, летать должна. Не будешь летать, упадешь. Упадешь, умрешь, однако.

— А сейчас? Сейчас я летаю или упала?

— Падаешь, однако, — грустно объяснил Бабушкин. — Упадешь — умрешь. Умрешь, совсем никому не нужна будешь. Видала, сколько камней лежит? Все живыми были. Сейчас совсем никому не нужны.

На крыльце заскрипели шаги. Друг за другом в заезжую вошли её оставшиеся обитатели — Старик, Ефимов, Веселов, Голованов.

— С умом пошли, — объяснял им Старик. — Шиверу по левой стороне обежали. Вода не догонит, глядишь проскочат. Им бы только «Трубу» пробежать. А там, в случае чего, на берег выскочат, переждут.

— Что за «труба» такая, если не секрет? — спросил Веселов.

— Как Шаманку обходить станешь, — охотно стал объяснять Старик, — там скалы ровно стены с обеих сторон. Хоть головой об них бейся. Летом по большой воде и то страх идти — ревом все ревет. Самое гиблое место. Им только его и проскочить.

— Боялся им вслед смотреть, — признался Ефимов. — А когда с силами собрался, только красный огонек вдали. Вверх — вниз, вверх — вниз…

— Красиво воспринимаешь жизнь, товарищ ученый. Тайны, загадки, огоньки… — проворчал Веселов. — В кабине снегу намело, переднее стекло выбито… Хорошо, что ветер боковой.

— Так и боковое расколотило. А за поворотом в аккурат навстречу хлестанет. Хорошо если стихнет под утро…

Голованов тем временем разглядел на столе подписанное Зарубиным Наташино заявление, прочитал и порвал его.

— Зачем ты так? Что случилось? — испугалась Наташа.

— А ты не понимаешь?

— Нет.

— Мое заявление подписано, я уже не начальник, — раздраженно стал объяснять Голованов. — С меня взятки гладки. А ты с подобной резолюцией самого начальника Управления автоматически становишься на мое место. И если с ними что-нибудь случится, вся ответственность на тебе.

— С ними ничего не случится. Не должно.

— А если? Если? Пиши новое заявление.

— Зачем?

— Пиши! Пустовойт подмахнет. Заставлю. И ты, и я со вчерашнего дня уволены по собственному желанию. Значит, в случае чего, ни за что не отвечаем.

— С ними ничего не случится, — кажется, не веря самой себе, прошептала Наташа.

— Прекрасно, если не случится. Только и в этом случае заявление не помешает. Сама слышала, какие последствия ожидаются, если они даже доберутся. Думаю, он подпишет.

* * *

В «кабинете» Голованова, куда он решительно поднялся, несмотря на просьбу Пустовойта до утра его не беспокоить, было почти темно. Едва начавшее светлеть небо чуть просвечивало сквозь щели забитого досками окна. Второе окно для сбережения тепла было плотно завешено одеялом. Голованов, не церемонясь, его сорвал. В помещении заметно посветлело. Лежавший на кровати Пустовойт приоткрыл глаза.

— Уехали? — спросил он.

— Уехали.

— Считаешь, доберутся?

— Не уверен.

— Я тоже не уверен, — признался Пустовойт.

— Если не доберутся, начнутся разборки — почему не вызвали вертолет?

— Обязательно, — согласился Пустовойт. — Можешь не беспокоиться. Со вчерашнего дня ты уже не начальник участка, за возможные последствия не отвечаешь.

— Она тоже.

— Она тоже. Хотя он подписал, что возражает.

— Я его порвал.

— Пусть напишет новое, подпишу.

Голованов взял со стола два чистых листа бумаги, ручку и подошел к лежащему Пустовойту. Протянул первый пустой лист: — Подпишите. Заявление она после напишет. Сейчас в расстроенных чувствах, не знает, что дальше делать.

— Понятно… Подпишу.

Голованов протянул ему второй чистый лист:

— Желательно, чтобы и здесь вы поставили свою подпись. В подтверждение моей объяснительной, что рация была выведена из строя по распоряжению вышестоящего руководства.

— Вообще-то с рацией ты самостоятельно перестарался.

— На всякий случай все-таки подпишите. Мало ли что.

— Значит, знаешь, что я не сволочь, Голованов? Знаешь, знаешь…

— Можете и так сформулировать, не возражаю.

— Не возражай. Это сейчас для меня очень и очень важно. Поэтому подпишу…

Попытался сесть. С первой попытки не удалось.

— Помоги… Совсем расклеился с этими событиями. Знаешь еще, почему подписываю? Не знаешь. Хочу, чтобы они все-таки дошли.

На тумбочке у кровати с трудом стал подписывать чистые листы.

— Не воз-ра-жаю… Это ей. Факт имел мес-то… Это тебе. Не возражаю, если в благодарность дашь мне стакан воды. И свет потуши, пожалуйста, голова раскалывается.

Голованов налил и подал ему стакан воды, забрал подписанные листы.

— Потушить свет уже не в моих силах. Рассвело.

Вышел, закрыл за собой дверь, стал медленно спускаться по лестнице.

* * *

— Подписал? — равнодушно поинтересовалась Наташа.

— Со вчерашнего дня ты здесь не работаешь.

— Почему со вчерашнего?

— Потому что они уехали сегодня.

— Мы тут с научным сотрудником поспорили… — вмешался в их разговор Веселов. — Он утверждает, что любовь облагораживает человека.

— А вы что, возражаете? — с показным безразличием спросил Голованов.

— Стал сомневаться.

— Не стоит. Именно эту точку зрения поддерживает большинство классиков русской литературы.

— А вы?

— Не хочу спорить с классиками.

— Поэтому так неблагородно пытаетесь смыться. Очень обидно для мировой литературы. Да еще ее сговариваете.

— Опять вмешиваетесь не в свое дело?

— Пока не вмешиваюсь. Пока только интересуюсь.

— Не стоит интересоваться тем, что вас совершенно не касается, — начал заводиться Голованов. — Я вот не интересуюсь — кто вы, откуда, от кого и куда бежите? Принял на веру вашу версию насчет ресторанного оркестра, поверил тому, что вы неудачник. Поверил даже тому, что вам захотелось порадовать нас цветами, хотя эта версия более чем сомнительна. Придумайте еще что-нибудь — я поверю. Просто мне до вас нет никакого дела.

Несмотря на явно прозвучавшую неприязнь и нежелание продолжать разговор, Веселов все-таки решил продолжать:

— У меня дурацкий характер.

— Тоже готов поверить, — нехотя отозвался Голованов.

— Я действительно иногда лезу не в свое дело.

— Не стоит этого делать.

— Пытаюсь во всем разобраться.

— И этого не стоит делать. Во всем никому и никогда не удавалось разобраться.

— Неудачники, наверное, потому и неудачники, что лезут не в свои дела.

— Похоже, что так оно и есть.

— Она никогда не выйдет за вас замуж.

Неожиданный поворот разговора явно озадачил Голованова.

— Это почему же, позвольте поинтересоваться?

— Я не дам.

— Ты? — удивился Голованов. — Однако… Да кто вы такой, в конце концов?

— Мой муж, — сказала Наташа.

— Кто?!

— Бывший. Из далекого прошлого. Результат взаимной ошибки.

— Что ты в нем нашла? — спросил Веселов.

— Он добрый.

— Кто? Он? — делано удивился Веселов. — Я тоже добрый. Однако ты ушла от меня.

— С тобой мне было неуютно и одиноко. Я все время чувствовала себя намного старше.

— Ты же любишь другого.

— Он отказался от нее! Бросил, забыл! Исчез! Навсегда. Его больше не будет! — сорвался на крик Голованов.

— Будет, — уверенно заявил Веселов. — И нам с вами придется с этим согласиться. И еще нам придется согласиться, как это ни печально, что он лучше нас.

— Можешь соглашаться со всем с чем угодно.

— Не хочу, но надо быть честным.

— Даже если в пятницу он окажется в министерстве, это уже ровным счетом ничего не изменит. Его снимут, растопчут, размажут по стенке!

— Цитируешь этого… Который заявления подписывает.

— Потому что он прекрасно знает, чем заканчивается подобная самодеятельность.

— Он же твой друг. Помоги ему.

— Если ты не полный дурак, должен понимать, что это совершенно безнадежно.

— Я не о дороге, там они сами…

Неожиданно вмешался внимательно прислушивающийся к их разговору Старик:

— Сейчас до середки должны дойти. Может, и проскочут.

— Обязательно, — скопировал Веселов запомнившееся ему любимое словечко Зарубина. — Там ты ему не помощник. Ему другая, насколько я понял, помощь нужна. Там… — он показал пальцем наверх.

— Молиться, что ль, за него? Думаю, там меня и слушать не будут.

— Она говорит, — Веселов оглянулся на Наташу, — что вы талант.

— Какое это имеет отношение?

— Говорит, что у вас собраны уникальные материалы и уже почти готов проект.

— Она преувеличивает.

— Товарищ старший научный сотрудник боится, что если вы предоставите господину Зарубину все эти материалы, вопрос о том, где строить, не будет даже обсуждаться.

— Я, конечно, слышал об этом, но никогда даже не заикался, — вскинулся Ефимов.

— Ну, значит, это тоже она сказала.

— Вы совершенно не в курсе сложившейся ситуации, — устало пробормотал Голованов.

— И тогда его не размажут по стенке, — подвел итог своим рассуждениям Веселов.

— Еще как размажут, — не согласился Голованов. — С одной только небольшой разницей… Меня размажут вместе с ним.

— Боитесь?

— Да нет. Просто все бессмысленно.

— Объясните, если не трудно.

— Объяснять особенно нечего. Все, как всегда было и как всегда будет впредь.

Обращаясь больше к Наташе и Ефимову, он попытался обосновать свою точку зрения.

— В институте я шел на корпус впереди его. Мою дипломную выдвинули на кандидатскую. Но как потом оказалось, она противоречила сложившейся практике.

Он замолчал. Все молча ждали, когда он продолжит. Наконец он снова заговорил:

— Когда-нибудь и вы поймете одну очень простую истину: в жизни всегда оказываются правы не Зарубины, а Пустовойты и иже с ними.

— И поэтому вы сейчас с ними.

— Лично я сам с собой.

— А его пускай размажут?

— Мог бы оставить все, как было. И все были бы довольны и счастливы.

— А кому тогда будет нужен ваш прекрасный проект?

— Прекрасный, говоришь?!

Голованов тремя прыжками поднялся по лестнице и распахнул дверь в свое обиталище. Собрал со стола и полок кучу бумаг, папок, чертежей и стал скидывать их вниз. Бумаги разлетелись по всей заезжей. Наташа сразу же стала их подбирать.

— Какой он прекрасный, если оказался никому не нужен!

Он буквально спрыгнул вниз, топча рассыпавшиеся чертежи и рабочие тетради.

— А это… Это… Хобби… Кроссвордики… Упражнения для серого вещества. Никому не нужные варианты и вариантики. Если бы я передал их в техотдел, стал настаивать, меня бы в два счета выперли бы отсюда. Это мы уже проходили. А поскольку о них якобы никто ничего не знал, раз в квартал мне аккуратно выплачивали премиальные.

Веселов присоединился к продолжавшей собирать бумаги и чертежи Наташе.

— Теперь они Зарубину понадобились. Чтобы он потом, как победитель, пальчиком ее — кис, кис, кис. А потом снова — брысь! Не мешай… Не до тебя… Некогда… Новая стройка, новая драчка, новые слухи. Он же у нас вечный правдолюбец, борец. А ей снова — сгинь! Исчезни! Ну? Что бы ты делал на моем месте? Что?

— Не знаю, — честно признался Веселов.

— А я знаю! Вот… вот… вот…

Он собрал в охапку несколько валявшихся на полу папок, подбежал к догоравшей печке и стал запихивать их в топку. Получилось не сразу. Да еще и Веселов пытался помешать. Голованов оттолкнул его и продолжал засовывать в печку какие-то блокноты и скомканные чертежи. Несколько листов загорелись. Тогда Веселов отшвырнул Голованова от печки и стал выхватывать из огня горящие бумаги и начавшие уже коробиться папки. Потом стал затаптывать огонь.

— Не трогай! Пусть горит! — закричал Голованов.

Напуганный происходящим и криками Бабушкин в испуге забился было в угол, бормоча:

— Не надо, не надо…

А когда увидел, что Голованов сорвал висевшее на стене у входа ружье, скатился с нар и выскользнул за дверь.

Закричала Наташа, увидев ружье в руках у Голованова:

— Павел! Не смей!

— Не бойся, не выстрелит, — попытался успокоить ее Веселов. — Такие, как он не стреляют. Он же трус… Трус!

— А ты посиди здесь два года! Один! Никому не нужный! Фальшивый! Бессмысленный!

Неожиданно для себя самого он выстрелил. Жалобна звякнула и рассыпалась висевшая на стене старенькая гитара. Зачем-то пригнулся Веселов. Прижав, чтобы не закричать ко рту ладонь, опустилась на ступеньку лестницы Наташа. Подошел прикрыть неплотно прикрытую Бабушкиным дверь, стоявший до этого на пороге своей каморки Старик. Голованов отбросил на нары ружье, сел, обхватив голову руками.

— Простите дурака. Нервы не выдержали… У кого бы они тут выдержали. Седые волосы появились, бессонница, почки барахлят… На людей тяжело смотреть стало, словно они в чем-то виноваты передо мной. Ты еще приехала доказывать, что моя работа яйца выеденного не стоит. Хрен с ним, думаю. Пусть все идет, как шло. Значит так надо.

— Кому? — спросил Веселов.

— Не знаю. Кому-то. Может, надо через это зло, через эти нелепости пройти? Чтобы стать лучше… Задуматься, заплакать, локти кусать… А зачем еще? Зачем?

Старик приоткрыл дверь прислушался. Заезжую наполнили звуки весны и воды.

— Вода пошла… Не поспели.

* * *

Машина натужно взревывала, всползая на узкую прибрежную косу, которую намыло за Гребенкой перед крутым поворотом на север. За поворотом начиналась Труба. Кодкин притормозил, повернулся к Зарубину.

— Ну что, начальник? Ползли на карачках, теперь бегом рвать надо. Не проскочим — хана. Свернуть тут некуда. Труба она и в Африке труба. Рискнем? Не сыграешь труса?

— Начальник тут ты, Николай, а не я. Полагаюсь на твой опыт. Да еще бы везухи немного. Бояться потом будем, когда все это позади окажется.

Приоткрыл дверку кабины, посмотрел назад на пройденное пространство реки. Прислушался.

— Ничего не кажется? — тоже прислушиваясь спросил Кодкин.

— Ветер поменял. Шум какой-то…

— Вода пошла, — понял Кодкин. — Рвем! Помирать, — так с музыкой! Только бы не сдуреть с перепугу…

Машина довольно быстро проскочила косу и сползла на совершенно гладкий лед, открывшийся за поворотом.

— Тут снега сроду не бывает, — прокричал Кодкин, полностью выжимая газ. — Все ветром сносит. Даже наледи под каток выглаживает. Если не занесет, может, и поспеем. Не поспеем, на стенку полезем. Будем отсиживаться.

— Жми! Некогда отсиживаться.

Скалы по обоим берегам действительно напоминали совершенно отвесные гладкие стены. Не разглядеть ни уступа, ни разлома, ни осыпей, которые нередко сползают с подобных скальных прижимов. Здесь их почти мгновенно размывало и сносило стремительно несущейся водой. Не было тут ни изгибов, ни поворотов. Труба уходила вперед, насколько видел глаз.

— Сколько еще? — не выдержав, спросил Зарубин.

— Два раза по столько, — глядя вперед через разбитое стекло, ответил Кодкин и виртуозно выругался, разглядев, что колеса уже начали разбрызгивать пока еще тонкий слой нагонявшей их воды.

— Пока еще не валом, — приоткрыв дверку, выглянул Зарубин. — Успеем, жми!

— Бабушкин говорил, над трубой легко летать. Ветер помогает… Интерес появляется, — прокричал Кодкин.

— Какой интерес?

Из-за рева мотора и обжигающего потока встречного воздуха врывавшегося через разбитое ветровое стекло, разговаривать приходилось на повышенных тонах, а порой просто кричать.

— Интерес, когда вся эта бодяга закончится. Глазу зацепиться не за что. Труба она и есть труба. Не застрять бы только в ней, как черт в рукомойнике.

— Что бы по этому поводу твоя любимая теща сказала?

— Она в такой расклад еще не попадала. С моих слов разве ознакамливалась. Придумала бы чего-нибудь.

— Например?

— Век живи, век надейся. Это у нее всегда на языке.

— Мудрая женщина.

— А я что говорю. Проскочим, лично от тебя благодарность вынесу.

Машину занесло. Боком заскользила по льду к левобережным скалам. Чудом удержав руль, Кодкин стал выкручивать его, восстанавливая прежнее не то движение, не то скольжение по льду. Брызги из-под колес выплеснулись на придвинувшиеся вплотную черные камни, железо кузова скрежетнуло, задев отполированную ветром и водой поверхность скалы, заслонившую на несколько мгновений от сидевших в кабине небо. Выправились, снова понеслись серединой. Догонявший их поток талой воды уже почти наполовину скрывал колеса. Наконец Зарубину показалось, что река становится шире. А тут еще из-за зубчатых вершин правобережных скал стремительными встречными бликами засверкало прорвавшееся сквозь отступавшие назад тучи омытое недавней непогодой солнце.

— Прорвемся! — уверенно крикнул Зарубин, разглядев далеко впереди перегораживающие реку заснеженные сопки. Судя по всему, река там делала крутой поворот. Значит, Труба заканчивалась.

Кодкин снова стал негромко материться, пытаясь удержать завихлявшую машину в прежнем направлении. Но мат этот сопровождался невольной улыбкой. Теперь Николай был уверен, что они пройдут проклятую Трубу.

* * *

Старик закрыл дверь, и все окрестные звуки в заезжей сразу стихли.

— Они погибнут… — тихо сказала Наташа и по ее щекам потекли слезы.

— Чего ерунду городишь! — рассердился Старик. — Выскочут. Машину, правда, бросить придется, не без этого. Ничего, отсидятся.

— Где отсидятся? — всхлипнула Наташа. — Вы же сами говорили — стена.

— При нужде и на стене посидишь, — попытался успокоить ее Старик.

— А сидеть сколько? Сколько сидеть? — продолжала допрашивать Старика Наташа.

— Кто ж его знает. Раз на раз не приходится. Другой раз дня хватит, а когда и неделю просидят.

Голованов демонстративно хохотнул:

— Ха и еще раз ха!

— Ты чего? Чокнулся? Чего ржешь? — рассердился Веселов.

— Прямо хоть в пророки записывайся. Всегда оказываюсь прав, — попытался объяснить свое невеселое веселье Голованов. — Не всегда, конечно, а когда предсказываю, что все останется, как и было. Ничего не изменится.

— Надо что-нибудь делать… Немедленно… — заметалась по заезжей Наташа.

— А где Бабушкин? — спохватился вдруг Веселов.

— Точно — сейчас только на Бабушкина надежда, — хмыкнул Голованов. — Слетает, передаст от нас привет и наилучшие пожелания.

— Он дорогу показать может, — сказал Веселов.

— Кому покажет? Какую дорогу?

— Только что здесь был… — не унимался Веселов.

— Он же зверюшка маленькая, — решил объяснить исчезновение Бабушкина Старик. — Боится, когда кричат, драку, не дай бог, затеют. Как ружье увидел, сразу и сбег. Страх как ружья опасается. Хотя хорошим охотником когда-то считался. Теперь дурачок, чего с него возьмешь.

— Ты что, всерьез рассчитывал на его помощь? — спросил Голованов.

— На твою, что ли, рассчитывать? — огрызнулся Веселов.

— Я бы с вами пошел… — нерешительно заговорил Старик, — да сил боюсь не достанет. Спина по такой погоде как чужая. А Коля, он каждое дерево знает. Накоротке может провести. Только до них вам вряд ли дойти. Ни с Колей, ни без него.

— Что делать тогда? Надо же что-то делать, — продолжала метаться из угла в угол Наташа.

— К ним сейчас один подход — с реки. А на ней слыхала, что творится? На станцию идтить надо, куда этот собирался. Ваш который. А туда вам без Коли не дойти. Попадете под осыпушку — и всё…

— Пойду, покричу… Может, не ушел далеко, — направился к двери Веселов.

— Может, я позову? — предложила Наташа. — Меня он не боится.

— Верно, покличь, — согласился Старик. — Он баб здорово уважает. Чего не скажут, все сделает. Без Коли вам все равно не дойти.

Неожиданно входная дверь распахнулась, и вбежал Бабушкин. Оглядевшись, поманил пальцем Наташу.

— Иди сюда скорее… Скорее, скорее…

— Что?! — испугалась Наташа.

— Что случилось? — замер Веселов.

— Беда, однако… — торопливо стал объяснять Бабушкин. — Звери убегать не хотят. Я им песню пел — не бегут, дорогу показывал — не бегут. Ты красивая, тебя будут слушать. Пойдем скорее…

Схватил Наташу за руку, потянул к двери.

— Какие звери, Коля? — ничего не понимала Наташа.

— Какие звери? — громко, как глухому, закричал Веселов.

— Привиделось ему, видать, что-то, — предположил Старик.

— Пойду, погляжу, что за звери, — направился было к выходу Голованов.

— Ты не ходи, — испугался Бабушкин. — Тебя зверь бояться будет. Совсем не побежит никуда. Она им говорить будет. Послушают — пойдут потихоньку.

— Меня тоже послушают, — уверенно заявил Голованов.

— Не будут тебя слушать. Зачем кричал? Зачем ружье брал. Зачем стрелял? Звери испугались, не идут теперь никуда. Плохой ты. — Снова потянул Наташу за руку. — Пойдем поскорее…

— Нету там никаких зверей, Коля. Привиделось тебе, — попытался успокоить Бабушкина Веселов.

— Сядь, послушай, что мы тебе скажем, — предложил Старик. — Ушли уже твои звери.

— Не ушли, Степаныч. Я им дорогу показывал, все говорил, как следует. Они на меня даже смотреть не хотят. Пойдем. Ты добрая, гладить их будешь, уговоришь помаленьку.

— Не добрая я, Коля. Совсем не добрая. Не будут звери меня слушать, — грустно сказала Наташа, отходя от Бабушкина.

— Может, я смогу им помочь? — спросил у Бабушкина Ефимов.

— Любишь зверей? — спросил у него Бабушкин.

— Люблю, — улыбнулся Ефимов.

— Больше всех кого любишь?

— Птиц люблю.

— Какой зверь самый красивый?

— Все красивые.

— Правильно говоришь. Пойдем, помогать им будешь.

— Коля, послушай, — попробовал было увещевать Бабушкина Веселов. — Сейчас не зверям, сейчас людям плохо. Им помогать надо. Зверям потом поможем.

— Потом суп с котом… — не согласился Бабушкин. — Зверям плохо, людям тоже плохо. Зверей не будет, людей тоже совсем не будет. Зачем зверей в мешок посадили?

— По-моему вести разумный разговор с ним сейчас бесполезно, — решил Голованов. — Давайте срочно решать, что будем делать.

— Не сажали мы зверей в мешок, Коля, — все еще пытался увещевать Бабушкина Веселов. — Честное слово не сажали.

— В мешке звери сидели, — продолжал тот настаивать на своем. — Я их выпускал помаленьку. Медведь молодой, совсем глупый. Лежит и плачет — ей-ей-ей… Спрашиваю — чего плачешь? Не слушает, плачет и плачет. Мамку вспоминает, однако… Соболишка тоже не убегает. В снег зарылся, спрятаться хочет, а сил совсем нет…

Догадавшись в чем дело, Старик вышел.

— Росомашка побежала маленько, а лисицы две никак. Не бегут, лежат. Росомашка на них посмотрела, тоже не бежит больше. Я их рядом всех положил, чтобы им не скучно было.

— Коля, милый, там люди погибают! — закричала, не выдержав, Наташа. — Дорогу на метеостанцию показать надо. Бегом бежать надо.

— Красивая, а зверям помочь не хочешь, — упрекнул ее Бабушкин и, пригорюнившись, замолчал.

— Это может продолжаться бесконечно. Вряд ли он понимает, что произошло. Живет в другом мире. Не уверен, что он знает дорогу. Разве только к мифической Золотой горе. А туда нам путь заказан.

— Что же делать? Придумайте что-нибудь!

— В такую погоду все звери по норам сидят. Безвылазно. Это человеки шарашатся. Счастье ищут. — Веселов стал одеваться, явно готовясь к долгому переходу. — Если бы этот деятель не сломал рацию, мы сейчас все давно спали в ожидании вертолета.

— Не ломал он рацию. Это я ее сломала. Хотела, чтобы он остался. На три, на два, на один день, но чтобы остался, — неожиданно призналась Наташа, и слезы снова потекли из ее глаз.

— Это не вы, Наталья Степановна, это я сломал рацию, — совсем уж неожиданно для всех признался Ефимов.

— Ни себе хрена, — хмыкнул Веселов. — Триллер. Детектив на тему, кто сломал рацию. Если хотите, чтобы я тоже признался за компанию, ничего не выйдет. Я ее в глаза не видел.

— Я тоже хотел, чтобы он задержался, — продолжил свое признание Ефимов. — Подумал хорошенько, посмотрел… Ну и сломал там что-то, не знаю что. Теперь из-за меня могут погибнуть люди. Я тоже пойду туда. Даже не думайте меня отговаривать.

— Дела… — пробормотал Веселов. — Как сажа бела.

В это время отворилась дверь, и в заезжую с большой охапкой шкур вошел Старик. Свалил их все на нары. Объяснил:

— Мешок он мой разыскал.

— Выходит, действительно были звери, — удивился Веселов.

— Вот именно — «были», — не удержался от ехидной реплики Голованов.

Бабушкин сел на нары рядом со шкурами, стал их гладить, перебирать.

— Зачем трогал, Степаныч? Зачем сюда принес? Они теперь совсем помирать будут, никуда не побегут.

— Коля, Коля, добрая твоя душа, — присел рядом с ним Старик. — Куда ж им теперь бежать? Убил я их всех.

— Не надо, Степаныч… Не надо, не надо, — замотал головой и заплакал Бабушкин.

— Зачем вы так? — упрекнула Старика Наташа.

— Сын письма все пишет… Сначала на квартиру какую-то кооперативную записались. Потом бабе шапка лисья потребовалась… За машину никак рассчитаться не могут. Давай и давай, давай и давай… Внуки, пишет, тоже деда поминают. Пришли, просят, дедушка, зверька из тайги живого. Чего они понимают? Как его живого пришлешь? Я их, Коля, много на своем веку добыл. И никогда, я тебе скажу, сердце у меня не болело.

— Плохо, Степаныч, ой-ой как плохо, — плакал Бабушкин.

— Чего хорошего? — согласился Старик. — Верно ты сказал — зверей не будет и человек сгинет. Думаешь, не знаю? Ещё как знаю.

Бабушкин соскочил с нар и стал собираться.

— Далеко пойду. День идти буду, два идти буду, долго идти буду. Приду, где оленей много. Олени добрые.

— Людям тоже помогать надо, — всхлипнула Наташа.

— Как им помогать, когда слушать не хотят, — не согласился Бабушкин. Прислушался. — Гуси, однако, дальше полетели. Отдохнули и полетели. Мало их стало. Совсем мало.

Прихватив свою панягу, он вышел.

— Теперь он сюда сроду не придет, — сказал Старик.

— И мы не сможем им помочь, — прошептала Наташа.

— Подождем пока совсем посветлеет, — решился наконец Старик. — Глаза у меня никуда последнее время стали. Чуть завечеряет, ровно петух становлюсь — под ногами зерна не склюну.

— Мне кажется, вы хотите сказать, что готовы пойти с нами? — спросил Ефимов.

— Не хочу, а идтить надо. Куда вам без меня?

— Положим, окрестные места я уже не хуже вас знаю, — вмешался Голованов.

— Так то окрестные, а то за хребет подаваться. Я когда покрепче был, не раз туда соболишек гонял. Гиблые там места. Уйдет в камни — и все тебе. При хорошем свете постараюсь припомнить, доведу помаленьку. Только всем не резон с места сниматься. Одного проведу, а боле никак. Такие места: один проскочит, другой, повезет, проскочит, а третьему назад ворочаться. Посыпится.

— Что вы имеете в виду? Что посыпится? — спросил Веселов.

— А чего хочешь. Хоть камни, хоть снег, хоть сам кувырком наладишься. Такие места окаянные. Шепотом говорить надо. Крикнешь или еще что, такой раскардай пойдет.

Ефимов уже записывал рассказ Старика.

— Какой раскардай? — переспросил он.

— Так разве перескажешь? Одного еще проведу, а боле никак. Вы тут промеж себя решайте, кому собираться, а я пойду, может, сосну часок. Кого решите, того и поведу.

Он ушел к себе.

— Обсуждение отменяется, — сразу же заявил Веселов. — Пойду я.

— Какие у вас, собственно, основания? — возмутился Ефимов.

— Самые объективные. Молодой, сильный, красивый. Ничего не ломал, не сжигал, не предъявлял ультиматум. Советую единогласно поддержать мою кандидатуру, если хотите, чтобы помощь пришла вовремя. Должен я в конце концов разобраться, в чем смысл жизни. Или прикажете возвращаться и играть в ресторане на трубе.

Ефимов категорически не согласился с доводами Веселова.

— А я считаю, должен идти тот, кто наиболее ответственен за случившееся. Если бы работала рация, им бы не пришлось никуда ехать.

Решительным жестом он остановил хотевшего что-то сказать Голованова.

— И не пытайтесь рассказывать, что это вы ее сломали. Я отлично видел, как вы пытались выйти на связь, хотели починить. По своей технической безграмотности я, кажется, сломал там что-то очень важное. А вы думали, что сломала она, и взяли все на себя.

— Но я действительно сломала там что-то, — возразила Наташа.

— В этом не было никакой необходимости. Так что должен идти я. Вы еще поймете когда-нибудь, в чем смысл жизни.

— Лично я свою кандидатуру выдвигать не собираюсь, — встрял в образовавшуюся паузу Голованов.

— Правильно делаете, — согласился Веселов. — Обойдемся.

— Любой из вас с гораздо большим успехом, чем я, доберется до метеостанции, — спокойно продолжил Голованов. — Для этого нужны только сила и осторожность. У меня и того, и другого меньше, чем у вас. Вы можете себе позволить рисковать, я не могу.

— В отличие от нас она у вас всего одна, — не удержался Веселов.

— Одна, — согласился Голованов. — И прожито уже наверняка больше половины. А, в сущности, еще ничего не сделано.

— Будьте оптимистом, начните все сначала, — продолжал язвить Веселов, с самого начала невзлюбивший Голованова.

— Именно это я и собираюсь сделать, — ответил Голованов.

— Я бы пошла, если бы могла, — неожиданно вмешалась в разговор Наташа.

— Тебя, кажется, никто не спрашивает! — сорвался на откровенную грубость Веселов.

— Не могу, потому что не одна, — попыталась объяснить Наташа.

Ничего не понявшего Веселова, как говорится, понесло по кочкам:

— Оставайтесь, воркуйте, танцуйте, стройте планы на будущее. Раз тебя это устраивает, никаких возражений.

— У меня будет ребенок. — Голос Наташи окреп. — Я хочу, чтобы он жил. Сначала не хотела, теперь очень хочу. Если с ним что-то случится, будет жить его ребенок.

В заезжей воцарилась растерянная тишина. Никто не мог отыскать слов для продолжения разговора. Боялись сказать что-нибудь не то и не так.

За стенами, кажется, тоже наконец-то установилась тишина. В забитое от ветров и непогоды крест-накрест большое окно неожиданно пробрался осторожный луч восходящего солнца, высветив на стене изуродованную выстрелом Голованова гитару.

* * *

Бабушкин неторопливо поднялся по заваленному камнями и заросшему низкорослым стлаником распадку, неизвестно почему прозванному ещё в самом начале прошлого века Золотым, на довольно обширное лесистое плато, протянувшееся вдоль реки к северу, до самой Гребенки. Гребенкой это место на реке прозвали проезжавшие по зимнику шоферы. Летом же это был почти непроходимый, а по малой воде и вовсе непроходимый, Южночульмоканский порог, место, где в неведомые времена одно из нередких здесь землетрясений обрушило поперек реки несколько скальных прижимов, совсем было перегородивших стремительную норовистую таежную реку, которая потом долгие годы пробивала и размывала себе путь сквозь завалы огромных камней. До сих пор эти камни причудливо выпячивали свои угловатые спины и бока поперек русла на полуторакилометровое к низовью расстояние. Зимой они заставляли шоферов предельно осторожно петлять между ними и частыми здесь наледями, подолгу застревая в вовсе не проходимых местах в ожидании помощи, а то и спасения от проходящей колонны или более удачливых одиночек, которые, сумев объехать нелегкое препятствие, подвозили их до ближайшего жилья. Застрявшие же с грузом или без груза машины так и оставались вмерзшими в лед до наступления большой воды, которая раз за разом прочищала порожистый участок, навсегда отправляя на каменистое дно реки всё, с чем течение так и не смогло справиться. Когда-то кто-то со злости обозвал это место гребенкой по аналогии с густым гребешком, оставляющим среди своих зубьев клочья выдранных с корнями волос. Название прижилось, но пользовалось только зимой. Летом же, называть почти непроходимый, гремящий и даже подвывающий в непогоду порог Гребенкой, ни у кого из решивших сплавиться через него, язык не поворачивался. Между собой они называли его почти ласково — «смертушкой», а название, обозначенное на карте, не упоминали вовсе — выговорить трудно и не по-свойски как-то, неуважительно. А здешние места всегда было принято уважать, и страх перед ними сглаживать надеждой, что авось как-нибудь на этот раз обойдется.

