Серийные убийства в Великобритании

Хроники подлинных уголовных расследований

Алексей Ракитин

Джон Джордж Хейг и его «безотходное конверсионное производство»

В воскресенье 20 февраля 1949 г. в полицейское управление лондонского района Челси явились два человек – мужчина и женщина – сделавшие заявление об исчезновении их соседки по пансиону по фамилии Дюран-Декон.

Заявительница – звали её Констанс Лейн – рассказала, что является подругой пропавшей женщины, которая отсутствует уже около суток; она сильно тревожится за её судьбу. Дюран-Декон исчезла вчера после завтрака, в пансионе не ночевала, к завтраку – не вышла. Подобные отлучки ранее не случались; г-жа Дюран-Декон одинока, и абсурдно предполагать, что она могла куда-либо надолго уехать, никого не предупредив об этом.

Спутник Констанс Лейн был в своих словах более точен и нарисовал исчерпывающую картину происшедшего. Он начал с того, что представился Джоном Джорджем Хейгом, директором компании «Харстли продактс лимитед» («Hurstlea products ltd.»), который накануне назначил встречу г-же Дюран-Декон на одном из лондонских вокзалов, дабы вместе отправиться в городок Крэвли. В этом небольшом городке, расположенном в Западном Суссексе, находится один из четырёх филиалов компании Хейга, который они планировали осмотреть, поскольку решали вопрос об организации совместного бизнеса. Прождав на вокзале почти час, Джон Хейг вернулся в пансион и сообщил Констанс Лейн о неявке Дюран-Декон. Утром они узнали от горничных, что исчезнувшая женщина в гостинице так и не появилась. Убедившись, что к завтраку г-жа Дюран-Декон не вышла, они решили официально проинформировать о происшедшем полицию. Пропавшая женщина была уже немолода – 69 лет! – и, возможно, в настоящую минуту нуждается в помощи.

Оливия Дюран-Декон. Исчезновение этой 69-летней женщины послужило толчком для расследования «дела Джона Хейга».

Заявление Лейн и Хейга должным образом было задокументировано, но поскольку воскресенье было выходным днём, оперативная работа по проверке поступившего сигнала была отложена до понедельника.

А в понедельник 21 февраля 1949 г. это дело попало в руки детектива-сержанта Ламбоурн. Эта женщина являлась одним из самых результативных сыщиков Лондона, карьера её стала возможна благодаря Второй Мировой войне, в условиях которой все препоны для службы женщин в силовых ведомствах были сняты. Поскольку накануне она не имела возможности поговорить с заявителями лично, то поэтому направилась по месту их проживания в гостиницу «Онслоу карт хоутел» в лондонском районе Южный Кенсингтон.

Небольшая уютная гостиница не являлась домом престарелых в традиционном понимании, хотя некоторые из постояльцев были весьма немолоды и проживали там годами. Сорокалетний Джон Хейг резко выделялся на фоне основной массы постояльцев своей живостью и моложавостью.

Он повторил сержанту свой давешний рассказ и был вполне убедителен: своим видом и обхождением он вполне соответствовал типажу топ-менеджера компании средней руки. Ламбоурн задала Хейгу несколько вопросов о профиле его работы и профессиональных интересах и услышала в ответ целую лекцию о конверсии оборонной промышленности и применении в мирных целях различных разработок из области материаловедения. Сам Хейг, по его словам, занимался патентным поиском и продвижением на рынке передовых технологий по производству уникальных материалов, способных работать в агрессивных средах. Кроме того, его компания ведёт широким фронтом и собственные научно-исследовательские работы в этом направлении, заверил Хейг сержанта. Ламбоурн поинтересовалась адресами филиалов, и Джон Хейг вместо ответа вручил ей солидно выглядевшую визитку с телефонными номерами и почтовыми адресами для контакта.

Гостиница «Онслоу карт хоутел» в Южном Кенсингтоне. Фактически это был пансионат для длительного проживания, некоторые постояльцы которого снимали комнаты на протяжении нескольких лет.

Звучало сказанное вполне достоверно, да и поведение Хейга не внушало ни малейших подозрений, но впечатление респектабельности, которое он произвёл на сержанта полиции, неожиданно разрушил разговор с одним из менеджеров гостиницы.

Менеджер была настроена в отношении Хейга достаточно скептически. Она рассказала полицейскому о том, что «преуспевающий бизнесмен» умудрился задолжать довольно большую сумму за своё проживание; настолько большую, что его официально попросили погасить её. Речь шла не много ни мало как о 50 фунтах стерлингов. Сам по себе такой долг был для строгой чопорной Англии верхом неприличия. Кроме того, довольно странным казалось проживание сравнительно молодого и жизнерадостного мужчины среди состоятельных, но одиноких старушек. Менеджер позволила себе высказаться в том духе, что, мол, не является ли Хейг банальным охотником за богатыми вдовами?

Джон Джордж Хейг.

Как бы там ни было, женщины поняли друг друга. Сержант Ламбоурн позвонила в правление филиала компании «Харстли продактс лимитед» в Западном Суссексе, в небольшом городке Кроли (Crawley), расположенном в 45 км южнее Лондона, и попросила секретаря соединить с директором. Позвонила она наобум, вслепую, прекрасно зная, что директор – то есть Джон Хейг – находится сейчас в Лондоне. К её немалому удивлению секретарь тут же соединила с директором. Оказалось, что последнего зовут Джонсом, он прекрасно знает г-на Джона Джорджа Хейга, но последний никогда не работал в этой компании и уж тем более не был её директором. Хейг всего-навсего арендует двухэтажный кирпичный флигель на территории компании в Кроли.

Сержант Ламбоурн почувствовала себя необыкновенно заинтригованной таким поворотом событий и немедля связалась с полицией Западного Суссекса. Она попросила коллег собрать всю возможную информацию как о самом Хейге, так и его занятиях в Кроли и действовать по возможности неофициально, не привлекая к себе внимания.

Параллельно с этим Ламбоурн запросила материалы на Хейга из полицейского архива. Через час в её распоряжении оказалось в высшей степени впечатляющее досье; впечатляющее как своими размерами, так и содержанием.

Вывеска компании «Хартсли продактс лимитед», зарегистрированной в доме №37 по Хайтс-стрит в Кроли. Фирма занималась торговлей различным инструментом для слесарных и столярных работ, кровельным материалом, стеклом и т. п. Фактически это был большой магазин строительных товаров, не имевший ни малейшего отношения к конверсии военной промышленности. Джон Хейг в своих визитках указывал, будто является исполнительным директором этой фирмы, но это было не так – в действительности он всего лишь арендовал небольшой флигель во дворе и… и это всё!

Родился Джон Джордж Хейг 24 июля 1909 г. Он был единственным в семье ребёнком и притом очень поздним: мать родила его в 40 лет. Вплоть до 1933 г. семья проживала в г. Аутвуд, где была активным членом тамошней колонии «плимутских братьев» – весьма мрачной религиозной секты нехристианского толка. В 1930 г. Хейг имел первое столкновение с законом – работая в рекламном агентстве, взял у компании-заказчика часть оплаты наличными, тем самым обманув как рекламную компанию, так и государство. Рекламную компанию – тем, что фактически занизил стоимость договора, а государство – тем, что сокрыл от налогообложения часть платы по договору. Дело вышло шумным и крайне неприятным. Хейг, кстати, считался очень одарённым работником, получавшим едва ли не самые большие гонорары в компании. Ему ещё не исполнился 21 год, а он уже имел красный спортивный «альфа-ромео», стоивший по тем временам целое состояние. Хозяева рекламной компании доказывали налоговым полицейским, что они не подталкивали Хейга к такого рода мошенническим проделкам, и грозили ему судебным преследованием. После полугодовой волокиты дело, правда, замяли; Хейг потратил уйму денег на юридические консультации, остался без автомашины и работы. И хотя в тот момент он в тюрьму не попал, полицейское досье на него завели.

Голубоглазому улыбчивому молодому человеку урок не пошёл впрок. В июне 1934 г. его фамилия появилась при расследовании одного довольно банального мошенничества. Суть его состояла в следующем: Хейг устроился работать в компанию, занимавшуюся оптовыми поставками бытовой химии. Компании был нужен грузовой автомобиль, покупку которого и поручили Хейгу, обязав его не выходить за пределы обусловленного денежного лимита. Джон вступил в сговор с владельцем автомагазина, занимавшегося торговлей подержанными автомашинами. Через этот автомагазин была осуществлена продажа арендованного грузовика, документы на который были довольно грубо подделаны. Документы продавца, разумеется, тоже были поддельными. При этом и Хейг, и хозяин автомагазина сделали вид, что подделку не заметили. Хейг фактически продал самому себе (точнее фирме, в которой работал) угнанную машину. Фирма-арендодатель принялась искать грузовик и быстро его нашла. Машину полиция отняла у компании-покупателя и возвратила законному владельцу. Компания-покупатель, где работал Хейг, осталась и без грузовика, и без денег. В течение четырёх месяцев длилось следствие, Хейга изобличили и отправили на 15 месяцев в тюрьму. Примечательно, что провернув мошенничество с грузовиком, он поспешил жениться (брак был зарегистрирован 6 июля 1934 г.), а оставшись без денег и свободы – развестись. Брак Джона Хейга продлился фактически три месяца.

Джон Джордж Хейг

В 1937 г. Джон Хейг имел новое столкновение с законом, на этот раз более серьёзное. Он открыл под торговой маркой крупной оптово-сбытовой компании собственное дело. В снятом помещении он оборудовал склад и контору, занимавшуюся отгрузкой товаров бытовой химии, нанял необходимый для этого персонал, причём люди были уверены, что действительно работают на крупную компанию, и развернул широкую торговлю. Это мошенничество открыли даже быстрее, чем предыдущее, а вот наказание оказалось не в пример более строгим: теперь Хейг сел в тюрьму на четыре года.

Из учётной формы на Джона Джорджа Хейга сержант Ламбоурн узнала, что тот и после этого попадал в поле зрения органов охраны правопорядка. Так, весной 1944 г. автомобиль Хейга попал в катастрофу – упал с мелового утёса в пропасть. Хейг успел выскочить из автомашины и отделался ушибом головы при падении. Нюанс заключался в том, что на дне пропасти рядом с местом падения машины полиция обнаружила труп мужчины. Последний, кстати, так и не был идентифицирован. Возникло подозрение, что автокатастрофа явилась инсценировкой, призванной замаскировать убийство. Джон Хейг довольно долго находился в разработке как перспективный подозреваемый.

Несмотря на то, что Хейг был и остался до конца главным подозреваемым в убийстве неизвестного мужчины, доказать его вину так и не удалось.

Пока сержант Ламбоурн изучала в высшей степени любопытное досье Джона Хейга, её коллеги из Западного Суссекса занимались проверкой бизнеса этого господина в Кроли. Они установили, что Хейг арендовал 2-этажный кирпичный флигель на части принадлежавшего «Харстлеа продактс лимитед» земельного участка, обнёс его высоким дощатым забором и оборудовал отдельным входом. Инспектору Пэту Хеслину показали этот флигель, но полицейский в тот день воздержался от обыска, поскольку не имел на то санкции судьи и не знал, как отнесётся к подобной инициативе сержант Ламбоурн.

Информация из г. Кроли оказалась для последней очень кстати. Теперь сержант в точности знала, что Хейг позволял себе присваивать не принадлежащие ему звания и должности. Трудно было судить, чем вызвана такая жажда мистификаций – корыстью или инфантильностью – но она уничтожала всякое доверие к Хейгу как свидетелю. Ламбоурн попросила Хеслина узнать, не появлялся ли Хейг в г. Кроли 19 февраля вместе с женщиной; если «да», то каковы были её приметы. Сама сержант сосредоточилась на уточнении сведений о Хейге; для этого были разосланы необходимые запросы в места его прежнего проживания. Кроме того, сержант принялась более тщательно опрашивать постояльцев гостиницы «Онслоу карт хоутел». В течение последующих пяти дней к Ламбоурн стекалась самая разнообразная информация, в той или иной мере касавшаяся Хейга. Важно было должным образом эту информацию оценить.

Оказалось, что после первой отсидки Джон Хейг вернулся к родителям в Аутвуд и устроился работать в химчистку. Менее чем через полгода хозяин химчистки погиб в дорожной аварии: оказался неисправен мотоцикл. Не существовало никаких объективных оснований для подозрений в адрес Хейга, но сам по себе факт мог расцениваться как настораживающий.

А жители гостиницы проинформировали сержанта о весьма любопытном отклонении в поведении этого человека: Хейг старался не снимать перчаток. Он был одержим боязнью грязи, постоянно мыл руки и чистил зубы; даже в тёплую летнюю погоду носил тонкие кожаные перчатки. Мать родила его в 40 лет после 11-летнего бесплодного брака. Вряд ли можно было считать такого ребёнка образцовым.

Но даже не эта любопытная информация встревожила сержанта Ламбоурн по-настоящему. В конце концов, мало ли вокруг истериков, которые ни при каких условиях не пойдут дальше мелкой бытовой тирании и уж точно не совершат уголовного преступления! Сержант заподозрила неладное, когда на её запросы в самые разные государственные органы пришли ответы, написанные точно под копирку, из которых можно было заключить, что никто в Великобритании не знает изобретателя Джона Хейга и возглавляемое им инновационное бюро. Не существовало никаких патентов, выданных этому «специалисту в области материаловедения», не поступало даже заявок на патентный поиск в его интересах! Возглавляемая им организация ничего не исследовала, ничего не внедряла, не занималась «конверсионными проработками», о которых он, по уверению соседей в гостинице, говорил подолгу и увлечённо. Да что там конверсия! – саму эту организацию так и не удалось разыскать.

Но в таком случае возникал закономерный вопрос: какими же исследованиями занимался Хейг в двухэтажном флигеле, аренду которого он продлевал уже дважды? Что заставило его обнести это здание глухим забором и оборудовать отдельным входом с улицы? Какие тайны он намеревался укрыть за этим забором от посторонних глаз?

Сержант Ламбоурн еще раз связалась с полицией округа Хорсхэм и попросила провести негласный обыск во флигеле, который был сдан в аренду Хейгу. В субботу 26 февраля 1949 г. сержант Хеслин с группой полицейских в штатском прибыл для осмотра помещения «конверсионной лаборатории» мистера Хейга, заявив работникам «Хартсли продактс лимитед», что явился с целью проведения пожарной инспекции «неучтённого объекта хозяйственной деятельности».