Именно через Гребенку собирался Бабушкин перебраться на другой берег, переночевать в заброшенной и, кроме него, никому не известной шахте, — бессонная ночь давала о себе знать — дождаться там положенного весеннего тепла, — как-никак, а уже почти конец апреля, — а потом двинуться куда глаза глядят. Подальше от утомившей его психушки и от людей, от которых он только что ушел. Чем-то они ему нравились, чем-то пугали. Никак не мог он понять, что они тут делают, и что будут делать дальше. Их запутанные разговоры и поступки сбивали его с последнего толку. Такое нередко случалось с ним в психушке, когда кто-нибудь из тамошних пациентов подходил к нему с совершенно непонятными разговорами. Тогда ему больше всего хотелось убежать от них подальше, что он и проделал сейчас, надеясь, что сумбур в голове наконец уляжется и ему снова станет свободно и покойно в привычном движении в никуда. Сейчас, правда, у него была ближайшая цель, достигнуть которой предстояло перебравшись через Гребенку на противоположный берег.

Подойдя к намеченному месту своей переправы, он как-то очень легко спустился с крутого обрыва, немного прошел по берегу, отыскивая знакомое место, выпростал из расщелины в камнях длинный, прочный тщательно обтесанный шест и, прищурившись, стал внимательно осматривать торчавшие из катившейся мимо воды верхушки навечно прижившихся здесь от берега до берега камней. Было заметно, что он очень хорошо знаком и с этим местом, и с этими камнями, и что его ничуть не пугает бурлящая вокруг камней вода.

— Однако теперь лететь надо, — сказал он сам себе и, оттолкнувшись шестом от берега, перепрыгнул на мокрую спину ближайшего к берегу камня. Следующий камень торчал уже гораздо дальше, но Бабушкин, отыскав на дне упор для шеста, как-то очень легко буквально перелетел на него. Подтянув шест к себе, пристроил его поперек течения упором между камнем, на котором стоял, и следующим, возвышавшемся почти посередине реки. Это было самой трудной частью его переправы. Почти не задумываясь, он соскользнул в воду и стал перебираться вдоль шеста, распластавшись своим почти невесомым телом по течению ледяной воды. Немного только мешала легкая паняга на спине, которую он так и не захотел сбросить. Такое, казалось бы, немыслимое передвижение было, судя по всему, для него привычным, и скоро он довольно легко выбрался на большой плоский камень и, едва удержав в руках развернувшийся было по течению шест, посмотрел на противоположный берег — до него оставалось теперь рукой подать. Допрыгнуть туда, перескакивая с камня на камень, было для него делом привычным и совсем несложным. Выбросив шест на берег — еще пригодится — он выбрался на берег и стал торопливо подниматься по занесенной слежавшимся снегом осыпи к залитой солнцем пологой вершине прибрежного увала, по которому, на ходу отряхиваясь и подсыхая, было уже недолго добраться до невидного с реки разлома, на дне которого и находилась полузасыпанная, неведомых времен выработка, которую Бабушкин считал шахтой. Что здесь добывали и когда, он понятия не имел, но, однажды наткнувшись на нее, счел удобным убежищем, а порой и ночлегом на случай непогоды и все чаще случающихся с ним недомоганий.

Собрав по пути охапку сушняка, он спустился в разлом, разыскал почти невидимый снаружи вход, с трудом протиснулся в щель между камнями, ветку за веткой перетащил туда же сушняк, быстро развел небольшой почти бездымный костерок и блаженно растянулся на своей старой подстилке из высохшего лапника.

— Ой-ей-ей… — замурлыкал он себе под нос. — Хорошо, когда есть куда приходить и есть, что делать. Буду отдыхать маленько, дочку вспоминать. Просить буду, чтобы все хорошо было, — обращался он неведомо к кому. — Пожалей их, которые там остались. Что делать — не знают, куда идти — не знают, зачем живут тоже, однако, не знают. Трудно им. Не найдут свою дорогу, совсем трудно будет. Хорошие они, только, как жить, не знают. Не умеют, однако. Мне врач говорил, забудь, что ты больной, живи как совсем здоровый. Радуйся, что живешь, тогда все хорошо будет. Правильно говорил. Теперь тоже так думаю.

Бабушкин неожиданно замолчал, приподнялся, потом сел, стал прислушиваться.

— Однако журавли полетели, — сказал он сам себе и вскочив на ноги, кинулся к выходу.

В щель между камней пробивался солнечный свет и был хорошо виден кусочек ослепительно-синего неба, который наискось пролетал журавлиный косяк, чье приветственное курлыканье издалека услышал Бабушкин. Он поднял руки к этому клочку видного ему неба, закрыл глаза и замер в ожидании неведомо чего, чуть слышно подпевая удаляющимся журавлям: «Урл, урл, урл…».

* * *

В заезжей все сидели за столом и молчали. Словно ждали чего-то. Первой заговорила Наташа.

— Это хорошо, что мы помолчали, подумали… Подумали о себе, подумали друг о друге… Мне кажется, это были добрые мысли. Да, мы ссорились, кричали, плакали. А сейчас оказалось, что готовы прийти на помощь друг другу.

— Извини, насчет всех не согласен. Кое-кто совсем даже наоборот, — недовольно пробурчал Веселов.

Хотел что-то сказать Голованов, но Наташа остановила его:

— Не надо, Павел Дмитриевич… Он всегда так — сначала говорит, потом думать начинает.

— Кто? Я?! — вскочил Веселов.

— Сядь! — попросила Наташа. — Вчера тут кто-то произнес тост… О том, что люди, сидящие за одним столом, у одного огня, на краю света, в труднейших, почти экстремальных условиях обязательно становятся если не друзьями на всю оставшуюся жизнь, то становятся намного добрее друг к другу. По-другому просто быть не может.

— Если быть добрым к каждому, легко превратиться в добренького идиота, — никак не мог успокоиться Веселов. — Лично я очень сомневаюсь в пользе доброты без разбора.

— А я, наоборот, уверена. Уверена, что больше всего людям сейчас не хватает понимания и доброты. Поэтому так трудно стало жить. И не смей мне возражать, а то я опять заплачу… Жалко, что мы сейчас не все вместе…

— Бабушкин тоже ушел… — вроде бы ни к селу ни к городу напомнил Ефимов.

— И Бабушкин… — согласилась Наташа.

Немного помолчав, попросила:

— Позовите кто-нибудь Бориса Юрьевича.

— Хочешь, чтобы и он с нами сидел за этим столом? — удивился Голованов.

Вместо Наташи ответил Веселов.

— Почему нет? Ты же сидишь.

— Могу уйти, — предложил Голованов.

— Сиди… — попросила Наташа. — Кто позовет?

Все молчали.

— Представляю, как ему сейчас трудно, — сказал наконец Ефимов.

— Ещё бы, — не выдержал и Голованов. — С него Нетребко теперь такую стружку снимет, небо в овчинку покажется.

— При чем тут какой-то Нетребко, — не согласился Ефимов. — Ему самому сейчас трудно.

— Не знаю, кого я ненавижу больше — его или себя, — признался Голованов. — Наверное, все-таки себя.

— Да, добренькими мы все-таки станем нескоро, зря я переживал по этому поводу, — стал выбираться из-за стола Веселов. — Лично на меня произвело впечатление, что из всех нас только он открыл дверь. Хотя наверняка именно ему больше всего этого не хотелось. Пойду, позову. Не стоит в экстремальных условиях отрываться от коллектива.

Он поднялся в комнату Голованова. Появление Пустовойта ожидали по-разному. Голованов сидел, низко опустив голову, Ефимов, не отрываясь, смотрел наверх, на дверь из-за которой должны были появиться Пустовойт и Веселов, Наташа разливала по кружкам чай из недавно закипевшего чайника. Вышел бледный, подавленный и явно растерянный Веселов. Медленно спустился вниз, молча сел за стол.

— Я был уверен, что он откажется, — сказал Голованов. — Наверняка продумывает какую-нибудь новую комбинацию.

— Спит? — спросила Наташа.

— Умер, — сказал Веселов. И добавил: — Кажется, умер…

Почему-то никто не стал задавать вопросов, переспрашивать. Как-то сразу все поверили, что то, что он сказал, действительно случилось.

Кружка Пустовойта, в которую Наташа наливала чай, была уже переполнена, а кипяток все еще продолжал литься из чайника, растекаясь по столу уродливой бессмысленной лужей.

* * *

Прошло несколько часов. Кажется, ничего не изменилось за это время в заезжей. Все по-прежнему сидели за столом. Ефимов, чтобы скоротать время ожидания последующих неведомых никому событий и хоть как-то приглушить общее нервное напряжение зачитывал какую-то из собранных им многочисленных записей чьих-то воспоминаний.

— «Наша дорога через неведомые еще человеку места порой удивительнейшим и странным образом напоминает мне человеческую жизнь с ее мучительным напряжением безостановочного движения, с ее безжалостно уходящим временем, с ее болями и усталостью, с почти безнадежным стремлением не отклоняться от выбранной цели. Сегодня выпал первый снег и мы наконец вышли к озеру. Вдруг все неожиданно услышали странный протяжный крик, не похожий ни на один крик на свете. Кони испуганно захрапели и сбились в кучу. Казаки торопливо крестились. Крик шел не то из-под воды, не то из самого нутра окруживших озеро гольцов. Орочоны наши что-то испуганно и торопливо говорили друг другу, показывая то на нас, то на озеро. Ночью они исчезли. А через три дня тяжело заболел техник Драпчатый».

— Не нагнетай, а… — попросил Веселов. — И без того тошно, не знаю как. Не ночь, а какое-то испытание на прочность. Впору тоже внести её в историческую летопись бывшего золотого прииска.

— Как вспомню, чего я ему тут наговорил… Никогда не прощу себе, — пробормотал Голованов.

Из своей каморки в полной экипировке для дальнего перехода, с карабином за плечами вышел Старик.

— Решили, кто со мной? Теперь помощь нам вдвойне требуется.

— Нам? — переспросил Веселов.

— А ты как думаешь? И тех спасать надо, и о нашем покойнике кому надо донести полагается. Говорят, большим начальником был. Милицию вызвать надо.

— Милиция тут при чем? — удивился Голованов. — В подобных случаях врач требуется. Зафиксировать и констатировать. Милиция потом сама заявится, без приглашений.

— Он давно на сердце жаловался, — всхлипнула Наташа.

— Лично я готов, — поднялся из-за стола Веселов. — Пошли.

Стал надевать свою куртку.

— Сапоги надень, — проворчал Старик. — В этих своих ботиночках только до первого распадка. На себе, что ль, тебя потом тащить?

— Я, по-моему, ясно дал знать, что пойду я, — поднялся из-за стола и Ефимов и тоже стал одеваться.

Неожиданно поднялся и Голованов. Было заметно, что он к чему-то прислушивается.

— Кажется, вертолет… — неуверенно сказал он.

Подбежал к двери и распахнул ее настежь.

Теперь уже все услышали приближающийся гул вертолета. А скоро стал виден и сам вертолет, явно направляющийся в их сторону.

— Дошли! До-шли! — заорал что было сил Веселов, выскочив на крыльцо и призывно размахивая руками. — Ну, молоток зять своей тещи! Ну, мужик! Памятники таким ставить надо, товарищ научный сотрудник! А ты говоришь — «смысл жизни, смысл жизни…».

— По-моему это вы говорили, — возразил, улыбаясь, Ефимов.

— А хотя бы и я, — согласился Веселов. — Не ошибается только тот, кто вообще ни о чем не думает. Я думаю, значит, иногда и ошибаюсь. Смысл жизни в том, чтобы ошибаться в лучшую сторону.

Спрыгнув с крыльца, он побежал к предполагаемогму месту посадки вертолета, который завис над косой неподалеку от заезжей. Туда же пошли Старик, Наташа, Ефимов. Голованов дождался, когда вертолет благополучно приземлится, и вернулся в заезжую.

Подняться наверх он до сих пор не решался. Дошел до лестницы, повернул назад. Стал вроде бы бесцельно перебирать спасенные от сожжения Наташей и Веселовым свои бумаги и чертежи. Сгреб их в охапку. Похоже было, что снова хочет отправить их печку. Но печка давно уже погасла, и он аккуратно сложил бумаги на стол. В это время вошла Наташа. Следом вошли врач и санитары с носилками. Наташа показала им наверх. Когда они поднялись, Наташа спросила:

— Ты останешься?

— Еще не решил.

— Все ты уже решил, — уверенно заявила Наташа. — Я тоже решила. Я должна быть с ним. Он сам сказал, что я ему нужна.

— Если сам, то, конечно… Он всегда говорит то, что думает. А я… Я буду тебя ждать.

— Не надо, — тихо сказала Наташа.

— Я буду тебя всю жизнь ждать. Как всю жизнь раньше…

Наташа поцеловала Голованова в щеку и ушла в свою комнату собираться.

В это время по лестнице стали медленно спускаться санитары, вынося на носилках накрытый одеялом труп Пустовойта. Следом спустился врач. Подойдя к Голованову, уверенно сказал:

— Инфаркт. Без вариантов. Справку перешлем в Управление сразу после вскрытия.

Подошел к дверям, дождался, когда санитары осторожно спустятся с крутого заснеженного крыльца, обернулся:

— Будьте осторожны. Условия у вас тут явно не стандартные. С одной стороны, плюс, с другой — вот такущий минус. Надо бы все изучить хорошенько и обязательно учитывать, если собираетесь здесь оставаться.

Немного погодя в заезжую вернулся возбужденный Ефимов. Заговорил с порога, даже не разглядев после ослепительного солнечного света, есть тут кто-нибудь:

— Ужасно все получилось. Прилетели его спасать, а он… Предложили нам лететь вместе с ними, а то потом неизвестно когда получится.

Разглядев наконец, что в заезжей всего один Голованов, подошел к нему.

— Ответьте мне только на один вопрос — будут здесь строить или нет?

— Не знаю.

— Понимаю, вам сейчас трудно ответить так вот, сразу. Но для меня это очень важно. Вы, по-моему, остаетесь? Если да, значит, будут. Вы уверены?

— Я уверен только в одном — строить надо только здесь. Когда вы хорошенько разберетесь во всем, поймете, что для окружающей природы, за которую вы радеете, это гораздо предпочтительнее любого другого варианта.

Ефимов задумался, потом стал собирать свои вещи.

В это время вошел Старик. Направился было в свою каморку, но на полпути остановился, стал объяснять.

— До большой воды мне тут только паек переводить. Раз такая оказия случилась, в отпуск отбуду. Опять-таки проводить покойника по-людски надо. Родным объяснить, что и как.

Вошедший следом за ним Веселов хотел было что-то сказать, но промолчал, стал слушать.

— Нет у него родных, — сказал Голованов.

— Как это нет? — удивился Старик. — У каждого кто-нибудь да есть.

— Всю жизнь по стройкам, — нехотя стал объяснять Голованов. — Стройки все у черта на куличках. Жена от него давным-давно ушла. Детей у них не было. Он не говорил, а мы привыкли, что он один. Всегда бодр, всегда в гуще событий, всегда найдет выход из любого положения. Зарубина он действительно опекал все эти годы… Мудрый вечный зам. Все понимал. Может быть, даже чересчур все.

— Лет на пятнадцать, поди, меня моложе… — задумчиво пробормотал Старик. — Жить бы еще да жить.

— А ведь он был прав — мы с ним действительно похожи. Тоже когда-нибудь сдохну, как он. Ни кола ни двора, ни свата, ни брата.

— Работа у вас, конечно, серьезная… — согласился Старик.

— Работа, как работа… Правильно Зарубин сказал — сволочами мы стали. Кроме своих болячек, ничего не видим.

— На то они и болячки. Без болячек только дураки живут. Люди сквозь них, как сквозь чащу, пробираются. Поглядишь, на сучках да на колючках клочья висят. У кого одежа, а у кого и кожа. Кто всех собачит, а кто слезами плачет. А другой и виду не подаст, как ему приходится. Таким всего больнее. Вот меня взять… Начнешь вспоминать, кровь к горлу подымается. А я вот ее, кормилицу, топлю, людей поджидаю. Придут, согреются, чайку попьют и дальше пошли. И ему легшее, и мне ладно. Тепло для путника первое дело. Ты это всегда помни.

Ладно, пойду собираться. Времени нам всего ничего дадено. Давай, говорит, дед, беги. А я бегом уже и не упомню, когда бегал.

Он пошел собираться, а Веселов, внимательно прослушавший его монолог, развернулся было уходить, но вспомнив про свою полупустую сумку, валявшуюся на нарах, забрал ее и неожиданно для самого себя подошел к Голованову.

— Я про что… На дураков не обижаются. Так что ты это… вычеркни мою личность, как неприятный эпизод.

— Ну, почему же… Рад был познакомиться.

— Как говорится, будем взаимно вежливы — тоже очень и очень рад. Тем более, ты тоже, как я понял, не вполне разобрался в смысле жизни.

— Разберусь.

— Я и говорю — разберемся. А насчет нее не переживай — все будет в лучшем виде.

— То есть?

— Как говорит теща нашего общего знакомого: «В лучшем — значит в лучшем». Ариведерчи…

Медленно, словно нехотя, он пошел к выходу, стал спускаться по лестнице. В это время из своей комнаты с чемоданом в руках вышла Наташа. У дверей задержалась, оглянулась.

— Прости меня, ладно? Я сама не своя была. Ничего не чувствовала. Не понимала, что другим тоже может быть больно. Простишь?

— Что касается меня, то лучше больно, чем совсем ничего.

— Прощай.

Веселов помог ей спуститься с крыльца, и они пошли к стоявшему на косе вертолету.

Старик запер свою каморку на ключ и тоже подошел к Голованову.

— Ты, видать, тут за главного остаешься. Хозяйство у тебя серьезное, так ты уж и за моим хозяйством присмотри, пока новые кто не появятся.

Голованов взял оставшийся в одиночестве посередине большого стола букет тюльпанов и молча протянул их Старику.

— Ему, что ль? И то верно. Тебе об них сейчас только глаза занозить. Прощевай, что ль…

Пожал руку Голованову, перекрестился на лестницу, по которой только что снесли покойника и вышел.

Голованов остался один. Постоял, прислушиваясь к гулу взлетающего вертолета. Потом поднял валявшийся у печки топор, подошел к забитому досками почти слепому окну и одну за другой с нарастающим ожесточением стал их срывать и отбрасывать в сторону. Заезжую, как когда-то по утрам только что построенную школу, залило ослепительным утренним солнечным светом. Подошел ко второму забитому окну. Снова загремели падающие на пол доски. Из-за их грохота он не расслышал скрипа открывшейся двери и повернулся к ней лишь тогда, когда порывом свежего весеннего ветра снова не разметало по заезжей собранные было им в кипу чертежи и бумаги.

— Сам себе удивляюсь… — стал объяснять вошедший Веселов. — Старик говорит — оставайся моим заместителем, раз так тебе это дело приглянулось. В конторе оформлю, мол, все честь по чести. Паспорт забрал. Восемь тысяч в месяц, плюс коэффициент и полевые. Я прикинул — нормально получается, жить можно. Понравилось мне, как он про печку говорил — тепло для путника тоже можно считать смыслом жизни. Согласен? Так что теперь я здесь вроде хозяина, а ты вроде постояльца. Прошу это учесть при установлении дальнейших взаимоотношений. Вот, даже ключи от своего закутка вручил…

Следующей в заезжую вернулась Наташа.

— Я подумала… Он написал — «в связи с производственной необходимостью». А я удрала. Ему сейчас помогать надо, а я удрала. Тут еще масса работы. Профиля не обсчитаны. Сезонные колебания надо учесть. Доделаем все, тогда… А ему я письмо передала. Он все поймет.

— Не поймет, пусть ему будет хуже, — пообещал Веселов.

Голованов подошел к Наташе и забрал у нее чемодан.

— Тебе нельзя тяжести…

Донес чемодан до ее комнаты и долго стоял, глядя на закрывшуюся дверь, словно решал — что же дальше? А когда обернулся, увидел появившегося посередине заезжей Ефимова.

— У меня командировка до тридцатого. А тридцатого только послезавтра, — пробормотал он извиняющимся тоном.

— Старик сказал, теперь до большой воды ни сюда ни отсюда. А большая вода знаешь когда? — на правах нового хозяина взялся было объяснять Веселов.

— Не имеет значения. Должен же я, в конце концов, разобраться.

— В чём? — заинтересовался Голованов.

— Как в чем? Во всем. Мы еще почти ничего не знаем об этих местах. Слышали, какое здесь эхо? Потом мне надо обязательно побывать на озере. Говорят, летом туда собираются лоси со всей долины. Они там плавают, ныряют, что-то едят…

— Лоси не умеют нырять, — возразил Голованов.

— В том-то и дело, что ныряют. Заходят в воду и под водой пасутся. У меня имеются совершенно достоверные свидетельства. В общем — я остаюсь. Кроме того, я не мог не вернуться. Забыл экспонат… Вот его…

Он подошел к забытому патефону, завел его и поставил пластинку. Сквозь толщу лет приглушенно и хрипловато зазвучала до сих пор одна из самых любимых в народе песен: «Эх дороги… Пыль да туман…»

Веселов на правах хозяина затопил печку, поставил кипятить чайник, стал подметать.

Наташа и Голованов развернули чертежи, тихо переговаривались, что-то обсуждая.

Ефимов торопливо записывает в свой «Полевой дневник» события, которые произошли здесь за последние сутки…

А если выйти на высокое крыльцо бывшей школы и посмотреть окрест, сомнений, что весна окончательно справилась с бушевавшей недавно непогодой, не останется ни малейших. Солнечная капель буквально обрушивалась с занесенных снегом крыш, дальние гольцы, казалось, на глазах оседали и плавились в ослепительной синеве неба, лед на реке полускрыт стремительной водой, и только останки разрушенных временем бараков, складов и прочих жилищ старого прииска напоминали о том, что жизнь возрождается вовсе не на пустом месте.

Разобраться поможет дорога

Над тайгой, взгорбленной сопками, исполосованной белыми лентами замерзших рек, летел вертолет. Сопки становились все выше, постепенно сменились гольцами, высвободившими свои скалистые бока из-под снега.

В салоне вертолета, заваленном грузом, только два пассажира. Почти касаясь друг друга лбами, они смотрят в блистер. Пожилой молчит, внимательно смотрит вниз, изредка сверяясь с картой.

— Перевал! — крикнул тот, что помоложе, — главный инженер мостопоезда — и показал на клубившийся облаками выход из долины.

Седло перевала было сжато скалами. Вертолет затрясло порывами встречного ветра, земля скрылась за пеленой снега. Потом в просветах редеющих облаков снова показалась внизу тайга, на берегу реки мелькнуло человеческое жилье. Но не было видно рядом с ним ни тропы, ни следа, не тянулась кверху ни одна струйка дыма. Вертолет сделал круг, и внизу отчетливо стали видны навес склада, длинный сруб камералки.

— Отмечайте на карте! — крикнул главный инженер. — Старая база геологов. От нее пойдете вдоль реки. Трудный участок.

Пожилой, не отрываясь смотрел в блистер.

— Осыпи, — продолжал объяснять инженер. — Придется идти по самому краю. В случае толчка — сами понимаете…

— А если по тому берегу? — спросил пожилой.

— Не получится. Видите разводы. Переправиться невозможно.

— А брод?

— Нет брода. Да и не нужен. По тому берегу болото. Данных на него нет.

— Что в лоб, что по лбу.

— Что?

— Выбор незавидный. Там болото, здесь осыпь.

— Считайте, нет выбора. Идти придется здесь.

Пожилой отметил место старой базы на карте.

Вертолет развернулся, полетел назад. Через полчаса внизу задымил трубами утепленных палаток лагерь мостостроителей. Вертолет пошел на посадку.

К прилетевшим спешил навстречу начальник участка.

— Знакомьтесь, — сказал ему главный инженер, представляя ему пожилого. — Начальник колонны. Теперь он твоя судьба и надежда. Будешь на него молиться. Чтобы дошел. Балсис Пятрас Антонович.

— Устинов. Когда выходите?

— Быстрый какой, — не дал ответить спутнику главный инженер. — Подожди с выходом, дай оглядеться.

В кабинете начальника западного участка строительства шло совещание. Говорил представитель изыскателей:

— Я повторяю: вести зимник вдоль Рассохи, а потом через северный перевал представляется затеей более чем сомнительной. Район повышенной сейсмичности, осыпь, горы, почти непроходимая тайга. Да, товарищ Устинов, — оглянулся он на нетерпеливое движение начальника участка, — почти непроходимая. В свое время нам потребовалось почти два сезона, чтобы пройти и обследовать этот район. Это без громоздкой техники. Я согласен — этот путь намного короче. Второе его важное преимущество — в двух местах он выходит на линию будущей трассы…

— Не совсем…

— Правильно, не совсем, но почти. А на перевале — к месту будущего туннеля. Все правильно. Так или иначе, но придется вести здесь отсыпку дороги. Но делать это следует не торопясь, со страховкой, капитально, посвятив все одной цели — дороге. А металлоконструкции надо доставлять отсюда… с запада. Для зимника здесь достаточно ровный участок. Большая часть его пройдет по Мунскому плато…

— Добавьте еще, что это займет вдвое больше времени, а к весне проложенный зимник будет почти, как вы любите выражаться, никому не нужен, — волнуясь крикнул Устинов.

— Я предлагаю четко разграничить цели — прокладку дороги и доставку металлоконструкций для моста. Не надо путать. Мы должны свести к минимуму риск возможной неудачи. В противном случае на колонну… на людей ляжет почти непосильная задача. С нашей стороны я не могу санкционировать…

Он сел. Собравшиеся переговаривались. Чувствовалось, что многие поддерживают представителя изыскателей. Начальник строительства постучал карандашом.

— Прошу еще учесть, что наш участок недостаточно обеспечен людьми и техникой. Идти к месту строительства моста сразу с двух сторон мы не можем. Надо выбирать один из вариантов.

Поднялся Устинов.

— Сейчас самое главное — это мост на вашем участке. Осенью к вам выйдет дорога, потом трасса. И все остановится, если не будет нашего небольшого моста. Все будут сидеть и ждать, когда мы построим мост. Мы закончим его еще летом, если у нас будут бетон и металл. Но в том-то и дело, что их у нас не будет, если колонна пойдет от Ойхона, с запада. Тогда только в апреле дойдет первая часть груза. Вторая уже не пройдет — весна начнется.

— Похоже, выбора не остается, — сказал начальник строительства. — Как, Петр Анатольевич, пройдешь?

Бальсис поднялся, полистал свой блокнот, в котором делал какие-то расчеты.

— Я здесь подсчитал… Если все будет без неожиданностей, дойдем за двадцать семь дней. Строго по графику. Три дня на неожиданности, на всякий случай. Получается месяц. Я думаю — реально. У меня почти все готово. Решаем вопрос с людьми. Это непросто, многие отказываются. Поэтому люди сейчас — главное…

На базе мостопоезда колонна готовилась к выходу.

Кран медленно опускал на сваренные из труб сани тяжелый двутавр. Груз надо было опустить точно на предназначенное ему место. Иван Федорович Пнев даже на корточки присел, проверяя…

— Уйди с под груза! — зло крикнул крановщик.

— Не ори. Мне везть, не тебе. Удостовериться должен… — отмахнулся Иван Федорович, но в сторону отошел. Стропальщик освободил груз.

— Он прав, Иван Федорович, надо осторожнее. Вы для нас главный человек сейчас. Так что, как говорится, не дай бог…

— Иван Федорович! — крикнул возившийся в моторе своего бульдозера Кешка Горин. — Подмогни!

Но Иван Федорович не услышал. Кешка плюнул с досады, огляделся, увидел торчавшие из кабины второго бульдозера ноги, подошел, постучал по подошве.

— Слышь, друг, ключиком на четырнадцать не разживусь?

Хозяин бульдозера пошарил рукой по полу кабины, нашел ключ, приподнялся, чтобы передать, и они с Кешкой увидели друг друга. Кешка замер.

— Ты? — спросил он сразу охрипшим голосом. — Никак в дорогу собираешься?

Сергей Казаков бросил ключ на прежнее место и спрыгнул на землю. Вытирая ветошью руки, навис над Кешкой. Высокий, сильный.

— А Степа что же? — спросил Кешка, недобро сощурив глаза.

— Простыл Степа, Иннокентий, — спокойно ответил Сергей.

— Не выслужился еще в Иннокентии. Кешка всегда был. Кешка Горин — могу напомнить. А ключик ты мне дай. Нам с тобой, видать, рядышком пахать теперь. До поры, до времени…

— Иди в инструменталку, — сказал Сергей. — Не к теще едешь, все должно быть при себе.

Отвернувшись, снова полез в кабину.

Кешка сжал кулаки, потом криво усмехнулся:

— Теща-то у нас одна теперь, Сергей Сергеевич. И надо бы ей теперь от одного зятька избавляться…

Мимо с ревом прокатил трактор, круто развернулся, замер как вкопанный, рванулся назад. За рычагами в одной гимнастерке сидел Алсахай Бадаев. Улыбаясь, он выглянул из кабины. Дядя Леня показал ему большой палец. Алсахай тоже показал палец — вот, мол, машина!

— Тоже с нами? — спросил Кешка, подойдя к дяде Лене.

— С нами, Кеша, с нами. Танкист, орел, сын бурятских степей. Иди сюда, Алсахай, я тебя с Кешей познакомлю. Вместе нам теперь преодолевать горы, реки и все прочее… Пожмите друг другу мужественные руки. Это Кеша, хороший парень. Это — Алсахай.

Кеша и Алсахай пожали друг другу руки.

— Не слыхал, что со Степаном? — спросил Кешка.

— В кусты твой Степан подался. По той надобности, что от страха бывает.

— Степа?

— Степа, Степа… Степа, я тебе скажу, жизнь правильно понимает. И что в этом случае она ему котлету с пюре не положит, он мужественно понял в самый последний момент.

— Чего он, однако, испугался? Повезем, привезем, сделаем все, как надо, и — порядок в танковых частях. Так? — спросил, улыбаясь, Алсахай.

— Так, танкист, так. Повезем и привезем, как описано.

Дядя Леня отвернулся от Алсахая и, приобняв Кешку за плечи, отвел его в сторону:

— Что я тебе, парень, сказать-то хотел…

На вторые сани кран бережно опускал бетономешалку.

Сварщик приваривал жесткое крепление передвижных вагончиков.

— Бадаев! — позвал разговаривающий с главным инженером Бальсис.

Алсахай подбежал.

— М-да, — главный инженер критически оглядел легкую одежонку Алсахая. — Задача, солдат, трудная. Если чуешь, что не по плечу, отказывайся, пока не поздно.

— Не чую, однако, — погасил улыбку Алсахай. — Когда нас демобилизовывали, майор говорил: на трассе будет как в бою. А в бою танкисты всегда первые.

— Повезет горючее, — сказал, улыбаясь, Бальсис. — Главное — дисциплина. Армейская. Беги, Бадаев, замерзнешь…

Алсахай мгновенно оказался в кабине, и трактор легко тронулся с места. Бальсис с главным инженером пошли дальше.

— Чуть не забыл, — сказал главный инженер. — Устинов просил, чтобы парня его захватили с собой.

— Только пассажира не хватало. Есть вертолет — пускай летит.

— Он не пассажиром, сменным поедет. Останется там с техникой. Так что с кадрами в вашем хозяйстве, будем считать, порядок. Сняли вопрос.

— Петр Антонович, — подбежала с бумагами в руках Анна. — Счет на тушенку не подписали…

Бальсис подписал.

— Не знаю, как с картошкой быть. Не подморозим?

— Никак мерзнуть, Аннушка, собралась? — Как из-под земли вырос Саша Семечкин. — Товарищ начальник, столько мужиков в бригаде, а женщина сомневается, что замерзнет. Могу взять личное шефство насчет тепла. Дровишек наколоть и все остальное. В порядке встречного обязательства. Как, товарищ начальник, поддержите инициативу?

— Для начала я тебя согрею, — сказала Анна. — Пойдем, мешки поможешь погрузить…

Семечкин подмигнул главному инженеру и поспешил следом за Анной.

Кешка шел в группе парней и вместе с ними пьяно орал песню. Был уже вечер, и дома на улице, по которой они шли, уютно светились разноцветными окнами.

— Стой, мужики! — скомандовал Кешка. — Надо наведаться в один знакомый старый дом. Вас не приглашаю… Только если свистну.

Он толкнул калитку и пошел к дому. Парни остались на улице.

Сергей ужинал, когда раздался стук в дверь.

— Соседка, наверное, — поднялась, отложив шитье, Лида. Пошла открывать.

На пороге стоял Кешка.

— Чего тебе? — тихо и зло спросила Лида.

Но Кешка не захотел разговаривать тихо.

— Ты не шепчи, я к тебе не на свиданку пришел. Было время — шептались, — громко сказал он и шагнул в коридор.

Вышел Сергей.

— Семейство в сборе, — ломался Кешка. — Прошу любить и жаловать. Нарушается теперь, Лидок, твоя тихая безоблачная жизнь с любимым мужем. Отправляемся мы с ним за туманом… за мечтою и за запахом тайги. Будем совместно преодолевать трудности.

Лида, прижав руку к губам, оглянулась на Сергея.

— Не сказал, что вместе? — понял Кешка немой вопрос Лиды. — Хороший тебе мужик достался. Не беспокоит заранее. Потом сразу, до кучи…

— Все у тебя? — спросил Сергей.

— Выгоняешь? Боюся, боюся… Не надо, Сергей Сергеевич. Я ведь не к вам пришел… И не к ней. Хватит с меня, попользовался…

Сергей, не выдержав, схватил Кешку за отвороты полушубка. Тот резко отбил его руки. Лида распахнула дверь:

— Уходи! Ну! Милицию звать?

— А при чем тут милиция? — неожиданно тихо спросил Кешка. — Семейные дела, милиция в них не вмешивается. Я ведь сказал тихо, спокойно — идите вы оба, знаете куда… К Вовке я. Или, может, нельзя попрощаться перед дальней дорогой как положено? А? Не слышу… Там кто знает — вернусь, не вернусь… Или поведут куда. Так что вежливо спрашиваю. Не пустишь? — спросил он, в упор глядя на Сергея.

Тот отступил в сторону:

— Иди…

Недоверчиво оглянувшись на него, Кешка прошел в комнату. С тоской оглядел чужую уютную обстановку. Потоптавшись, нерешительно заглянул в соседнюю комнату, где было темно. Сын уже спал. Кешка стал торопливо выкладывать из карманов конфеты. Потом достал игрушечный пистолет, осторожно положил под подушку. Постоял немного, сжав до боли в пальцах спинку кровати, и быстро вышел. Прошел мимо Сергея, Лиды, рванул дверь.

— А если не хочу обманывать? — крикнул Иван Федорович и повернулся к жене, которая укладывала белье в небольшой рюкзак. — Да погоди ты со своим бельишком! Не в баню собираюсь.

— Все одно меняй. Умаешься, упреешь…

— Погодь, говорю. Не разрешен вопрос. По совести моей не разрешен. Может, откажусь.

— Отказываться тоже не по совести, Федорович, — сказал сидевший напротив за столом дядя Леня. Сидел он не раздеваясь, снял только шапку и, нервничая в затеянном разговоре, вертел в руках большой столовый нож. — Люди на тебя свой план построили, понадеялись, понимаешь, как на заслуженного ветерана, орденоносца… А ты им под ноги плюешь, чтобы склизче идти.

Иван Федорович сник, стал виновато объяснять:

— Разве ж я знал, когда говорил. Ну, охотился, ну, места знаю — и сказал это для слова только. Пойти-то хочется. А он, гляжу, на меня в этом случае соображение делает, глаза сощурил… Дай, решаю, хоть это скажу. А он и обрадовался…

— Что же ты соврал, Ванечка? — вмешалась жена. — И охотился, и на хребет сколь разов ходил. А годы твои в паспорте прописаны. Хошь бери, хошь не бери. Ты у меня крепкий. Каким другим нос утрешь…

— Ну не мешайся ты, сказал. Не трави, — плачущим голосом попросил Иван Федорович. — Значит, так ты рассуждаешь на этот случай, Леонид Степанович?

— Нелегкий случай, что и говорить. Между нами, тоже на тебя обрадовался. С этим, соображаю, не заплутаем. У тебя начисто, что ль, отшибло или местами? Память-то?

Иван Федорович потер рубец шрама.

— Сам не могу сказать. Запрошлый год белковать пошел. Туда дошел честь честью, а обратно, как отшибло. Я туда, я сюда… Даже в сторону какую идти и то боюсь решиться. Считай, с неделю в зимовьюшке пролежал.

— Чуть с ума не спятила я тогда. Пропал мужик, и все. Не хозяин ли, думаю, подрал… — снова вставила жена.

— Вспомнил?

— Вспомнил. А как счас на неделю залягу, ежели что? Что ж вы, стоять вокруг будете? Конфуз сплошной получится. Обман… — Иван Федорович стукнул кулаком по столу.

— Ты больно значения не придавай, раз такое дело, — поднялся с места дядя Леня. — Что же ты думаешь, мы без тебя не пройдем? Карта есть, потом этот самый… маршрут. Все обозначено… Ты мне скажи — за перевалом бывал когда? Где база геологов… Старая…

— Бывал… Обозначено, говоришь? Могут по карте, если что?

— Запросто. А те места хорошо знаешь?

— Какие? Те-то? А чего ж. Только я тебе скажу: карта она картой, а как не в тот распадок загуляешь — все тебе. То же, а не то. Вот за что опасаюсь.

— Ты людей-то не пугай…

— Даже песни стал забывать. Помню, помню, а потом забуду. Отозвалась она мне, лесина проклятая. Гляжу — падает, а бежать не могу. Отнялись ноги, и все тут. Ну и хлестануло… Сначала радовался, что живой, потом — что с глазом остался. А теперь, кроме злости на нее, ничего нет.

— Я похоронила его было тогда-то. Плакать устала, — пожаловалась хозяйка дяде Лене. — А он, гляди-ка ты… Он у меня еще хоть куда.

— Ладно, Федорович. Пойду я. За порох спасибо, не надеялся уже раздобыть по этому времени.

— Об чем разговор…

— Да ты не майся, оклемаешься. Ты вспоминай его наперед весь… путь-то. Рассказывай кому. Хоть и мне. Другой, пятый раз расскажешь — потом и захочешь, не забудешь.

— Думаешь?

— Точно тебе говорю. А то начальнику загодя расскажи, он на карту запишет, что помнишь. И забывай себе…

— Стыдно как-то…

— Стыдно будет, если забуримся не туда. Ладно, пошел я…

Иван Федорович даже головы не повернул на стук закрывшейся двери.

На фотографиях — разбитая рация, охотничий нож, рядом линейка, разорванная карта, рассыпанные на бревенчатом полу образцы пород и лежащий ничком в неестественной позе человек.

Высокий седой мужчина быстро просматривал фотографии и передавал их следователю. Тот рассматривал дотошнее, хмурился.

— Слишком много следов, — сказал он наконец.

— Другой бы радовался, — сказал седой и посмотрел на третьего собеседника в майорских погонах, очевидно, хозяина кабинета. — Объясняй. Да не мне, ты ему объясни. Эта, что ль, карта?

Втроем они склонились над картой. Майор карандашом показал:

— Вот здесь была их база… Второй год пустует… Слышали про наше месторождение? Вот его они и заканчивали тогда. А тут и золотишко подвернулось. И неплохое. В долине вот этой речки, — майор снова показал на карте, — был найден очень крупный самородок. Можно сказать — уникальный. Ну, радировали они в управление. Там обещали, как распогодится, выслать вертолет. А на другой день начальник партии был найден убитым… Кроме самородка украдена крупная сумма денег, оружие…

— Все знали о самородке? — спросил седой.

— Все. А исчез из отряда только один. Вот он… — майор достал из папки еще одну пачку фотографий, отыскал нужные, протянул собеседникам. — Иван Козырев.

— Козырев… Козырев?.. Что-то помнится, — пробормотал следователь.

— «Козырь»! — сказал седой. — Проходил несколько лет назад по делу хищения золота на старом прииске. Определили мы его тогда как фигуру незначительную. Считалось, что главные ушли.

— Вспоминаю…

— После освобождения держался честь честью, жалоб не было. Думали, бросил он свои прежние делишки. А он не выдержал. Больно куш солидный подвернулся…

— Труп его мы обнаружили быстро, — продолжал майор, — и ничего кроме, к сожалению. Ни золота, ни денег, ни оружия. Ни следов…

Он закашлялся, поднялся из-за стола и, зябко ежась под накинутой на плечи шинелью, прошелся по кабинету. Приложил руки к боку топившейся печи, оглянулся на собеседников.

— В прятки он не играл. На месте убийства начальника партии найдены и следы, и отпечатки его пальцев во множестве. Нож тоже Козырева. Словно нарочно старался.

— Да, следов слишком… Хотя, если он собирался бежать, то заметать их смысла и времени у него не было, — неуверенно предположил следователь и оглянулся на седого.

— Чтобы выйти с тамошних мест до ближайшего жилья, надо недели две, — сказал тот. — И то, если великолепно ориентируешься в тайге. Так я говорю, Юрий Викторович?

— Так, товарищ подполковник.

— А Козырев — это установлено точно — в этих местах впервые. Да и не таежник он вовсе. Совершенно непонятно, на что надеялся.

— Как он был убит? — спросил следователь у майора.

— Медэксперт не отрицает возможности убийства. Но случай сложный. Мог и сам разбиться. Труп лежал под обрывом. Выше была осыпь.

— Но тогда сразу возникает вопрос, где похищенное? — возразил подполковник. — Это, если разбился…

— Значит, все-таки сообщники?

— И в том, и в другом случае — значит, — уверенно сказал майор. — Куда-то да исчезло краденое! Не один он был.

— Какие были версии насчет сообщников? — спросил следователь.

— Версии без улик, сами понимаете… Почему мы вас и потревожили. Выход колонны можно считать своеобразным катализатором, что ли. Во-первых, возможность без риска добраться до места…

— А во-вторых, — перебил его подполковник, — надо спешить. Через год, полгода там все вверх ногами перевернут. Тысячи людей понаедут. Ищи тогда… Кто, говорите, идет с колонной?

Майор протянул фотографии:

— Все трое были тогда в отряде. Все трое сами попросились в колонну.

— За полтора года это, пожалуй, единственная возможность поставить все на свои места, — согласился подполковник. — будем считать вашу просьбу о помощи вполне своевременной.

— Где же все-таки главное наше действующее лицо? — не выдержал майор. — Когда прибудет? Колонна вот-вот двинется в путь.

— Главный? А он уже несколько дней здесь. На работу устраивается. Сразу после вашего звонка и прибыл.

— Понятно… — Майор сел на свое место за столом и стал собирать раскиданные фотографии. — Начальника партии предупредите.

Подполковник кивнул в знак согласия.

Анна, уже одетая, стояла у зеркала. Прикинула прямо на полушубок яркое нарядное платье, поглядела, подумала и положила его в чемодан, стоящий на столе. Заодно уж взяла из шкафа свои праздничные туфли, завернула их и тоже стала устраивать в чемодане. Сдвинула в сторону белье и на самом дне чемодана нечаянно приоткрыла пистолет. Завернула и его в тряпицу, закрыла чемодан, оглядела с тоской свою маленькую уютную комнатку. Потом взяла чемодан, потушила свет и в полумраке брезжевшего утреннего света вышла. Щелкнул ключ в замке, и в комнате надолго поселилась тишина.

Колонна двигалась по едва обозначенной таежной дороге. Первым, сметая сугробы, полз Кешкин бульдозер. Кешка был хмур и сосредоточен. Протер рукой заднее стекло. Почти рядом, по другой стороне дороги, вел свой бульдозер Сергей. Следом, поотстав, тащил сани трактор Ивана Федоровича. Вот он выглянул из кабины, посмотрел на громоздкий груз. Саша Семечкин, трактор которого тащил вторые сани с грузом, махнул ему рукой — все, мол, в порядке — и что-то крикнул.

Еще один трактор, за рычагом которого сидел дядя Леня, осторожно, без рывков тащил сцепку из двух передвижных вагончиков, на стене одного кто-то написал: «ДАЕШЬ МОСТ!»

Трактор Алсахая тащил цистерну с горючим. Алсахай громко пел песню. Пел Алсахай о том, что он ведет свой трактор на далекую таежную речку…

Внезапно колонна остановилась. Бальсис вышел из вагончика и поспешил вперед.

Дорога кончилась. За старой лесосекой сплошной стеной стояла тайга. Бульдозеры остановились вплотную к соснам.

Кешка выглянул из кабины.

— Исторический момент! — крикнул он подходившему Бальсису. — Требуется митинг. Первые метры будущей дороги…

— Должны быть зарубки, — сказал Бальсис. — До ручья идем по зарубкам…

— Они? — показал рукой Сергей.

Бальсис, проваливаясь в глубокий снег, подошел к зарубкам, отчетливо видным на стволах деревьев…

…Лохматый невыспавшийся парень выглянул через голову Анны из вагончика:

— Не знаешь, чего стоим?

— Дорога кончилась!

— А… Обедаем когда?

— Позову, — сказала Анна, с интересом разглядывая громадную фигуру парня. — Ты бы представился для порядку. А то сразу — обедать. Сменный, что ль?

— Быстров… Леха… — сказал парень. — Я думал, меня все знают.

— Конечно, — улыбнулась Анна. — Киноартист.

Бальсис махнул рукой. Срезая ножом подлесок, бульдозер Кешки двинулся в тайгу. Рядом работал Сергей. Они валили деревья, гнали перед собой вал снега и стволов, расталкивая его в стороны. Огибали большие деревья. А если было не свернуть, вели бульдозер прямо на могучие стволы. Падали сосны, гудела от ударов промороженная земля.

Бульдозер Кешки уперся ножом в ствол лиственницы, забуксовал. Сергей заехал сбоку, ударил. Лиственница дрогнула. Кешка передернул рычаги, машины совместно взревели — дерево рухнуло. Упираясь ножами в черные корни, сдвинули его в сторону.

Трактор Ивана Федоровича наконец тронулся с места. Колонна медленно втягивалась в тайгу.

Ночь. Чуть в стороне от замерших тракторов колонны горит костер. Но у костра никого нет.

Все собрались в первом вагончике. Кто ужинает, кто отдыхает. Кешка уже пристроился на койке. Семечкин возится с транзистором. Бальсис что-то пишет в углу у рации.

— По реке-то полегче идти будет, — сказал Иван Федорович. — Там только и есть, что кусты и снег…

— Такими темпами ползти — дождутся нас, — проворчал Семечкин.

— Оно ведь по-разному… По долинке точно полегче, — подтвердил дядя Леня.

— А много там твоей долинки? — приподнялся Кешка.

— В график мы не вошли сегодня, — сказал Бальсис. — Так должно было быть. Поздно вышли. Начало, не втянулись еще. Поэтому без пессимизма. Нагоним.

— Да об чем речь, — сказал дядя Леня, — и перегоним еще график твой, Анатольевич.

— Наш график, — поправил Бальсис.

— До реки много идти? — спросил Алсахай Ивана Федоровича.

— Да не шибко…

Быстров выбрался из-за стола, стал одеваться. Поинтересовался у Сергея:

— Зарубки хорошо видать?

— Увидишь их сейчас, разевай рот, — сказал Семечкин.

— Ты чего удумал, парень? Работать? — удивился дядя Леня.

— Товарищ Быстров, кажется? — поднялся Балсис.

— Алексей…

— Меня, Алексей, интересует степень вашей квалификации. Работали в лесу?

— Было.

— Справитесь?

Быстров пожал плечами. Неожиданно вдалеке послышался гул мотора. Замерла Анна.

— Едет, однако, кто-то… — посмотрел в окошко Алсахай.

— Взрывники, — ответил Бальсис на его вопросительный взгляд. — Покормите их, Аня…

— Догнали, — проворчал Семечкин. — Будем теперь ходить и оглядываться.

— Это не представляет никакой опасности, — успокоил Бальсис, одеваясь. — Совершенно. Пойдемте… — положил он руку на плечо загораживающего дверь Быстрова. — Я хочу посмотреть, как вы будете работать.

— Петр Анатольевич, — поднялся и Иван Федорович. — Если, скажем, тропу оттоптать по зарубкам, чтобы виднее было?

— А что, — тоже поднялся Сергей. — Это мысль.

Поднявшийся было Кешка снова улегся на койку. Бальсис посмотрел на часы.

— Хорошо, — сказал он, — можно попробовать.

Быстров, Бальсис, Иван Федорович и Сергей вышли. Сорвался с места, захватив бушлат и шапку, Алсахай. Семечкин выключил транзистор и взял гитару.

— Молодость. По первости все хочется, — сказал дядя Леня. — И мы вот так-то. Думаешь — все твое, все успеть хочешь. А потом глянешь — осталось больше, чем сделал. Философская эта самая… диалектика…

Семечкин негромко стал напевать что-то грустное. Анна вымыла и поставила на стол две миски, положила ложки. Мотор подъехавшего трактора стих.

— За месяц мы еще так напашемся, что ночь — во какой казаться будет, — сказал, ни к кому не обращаясь, Кешка и показал мизинец.

— Это верно, — охотно согласился дядя Леня и повернулся к двери. Вошли Михеев и Дубынин.

— А у вас тут весело, — сказал Михеев, щурясь от света. — Здорово, мужики. Ты гляди, и Круглов объявился, — сказал он, пристально глядя на дядю Леню. — Не усидел, значит?

— А тебя чего понесло? — справившись с растерянностью, спросил дядя Леня.

— Меня-то? Надоело сидеть на одном месте. Хватит, думаю, сколько можно так сидеть…

— Со мной уже и здороваться не надо? — спросила за спиной Михеева Анна.

Михеев повернулся, посмотрел ей в глаза, тихо сказал:

— Про тебя я разузнал… Здравствуй…

— Садись, пока не остыло, — отвернулась Анна.

— Садись, Гена, — сказал Михеев Дубынину. — Вот напарничка бог послал. Слова лишнего не скажет.

— Сам-то ты больно разговорчивый, — не выдержала Анна.

— Я-то? Я — нет. А вот послушать люблю. Круглова, к примеру, с удовольствием послушаю. И чего бы это его перед пенсией в тайгу потянуло? Не знаешь? — Он повернулся к замолчавшему Семечкину. — Хорошая песня. Потом спой еще, я перейму.

За стеной вагончика взревел бульдозер.

— Куда это мужики на ночь глядя собрались? — спросил Михеев.

— Дальше. Все дальше, и дальше, и дальше… Пока не придем, — ответил Семечкин, перебирая струны гитары.

— А идти-то далеко. Как, дядя Леня? — спросил Михеев.

Бальсис сидел в кабине бульдозера рядом с Быстровым. Работал Быстров виртуозно.

— Молодец! — сказал наконец Бальсис. — Только осторожней. И не уставай. Как устанешь — назад. Понял?

Бальсис выпрыгнул из кабины и некоторое время стоял, наблюдая. Бульдозер тяжело ворочался среди черных стволов. Впереди в прыгающем свете фар была отчетливо видна протоптанная тропинка. А позади, еще совсем неподалеку, был виден костер колонны.

Ледяные гольцы стали ближе. Усиливающийся ветер раскачивал ветви деревьев, сбивал кухту, гнал на открытых местах и на реке поземку.

Бульдозер Кешки внезапно замер, уткнувшись в вал покореженных стволов и камней. Кешка выскочил и полез в мотор. Сергей остановил свой бульдозер, подошел.

— Что случилось?

Кешка не ответил.

— Помочь? — снова спросил Сергей.

— Гуляй дальше, — огрызнулся Кешка. — Без сопливых обойдемся.

У Сергея желваки заходили на скулах, он повернулся было, чтобы уйти, но остался.

— Колонну задерживаешь. Некогда сейчас личные счеты…

— Пошел ты, знаешь куда! — заорал Кешка. — Чтобы я тебя близко не видел…

Сжимая в руке разводной ключ, он с ненавистью смотрел на Сергея. Сергей оглянулся на звук моторов колонны, еще не видной за изгибом дороги, рывком отбросил Кешку в сугроб и полез в мотор. Кешка, подняв ключ, кинулся на него. Сергей возился с мотором.

— Обернись, гад! Сзади бить не буду.

Сергей выпрямился, коротким сильным ударом сбил бросившегося Кешку. Полез в кабину, запустил двигатель, сдвинул в сторону вал, подвел Кешкин бульдозер вплотную к своему, перелез из кабины в кабину.

Бальсис выпрыгнул из трактора Ивана Федоровича, подошел к остановившимся машинам.

— Что у вас? — спросил он поднявшегося Кешку. Тот, сплюнув кровь, подошел к своему бульдозеру. Бальсис посмотрел на Сергея. Тот пожал плечами. Бульдозеры одновременно тронулись с места. Бальсис снова сел в кабину рядом с Иваном Федоровичем.

— Что у них там? — спросил Иван Федорович.

— Вероятнее всего, психологическая притирка. Но работают хорошо…

— Бабу он у него увел…

— Что? — не расслышал Бальсис.

— Бабу он, говорю, у него увел. Сережка Казаков. Вот Кешка и психует.

— Это плохо, — нахмурился Балсис.

— Смотри, Антонович, — сказал Иван Федорович. — Гольцы больно мутные. Запуржит. Тогда беда. Тут, как в трубе, все наскрозь…

— Что вы предлагаете?

— До распадка дойти надо. А тут такое будет…

— Будем идти.

Но колонна все еще стояла.

Саша Семечкин, устроившись поуютнее, дремал в кабине, надвинув на глаза лохматую шапку. Под ухом у него мурлыкал транзистор….

Анна открыла дверь второго вагончика, над которым дымила труба кухни, выглянула, призывно помахала рукой.

— Я? — показал на себя Алсахай, высовываясь из кабины. Анна отрицательно покачала головой и снова махнула рукой.

Михеев и Дубынин сидели в кабине.

— Тебя зовет, — сказал Дубынин. — У вас с ней что? Старое?

— И старое, и новое, — не вдруг ответил Михеев. — Тревожная, я тебе скажу, женщина. Если любит, то чтобы весь ее был. Между нами, даже боюсь я ее. Запряжет так-то на всю жизнь — и все. Ладно, сбегаю — что там у нее.

Отворачиваясь от все усиливающегося ветра, он побежал к Анне.

Бульдозеры ушли далеко вперед.

— Поехали, Иван Федорович, — решил Бальсис.

— Надо бы им сказать, чтобы левей забирали. Подъем скоро, — озабоченно пробормотал Иван Федорович, включая скорость.

Следом повел свой трактор очнувшийся от дремоты Семечкин.

— Ну что? — спросил Михеев Анну.

— Поговорить, Коля, надо…

Толчок двинувшегося трактора качнул их друг к другу. Михеев прижал Анну к себе.

— Придешь? — спросила она.

Михаил согласно кивнул.

— Иди тогда… Ну иди, сказала…

Михеев открыл дверь, выпрыгнул в снежную круговерть.

И снова остановилась колонна потому что ничего не было видно в беснующейся пурге. Хлестко бил по стенам вагончика снег. Потрескивала, свистела, отзывалась случайными далекими голосами рация. Бальсис переключился.

— Байкал, Байкал, говорит сорок седьмой. Как слышите меня? Сообщите погоду. Жду прогноз, жду прогноз. Прием…

— Здравствуйте, Бальсис. Как дела? Как дела? Прием… — отозвался далекий голос.

В вагончике собрались все. Кто внимательно, кто между делом прислушивался к разговору по рации.

— Стоим у Бикея. Отметка четырнадцать ноль восемь. Пурга. Никакой видимости. Сообщите прогноз. Долго эта манная каша будет, Степанов? Прием…

Рация отозвалась не сразу.

— Дела, Пятрас, неважные. Северо-западным тебя прихватило. Двое суток минимум. Как люди? Прием…

— Все нормально, — ответил Бальсис. — Постараемся выйти к отрогу под прикрытие. Связь в одиннадцать. До свидания.

Он положил трубку. Все молчали.

— Надо идти, Иван Федорович, — поднялся Бальсис. — Без вас распадок не найдем. А здесь занесет… Пойдете в головном бульдозере. Колонне идти плотно! Включить фары!

Стали расходиться.

— Может, сменить? — остановил Кешку Быстров. Тот молча выпрыгнул из вагончика.

— Сменишь Казакова, — сказал Бальсис. — Он вчера две смены работал.

— Да я ничего…

— Отдохни. Или вот что — Ивана Федоровича трактор поведешь.

Иван Федорович сел рядом с Кешкой. Быстров и Бальсис устроились было в кабине второго бульдозера, но неожиданно дверку рванул Михеев.

— Товарищ начальник! Давайте лучше я… Немного знаю эти места…

Бальсис выпрыгнул из кабины. Бульдозер Кешки уже скрылся за пеленой бешено несущегося снега. Быстров включил фары, тронулся следом.

…Иван Федорович напряженно всматривался вперед. Лобовое стекло бульдозера заносило снегом, и только в короткие мгновения между ударами снежных зарядов можно было разглядеть, то пятна кустов, то частокол стволов, то бок огромного пня.

— Не видать ни хрена! — крикнул Кешка. — Ползем, как слепые котята.

Иван Федорович приоткрыл дверку кабины, выглянул. Белая стремительная мгла занавесила окружающее пространство. Было трудно смотреть.

— Так и иди, — сказал он Кешке. — Чтобы ровненько было… По кругу и зайдем за хребтик.

— На рога тут зайдешь!

Бульдозер неожиданно пополз вверх.

— Ну? — закричал Кешка. — Где ровненькое твое?

— Стой! — придержал его Иван Федорович. — Может, вправо взял? Стой, а то загремишь!

— Куда? — психовал Кешка. — Не видать же ни хрена!

— Должен спуск быть. Ты погоди… По ключу вниз, а там распадок. Если вправо взял, камни будут… — вспоминал Иван Федорович.

Рядом остановился второй бульдозер. Следом чуть светила фарами колонна.

Иван Федорович взялся за ручку дверки:

— Пойду, проверю…

— Куда?! — заорал, удерживая его, Кешка. Но Иван Федорович спрыгнул на землю. Сделав несколько шагов, исчез. Кешка стал подавать сигналы. Из второго бульдозера выпрыгнул Михеев, пошел за стариком.

А Иван Федорович растерялся. Он ничего не мог вспомнить. Ему казалось, что стоит он один-одинешенек среди бескрайнего пространства летящего снега и все вокруг одинаково бело и незнакомо. Он пошел было в одну сторону — вернулся, пошел в другую — остановился. От ветра слезились глаза, было трудно дышать. Неожиданно рядом появился Михеев.

— Вправо забрали! — крикнул он. — Камни! Туда надо…

— Все забыл, — сказал Иван Федорович. — Ничего не помню, все забыл.

— Здесь и маму забудешь. Пошли…

Бальсис снял со стены свой рюкзак и стал выкладывать из него на койку большие яблоки. Потом собрал их, с трудом удерживая, понес к столу.

— Праздник сегодня у меня. В сорок четвертом году в этот день освободили мой город. Вы, наверное, и не слышали о нем. Есть такой маленький городок в Зарасайском крае. Это оттуда яблоки. Я очень прошу вас — угощайтесь все…

— Пахнут как! — с восторгом сказала Анна. — Даже жалко трогать.

Иван Федорович потряс яблоко.

— Стучат, — улыбнулся он. — Самая спелость.

— Я бы от таких яблок не уехал, — сказал Михеев, надкусывая яблоко. — Тут, может, цель жизни всей, чтобы такие яблоки у дома росли.

— Знать, что они растут где-то, тоже очень хорошо, — задумчиво ответил Бальсис. — Есть где-то маленький городок, озера вокруг, липы цветут. А мы с вами здесь… идем, делаем все, что только может сделать человек. Для меня это тоже цель жизни.

— Отметить бы праздник, — подмигнул окружающим Семечкин.

— А то не отметили, — сказал Иван Федорович. — Из какого пекла выскочили. Я уже и не думал…

— Вы угощайтесь, не надо стесняться. Мы сейчас все вместе, — подошел к сидящему в стороне Дубынину Бальсис и протянул яблоко. — Посылка пришла перед самым отъездом. Видите, куда они попали, литовские яблоки…

Тракторы колонны прижались к темным скалам распадка. Пурга за скалами и где-то наверху еще завывала в полную силу. Но в распадке только угрюмо гудели старые ели и снег кружило у гусениц неподвижных машин. Но вот скрипнула дверь, в светлом квадрате мелькнула фигура, и дверь закрылась. Человек торопливо перебежал к стоявшему в стороне вагончику взрывников.

Внутри он зажег фонарь и стал переодеваться. Это был Михеев. Он надел смятую белую рубашку, вылил в ладонь чуть ли не полфлакона одеколона, плеснул на лицо, на волосы. Застегиваясь, увидел лежавший на верхней койке пиджак Дубынина. Оглянувшись на дверь, он осторожно достал из кармана пиджака документы, проглядел, достал из другого кармана записную книжку, быстро перелистал, вглядываясь в записи, и положил на место. Поправил пиджак, чтобы лежал, как прежде, и потушил свет.

— Подожди, — сказала Анна, еще не видная за перегородкой, и добавила: — Дров подкинь.

Михеев послушно подбросил дрова в печку, оглянулся на легкое движение и в растерянности встал. В полутьме вагончика, освещенного лишь дрожащим светом топящейся печки, Анна показалась ему необыкновенно красивой — в светлом праздничном платье, в туфлях, которые делали ее выше и стройнее.

— Ты как на праздник, — пробормотал он.

— А для меня праздник! Ты вот не поверишь… Каждую нашу ночку вспомнить могу…

Михеев подошел к ней.

— Сделаю, что хотел, все наши будут, и ночки, и дни… Ты не думай, Аннушка. Ты мне все равно, как жена. Ни о ком и не думал ни разу.

— А что, если не выйдет, Коля? — спросила, припадая к нему, Анна. — Надушился, аж в носу щиплет…

В глазах у нее были слезы. В дверь вагончика неожиданно постучали.

— Кто? — срывающимся голосом спросила Анна.

— Я… — тихо ответил чей-то голос.

— Кто «я»? — переглянувшись с Николаем, спросила Анна.

— Открой… поговорить надо.

— Сашка… — шепнула Анна и подошла к двери.

— Ну говори…

— Да ты открой, холодно.

Михеев отстранил Анну, откинул задвижку. Сашка нырнул в вагончик и оторопел, увидев перед собой Николая.

— Здорово, — растерянно сказал он.

— Давно не виделись… Ну, здорово, коли так. — Михеев протянул Семечкину руку. Тот благоразумно отступил на шаг, посмотрел на нарядную Анну.

— Вопросов нет. Ты хотя бы предупредила, что плацкартных мест не имеется.

— Мы с тобой на эту тему не разговаривали, — улыбнулась Анна.

— Да так, в порядке профилактики хотя бы. Зря я тебе этот груз таскал? — Семечкин кивнул на мешки и ящики, занимавшие большую часть вагончика.

— Вот что, в порядке профилактики… — сказал Михеев. — Мест в этом направлении нет и не будет. Ты это хорошо запомни.

— Я понятливый, — похвалился Семечкин. — Счастливо оставаться.

Он исчез. Михеев закрыл дверь. Анна смотрела на него полными слез глазами.

— Боюсь я, Коля. Даже сердце болит, как боюсь.

— Тут еще что получается, — помолчав, вздохнул Михеев. — Больно у меня напарник занятный…

— Теперь чего только казаться не будет…

— Может и кажется…

Колонна медленно ползла вверх по склону гольца. На седловине водораздела остановились. Люди вышли, щурясь, смотрели на освещенные морозным солнцем ледяные глыбы.

— Самый и есть хребтик, — показал Иван Федорович. — Акиткан…

— Во всей своей неземной красоте, — констатировал Семечкин, переминаясь с ноги на ногу. — Морозец, я вам скажу, за сорок. Стоять без движения не рекомендуется.

— Где же перевал будет, Иван Федорович? — спросил дядя Леня.

— Вон там и будет…

Впереди неприступной цепью четко и остро рисовались горы.

След проложенной дороги, петляя по склону гольца, постепенно поднимался кверху. Все круче становились обрывы, выше скалы. Черные языки каменных осыпей кое-где разрезали слепящее полотно снега. В колючей изморози стыли корявые ветви стланика.

Дубынин осторожно вел свой трактор. Рядом с ним в кабине сидел Михеев.

— Слушай, Геннадий Батькович, все забываю спросить тебя: и чего бы ты это решил в наши края податься? — спросил он, закуривая. — За рублем или за этой самой, за романтикой? Хотя какой из тебя к собакам романтик…

— Значит, за рублем, — ответил Дубынин.

— На этот рубль, Гена, здесь горбатиться надо. Так? Нет тебе ни культурного отдыха, ни ванны с белого кафеля, ни всего остального, что за трудовые рубли полагается. Незавидная пропорция. С одной стороны, рубли, а с другой — пространства… — он протер рукой стекло, — которые надо пройти и освоить.