Следует сразу внести ясность и уточнить. что то, чем занимался в тот день Хеслин не являлось обыском в обывательском понимании этого слова. Если пользоваться терминологией, принятой в отечественной оперативно-розыскной деятельности, то действия сержанта и 3-х его помощников можно было квалифицировать как «оперативный осмотр». То есть осмотр помещения лицами, не раскрывающими свою принадлежность к правоохранительным органам, с целью выявления и фиксации следов, имеющих важное ориентирующее значение для инициатора задания. Оперативный осмотр проводится либо в полной тайне от окружающих – и тогда сотрудники правоохранительных органов действуют как воры, скрытно проникая и также скрытно покидая интересующий их объект – либо открыто, но с использованием приёмов, методов и документов оперативного прикрытия. Проще говоря, во втором случае оперативники выдают себя за работников наделенного властными полномочиями ведомства, каковыми в действительности не являются [пожарный надзор, ветеринарная служба, налоговое ведомство, судебные приставы, представители муниципалитета и т. д. и т.п.].

Оперативный осмотр не следует путать с т.н. «операциями тайного проникновения» (ОТП), широко практикуемыми спецслужбами всего мира. Целью последних является активное воздействие на представляющий интерес объект – установка техники для скрытого сбора информации, открытие сейфов, получения доступа к документам, выявление тайников и различных уловок контроля скрытого доступа со стороны объекта оперативной разработки и т. д. и т. п. Операции тайного проникновения, как это видно из самого названия, всегда осуществляются в полной тайне, между тем, оперативный осмотр зачастую маскируется какой-то совершенно невинной и притом достоверной «легендой», вроде планового осмотра пожарной инспекции, проверки подключения потребителей проводимой электросбытовой компанией, а в сельской местности, например, отличной «легендой» может стать ветеринарный надзор.

Необходимо отметить несколько важных деталей, отличающих оперативный осмотр от обыска. Во-первых, факт его проведения не отражается в следственных документах, а потому на него нельзя ссылаться в суде и вообще признавать саму возможность подобных действий правоохранительных органов. Во-вторых, документы, следы и предметы, обнаруженные в ходе оперативного осмотра не могут быть признаны уликами и являются для суда ничтожными [поскольку получены без соответствующего ордера]. Их можно осматривать и копировать, но уносить с собою бессмысленно, ибо с юридической точки зрения их происхождение незаконно и потому ничего не доказывает. и никого ни в чём не уличает Ещё раз подчеркнём, данное действие преследует единственную цель – осмотр с целью получения ориентирующей информации. И это всё! Точка!

Весьма убогое помещение флигеля никак не отвечало представлениям о том, каким должно быть подобное место.

Флигель, арендованный Джоном Хейгом во дворе компании «Хартсли продактс лимитед», представлял собой убогое 2-этажное строение с общей площадью помещений менее 40 кв. метров. Глядя со стороны, было сложно понять, какое такое инновационное производство можно разместить в подобной весьма непрезентабельной постройке.

В самом просторном помещении первого этажа была обнаружена 205-литровая бочка, на стенках и дне которой сохранились следы какого-то вещества, похожего на парафин. Тут же располагались металлические лотки со следами коррозии, мотки проволоки, лист красной промасленной бумаги, фрагменты хлопчатобумажной ткани и ватина [утеплитель одежды на основе ваты]. Рядом со столом находились три 10-галлонные (~37 литров) бутылки в соломенной упаковке. Такие ёмкости обычно использовались для транспортировки едких химических веществ. Две бутыли были полностью пусты, третья – наполовину заполнена прозрачной бесцветной жидкостью. Лабораторный анализ показал, что это – концентрированная серная кислота. На гвозде висел резиновый передник, а на столе лежали резиновые перчатки со следами химикатов. В солдатском вещмешке полицейские нашли противогаз.

Любопытные находки этим не исчерпывались. На столе лежали части разобранного ручного насоса, явно повреждённого кислотой, которая разъела уплотнительные кольца на поршне и подводящий шланг. Было видно, что владелец пытался отремонтировать насос, но, разобрав его, предпочёл далее не возиться и оставил своё намерение.

Особое внимание полицейских привлекли личные вещи: ручная мужская сумка и атташе-кейс. Первая имела табличку с гравировкой инициалов хозяина – JGH – и принадлежала, очевидно, Джону Джорджу Хейгу. Внутри этой сумочки лежали различные документы, которые никак не могли принадлежать Хейгу. Удостоверения личности, шофёрские права, метрики и свидетельства о заключении брака были оформлены на фамилии Мак-Свон и Хендерсон. Вклеенные в документах фотографии, ничуть не напоминали Джона Хейга. Тут же, в сумочке, лежал револьвер «Энфилд» 38-го калибра и 8 патронов к нему. По следам нагара и запаху пороха нетрудно было определить, что из пистолета не так давно стреляли, после чего оружие спрятали, не почистив.

В пустом атташе-кейсе была обнаружена квитанция на чистку пальто из барашка, выписанная неделей ранее – в субботу, 19 февраля – химчисткой в г. Рейгейте.

Сержант Хеслин, разумеется, не мог должным образом оценить ценность для следствия найденных вещей, а потому доложил обо всём увиденном своему начальнику – старшему инспектору Шелли Сименсу. Последний распорядился выставить охрану возле флигеля, изъять для микроскопического анализа пригодные для этого личные вещи и позвонил в Лондон сержанту Ламбоурн.

Но и сержант Ламбоурн, и инспектор Сименс знали, что обязательно следует поинтересоваться вещью, сданной в чистку в Рейгейте.

На следующий день барашковое пальто было получено по квитанции Хейга полицейским в штатском. В заявлении на розыск исчезнувшей Оливии Дюран-Декон было указано, что в последний день женщина вышла из гостиницы в пальто, отороченном мехом барашка.

На этой фотографии Дюран-Декон можно видеть каракулевый воротник того самого пальто, в котором пропавшую женщину видели в последний раз.

Потому в то же самое воскресенье его предъявили для опознания обслуживающему персоналу «Онслоу карт хоутел». Пальто было опознано. С этого момента Ламбоурн более не сомневалась: Джон Хейг причастен к исчезновению Дюран-Декон. Вопрос сводился к тому, как юридически корректно доказать это. Ибо осмотр флигеля в Кроли, напомним, проводился без ордера и легендировался как часть пожарной инспекции.

Последовало обращение к прокурору [в те годы в Великобритании работников этого ведомства именовали «адвокатами Короны»] за санкцией на обыск номера Дюран-Декон, личных вещей пропавшей женщины, а также флигеля, арендованного Джоном Холмсом в Кроли. Прокурор в свою очередь обратился в суд, представив соответствующую мотивировочную часть. Ордер был получен вечером в воскресенье 27 февраля 1949 г., и обыски как в гостинице, так и в Кроли было решено провести на следующий день, т.е. в понедельник.

Кроме того, сержант Ламбоурн сделала в воскресенье ещё одно очень важное дело: она официально передала в прессу информацию об исчезновении Оливии Дюран-Декон. Вечерние воскресные газеты сообщили лондонцам обстоятельства расследования в самых общих чертах. Во всяком случае в этих первых репортажах ничего не говорилось ни о двухэтажном флигеле в г. Крэвли, ни о находке барашкового пальто… Зато, выполняя пожелание сержанта, газеты поместили фотографии Джона Хейга и Констанс Лейн, заявивших полиции о пропаже соседки по пансиону. Хейга никто ни в чём не обвинял, напротив – репортёры отмечали проявленные им бдительность и высокую гражданскую ответственность.

Разумеется, вся эта комедия была затеяна сержантом Ламбоурн с единственной целью: растиражировать фотографии Хейга в надежде, что найдутся люди, способные внести ясность в проделки этого джентльмена, с каждым часом вызывавшего всё большие подозрения сыщиков.

Расчёт на опознание оправдался даже быстрее, чем рассчитывали полицейские.

Ещё до полудня понедельника в полицейское управление района Челси поступило сообщение о том, что некий ювелир опознал на газетных фотографиях Джона Хейга и готов сделать некое важное заявление, касающееся проводимых полицией розысков. Поскольку сержанта Ламбоурн на месте не оказалось – она занималась обыском номера Дюран-Декон в гостинице – ювелиром занялся инспектор Саймс.

Заявитель – лицензированный ювелир и оценщик по фамилии Булл, владелец ломбарда – рассказал следующую историю: в субботу 19 февраля 1949 г. мужчина, назвавшийся Джоном Хейгом, принёс ему на оценку некоторые женские ювелирные изделия. Булл сделал оценку возможному закладу, которая, видимо, клиента не устроила. Но уже 22 февраля тот же мужчина опять явился к нему и предложил в заклад те же самые вещи, правда, уже без дамских часиков, которые были у него на руках за три дня перед тем. Ювелир сделал вид, что не узнал визитёра, и тот при оформлении закладных документов назвал себя иначе, нежели в первый раз. Теперь он именовал себя не Хейгом, а Маклином. Едва клиент удалился, оставив вещи в залог и получив на руки 131 фунт стерлингов, как Булл бросился проверять указанный Хейгом-Маклином адрес и телефон. Как нетрудно догадаться, и номер телефона, и адрес проживания, и фамилия клиента оказались вымышлены! Поэтому, когда ювелир увидел знакомое лицо в репортажах криминальной хроники, он почёл своей прямой обязанностью информировать полицию о том, что заявитель в деле об исчезновении женщины сдал в ломбард после её исчезновения женские украшения.

Инспектор Саймс заявил Буллу, что в интересах дела драгоценности требуется конфисковать, и для этого проехал в ломбард ювелира, где и оформил должным образом изъятие.

В это же самое время проходил обыск в «Онслоу карт хоутел». В номере, принадлежавшем Дюран-Декон, были найдены кусочки ткани и меха, которые указывали на то, что их использовали для латания одежды. На пальто, изъятом в химчистке, были заметны следы аккуратной реставрации; его обладательница явно была женщиной рачительной, бережливой. Дабы убедиться в том, что пальто из химчистки принадлежит именно Оливии Дюран-Декон, обнаруженные кусочки каракуля и драпа изъяли для проведения сравнительного анализа волокон. Но следует сказать, что к тому моменту уже никто из полицейских почти не сомневался в том, чья именно вещь была сдана на чистку в г. Рейгейте. Когда же стало известно о заявлении ювелира Булла, полицейские решили, что медлить с допросом Хейга далее не следует. Детектив Вебб, присутствовавший при обыске, был послан за Хейгом, проживавшем в №404.

Постучав в дверь, Вебб вежливо попросил Хейга одеться, дабы проехать вместе с ним в полицейское управление для уточнения некоторых деталей сделанного ранее заявления. Хейг демонстрировал стремление помочь полиции: «Конечно! – воскликнул он с совершенно неуместной в ту минуту патетикой. – Я буду делать всё, чтобы помочь Вам, Вы же это знаете!» Он прямо-таки излучал доброжелательное внимание и явно пытался казаться наивнее, нежели был на самом деле.

Хейг изображал из себя эдакого лучезарного прекраснодушного джентльмена, готового всегда и во всём помогать окружающим и уж тем более полиции! Однако он явно переигрывал и его демонстративные простота и дружелюбие никого из сотрудников полиции обмануть не могли.

Будучи доставленным в полицейское управление района Челси, Хейг с самым безмятежным видом уселся на скамью и принялся ждать, когда его позовут. Полицейские же решили его немного потомить, заставить волноваться и потому не спешили приглашать для допроса. Почти два часа Хейг просидел на жёсткой скамье, демонстрируя абсолютное самообладание, после чего вежливо попросил газету, прикрыл ею лицо и… уснул. Поначалу полицейские решили, что Хейг всего лишь имитирует сон, но через час стало ясно, что подозреваемый и в самом деле спит сном агнца. После более чем трёхчасового ожидания детективы были вынуждены признать, что перед ними преступник с незаурядной психоэмоциональной устойчивостью. Либо невиновный.

Хейга пригласили на беседу, которая очень скоро приняла форму жёсткого допроса со всё более нараставшим акцентом на недоверие к его ответам: зачем Вы лжете, заявляя будто занимаетесь конверсионными технологиями? для чего арендовали здание в Кроли? каким образом в Ваши руки попало пальто миссис Декон? а как Вы завладели её ручными часиками? В первые минуты Хейг держался самоуверенно и непринужденно, но быстро сообразив, что полицейским уже многое известно, притих, задумался и после небольшой паузы принялся рассказывать вкрадчивым голосом историю о том, как Дюран-Декон сделалась жертвой шантажа и попросила его помочь ей выйти из тяжёлого положения. По тому, как Хейг повёл свой рассказ, детективы моментально поняли, что он сам не знает, каким сделать его окончание. Искусственность собственной выдумки почувствовал, видимо, и сам допрашиваемый, поскольку он вдруг замолчал и дал понять всем своим видом, что ничего более не скажет.

Допрос было решено прервать на некоторое время: это был ещё один психологический ход полицейских, призванный заставить обвиняемого «повариться в собственном соку» и усилить его панику. В комнате для допросов вместе с Хейгом остался только детектив Вебб, тот самый, что привёз его из гостиницы. Быть может, молодой полицейский импонировал Хейгу своей корректностью, потому что тот обратился вдруг к нему со своим вопросом: «Как Вы полагаете, у меня есть шанс угодить в Бродмур?» Бродмур был тюрьмой для душевнобольных уголовников, и Вебб, разумеется, моментально понял, к чему клонит его vis-a-vis: похож ли он на психбольного или нет? Полицейский не знал, какого ответа ждёт от него Хейг и, боясь повредить следствию, отказался отвечать на вопрос.

Когда перерыв окончился, и четверо допрашивавших полицейских возвратились в камеру, Джон Хейг многозначительно произнес: «Если я скажу правду, вы всё равно не поверите мне – это прозвучит слишком фантастично!»

Тот рассказ, который последовал после этих слов, по праву можно назвать одним из самых необыкновенных повествований в мировой истории уголовного сыска и криминалистики. Это был рассказ о растворении тел убитых людей в концентрированной кислоте.

То, что Хейг вознамерился вдруг рассказать полицейским о том, как он уничтожил в кислоте тело Дюран-Декон, показалось поначалу совершенно необъяснимым. В принципе, сами детективы были весьма далеки от того, чтобы обвинять Хейга в чём-либо подобном. Но преступник сам очень скоро объяснил мотивы своей откровенности: он не боялся обвинения в убийстве на том основании, что старинная норма английской правовой системы требовала непременного предъявления в качестве объекта преступного посягательства тела погибшего человека. Другими словами, обвинение в убийстве не могло быть доказано до тех пор, пока обвиняющая сторона не предъявляла обнаруженного ею трупа. Эта правовая норма – известная как corpus delicti (буквально «наличие тела») – служила порой, особенно в средние века, серьёзной препоной для отправления правосудия. По состоянию на 1949 г. она не считалась формально отменённой, и Хейг, по – видимому, был чрезвычайно доволен тем, что сумел загнать полицейских в логический тупик. «Как вы докажете совершение мною убийства, – разглагольствовал он на допросе 28 февраля 1949 г., – если тела Дюран-Декон не существует? Оно полностью растворено кислотой!»