— Так, может, я и хочу — пройти и освоить, — неожиданно улыбнулся Дубынин. — Не предполагаешь?

— Сам смеешься. Это же подписано, что ты не романтик… и печать стоит. Ты человек, судя по всему, с целью. Все мыслишь. А мыслить, я тебе скажу, надо так, чтобы раз — и в дамки.

— Это как? — спросил Дубынин.

Михеев быстро глянул на его спокойное лицо, глубоко затянулся и, решившись, сказал:

— Как? Да вот, к примеру, в здешних местах один мыслитель и самородочком и деньжатами недурно разжился. Это — игра!

— Нашел, что ли? — сделал вид, что не понял Дубынин.

— Нашел, украл, кому какое дело, раз не поймали. Ты, выходит, не слыхал ничего об этом деле? Шуму много было…

— Откуда мне ваши новости знать?

— Слухом земля полнится…

— Земля, Коля, она большая.

Впереди остановился трактор Алсахая. Они увидели, как Алсахай выпрыгнул из кабины, побежал вперед. Дубынин остановил трактор.

На наледи занесло сани с грузом, которые вел трактор Семечкина. Трактор вместе с санями развернуло поперек склона, огромный груз медленно стягивал трактор вниз. Мотор отчаянно ревел, гусеницы скребли лед, разбрызгивая сразу стынущую на морозе воду.

Алсахай побежал к своему трактору за тросом. Испуганный Семечкин рвал рычаги, выглядывая из кабины. Подбежали Михеев с Дубыниным, торопился к ним Бальсис. Алсахай уже тащил трос.

— Зацепи! — отдал он его Дубынину и снова побежал к своему трактору. Дубынину стал помогать Михеев.

Трактор и сани медленно сползали вниз. Казалось, еще немного — и падение не удержать. В это время развернулся бульдозер Сергея, сполз вниз на склон, заехал под сани, стал подталкивать их ножом вверх. Зацепили трос и Михеев с Дубыниным. Алсахай, который подвел свой освободившийся от цистерны трактор к самому краю наледи, ждал, когда они закрепят трос в чеке. Трос натянулся. Сани с грузом медленно поползли вверх.

Бальсис нашарил спрятанный за включенной рацией пузырек валокордина и, посмотрев на спящего Быстрова, накапал в стакан несколько капель. Долил в стакан воды, но выпить не успел — в вагончик вошли дядя Леня и Михеев. Следом Семечкин. Бальсис торопливо спрятал пузырек.

— Тут серьезный вопрос получается, — с ходу начал Михеев. — Надо основательно вникнуть. А то разговоры идут, и людям, я вам скажу, работать мешают…

— Подождите, — попросил Бальсис, стараясь справиться с болью в сердце и делая вид, что вслушивается в голоса, звучащие по рации. — Вопрос действительно серьезный?

— Да как сказать… — пожал плечами дядя Леня.

— Серьезный, серьезный, — вмешался Семечкин.

Он сел рядом с Бальсисом, понюхал и с отвращением отодвинул стакан с мутноватой жидкостью.

— Отложить нельзя?

— Не стоит откладывать. Я почему говорю? В общем, вот он… — Михеев показал на дядю Леню, — объясняет всем, что не туда мы идем. Продвигаемся неверно.

Бальсис выключил рацию, придвинул карту.

— Сможете показать?

— Да что показывать, — мялся дядя Леня. — Я ведь без полной уверенности сомнение выражаю. Мы тут с геологами, было дело, ходили тогда. Так? Ну и помню маленько. Поутру с хребтика раздельного не туда повернули. Я гляжу, забираем и забираем. Гора-то слева эта оказывается. Мы ее горбылем прозвали… Так слева она была тогда, это я помню. Вот как и сейчас и была.

— Вы уверены?

— Да на карте не разберешь ничего. Смотреть — вроде так все, а потом на скалы упремся.

— Ты-то, скажи, откуда знаешь? — нервничал Михеев. — Иван Федорович сколько здесь проходил, а не говорит ничего.

— Так в маршруте я тут-то был. С Кольцовым. Ты же помнить должон. Вот слева гора и была. Горочка приметная…

— Почему молчит Иван Федорович? — спросил Бальсис.

— Не хотел я говорить… — нехотя ответил дядя Леня и посмотрел на дверь, — так он сам сказал. Как его, значит, лесиной хлестануло, зашибло, так он память стал терять. А вам признаваться не схотел. Очень с вами пойти рвался. Прямо не знаю, как рвался. Зачем ему при его здоровье?

— Спросить все равно надо.

— Можно и спросить. Только как полагаться на него при таком положении? — с неожиданной твердостью сказал дядя Леня.

Бальсис все еще рассматривал карту.

— По карте мы идем, кажется, правильно. Привязок нет, но через двадцать примерно километров подгольцовая тайга начнется. Там нитка геодезическая на перевал.

— А если не туда, то — на колу мочало, начинай сначала? — недовольно пробурчал Семечкин.

— Дня три, как есть, потеряем, — подтвердил дядя Леня.

— Сколько, говорите, до тайги? — спросил Михеев у Бальсиса.

— Километров двадцать… двадцать два. По карте.

— Тогда вот что — лыжи у нас есть, делать мне нечего, вот и пробегусь…

— А нам как же? Ждать? — заинтересовался Семечкин.

— Все равно скоро на прикол — темнеет.

Бальсис не знал, на что решиться.

— Ночью вы ничего не найдете. Надо все-таки с Иваном Федоровичем поговорить.

— Проверить все равно не помешает. До темноты добегу, а утречком назад, — настаивал Михеев.

— Тогда и я за компанию, — поднялся со своей койки Быстров. — В одиночку в этих местах не ходят. Раз ночью стоять — значит, и я свободный художник.

— Да, вдвоем правильней, — согласился Бальсис.

— Бежать-то быстро надо, — недовольно сказал Михеев Быстрову.

Тот, натягивая свитер, промолчал.

— Наделал я вам паники, — виновато сказал дядя Леня. — Идем вот, а покоя нет. Дай, думаю, скажу. А то ведь потом исказнишься. Прибыть-то побыстрее надо…

Бальсис достал и отдал Быстрову ракетницу.

— На всякий случай…

Дядя Леня вышел из вагончика и пошел к своему трактору. Его догнал Михеев.

— Слушай, Круглов, по эту сторону от перевала в маршрут не ходили. Это я хорошо помню. Все маршруты на север были. Темнишь ты что-то.

— К чему мне, скажи, темнить? Тот раз и были. Перепроверял он там что-то, Кольцов. Ночевали на гари, где стланик начинается. Сам и повидаешь сейчас — стланик, а потом скалы. Нипочем с техникой нашей не пройти. От стланика мы вниз шли, шлихи брали. Мы ж тогда говорили все подробно. Не помнишь?

— Не помню. Я тогда понял, что вы куда дальше были. А тут другая картина получается. А?

— И так далеко. Когда мы уже про все эти ваши дела узнали…

— Наши, говоришь? Ну да… Ладно, — громко сказал он, заметив подходившего Быстрова, — пойдем, проверим твое заявление. Готовый? — спросил он Алсахая.

Бальсис взял стакан, подержал в нерешительности и все-таки выпил лекарство. Включил рацию, настроился:

— Вызывает сорок седьмой, вызывает сорок седьмой. Как слышите меня? Прием…

За гольцами дотлевал короткий зимний закат, а Быстров и Михеев еще шли, проваливаясь в снег, по краю горной котловины.

— Не подрасчитали мы с тобой, — крикнул, останавливаясь Михеев. — Снежок недавний, не держит.

— Может, пора? — спросил Быстров. — Свет погаснет, потычемся тогда.

— Давай…

Михеев свернул к краю и, скрывшись в облаке снежной пыли, стремительно заскользил вниз…

Среди корявого, в рост человека стланика, горел костер. Быстров бросил в котелок с закипевшей водой пригоршню чаю, снял его с огня и стал, помешивая ножом, выливать в него из банки сгущенное молоко. Из темноты с охапкой сучьев появился Михеев.

— Придется так-то, я тебе скажу, всю ночь шарашиться. Костер по морозцу быстрый…

— Садись, — сказал Быстров.

Михеев сел на ветки стланика.

Из-за гольцов выползла луна и осветила все мертвенным неподвижным светом. Чернели тени гор, редких деревьев, смутно светился снег.

— Освещение, как по заказу, — отметил Михеев, отхлебывая чай. — Топай да топай, а они стоят… Нет, ты скажи, вовремя он спохватился. С одного разу, а запомнил местечко. Вот тебе и дядя Леня. Денька два, считай, сберег.

— Да, тут глаз иметь надо. Мне, что здесь что где — гольцы да гольцы. Справа, слева — одни и те же.

— Видать, надо было, что запомнил, — задумчиво сказал Михеев.

— Думаешь? А зачем?

— Вот бы мне кто сказал — зачем? Может, память такая — запомнил — и все.

— Иван Федорович теперь переживать будет.

— А чего лез? Знаешь, больной — и сидел бы на печке. А то понесло.

— На всех критику навел. Один плохой, что дорогу помнит, другой — что дома сидеть не захотел, людям пошел помогать. Одни мы с тобой хорошие. Сидим, чаек швыркаем.

— Предлагаешь что?

— А назад. Чем здесь зимовать, потопаем потихоньку. След видать.

— Силен мужик! Двадцать сюда, двадцать обратно… Дойдешь? Слушай, ты же им полдня сбережешь, если сейчас назад подашься.

— А ты?

— А я умотался. Ногу вот зашиб, когда спускались. Я утречком. Отдохну и утречком…

— Да нет, так не пойдет. Ногу сильно зашиб?

— Терпеть могу. Отдохну — пройдет. Один боишься идти?

— Я-то не боюсь.

— Сказал — выйду. Что я тут сидеть буду без жратвы и без ничего?

— Тогда я пошел.

— Давай, давай. Верно, скажи, дядя Леня в обстановке разобрался. Закукарекали бы мы тут.

Быстров ушел. Михеев неподвижно сидел у костра.

Иван Федорович лежал без сна, смотрел перед собой. На стенах и потолке вагончика дрожали блики костра. И еще кто-то не спал: ходил, покашливал, скрипел снег, звякнуло железо. Иван Федорович не выдержал, сунул ноги в валенки, надел стеганку и, стараясь не шуметь, вышел. Дядя Леня открыл глаза и посмотрел ему вслед.

Не спал Дубынин. Он смастерил факел и разогревал у факела поддон. Иван Федорович подошел к костру.

— Понимаешь, как все с толку сбило… — сказал он внимательно посмотревшему на него Дубынину. — Вроде верно шли, а теперь и меня сомнение взяло. Вот ведь места заковыристые какие.

— Скажите, Иван Федорович, — тихо спросил Дубынин, — если мы неправильно идем…

— Если неправильно, то не пройти нам нипочем.

— Ну а человеку? Одному человеку? Через перевал переберется?

— Почему нет? Подъем, правда, крут, но это кому на ногу.

— Если придется за ночь туда и обратно — к перевалу — успеет?

— Умеючи если. Места трудные.

— А с этой долинки в ту попасть долго?

— Да чего ты меня пытаешь все? Какая мне теперь вера… Вон на хребтик на раздельный подымись да спустись. А поглядишь все, я тебя спрошу, как ты трактор туда потащишь… Идет вроде кто?

По сухому снегу скрипели лыжи — подходил Быстров. И сразу же в вагончике Анны зажегся свет. Придерживая на груди полушубок, она приоткрыла дверь и встревоженно спросила:

— А Николай где? Отстал?

— Остался. Завтра навстречу выйдет.

Он подошел к костру.

— Не туда, Иван Федорович пошли. Тупик здесь для нашей техники.

— Обмишурился, значит, старый, — расстроился Иван Федорович. — Человек один раз был и запомнил, а я, пенек трухлявый, проглядел. Они ведь как близнята, долинки эти. Завтра и я бы разглядел, а тут, на свороте, и обмишурился. Антонович-то теперь расстроится.

— Исправим… Вовремя спохватились.

— Не скажи… Я-то как в глаза смотреть буду? Пойду сам скажу. А то он все с боку на бок… Не спит.

С вертолета было видно медленное движение колонны под самыми скалами вверх, к седловине перевала. Впереди, останавливаясь, отступая, зарываясь в снег, ползли бульдозеры. Вертолет опустился ниже, полетел цилиндр с ярким флажком.

Колонна остановилась. Все собрались возле Бальсиса, и только бульдозеры безостановочно работали впереди, скрытые от остальных выступом скалы. Алексей протянул Бальсису цилиндр. Тот достал записку, прочитал: — «Поздравляем с выходом к перевалу! Молодцы!»

— Спасибо за поздравление! — дурашливо поклонился вслед скрывшемуся вертолету Семечкин. — им наверху мы уже на перевале.

— Принимаем такое решение, — сказал Бальсис, — завтра воскресенье — будем отдыхать. Идти еще много, а все устали. Так?

— Баньку бы, — мечтательно простонал Семечкин.

— С вас дрова, с меня банька, — сказал Иван Федорович. — Еще какая!

— И попаримся? — не веря, спросил Семечкин.

— Лучше, чем дома…

— И пиво будет? — спроси Быстров.

— Сбегаешь — будет. Ты на ногу скорый.

— Куда мне до некоторых, — подмигнул дяде Лене Быстров. — Тут у нас такие есть, что с больной ногой на перевал сбегать успели.

— Проверил? — спокойно спросил Михеев.

— Зачем проверять, когда и так видно.

— Дорожку оттоптал. Чего, думаю, зря сидеть. Холодно…

— С больной ногой?

— Нога моя.

— Вот ему за пивом и бежать, — отвернулся от Михеева Быстров.

— Все! — сказал Бальсис. — Подтягиваемся и отдыхаем. По машинам!

— Есть по машинам! — вытянулся в струнку Алсахай и вдруг замер.

За поворотом у скал, где работали бульдозеры, послышался грозный гул. Снежная дымка повисла над горами. С деревьев попадали языки снега.

— Толчок, — сказал дядя Леня. — Качнуло маленько местность.

— Ребята! — сорвался с места Быстров.

Гул нарастал. Над скалами всползало снежное облако. Все побежали за Быстровым. Путь преградила черная река осыпи. Где-то за ней были бульдозеры. Их надсадный рев стих, и в прозрачном морозном воздухе отчетливо было слышно далекое падение камней.

С трудом пробрались через осыпь. Камни выползали из-под ног, тащили вниз. Наконец увидели почти не тронутый лавиной Кешкин бульдозер. Дальше стоял полузасыпанный камнями, с разбитыми стеклами и помятой дверкой бульдозер Сергея. От него Кешка оттаскивал окровавленного Сергея. Увидев товарищей, он осторожно опустил Сергея на снег, расслабленно выпрямился.

— Закурить… — попросил он у подбежавшего Алсахая.

Спички ломались в его дрожащих пальцах. Не выдержав, он смял и выбросил сигарету.

Анна перевязывала Сергею голову, когда в вагончик вошли Бальсис, Быстров и Дубынин.

— Как? — не выдержав, спросил Иван Федорович.

— В самую середку угадали. Ни взад ни вперед, — хмуро ответил Быстров.

— Без бульдозеров мы не ходоки, конечно. Не миновать подмогу просить, — сказал дядя Леня.

— И в баньке помылись, и отдохнули, — мрачно констатировал Семечкин.

— Почему говоришь, как больной? — вскинулся Алсахай. — Что случилось такое? Ничего особенного не случилось. Наш майор всегда говорил: из каждого безвыходного положения есть выход. Надо только придумать.

— Придумаем, — буркнул Быстров.

Бальсис подошел к Сергею:

— Болит голова?

— Не очень.

— Значит, болит… Иван Федорович, вы про баню говорили. Можно сделать?

— А чего ж. Вы мне палаточку только выделите.

— И палаточку, и помощников. Будем, товарищи, отдыхать, как и намечали…

На камнях, в большом вытаявшем черном пятне полыхал громадный костер.

— Быстренько, ребятки! Навались! — скомандовал Иван Федорович.

Большими жердями сдвинули в снег пылающие ветви, потом подняли и растянули над раскаленными камнями большую палатку.

— Лапничку, лапничку накидайте! — суетился Иван Федорович. — Босой ты на камнях не устоишь, пятки оставишь.

Семечкин тащил охапку пихтовых лап. Заскочил с ними в палатку и тут же выскочил, задыхаясь от жара.

— А теперь пару поддавай! Снегу туда, снегу!

Снег мгновенно таял на камнях, наполнял палатку паром.

Хлестали друг друга пихтовыми вениками, гоготали от жара и ударов; выскакивали в снег и заскакивали обратно. Тракторы светили из темноты фарами на дымящуюся палатку.

— Прошу внимания! — поднялся Бальсис. — Будем считать это нашим первым производственным собранием.

Семечкин отложил гитару, и в вагончике стало совершенно тихо.

— Вопрос на повестке дня один: как идти дальше. Здесь раньше предлагали — ждать помощи. Сомневаюсь…

— Что мы сами без рук? — проворчал Семечкин.

— Можно мне? — поднялся Кешка. — Если я все-таки заведусь и сначала назад по малой. Площадочку растолкаю…

— И оба вниз загремите, — перебил Быстров. — На осыпи вы оба. Шелохнетесь — просыпитесь.

— Осыпь на упоре, — вмешался Дубынин. — Упор дохлый. Оставлять все как есть тоже опасно. Малейший толчок…

— Крепенько, выходит, сели, — тихо сказал дядя Леня Ивану Федоровичу.

— Какие еще будут предложения? — спросил Бальсис.

— Закрепить, — поднялся Сергей. — Троса у нас много. Бульдозер Горина зацепим прямо с краю, через осыпь. Двое возьмут в натяжечку. А мой — сверху…

— Как сверху? — не понял Алсахай.

— За козырек. Камень там есть, видел? Выступ. За него — петлей.

— И за мой еще можно подцепиться, — подхватил Кешка.

— Ну а потом? Дальше как? — спросил дядя Леня.

— Потом надо взрывать упор, — сказал Бальсис. — Осыпь поползет, машины останутся. Мы их будем держать. Это единственный выход.

— А взрывать как будете? — не унимался дядя Леня. — Взрывать-то нечем, вот какое дело.

— Это как нечем? — удивился Семечкин. — Целый вагон добра везем.

— Правильно, здесь возникает сложность, — сказал Бальсис. — Для нашей безопасности детонаторы отправили вертолетом. Но вот, Николай говорит, что взрывать можно. Обещал объяснить, как.

— Начистоту… — сказал Михеев и оглянулся на Анну. — Есть у меня детонирующий шнур. Так что можно без капсюля. Только мало… шнура.

— Значит, нельзя? — с внезапной усталостью спросил Бальсис.

— Я не говорю, что нельзя. Как раз на конце шнура вот его машина, — он показал на Сергея. — Взорвать там аккуратненько можно… Но, знаете, полагается, чтобы укрытие было для безопасности… Если ручаетесь, что удержите…

Все молчали. У Анны дрожали губы.

— Опасная затея, — сказал наконец Дубынин. — Надо подумать о других вариантах.

— Если просто потянуть его сначала? — Алсахай посмотрел на Кешку. — Твой, а потом все?

— И еще какое дело… — задумчиво сказал Быстров. — Нам другого пути, как через эту осыпь, нет. Поэтому ее просто быть не должно.

— Удержим! — решительно сказал Бальсис. — Должны удержать!

Трос, опоясав огромный камень, тянулся вниз, к гусеницам бульдозера. Еще один трос соединял эту машину с Кешкиным бульдозером, который двумя тросами внатяжку держали трактора Алсахая и Семечкина. Все собрались у тракторов, смотрели, как осторожно, соскальзывая по осыпи вниз, Михеев разматывал небольшую бухточку малинового шнура. Внизу его ждал Бальсис.

— У нас как-то взрывники в деревне стояли, — рассказывал Семечкин, не отводя глаз от Михеева. — Хозяйка, старуха, у них и попросила: больно веревка у вас, сынки, хороша. Может, дадите бельишко посушить? Бери, говорят, бабка, отматывай. Она, значит, отмотала. Да не бикфорд, а этот, покрасивше, красненький. Натянула через двор, бельишко развесила, подштанники дедовы, разную там фигню. Идет дед. У тебя, говорит, старая, веревка не удержится, гвоздем ее надо для крепости. И топориком, значит, по гвоздю и по шнуру…

— Ну и как? — спросил Алсахай, тоже не отводивший глаз от Михеева.

— Подгорели подштанники. А бабка эта до сих пор веревок боится.

Никто не засмеялся.

— А зачем, если опасный такой шнур? — снова спросил Алсахай. — Этот, который горит, лучше, однако…

— Для того капсюль нужен, — объяснил Быстров.

— Мы-то в сторонке. А случись что, Антоновичу отвечать, — ни к кому не обращаясь, сказал дядя Леня.

— Не ной! — рассердился Иван Федорович. — Николай взрывник — другому не снилось…

— Пойду трос еще погляжу, — сказал дядя Леня. — Мало ли…

Николай рвал пакеты аммонала и засыпал порошок в углубление под уступом.

— Все, товарищ Бальсис, теперь моя забота. Подавайтесь-ка вы отсюда.

— Хорошо, хорошо… Я только еще раз прошу, чтобы осторожно.

— Я себе на враг. Тем более делишки еще кое-какие остались. Сыном, к примеру, обзавестись. У вас есть дети, товарищ Бальсис?

— Двое.

— Большие, наверно?

— Уже большие.

— А я вот только планирую. Чтобы было кому вспоминать…

Бальсис пошел прочь. Михеев закурил. Малиновый шнур открыто лежал на камнях, уходил вверх, к кабине бульдозера. От бульдозера тянулись стальные струны троса, опоясавшие выступ скалы. Дядя Леня потрогал, словно поправляя, трос, обошел камень.

Михеев укрепил шнур в пачке, положил ее на кучку рассыпанного аммонала. Потом стал осторожно подниматься по осыпи вверх. А дядя Леня стал спускаться вниз. Поскользнувшись, взмахнул руками, упал. Нога, потеряв опору, толкнула камень. Камень покатился вниз, увлекая за собой другие. Подпрыгивали, падали рядом с открыто лежащим шнуром… Страшно вскрикнула Анна. Замер Михеев. Лежал, не поднимаясь, дядя Леня. Обернулся и замер Бальсис…

Гул падающих камней стих. Стало слышно ровное постукивание моторов. У людей оттаивали лица. Чуть дыша, поднимался с земли побелевший дядя Леня.

Михеев подошел к бульдозеру, поднялся в кабину, отвязал от рычага шнур, выглянул…

— Отойдите еще назад, — устало и тихо приказал Бальсис.

Все отступили. Позади всех, прихрамывая, шел дядя Леня.

— Поскользнулись? — спросил Быстров.

— Не говори, парень. Думал, сгибну там, как посыпалось. Сердце зашлось…

— Было от чего. Разом бы ты нашу дорогу кончил, дядя Леня…

Бальсис поднял ракетницу. След ракеты отчетливо прорисовался в морозном воздухе. Все замерли. И наконец раздался взрыв.

По кабине бульдозера застучали камни. Осыпь сначала медленно, потом быстрее и быстрее потекла вниз. Бульдозер рвануло. Михеев поднял голову. Трос натянулся, как струна. Вокруг сыпались камни. Кешкин бульдозер медленно разворачивало. Задний трос ослаб. Бульдозер, в котором был Михеев, снова резко встряхнуло, зад стало заносить вниз. Освободившиеся гусеницы повисли над склоном.

Кешка, прыгая через камни, бежал к своему бульдозеру, заскочил в кабину. Бульдозер полз, натягивая трос. Отползали трактора Алсахая и Семечкина.

Осыпь, поднимая клубы снежной пыли, текла вниз. Внизу еще гремели камни, а на склоне уже все стихло.

Бальсис пошлее к бульдозерам. Его обогнала Анна. Она подбежала к Михееву и замерла рядом. Тот неловко поправил ей выбившиеся из-под платка волосы.

— Видишь? — сказал Семечкин Алсахаю. — Спи и мечтай, чтобы тебя так любили.

А Сергей благодарно хлопнул Михеева по спине, забрался в кабину, снял сиденье и достал из-под него ящик с инструментами.

К одиноко стоящему Бальсису подошел Дубынин.

— Петр Антонович, мне нужна рация. Ненадолго.

Бальсис внимательно посмотрел на него.

— Значит, это вы? Пойдемте…

Они пошли к вагончику.

— Дело в том, товарищ Дубынин, что со вчерашнего дня рация у нас не работает. Питание в порядке, а в остальном я не разбираюсь. Мне говорили, что рация очень надежная. Может, вы разбираетесь?

— Надо посмотреть… Не помните, кроме Кустовой мог там кто-нибудь оставаться?

— Не знаю, весь день такой — туда-сюда. Каждый мог, пожалуй. Но еще более верно: никто не стал бы этого делать. Вы же видите, какие люди… Вероятно, замкнуло что-нибудь. Тряска.

— Помочь? — Кешка подошел к возившемуся в моторе Сергею.

Тот внимательно глянул на него.

— Помогай…

Кешка полез в мотор с другой стороны. Покопался, что-то проверил.

— Вроде нормально все…

— Кажется, нормально. До вечера, думаю, сделаем.

— Сделаем.

Они не смотрели друг на друга.

— Окно забей, — сказал Кешка. — Заколеешь без окна. Там у Анны ящики должны быть — можно фанерой.

— Можно…

Анна бежала к своему вагончику.

— Аня! — пытался догнать ее Михеев. — Кончай…

Анна рванула дверь, заскочила в вагончик, бросилась на койку и разрыдалась…

— Не могу больше… не могу… — выкрикивала она сквозь слезы. — Чтоб я тебя не видела никогда… чтоб не было ничего! Не могу… Все!

Николай растерянно стоял над ней.

— Чего с ума сходишь? — сказал он наконец. — Чего случилось-то? Случилось чего, говорю? — заорал он, не в силах перенести рыдания Анны.

Она подняла голову, тихо спросила:

— Зачем ты на перевал ходил?

— И все?

— Все? А сейчас?

— Чего — сейчас? У меня каждый взрыв такой. Ну, почти такой…

— Мне не хочешь говорить? Мне не веришь? Уходи! Уходи, Николай… Подожди… вот еще…

Она торопливо выдвинула свой чемодан, раскрыла его и протянула Михееву пистолет…

— Не выбросила… — криво усмехнулся тот. — Тоже верно. Так-то лучше будет. Если что, то один я. Ты даже близко не была. Поняла? Ты это наизусть заучи — один я.

Он сунул пистолет в карман и шагнул к двери.

— Сядь, Коля, — казалось, совсем спокойно сказала Анна. — Прошу тебя, сядь. И давай подумаем. Ладно? Вместе подумаем.

Дубынин возился с рацией. Сидевший рядом Бальсис заметил:

— Без прибора все равно ничего ясно не будет…

Быстров и дядя Леня внимательно следили за каждым движением Дубынина.

Семечкин включил транзистор, зазвучала музыка.

— И что вы с ней возитесь? Музыка есть, последние известия — пожалуйста. Здрасте — до свидания сказать? Ну, не выйдем на связь — вертолет пришлют, мы им ручкой помашем.

— А правда! Пришлют же вертолет, — оживился Быстров.

— Куда он сядет? Где мы будем? Какая погода будет — летная, нелетная. А люди беспокоиться начнут, — возразил Бальсис.

— Запасной, выходит, нет рации? — поинтересовался дядя Леня.

— Не подумали.

— Ну ты, товарищ Дубынин, и фигура, — неожиданно сказал Быстров. — И на тракторе, и рацию починить, и как взрывать советы даешь. Ты, может, еще что умеешь?

— Профессия такая, Леша… Строитель. На все руки. Усть-Илим строил, ЛЭП вел… Эта школа всему научит.

— Значит, встречались где-то в тех местах. Поскольку смотрю я на тебя и все думаю: ну где я видел этого спокойного товарища? Вот видел где-то, и все.

— Может, и видел.

— Я и говорю. Даже думал — может, с милиции ты? Очень на одного старшего опера смахиваешь. Он как-то дельце раскручивал с нами по соседству…

— Что за глупые разговоры, Алексей? — оборвал Быстрова Бальсис.

— Не с милиции он, Леша, это ты зря, — вмешался вошедший Михеев. — Ни одного вопроса еще никому не задал, как им полагается. Я бы скорее тебя в милиционеры определил.

Дубынин повернулся к Бальсису:

— Включаем…

Рация чуть потрескивала, но молчала.

— Подвела техника, — насмешливо улыбнулся Михеев.

— Главное, странно подвела, — сказал Дубынин. — По-моему, анодное питание закоротило. Спрашивается, как?

— Может, совсем ерундовина какая, — сказал Иван Федорович.

— Поди, проверь теперь… — хмыкнул дядя Леня.

— Да что вам с этой рации? Ну, есть она, ну, нет ее… — опять начал развивать свою мысль Семечкин.

Дверь вагончика распахнул Алсахай.

— Завели! Дальше идем, Петр Антонович? Сейчас можно, да?

— Пойдем, посмотрим, — поднялся Бальсис.

— Значит, по машинам опять, — поднялся и дядя Леня. — Завтра к вечеру, глядишь, и на перевале будем.

— Сплюнь, — сказал Иван Федорович.

Дубынин выключил бесполезную рацию.

— Пошли и мы, старший лейтенант, — сказал Михеев, полуобняв Дубынина за плечи.

— Бери выше, — поддержал тот шутку. — Капитан…

Вышли они с Иваном Федоровичем. В вагончике остались Быстров и неторопливо одевавшийся дядя Леня.

— Странная, я тебе скажу, парень, у нас компания подобралась.

— Это чем же? — удивился Быстров.

— И не скажешь сразу. Уж больно народ такой разный. Как говорят, каждой твари по паре…

— Интересно. Ну а я из каких… тварей?

— Да ты не обижайся. Я ж говорю — пословица такая. Я-то по жизни походил, всякое видел. И людишек, я тебе скажу, знаю маленько. А тут и не разберу ничего — такой самостоятельный народ. Один танкист весь на виду.

— Я вроде тоже не прячусь.

— Ты-то? Я тебе что скажу, а ты, парень, запомни. Кто все сразу сделать хочет, того надолго не хватит. Горб наживет.

— Ну да?

— Точно говорю. А насчет милиционера — правда, что ль, похож?

— Дубынин? Вылитый.

Бульдозер Кешки, расталкивая снег и камни, медленно вползал на гребень перевала. В поцарапанном ветровом стекле постепенно раскрывался, разбегаясь в необъятную ширь, горизонт с извилистой линией реки и сплошной тайгой, растекающейся от подножия гольцов. Кешка остановил бульдозер, вылез на гусеницу, замахал шапкой вползающей следом колонне. Остановил бульдозер и Сергей.

Вскоре все собрались на гребне.

— Эге-ге-гей! — закричал Алсахай. Эхо долго перекатывало его крик в промороженном воздухе.

— А ведь дошли, а, мужики? Дошли!.. — Иван Федорович радостно поворачивался то к одному, то к другому.

— Это сюда дошли, а теперь отсюда доходить будем, — опасливо смотрел вниз Семечкин.

— Спуск крутой, не раскатиться бы, — оглядывался дядя Леня.

Бальсис смотрел в бинокль. В окулярах мелькали стволы. Потом за ними приоткрылась не очень широкая речка, снова скрылась. И вот в перекрестье попала стена бревенчатой избы. Потом стал виден длинный сруб камералки.

Дубынин, утоптав снег, рванул на себя тяжелую дверь. С пронзительным скрипом та подалась, и Дубынин вошел внутрь.

Свет едва пробивался сквозь забитые досками окна, полосами лежал на грязном полу, на длинном грубо сколоченном столе, на полках для образцов, где еще серели какие-то камни. Дубынин внимательно вгляделся, дошел до стола и застыл в глубокой задумчивости.

Свет, падающий из-за неплотно прикрытой двери, закрыла чья-то тень. Дубынин повернулся. Дверь скрипнула, вошел дядя Леня.

— А я смотрю, кто это наладился сюда… — тихо сказал он, рассмотрев Дубынина. — Интересуешься чем?

— Да чем тут интересоваться? Просто посмотреть зашел.

— Не скажи, парень, не скажи, — пристально смотрел на Дубынина дядя Леня. — Местечко интересное, если разобраться. Камеральная здесь была. Знаешь, что такое? Камни сюда сносили, шлихи, образцы. Карты чертили. Я, к примеру, шлихи мыл. Сговорили меня тогда на сезон по тайге погулять.

— Мне Михеев говорил, золото тут у вас украли, что ли?

— Сам и сказал?

— Сам. А что?

— Так верно сказал — украли золотишко. Хороший самородочек был. Редкий… А что человека здесь убили, не сказывал?

— Нет.

— Вот здесь прямо и убили нашего начальника. Я-то тогда в маршруте был. Вот здесь прямо, где ты стоишь…

— Откуда такие подробности, если в маршруте был?

— Рассказали. И показали, как лежал и где что. Ножом его. Вот сюда…

Он подошел и показал место на груди у Дубынина.

— Узнали кто?

— Узнать узнали, а толку что. И тот покойничком оказался.

— А самородок нашли?

— Не нашли, парень, не нашли. Вот какое дело. Не нашли…

В камералку вошел Бальсис.

— Вы здесь… А меня при отъезде просили здешнее жилье осмотреть. Строителей тоннеля сюда весной забрасывают. Первый десант, метростроевцы.

— Весной? — спросил дядя Леня. — Ну да, теперь все быстро… Пойду машинку свою огляжу, что-то коробка заедает…

— Беспокоит вас что-то? — спросил Бальсис, когда они остались с Дубыниным одни.

— Есть немножко. Времени у него сейчас в обрез. Нету времени, если подумать. Может, конечно, оставить все, как есть. Понимаете? Все остается на своих местах, а он проходит мимо. Как ни в чем не бывало. Это тоже не исключено, если у него есть голова на плечах.

— Скажите, кого вы подозреваете?

— Не могу, Петр Антонович. Нет еще твердой уверенности.

— Да, конечно… Я еще хотел сказать, что Михеев и Алексей на охоту собрались. Пошли уже…

— Что за охота?

— След свежий нашли. Сказали, что быстро…

Михеев стремительно уходил вперед, петляя между деревьями. Быстров, чтобы догнать, решился на рискованный спуск наперерез. Огибая торчащие из-под снега камни, вышел навстречу Михееву.

— След-то в стороне оставил, — крикнул он.

— Пошел ты со своим следом! Ты что, правда, козу думал догнать?

— Твоя идея.

— Ты, Леха, хвостом за мной не ходи. У меня свои дела.

— Вот и помогу.

— Мне, друг, кроме самого себя, никто не поможет. Вот так. Так что катись-ка ты назад. Не теряй время.

— Вместе пойдем. А то тебя опять куда-нибудь на перевал занесет, вчерашний день искать… — Он замолчал, увидев направленное на него ружье Михеева.

— Давай, Леха, по-хорошему, — сказал тот. — Разворачивайся. А то некогда мне. Понял?

— Теперь понял.

— Видишь, как хорошо. И следом не думай!

Быстров прыжком развернулся и скрылся за камнями. Замер, не зная, на что решиться. Снял ружье, взвел курки, осторожно выглянул. Михеева не было. На месте, где он стоял, торчало воткнутое в снег прикладом ружье. На стволе висел патронташ.

Дубынин спешил по следу. Разглядев бредущую между стволами фигуру, остановился, спрятался за сосной. Разглядев Быстрова, вышел навстречу.

— Что случилось? — спросил он, увидев на плече у Алексея два ружья.

— Товарищ Михеев пошел по своим делам и просил пока не беспокоить. А это в залог оставил.

— А серьезно?

— Серьезно? Думаю, ищет он что-то. Какая-то у него своя идея.

— С собой у него ничего?

— Пустой.

— Ладно, подождем. — И Дубынин развернулся к базе.

— Мужики! — крикнул Семечкин, высовываясь из вагончика. — Концерт для вас! По заявкам!

Кешка и Алсахай, возившиеся у трактора, одновременно выпрямились.

— Давай скорей! — кричал Семечкин. — Ивану Федоровичу бабка вальс заказала. Умрешь! — Он скрылся.

— Для меня некому заказывать, — угрюмо сказал Кешка.

— И мне некому. Все равно хорошо, — убеждал Алсахай. — Пошли, дядя Леня! Музыку слушать будем!

— У меня своя музыка, — проворчал тот, прислушиваясь к мотору.

Звучали последние такты вальса. Оглянувшись на вошедших Алсахая и Кешку, Иван Федорович смущенно улыбнулся:

— Вспомнила старая. Беспокоится, как тут я…

— Шестой год работает в коллективе мостопоезда бульдозерист Сергей Казаков, — заторопилась диктор. — Отличный производственник, опытный специалист, ударник коммунистического труда Сергей Казаков в эти дни идет вместе с колонной к месту будущего моста через реку Иренгу. Идет, прокладывая своей могучей машиной путь остальным тракторам колонны, которые везут столь необходимый мостостроевцам груз. Сергей Сергеевич, у микрофона ваша жена Лидия Николаевна…

— Здравствуй, Сережа, — раздался вздрагивающий от волнения голос Лиды, и Сергей невольно улыбнулся. — Мы очень радуемся, когда узнаем, что у вас все идет благополучно. Но я все-таки беспокоюсь. Мы очень скучаем по тебе и ждем, когда ты вернешься…

Кешка вышел, хлопнув дверью.

— Ты спрашиваешь, как я? У нас все в порядке, все здоровы. Я тоже. Все подтвердилось, Сережа. Ты понял? Все подтвердилось.

Сергей встал.

— Жду тебя очень. До свидания, Сережа. Иннокентию передай, что Вовка простыл немного, но сейчас здоров, пошел в садик. Целуем тебя…

Зазвучала песня.

— А что подтвердилось, если не секрет? — спросил Семечкин.

— Дочка у нас будет, — смущенно сказал Сергей. — Или сын. Я не знаю точно.

— И никто еще не знает, — улыбнулся Иван Федорович. — Подождать придется.

— Поздравляю, значит, — сказал Алсахай, пожимая Сергею руку.

— Будущему папаше, — Семечкин протянул Сергею ветку багульника.

А Кешка в это время завел свой бульдозер и направил его на ближайшие деревья. Нож смел хрупкие березы. Бульдозер ломился сквозь подлесок к реке, оставляя позади глубокий след.

Услышав Кешкин бульдозер, из камералки осторожно выглянул дядя Леня. Внимательно огляделся и, увидев выходящих из тайги Дубынина и Быстрова, выскользнул за дверь. Прячась за цистерной, он перебежал к вагончику и от него — к своему трактору. Заглушил мотор и вышел навстречу Дубынину.

— Добыли чего? — спросил он.

— Напугали только.

— А чего это Кешка старается? Договорились отдыхать, — спросил Быстров.

— Опять, видать, психует. Николая-то, где потеряли?

— Придет.

— Я бы ему вот такого доверия не давал.

— Вы про кого? — спросил Дубынин.

— А про Николая. Крутит он… Темнит.

— Не понял, — подошел Быстров. — Зачем ему темнить?

— Скажу, раз так все сошлось. Последить за ним надо. Золотишко-то не нашли, а? На Николая первое подозрение было. Сколь его таскали, подписку взяли… Не зря же? Они с Козырем друзья-приятели были. Корешили…

— С кем? — насторожился Дубынин.

— А с Козыревым, который и устроил все. Сам-то он со скалы упал в темноте, говорят. А при нем ничего. Куда дел, спрашивается?

— Ну а вы как думаете, Леонид Степанович?

— Я-то? Мне чего думать. А вот Николай, как я полагаю, знает чего-то.

— Может, спросить его, так, мол, и так, что случилось?

— А что, — поддержал Быстров. — Придет, и спросим.

— Точно. Вы еще собрание соберите. Он вам обязательно все выложит. Да мне-то что, спрашивайте. — Дядя Леня стал складывать разбросанный инструмент. Он был явно обескуражен и почти оскорблен неожиданным завершением разговора.

Быстров и Дубынин скрылись в вагончике. Он пошел следом за ними.

— Прошу подождать, товарищи, — поднялся Семечкин. — Концерт еще не закончен. — Он снял со стены гитару и, выключив транзистор, решительно повернулся к собравшимся. — Дело в том, что сегодня день рождения моего лучшего друга Володьки Никифорова. Наверное, вы не знаете его. А я в этот день всегда поднимаю за него стакан. Четвертый год подряд и… всегда… сколько бы я ни жил. Потому что самый лучший на свете парень Володя Никифоров четыре года назад погиб, выручив нас из большой беды… Стакана сейчас у меня нет. По понятным причинам. Поэтому я хочу спеть про него песню. Может быть, песня не очень, но это про него песня, и я… сделал ее сам.

— Пой, Санек, — сказал Быстров. — А Володьку я знаю, это ты зря. В Таежном наши ребята улицу построили. Назвали — улица Никифорова.

— Участок, на котором он работал, был рядом с нашим, — сказал Бальсис. — Мы принимали его в партию…

— Я тоже читал о нем, — сказал Алсахай. — Хороший человек…

Семечкин запел. Песня была немного неуклюжая, но искренняя.

Дядя Леня, сидевший у самой двери, вдруг поднялся, услышав приближающиеся шаги. Оборвав песню, в вагончик вошел Михеев. Поднялась Анна. Освобождая место, подвинулся Быстров. Михеев оказался напротив Дубынина.

— Что? — спросил он Быстрова. — Испугался?

— Если бы испугался, я бы с тебя с живого не слез.

— Ну да… Тут все умные, один я дурак оказался…

Михеев шагнул вперед, положил на стол пистолет и сел.

— Разобрался, выходит, со своими делами? — спросил Дубынин, придвигая пистолет к себе.

— Выходит как раз наоборот. Советоваться пришел. Может, подскажете что…

— Тогда объясняй свои прогулки.

— Да нет, начинать, так начинать…

— В чем дело, друзья-товарищи? О чем вы здесь? — удивился Семечкин.

— Давайте сразу решать, — оживился вдруг Бальсис, — для всех этот разговор?

— Для всех, — сказал Михеев. — Да, Аня?

— Да, Коля, для всех.

— Однако ничего не понимаю, — удивился Алсахай.

— А пистолет начальника нашего покойного, вот что интересно, — подошел посмотреть пистолет дядя Леня.

— Где вы взяли оружие? — спросил Дубынин.

— Может, по порядку?

— Давайте по порядку.

— Значит, так. Не Козырев все это дело устроил. Не мог он.

— А нож? Отпечатки, следы? — быстро спроси Дубынин.

— Нож у него еще до того пропал, он мне говорил. Хороший нож был. А что следы его были, это я расскажу… На него потом чего только не наклепали. Все припомнили. Он, конечно, не подарок был. Только все это позабыть хотел. Это точно. Мы с ним не раз говорили… Может, потому он меня позвал тогда…

Дождь шумел в тайге. Короткая вспышка молнии выхватила из темноты застывшие в наклоне по ветру сосны, струящиеся водой стены камералки, крышу навеса, палатки под деревьями.

В одной из палаток шел тихий разговор. Николай лежал на спальнике, курил, Анна сидя расчесывала волосы.

— Ты не подумай, это я так… Тоска бабья. Сама не верю, когда говорю.

— А ты не говори, — откликнулся Михаил.

— Ну как, Коленька, не говорить. Ведь мне тоже хочется, чтобы как у людей все.

— Так по-разному у людей. Другие вон вместе живут, а друг на друга не смотрят. А я к тебе ползком поползу… — Он обнял Анну.

— Николай… — позвал за стеной палатки чей-то голос. — Подь сюда, Коля…

— Ты, что ль, Иван? — помолчав, отозвался Михеев.

— Я… Слово сказать надо.

— Времени тебе другого нет? Горит?

— Я горю, Коля. Ярким пламенем…

Николай накинул на голову Анину брезентуху, полуголый выполз из палатки под дождь. Темной тенью шагнул к нему весь мокрый Козырев.

— Завалил меня Серый под корень, Коля.

— Что за Серый? Как завалил? Ты толком говори…

— Есть тут у нас один… старый дружок. Все стороной ходил, молчком. Я думал он тоже… Как я. А сейчас зовет, иди, говорит, Козырев, к начальнику. Очень ты ему нужен, беги. Думал же, какого хрена ему на ночь звать, а пошел! К камералке подошел, смотрю, а огонька нет. Хотел назад, да интересно стало. Суну, думаю, нос, что-то тут не то. Сунул…

— Что там, Коля? — выглянула из палатки Анна.

— Подожди, — отмахнулся Михеев. — Да что случилось? — крикнул он, увидев при вспышке молнии мертвенное лицо Козырева.

— Отойдем, — сказал тот и двинулся к деревьям. Михеев пошел следом.

— Нету нашего начальника, Коля. Понял? Хороший мужик был…

— Как нету? — начиная понимать, тихо спросил Михеев.

— Так… Был и нету. Пришил его Серый и на меня аккуратненько повесил. За самородок, видать. Не выдержал… Я, как вошел, рацию свалил. Он ее, гад, у двери поставил. Начал поднимать, гляжу — Егоров лежит. Я к нему, перевернул… Моим ножом паскуда дело сделал. Помнишь, я тебе говорил, нож пропал?

— А он где?

— Кто? Серый? К нему теперь не подкопаешься, если сам не скажет. Наследил я там впопыхах и со страху. Плюнуть некуда. Все теперь припомнят…

— Подожди, — сказал Михеев, — я сейчас. Вместе пойдем. Он у меня, сволочь, все по порядочку выложит.

— Не надо, Коля, понял? Я его сам достану… Мне теперь все равно… — голос Козырева был безнадежен и глух.

— Стой здесь. Я сейчас… — Михеев кинулся в палатку, с лихорадочной торопливостью оделся, бросил Анне: — Сиди и никуда! — И нырнул в захлебнувшуюся дождем темноту.

Козырева на прежнем месте не было.

— На рассвете я его только нашел. Лежит… — продолжал свой рассказ Михеев. — А пистолет рядом. Я так думаю, тот подбросил, чтобы к одному все. Ну, я и забрал… Решил, пусть ищут того…

— Почему сразу ничего не сказали? — спросил Дубынин.

— Ну, сказал бы… Правильно покойник соображал — сам бы и загулял. И так едва отвертелся. До сих пор по уши… Вот ей только и сказал. Она и пистолет спрятала…

— Ты бы тогда критику на себя наводил, а не сейчас, — взорвался Быстров. — Дурак и есть. Ты же от него, гада, все отвел!

— Дальше, — сказал Дубынин. — Что сейчас разыскивал?

— А это и я скажу, — вдруг вмешался дядя Леня. — Вымерял он, мог я со стоянки с нашей уйти и обратно добечь. За ночь за ту. Так, парень? Видишь, как получилось: я на тебя мыслю держал, а ты под меня копал. И зря, значит, старались оба.

— Получилось что? — спросил Быстров.

— Я почему на него пер, — с трудом продолжал Михеев. — И в голове не держал раньше. А как здесь его увидел, больше и думать не мог ни о ком. Зачем, думаю, потащился?

— Вот и я так-то. Неспроста, соображаю, Николай сюда подался.

— А правда, с какой целью пошли вы в колонну? — спросил Михеева Дубынин.

— Да просто пошел. Попросили — и пошел. А как узнал, что здесь проходить будем, думаю, еще раз огляжусь. Потом дошло, какого дурака свалял. Понял, что на крючок возьмете. Чуть не отказался.

— Не отказался все-таки?

— Была не была, решил, погляжу. Ведь ни при чем же я… А тут он. И с маршрутом у него не то. Запросто мог за ночь обернуться… Козырев вроде в ту сторону шел. Ну, думаю, он Серый…

— Отказались сейчас от своего предположения? — спросил Дубынин.

— То «вы», то «ты». Давай одно что-нибудь, чтобы ясно было. Не то чтобы отказался, а не сходится тут кое-что. Я чистенько все оглядел. От места, где Ваня лежал, и по кругу за хребтик. До ночевки до нашей. Рассыпушка одна, банки консервной не спрятать. Зарыть разве? Так в этих местах зарывать в камни, лучше сразу выкинуть. Как толчок, так все перепашет.

— Положим, чтобы здесь да не спрятать, этого быть не может, — снова вмешался Быстров.

— Спрятать можно. Так ведь отыскать надо. Быстренько отыскать, а то что идти сюда? А он, гляжу, и не чешется. Значит, не то… Опять на меня все, да еще с этим привеском, — он кивнул на пистолет.

— Ладно, не суетись, — сказал Дубынин, — без тебя разберемся. Главное, что про Серого ты не сказал. Это деталь, если не путаешь.

— На всю жизнь запомнил. Мне бы до него только добраться…

— Давно добрались бы, если бы самодеятельность не разводил, — все еще сердился Быстров.

— Ведь смотри, мужики, что получается, — не выдержал Иван Федорович. — Где-то оно, проклятое, да лежит. Только, может, он за это время его прибрал давно?

— Да нет, — задумчиво сказал Дубынин, — лежит еще. Ну да ничего, мы еще Серым поинтересуемся.

— Не мог он его где-нибудь здесь спрятать? Рядом… — спросил Быстров. — Тайга, деревья. Спрятал, а потом этого Козырева разбудил — иди.

— С лучшими собаками искали, каждую елку ощупали, — устало объяснял Михеев. — Чтобы так спрятать, надо заранее было все наладить. Место найти. А тут и дня не прошло, как самородок появился.

— Верно, — сказал Иван Федорович. — Если прятать — только здесь. В камнях, да в горах надо совсем без головы быть. Здесь, точно здесь.

— Подожди! — неожиданно вскочил Михеев. — Подожди, подожди. Я что сообразил… Есть здесь местечко, где не искали…

— Говори, раз знаешь, — сказал дядя Леня. — А то завтра дальше подадимся, без нас сыщут.

— Как сказали, что здесь, так я что подумал… На самом-то месте не искали. Ну, там… где убили, в камералке.

— Точно, что ль, не смотрели? — недоверчиво спросил Иван Федорович.

— Место обследовали, конечно, — размышлял Дубынин. — Не слишком, правда, землю рыли, за Козыревым торопились. Тут еще какая деталь… Все реактивы были разбиты. Зачем? Козырев не стал бы их бить, если верить. Так?

— След отбивал, — продолжил Быстров, поднимаясь. — Пойдем. Есть резончик.

— Пошли, — сказал Алсахай. — По бревнышку разберем.

— По бревнышку не надо, — улыбнулся Бальсис. — Здесь еще людям жить и работать.

— Лампу захвати, — попросил Быстров Сергея.

Дядя Леня стоял в дверях, пропуская выходящих. В вагончике стало темно, когда вынесли лампу. Последним выходил Дубынин.

— Что интересно, — сказал он дяде Лене, словно продолжая начатый разговор. — Козырева последний раз на старом прииске взяли. Золото у старателей мимо шло. За помощь в этом деле и ответ держал.

— Зря, выходит, Николай за него соловьем поет?

— Может, и зря. Тут еще что интересно… Из всей компании только троих тогда и взяли. Главные самые — концы в воду.

— Плохо, выходит, милиция работает.

— Козырев промолчал, а Серый, может, и ушел тогда? Потом отблагодарил дружка. Он же сказал, что здесь его дружок. Старый дружок. Может, с прииска?

— Чего теперь судить-рядить. Теперь не узнаешь и не докажешь.

— Как сказать. И еще какая деталь… Михеев-то прежней клички Козырева не знал. А Серый знал. Наверное, знал. Как вы думаете? «Козырь» у него кличка была.

Дядя Леня промолчал и вышел из вагончика. Дубынин шел следом.

— Я говорю, думаете как? — переспросил он.

— Мне-то чего думать? Может, знал, может, нет. А может, и Серого никакого не было. А может, Михеев сам Серый. Вокруг пальца и обвел вас…

— Не обведет. Не сегодня завтра все узнаем.

Они подошли к камералке.

Михеев с лампой в руках медленно двигался вдоль стены. Тусклое пятно света качалось на грязном полу. Остановилось. Михеев что-то увидел.

— Товарищ Дубынин, иди-ка сюда!

Дубынин зашел в камералку.

А дядя Леня отступил, отошел в сторону. Какие-то мгновения он стоял в нерешительности, но потом метнулся к стоявшей почти вплотную к камералке цистерне и сильным движением повернул кран. Солярка, смешанная с бензином, хлынула на бревенчатые стены, на снег.

Дубынин провел пальцем по свежему зарубу топора на половице, оглядел невнятные следы на пыльном полу.

— Уже интересно. Ну-ка, помоги, — попросил он Быстрова и, засунув в щель охотничий нож, чуть приподнял плаху.

Быстров и Алсахай стали помогать. Плаха поднялась. Ее подняли и увидели на смерзшейся земле углубление, разбросанный мох, разорванный полиэтиленовый пакет.

— Ничего не трогать! — приказал Дубынин и выпрямился, поднимая лампу. Свет скользил по лицам. Дяди Лени не было. Дубынин кинулся к выходу, но его остановил выстрел, разбивший окно камералки.

— Посидите маленько спокойно, товарищи дорогие! — крикнул дядя Леня.

За плечами у него был рюкзак, на ногах лыжи. Неловко держа ружье, он суетливо чиркал спичкой, спеша зажечь факел, приготовленный для разогрева тракторного поддона.

Быстров, погасив лампу, кинулся в открытую дверь. Раздался еще один выстрел. Картечь хлестнула по бревнам стены. Быстров весь напружинился, приготовившись перебежать к цистерне. Дубынин, выстрелив вверх, метнулся к нему. Быстров показал на темное пятно горючего, расползавшееся по снегу.

— Круглов! — крикнул Дубынин. — Уходить некуда. Подумай…

— Думаю… — крикнул «дядя Леня», запалив наконец факел. — Терять мне теперь нечего. Кто кого…

Он заскользил за тракторами и вагончиками и, кинув факел к стене камералки, побежал за деревья. Перепрыгнув через занимавшееся пламя, за ним побежал Михеев. Убегавший оглянулся. Темная фигура Михеева была отчетливо видна на освещенном снегу. Прячась за деревом, дядя Леня выстрелил. Михеев упал.

Алсахай, не таясь, сбивал бушлатом бегущее к гусеницам пламя, потом заскочил в кабину трактора.

Анна, вскрикнув, рванулась к упавшему Николаю.

— Назад! — заорал Дубынин кинувшемся было в погоню Быстрову, Сергею и Семечкину. — Трактора уводите!

— Уйдет! — остановился уже у деревьев Быстров.

— Не уйдет!

— Уводить всем трактора! — тоже приказал Бальсис.

Кинулись к тракторам.

Алсахай завел наконец свой и потащил цистерну на берег реки, подальше от разгорающегося пожара. Камералка пылала. Бальсис по пламени побежал за цистерной, догнал и, сбивая огонь, закрыл кран.

Остальные были у тракторов, на которые наступало пламя.

Прижимая ладонью раненое плечо, поднялся Михеев. Его поддерживала Анна.

Сергей, круто развернув бульдозер, погнал на огонь вал снега.

Иван Федорович утаскивал свой груз прямо через пламя.

Бальсис, сжимая в обожженных руках ком снега, смотрел, как горит старое жилье геологов, как разворачиваются и уходят от пламени тракторы. И вдруг разглядел сквозь дым Быстрова, который метался у вагончика взрывников. Бальсис побежал к нему.

— Уходите! — закричал на него Быстров.

— Почему не на тракторе?! — так же яростно закричал на него Бальсис.

— Не заводится!

— Пробуй еще!

Быстров стал возиться с пускачем. Бальсис сбивал полушубком наступавшее пламя. Рядом, сдирая слой горящего снега, взревел бульдозер Сергея. На помощь бежали Дубынин, Семечкин, Алсахай…

Трактор наконец завелся и медленно пополз прочь от места пожара.

…Огонь еще плясал на догорающих бревнах. Черные усталые люди стояли в стороне. Из тайги выбежал Кешка и в недоумении уставился на товарищей.

— Кроме как по нашей дороге ему не выйти, — уверенно сказал Иван Федорович. — Никак не выйти. Нет здесь другого пути. Это я

Это я с полной на себя ответственностью говорю. Да и он у меня не раз спрашивал. Я так и объяснял — нигде более не пройти, разве ж я знал, зачем он такой интерес проявляет.

— Это, значит, не меньше недели ему топать, — пробурчал Быстров.

— За неделю вертолет хоть раз да прилетит, — сказал Сергей.

— А если не прилетит? — дернулся Михеев и поморщился от боли.

— Может не прилететь, — поддержал его Семечкин. — Они же видели: идем, как по часам, все в порядке.

— Погода, однако, портится. Надо догонять гада такого.

— Если так еще подумать? — тихо сказал Бальсис. — Ему неделю выходить. Нам по графику — одиннадцать дней. Выйдем раньше и дадим знать по рации.

— Раньше не выйдем, — возразил Быстров. — Сплошная тайга…

— По тому берегу сухостой. И то чуть. Кати да кати… — вмешался Кешка.

— Лед тут на реке ненадежный, — возразил Иван Федорович. — До порога не переправиться. Дурацкая река… Ключи…

— А попробовать? — не сдавался Кешка.

— Машины потопим. Груз, вон какой…

— А одному? И пошел…

— Подожди, — остановил его Бальсис. — Я могу сесть на трактор. Взрывчатку пока оставим. Подожди… — успокоил он Михеева. — Оставим. Потом придем.

— Верно! Да я день и ночь буду идти, только бы его к месту прибрали, — объявил Семечкин.

Дубынин, сосредоточенно что-то обдумав, решительно поднялся, закинул на плечо небольшой рюкзак.

— Спички не забыл? — подошел к нему Быстров. — Ты с ним в оба гляди. Редкая сволочь, оказывается.

— Стреляй безо всяких. Если что, конечно, — посоветовал Кешка.

— Считай, что мы тоже с тобой идти будем. Только в другую сторону!

Бальсис крепко пожал Дубынину руку.

— Может, вдвоем все-таки, а? — с тоской спросил Быстров.

— Теперь, Леша, каждый будет заниматься своим делом.

Дубынин открыл дверь вагончика.

— Геннадий Николаевич… — рванулась к нему Анна. — Вы только осторожно. — И тихо добавила: — Спасибо вам, что Николаю поверили…

Вагончик с взрывчаткой занесло в сторону, ударило о сосну. Трактор вел Михеев. Ему было неловко одной рукой передергивать рычаги, потому трактор полз рывками. Да еще снег наполовину залепил лобовое стекло… Когда впереди замаячил последний вагончик колонны, Михеев остановил трактор и обессиленно откинулся на сиденье.

Бальсис распахнул дверку его кабины:

— Самостоятельность в нашем положении, товарищ Михеев, недопустима. Это надо хорошо понимать. Врача мы не можем вызвать…

Николай попытался улыбнуться.

— Ничего, Петр Антонович… Пустяковина все это. Заживет.

— Трактор оставим здесь. Выходи и ложись.

— У меня ведь свое начальство… — попытался еще сопротивляться Михеев.

— Здесь я начальство. Выходи…

Михеев тяжело, неуверенно выпрыгнул и поплелся к вагончику. К Бальсису подошли Быстров и Кешка. Следом бежал Алсахай.

— Два дня без остановки, а толку? — зло сказал Быстров.

— Трудный участок.

— А тот берег прямо голый, — сказал Кешка. — Дуй себе без остановки.

— Близок локоть…

— Я смотрел. Плохой лед, однако. Не выдержит трактор.

— Трактор — выдержит, — упорствовал Кешка.

— Плохой лед… — еще раз повторил Алсахай.

— Хватит спорить, — махнул рукой Бальсис и, повернувшись к Кешке, указал на трактор Михеева. — Заглуши это хозяйство. Пусть остается.

Кешка остался один. Он оглядел трактор, потом, торопливо оглядываясь по сторонам, отцепил его, забрался в кабину.

Объезжая деревья, трактор двинулся в сторону реки.

Быстров остановился перед ножом бульдозера и поднял руку.

— Приказано отдыхать!

Сергей согласно кивнул и с трудом спрыгнул на землю. Его качнуло. Быстров поддержал его.

— Укачало… — виновато сказал Сергей и вдруг замер, увидев, что на середину реки выезжает трактор.

Кешка оглянулся назад. Лед потрескивал. Трактор шел на полной скорости. След гусениц мгновенно заливала вода. И еще Кешка увидел, что к берегу от колонны бегут люди.

У самого берега лед неожиданно вовсе ушел из-под гусениц, но громоздкая машина, натужно взревев, все-таки выскочила на берег. Кешка выпрыгнул из кабины и, перескочив через дымящуюся полынью, побежал назад. На середине реки он столкнулся с Быстровым, Бальсисом и Семечкиным.

— Выговор! — задохнулся от злости Бальсис. — Строгий!

— Все! — тоже задыхаясь, сказал Кешка. — Взять жратвы, солярки — и пошел. Без остановки. До самого места…

— Нет, — сказал Бальсис. — Мы с тобой еще будем говорить. Иди на бульдозер.

— Тогда я? — с надеждой спросил Быстров.

— Нет. На тракторе пойдет Саша.

— Правильно, — согласился Семечкин. — Я быстро… — И торопливо пошел к берегу.

Вагончик двинулся. От толчка качнулась гитара над койкой Саши Семечкина.

Приподнялся на локте Михеев.

Смотрела в приоткрытую дверь Анна.

Оглянулся сидевший в кабине трактора Бальсис…

Колонна двинулась дальше. Впереди пробивали дорогу бульдозеры. Ревели моторы, трещали и падали деревья. И только трактор Алсахая еще не трогался с места. Алсахай стоял на цистерне и смотрел на дальнюю излучину реки, вдоль которой по крутому берегу серым пятном, едва различимым за пеленой падающего снега, полз, удаляясь, трактор. И казалось ему в этот миг, что слышат хрипловатый голос Семечкина, который пел песню о своем друге…

Дубынин, пристроившись за поваленным деревом, ел, выковыривая ножом из банки мерзлое мясо. Костра не разводил. Доставал из-за пазухи кусок хлеба, откусывал и снова прятал за пазуху. Наконец пустая банка полетела в снег. Дубынин поднялся, сделал несколько резких движений, чтобы согреться, и устало пошел дальше в надвигающиеся сумерки.

Семечкин спал прямо в кабине трактора. Трактор чуть вздрагивал от ровного постукивания мотора. Вокруг была непроглядная тьма ночи и падающего снега. Чуть слышно бормотал маленький Сашкин транзистор, рассказывая о начавшемся на юге страны севе…

Спал и Дубынин. Он лежал на куче пихтовых лап между двумя небольшими, почти бездымно горящими кострами, спрятанными от постороннего взгляда под нависающим выступом скалы. Но вот от деревьев бесшумно отделилась фигура с ружьем наперевес и осторожно придвинулась к спящему Дубынину.

Костры теперь горели ярко, потрескивая и обжигая жаром. «Дядя Леня» торопливо и жадно ел, покряхтывая, тянулся к теплу костра и говорил, говорил не переставая:

— Третий день без тепла, без огонька… Как зверюга какая — в снегу да дрожмя дрожу… Спешу, а сам понимаю, надо круг сделать, пока след заносит. Если следом пошли — позади их выйду. Вот и вышло по-моему. А? Серый ведь какую только науку не прошел в своей жизни. Его голыми руками брать остерегись. А вы нахрапом…

Связаный Дубынин лежал у дерева и внимательно слушал «дядю Леню».

— Чего смотришь? — спросил тот, снимая котелок с закипевшим чаем. — Я сейчас, как волк. Выходов у меня нет, так я на горло бросаюсь, зубами рву… Хорош чаек! Ты, я следил, тоже без костра шел, мыкался. Я и не подходил — холодный человек чуткий. А стрелять резону нет, вдруг не попаду с холоду. А? Ну молчи. Тут ты, значит, и промашку дал, не выдержал морозцу. А волк пересидел. У волка шкура одна-одинешенька… Угощать не буду. Ты уже ел, а я, который день голодую. В спешке не прихватил, считай, ничего. Думал, тихо-хорошо все будет. Суну узелок под сиденье и пойдем дальше. А тут вы со своим собранием. Вот народ… И как верно изгадали-то все. Даже что, было дело, золотишко на сторону перегонял. Было, было… Знаю, что Козырь тогда на себя все потянул. Так доха-то не по росту, это и вы поняли. Ну да, одним ответ держать, другим в кустах хорониться. Кто попался, тот и виновный… А к этим местечкам я давно притирался. Знал — должно золотишко быть. Думал, поживу, похожу с геологами, погляжу, что и как. Ну а тут само в руки. Грех упускать. А тут и Козырь подвернулся бедолага… Теперь тю-у, ищите ветра. Документики справные у меня еще с той поры лежат. Приоденусь, отскребусь, никакая милиция не узнает…

Дубынин через силу улыбнулся.

— Никак улыбаешься? Зря ты это, парень. Я-то выйду, а вот тебе уже нипочем. Мне за собой хвоста не надо. Убивать я тебя не буду. Оставлю вот так-то, тихонько, и лежи.

Он подбросил в костер сушняку и, блаженно покряхтывая, повернулся к огню спиной.

А утром от костра остались только черные пятна остывающих углей. Да еще чуть видный, заносимый снегом след уходил за деревья.

Связанный Дубынин, извиваясь всем телом, пытался перекатиться поближе к погасшему костру. Наконец ему это удалось. Упав лицом в мокрый пепел, он некоторое время лежал неподвижно, но потом, щекой почувствовав тепло, приподнял голову и начал что было сил дуть на угли. Пробилась тонкая струйка дыма…

На грязном лице Дубынина таял снег. Дымок становился все гуще, на углях стали появляться красные блики. И тогда Дубынин еще одним трудным усилием передвинул спеленутое ремнями и веревками тело и лег на тлеющие угли.

Сначала казалось, что чуть оживший огонь умрет под непосильной тяжестью. Но вот дым повалил все гуще и гуще. Дубынин окаменел, вся воля сосредоточилась на том, чтобы не поддаться обжигающей боли.