Велеречивый монолог Хейга длился в тот день более 2,5 часов. Детективы, допрашивавшие Хейга, обратили его внимание на то, что он даёт показания без адвоката, и предложили ему вызвать защитника. Хейг отмахнулся от этого совета, заявив, что ему адвокат не нужен. Эта показная самонадеянность не обманула полицейских; они прекрасно поняли, что искушённый в юридических нюансах Хейг специально хочет сделать своё заявление без адвоката, чтобы в дальнейшем отречься от всего сказанного. Тем не менее останавливать его не стали – стоило выслушать до конца всё, что тот намеревался высказать.

Хейг поведал, что для убийства Дюран-Декон он нарочно заманил женщину за город, в Крэвли. Дабы уговорить осторожную женщину выехать за пределы Лондона, он заявил ей, что разработал новую технологию по производству накладных ногтей. Технология эта требовала некоторых инвестиций для организации производства, но сулила якобы неплохие дивиденды. Заинтригованная Дюран-Декон пожелала стать компаньоном в бизнесе Хейга и отправилась в Крэвли осматривать «производственные мощности». Там Хейг убил женщину выстрелом в голову; никаких нарочитых мучений жертве не причинял, поскольку, по его словам, являлся противником всякого рода лишних издевательств и унижений. Для растворения тела он использовал заранее заготовленную серную кислоту, которая великолепно расщепляет биомассу. Тело Дюран-Декон он поместил в 45-галлонную бочку (205 литров в метрической системе мер) и залил его кислотой согласно собственным расчётам.

Наслаждаясь тем эффектом, который произвели его слова на детективов, Хейг решил усилить впечатление и заявил, что сразу после убийства женщины он принёс из автомашины стакан и, наполнив его до краёв свежей кровью из раны, выпил её. Он всегда хотел пить человеческую кровь, но после видения в 1944 г. окровавленного креста эта потребность сделалась совершенно непреодолимой. Поэтому у всех людей, которых он убивал, Хейг брал кровь, чтобы её пить.

У допрашиваемого поинтересовались: кем были его прочие жертвы? Хейг, не задумываясь, назвал фамилии: семья Максвенов (родители и сын) и супружеская чета Хендерсонов. Получалось, что помимо Дюран-Декон, обвиняемый убил ещё 5 человек.

Наконец, утомившись, Хейг попросил прервать допрос, пообещав в следующий раз ответить на все вопросы детективов. Его направили в тюрьму Лью (Lew).

Джон Джордж Хейг, доставленный в тюрьму после первого допроса. Фотография из учётной карты тюрьмы Лью.

А стенограмма допроса тем же вечером отправилась в Скотланд-Ярд для представления высшему полицейскому руководству страны. И уже поздно вечером было принято решение о передаче расследования старшему инспектору Скотланд-Ярда Мэхону.

Старший инспектор Мэхон принадлежал к той категории руководителей, которые предпочитают вникать во все детали самостоятельно, не полагаясь на суждения подчинённых. Поэтому вторник оказался для него днём по-настоящему горячим. С утра, едва ознакомившись с показаниями Хейга, данными накануне, он отправился в «Онслоу отель», чтобы лично присутствовать при обыске гостиничного номера и автомашины подозреваемого. В это же самое время настоящий полицейский десант отправился в Крэвли, на «конверсионное производство» Джона Хейга, чтобы провести там по-настоящему тщательный и всеобъемлющий обыск. Группу экспертов, которой предстояло работать в Кроли, возглавил руководитель криминалистической службы Скотланд-Ярда доктор Кейт Симпсон (Keith Simpson). Параллельно с обысками начиная со вторника полицейские приступили к тщательной проверке всех лиц, которые могли бы иметь какое-либо отношение к Хейгу. Как отдельная задача рассматривался сбор информации о тех людях, чьи документы были найдены в сумочке Хейга.

В гостиничном номере подозреваемого была найдена его рубашка со следами на манжете правого рукава, сильно напоминавшими кровавые брызги. А в бардачке автомашины Хейга оказался небольшой перочинный нож со следами на лезвии, также похожими на кровавые. Обе находки были переданы экспертам для исследования, а сам Мэхон немедленно отправился в Кроли, чтобы лично проконтролировать ход обыска там.

Внимательное исследование предметов обстановки позволило специалистам обнаружить в Кроли любопытные свидетельства, оставшиеся незамеченными во время оперативного осмотра, проведённого 26 февраля сержантом Хеслином. На резиновом фартуке и перчатках, помимо хорошо заметных следов химикатов, удалось обнаружить и пятна, похожие на кровавые.

Фотографии помещения 1-го этажа флигеля, арендованного Джоном Хейгом у компании «Хартслеа продактс лимитед». В нижнем левом углу верхней фотографии можно видеть обложенные соломой 10-галлонные бутылки для транспортировки химикалий. На нижней фотографии хорошо различим разобранный насос (он стоит под верстаком), на верстаке стоит сумка с противогазом, на её ремешке висит резиновая перчатка.

Осмотр большой бочки привёл к обнаружению на её стенках и дне следов вещества непонятной природы, похожего на парафин или затвердевший жир. Чтобы объяснить его происхождение, очевидно, требовались лабораторные исследования. Рассмотрение этого остатка привело криминалистов к заключению, что его соскабливали со стенок бочки большим черпаком, обнаруженным здесь же, во флигеле. Хотя бочка и имела сливной вентиль, он оказался непроходным из-за того, что его заполнил густой парафинообразный осадок.

Тщательный осмотр территории двора, обнесённой по распоряжению Хейга забором, привёл к обнаружению того места, куда выливалось содержимое бочки. В самом дальнем углу на площади 1,2 на 1,8 метров было разлито то самое парафинообразное вещество, присыпанное, в целях маскировки, грунтом. Толщина почвы, пропитанной этим составом, колебалась в пределах 7—10 сантиметров. На грунте были видны следы волочения, оставленные металлическим корытом, найденным на втором этаже флигеля. Криминалисты были уверены в том, что содержимое бочки вычерпывалось большим ковшом в корыто, которое волоком перетаскивалось в дальний угол двора, и там выливалось.

В помещении «конверсионного производства» Джона Хейга была обнаружена поврежденная сильной коррозией стальная бочка. В средней её части имелось сливное отверстие, однако открыть его не представлялось возможным ввиду того, что закрывавшая его крышка оказалась «приклеена» отвердевшим слоем некоей тёмной субстанции, похожей на парафин. Вся нижняя часть бочки – как её дно, так и боковая поверхность – оказалась покрыта этой необычной субстанцией. Не вызывало сомнений то, что этого вещества первоначально в бочке было очень много и оно вычерпывалось большим черпаком, найденным неподалёку от бочки. На использование именно этого черпака указывали хорошо заметные скругленные следы, оставленные в застывшей парафинообразной субстанции.

Осмотр стен позволил обнаружить мелкие капли, похожие на кровавые, прямо над столом. Штукатурка в этих местах была тщательно соскоблена и также отправлена на микроскопическое исследование.

Принцип «corpus delicti», на несоблюдение которого так уповал Джон Хейг, не являлся абсолютным правилом, но был, вне всякого сомнения, весьма важен для успешного доказательства вины подозреваемого. При отсутствии тела исчезнувшей Оливии Дюран-Декон для осуждения Хейга требовались столь очевидные доказательства его вины, чтобы опровержение их в суде было бы невозможно. Обвинение могло опираться в основном на косвенные доказательства, которые предстояло получить в результате криминалистических исследований, а это делало работу специалистов особенно ответственной.

Исследование флигеля, арендованного Хейгом, и прилегающей территории двора растянулось на три дня. О его результатах будет подробнее сказано ниже, пока же стоит отметить, что все предметы, представившие хоть какой-то интерес для криминалистов, были вывезены для более детального исследования в Лондон.

Был собран и тщательно просеян грунт, пропитанный парафинообразной массой; его тоже повезли на изучение в Лондон. Общая масса грунта, собранного во дворе для изучения, составила почти 190 кг.

Криминалисты и полицейские осматривают территорию вокруг «конверсионного производства».

В ходе трёхдневного исследования грунта во дворе около флигеля полицейским удалось отыскать два взаимодополнявших фрагмента полиэтиленовой полосы красного цвета непонятного происхождения. Было сделано предположение, что эта полоска являлась частью какого-то небольшого изделия промышленного производства (сумочки, кошелька, футляра для очков и прочего), которое могло принадлежать Дюран-Декон. Констанс Лейн, подруга исчезнувшей женщины, смогла вспомнить, что Оливия имела сумочку с красной полоской внутри; полицейским удалось отыскать магазин, где эту сумочку продали Дюран-Декон, и продавцы смогли опознать в предъявленной им ленте деталь сумочки. Это открытие, состоявшееся в четверг 1 марта 1949 г., послужило первым указанием на то, что Оливия Дюран-Декон действительно побывала в Кроли.

В то же самое время и Хейг продолжал подбрасывать сыщикам информацию к размышлению. Развивая свой тезис о неодолимом вампиризме, он сначала устно, а 2 марта и письменно заявил, что помимо тех убийств, в которых он признался 28 февраля, им были совершены ещё три. О двух жертвах Хейг ничего определённого сказать не смог, объясняя это тем, что почти не общался с ними; лишь об одной из убитых им сообщил, что это была девушка по имени Мэри из городка Истборн.

Работа криминалистов и полицейских в Кроли. На верхней фотографии хорошо виден флигель, арендованный Хейгом, и подъехавшая к нему грузовая автомашина ведомства коронера предназначенная для перевозки трупов. На фотографии внизу можно видеть коробки с грунтом, смешанным с парафинообразным веществом, вылитым во дворе. По мнению криминалистов это вещество являлось продуктом растворения в серной кислоте человеческих тел. С территории, расположенной внутри огороженного забором периметра, криминалисты вывезли 190 кг. грунта, перемешанного с парафинообразной субстанцией.

Общенациональная английская газета «Дейли миррор» в своём номере от 3 марта 1949 г. статьёй «Охота на вампира» начала серию публикаций о преступлениях Джона Джорджа Хейга. Последний был чрезвычайно польщён тем, что сделался сенсацией в государственном масштабе. Особенно Хейгу понравились эпитеты в превосходной степени, которыми его щедро награждали криминальные репортёры. То, что эпитеты эти носили характер негативно-осуждающий, его интересовало мало. Он лелеял надежду, что именно теперь английское общество сумеет оценить по достоинству всю незаурядность его мышления и силу интеллекта.

Надо сказать, что это жажда самоутверждения преследовала Хейга неотступно и проявлялась в том числе на официальных допросах. О чём бы ни брался говорить Хейг – своей вере в Бога, неудавшемся мошенничестве с покупкой взятой напрокат автомашины, растворении тел в кислоте – он постоянно сбивался на один и тот же рефрен: «Никто до меня не был способен на такое», «Я – не такой, как все», «Жизнь моя необычна, да и сам я необычен!» – и тому подобное. Когда Хейга попросили подробнее рассказать о разработанном им способе растворения человеческих тел в кислоте, преступник даже не подумал о том, что рассказывая детали, он фактически даёт информацию против себя самого. Куда там! Ему льстило чьё угодно внимание и в любых проявлениях.

О разработке методики растворения человеческих тел Хейг рассказал примерно следующее: во время его последнего тюремного заключения один из сокамерников рассказал ему о принципе «corpus delicti». Хейг загорелся идеей «идеального убийства», то есть такого убийства, при осуществлении которого доказать виновность будет невозможно в принципе. Как можно было уничтожить тело, не оставив никаких следов органики? Либо сжечь тело, либо – растворить без остатка. Первый путь помешанный на чистоте Джон Хейг отверг сразу же как негигиеничный, а также весьма трудоёмкий. Чтобы изучить второй способ, он записался в тюрьме в помощники мастера по лужению. Поскольку при лужении и пайке для снятия с металлов окисной плёнки используются сильные кислоты, то работа по этому профилю открывала перед Хейгом вполне благовидный к ним доступ. Понемногу утаивая серную кислоту, он сумел накопить её несколько десятков граммов, после чего решился на первый эксперимент – растворение мыши. Купив у соседа по камере живую мышь, Хейг опустил её в блюдце с кислотой. Эффект превзошёл все его ожидания: органическая ткань растворялась в серной кислоте, словно чернила в воде. С мышиными косточками дело обстояло несколько хуже, но и они довольно быстро растворились без остатка. Полное растворение мыши потребовало менее 30 минут.

Под глубоким впечатлением от сделанного открытия Хейг с энтузиазмом, достойным лучшего применения, принялся за совершенствование методики. Вскоре заключённые со всей тюрьмы несли ему пойманных мышей, а он скупал их, не особенно торгуясь. Кислоту он тоже начал покупать у лудильщиков из других смен. В конце концов, разработанная Джоном Хейгом технология свелась к следующим довольно незатейливым правилам: а) масса кислоты должна быть не менее массы растворяемого тела; б) сильно концентрированная кислота взаимодействует с органическими тканями не так активно, как менее концентрированная; в) слабый подогрев увеличивает активность реакции; г) перемешивание слоёв жидкости также увеличивает скорость протекания реакции; д) для полного растворения человеческого тела обычной комплекции при достаточном количестве кислоты потребуется около двух суток.

Выйдя на свободу, Хейг озаботился подготовкой базы для совершения задуманного им «идеального» убийства. Он арендовал подвал в доме №79 по Глочестер-роад в Лондоне и начал завозить туда скупаемую небольшими партиями серную кислоту. Сначала он действовал, по его словам, не очень активно, но после автомобильной катастрофы, в которую Хейг попал весной 1944 г., он получил стимул для реализации своих планов. На допросах он уверял полицейских, что потеряв сознание после столкновения машин, имел видение окровавленного Иисуса Христа и деревьев без листвы, с веток которых капала кровь; с этого момента он начал грезить, воображая, будто пьёт человеческую кровь. Стремление к вампиризму стимулировало подготовку убийства – по крайней мере, в этом преступник пытался убедить следствие.

Жертву он нашёл почти случайно. Переходя улицу в районе Кенсингтон, Джон Хейг неожиданно повстречал Уильяма Дональда Максвена, своего старого знакомого. Они познакомились еще в 1936 г., когда Хейг вышел на свободу после своей первой отсидки и, лишившись поддержки «плимутских братьев», уехал в Лондон в поисках работы. Уильям Максвен был директором «луна-парка», который принял на работу Хейга в качестве шофёра.