Семечкин уверенно вел трактор вдоль берега реки. Редкие сушины, кустарник, кочковатые болотистые луговины — ничто не мешало движению. Усталый, давно не брившийся Семечкин даже запел от радости.

Но вот берег стал сползать вниз, и впереди открылась сливавшаяся с рекой обширная пойма болота. Она выглядела ровной белой равниной, на дальнем конце которой темнело мелколесье. Семечкин остановил трактор, задумался. Кроме как по болоту, поросшему сухими ветелками камыша, или по реке, в темных пятнах промоин, пути не было. И Семечкин, решившись, выжал рычаг. Трактор сполз на равнину и, оставляя широкий грязный след, заспешил поперек к дальнему краю. Сначала все шло хорошо, и оглянувшийся Семечкин довольно присвистнул. Но где-то посередине трактор взревел, выбросил гусеницами комья дымящейся грязи и начал проваливаться. Все усилия Семечкина были напрасны. Заглох мотор. Жидкая холодная грязь хлынула в кабину.

И тогда, прихватив транзистор и рюкзак, Семечкин неловко выпрыгнул из кабины. Упал, отбежал подальше и чуть ли не со слезами смотрел, как медленно, но заметно погружается трактор. Вскоре только верхушка кабины торчала из грязи.

Семечкин с тоской огляделся и поплелся через болото.

Колонна безостановочно шла вперед. На бульдозерах — Алсахай и Кешка, на тракторах с грузом — Иван Федорович и Бальсис, Анна и Михеев сидели в кабине трактора Алсахая.

Уставший Сергей дремал в кабине. Голова соскользнула на руки, и он проснулся. Выглянул, высматривая ушедшую вперед колонну и, утерев лицо горстью снега, тронулся следом.

В клочьях обгоревшей одежды, без шапки, без лыж, обожженные руки обмотаны какими-то тряпками, Дубынин забирался по крутому склону сопки. Скользил, падал, снова поднимался и снова шел.

Наконец он выбрался на вершину. И сразу же, далеко у подножия сопки, увидел весело и призывно дрожащий огонек костра. Дубынин спрятался за камень и закрыл глаза.

…Потом, когда уже совсем стемнело, он осторожно покатился вниз, зарываясь в снег и чутко прислушиваясь к тишине морозной тайги.

Прячась за деревьями, подобрался к костру. Но там никого не было. Стояло у дерева ружье, лежали вещи, стоял котелок с дымящимся варевом, и — никого. Дубынин замер в растерянности.

Но вот заскрипел снег. С большой охапкой пихтовых лап к костру подходил «дядя Леня». Опережая его, Дубынин кинулся к ружью. За ворохом ветвей, «дядя Леня», ничего не видел и, когда бросил их, был ошеломлен, обнаружив рядом Дубынина.

— Пистолет! — прохрипел Дубынин.

«Дядя Леня» не шевелился. Дубынин чуть поднял ствол ружья — «дядя Леня» полез за пазуху и, отпрыгнув в сторону, достал пистолет. Но надо было справиться с предохранителем, а замерзшие руки и страх мешали. Дубынин прикладом выбил оружие…

Потом подошел к костру и вытряхнул на снег содержимое рюкзака. Выпали сухари, покатились консервные банки, упал завернутый в полотенце самородок, несколько пачек денег. Дубынин отодвинул все это ногой, поднял лежавший у костра нож и, отрезав от оттаивающей у костра буханки кусок, стал есть, не выпуская из рук ружья.

«Дядя Леня», бессильно опустив руки, смотрел на валявшийся на снегу самородок, и по его морщинистой, обросшей серой щетиной щеке стекала слеза.

Семечкин брел по тайге из последних сил. Он не отдыхал и не спал, боясь замерзнуть, и сейчас буквально засыпал на ходу. Остановился, прислонился к сосне, закрыл глаза.

Его разбудил взрыв. Он вздрогнул. Над головой оглушительно стрекотали напуганные кедровки. А где-то впереди, за деревьями, оседала пыль поднятой взрывом земли.

Семечкин, еще не веря себе, пошел вперед. И услышал, как совсем неподалеку взвыла бензопила, кто-то весело закричал, кто-то отозвался. И Семечкин тоже закричал хриплым срывающимся голосом и побежал к людям.

Вертолет делал круг. Внизу промелькнули палатки мостостроителей. Потом потянулась, петляя, белая лента реки. Дальше — ледяные камни порогов, снова река и по правому берегу последние сотни метров тайги перед порогами — колонна.

Вертолет пролетел над самыми вершинами деревьев, и те, кто был внизу, молча, устало и счастливо смотрели ему вслед. Теперь они знали, что победили.

А Вертолет летел дальше, вдоль пробитой сквозь тайгу, болота, через распадки, осыпи и хребты дороги.

Крыша кабины утонувшего в болоте трактора, брошенный вагончик взрывников, черный след пожара, серые языки осыпей, перевал, следы костров, поваленные деревья — дорога, дорога… И вот, наконец, на ее белой полосе — две черные точки.

Вертолет стал спускаться на просеку. Гнулись деревья, закипали снежные вихри.

Дубынин стоял прямо, силясь улыбнуться побежавшим навстречу людям. А «дядя Леня» упал в снег и обхватил руками голову…

Колонна подходила к лагерю мостостроителей. Все, кто был здесь сейчас, вышли навстречу и молча стояли у крайних палаток. С уважением, любопытством, тревогой, восхищением смотрели строители на изуродованные машины, на выбитые окна вагончиков, на их обгоревшие стены, на многотонный в целости доставленный груз, на людей, которые прошли этот невероятный трудный путь.

Первым к ним подбежал Семечкин. Он обнял выпрыгнувшего из кабины Сергея, хлопнул по плечу Кешку, приподнял и крутанул Алсахая, радостно и уважительно пожал руку Бальсису и Ивану Федоровичу, улыбаясь, стал перед Быстровым.

— Ну? — спросил тот.

— Полный порядок, — радостно улыбался Семечкин.

— Давай пять, — протянул руку Быстров. — Беру к себе в бригаду.

— Меня тоже бери, — сказал Кешка. — Остаюсь…

— Не раздумаешь?

— Зачем… Будет как надо все. Слово.

— Тогда пойдем с ребятами знакомиться.

Их окружили. Рассматривали, расспрашивали, жали руки, поздравляли.

Семечкин оказался перед улыбающейся Анной. Смущенно протянул руку. Анна поцеловала его в щеку, засмеялась. Семечкин посмотрел на показывающего кулак Михеева и тоже засмеялся. Подошел, и они обнялись.

Зона экстрима

Второй день они уходили от погони. Двоих красноармейцев, сопровождавших отряд геологов, на перевале убили почти сразу. Банда, судя по всему, была небольшой, выцеливали тех, кто был с оружием. Без звука, как подрубленный, свалился старший геолог. Трое рабочих, нанятых на сезон в старинном староверском селе, как по команде нырнули в кусты стланика.

Михаил — студент-геолог из Москвы, проводник-алтаец и тяжело раненный топограф лежали за камнями. Стоило пошевелиться — пули цокали по камням совсем рядом. Выстрелы были редкими, но прицельными. Бандиты почему-то выжидали, хотя знали, что их всего трое и на троих одна винтовка, которую все еще сжимал раненый топограф.

— Ждут чего-то, — прошептал Михаил.

— Куда мы денемся, вот и ждут. Не хотят рисковать, — чуть слышно выдавил из себя топограф, и изо рта у него потекла струйка крови.

— До тех камней добежать — и вниз.

— Нельзя низ, — сказал пожилой алтаец-проводник. — Тут смерть, там тоже смерть, — он показал за спину.

— Тут смерть, — Михаил посмотрел в сторону стрелявших. — А там с какой радости?

За их спиной беспорядочно громоздились камни перевала, за которыми начинался крутой спуск в неизвестную долину, упиравшуюся на юге в стену заснеженных гольцов.

— Там всегда смерть была. Много-много лет всегда была. Никто назад не приходил. Огненный дух всех убивает.

— Не знаю, как насчет духа, но здесь нам точно кишки выпустят и на ветках развесят. Судя по всему, банда Пороткова. Говорили — в Монголию ушли, а они здесь объявились.

Староверы на нас навели. Считают, что мы их Беловодье отыскиваем.

— Какое Беловодье? — спросил Михаил.

— Карта им наша нужна. Без карты им отсюда не выйти. Ойротский перевал чекисты перекрыли, назад тоже не пойдут после того, что там назверствовали. А в эту сторону проводников нет. Староверы Беловодье берегут, а алтайцы своего духа боятся. Без карты в Саяны заблудить можно. Тогда им точно конец. Осень скоро — ни жилья, ни кормов. Бандюки городские все, им тайга хуже мачехи. Одна надежда у них на карту. Карта у нас редкая, в прошлом веке генерал Дмитриев составлял. Откуда только узнали?

— Видал, как эти беспоповцы в их сторону шмыгнули после первого выстрела? Не надо их было в отряд брать. Темные они еще. Им — что советская власть, что царская.

Михаил шевельнулся, освобождая затекшую руку, и пуля тут же с визгом впилась в землю совсем рядом.

— Пристрелялись сволочи! Уходить надо.

— Надо. Мне все одно теперь. Бери, москвич, карту, винт, и как только я голос подам, пулей туда, вниз. На духов надежды больше, чем на этих гадов.

— А вы? — глупо спросил Михаил.

— Или все, или одному — есть разница? Живой останешься, передай, что Сергеев Николай свой революционный долг до конца…

— Моя туда не пойдет. Боится.

— Пойдешь, — сквозь зубы, стараясь удержать слезы, прошипел Михаил. — Бегом побежишь. Нету никаких духов, понял? Невежественное суеверие. А здесь из тебя ремней нарежут.

— Давай! — собравшись с силами, сказал топограф и поднял из-за камней руку с зажатым в ней листом какой-то бумаги.

— Граждане бандиты, — сплюнув кровь, прохрипел он. — Мы вам карту, вы нам жизнь.

Михаил задом дополз до соседнего камня и, вскочив, петляя, побежал к скале, за которой начинался обрыв в долину. Раздалось сразу несколько выстрелов. Упал с прострелянной головой топограф, задело руку уже скатывающегося вниз Михаила, куда-то исчез, словно растворился среди камней проводник.

Михаил дремал у догорающего костра.

Ночь была на исходе, но глухая темнота еще не отступила, хотя заснеженные клинья гольцов уже чуть обозначились на слегка посветлевшем звездном небе.

Внезапный непонятный гул, шедший, казалось, из-под земли, разбудил Михаила. Он вскочил, сжимая винтовку. Потухший было костер неожиданно вспыхнул заметавшимся пламенем, с соседней осыпи со стуком посыпались камни. Земля под ногами вздрагивала. Низкий гул сменился непонятным ритмичным чередованием протяжных звуков. Казалось, где-то совсем рядом пульсирует что-то огромное, непонятное, чуждое.

За спиной послышался шорох. Михаил вскинул винтовку и резко обернулся.

— Не стреляй, это моя.

К костру вышел до смерти перепуганный проводник. Он присел на корточки у костра и закрыл голову руками.

— Умирать скоро будем. Дух сердится — зачем пришли.

Михаил тоже был напуган, но страх проводника, как ни странно, успокоил его. Стараясь, чтобы голос звучал как можно увереннее, громко сказал:

— Кончай паниковать! Обыкновенное землетрясение. Типичное явлении для этих мест.

— Шаман говорил, теперь большой свет будет с нижнего мира. Все умирать будут.

— Ну, где твой свет? Где? — Михаил почти кричал, ему все-таки было страшно. — Не исключено, что где-то неподалеку выход газов… Типичное явление…

Пульсирующий звук сменился пронзительным свистом и резко оборвался. Большой огненный шар медленно проплыл над вершинами деревьев, осветив призрачным светом окрестное пространство.

Проводник свалился, скорчившись, на землю и тихонько не то подвывал со страху, не то что-то пел. Михаил, не выдержав напряжения, выстрелил в шар. Шар неожиданно погас, и густая непроглядная темнота подступила вплотную к почти погасшему костру.

— Живой? — раздался в темноте голос Михаила.

— Не знаю, — отозвался алтаец.

— Улетел твой дух, испарился. Не любит, когда по нему стреляют.

— Уходить надо. Быстро-быстро уходить. Назад уходить.

— К бандюкам в гости? Нет уж.

Михаил подбросил на угли костра сухих сучьев и сел рядом со все еще лежащим ничком проводником.

— Духи, конечно, ни при чем, но территория действительно дает повод… Есть над чем подумать. Я тут на карте посмотрел — местность эта чисто формально обозначена. Почти вся беленькая. Не хотел, видать, знаменитый генерал зря сапоги бить. Осмотрел с вершинки и дальше подался. А я вот разглядел, пока светло было… Вполне нормальная пещерка. Отсидимся дня два, потом можно назад.

— Моя не знай, что такое щерка.

— Пещера. Вон там, в скалах…

Михаил повернулся показать в сторону темно нависавших скал и замер. Как раз в том месте, где вечером он разглядел вход в пещеру, прямо вверх бил ровный, мертвенно-белый луч света.

— Души мертвых приходят и уходят через этот огонь, — прошептал алтаец. Лицо его застыло от ужаса и казалось каменным изваянием, из которого навсегда ушла жизнь.

Три фигуры сноубордистов мчались вниз по снежному склону. Тренер стоял внизу на самом краю снежника и смотрел на секундомер. Затормозив в крутом повороте, сноубордисты сдвинули защитные очки на лоб, забрали свои доски и направились к нему. Виктор, то и дело оборачивающийся к идущей чуть позади Наташе, что-то оживленно рассказывал. Наташа слушала его с благосклонной и в то же время чуть насмешливой улыбкой. Саша шел впереди опустив голову, но по его то вспыхивающей, то исчезающей улыбке легко было догадаться, что он внимательно вслушивается в каждое слово товарища.

— Круто, Павел Сергеевич! — крикнул Виктор тренеру, когда до того оставалось еще метров десять. — Не мировой рекорд, но близко к нему. Ваш очаровательный мастер спорта задал нам такой темп, что нам с Сашей просто стыдно было не соответствовать.

— Вам до нее еще соответствовать и соответствовать. Она разминалась, а вы шли на пределе. Видно было, как спрямляли. Ладно, разбор полетов на базе. Будем считать это тренировкой перед завтрашним спуском. Там маршрутик посерьезней.

— Наконец-то! Сподобились, — шутливо поклонился Виктор и снова повернулся к Наташе. — Я об этом «посерьезней» Павла Сергеевича год умоляю. А он нас на этом сто раз обкатанном снежнике для школьников мурыжит. Предлагаю это дело отметить — слегка, слегка — в непринужденной обстановке. Александр, поддерживаешь?

Саша улыбнулся.

— А прекрасная и загадочная Наташа?

Наташа посмотрела на тренера и отрицательно покачала головой.

— Павел Сергеевич, — взмолился Виктор, — все знаменитые тренеры считают, что легкая расслабушка только на пользу будущим рекордам.

— Я не знаменитый тренер, а вам до рекордов, как отсюда до Северного полюса.

— Так я не про наши, про ее рекорды, — не сдавался Виктор.

— Ну, если про её… — неожиданно согласился Павел Сергеевич. — До двадцати одного ноль-ноль свободна. Пьем только сок и минералку. Лапше про чувства, которую эти богатенькие мальчики будут вешать тебе на уши, никакого доверия. Их в красивую жизнь вытащат папаши, а ты должна пробиваться сама.

— Круто, — сказал Виктор, — но несправедливо. Мы уже вполне самостоятельные, у каждого свое дело…

— У нее тоже свое — стать мастером международного класса.

— Не собираемся мешать такому светлому будущему. Наоборот, можем помочь. Поможем, Саша?

Саша застенчиво улыбнулся:

— Мне кажется, с этим она и без нас справится.

— А помогли бы, если я попрошу? — неожиданно спросила Наташа.

— Не знаю, — растерялся Саша. — То есть помог бы, конечно. Если смогу.

— Не беспокойтесь. Я никогда ни о чем вас просить не буду.

— И правильно сделаешь, — вмешался тренер. Потом добавил: — Дальше положишь, ближе возьмешь.

— Это вы о чем? — спросил Виктор.

— О том, что завтра она полетит с нами.

— Виват! — изображая восторг, крикнул Виктор.

А Наташа неожиданно поцеловала тренера в щеку.

— Покажем этим петушкам, что такое экстремальный спуск в незнакомой местности? — сказал тренер, и его обычно хмурое лицо осветилось улыбкой.

— Легко, — согласилась Наташа.

Вечером они все собрались в каминном зале элитной горнолыжной базы.

Негромко играла музыка.

Виктор с Наташей и еще две пары танцевали. Тренер за одним из столиков сосредоточенно изучал какие-то фотографии. Саша в одиночестве играл в бильярд, выбирая для удара самые трудные шары. У стойки бара сидел элегантный Незнакомец и, изредка прикладываясь к фужеру с порцией дорогого коньяка, внимательно следил за Сашиной игрой.

От сильного неудачного удара один из шаров перелетел через борт и подкатился к ногам Незнакомца. Незнакомец поднял его и подошел к бильярду.

— Всегда утверждал, что манера игры и особенности удара почти стопроцентно расшифровывают характер игрока, — с доверительностью старого знакомого обратился Незнакомец к Саше и положил шар в центр поля. — Вы не любите подставок, принципиально выбираете самые трудные шары, удары… как это ни парадоксально — сильные, и… нежные. Это говорит о силе характера, упрямстве и… неуверенности. С неуверенностью надо бороться. Поэтому вы выбираете трудные шары и опасный вид спорта. Впрочем, не назвал бы ваше стремление промчаться по лезвию страха спортом.

— А что это, по-вашему? — спросил подошедший с Наташей Виктор, услышав последние слова монолога Незнакомца.

— Видите ли, — обернулся к нему Незнакомец, — спорт предполагает соревнование, рекорды и… минимум риска.

— Спорт — это сплошной риск! — громко не согласился Виктор.

Его услышал тренер, посмотрел в их сторону, нахмурился, торопливо поднялся, направился к спорящим.

— Согласен, — сказал Незнакомец. — Но все дело в том — какой это риск? Риск проигрыша, риск удара, риск падения. Но риск разумный, просчитанный, заложенный, так сказать, в основание. Риск, которого изо всех сил стремятся избежать. У вас же все наоборот. Чем рискованней, тем интересней. Я ошибаюсь?

— Ну… — неуверенно сказал Виктор и вдруг широко улыбнулся. — А вообще-то я согласен. Чем рискованней, тем интересней. Проскочить вплотную к возможной катастрофе, падению, даже, если хотите, смерти — в этом есть что-то захватывающее, будоражащее, вырывающее нас из повседневной скуки. Это не каждому по плечу.

— Спорт избранных?

— Пожалуй.

— Своеобразная русская рулетка?

— В какой-то степени.

— Проверка собственных сил и возможностей?

— Почему бы нет?

— Спорт для настоящих мужчин!

Виктор раскрыл было рот, чтобы согласиться, но, посмотрев на насмешливо улыбающуюся Наташу, нашелся:

— И настоящих женщин!

— Считаете, что женщина тоже может играть со смертью?

— Не говорите глупостей, — вмешался тренер. — Тренировки, мастерство, уверенность в собственных силах сводят опасность на нет. На моей памяти ни один бордер не получил мало-мальски серьезной травмы.

— На знакомых трассах — возможно. Но я слышал, вы собираетесь усложнить задачу. Кажется, предполагается спуск с совершенно незнакомого снежника?

— Относительно незнакомого. Предварительно мы его изучили.

— Теоретически?

— Сделали фотографии, наметили возможные варианты.

— Ходят слухи, что сноубордисты высочайшего класса находят особую прелесть в спуске с совершенно незнакомых гор.

— К сожалению, в здешних местах таких гор почти не осталось, — сказал Виктор. — Это было бы замечательно.

— Мчаться наугад, не зная, чем обернется следующая минута, секунда!

— Если заранее знать, что с тобой случится, стоит ли вообще жить?

— А вам не кажется, что бросать смерти вызов — занятие совершенно бессмысленное? Рано или поздно она все равно окажется победителем. Уж это-то каждый из нас знает наверняка.

— Но если именно сейчас я промчусь мимо неё, победителем окажусь я.

— Нравится быть победителем?

— Нравится. У меня имя такое — Виктор. Победитель. Между прочим, сейчас такое время — выживают только победители. И жить, и работать, и любить стоит только ради победы.

— А победителей не судят. Так?

— Нельзя судить человека за то, что он умнее, сильнее, бесстрашнее других.

— И вы, конечно, относите себя именно к таким?

— Во всяком случае, нам хочется стать такими. Я прав? — повернулся Виктор к Саше.

Тот не улыбнулся по своему обыкновению, а задумчиво сказал:

— Мне кажется, мы еще только учимся настоящей жизни. А в ней может случиться всякое.

— Предсказываю, — так же серьезно сказал Незнакомец. — Обязательно случится. Может быть, даже завтра.

Тренер подошел к Незнакомцу вплотную и, глядя в глаза, сказал, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Можете быть уверены, с нами ничего не случится.

— Разве я сказал «с вами»? Я имел в виду вот этого молодого человека. — Незнакомец положил руку на плечо Саше. — На вашем месте я бы завтра никуда не полетел и не стал бы ниоткуда спускаться. Ощущаю сильную вибрацию вашего астрального тела. Предчувствие опасности.

Тренер отстранил Сашу, взял Незнакомца за дорогой, чуть приспущенный галстук, рывком туго затянул его и тихо сказал:

— У нас, между прочим, за такие предчувствия морду бьют. От сглаза.

Незнакомец спокойно отстранил его руку, забрал у Саши кий, который тот все еще держал в руках, и показал им на стоящий у борта шар:

— Как вы думаете, Саша, можно забить этот шар в среднюю лузу?

— Теоретически — не знаю, практически — вряд ли, — серьезно ответил Саша.

— Загадаем, — сказал Незнакомец и, прицелившись, сильным ударом от борта загнал невероятный шар в лузу. Спокойно возвратил кий Саше и пошел к бару, не забыв прихватить с борта свой фужер.

В номере тренера на одной из кроватей спал дядя Вася. Остальные склонились над картой и фотографиями, лежащими на столе. Тренер провел карандашом по примерному маршруту спуска:

— Сначала спускаемся почти по прямой… вот до этого скального выступа. Здесь градусов сорок отворот и — поперек, примерно так… Главное, не потерять вот эту седловину. По ней выходим на гребень и под углом — до самого финиша. Вот сюда, где стланик. В случае чего, спружинит не хуже сетки. Я иду первый, за мной Наташа, следом — вы.

— Какой это незнакомый спуск, если вы каждый сантиметр рассчитали? — недовольно проворчал Виктор. — Неинтересно.

— Будет тебе кофе, будет тебе какава, — зло сказал тренер. — Предварительные расчеты соответствуют действительности процентов на тридцать. Остальное — зона экстрима. Решения придется принимать на скорости 120 км в час. Отказаться еще не поздно.

— Издеваетесь? — выпрямился Виктор. — Саша, я смотрю, ты глубоко задумался. Тебя что, напугал этот Мефистофель?

— Я бы на его месте тоже испугалась, — сказала Наташа. — У него такие глаза…

— Демонические! — хохотнул Виктор.

— Насмешливые, — не согласилась Наташа. — Словно он действительно что-то про нас знает.

— Не берите в голову! — приказал тренер.

— Интересная карта, — пробормотал Саша, не обращая внимания на реплики товарищей. — По эту сторону хребта все подробно, до мелочей. А здесь — почти белое пятно. При нынешней аэрофотосъемке такие карты — нонсенс.

— Отец говорил, что аэрофотосъемка в горах — пятьдесят процентов попадания, — с важным видом стал объяснять Виктор. — Поэтому ни Беловодье, ни Шамбалу до сих пор не отыскали. Даже с помощью спутников.

— А я читала, что Беловодье и Шамбала — это одно и то же, — задумчиво сказала Наташа. — Некоторые ученые считают, что она находится где-то здесь, в горах.

— Не ученые, а придурки, — резко возразил тренер. — Их тут развелось, как собак нерезаных: сектанты, рерихисты, нудисты, бабисты какие-то. Себе мозги засрали и другим от них покоя нет. Этот, похоже, тоже из них. Еще раз говорю — не берите в голову! Все, что нам надо, на карте в подробностях. Анализируйте. Финишируем здесь. По распадку сускаемся к реке. Там нас ждет на катамаране дядя Вася. Обедаем, сплавляемся, к вечеру на базе. Дядя Вася!

Дядя Вася поднял всклокоченную седую голову.

— Да не беспокойся ты, Сергеич, все будет путем. Уху заделаю, рябчиков сгоношу. Вода нынче большая, сплавимся как по маслу.

— Увидишь зеленую ракету — гоношись, подходим. Красную — требуется помощь. Маловероятно, но имей все-таки в виду. Береженого бог бережет.

— Бог-то бог, да сам будь не плох, — проворчал дядя Вася, снова устраиваясь спать. — Сделаем все в лучшем виде.

И вдруг снова приподнял голову.

— Старики бают — Беловодье, алтайцы про своих богов талдычат. На пустом месте и лебеда не прорастет.

И, опустив голову на подушку, закрыл глаза.

Виктор взял Наташу за руку.

— Натали, я предлагаю вам быть музой нашего на семьдесят процентов рискованного путешествия. Саша посвятит вам стихи — они у него неплохо получаются, а я предлагаю помощь, покровительство и сердце. Честное слово, я влюбился с первого взгляда. Это, конечно, вас ни к чему не обязывает, но мне хотелось бы, чтобы вы это знали.

— Понес, — поморщился тренер. — Как бы тебе самому не понадобилась ее помощь.

— Я серьезно, — сказал Виктор, целуя руку Наташи.

— Ладно, — засмеялась Наташа. — Помощь и покровительство мне пока не требуются, а насчет сердца стоит подумать.

Саша внимательно посмотрел на них и снова склонился над картой.

Через час к Незнакомцу, в одиночестве сидевшему у стойки бара, подошел тренер. Сел рядом, молча показал бармену, сколько налить водки. Когда тот придвинул к нему рюмку и отошел, тихо сказал Незнакомцу:

— Будем считать, что наша сделка не состоялась.

— Вас напугало мое предсказание? Я пошутил. Показалось, они могут испугаться и передумать. Мальчишки, фанфароны, дурачки, избалованные богатенькие Буратино. Жизнь для них не имеет никакой цены, потому что им оплачивают каждый их шаг, каждое желание. Они не затрачивают на их исполнение никаких усилий. А вы — молодец. Ваша воспитанница — великолепное решение. Заметили, какими глазами они на нее смотрят? И тот и другой. Будут из кожи лезть.

— Я же сказал — передумал!

— Можно поинтересоваться, что вас сподвигло на столь опрометчивое решение?

— Вы.

— Помилуйте, чем же я вам не угодил? Аванс вы получили. Гарантия поездки на международные соревнования стопроцентная — документы уже оформляются. С летунами я договорился. Побродите денька три по тайге, пока вас будут усиленно разыскивать, потом благополучно вернетесь на базу. Все счастливы, все довольны. Ну, покусают комарики ваших протеже — всего и делов. Положа руку на серце, я бы сам с вами не прочь. Хочется посмотреть, как они прореагируют на нестандартную ситуацию. Пусть понюхают подобие подлинного экстрима. Это им не со смертью в догоняшки играть — раз-два и мимо проскочили, нервы пощекотали. А вот пешочком рядом с ней пройти, на карачках проползти, в глаза долго-долго посмотреть — тогда посмотрим — ху ис ху. Вы их там сильно не опекайте, пускай сами.

— За что вы их так невзлюбили?

— Отнюдь. Будет интересно посмотреть на результат. Хотя определенный элемент классовой ненависти с моей стороны имеет место. Поскольку все — вот этими ручками и вот этим черепком. Вы, Павел Сергеевич, насколько я в курсе, тоже из нашего рабоче-крестьянского сословия. Нам ключи от квартиры, где денежки лежат, только во сне снились. Так?

— Это горы, может всякое случиться.

— Может, но не должно. Все рассчитано до мелочей.

— Все рассчитать невозможно.

— Естественно, элемент риска присутствует. За это мы вам и платим.

— Но я вас предупреждаю…

— Внимательно слушаю.

— Если что, я лично вас достану.

— К чему такие крайности? Все будет о’кей. Выпьем — и баиньки. Вертолет прилетит в восемь ноль-ноль. Ваше здоровье!

Они выпили.

— И берегите девочку, — серьезно сказал Незнакомец. — Я навел справки — она действительно «супер». Исключительная редкость в наше дурацкое время.

Вертолет летел в густых облаках. Изредка в их разрывах внизу были видны горы, тайга, тонкая извилистая лента реки, и снова все скрывала вязкая, серая вата облаков.

Пассажиры сидели наготове — в шлемах, с досками в руках. Виктор то и дело поглядывал в блистер. Наташа ободряюще улыбнулась тревожно смотревшему на нее Саше.

Второй пилот выглянул из кабины, поманил рукой тренера.

— Ваша высота в облаках. Будем возвращаться?

— Других вариантов нет? Может, покрутимся, подождем?

— Покружить можно, только вряд ли…

В это время вертолет снова вырвался в просвет. Совсем рядом проплывала заснеженная остроконечная вершина горы. Первый пилот показал пальцем вниз.

— Наша? — обрадованно спросил тренер.

— Вряд ли. Трудно ориентироваться. Спустимся ниже, дадим круг. Ждите сигнала.

Тренер вернулся к ребятам.

— Что там? — спросил Виктор.

— Облачность. Возможно, придется возвращаться.

— Прекрасный снежник, — Виктор снова прильнул к блистеру. — Может, на него? Стопроцентный экстрим.

Вертолет снова вошел в облачность.

— Экстрим будет, когда окажемся в незнакомой местности без ориентиров и продуктов.

Виктор достал из кармана навороченный мобильник.

— Позвоним предку, засекут сигнал, к вечеру будем на базе. Все так просто, что даже неинтересно.

В это время замигала красная лампочка, раздался сигнал внимания. Все прильнули к блистерам. Вертолет завис рядом с вершиной, остро прорезавшейся из облаков, и медленно опускался на какое-то подобие площадки. Второй пилот быстро прошел через салон и открыл дверь. Показал рукой — давайте быстрее!

Первым к выходу пошел тренер, на ходу опуская со лба защитные очки.

— Она?

Пилот показал большой палец.

Тренер исчез в снежной круговерти, поднятой винтами вертолета.

Следом шагнула Наташа. Пилот высунулся в дверь, чтобы посмотреть, как она спрыгнет. Ничего не разглядел, показал Виктору пальцем ей вслед, а затем показал кулак: мол, берегите девушку, а то…

Виктор улыбнулся, хлопнул его по плечу и спрыгнул вниз. Сразу вслед за ним спрыгнул Саша.

Вертолет стал медленно набирать высоту, шарахнулся под углом от соседней вершины, вошел в облака и скоро его удаляющийся рокот погас окончательно. Наступила первобытная всепоглощающая тишина.

В кабинете заместителя директора одного из крупных городских банков раздался мелодичный зуммер мобильника. Человек, сидящий за столом, торопливо открыл его. Это был отец Виктора — Леонид Борисович Кучинский.

— Слушаю, — сказал он и надолго замолчал, слушая невидимого собеседника.

Затем заговорил резким неприятным голосом:

— Я тебе не за идеи плачу, а за их исполнение. Три дня о них не должно быть ни слуху ни духу. Если он узнает, где они, он просто пошлет туда спасателей. А мне надо, чтобы он полетел туда сам. Напридумывай там всяких ужасов, катастроф, землетрясений, оползней — что там еще может случиться? — не мне тебя учить. Но в среду его не должно быть в городе. В противном случае — сам понимаешь. Действуй. Ночью позвонишь ему домой… Позвонишь, я сказал! Выдай пока только часть информации — проверим реакцию. Все! Все, я сказал! Мне тебя заранее жалко, если что-нибудь будет не так.

Он отключил мобильник, и некоторое время сидел задумавшись. На большой цветной фотографии, стоявшей на столе, они с сыном весело смеялись чему-то.

В кабинет заглянула секретарша.

— Леонид Борисович, к шефу.

Кучинский закусил губу, щелкнул пальцами и, прихватив со стола папку и сделав озабоченное лицо, пошел к выходу. Пересек приемную и вошел в кабинет шефа — Сашиного отца Владимира Григорьевича Сожникова.

— Не могу до ребят дозвониться. У тебя что-нибудь есть?

— Только что тренер звонил: вылетели на снежник. Все в порядке. К вечеру будут на базе.

— Не понимаю я их сегодняшних увлечений. Сам когда-то с ума сходил — бокс, футбол, машина. А их к черту на рога все тянет. Ирина по ночам не спит — все ей что-то кажется.

— Элементарно, Владимир Григорьевич. Век информации и скоростей. Им кажется, что они все знают и все могут. А в глубине души наверняка понимают, что знают и могут всего ничего. Хотя бы по сравнению с нами. Вот и проверяют себя.