Уильям Максвен – первая жертва Джона Хейга.

Они подружились, Хейг быстро был повышен до менеджера, а потом заместителя директора. Максвен познакомил его с родителями, на которых молодой Хейг произвёл очень хорошее впечатление. Когда Джон оставил «луна-парк» для того, чтобы организовать собственный бизнес, Максвен был чрезвычайно расстроен.

Встретив Хейга в Кенсингтоне летом 1944 г., Максвен на свою беду его окликнул. Они зашли в кондитерскую и выпили кофе; старое знакомство возобновилось, и последовало приглашение Хейга в дом родителей Уильяма Максвена на ужин. Из общения с ними Хейг быстро понял, что Максвены за годы Второй Мировой войны чрезвычайно обогатились: они признались, что никаким реальным бизнесом не занимаются, а ведут жизнь рантье за счёт дивидендов от капиталов, удачно помещённых в акции.

В начале сентября 1944 г. Хейг выманил Уильяма Максвена за город, где и совершил убийство товарища. Испытывая неодолимое стремление пить кровь, он якобы разрезал горло Максвена и подставил под струю крови лист лопуха. С него он слизывал кровь, пока не пресытился, после чего погрузил тело Уильяма в багажник автомашины и отправился на Глочестер-роуд.

Джону Хейгу не терпелось испытать в деле свою необыкновенную технологию по растворению тел. Но возникшие трудности едва не поставили «идеального» убийцу в тупик. Прежде всего, выяснилось, что малорослый (170 см) Хейг не в силах засунуть тело высокого Максвена в вертикально поставленную 180—литровую бочку. Бочка должна была находиться именно в вертикальном положении, поскольку в своей нижней части имела вентиль, через который Хейг планировал в дальнейшем слить её содержимое. Как ни бился Джон Хейг, ему не удавалось разместить тело Максвена в бочке таким образом, чтобы оно полностью опустилось «под обрез», то есть не выглядывало сверху. В конце концов, убийце пришлось снять бочку со специально устроенных подставок и положить её на бок; раздетому телу Максвена он придал положение плода, подвязав колени к шее верёвкой, и в таком виде втиснул тело в бочку. Для последнего усилия Хейгу пришлось лечь на пол подвала и, упершись ногами в тело Максвена, заталкивать его внутрь. Поскольку бочка теперь лежала на боку, предстояло поставить её обратно, то есть вертикально, и поднять на подставки.

Ценой немалых усилий, используя блок под потолком, Хейг справился-таки и с этой задачей. Напоследок Хейг аккуратно затолкал в бочку кашемировое пальто своего товарища. Оставался почти пустяк – залить бочку 90 литрами серной кислоты.

Но взяв в руки ковш, которым он предполагал орудовать, Хейг вдруг обнаружил, что предстоящее занятие может оказаться чрезвычайно опасным – полный кислотой ковш предстояло поднимать чуть ли не выше собственной головы. Будь в нём вода, расплескать её было бы не страшно, но носить-то предстояло концентрированную серную кислоту!

Хейг поставил рядом с бочкой скамеечку, на которую предполагал вставать, как на ступеньку.

Облачившись в резиновый фартук и перчатки, убийца, наконец, наполнил кислотой первый ковш и вылил его в бочку. Встав на скамеечку, он заглянул внутрь бочки, желая посмотреть, как пойдёт реакция.

Любопытство и некомпетентность сыграли с Хейгом злую шутку!

Сернистый водород, активным выделением которого сопровождалась реакция взаимодействия кислоты с органической тканью, обжёг нос и горло химика-самоучки. Хейг в ужасе выбежал из подвала на улицу, дабы прочистить лёгкие. Подвал не имел вентиляции, и в условиях обязательного затемнения (следует помнить, что шла война, и Лондон жил под угрозой ударов с воздуха!) нельзя было открыть окна. Хейг был в ужасе от одной мысли о грозящей неудаче и с огромным трудом преодолел панику. В конце концов, он приспособился работать, завязав лицо майкой и набрав в лёгкие побольше воздуха.

Так, зажмуривая глаза и задерживая дыхание, он бегал по подвалу с ковшом почти три часа. Но залив с великим трудом кислотой бочку, Джон Хейг столкнулся с новой напастью: бочка стала сильно разогреваться. Убийца понятия не имел об экзо- и эндотермических реакциях и, разумеется, не мог рассчитать тепловой баланс того процесса, который начался в бочке. Он лишь ясно видел, что чем дальше, тем сильнее идёт нагрев, и потому испугался взрыва. Закрыв подвал на ключ, Хейг двое суток не показывался на Глочестер-роад.

На третий день он всё же решился посмотреть на результаты своих манипуляций. Содержимое бочки, по его признанию на допросе, повергло убийцу в ужас: это было нечто с ужасным острым запахом, похожее своим видом и консистенцией на густую овсяную кашу с красными полосами.

Открыв вентиль в нижней части бочки, Хейг убедился, что эта «овсянка» способна течь. Слив содержимое бочки прямо на пол подвала, убийца при помощи ковша соскоблил со стенок бочки густую желеобразную массу и растворил её новой порцией кислоты.

И только после этого испытал, наконец, глубокое эмоциональное удовлетворение: он сумел-таки совершить «идеальное» убийство!

Пока Джон Хейг рассказывал на допросах о тех или иных фрагментах своей преступной деятельности, полицейские пытались проверить её эпизоды, которые такую проверку допускали. Обвиняемый в своих повествованиях упоминал фамилии Максвенов и Хендерсонов – это якобы были семьи, которые он уничтожил. Полицейским удалось отыскать многочисленные документальные свидетельства пребывания этих людей в Великобритании; оказалось, что эти весьма зажиточные семьи владели автомобилями, домами, ценными бумагами, которые продавались на биржах, и прочими ценностями. Ничто не указывало на то, что семьи Максвенов и Хендерсонов были знакомы. Но два любопытных момента делали биографии всех этих людей в чём-то похожими: все они были очень дружны с Джоном Хейгом и в одночасье, к удивлению родных и друзей, покинули страну. Максвены выехали в США в июле 1945 г.; Хендерсоны – в Южно-Африканский Союз (предтеча нынешней ЮАР) в феврале 1948 г. Не правда ли, довольно любопытные совпадения?

Супруги Хендерсон – Арчибальд (фотография слева) и Розали (справа) – вроде бы покинули территорию Британской метрополии в феврале 1948 года и отправились в Южно-Африканский Союз, однако… Однако никаких документальных подтверждений тому, что они поднимались на борт океанского лайнера и сходили на берег в Южной Африке отыскать не удалось. При этом Джон Джордж Хейг странным образом оказался обладателем нотариальной доверенности на управление имуществом пропавшей четы, которое благополучно и продал. Отъезд супругов и последовавшая распродажа их вещей и ценных бумаг произошли без уведомления родственников и явились для последних полным сюрпризом.

Впрочем, при более тщательном изучении документов любопытных совпадений стало обнаруживаться всё больше.

Несмотря на предпринятую сквозную проверку списков пассажиров трансатлантических рейсов, Максвенов и Хендерсонов среди отплывших из Великобритании не оказалось. Из-за границы они не прислали ни единой весточки своим близким или соседям, например, Роуз Хендерсон имела родного брата Арнольда Барлина, к которому относилась очень нежно, и казалось очень странным, что она не написала ему с нового места жительства. После отъезда Хендерсонов из Лондона Барлин очень обеспокоился, но через какое-то время получил письмо из Глазго от Роуз, и это его как будто успокоило. Но с той поры уже минули 11 месяцев, и никаких новых весточек от сестры не приходило, что опять заставляло брата волноваться.

Когда полицейские вышли на Барлина и услышали его рассказ, то попросили показать письмо сестры. Им было вручено внушительного вида послание аж даже на 15 листах. Проведённый графологический анализ текста показал с убедительностью, что Роуз Хендерсон это письмо не писала.

Существовало и ещё одно весьма подозрительное совпадение: Джон Хейг выступал доверенным лицом Хендерсонов и Максвенов в сделках с принадлежавшим этим людям имуществом. Другими словами, продажи домов, мебели, акций и прочего осуществлялись именно Хейгом по нотариальным доверенностям.

Разумеется, каждое из этих обстоятельств само по себе ещё ничего не доказывало и не изобличало обвиняемого, но их совокупность выглядела в высшей степени подозрительно.

Помимо Хендерсонов и Максвенов, Джон Хейг упоминал в качестве своих жертв и иных людей. Сначала он говорил, что помнит имя только одной девушки – Мэри из г. Истборн. Но через неделю припомнил и мужчину – некоего Макса из г. Кенсингтон. Последнего он убил вроде бы в сентябре-октябре 1945 г. Детективы провели большой розыск в архивах, но никаких следов существования упомянутых людей так и не нашли.

Особый интерес в показаниях Хейга вызывала та их часть, в которой он рассказывал о технологии уничтожения тел. Несмотря на массу весьма натуралистических деталей, придававших повествованию достоверность, сказанное Хейгом звучало всё же фантастично. Кроме того, отсутствие должного научного заключения оставляло обвиняемому замечательную возможность отказаться в суде от собственных слов. Чтобы не оставлять Хейгу такую лазейку, старший инспектор Мэхон решил получить подтверждение (либо опровержение) принципиальной возможности растворения большого количества органических тканей животного происхождения серной кислотой. Проведение таковой экспертизы было поручено судебному медику доктору Тарфитту.

Последний, убедившись, что специальная литература мало исследовала этот вопрос (судебную медицину до тех пор больше интересовали химические ожоги, причинённые кислотами), решил не мудрствовать лукаво, а заняться сбором необходимой статистики. Для этого доктор вытребовал из морга ампутированную человеческую ногу, образцы различных тканей (жировой, костной), изъятых как из человеческого тела, так и из говяжьих туш. Среди образцов, которыми пользовался Тарфитт, было даже коровье копыто.

Нельзя не отметить того, что приглашенный уголовной полицией эксперт, по-видимому, не очень хорошо знал историю криминалистики и был не в курсе некоторых работ в интересующей его области, проведенных ранее в Соединенных Штатах Америки. Ещё в XIX столетии во время расследования ряда запутанных преступлений американские правоохранительные органы ставили перед учёными-химиками вопросы о возможности использования на практике и эффективности «экзотических» [назовём это так] приёмов уничтожения трупов. Например, растворения в поташе с подачей пара, в смеси азотной и соляной кислот с подогревом, сожжения без остатка в тигельной печи и т.п.. Некоторые из расследований, во время которых поднимались такие вопросы, описаны в моих работах, например, в очерках «1849 год. Таинственное исчезновение Джорджа Паркмена»[1] и «1897 год. Таинственное исчезновение жены чикагского „колбасного короля“»[2]. Автор не видит особого смысла в том, чтобы углубляться в пересказ изложенных там выводов, но считает необходимым заметить, что доктор Тарфитт во многом повторил путь, проторенный ранее другими исследователями.

Заключение эксперта оказалось отчасти неожиданным. Он установил, что человеческие кости действительно очень хорошо растворяются серной кислотой; во всяком случае их полное и без осадка растворение – никакой не миф. После того, как кислота выливалась на землю, не существовало никаких анализов грунта, способных доказать, что кислота содержала растворённый костный материал. Причём человеческие волосы и ногти были ещё менее стойки к воздействию серной кислоты. В этом смысле Хейгу вполне удалось смоделировать «идеальное» убийство.

Но при этом преступник просчитался в другом: человеческая жировая ткань чрезвычайно плохо поддавалась расщеплению кислотами. Она давала белый тяжёлый нерастворимый в кислоте осадок, следы которого были обнаружены внутри бочки на первом этаже флигеля в г. Кроли.

Особое внимание старший инспектор Мэхон обратил на сбор информации о времяпровождении Хейга в последние дни перед исчезновением Оливии Дюран-Декон. Следователь справедливо полагал, что преступление, совершённое по такой сложной схеме, должно было потребовать немалой подготовки. Распорядок дня обвиняемого начиная с 10 февраля был восстановлен буквально по минутам. Оказалось, что Джон Хейг приезжал из Лондона в свой флигель в Кроли практически ежедневно. Еще бы, у него было много хлопот на его «конверсионном производстве»! Он заказал в Лондоне и получил в Кроли 10 галлонов (37,8 литров) серной кислоты. Поскольку плотность серной кислоты составляет 1,83 кг/литр, получалось, что злоумышленник приобрёл немногим более 69 кг. С точки зрения решения стоявшей перед ним задачи это было не так много, буквально в «самый обрез», поскольку Хейгу нужен был некоторый запас активного реагента, но… на большее у него в тот момент просто не оставалось денег.

Поскольку в гостинице ему напомнили о долге, Хейг попросил взаймы 50 фунтов стерлингов у директора «Нustlea products ltd» Джонса. Получив эти деньги 15 февраля, он уже на следующий день отдал всю сумму администратору гостиницы.

Через день подозреваемый совершил ещё одну важную для него операцию: он заменил стоявшую в его флигеле обыкновенную чёрную бочку на зелёную, изготовленную из антикоррозионной стали, с завинчивающимся сливным отверстием. А 18 февраля 1949 г. около 14:00 Оливия Дюран-Декон последний раз вышла из «Онслоу хоутел»; никто более не мог с абсолютной надёжностью подтвердить, что видел её живой.

Хейг ушёл из гостиницы раньше; если он действительно готовил убийство, то это было вполне логично. Впрочем, с какой-то женщиной Хейг всё же в тот день встретился. Владелец небольшого паба «Джордж» в Кроли рассказал полицейским, что около 16:15 Хейг появился у него в сопровождении немолодой женщины. Дюран-Декон этот человек опознать не смог, он просто не рассмотрел даму. Посетители пробыли у него едва ли пять минут и ушли, не сделав заказа. А уже в 16:45 Хейг вошёл в кабинет Джорджа, директора «Нustlea products», и сообщил ему, что партнёр, которого он сегодня дожидался, так и не приехал. А еще через 15 минут – около 17:00 – Хейга видели загружающим в багажник автомашины какие-то вещи. Автомобиль был припаркован на Леопольд-роад, как раз перед злополучным флигелем с пресловутым «конверсионным производством». Но загрузив вещи, Хейг никуда не уехал – в 21:30 он опять появился в пабе «Джордж» и пообщался кое с кем из тамошней публики.

На следующий день активность Хейга ничуть не уменьшилась. Он рассказал Констанции Лейн о том, что Дюран-Декон на встречу с ним не явилась. По его версии, они планировали ехать в Кроли железной дорогой, но, как достоверно установил старший инспектор Мэхон, Хейг ездил накануне в Кроли на своей машине. Реакция Лейн, видимо, обескуражила Хейга: женщина заявила, что следует отправляться с заявлением в полицию. С большим трудом Хейгу удалось уговорить её подождать с визитом до завтра. Распрощавшись с Констанцией Лейн, он помчался к ювелиру Буллу и предъявил ему украшения для залога. Оценка Булла не устроила Хейга, и в тот день сделка не состоялась. Далее Хейг поехал в химчистку в г. Рейгейт и сдал туда каракулевое пальто, опознанное впоследствии как то самое пальто, в котором Дюран-Декон покинула гостиницу в последний раз.

Интересные совпадения этим не исчерпывались. После публикаций в газетах в полицию обратился сбытчик краденого, который на условиях сохранения анонимности рассказал, что купил у Хейга 19 февраля дамские часики. Часики эти были выданы полиции и опознаны родной сестрой Дюран-Декон как её подарок Оливии.

В воскресенье 20 февраля 1949 г. Хейг и Лейн явились в полицию и сделали заявление, послужившее началом расследования. Вернувшись в свой номер, подозреваемый никуда не выходил. Что ж! ему, видимо, было о чём подумать!

Но в понедельник и вторник у Хейга опять произошла вспышка лихорадочной активности. Он позвонил Джонсу и пообещал в ближайшие дни закрыть долг. Затем он помчался к ювелиру Буллу и, назвавшись другим именем, согласился с его первоначальной закладной стоимостью драгоценностей. За 131 фунт стерлингов Хейг сдал ювелиру серьги, браслет, два кольца, две цепочки и тому подобное. Все эти вещи очень скоро будут опознаны как принадлежавшие Оливии Дюран-Декон. Получив на руки деньги, Хейг помчался в Кроли, где вернул Джонсу половину долга. Затем он вернулся в Лондон и остальную сумму внёс на свой текущий банковский счёт, погасив образовавшееся нарушение неснижаемого остатка денег.

Цепочка интригующих совпадений и несомненной лжи выглядела весьма красноречиво. Но Мэхон прекрасно понимал, что как только дело дойдёт до предметного разбирательства в суде, опытный адвокат опрокинет все те выводы, что будут построены на этом фундаменте. Все логические умопостроения и совпадения были косвенны; нужны были прямо изобличающие факты.

А такие факты в этом деле могли дать только строго научные заключения экспертов. Заключение судебных медиков, приобщённое к делу 20 марта 1949 г., несло в себе очень важную информацию. Как таковое оно распадалось на несколько самостоятельных исследований следов крови, состава грунта из г. Кроли, содержимого бочки и тому подобных.

Исследование следов крови показало, что кровавые пятна на резиновых перчатках и фартуке, обнаруженных во флигеле в г. Кроли, по своей группе соответствуют группе крови Оливии Дюран-Декон. Кровь, обнаруженная на стене над столом в том же флигеле, была человеческой, но её группу установить не удалось, этому помешала извёстка, попавшая в исследуемые образцы при соскабливании со стены. Кровь, запачкавшая манжет рубашки Джона Хейга, соответствовала своей группой крови Дюран-Декон.

Тщательное исследование 190 кг грунта, собранного во дворе «конверсионного производства» Джона Хейга, позволило обнаружить в нём:

а) 10,2 кг жировой ткани животного происхождения;

б) три почечных камня, нерастворимых в кислоте;

в) 18 мелких костей левой ноги человека;

г) пластиковый флакон из-под губной помады;

д) зубные протезы верхней и нижней челюстей;

е) кусок красного полиэтилена, соответствовавший двум другим кускам, найденным также во дворе флигеля.

Приглашённая для дачи экспертного заключения дантист Хелен Патрисия Майо (Helen Patricia Mayo), занимавшаяся протезированием зубов Дюран-Декон, опознала найденные протезы как изготовленные ею для исчезнувшей женщины.

Из рассмотрения строения костей лодыжки судебные медики сделали заключение, что их обладатель при жизни должен был страдать обострённым остеоартритом, что не могло не деформировать его левую ногу. Изучив обувь Оливии Дюран-Декон, эксперты увидели, что все туфли с её левой ноги в процессе носки подвергались весьма специфической деформации, свидетельствовавшей о болезни костей ноги. У специалистов возник соблазн проверить очевидное предположение экспериментом, и они изготовили гипсовый слепок в натуральную величину той ноги, кости которой обнаружили в Кроли. На получившуюся модель левой ноги прекрасно обувались туфли из гардероба Дюран-Декон, но не налезала ни одна модель такого же размера из магазина. Легко понять, почему это происходило: новые туфли не были должным образом разношены.

Почечные камни, обнаруженные в грунте рядом с флигелем в Кроли. Пропавшая без вести Дюран-Декон страдала пиелонефритом и её почечные камни из неорганических материалов могли перенести растворение тела в серной кислоте.

На этом основании эксперты уверенно заявили, что кости левой ноги, найденные во дворе флигеля в Кроли, принадлежали именно исчезнувшей Оливии Дюран-Декон. Наличие в толще человеческого жира почечных камней свидетельствовало о том, что их обладатель при жизни страдал мочекаменной болезнью. А Дюран-Декон болела пиелонефритом.

Тщательный осмотр пальто с каракулевым воротником, изъятого в химчистке в г. Рейгейте, а также микроскопическое исследование его волокон позволило экспертам заключить, что кусочки драпа и меха, обнаруженные в номере Дюран-Декон, использовались для латания этого пальто. Незадолго до своего исчезновения женщина наложила на рукав фигурную заплатку, и кусочек драпа, из которого она была вырезана, был найден в мусорном ведре под столом в её номере. Кроме того, при тщательном осмотре пальто были найдены следы крови, группа которой соответствовала группе крови Дюран-Декон.

Весьма любопытная находка была сделана 19 марта 1949 г. в Кроли. Криминалисты самым тщательным образом осмотрели территорию внутри забора, которым был обнесён флигель «конверсионного производства», но никому не пришло в голову посмотреть за забором. Между тем оказалось, что одна весьма важная улика была просто-напросто переброшена через забор. Один из рабочих «Hurstlea products ltd» обратил внимание на странный предмет, лежавший около забора, и поднял его – это оказалась дамская сумочка с вырванной подкладкой. Памятуя о том, что совсем недавно полицейские вели в Крjли интенсивные розыски, этот человек решил сообщить о странной находке в полицию.

Челюстно-лицевой хирург Хелен Патрисия Майо, изготовившая зубные протезы Дюран-Декон, опознала их в протезах, найденных на участке подле флигеля в Кроли. Показания этой женщины стали, пожалуй, самым веским доказательством того, что пропавшая приехала в Кроли и… там осталась.

Знакомые Дюран-Декон и персонал «Онслоу хоутел» опознали находку: именно с этой сумочкой Оливия отправилась на встречу с Джоном Хейгом.

Тщательное изучение сумочки позволило криминалистам доказать, что разорванная красная полиэтиленовая полоска, найденная во дворе флигеля, была первоначально нашита с внутренней стороны сумочки и впоследствии оторвана вместе с подкладкой. Но особую ценность этой находке придало обнаружение в её боковом кармане… отпечатка пальца Дюран-Декон. Тот факт, что Хейг распоряжался вещами исчезнувшей женщины (сдал в химчистку её пальто, заложил в ломбард драгоценности, бросил рядом с арендованным флигелем сумочку) однозначно привязывал его к её судьбе. Даже если бы Хейг и решился в одночасье отказаться от всех сделанных признаний, следователи теперь могли доказать, что встреча Хейга и Дюран-Декон после обеда 18 февраля всё же состоялась.

Результаты работы криминалистов давали обвинению шанс на победу в суде.

Генеральный прокурор Хартли Шоукросс, лично курировавший ведение расследования, ознакомился с заключениями экспертов и принял решение добиваться осуждения Хейга.

Впрочем, для того, чтобы судебная перспектива стала реальностью, необходимо было получить заключения врачей о психической полноценности обвиняемого и его способности отвечать за совершённые поступки.

Обвиняемого обследовали в общей сложности 12 психиатров. Их мнения свелись к трём несхожим между собой заключениям, на чём следует остановиться подробнее.

Большая часть обследовавших Хейга специалистов – 7 из 12 – считали, что обвиняемый не являлся вампиром, человеческую кровь никогда не употреблял и никакой потребности в этом не испытывал. Дело в том, что все достоверно установленные случаи вампиризма непосредственно связаны с сексуальными девиациями. Не существует несексуальных предпосылок к употреблению человеческой крови (в этом отличие вампиризма от каннибализма). Но внимательные наблюдения за Джоном Хейгом привели психиатров к заключению о его весьма низком либидо. Он не имел постоянных сексуальных партнёров; но он также не имел и случайных сексуальных партнёров. У Хейга была как бы официальная «невеста» – Барбара Стефенс, с которой он общался почти шесть лет, но дальше прогулок в парках и посещений кинотеатров их отношения не заходили.

Барбара Стефенс производила впечатление умной, хорошо воспитанной и даже утонченной девушки. Она безусловно была привлекательна и уж точно её нельзя было назвать дурочкой! По совокупности этих входящих данных журналисты не могли поверить в то, что Барбара ничего не знала или хотя бы не подозревала о чудовищных преступлениях её формального ухажёра. Журналисты как и большинство прочих обывателей не понимали того, что Барбара являлась важным элементом социальной мимикрии убийцы, одной из составляющих его «маски нормальности», но никак не соучастницей и уж тем более не вдохновительницей его чудовищных деяний.

Наивная романтическая Барбара полагала, что когда-нибудь она создаст с Хейгом семью, но психиатрам было совершенно очевидно, что этого не случится. Хейг не имел потребности в семье (поэтому не разводился с первой женой), и более того – он даже не имел потребности в сексе. Барбара Стефенс считала отношения с Джоном Хейгом весьма доверительными и давно была готова уступить возможным мужским посягательствам, но за все годы знакомства она этих посягательств так и не дождалась. Специалистам было очевидно, что мужчина с таким низким либидо не может быть вампиром. А стало быть, все рассказы Хейга о непреодолимом влечении к человеческой крови, видениях окровавленных деревьев и тому подобном – мистификация. Хейг, безусловно, был нравственным уродом, человеком с размытыми представлениями об этике и человеческой духовности, но он ни в коем случае не мог считаться душевнобольным человеком. Наличие ясной памяти, способности анализировать свои действия и планировать наступление желаемого результата делало Хейга юридически ответственным за свои поступки.

Другая часть врачей-психиатров – в числе 4-х человек – соглашалась с первой в том, что вампиризм обвиняемого являлся лишь мистификацией, призванной обеспечить ему уклонение от уголовного суда. Но, несмотря на то, что Хейг вампиром не был, его всё же следовало признать душевнобольным человеком. То равнодушие, с которым Хейг уничтожал хорошо знакомых ему людей, побуждало специалистов видеть в нём элементы прогрессирующей шизофрении. Хейг, с каждым годом всё более ощущавший свою инаковость, превратился в «духовного отщепенца», человека, не живущего жизнью людей и эмоционально от них очень далёкого. Эта группа экспертов полагала вопрос об ответственности Хейга вынести на суд, рекомендовав при этом присяжным выбрать помещение обвиняемого в клинику тюремного типа.

Наконец, третий взгляд на Хейга представил психиатр Генри Йеллоулис (Henry Yellowlees). Это был весьма почтенный специалист, сын известного в Шотландии психиатра. Кстати, его собственный сын – Генри Йеллоулис-младший – впоследствии станет главным психиатром Великобритании и будет оставаться в этой должности 11 лет. Уважаемому психиатру к моменту суда над Хейгом исполнился 61 год. Он занимал должность главного консультанта по психиатрии группы Британских войск во Франции и ФРГ (т. н. Британская Рейнская армия) а, кроме того, являлся профессором Лондонского университета. В первую неделю июля 1949 г. Йеллоулис пять раз приезжал в тюрьму для встреч с Хейгом и пришёл к заключению, что последний является параноиком. Диагноз Йеллоулиса открывал перед Хейгом лазейку для признания его невменяемым. К заключениям психиатрических экспертиз еще придется возвратиться в другом месте, пока же следует обратить внимание на весьма колоритный образ Барбары Стефенс.

С семьёй Стефенсов Джон Хейг познакомился после второй тюремной отсидки. Устроившись на работу бухгалтером, Хейг не имел жилья в Лондоне, и его коллега по работе – Стефенс – предложил пожить в своём коттедже. Стефенс имел двух дочерей на выданье, и симпатичный аккуратный Хейг (пусть даже и с двумя отсидками!) казался неплохой партией.

Джон Хейг вроде бы подал старшей из дочерей – Барбаре – надежду на серьёзные и глубокие отношения. Впрочем, слово «надежда» вряд ли подходит в этом случае; гораздо точнее будет сказать «иллюзия». Эти иллюзорные отношения грели до поры душу Барбары Стефенс, но после разоблачительных публикаций в «Дейли миррор» глаза её открылись. Она пришла на приём к инспектору Мэхону и попросила его разрешить встречу в Хейгом. Уже после завершения «дела Хейга» она рассказала о том, что последовало за этой просьбой.

Встреча была разрешена, и Барбара явилась в тюрьму, чтобы поговорить с бывшим ухажёром. Хейга она нашла в прекрасном настроении и абсолютно спокойным. Перед ней был человек со спокойной совестью, которому было нечего бояться! Барбара поинтересовалась у Хейга: совершал ли он все те преступления, о которых написали в газетах? Хейг, улыбаясь, кивнул: «Конечно, ведь я сам об этом рассказал!» Барбара Стефенс была поражена ответом и спросила, почему же он не покончил с ней. Тут уже удивился Хейг; безмотивные убийства он всегда считал верхом глупости.

Как бы там ни было, отношения Барбары Стефенс и Джона Хейга после этой встречи отнюдь не прервались. Женщина стала навещать обвиняемого каждую неделю; на его сорокалетие Барбара передала в тюрьму весьма трогательную открытку. Такая вот идиллия…

Дэвид Максвелл Файф (слева), адвокат Джона Хейга, рядом с Барбарой Стефенс.