— Умный ты, Леонид, — задумчиво сказал Сожников. — Умный и спокойный. Это хорошо. Договор подготовил? Давай.

Кучинский протянул ему папку.

Поздний вечерний звонок оторвал Незнакомца от ноутбука, по которому он изучал последние биржевые котировки. Он внимательно выслушал какое-то сообщение, отключил мобильник и некоторое время сидел неподвижно, задумчиво глядя пред собой и барабаня пальцами по столу. Наконец решился, набрал номер.

— Владимир Григорьевич, извините за поздний звонок. Вас беспокоят с базы… Нет-нет, ничего страшного. Нам сейчас сообщили, что группа не вышла на точку встречи, откуда они должны были начать сплав…

— Вряд ли что-то серьезное. С утра объявим поиск. Горы есть горы.

— Конечно. Я им советовал отложить, поскольку с утра облачность, не стали даже слушать.

— Конечно, примем все меры.

— Если бы что-то серьезное, они бы вышли на связь. Хотя тут есть мертвые зоны, где связь бесполезна.

— Обязательно. Как только что, я вам звоню. В любое время? Понял.

— Кучинскому я уже позвонил.

— Да. Да. Я понимаю. До свиданья, Владимир Григорьевич.

Группа расположилась у небольшого костерка, разведенного у корней огромной, в несколько обхватов лиственницы.

Наташа полулежала, прислонясь к стволу. Ее нога была туго обмотана Сашиной спортивной майкой. Она пристально смотрела на огонь и иногда хмурилась от боли. Саша, у которого был до крови расцарапан лоб, ворошил веткой угли и изредка подбрасывал в костер очередную порцию сушняка. Виктор лежал на своей доске, закинув руки за голову, и смотрел в темное небо. Тренера с ними не было.

— Согласен, — вдруг сказал он раздраженным голосом, словно продолжая недавно оборвавшийся разговор, — по отдельности такое могло случиться где угодно. Летчики из-за облачности перепутали вершины и высадили нас черт знает где. Бывает. Мобильник может отказать — тоже бывает. Правда, чтобы все три отказали — это уже не смешно. Ракета вместо того, чтобы взлететь вверх, шипит и прыгает, как лягушка, по земле — ладно, китайская кустарщина, хотя можно было и пораньше озаботиться. Пожрать ничего не взяли — просто дурь, понадеялись на уху и рябчиков на вертеле. Но чтобы все это сразу, господа, такое — только у нас, на нашей святой и великой Руси. Так сказать, квинтэссенция роковых случайностей превратившихся в закономерность.

— Добавь сюда мастера спорта, заработавшую травму в элементарной ситуации, — грустно сказала Наташа. — Накрылись теперь мои международные соревнования.

— Нам бы теперь всем вместе не накрыться. Погода портится. Затянет облаками — и все, ищи-свищи. Куда Павла Сергеевича понесло? Что он хочет отыскать в этой темноте? Глупо! И вообще — все глупо.

— В одном ты прав, — вдруг сказал Саша. — Слишком много случайностей.

— А в чем не прав? — приподнялся Виктор.

— Это не закономерность, а стечение обстоятельств, с которыми можно бороться. Могло случиться с кем угодно и где угодно. Случилось с нами. Раскиснем — будет только хуже. Надо искать.

— Что?!

— Как дать знать о себе. Все три мобильника не могли выйти из строя. Значит, мы в мертвой зоне. Если подняться наверх, связь появится.

— Какая еще «мертвая зона»?

— Он прав, — сказал появившийся из темноты тренер. — В горах это бывает. Ты же сам говорил — 50 %. Мне другое непонятно.

— Что именно?

— Должна быть река. Там внизу должна быть река. Её нет.

— Почему должна, если мы вообще не знаем, где находимся?

— Вокруг гольцы, снежники. В любом распадке должна быть река. Её нет.

— Хочу пить, — сказала Наташа. — У меня, кажется, температура.

— А это уже закономерность, — буркнул Виктор.

— Что ты несешь?! — строго спросил тренер…

— Скоро у всех у нас будет температура. Без еды, без воды, неизвестно где и неизвестно какая будет завтра погода. Лично у меня окружающая сырость мгновенно превращается в простуду или ангину. Ты куда? — спросил он поднявшегося Сашу.

— За водой.

— Которой нет.

— Поднимусь к снежнику.

— Шею в такой темноте сломаешь. До утра можно потерпеть.

Саша, не ответив, растворился в темноте.

Медленно, почти ощупью, он поднимался вверх, стараясь в то же время не потерять направление на едва видный за деревьями костер, от которого уходил все дальше и дальше. А вскоре костер и вовсе пропал за деревьями и камнями. Саша остановился, прислушался. Когда ветер стихал, становилось слышно журчание воды. Но отыскать ее в почти кромешной тьме было невозможно. И все-таки он пошел вперед, в гору. То и дело натыкался на стволы деревьев, несколько раз упал…

Неожиданно впереди он увидел проблеск света, на фоне которого качнулись стволы деревьев и чуть заметно обозначились темные контуры ближайшей скалы. Саша сначала неуверенно, словно в раздумье, а потом все быстрее и быстрее пошел к свету. Где свет, там люди — мог ли он думать по-другому? Свет становился все ярче. Забравшись на какой-то каменный выступ, Саша замер: прямой, резко очерченный луч света бил из-за седловины соседней горы в небо, не расширялся, не упирался, как это могло быть с обычным светом, в низкие, быстро несущиеся облака, а иглой пронизывал их насквозь и, источенный безмерной высотой, исчезал в темном небе. Что-то, не то чтобы враждебное, но бесконечно чужое почудилось Саше в этом неживом ровном свете, без мерцаний, без дрожи, без малейших оттенков, словно чья-то бестрепетная рука прочертила от Земли в бесконечность безупречно ровную, светящуюся мертвым светом линию.

«Что это? Есть ли смысл идти к этому непонятному явлению, не зная, не исчезнет ли оно в следующее мгновение, и чем грозит возможная встреча с неведомым? На первый взгляд до луча не так уж и далеко…»

Саша вспомнил товарищей у костра, измученное болью лицо Наташи и, спрыгнув с уступа, пошел на свет. Свет неожиданно погас, и Саша, оступившись, покатился куда-то вниз, в темноту.

Прошло несколько часов. Затянутое облаками небо стало понемногу светлеть. Костер почти догорал, чуть дымился. Наташа по-прежнему сидела, прислонившись к стволу дерева. Виктор, свернувшись калачиком у самого костра, казалось, спал. Тренера и Саши не было.

— Знаешь, что самое глупое в том, что случилось с нами? — не открывая глаз, неожиданно спросил Виктор. — И что еще может случиться?

Наташа ничего не спросила и даже не шевельнулась. Впрочем, Виктор и не ждал ответа. Просто ожидание и неизвестность стали для него совершенно невыносимыми.

— То, что случилось, не должно было случиться. Просто не должно — и все. Именно с нами не должно.

— Мы что, какие-то особенные? — тихо спросила Наташа.

— Если бы ты знала, какие деньги выложили мы за это путешествие! За вертолет, за твоего тренера, за дядю Васю…

— При чем тут деньги?

— Ой, не надо! — Виктор рывком сел. — Слава богу, наше общество начинает освобождаться от ханжества. Семьдесят лет старательно делали вид, что они не самое главное в жизни.

— А они главное? — все так же тихо спросила Наташа.

— Да, главное. Только, к сожалению, не все это понимают. Особенно у нас. Иначе бы знали — если хорошо платят, то и дело надо делать так же хорошо.

— А если плохо, то плохо?

— Я говорю про нас. Когда платят такие деньги, ошибок быть не должно.

— В том числе и моего падения?

— Если хочешь — да! Если бы нас высадили там, где надо, все было бы о’кей. Ты опытный бордер…

— Никакой опыт, никакие деньги не спасут от случайностей. Мефистофель был прав.

— Бильярдный шулер? Мне все время кажется, что я его где-то видел.

— Разве в бильярде бывают шулеры?

— Они везде бывают. У меня надежда только на то, что отец всех на уши поставит. Так что не смертельно, но все равно паршиво.

— Я за Сашу беспокоюсь. Ну, зачем он пошел?

— Влюбился в тебя по уши и пошел. Красиво и глупо. Пошел бы сейчас — и никаких проблем. Теперь Павел Сергеевич отправился его отыскивать. Одна глупость по инерции вызывает следующую. Цепная реакция…

— Вдруг с ним что-нибудь случилось?

— Нам только этого не хватало — ты, Саша. Сейчас надо не бегать друг за другом, а сесть и решить, что делать дальше. Погода портится. Пойдет дождь, станет совсем кисло. И жрать хочется.

— Может, покричать? Все-таки какой-то ориентир для них.

— Это, пожалуйста. Горло только пересохло. Давай вместе…

Сначала крика не получилось. Сорвавшийся голос Виктора, жалобное сопрано Наташи. Потом получилось лучше. Крик, раздробленный тяжелыми темными стволами, распался на клочки неопределенных звуков, которые, отразившись в отдалении от какого-то препятствия, вернулись раскатистым эхом, совсем непохожим на породившие его голоса.

— Это мы, да? — испуганно спросила Наташа.

— Черт его знает. Хотелось бы, чтобы не мы. — И снова закричал: — Эге-гей! Саша! Павел Сергеевич!

На этот раз никакого эха не получилось. Голос пропал совсем рядом, в густом сплетении кустов стланика.

— Акустические фокусы горной местности. Кричишь здесь, а кажется — там. Лучше помолчим, а то и их запутаем, и сами ничего не поймем.

Неожиданно новое эхо вернуло их голоса — совершенно отчетливые и узнаваемые, словно кто-то записал их на диктофон и теперь прокрутил воспроизводящую запись. А потом они прозвучали еще раз, но теперь уже тише и дальше.

— Противоречит всем законам физики, — почему-то прошептал Виктор.

— Слишком много противоречий, — сказала Наташа. — Хочешь еще одно?

— Не надо. Впрочем, их уже столько, что одним больше, одним меньше… Давай.

— Да не, ерунда. Не будем нагнетать, как говорит Павел Сергеевич. Тебе не кажется, что он чересчур расстроен случившимся. На него не похоже.

— Я бы на его месте еще не так расстроился. Зачем вот он тебя потащил? Хотел утереть нам нос? Теперь сам утрется.

— Не смей! Это я его попросила. Он сначала ни в какую.

— А когда я его попросил, согласился. Как думаешь, почему?

— Передумал.

— По-моему, он не из тех, кто передумывает.

— Что ты хочешь сказать?

— Дополнительный стимул для нашего хорошего к нему отношения.

— Не смей!

— Элементарно. В спорте сейчас без денег — ни командировок, ни тренировок, ни рекордов. А денежки у кого? У спонсоров. Стал бы он раньше возиться с начинающими сноубордистами вроде нас с Сашей? Послал бы подальше — и все дела. Знаешь, что вашу поездку на соревнования отец оплатил?

— Догадывалась, — еле слышно прошептала Наташа и закрыла глаза.

Низкий вибрирующий гул, от которого, казалось, задрожала земля, заполнил на несколько секунд все окрестное пространство. Виктор испуганно вскочил на ноги. Наташа тоже попыталась встать, но тут же со стоном опустилась на землю.

Все стихло, и наступившая тишина была такой неестественной, что казалась преддверием еще чего-то более неожиданного и страшного.

Вертолет опустился на площадку рядом с базой. Как только выбросили трап, Сожников торопливо сбежал по нему и быстро пошел к быстро идущим навстречу Незнакомцу и руководителю спасательной службы.

На его вопросительный взгляд Незнакомец отрицательно покачал головой, а начальник Службы спасения, стараясь перекричать шум вертолетных винтов, начал объяснять:

— Квадрат мы примерно установили, но добро на вылет не дают — низкая облачность.

— Почему примерно? — прокричал Сожников.

— Облачность.

— Владимир Григорьевич, пройдемте на базу. Там у нас человек, который должен был их встретить. У него, кажется, есть версия.

— Мне нужны не версии, а конкретные мероприятия. Где он?

Они пошли к базе.

Дядя Вася в егерской спецуре, в которой он недавно вышел из тайги, сидел на диване в холле и, вытянув усталые ноги, не то смотрел сообщавший утренние новости телевизор, не то дремал. Сожников остановился напротив.

— Почем не стали их ждать? Вдруг они выйдут к намеченному месту, а вас нет.

Дядя Вася внимательно посмотрел на Сожникова и сказал:

— Не выйдут.

— Почему?

— Бумага и ручка найдутся?

Сожников протянул ему ручку и вопросительно оглянулся на Незнакомца. Тот, словно и ждал, достал из папки лист бумаги и положил на столик перед дядей Васей.

Тот стал быстро чертить схему и объяснять:

— Река… Здесь я их ждал. Кряж, плоскогорье — километров пять. За ним снежник. С реки мне не видно, но вертолет, если бы он прилетел, и видно, и слышно. Спускаются — и через час-два выходят ко мне. Вертолета не было.

— Может, проспали, не слышали?

Дядя Вася так посмотрел на Сожникова, что тот махнул рукой:

— Извините.

— Теперь, что могло… Это хребет… Вот под таким примерно углом… А это параллельный хребтик. Снежники — здесь… здесь… здесь… Думаю, они пошли по параллельному, скорее всего, сюда. Значит, могли высадить здесь… здесь… или здесь. Если здесь — хреново.

— Почему?

— Могли перевалить на ту сторону.

— Ну и что?

— Если сюда… еще ничего. А если сюда…

— Ну?

— Оттуда еще никто не возвращался.

— Почему?

— Знать бы почему, соломку бы подостлали.

— Какую соломку?

— Говорится так. Больно место дурное.

— Чем?

— Разговор долгий. Слетаем, поглядим. Если без толку, придется принимать меры.

— Какие?

— Серьезные. Очень серьезные.

— Я думаю, не так все страшно, — вмешался Незнакомец. — По прогнозам, во второй половине дня ветер. Разнесет эту слякоть, каждую вершинку обшарим. Ребята взрослые, Павел Сергеевич с ними. Обязательно подадут сигнал.

— Да, а почему нет связи? У них у всех навороченные мобильники, можно хоть с островом Пасхи, хоть с Северным полюсом связаться.Не могли же они все сразу выйти из строя?

— Если они здесь, — дядя Вася ткнул ручкой в рисунок, — могли.

— Почему?

— А хрен его знает. Могли и все. Место такое.

Сожников минуту стоял в глубокой задумчивости, видимо, решаясь на что-то. Потом сел рядом с дядей Васей, придвинул к себе листок с рисунком и сказал:

— Рассказывайте.

Когда совсем рассвело, пошел дождь. Виктор сел рядом с Наташей и поднял над собой доску, хотя сразу было ясно — защиты никакой, да и долго ее так не продержишь.

— Может, лучше костер разжечь? — спросила Наташа.

— Какой костер? Дождь!

— Надо что-то делать. Если бы не нога, я бы пошла вверх.

— Зачем?

— Саша сказал, наверху может появиться связь. Здесь все вокруг закрыто горами. И вообще какое-то место…

— Какое?

— Неприятное. Ты заметил — ни одной птицы? Даже комаров нет. Эхо какое-то страшное. У меня никогда не болит голова, а тут буквально раскалывается.

— Было бы странно, если бы не раскалывалась. Когда ты закувыркалась, я думал — все. Тебе еще повезло.

— Да, сплошное счастье. Слушай, а если они заблудились?

— Вполне возможно.

— Что мы тогда будем делать?

— Ничего. Будем сидеть и ждать, пока нас найдут. Представляю, какая там сейчас паника. Ты моего отца не знаешь. Да и Сашин тоже — он даже покруче будет. Такого там шороху наведут — землю рыть будут.

— Слышишь? — вдруг спросила Наташа.

— Что?

— Кто-то идет.

— Показалось.

— Да нет, ветка треснула. Павел Сергеевич! Саша!

Они прислушались. Слышен был только монотонный шорох дождя.

— Ты права, местечко действительно паршивое, — почему-то шепотом сказал Виктор.

— Ни за что не останусь тут одна.

Неожиданно раздался зуммер мобильника. Веселенькая мелодия вызова была так неожиданна и нелепа, что несколько секунд Наташа и Виктор с испугом и растерянностью смотрели друг на друга. Потом, отбросив доску, Виктор судорожными движениями стал расстегивать куртку, полез во внутренний карман, достал мобильник, переключил на прием и закричал:

— Да! Слушаю! Кто это? Мы здесь! Это Виктор! Отвечайте! Я слушаю! Алло! Говорите!

— Виктор! — раздался голос Павла Сергеевича. — Это я. Набрал на всякий случай твой номер. Саша со мной, скоро придем. У вас все в порядке?

— В порядке. Дождь только. Значит, мы можем подать сигнал? Вы уже сообщили, где мы?

Ответ раздался не сразу.

— Пытался. Бесполезно. Связь только здесь, между нами, в зоне ущелья. Ждите, сейчас придем.

Виктор немного подождал, осмысливая услышанное, и стал торопливо набирать знакомые номера. Ни один из них не отвечал. Когда он в отчаянии отключил мобильник, эхо неожиданно вернуло его последнюю фразу:

— Вы уже сообщили, где мы?

Постепенно затухая, она прозвучала еще несколько раз:

— Вы уже сообщили? Вы уже сообщили?..

Если посмотреть на ущелье, пленниками которого оказались наши герои, постепенно поднимаясь над ним, пока его не скроют низкие облака, можно успеть разглядеть нагромождение скал, отвесные стены северной стороны хребта, темную зелень кедров и лиственниц, всползающую до уступа небольшого плато, скобой опоясывающего его юго-восточную часть. За плато, густо поросшим непроходимым стлаником, начинались каменные осыпи гольцов, вершины которых были полускрыты облаками. Над облаками — несколько заснеженных вершин, и снова облака. И только если подняться очень высоко, лишь тогда разглядишь, ощутишь масштаб огромной горной страны, сливающейся на востоке с другой горной страной — Саянами, а на юге уходящей в неведомую таинственную даль других стран, других нагорий, через которые веками и тысячелетиями то приходили, то уходили известные и неизвестные народы, оставляя в этом бесконечном движении запутанные следы своего бытия, которые иногда исчезали бесследно, а иногда прорисовывались вдруг с неожиданной отчетливостью и силой, очередной раз напоминая о том, как мало мы еще знаем о своем прошлом, об окружающем мире и даже о самих себе. Не потому ли так пугает многих из нас возможность оказаться в одиночестве и незащищенности посреди огромного неведомого мира, который живет своей, независимой от тебя жизнью?

Саша и Павел Сергеевич появились неожиданно. У Саши в руках каска с водой, а Павел Сергеевич высыпал на траву несколько прошлогодних кедровых шишек.

— Почему погас костер? — спросил он с усталым безразличием.

— Дождь, — буркнул Виктор.

— Тем более.

— Что?

— Тем более надо было поддерживать огонь. Твоя теплая одежда к вечеру превратится в пропитанную водой губку. Спичек у нас нет. Осталась только красная ракета.

— Вы что, думаете — мы тут будем сидеть до вечера?

Павел Сергеевич не ответил.

Саша протянул наполненную чистой родниковой водой каску Наташе.

— Что у тебя с рукой? — спросила она, разглядев разорванный рукав и кровавую ссадину.

— Заживет до свадьбы, — попытался улыбнуться Саша, и сразу стало видно, что он смертельно устал.

— Садись, — слегка потянула его за рукав Наташа. — Это я виновата. Не надо было никуда ходить.

— Зато воды у нас теперь залейся, — сорвался Виктор. — Вы не ответили — считаете, нас не будут искать?

— Будут, — не сразу ответил Павел Сергеевич. — Вопрос — где?

— Что — «где»?

— Где будут искать? Дело в том, что мы оказались совсем не там, где должны были.

— Это мы давно поняли. Но, по-моему, именно поэтому нас и должны искать. Или я чего-то не понимаю?

— Я тоже не понимаю. Вот всего этого, — он провел рукой полукруг, — просто не существует.

— Может, и мы уже не существуем?

— Мы пока существуем, а вот это все — нет! Или мы оказались в каком-то другом мире.

— О чем вы, Павел Сергеевич? — спросила Наташа.

— Карту я помню наизусть. На ней нет этого места. Нет и все.

— Бред, — сказал Виктор. — Вы что, думаете…

— Ничего я не думаю, — оборвал его Павел Сергеевич. — Если начать думать, до такого додумаешься…

— До какого?

— Ночью я видел свет, — вдруг сказал Саша. — Совсем близко. Только какой-то странный. Я уже говорил Павлу Сергеевичу — он считает, что мне показалось.

— Смотря обо что ты ударился, — язвительно проворчал Виктор. — И не такое могло показаться.

— Я его видел до того, как упал. Луч, уходящий в небо.

— Может быть, геологи? — предположила Наташа.

— Нет тут геологов! И быть не может! — раздраженно ответил Павел Сергеевич.

— Почему? — спросил Саша…

— Потому что ни одного следа, ни одной тропинки, ни одного пня, ни одной сломанной ветки! А самое главное — еще раз повторяю для тех, кто не понял, — этого ущелья нет на карте. Значит, искать нас здесь не будут. Мы должны выходить сами. Наверх, на снежник. Там может появиться связь, там нас могут заметить. А здесь мы просто не существуем. Нас нет. Нет и все.

Повисло тяжелое молчание.

— Я попробую, — неуверенно сказала Наташа. — Нога вроде уже не так болит…

— Нет, — оборвал ее тренер. — С тобой мы будем подниматься весь день. Полетный день — световой. Вечером нас уже никто искать не будет. А еще одна ночь в таких условиях — без костра, под дождем… В общем, сами понимаете.

— У меня предложение… — вдруг сказал Саша.

— Подожди, — недовольно поморщился Павел Сергеевич. — Делаем так… Я — в порядке. Виктор — отдохнул. Мы с ним идем наверх, попробуем связаться. Не исключено, что будет вертолет — у нас ракета. Это единственный шанс. Вы с Сашей ждете нас здесь.

— Только не рассказывай про свой луч. В стрессовой ситуации не такое покажется.

— Мне не показалось. Я не про это…

— По-моему, классное предложение, — вмешался Виктор. — Выберемся из этой ямы, потом вас. Все будет о’кей.

— Я согласен, — сказал Саша. — Только нам лучше вас ждать не здесь, а в пещере. Там мы хоть от дождя укроемся.

— Какой пещере? — насторожился Павел Сергеевич. — Ты мне ничего не говорил.

— Тут недалеко. Вверх. Я сначала думал — показалось. А когда рассвело — разглядел. Только забраться туда сил уже не было. Если вы поможете…

— Тише! — вдруг прошептала Наташа. — Слышите?

Снова странный вибрирующий звук, только намного слабее ночного, всколыхнул окрестное пространство и тихо погас в отдалении. Отозвавшись чуть заметной дрожью земли, сдвинулась с места в расщелине обрывистого северного склона чуткая каменная осыпь. Сначала осторожно, потом все быстрее и быстрее потекли вниз камни, щебень… Гулкое перекатывающееся эхо камнепада долго блуждало среди окрестных скал.

Обед с китайскими коммерсантами в одном из лучших ресторанов города подходил к концу. Переводчик постучал вилкой по бокалу, разговоры стихли, поднялся руководитель китайской делегации и с застывшей, словно навсегда приклеенной улыбкой начал произносить тост. Переводчик, сидевший рядом с Кучинским, переводил. В это время на мобильнике, лежавшем перед Леонидом Борисовичем, заморгал сигнал вызова. Кучинский посмотрел на номер вызывающего, торопливо поднялся и, извинившись успокаивающим жестом, вышел в холл.

— Говори коротко, меня ждут, — не поздоровавшись, сказал он в трубку.

Незнакомец шел через взлетную площадку к вертолету, который уже начинал раскручивать винты.

— Вылетаем на поиски. Если безрезультатно — а это наверняка — он будет организовывать экспедицию. Это не меньше трех-четырех дней.

— Завтра подписываем договор. После этого можешь выводить ребят. Как они там, — поинтересовался Кучинский.

— Неизвестно. Их высадили не в том месте. Связи нет. Придется организовывать очень серьезный поиск.

Незнакомец смотрел на вертолет, откуда ему махали рукой, призывая поторопиться.

— Так организовывайте! — закричал Кучинский и, спохватившись, тихо добавил: — Только завтра. Перезвони через час.

Он отключил мобильник, извиняюще развел руками и улыбнулся смотревшим на него через стеклянную дверь гостям, вошел в зал, где руководитель делегации уже закончил свою речь, сел на свое место, залпом выпил содержимое стоявшей перед ним рюмки, потянулся за закуской и стал что-то объяснять переводчику, который переводил его слова вежливо улыбавшимся гостям.

Вертолет шел над облаками, почти сплошь затянувшими горы. Только редкие вершины, высота которых выше трех тысяч метров, были видны далеко впереди по курсу.

— Ниже нельзя? — спросил Сожников у пилота.

— Даже так нельзя. Летим с нарушением.

— Одна надежда — услышат, ракету пустят, — сказал дядя Вася вернувшемуся от пилотов и севшему рядом с ним Сожникову. — И то…

— Что? — спросил Сожников.

— Не долетит она на такую высоту, в облаках сгаснет.

— Далеко до квадрата? — спросил Сожников начальника Службы спасения.

— Подлетаем, — сказал тот, сверившись с картой.

Сожников набрал на мобильнике номер сына. В ответ — ровные безнадежные гудки.

— Как вы говорили, называется это место? — спросил Незнакомец у дяди Васи.

— Кто во что горазд, — сказал тот, не отрываясь от блистера. — Как ни называй, один хрен — ничего понять нельзя. А когда не понимаешь, все на черта валишь. Бестолку полетели. Надо на Ойроте выбрасываться и бегом поспешать.

Вертолет, чуть накренившись, пошел на разворот в обратном направлении.

Наташу несли по очереди, передавая друг другу. Каждый делал не больше 20–30 шагов и, задыхаясь, останавливался. Приходилось подниматься вверх по каменистому склону, который природа соорудила в виде гигантской лестницы с неровными, то и дело обваливающимися под ногами ступенями. Идти по мокрым и скользким камням было неимоверно трудно…

Темная дыра пещеры на обрывистом склоне медленно приближалась.

Наконец они остановились перед самым входом, и Саша бережно опустил Наташу на землю. Она стояла на одной ноге, придерживаясь за его плечо.

Павел Сергеевич сделал несколько шагов внутрь, огляделся и сказал:

— Вполне приличное укрытие. Сухо, чисто. Я бы даже сказал — очень чисто. Судя по всему, никакие звери и зверюшки сюда не наведываются. Молодец, Саша. Как ты ее разглядел? Я рядом проходил и не видел. За вас мы теперь временно переживать не будем. А вы переживайте, чтобы у нас в десятку получилось. Ну что? — повернулся он к Виктору. — Вы, молодой человек, ждали приключений, вы их имеете. Пошли?

— Пошли, — бодро отозвался Виктор. — Я, конечно, буду ревновать, поэтому постараюсь вернуться как можно скорее. Надеюсь, вместе со спасателями.

Наташа сунула руку в карман куртки и достала оттуда маленькую шоколадку.

— Мы будем сидеть и ждать, а вам идти… — она протянула шоколадку Виктору.

Павел Сергеевич чуть заметно отрицательно покачал головой.

— Не люблю шоколад, — сказал Виктор, сглотнув слюну. — Но в благодарность, как только вернемся, весь наличный шоколад базы я сложу к твоим ногам.

Он поцеловал Наташу в щеку, а она незаметно сунула шоколадку в карман его куртки. Виктор сделал вид, что не заметил этого.

Павел Сергеевич показал Наташе кулак — мол, держись! — и стал подниматься по крутому склону. Виктор поспешил за ним.

Саша зашел в пещеру и опустился на песок прямо у входа. Наташа некоторое время смотрела вслед уходящим, опираясь на лежавший у входа гладкий камень, потом на одной ноге допрыгала до Саши и осторожно опустилась рядом.

Они проснулись почти одновременно и долго не могли понять, что их разбудило.

Дождь перестал. Ветра тоже не было. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Но что-то их все-таки разбудило. Одновременно. Наконец Саша догадался и показал вверх. Солнечные лучи, пробившись в разводья редеющих облаков, ярким теплым пятном лежали на полу пещеры у самых их ног.

— Ура! — сказала Наташа. — Если ты быстро раздобудешь сухих дров, мы разожжем костер. Ничего страшного, — улыбнулась она в ответ на вопросительный взгляд Саши. — Я очкарик. При вас стеснялась надевать, а сейчас вот пригодится…

Она достала из кармана футляр с очками, вынула очки и, поймав в линзу солнце, навела на руку Саше. Через несколько секунд Саша отдернул руку и вскочил на ноги.

— Там, внизу, старая высохшая лиственница. Я за нее еще зацепился, чуть не упал. Удивился — идет дождь, а она сухая, как порох.

Примерно через час они сидели у ярко полыхающего костра. Наташа даже расстегнула куртку и осторожно вытянула к огню ушибленную ногу.

— Может, посмотрим? Мне кажется, опухоль спадает. Болело ужасно, а здесь сразу стало легче.

Саша осторожно расшнуровал и снял с ее ноги ботинок, осторожно закатал штанину и еще осторожней коснулся кровоподтека на ноге.

— Почти не больно, — сказала Наташа, но, не удержавшись, поморщилась от боли. — Нет, правда. И опухоль — видишь? Я когда в первый раз посмотрела, мне чуть плохо не стало. А сейчас — вполне терпимо. Правда?

— Не знаю. Я первый раз даже смотреть боялся, думал — перелом.

— Ну, с переломом я бы как чурка лежала. Смотри, уже могу ступней шевелить.

Она пошевелила голой ступней и испуганно отшатнулась от взорвавшегося вдруг снопом искр костра. Саша придержал ее за плечи и их головы соприкоснулись.

Наташа осторожно отстранилась от него.

— Если бы не нога, я была бы даже рада, что с нами такое случилось. А ты?

— Тоже.

— Люблю все необычное, опасное… Сразу становится интересно жить. По-моему, ты тоже такой.

— Не знаю. Может быть. Только мне не хочется, чтобы тебе угрожала опасность.

— Вот она, мужская самонадеянность. А ведь мы, женщины, гораздо сильнее вас. И выносливее. Не согласен?

Саша неопределенно пожал плечами.

— Я бы, например, на твоем месте обязательно бы обследовала пещеру. Если это такое необычное место, как говорит Павел Сергеевич, то в пещере тоже может быть что-то необычное.

— Что может быть необычного в пещере?

— Да все, что угодно. Чем, по-твоему, должно тянуть оттуда? — она показала рукой в темную глубину пещеры. — Сыростью, холодом. А тянет теплом. На мне даже куртка высохла.

— Это от тебя тянет теплом, — улыбнулся Саша.

— Не смейся. А еще мне снилось, что к нам кто-то подошел, стал — вон там — и внимательно так нас рассматривает. Я сначала испугалась, хотела проснуться, а он исчез.

— Кто?

— Не знаю. Интересно, да?

— Интересно. Ты очень хочешь есть?

— Ерунда. Я привыкла. Когда сбрасывала вес, не ела по несколько дней. Дура, конечно.

— А я однажды решил проверить, сколько выдержу. Продержался два дня, потом решил, что глупо, и так наелся…

Саша подбросил в костер несколько сухих веток и стал палкой подгребать к костру разлетевшиеся угли. Вместе с углями подгреб к костру горсть сухой песчаной земли. В земле что-то блеснуло. Саша осторожно разгреб землю руками. Рядышком лежали несколько пустых винтовочных гильз. Казалось, они оставлены здесь совсем недавно — не позеленели, не почернели от времени. Саша собрал их на ладонь и показал Наташе. Наташа надела очки, внимательно, без всякого испуга осмотрела гильзы и тихо сказала:

— А Павел Сергеевич говорил, что тут никого не было, нет и быть не может.

Павел Сергеевич и Виктор медленно поднимались вверх по снежнику. До вершины было еще далеко, но острой грани ребра рукой подать. Предзакатное солнце, вырвавшись из облаков, высветило фантастическое нагромождение останцов, пелену ослепительного снега, тревожные разводы красно-золотого неба, полосы длинных причудливых теней.

— Все! — сказал, останавливаясь Виктор. — Если связь есть, она и здесь есть. Необязательно тащиться на самую верхушку.

— Мы еще в зоне. Надо перевалить хребет.

— Проверим, — не согласился Виктор и стал нажимать кнопки мобильника.

Длинные безответные гудки доказали правоту тренера.

— А если там тоже зона?

— Посмотрим.

— А если зона?!

— Пойдем дальше.

— Дальше? Куда?

— Туда, где будет связь.

— Все равно они уже сегодня не полетят.

— Зато будут знать, где мы. Прилетят завтра.

— Мы что, будем здесь ночевать?

— Можешь вернуться.

— А вы?

— Пойду дальше. У нас нет другого выхода.

— Я же слышал вертолет!

— А я не слышал. Значит, он был далеко. У нас всего одна ракета, нельзя рисковать. Идешь?

Они медленно пошли к седловине.