Старший инспектор Мэхон попросил Барбару Стефенс предъявить все подарки Хейга. В ответ он услышал, что собственно подарков было немного (Хейг дарил разве что цветы да открытки), но некоторые вещи он Барбаре… продавал. Эти проданные вещи были показаны свидетелям, знавшим Хендерсонов и Максвенов. Брат Роуз Хендерсон – Арнольд Барлин – опознал среди них серьги и перстень исчезнувшей сестры. Расчёт полицейских полностью оправдался: Хейг, как и большинство серийных убийц, передавал своим близким вещи убитых им людей. Некоторые из этой категории преступников видят в этом даже некий мистический смысл, рассматривая подобную передачу вещей как залог удачливости в будущем. Отличие Хейга, правда, от своих коллег по преступному цеху заключалось в том, что если большинство «серийников» вещи убитых дарят, то Хейг умудрялся продавать, то есть извлекал из передачи вещей материальную выгоду.

Барбара Стефенс рассказала полицейским о том, что Хейг приводил её к тому месту, откуда его автомашина «Lagonda» упала в пропасть. Сделано это было с условием сохранения тайны; Барбара обещала, что никому и никогда не расскажет об этой странной экскурсии. Подобная таинственность была вполне объяснима: дело в том, что Хейг уверял всех, будто машина его была угнана, а потому он знать не знает, с какого мелового утёса она была сброшена, и чей труп оказался неподалёку от неё на дне ущелья. И в полиции твёрдо знали, что никто и никогда не показывал Хейгу место падения его машины в пропасть. А раз так, то откуда оно ему известно?

Обвинение на предстоящем судебном процессе по «делу Хейга» решил взять на себя сам Генеральный прокурор Великобритании Шоукросс. В своём анализе типических черт личности обвиняемого он исходил из того, что Хейг, бывший человеком малообразованным, чрезвычайно страдал от собственной недооценённости обществом. Строго говоря, не было ни одной области, в которой Хейга можно было считать действительно компетентным специалистом. Он не получил никаких специальных знаний и не имел сколь-нибудь серьёзных профессиональных навыков. Изысканность манер и одежды преследовала цель убедить окружающих в его рафинированности; этим Хейг стремился повысить собственный социальный статус в глазах окружающих.

Джон Джордж Хейг.

Обвиняемый считал себя необыкновенно умным и неординарным человеком, но явно переоценивал свои качества. Как бизнесмен он оказался несостоятелен, как преступник – тривиален. Афера с покупкой взятого напрокат грузовика была даже для 30-х годов прошлого века банальна, имитация угона собственной машины – тоже далеко не оригинальна. В обоих случаях Хейг немедленно попадал под взыскательную полицейскую проверку. Открытие фальшивого офиса крупной торговой компании, из-за которого он угодил в тюрьму на четыре года, вообще выглядело наивным.

Даже в растворении человеческих тел кислотой Хейг оказался отнюдь не первооткрывателем. Изучая полицейские архивы, Шоукросс обнаружил справку о «деле Саррета», в котором преступник также использовал серную кислоту для уничтожения тел казнимых им людей. Еще за полтора десятилетия до Хейга парижский адвокат Майтри Саррет совершил аналогичные преступления; действовал он, правда, не в пример изощрённее Хейга. Реализованный Сарретом план был если не оригинален, то по крайней мере изящен. Он задумал страховое мошенничество. Будучи юристом с хорошей репутацией, он обратился к одному из своих тяжелобольных клиентов с предложением такого рода: в обмен на пожизненный пенсион человек этот должен был фиктивно жениться на женщине, которая ему будет указана, и застраховать на большую сумму свою жизнь. Саррет исходил из того, что страховая компания для проверки страхователя обратится к его поверенному, то есть к самому Саррету, ну, а уж он-то постарается дать самый успокоительный отзыв. Клиент согласился и бракосочетался с любовницей Майтри Саррета, разумеется, фиктивно. Скрыв свою болезнь, он застраховал жизнь на большую сумму. Страховая компания обратилась к Саррету за информацией, и тот, разумеется, одобрил условия сделки. Клиент прожил менее десяти месяцев и умер своей смертью. Страховая компания провела своё расследование, удостоверилась в естественной причине смерти и, не найдя причин для отказа, произвела выплату страховой суммы супруге умершего, то есть любовнице Саррета.

План предприимчивого юриста с неподмоченной репутацией оправдался полностью. Но Cаррет не учёл особенностей женской психологии: получив в свои руки солидный куш, любовница вдруг поняла, что не хочет делиться деньгами. В этом её поддержал другой её любовник, который был привлечён женщиной специально для запугивания адвоката. Тут, конечно, женская интуиция вступила в полное противоречие с мужским здравым смыслом, который подсказывал Саррету, что уступить в этой ситуации он никак не может, поскольку немедленно превратится в объект пожизненного шантажа. Наглость любовницы, не оставившей Саррету шансов на сколь-нибудь разумное разрешение ситуации, толкнула адвоката на неординарные и энергичные меры. Он смог раздобыть 200 литров серной кислоты и пригласил противную сторону на переговоры к себе домой. Застрелив обоих, Саррет уложил раздетые тела в металлическую ванну и залил их кислотой. Добавляя в ванну понемногу кислоты, он сумел в течение недели растворить оба тела и отправил их в канализацию. Корродированную ванну Саррет выбросил, одежду погибших уничтожил. В отличие от Джона Хейга, ему действительно удалось совершить «идеальное» убийство.

Преступление было раскрыто почти случайно. Жадность Саррета сгубила; он понадеялся, что мошенничество со страхованием больного человека ему удастся повторить. Но когда дело дошло до получения страховки, к Саррету возникли вопросы. В частности, детективы страховой компании пожелали поговорить с женой первого клиента. Розыски её оказались безуспешны, к делу подключилась полиция, и находчивый юрист, в конце концов, торжественно облачился в чистую белую рубаху с отрезанным воротом и в скорбном молчании лёг под нож гильотины.

Эта невесёлая история, вне всякого сомнения, была известна Джону Хейгу. Английские газеты писали о «деле Саррета» и его казни как раз в 1934 г., когда Хейг уже сидел в тюрьме. Он пользовался правом знакомиться с прессой и регулярно получал газеты, об этом свидетельствовала запись в его тюремной учётной карте.

Поскольку обвинение считало доказанным факт убийства Оливии Дюран-Декон на территории «конверсионного производства» в Западном Суссексе, то и заседание коронерского жюри надлежало проводить там же [то есть по месту совершения преступления]. Ведомство коронера определяло факт совершения преступления и возможную причастность лица, на которое указывало ведомство прокурора, но не подменяло уголовный суд и не выносило приговор. Хейг с нескрываемой иронией отнёсся к предстоящему слушанию, считая его простой формальностью. Ведь он уже дал признательные показания, так что пусть коронер без лишней волокиты подскажет своему жюри единственно возможный вердикт, да и закончит эту волокиту!

Кроме того, Хейг так и не пригласил адвоката, сославшись на отсутствие средств. Поэтому он получил государственного защитника Джорджа Морриса. К концу марта 1949 г. полицейские уже довольно далеко продвинулись в проверке версий убийств Максвенов и Хендерсонов, поэтому Моррис ещё до рассмотрения обвинений коронерским жюри поспешил достигнуть соглашения с обвинением о том, что слушания будут сосредоточены только на рассмотрении обстоятельств исчезновения Дюран-Декон и все прочие эпизоды упоминаться не будут. Взамен защита обещала полностью исключить ссылки на вампиризм и умопомешательство как не подкреплённые на тот момент заключениями психиатров.

Коронерское жюри открылось 1 апреля 1949 г. под председательством коронера графства Западный Суссекс Роби.

Джон Хейг предстал перед публикой и журналистами во всём своём блеске. Иронично-высокомерными полуфразами он отвечал на вопросы репортёров прямо через головы конвойных полицейских. На вопрос о том, какого приговора он ждет в конечном итоге, Хейг с улыбкой ответил: «Maximum десять лет в психиатрической лечебнице с последующей реабилитацией». Обвиняемый грелся в лучах славы и был чрезвычайно доволен вниманием к своей персоне. Но у многих, наблюдавших за поведением Хейга на слушании дела у коронера, сложилось впечатление, что он не понимал всей серьёзности происходившего. Забросив ногу за ногу, Джон во время заседания раскачивался на скамье и отпускал со своего места реплики, преимущественно шутливого характера. Выглядело это чрезвычайно инфантильно.

Сторона обвинения представила более 30 свидетелей, показавших, что Хейг к февралю 1949 г. отчаянно нуждался в деньгах. Мотив преступлений выглядел столь обоснованным, что встревожился, наконец, и сам Хейг. Он невпопад сказал, что из-за потребности в человеческой крови, которой оказался лишён в заключении, даже пил собственную мочу. Поскольку такого рода заявление нарушало внесудебную договорённость обвинения и защиты, то адвокат тут же попросил судью не принимать сказанное во внимание.

Когда дело дошло до заслушивания судебно-медицинских экспертов, у защиты вообще не нашлось слов в опровержение их заключений. Фактически Хейгу пришлось признать, что во дворе флигеля, арендованного у «Hurstlea products ltd», действительно было найдено то, что осталось от растворённого в кислоте тела Оливии Дюран-Декон. Концепция «идеального» убийства, не оставляющего следов, потерпела полное фиаско буквально за один час.

Роби очень быстро провёл заседание и в тот же день жюри вынесло вердикт, в котором собранный прокуратурой материал признавался убедительным, достоверным и достаточным для обвинения Хейга в убийстве Дюран-Декон в уголовном суде.

Такой вердикт неприятно поразил Хейга. Он с немалым удивлением убедился в том, что переоценил собственную предусмотрительность и явно недооценил профессиональные качества офицеров Скотланд-Ярда и сотрудников ведомства «адвоката Короны».

Хейг посчитал, что неудача слушаний у коронера объясняется некомпетентностью государственного адвоката, неспособного должным образом защищать его интересы. Поэтому, когда к нему в конце апреля обратились издатели газеты «News of the world» с предложением оплатить услуги наилучших адвокатов Англии за право публикации эксклюзивной автобиографии Хейга, тот с радостью согласился. Самые солидные адвокатские конторы страны были готовы заполучить сенсационного и скандально прославившегося клиента, так что Джон Хейг имел блестящий выбор. Тут, по крайней мере, его специфическая известность пошла ему на пользу. В качестве защитников преступник выбрал известных лондонских юристов Дэвида Максвела Файфа, Грегори Морриса и Дэвида Нива. Последний, кстати, имел отца, работавшего в подчинении у Хартли Шоукросса и занимавшегося расследованием преступлений Хейга. Таким образом получился любопытный казус: отец и сын оказались причастны к одному делу и при этом действовали друг против друга.

Защитники развили кипучую деятельность. Только начали совсем не с того, с чего можно было ожидать. В апреле 1949 г. они вчинили иск газете «Daily mirror» по обвинению в диффамации (распространении порочащих слухов) Джона Хейга. Адвокаты протестовали против употребления в статьях этой газеты термина «вампир» применительно к их подзащитному. Поскольку употребление крови в ходе заседания коронерского жюри доказано не было [и даже не обсуждалось], то газета не имела юридических оснований употреблять столь порочащий эпитет в его адрес.

Ответчиком по делу о диффамации стал главный редактор газеты Сильвестр Болэм. Опытного журналиста отнюдь не смутили пугающие демарши адвокатов: на суд он смотрел как на прекрасный способ рекламы себя и своей газеты. Болэм не полез за словом в карман и в ироничной манере принялся издеваться над самими адвокатами. Он придерживался той точки зрения, что человека, который сам признаёт факты употребления крови в пищу, «вампиром» называть можно. Жизнь стала бы невозможной, если бы каждое слово приходилось сверять с судебным постановлением. Адвокаты и сами это прекрасно понимают, считал Болэм, но начинают тяжбу единственно для того, чтобы раздуть счёт, который будет, в конце концов, предъявлен владельцам «News of the world».

Суд над Болэмом получился очень весёлым. Адвокаты сторон пикировались, сам редактор откровенно глумился над своими противниками. Тираж «Daily mirror» вырос почти на 50% и, казалось, вся Великобритания следит за перебранками в суде. В конце концов, Сильвестра Болэма обвинили и в неуважении к суду и лишили права выступать (он мог делать заявления только через адвоката). Любопытным оказался приговор: факты диффамации были признаны судом, но виновными были объявлены владельцы газеты, а не главный редактор. Владельцы газеты оплатили все судебные издержки и штраф в 10 тысяч фунтов стерлингов. Но Болэм за свою строптивость тоже поплатился: судья отправил его на три месяца в тюрьму, дабы редактор имел возможность спокойно подумать об уважении к судам и законам.

Остаётся добавить, что Сильвестр Болэм попал в ту же самую тюрьму Лью, где в то время находился Джон Хейг. Забавная коллизия, не правда ли?

Другим важным шагом адвокатов Хейга явилось приглашение для независимой психиатрической экспертизы Генри Йеллоулиса, о котором уже было упомянуто выше. В начале июня он провёл освидетельствование обвиняемого и подготовил своё заключение. Врач согласился выступить на суде как независимый эксперт.

Суд с участием присяжных заседателей под председательством судьи Хамфриса открылся в Лондоне 18 июля 1949 г. Хейг, внимательно прочитавший материалы предварительного расследования, сделал необходимые выводы; он уже не был ироничен и самонадеян. Теперь он был уже виновен, вопрос касался лишь степени жёсткости наказания. Помимо убийства Дюран-Декон, обвинение на этот раз намеревалось доказать и убийства трёх членов семьи Максвен и двух – Хендерсон.

Один из фотокорреспондентов сумел сфотографировать судью Хэмфриса в ту самую минуту, когда тот утром 18 июля 1949 года отправлялся открывать судебный процесс над Джоном Хейгом.

В самом начале процесса на вопрос о признании собственной вины Хейг ответил категорическим «нет!». После этого он замолчал и в ходе слушаний не произнёс ни единого слова – адвокаты посоветовали ему молчать, а у обвиняемого всегда есть право не свидетельствовать против самого себя. Хейг просидел весь процесс на своём месте с кроссвордом в руках, не поднимая головы.

Обвинение поддерживали: Генеральный прокурор, член палаты лордов, сэр Хартли Шоукросс, а также его помощники Эрик Нив и Джеральд Ховард. Обвинение считало недоказанными факты убийств 3 человек, фамилии которых Хейг так и не смог назвать, но было готово раскрыть механизм убийств двух семей, которые на самом деле стали жертвами преступника.

Благодаря большой подготовительной работе обвинители располагали внушительным набором улик. Доверенности на продажу домов, автомашин, прочего имущества Максвенов и Хендерсонов были подделаны Хейгом, и соответствующие экспертизы подтвердили это. Хейг написал письмо от имени Роуз Хендерсон её родному брату. Вещи Роуз обвиняемый продал Барбаре Стефенс. Обвинитель предъявил в суде дневник Джона Хейга, в котором возле каждой даты, соответствовавшей убийству, ставились полосы красным карандашом.