«Форд» Незнакомца, поднимая клубы пыли, проехал по единственной улочке маленькой алтайской деревушки и остановился у предпоследнего дома за небольшим неогороженным огородиком, от которого почти вплотную к картофельным грядкам начиналась тайга.

На крыльцо вышел маленький седой алтаец и ожидающе смотрел на вылезавшего из машины дядю Васю.

Незнакомец и Сожников остались в машине.

— Обещай любые деньги, соглашайся на все условия, — напутствовал Сожников спину дяди Васи.

Тот сделал вид, что не слышит и неторопливо пошел к дому.

— У вас очень хороший сын, Владимир Григорьевич.

Сожников искоса глянул на Незнакомца и снова стал с тревожным любопытством наблюдать, как дядя Вася поздоровался с алтайцем, сел рядом с ним на крыльцо, угостил сигаретой и стал что-то объяснять, показывая рукой то в сторону машины, то в сторону гор.

— Вы имели возможность убедиться в этом? — спросил он после затянувшейся паузы.

— В критической ситуации такие, как он, ведут себя достойно, но не всегда осмотрительно. А опасность редко бывает заранее очевидна.

— Что вы имеете в виду? — спросил Сожников, не отводя глаз от сидевших на крыльце собеседников. Алтаец отрицательно закрутил головой, сделал попытку встать и уйти в дом, но дядя Вася удержал его за рубаху и снова, выразительно жестикулируя, стал что-то объяснять.

— Мне кажется, он похож на вас. Вам совсем необязательно участвовать во всем этом самому. У нас опытные спасатели, они сделают все возможное…

— Я сам хочу сделать все возможное, — оборвал его Сожников, глядя на крыльцо. Алтаец по-прежнему то и дело отрицательно покачивал головой.

— Завтра вы должны подписать важный договор…

— Послезавтра, — дернулся Сожников, поворачиваясь к Незнакомцу. — Откуда вам это известно?

— Завтра. В одиннадцать. Вы успеете.

— Почему я должен успевать? Договор подпишет мой заместитель.

— Мне почему-то кажется, что он подпишет совершенно другой договор.

Сожников помолчал, обдумывая услышанное, потом спросил:

— Информация достоверная?

— Вполне. Завтра вы в этом убедитесь.

— Сколько вы за нее хотите?

— Вы ее уже имеете.

— А все-таки?

— Может быть, это вам покажется смешным, но я люблю честную игру.

— В наше время честные, как правило, проигрывают.

— Возможно, я не точно выразился. Хотел сказать — по возможности честную игру.

— И все-таки — во сколько вы оцениваете эту возможность?

— Предоставляю оценить ее вам. За ночь вы успеете доехать до города.

Дядя Вася и алтаец поднялись и пошли к машине.

— Хорошо, я оценю.

Сожников вышел из машины навстречу подходившим.

— Знакомьтесь, — сказал дядя Вася. — Михаил. Лучший знаток этих мест, лучший проводник, лучший охотник. Я ему все обсказал, разобъяснил. Наполовину, считай, договорились, наполовину еще думать будет…

— Наполовину — это как? — спросил Сожников, пожимая руку алтайцу.

— Больше чем наполовину, — поправился дядя Вася.

— Сам скажу, — алтаец внимательно посмотрел в глаза Сожникову. — У нас говорят — кто в ущелье огненных духов попал, в другой мир вошел. Может вернуться, может не вернуться. Вернулся… — он показал один палец. — Сколько не вернулись — никто не знает.

— Что там такого особенного?

— Все особенное.

— Говорят или наверняка знаешь?

— Мой дед вернулся. Остальные, что с ним были, там остались.

— Что он рассказывал?

— Ничего не рассказывал. Сказал — нельзя туда ходить. Огненный дух не хочет.

— Может, договоримся с этим духом?

— Сам будешь говорить?

— Сам.

— До перевала проведу. Потом будем эхо слушать. Если сердиться не будет, дальше пойдем. Если будет — надо ждать.

— Договорились, — сказал Сожников. — Вылетаем рано утром. За вами заедут.

— Зачем заезжать? Сам приду. Богу веришь?

— Верю.

— Молиться всю ночь надо. Легкую дорогу просить. Сын у тебя хороший?

— Там все хорошие.

— Если хороший — будет лучше, если плохой — еще хуже будет. Не боишься?

— Нет.

— Тогда ладно.

Он хотел еще что-то сказать, не сказал и, не попрощавшись, пошел в дом.

— Сначала — ни в какую, — стал объяснять дядя Вася. — Потом гляжу, задумываться стал…

— Садись! — приказал Сожников, открывая дверку машины. — Времени в обрез.

Машина сорвалась с места.

— Решение окончательное? — спросил Незнакомец, напряженно глядя на несущуюся навстречу дорогу.

— Окончательное, — отрезал Сожников.

— Жалко.

— Машину, вижу, хорошо водишь.

— Бывший гонщик.

— Поедешь в город. Постарайся успеть.

Сожников протянул Незнакомцу ключи от кабинета и сейфа.

— Это ключи от сейфа Кучинского. Заберешь печать и папку с договором. Охране я позвоню. Кучинскому скажешь… Лучше ничего не говори. Приеду — сам разберусь.

Некоторое время ехали молча.

— Справишься?

— Постараюсь.

— Постарайся.

— Говорит, курить там нельзя, — сказал дядя Вася. — Какой он тогда, к чертям собачьим, огненный, если курева не признает. Нестыковка.

Он еще раз глубоко затянулся, приоткрыл окно и выбросил окурок на дорогу.

Вечерний сумрак уже вовсю хозяйничал в тайге, но на открытом пространстве еще было довольно светло. Наташа сидела на куче лапника, который натаскал Саша, и задумчиво смотрела перед собой. Костер почти не дымил. Чуть потрескивали догорающие сухие сучья.

Неловко, то и дело оступаясь, Саша поднялся по откосу. Одной рукой он прижимал к груди кусок бересты с несколькими горстями перезревшей черники, другой опирался на большую смолистую ветку. Бересту с ягодами он положил Наташе на колени, толстый конец ветки сунул в костер.

— Как думаешь, они вернутся? — спросила Наташа.

— Если связались, вернутся.

— А если нет?

— Вряд ли.

— Что «вряд ли»?

— Вряд ли — «нет». Другой вариант нежелателен. Нас, конечно, ищут…

— Договаривай.

— И найдут.

Саша вынул из костра загоревшуюся ветку.

— Зачем тебе эта палка?

— Хочу поинтересоваться, насколько велики наши владения.

— Она скоро погаснет.

— Погаснет — вернусь.

— Мне бы не хотелось здесь ночевать. Днем здесь хорошо, даже голова прошла. А ночью… Кто его знает, чьи это владения. Вдруг он вернется.

— Кто?

— Хозяин.

— Я думаю, тебя он не тронет.

— Почему?

— Ты красивая. И беспомощная.

— А если он воспользуется моей беспомощностью?

— Тогда он будет иметь дело со мной.

— Ты меня защитишь?

— Конечно.

— Ладно, пошутили — и хватит. Только не заходи далеко. Я почему-то начинаю бояться.

— Гляну — и сразу назад.

— Будь с ним вежлив и почтителен.

— Буду.

Саша сделал несколько осторожных шагов в глубь пещеры. Свет его жалкого факела едва рассеивал темноту. Показалось, что на стене почти у самого входа нарисован какой-то знак. Саша подошел ближе и поднес ветку. Это была нацарапанная чем-то острым пятиконечная звезда.

Пошел дальше.

Ход сужался. Саша шел, согнувшись и вытянув руку с факелом вперед. Неожиданно нога не нащупала опоры и, оступившись, Саша куда-то упал. Ветка выпала, отлетела в сторону, но не погасла.

После узкого хода подземный зал, в котором очутился Саша, показался ему громадным. Края его терялись в темноте. Чуть слышно журчала где-то вода. Саша дотянулся до своего факела, сел, поднял ветку и замер. Неподалеку от него, прислонившись к стене и низко опустив голову, сидел человек. Рядом лежала старенькая мосинская трехлинейка.

Перевалив через хребет, Виктор и Павел Сергеевич заскользили по крутому склону. Остановиться удалось лишь на небольшой площадке недалеко от обрыва, уходящего вниз, в серую темень глубокого распадка.

Сумерки позднего вечера еще не поглотили окончательно дальние вершины, изломанную линию соседнего параллельного хребта, широкую долину внизу, по которой, сохраняя отражение закатного неба, извилисто петляла река.

— Вот где они должны были нас высадить, — Павел Сергеевич показал на соседнюю вершину, со снежника которой оживший в вечернем полумраке ветер сдувал снежную пыль.

Виктор, не отвечая, лихорадочно набирал один за другим знакомые номера.

— Посадишь батарейки, если уже не посадил. Не дергайся, теперь все будет нормально.

— Что вы считаете нормальным? Здесь тоже нет связи.

— На хрена она нам теперь?

— Не понял.

— Теперь мы знаем, где мы.

— Мне от этого не легче.

— Ну, почему же… Вон там, видишь, река — там нас ждали дядя Вася, уха и безопасный сплав вниз по таежной своенравной красавице Катуни. Но…

— Что?

— Это вариант для отвода глаз. Я бы повел вас совершенно в другую сторону. Вон туда.

— Зачем?

— Там мы — понятно совершенно случайно — наткнулись на старое зимовье с запасом продуктов и вполне приемлемыми условиями для непродолжительного отдыха на экологически чистом лоне природы. Два-три дня новых впечатлений и легкого беспокойства, после чего нас отыскивают поднятые по тревоге спасатели. Все счастливы, все довольны. Кстати, там тоже «мертвая зона». Надо было только подать сигнал, что мы там. Для этого подняться вон на ту вершинку. Но я его не подал. Потому что наши славные соколы высадили нас здесь, а не там. Ошибочка в несколько километров, плюс вот этот распадок.

— Круто. Как это называется? Проверка на вшивость? Вы придумали?

— Называется это — борьба за деньги. И насколько это мне известно — очень большие деньги. А придумал все это Леонид Борисович Кучинский.

— Ерунда какая-то. Мы не имеем никакого отношения к очень большим деньгам.

— Вы — нет. Но, насколько я понимаю, весь расчет на то, что Сашин отец прилетит сюда, будет вас искать, а в это время твой отец подмахнет какой-то важный договор в свою пользу. Так что каждый останется при своих интересах. Поэтому я и согласился. На ваших предков мне, естественно, наплевать, пусть грызутся. Кто смел, тот и съел — закон нашего нового образа жизни. А Наташе надо пробиться на международные. Последняя надежда. Вот и пробились.

— Значит, Владимир Григорьевич прилетит, а father будет только контролировать ситуацию по телефончику?

— Ну… он уверен, что все будет в полном порядке. Когда платят такие деньги, все должно быть на высшем уровне. Только вот погодные условия подкачали, а откладывать вылет он категорически запретил. Поэтому мы имеем то, что имеем. А что будет в итоге, пока еще покрыто мраком неизвестности. По-моему, уже ночь. Особенно там, внизу. Как там наши ребятки?

— А мы? Мы что будем делать?

— Лично я остаюсь здесь. Утром наверняка появятся спасатели, а подниматься сюда еще раз… И годы не те, и двое суток на ногах — та еще нагрузочка.

— Оставишь свою куртку. А сам — смотри внимательно, пока видно. По этому траверсу обойдешь распадок, вон до той седловины. И бегом, пока видно. Вниз спускаться — не вверх подниматься. Теперь вспоминай фотографии, которые мы изучали. Спускаешься до конца снежника — увидишь или услышишь ручей. Пойдешь по нему вниз и упрешься носом в зимовье. Всего и делов. Там продукты, спички, в общем — все. Боишься — тогда беги по нашим следам к ребятам. Дорогу помнишь?

Виктор кивнул.

— Выбирай. Они там тоже беспокоятся, ждут.

— Отец прилетит. Узнает, что мы пропали, плюнет на эти свои деньги и прилетит.

— Тогда я буду немного лучше думать о новых хозяевах жизни.

— Может, я с вами?

— Замерзнем оба. Беги.

Виктор медленно снял куртку, протянул ее Павлу Сергеевичу. Постоял, прикусив губу, все еще не решаясь, куда бежать. Вдруг вспомнил, достал из кармана куртки шоколадку, от которой осталась половина, отдел ее Павлу Сергеевичу и побежал по траверсу в сторону зимовья.

Огненный шар размером чуть больше футбольного мяча медленно летел сквозь стволы и ветви деревьев. Он не огибал их, не обтекал, меняя форму, а проходил сквозь, не шевельнув даже хвоинки.

Наташа заметила его, когда он миновал вершину ближнего к пещере кедра и медленно поплыл к ней. Удивленная, но не испуганная, она неожиданно легко поднялась на ноги и стала ждать.

Шар остановился метрах в трех на уровне ее лица.

Она напряженно вглядывалась в него и вскоре различила чуть заметную пульсацию, какую-то непонятную внутреннюю невероятно сложную жизнь. «На уровне атомов или даже еще меньше», — рассказывала она потом. Ощущение времени исчезло — она даже приблизительно не могла сказать, сколько длилось это взаимное изучение.

Из глубины пещеры появился Саша. В одной руке он держал винтовку, в другой нещадно чадящий факел.

Услышав за спиной движение, Наташа, не оборачиваясь, сказала:

— Не шевелись! Он хочет узнать, зачем мы здесь.

Саша замер. Слышно было только потрескивание углей в почти погасшем костре и легкое непонятное вибрирующее гудение, издаваемое шаром.

Наконец шар дрогнул, сдвинулся с места, медленно поплыл в глубь пещеры и скоро исчез за поворотом.

Девушка повернулась к Саше и тихо сказала:

— Он со мной разговаривал.

Саша, сбрасывая наваждение, загасил о землю факел, прислонил к камню винтовку и опустился на кучу лапника у ног Наташи.

— Он сказал, чтобы мы уходили отсюда, здесь опасно. Я пыталась как-то объяснить, что мы заблудились, что у меня болит нога… Не веришь, да?

— Не знаю. Я теперь готов поверит во что угодно.

— Ты в порядке?

— А ты?

— Может быть, мы сходим с ума? И нога уже не болит. Что это? — Наташа только сейчас разглядела винтовку.

— Там, — Саша кивнул в глубь пещеры.

— Я поняла. Что там?

— Сядь. Давай подумаем вместе. У меня что-то голова кругом.

— А у меня наоборот — ясная и веселая. Словно я только что проснулась.

Наташа села рядом.

— Ты боишься? — Она наклонилась и заглянула ему в глаза.

— Да. Когда что-то не понимаешь, становится не по себе.

— Хорошо. Давай подумаем, — согласилась Наташа.

— Там внутри люди. Всех я не видел, но мне показалось, что их очень много.

— Живые?

— Мертвые. Некоторым, по-моему, сотни лет. Может, даже тысячи. Но они прекрасно сохранились. Сидят, как живые. Ты мне веришь?

Наташа поежилась.

— Может, нам все это снится? Ослабели от голода, заснули и никак не можем проснуться.

Саша внимательно посмотрел на нее и вдруг привлек к себе и поцеловал.

Наташа закрыла глаза, словно прислушивалась к своим ощущениям, потом открыла их и прошептала:

— Не сон.

— Значит, нам надо скорее убежать отсюда, как советовал твой знакомый шар.

— Он не советовал убегать. Он сказал, что здесь опасно и нам лучше уйти отсюда.

— Давай последуем доброму совету. Те, которые там, наверное, его не услышали.

— Я хочу их посмотреть.

— Нет.

— Если не посмотрю, буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Может, мы с тобой совершили открытие мирового значения.

— Там страшно. Потом твоя нога…

— Она прошла. Смотри.

Наташа легко поднялась на ноги, притопнула больной ногой.

Перед входом в пещеру появились еще два шара. Застыв на несколько мгновений, словно рассматривая неожиданных гостей, они вдруг сорвались с места и один за другим исчезли в пещере.

— У них там, наверное, база, — прошептал Саша.

— Видишь, они нам ничего не сказали и не сделали. Ты как хочешь, а я умру, если не увижу.

Она решительно сунула в костер затушенный факел. Прежде чем вспыхнуть факел нещадно зачадил. Наташа брезгливо поморщилась:

— Фу, какая гадость! Где ты его взял?

— Там их много.

— Пойдем?

— Может, не надо? Лучше я тебе все расскажу.

— Думаешь, я мертвых испугаюсь? Я, между прочим, на третьем курсе медицинского. Как ты не поймешь? Люди живут всю жизнь, и за всю жизнь с ними не случается ничего не обычного. Нам невероятно повезло. Один шанс из миллиона. А Виктор говорит — ты стихи пишешь. Я пошла.

Прихрамывая, она решительно двинулась в глубь пещеры. Саша догнал ее, отобрал факел и пошел первым.

Виктор скользил, падал, то бежал, то чуть ли не кувырком катился по снежнику вниз. Наконец снежник кончился. Виктор остановился и прислушался. Хриплое тяжелое дыхание забивало все остальные звуки.

В это время из-за вершины соседнего гольца стала медленно выползать луна. Стало немного светлее. Фантастическая картина освещенных луною гор, звездного неба с редкими облаками была настолько прекрасна, что Виктор невольно задержал дыхание. И тут же услышал отчетливый звук струящейся по камням воды. Он пошел вдоль с то и дело взблескивающей лунным светом, стремительно мчащейся вниз полосой воды. Натыкался на деревья, продирался сквозь кустарник, раздвигал обеими руками высокую, чуть ли не в рост человека траву, несколько раз припадал к весело журчавшей воде, чтобы напиться, и шел дальше.

Казалось, уже совсем не оставалось сил, когда он увидел наконец темную стену зимовьюшки, сложенную из неошкуренных лиственничных бревен.

Несколько раз рванул на себя дверь — не поддавалась. Потом догадался, нащупал тяжелую деревянную задвижку, отодвинул, вошел, постоял некоторое время, приглядываясь, и ничком упал на нары.

Саша придержал девушку, чтобы та не оступилась на невидном в темноте пороге перед входом в подземный зал.

Неожиданно еще несколько небольших светящихся шаров проплыли мимо них и исчезли в стене в противоположном конце зала.

Трудно было что-либо разглядеть в огромном темном пространстве. Свет факела едва освещал какие-то темные фигуры, сидящие вдоль стен, возвышение из гладкого темного камня посредине зала, суровые черты грубо высеченных из дерева идолов, водруженных по краям этого возвышения.

Низкий, пока еще чуть слышный вибрирующий звук возник, казалось бы, в самом центре зала. Материализовавшийся словно из ничего шар завис над возвышением. Сначала он был тусклым, оранжево-красным. Но одновременно с усилением вибрирующего гула становился все ярче, ослепительней…

— Уходим, — сказал Саша и потянул девушку за руку.

Наташа, не отрывая глаз от шара, попятилась за ним.

Шар вдруг трансформировался в прямой узкий луч, который, не рассеиваясь и не освещая вокруг себя пространство, ушел куда-то вверх.

Зловещие фигуры идолов, едва освещаемые заметавшимся светом факела, казалось, шевелились…

Наташа высвободила руку и подбежала к ближайшей фигуре. Это рядом с ним лежала винтовка, которую прихватил, убегая, Саша. Присела перед ним, стараясь разглядеть низко опущенное лицо. Лицо высохло, пожелтело, но можно было все-таки узнать студента-практиканта Михаила, пропавшего с геологической экспедицией в далеком 1927 году. На коленях у него лежал планшет. Наташа осторожно потянула планшет к себе…

Неожиданный вызов мобильника, казалось, оглушил их. Несколько секунд они стояли в оцепенении. Спохватившись, Саша отдал факел Наташе и полез во внутренний карман. Дрожащими пальцами нажал кнопку.

— Сашка! — голос отца был настолько ясным и отчетливым, словно он стоял где-то рядом. — Сашка, ты где?

— Это я, папа, я! Ты где?

— Я на базе. Завтра утром вылетаем за вами. Держитесь. Как ты?

— Нормально. Понимаешь, тут мертвая зона для связи. И вдруг твой звонок. Это, наверное, шары. Или луч. Шар превратился в луч, понимаешь? Мощное энергетическое поле. Слышишь, как гудит?

— Ничего не понимаю. Какие шары, какой луч? Ты где?

— Мы в пещере. Тут какой-то алтарь, мумии, шары. У них, наверное, тут база.

— Немедленно уходите оттуда! Немедленно! Вы в ущелье огненных духов. Оттуда еще никто не возвращался. Уходите! Немедленно уходите…

Голос стал тише, связь прервалась.

Саша буквально силой потащил Наташу за собой. Они побежали.

Обгоняя друг друга, словно играя в какую-то неведомую людям игру, мимо них проносились шары.

У выхода из пещеры Саша успел подхватить винтовку, и они с Наташей буквально скатились вниз, в темноту, по сооруженной не то природой, не то неведомыми строителями лестнице.

Наташа остановилась, оглянулась назад.

Прямой ровный луч, вырываясь из какой-то расщелины в скале, уходил в бездонное звездное небо.

Одной рукой Наташа крепко держалась за Сашу, другой судорожно сжимала взятый у мертвеца планшет.

Виктор очнулся от недолгого забытья, сел. Нашарил на столе спички. Долго возился с керосиновой лампой, не зная, как ее зажечь. Наконец догадался снять стекло, зажег, огляделся.

На полках стояли банки с тушенкой, консервы, сгущенка, лежали упаковки с печеньем, сухарями, концентратами…

Лежащим у порога топором Виктор продавил в банке дыру, разорвал пакет с печеньем, стал жадно и торопливо есть.

Восход солнца в горах — тоже зрелище незабываемое.

Павел Сергеевич сидел, прислонясь к камню. Со стороны могло показаться, что он спит. Но глаза у него были открыты. Он смотрел на выползающее из-за дальнего хребта солнце.

Когда он перевел взгляд на соседний снежник, брови его удивленно дрогнули.

Наискось, через снежник к распадку медленно шел человек.

Павел Сергеевич закрыл глаза, снова открыл.

Человек по-прежнему шел вверх, огибая распадок.

Это возвращался Виктор. На нем была старая охотничья куртка из шинельного сукна, которую он нашел в зимовье, и полуоблезлая заячья зимняя шапка. Под мешок он приспособил одеяло, перевязанное веревкой, в руках — лыжная палка. Небритый, с запавшими слезящимися глазами, он был совсем не похож на элегантного самоуверенного Виктора, каким его знали друзья и знакомые. Он шел, опустив голову и еле передвигая ноги. Считал про себя шаги… В мешке он нес продукты для Павла Сергеевича. И ребят.

Когда до места, где они расстались с тренером, оставалась примерно тысяча шагов, послышался гул вертолета. Еще не веря самому себе, Виктор остановился и поднял голову. К ним летел вертолет.

— Павел Сергеевич! — закричал он.

Его хриплый голос сорвался.

— Павел Сергеевич, вертолет!

Павел Сергеевич, не поднимаясь, дернул запал, и красная ракета взмыла в воздух.

Через минуту стало ясно — вертолет летит к ним.

Сожников, алтаец Михаил, дядя Вася и трое спасателей осторожно спускались вниз, в ущелье огненных духов.

Алтаец внимательно рассматривал следы, оставленные выходившими отсюда Виктором и Павлом Сергеевичем — сломанные ветки, содранный с камня мох, помятую траву.

— Саша! Ребята! — закричал остановившийся Сожников.

Эха не было, не было и никакого ответа.

Один из спасателей поднял ракетницу, хотел выстрелить. Алтаец удержал его руку.

— Духи не любят, когда стреляют. Разбудишь их, беда будет.

Наконец они вышли к пещере. У входа еще дымились остатки костра…

— Саша говорил, что они в пещере. Я пойду туда, — сказал Сожников.

— Давно любопытствовал, что за духи такие, — поддержал его дядя Вася.

Алтаец молчал и внимательно осматривался. Заметил какой-то след, осторожно двинулся к зарослям стланика. Раздвинул ветки и увидел спящих глубоким сном Сашу и девушку. Осторожно попятился назад и тихо посвистел, привлекая внимание. Поманил рукой оглянувшихся на него участников спасательной экспедиции. Когда те подошли, тихо сказал:

— Старые люди говорят — у кого смелое сердце, того защищает справедливость, у кого доброе сердце, того защищает любовь.

Вертолет со спасателями и спасенными возвращался на базу.

Саша оживленно разговаривал с отцом.

Павел Сергеевич, откинувшись к борту и закрыв глаза, делал вид, что дремлет.

Алтаец и дядя Вася с интересом рассматривали винтовку, подобранную Сашей в пещере.

Наташа пила горячий чай, улыбалась что-то рассказывающим ей спасателям, и то и дело поглядывала на Сашу. Поймав ее взгляд, он улыбнулся.

Убедившись, что вертолет набрал достаточную высоту и наверняка покинул все мертвые зоны, Виктор отсел в сторону и набрал на мобильнике номер отца.

Звонок застал Леонида Борисовича, когда, миновав охрану, он поднимался по лестнице, а потом шел по пустому коридору к своему кабинету.

— Слушаю… Виктор, ты где? Что у тебя с голосом? Возвращаетесь на базу?

Леонид Борисович невольно посмотрел на часы.

— Кто тебе сказал такую глупость? Нет, конечно. Вернешься, я тебе все расскажу. Владимир григорьевич с вами?

— Что значит «чуть не погибли»? Никто не должен был погибнуть.

— Я тебе еще раз говорю — не выдумывай и никого не слушай. Просто у некоторых недобросовестных исполнителей разыгралось воображение.

— Нет, сейчас не могу — очень важное дело. Да, и проинформируй, пожалуйста, что никаких спасательных работ я оплачивать не буду. Пусть за свои ошибки отвечают сами. А то мы никогда не научимся работать, как надо. И сразу вылетай назад, мать беспокоится.

Последние слова он произнес перед дверью своего кабинета. Отключил мобильник, достал ключи, попытался открыть дверь. Кабинет оказался незапертым.

Открыв дверь, он вошел и увидел за своим столом Незнакомца. Перед ним лежала красная папка с договором, который завтра должен был подписать Сожников.

Незнакомец посмотрел на часы и сказал:

— Садитесь, Леонид Борисович. До подписания договора еще полтора часа. Или за это время мы с вами договоримся, или договор вообще не будет подписан. На чем, собственно, категорически настаивает ваш шеф.

— Как вы оказались в моем кабинете?

— Не считаете же вы, что я банальный взломщик. Ключи от вашего кабинета и сейфа вручил мне лично Владимир Григорьевич Сожников. Ему откуда-то стало известно, что сроки подписания договора почему-то перенесли на сегодня.

Кучинский ошеломленно опустился в одно из кресел для посетителей.

— Видите ли, Леонид Борисович, в настоящий момент я имею беспроигрышную альтернативу. Либо я становлюсь правой рукой Сожникова, то есть занимаю ваше место. И значит, из этого кабинета вы не выходите и договора не подпишите. Или вся сумма, которую вы должны получить в результате вашей не очень хитроумной, но вполне бессовестной комбинации, переходит в мои руки, а вы довольствуетесь теми дивидендами, которые будете иметь на новом месте работы. Лично я склоняюсь к первому варианту. Вы ведь чуть не погубили двух молодых людей и одну очаровательную девушку. Не считая их тренера. Его, кстати, мне было бы не очень жалко.

— Вы, кажется, тоже принимали во всем этом самое непосредственное участие, — не выдержал Кучинский.

— Всего лишь, как исполнитель. Согласитесь, разница существенная. Как исполнитель, я видел только верхушку айсберга и был не в состоянии предвидеть все последствия. А теперь неизвестно, чем вся эта история закончится. Они там попали в такое неприятное местечко… Как бишь оно? Ах, да — «ущелье огненных духов». Оттуда, говорят, еще никто не выбирался.

— Их спасли, они возвращаются на базу.

— Рад, честное слово, рад. Но это несколько меняет дело. Насколько я знаю Сожникова, он может этим же вертолетом прилететь прямо сюда. Как раз полтора часа лету. Вряд ли вы захотите с ним сейчас встретиться. Решайте, Борис Леонидович.

— Надеюсь, вы понимаете, что если я не сдержу слова, которое дал… ну, скажем, очень серьезным людям, это может привести к непредсказуемым последствиям.

— Почему же «непредсказуемым»? Очень даже предсказуемым. Насколько я понимаю, это мой самый главный козырь. Иначе я безоговорочно согласился бы с предложением Сожникова занять ваше место.

Ну, так что? Идем подписывать договор или дожидаемся возвращения Сожникова?

— К сожалению, я в вас ошибся. Вы, оказывается, более крупное хищное млекопитающее.

— Ну что вы, Леонид Борисович, что вы. Пока еще простой шакал. Шакаленок. Просто подкараулил удачный момент. Мне еще расти и расти. Не прочь и у вас кое-чему поучиться. Поверьте, мы с вами еще пригодимся друг другу.

Кучинский встал.

— Вы правы. Сожников действительно может появиться в самый неподходящий момент. Поехали. Вам придется сыграть роль моего референта по международным связям.

Они направились к выходу. В это время дверь распахнулась и в кабинет вошли двое охранников.

— Владимир Григорьевич распорядился, чтобы вы обязательно дождались его возвращения. До этого времени вам предложено не покидать кабинета. И вам тоже, — обратился охранник к Незнакомцу, сделавшему вид, что это распоряжение его не касается.

Он забрал у Незнакомца папку с договором, сел за стол Кучинского и сказал по громкой связи секретарше:

— Леночка, четыре чая и побольше бутербродов. Нам тут, судя по всему, целый день кантоваться.

Второй охранник передвинул кресло и сел у самых дверей, демонстративно поправив на поясе кобуру.

Все собрались в номере у Сожникова. Наташа очень осторожно сложила развернутую на столе старую карту и снова положила ее в планшет. Туда же положила и пожелтевшую тетрадь «Полевого дневника».

— В общем, так, — сказал Сожников. — Все это я передам специалистам, пусть разбираются. Тут им для размышлений и гипотез простор необъятный. Карта, как вы заметили, еще позапрошлого века, знаменитый генерал Дмитриев составлял. Удивительнейшая личность, как-нибудь расскажу о его приключениях. Кстати, ваше таинственное ущелье на этой карте, как вы видели, в отличие от современных карт наличествует. Загадка? Загадка. Ну а насчет шаров, лучей и прочей таинственной атрибутики — поверим вам пока на слово.

Он сделал паузу и внимательно оглядел сосредоточенные лица собравшихся.

— Я почему-то склонен думать, что вам просто не поверят. Но… Через месяц я беру отпуск. Желающие присоединиться — милости просим. Попробуем разобраться с этой катавасией собственными силами.

— Григорич, я в обязательном порядке. Можешь сразу записывать, — подал голос дядя Вася, уютно устроившийся на мягком диване.

— Поскольку наши международные накрылись, да и вообще… — Павел Сергеевич безнадежно махнул рукой, — готов теперь хоть в огонь, хоть в воду, хоть к шарикам в гости. Если, конечно, зла не держите. Кто ж знал, что так все…

— Павел Сергеевич, — не выдержал Виктор. — Честное слово, отец оплатит поездку на соревнования. Если что, тогда я сам. Вы обязательно должны поехать. И нога у Наташи прошла.

— Не в этом дело… С ногой, конечно, чудо-чудное, диво-дивное. Мистика или фантастика — не знаю. Думал, с полгода ей теперь не до спорта. Дело не в этом. Она категорически отказывается. И тут я уже бессилен.

— Павел Сергеевич, миленький, вы только не сердитесь. На международные можно и на следующий год. А такое — только раз в жизни. Я же с ними контакт установила. Они меня слушались, помогали.

Она повернулась к Сожникову и решительно сказала:

— Если вы меня не возьмете, я сама туда доберусь. Они сказали, что будут меня ждать. Без меня у вас ничего не получится.

Сожников внимательно посмотрел на нее, обнял и украдкой показал сыну большой палец.

— Если духи говорить с ней стали, можно маленько контакт установить, — согласился алтаец Михаил. — Хочу у них спросить, почему деда отпустили, а остальных в пещеру затолкали.

— Значит, договорились, — подвел итог Сожников. — Отдыхайте, набирайтесь сил. Павел Сергеевич, возьмите на себя все организационные вопросы. А мне, к сожалению, пора.

Он положил в портфель планшет с картой, пожал всем руки. Когда подошел к Виктору, тихо сказал:

— Витя, я знаю, ты очень устал, но тебе сейчас лучше полететь со мной. Надо.

— Хорошо, Владимир Григорьевич, я сейчас.

— Ну, до встречи в ущелье огненных духов!

Сожников вышел.

Саша пошел его провожать.

Наташа подошла к окну. Сверху было хорошо видно, как Сожников с Виктором и Сашей торопливо идут к машине.

Внезапно за стеклом, прямо перед лицом Наташи, материализовался светящийся шар. Его таинственная огненная глубина нежно пульсировала.

Не отрывая от него взгляда, Наташа прошептала:

— Они нас ждут.

Content

Александр Косенков
Время новых дорог

Выбор

Разобраться поможет дорога

Зона экстрима