Бочка со следами коррозии, найденная при обыске флигеля в Кроли, стала одной из важнейших улик на судебном процессе по «делу Хейга». На этих фотографиях можно видеть момент доставки бочки в здание суда в первый день процесса.

Обвинитель довольно убедительно восстановил хронологию действий преступника. Шоукросс доказывал, что первым был убит Уильям Максвен, и случилось это 9 сентября 1944 г. В календаре Хейга эта дата была отмечена красной полосой, и после этого дня никто не видел Уильяма живым. Джон Хейг сообщил родителям Максвена, что их сын прячется от призыва в Вооружённые силы где-то в Шотландии; чтобы придать своим словам достоверность, он дважды выезжал в Глазго и отправлял оттуда почтовые открытки от имени Уильяма. Эти открытки тоже фигурировали в суде.

Затем последовала расправа над старшими Максвенами. Случилось это точно после 2 июля 1945 г. После этой даты в дневнике Хейга были проведены две жирные красные линии. Тела мужчины и женщины также были растворены без остатка. От имени Максвена-отца он подделал заявление о временной приостановке начисления пенсии в связи с долговременным отъездом в США, а также нотариальное заверение этого заявления. Затем последовали многочисленные фальсификации других документов, вплоть до поручений брокерской конторе на продажу акций Максвена и перевод вырученных денег на депозитный счёт в банке. Далее, по подложной доверенности на своё имя Хейг эти деньги получил. Всего по подсчёту Генерального прокурора Шоукросса на убийстве семьи Максвенов и реализации их имущества Хейг заработал 7 720 фунтов стерлингов.

К лету 1947 г. все эти деньги были обвиняемым потрачены. Поэтому он дал объявление о покупке дома и в качестве потенциального покупателя стал обходить лондонские семьи в поисках более предпочтительного объекта нового преступления. В качестве такового его привлекла чета Хендерсонов; Арчибальд, 52-х лет, и Роуз, 42-х лет, детей не имели и оказались очень общительны.

Это были зажиточные люди, на собственную беду увлекавшиеся музыкой. Хейг, сам прекрасно разбиравшийся в церковной музыке, смог произвести прекрасное впечатление на Хендерсонов. О цене на дом они так и не сговорились, но добрые отношения, тем не менее сохранили. Прокуратура смогла найти документы, свидетельствовавшие о том, что 22 декабря 1947 г. Джон Хейг заказал три 40-галлонных (это почти 545 литров!) бочонка серной кислоты, а также две 42-галлонных (190 литров) стальные бочки.

Во второй декаде февраля 1948 г. Хейг приехал к Хендерсонам домой и задержался у них на три дня. На четвёртый день – 12 февраля 1948 г. – Хейг вывез Арчибальда Хендерсона в Кроли, на свое «конверсионное производство», и застрелил его там. Вернувшись за Роуз, он сообщил, что её муж заболел, доставлен им в больницу и теперь зовёт жену к себе. Роуз позвонила брату – Арнольду Барлину – и сообщила, что уезжает с Джоном Хейгом.

Арнольд под присягой на суде заявил, что Хейг был последним, кто видел сестру живой… Хейг даже голову не поднял от кроссворда.

Суд над Хейгом вызвал немалый ажиотаж среди жителей Лондона. На протяжении всего процесса люди с вечера занимали места в очереди, чтобы утром в числе первых пройти в зал заседаний, в газетах давались репортажи о ходе процесса, а радиостанции по несколько раз в день обсуждали происходившее с самими разными приглашенными экспертами – адвокатами, врачами, журналистами и даже случайными горожанами.

С имуществом Хендерсонов обвиняемый разделался точно так же, как двумя годами прежде с имуществом Максвенов. В этом случае добыча достигла 8 тысяч фунтов стерлингов. Это может показаться удивительным, но ни у кого не вызывали сомнений документы, сфабрикованные Хейгом. Бумаге, заверенной поддельной печатью нотариуса, верили все: брокеры, риелторы, банкиры…

Новая удача вскружила голову «специалисту по материаловедению». Весной 1948 г. он купил салун «Эйвис», ударился в азартные игры. Проигрывал больше, чем выигрывал, салун же оказался нерентабелен. И в декабре 1948 г. Джон Хейг оказался в долгах.

Так он пришёл к идее «производства накладных ногтей». Идея никого не интересовала; в течение января 1949 г. Хейг обращался к нескольким лицам с предложениями организовать совместное производство в Кроли, но желающих так и не нашёл. Хартли Шоукросс пригласил в суд этих людей в качестве свидетелей обвинения. Он предъявил составленный Хейгом список вещей, которые необходимо было купить в первую очередь; в этом списке носки, зубная щётка, мыло… В феврале обвиняемый не имел денег на самое необходимое, он просрочил платежи за гостиницу, нарушил неснижаемый остаток на банковском счёте, и банк пригрозил ему замораживанием счёта. В поле зрения Хейга осталась одна Оливия Дюран-Декон. Преступник заработал на этом убийстве совсем немного – всего 131 фунт стерлингов. Таковой оказалась цена жизни немолодой доверчивой женщины.

Джон Хейг перед зданием суда был улыбчив и дружелюбен, он на ходу перебрасывался короткими репликами с журналистами и зеваками и демонстрировал оптимизм и присутствие духа. Однако, очутившись в зале судебных заседаний, моментально замыкался, брал в руки газету и делал вид, будто полностью игнорирует происходящее вокруг. В обоих случаях – на публике и в суде – он ломал комедию, причём игра его выглядела неубедительно и неуместно.

Генеральный прокурор буквально уничтожил Джона Хейга. Рассуждая очень взвешенно и логично, без личных выпадов и сарказма, он на корню разрушал все возможные тезисы защиты даже до того, как они были озвучены. Из 33 свидетелей обвинения, выступивших в зале суда, адвокаты подвергли перекрёстному допросу… лишь четверых. То есть показания остальных 29 человек были столь исчерпывающими и достоверными, что к ним даже не возникло вопросов. Это соотношение показывает исключительно глубокую проработку линии обвинения и серьёзнейшую подготовку к процессу.

Защите оставалось педалировать тему безумия Джона Хейга. Дэвид Максвелл Файф начал эту тему развивать издалека: мол, разве мог нормальный человек после совершения убийства пойти в пивнушку в Кроли и шутить там? Поскольку тезис выглядел малоубедительно, адвокат вызвал старшего инспектора Мэхона в качестве свидетеля защиты и долго пытал его вопросами о происхождении окровавленного перочинного ножа из бардачка машины Хейга. По версии самого Хейга, он этим ножом нанёс удар в горло, чтобы пить кровь Оливии Дюран-Декон. «Или просто вымазал его кровью, чтобы в дальнейшем симулировать безумие», – в тон адвокату продолжил инспектор и указал на то, что не существует никаких объективных свидетельств нанесения такого удара и вампиризма вообще. Как ни бился Файф над старшим инспектором, так и не смог добиться от опытного полицейского служаки неосторожных оговорок или умозаключений.

Супруги Хендерсон

Адвокатам приходилось теперь уповать на свой последний резерв – психиатрическую экспертизу Генри Йеллоулиса. Вообще, на процессе был представлен весь спектр психиатрических оценок Джона Хейга. Доктор Матесон своим заключением выразил суждения большинства врачей, которые посчитали обвиняемого вменяемым человеком. Доктор Перри Смит выразил несколько иную точку зрения, которая сводилась к формуле: вменяем, но болен. Один только Йеллоулис был намерен доказывать невменяемость (а значит, неподсудность) обвиняемого.

Эксперт начал очень солидно и издалека. Он предъявил присяжным заседателям специальное научное пособие, озаглавленное «Книга описаний умственных болезней», которая являлась руководством для экспертиз такого рода, и заверил, что именно это официальное издание направляло его исследования. После такой торжественной преамбулы профессор перешёл к изложению своей точки зрения. Он полагал, что причина болезни Хейга кроется в его ультрарелигиозном воспитании. Мальчик воспитывался в сектантской семье, но уже в возрасте 14 лет начал интересоваться католицизмом; его восторгала христианская обрядность и красота католических служб. Внутренний надлом, произошедший с ним в эти годы, спровоцировал все дальнейшие проблемы Хейга. Свои духовные страдания и раздвоенность мальчик воспринимал как признак некоей особой одухотворённости и избранности. Ребёнок в какой-то момент поверил в свою непохожесть на других детей и некую особую миссию, ему уготованную. Отсюда чрезвычайно завышенная самооценка и восприятие других людей как недоумков. Надо сказать, что генезис этого комплекса был вскрыт доктором Йеллоулисом довольно подробно и точно, причём заключения профессора в этой части полностью разделялись и другими экспертами. Но вот из этого посыла профессор сделал вывод, которого не сделал никто, кроме него: «Жизнь человека разделялась на две части: интимно-духовную и общественную. Пропасть между ними росла, человек страдал от своей недооценённости. Так формировалась параноидальная индивидуальность».

Лживость Хейга, его стремление манипулировать людьми, склонность к антиобщественному и аморальному обогащению, неспособность к систематическому труду в любом его проявлении – всё это, по мысли психиатра, однозначно свидетельствовало о болезненном состоянии ума и души обвиняемого. «Паранойя – это болезнь честолюбца и эгоцентрика», – заключил вводную часть профессор. После чего перешёл к разбору и анализу конкретных деталей. Йеллоулис рассуждал о процессе пития мочи Хейгом и даже умудрился привязать это действо к побудительной причине в… Ветхом завете. Особо разобрал тезис о сексуальной холодности Хейга и объяснил её… «сублимацией в самопоклонение». Довольно долго рассуждал о том, что во время экспертизы на его просьбу назвать самых необыкновенных исторических личностей Хейг написал: «Христос и Гитлер». Эксперт считал, что видения сочащихся кровью деревьев Хейг выдумать не мог.

Рассуждения профессора Йеллоулиса были, безусловно, очень интересны и весьма компетентны. Зал слушал психиатра затаив дыхание. Казалось, специалист откроет через минуту истину в последней инстанции.

Но когда к перекрёстному допросу профессора психиатрии приступили представители обвинения, то флёр многозначительности стал исчезать прямо на глазах. Прежде всего Йеллоулису пришлось признать, что хотя он действительно приезжал в тюрьму 5 раз, встреч с Хейгом эксперт имел всего две, и каждая продолжительностью около часа. Остальное время психиатр потратил на изучение документов дела.

Далее он признал, что не имел никаких объективных свидетельств тому, что говорил. Когда Шоукросс поинтересовался у Йеллоулиса: «Почему Вы думаете, что Хейг пил мочу из-за того, что хотел именно крови, а не спиртного?» – психиатр не нашёлся, что ответить, и промолчал. Обвинитель тогда усилил нажим и поинтересовался, почему эксперт думает, что обвиняемый вообще пил мочу? Йеллоулис выдавил из себя признание, что никаких объективных свидетельств тому, что Хейг и в самом деле делал то, о чём рассказывал, не существует.

Затем Шоукросс рассказал о том, что обвинению достоверно известно (и свидетели могут быть приглашены сейчас в зал), что Хейг установил хорошие отношения с персоналом Суссекской психиатрической больницы. У работников лечебницы он выспрашивал о поведенческих стереотипах, чертах и привычках больных разных категорий, а потом пытался всё это имитировать перед обследовавшими его экспертами. «Не похоже ли это на симуляцию?» – спросил Генеральный прокурор.

Рядом взаимосвязанных вопросов Шоукросс добился того, что эксперт признал-таки вслух очевидную, в общем-то, мысль: Хейг полностью отдавал себе отчёт в том, что убивая людей, поступает неправильно с точки зрения закона. Мысль эта была очевидной потому, что иначе невозможно было объяснить те хорошо продуманные меры по сокрытию следов преступлений, которые обвиняемый предпринимал.

Но раз Хейг отдавал себе отчёт в незаконности своих действий и всё равно их совершал, значит он действовал с осознанным умыслом! А значит, с точки зрения закона он подлежит суду… Шоукросс буквально уничтожил все пространные и сложные умозаключения эксперта, причём проделал это настолько спокойно, безо всяких внешних эффектов, что сам Йеллоулис не сразу сообразил, что перекрёстный допрос опровергнул всю его умозрительную конструкцию. Примечательна фраза, которой генеральный прокурор завершил перекрёстный допрос независимого эксперта: «Прежде Хейг уже изображал из себя адвоката, доктора, инженера, коммерсанта… Так что же мешало ему теперь изображать психбольного?»

Глубоко посрамлённый, в глубоком молчании, Генри Йеллоулис оставил свидетельское место и сел в зале.

Его экспертизу попытался было спасти адвокат Максвелл Файф, который с неуместным пафосом пустился в рассуждения о том, что умственные болезни очень трудно симулировать, и это, дескать, лучшее свидетельство того, что Джон Хейг ничего не симулировал и не собирался этого делать. Понимая, что тезис этот весьма спорный, адвокат постарался не задерживаться на нём и помчался далее. Он опять вернулся к рассказам о питии Хейгом мочи, а затем перескочил к обсуждению его грёз о крови. «Понимаете», – воскликнул Файф, – «грёзы Хейга – истинный символ его безумия!»

Это, пожалуй, самая известная фотография Джона Джорджа Хейга. Она сделана в 1940 году, будущему уюбийце на ней 31 год.

Адвокат мог быть собой доволен: он умудрился произнести пространную зажигательную речь, ничего не сказав по существу.

Весьма любопытен был ответ Шоукросса: «Проблема перед судом всего одна – здравомыслие обвиняемого. Психиатр защиты не смог объективно доказать невменяемость подсудимого». После чего предложил закончить прения по психиатрической экспертизе.

Защита Хейга была просто уничтожена. Файф это понял и заявил, что отказывается от вызова и заслушивания остальных свидетелей (после Йеллоулиса он планировал вызвать для дачи показаний отца Хейга).

Процесс, фактически, на этом был окончен. После заключительных речей обвинения и защиты, а также наставления судьи присяжным заседателям Хейг получил возможность сказать своё последнее слово. Он поднялся со своего места, улыбнулся, и произнёс, обращаясь к судье Хамфрису: «Ваша речь – шедевр!»

Жюри присяжных совещалось всего 15 минут – это очень мало для столь сложных процессов с таким большим числом преступных эпизодов. Эта краткость служит лучшим указанием на то, что присяжные не испытывали ни малейших колебаний, вынося свой вердикт.

Когда судья зачитал поданный ему вердикт присяжных: «Виновен», – он обратился к Хейгу с традиционным в английском правосудии вопросом: «Что Вы можете сказать в своё оправдание?» (Это классическое обращение некоторыми судьями иногда формулировались таким образом: «Обвиняемый, скажите, существуют ли причины, по которым Вас теперь нельзя повесить?») Хейг ответил: «Вообще ничего» («Nothing at all»). Судья Хамфрис в ту же минуту вынес Джону Джорджу Хейгу смертный приговор.

Произошло это 26 июля 1949 г.

Экспозиция, посвященная Джону Хейгу, в Музее преступности в Скотланд-ярде. Можно видеть реальное снаряжение, использованное убийцей при совершении преступлений – кожаный фартук, резиновые перчатки, противогаз..

Хейг имел возможность до некоторой степени оттянуть момент казни, подав вапелляцию на приговор, но делать этого не стал. По-видимому, он понимал бессмысленность борьбы и желал скорейшей развязки, не видя смысла в отсрочке неминуемого конца.

В оставшиеся до повешения несколько дней за Хейгом наблюдали два психиатра. Они не нашли никаких заметных отклонений в психике осуждённого. Хейг написал пространные письма Стефенсам -отцу и дочерям; подготовил большую статью о самом себе для газеты «News of the world». Он признавался, что ждал появления в тюрьме родителей, но этого не произошло. Лишь мать преступника передала ему устный привет через одного из журналистов.

Накануне казни Джон Хейг был перевезён в тюрьму «Вандсворт», поскольку там была виселица. Преступник был повешен утром 10 августа 1949 г.

Хотя специальное постановление Министерства внутренних дел, принятое еще в 1890 г., предписывало уничтожать веревку, которая использовалась для казни, а также личные вещи казнённого преступника, в случае с Джоном Хейгом было сделано исключение.

Его одежда, а также волосы были переданы Музею Тюссо для того, чтобы в его экспозиции появилась восковая фигура этого преступника, потрясшего своими злодеяниями и коварством всю страну.

Когда Бог хочет наказать…

Вошедший в мировую историю бокса как талантливейший боец и спортсмен Уолкер Смит-младший, более известный как «Сахарный» Рэй Робинсон, с полным правом к своим тридцати годам сделался кумиром миллионов. Родившийся в США 3 мая 1921 г. в бедной негритянской семье, он до 19 лет боксировал на любительском ринге, одержав без единого поражения 85 побед (из них 69 – нокаутом).

Своё 30-летие «Сахарный» Рэй встречал уже неоднократным чемпионом мира, имея за плечами 131 бой на профессиональном ринге, из них победными были 128 (84 победы одержаны нокаутом).

Спортивная карьера этого боксёра без преувеличения может быть названа феноменальной. За 26 лет (в период с 1940 по 1966 гг.) он провёл 200 боёв на профессиональном ринге, из которых 173 закончил победой.

Однако, как это часто бывает, одарённый спортсмен, купавшийся в деньгах, внимании прессы и обожании фанатов, с окончанием профессиональной карьеры стал никому не нужен. У денег неожиданно обнаружилось отвратительное свойство заканчиваться, а внимание публики оказалось недолговечным и изменчивым. «Сахарный» Рэй пытался работать конферансье, но шутить и заполнять паузы между номерами у него получалось много хуже, чем крушить челюсти, а потому успеха на новом поприще он не сыскал. Скончался талантливый боксёр 12 апреля 1989 г. в полном забвении и нищете.

История его жизни известна широко, однако мало кто знает, что имя «Сахарного» Рэя Робинсона неразрывно связано с весьма примечательной и по-настоящему мрачной криминальной историей. Именно ей посвящается настоящий очерк.

…В июне 1951 г. Великобритания была взбудоражена ожиданием предстоящего в высшей степени неординарного события: «Сахарному» Рэю Робинсону предстоял бой с прославленным английским боксёром Диком Тарпином. Бои боксёров традиционно занимали внимание посетителей пабов даже в большей степени, нежели футбольные матчи, а потому английская пресса не могла игнорировать колоссальный общественный интерес к грядущему поединку. Для подогрева страстей «Сахарный» Рэй приехал в Великобританию с намерением, так сказать, и страну посмотреть, и себя показать.

Американец вёл себя с неслыханным для британцев демократизмом. Улыбчивый и вальяжный миллионер охотно шёл на контакт с публикой, раздавал автографы, появлялся в ресторанах и даже был замечен в кино! В газетах помещались репортажи о его поездках и встречах и, несмотря на весь патриотизм британцев, улыбчивый янки с убойными кулаками моментально стал кумиром сотен тысяч жителей Туманного Альбиона. К тем местам, где он останавливался или мог появиться, началось настоящее паломничество англичан, люди десятками и даже сотнями стекались к стенам гостиниц, дожидаясь выхода боксёра из дверей или в надежде увидеть его в окне…

Утром 6 июля 1951 г. «Сахарный» Рэй приехал в пятизвёздный отель «Windsor castle», находившийся на территории того самого Виндзорского замка, что являлся тогда (и является ныне) старейшей действующей королевской резиденцией мира. Он не отказал себе в прогулках по прекрасному Виндзорскому парку, о чём пресса поспешила рассказать всем жителям Британии. Со всех концов страны в Виндзор двинулись толпы поклонников.

Импозантный Рэй Робинсон в начале 50-х гг. покорил сердца британцев. Хотя к тому времени «Сахарный» Рэй был уже настоящим денежным мешком, он не утратил харизмы «парня с окраины» и непринуждённо шёл на контакт с поклонниками. Во время английского турне 1951 г., закончившегося сенсационным «лондонским боем», который Рэй, кстати, проиграл, знаменитый спортсмен по просьбам поклонников ежедневно подписывал по несколько сотен своих открыток.

Среди тех, кто утром 8 июля 1951 г. направился в парк у Виндзорского замка, была и 7-летняя Кристин Батчер. Трудно сказать, откуда у девочки появилось желание увидеть знаменитого американца, но факт остаётся фактом: Кристин отпросилась у мамы, дабы подкараулить чемпиона в парке и попросить у него автограф. Это был бы замечательный подарок папе, а как было известно из прессы, «Сахарный» Рэй никогда не отказывал детям в автографах. Мама отпустила дочку без особого волнения. Во-первых, до парка было менее 3 км, во-вторых, там будет многолюдно, ну, а в-третьих, место это традиционно хорошо охранялось, ведь замок являлся королевской резиденцией! Кристин ничем не рисковала.

Таков был расчёт родителей девочки… Только он не оправдался.

Потому что без четверти восемь вечера труп Кристин Батчер был обнаружен в кустах буквально в 20 м от стены Виндзорского замка на территории так называемого «Домашнего парка» («Home park»). Уже одного взгляда на труп было достаточно, чтобы понять – девочка стала жертвой изощрённого насилия. Преступник совершил со своей жертвой некие сексуальные манипуляции, о чём свидетельствовали разорванные и частично снятые детали одежды; также он избил девочку, задушил и предусмотрительно затащил тело подальше в кусты.

Полиция предприняла чрезвычайные меры, пытаясь задержать преступника по горячим следам. Обыск парка, начавшись вечером 8 июля при свете ручных фонарей, продолжался до утра. Наряды полиции были выставлены на всех окрестных вокзалах, а на улицы вышли пешие патрули. Поскольку погибшая была сильно окровавлена, полиция не без оснований рассчитывала быстро обнаружить мужчину со следами крови на теле и одежде.

Однако ни ночью, ни последующим утром задержать убийцу не удалось. Все задержанные подозрительные мужчины после проверки их alibi были отпущены.

Патологоанатомическое исследование трупа погибшей девочки показало, что преступление носило даже более сложный, более изощрённый характер, нежели казалось поначалу. Кристин Батчер была избита, после чего преступник совершил половой акт в извращенной форме. Судмедэксперты выявили следы спермы как в полостях тела жертвы, так и на её плечах, шее и одежде. Первоначальную версию о групповом изнасиловании пришлось отклонить, когда стало известно, что сперма, скорее всего, происходит от одного человека. Поэтому логичным представлялось предположение о нескольких эякуляциях насильника до и после смерти жертвы. А это означало, что преступление было либо растянуто во времени, либо убийца возвращался к трупу спустя некоторое время после нападения. Предположение о некрофильских наклонностях изувера казалось очень вероятным.

Изнасилование преступник совершил крайне грубо, причинив девочке тяжёлые повреждения, сопровождавшиеся обильным кровотечением, однако не они явились непосредственной причиной смерти. Смерть Кристины Батчер последовала в результате удушения руками, на шее погибшей девочки остались явственно различимые синяки от пальцев. Место обнаружения трупа явилось местом преступления, другими словами, убийца не переносил тело после умерщвления.

Трагические события в парке у Виндзорского замка омрачили пребывание американской знаменитости в Великобритании. 9 июля информация об убийстве девочки просочилась в прессу, а на следующий день практически все английские газеты дали на своих страницах репортажи о чудовищном преступлении. Так родилась новая сенсация, заслонившая собою визит «Сахарного» Рэя Робинсона на берега Туманного Альбиона.

Английская полиция деятельно взялась за расследование чудовищного преступления. Все версии распадались на две принципиально различавшиеся категории, первая из которых объединяла те из них, согласно которым убийца был знаком Кристине Батчер, а вторая – напротив, приписывала убийство приехавшему в Виндзор чужаку. Но обе категории версий сходились в том, что преступник должен был являться поклонником Рэя Робинсона и находиться в числе его фанатов на территории «Home park».

Была предпринята попытка составить приблизительный список лиц, карауливших американского боксёра у мест его проживания во время турне по Великобритании. Кроме того, подразделения уголовного розыска по всей стране были ориентированы на сбор информации о подозрительных лицах, делающих ставки на поединок Рэя Робинсона с Диком Тарпином. С большой долей уверенности можно было считать, что фанат американского чемпиона, каковым предположительно был убийца Кристин Батчер, поставит деньги на выигрыш своего кумира. Полиция задействовала все свои оперативные возможности в среде профессиональных игроков, мошенников, подпольных букмекеров…

Надо сказать, что розыск преступника поначалу вовсе не казался делом безнадёжным. Уже в первые сутки была получена информация, которая могла существенно продвинуть поиски. Нашлись свидетели, которые видели мужчину в тёмном твидовом пиджаке, угощавшего конфетами какую-то девочку у входа в парк, явившийся местом преступления. Удалось отыскать продавца сладостей, продававшего карамель схожему по описанию мужчине, которого сопровождала девочка лет 7—8. Мужчина был на велосипеде, что для той поры являлось весьма типичным: в начале 50-х лишь очень ограниченный круг жителей Великобритании имел в личном пользовании автомобиль. Может показаться невероятным, но детективам даже удалось проследить путь загадочного «человека в тёмной одежде» на велосипеде до одной из железнодорожных станций.

Правда, не было уверенности в том, что во всех случаях речь идёт об одном и том же человеке. Виндзор в июле 1951 г. был местом весьма посещаемым, и многие приезжавшие в город были с детьми. Так что твёрдой уверенности в том, что полиция ищет того, кто действительно ей нужен, не существовало. Тем не менее уголовная полиция работала в высшей степени деятельно, о чём непрестанно рапортовало её руководство. Репортажи о полицейских розысках в те дни можно было увидеть практически в каждой газете.

Но минула неделя, и страну потряс новый чудовищный акт надругательства над ребёнком. 15 июля 1951 г. в небольшом городке Бат (Bath), в 7 км к юго-востоку от Бристоля, была зверски убита 5-летняя Бренда Годдард.

Девочка исчезла около полудня прямо с лужайки перед домом, где жила. Она вышла погулять одна, в этом не было ничего странного для той поры. Бат являлся тихим и безопасным местом, по крайней мере до июля 1951 года. В нём, казалось, ничего не могло грозить ребёнку. Мать Бренды оставалась дома, но периодически поглядывала в окно, контролируя действия малышки. Бренда спокойно гуляла по лужайке, собирая букет цветов, а затем пропала.

Мать хватилась дочки почти сразу же. Сначала она искала её самостоятельно, затем обратилась к соседям. Не прошло и часа, как об отсутствующем ребёнке была поставлена в известность местная полиция. Около 15:00, спустя около 3 часов с момента исчезновения, труп Бренды Годдард был обнаружен на территории парка Хеджемид (Hedgemead park) буквально в 300 м от дома. Тело находилось в небольшой ложбинке за кустами, буквально на расстоянии 1 метра от раскидистого клёна. Преступник явно постарался скрыть его от глаз посетителей парка.

Место обнаружения детского трупа явилось местом убийства. В этом не приходилось сомневаться, поскольку поваленная наземь девочка при падении ударилась затылком о камень, который со следами её крови остался лежать возле головы Бренды в окровавленной траве. Причиной смерти, однако, явился не этот удар, а удушение. Гематомы на шее, оставленные пальцами преступника, просматривались невооружённым глазом. Судебно-медицинское исследование доказало справедливость этого предположения.

Полицейский стоит рядом с местом обнаружения тела Бренды Годдард неподалёку от Бата, графство Сомерсет (снимок сделан 16 июля 1951 года).

Вся одежда девочки осталась на положенном ей месте – это означало, что преступник не пытался её раздеть. Ничего не пропало из мелких вещей, принадлежавших погибшей девочке. Следов сексуальных манипуляций обнаружить не удалось. Спермы на месте преступления также не оказалось. Всё это могло означать как отсутствие в действиях убийцы сексуального мотива, так и нечто совсем иное: сексуальный мотив имелся, но его реализации что-то помешало.

Преступник, решившись напасть на 5-летнюю девочку, безусловно, чрезвычайно рисковал. Хеджемид-парк являлся небольшим островком зелени посреди городских кварталов, он имел форму клина размером всего 400 м на 150 м в самой широкой части. Он просматривался из конца в конец, его кусты, высаженные посреди стриженых газонов, давали лишь весьма относительное уединение. Множество окон окрестных кварталов выходило в парк, и преступник не мог знать наверняка, что никто не наблюдает за его действиями. В самом парке в тот день гуляли парочки и многочисленные женщины с детьми.

Убийца явно действовал быстро и вероломно. Но для чего он решился на это странное убийство, казавшееся диким и совершенно безмотивным? Казалось очевидным, что преступник явился в парк в компании со своей будущей жертвой – домашняя 5-летняя девочка не полезла бы самостоятельно через изгородь выше неё ростом. Хотя Бренда знала, что ей не следует уходить от дома, преступник, очевидно, сумел убедить девочку последовать за ним.

Для патриархальной Великобритании начала 50-х гг. убийства в Виндзоре и Бате явились подлинным шоком. В то время число убийств с уголовной подоплёкой не превышало ста пятидесяти в год (без учёта Шотландии), то есть колебалось в районе трёх в неделю. Цифра для страны с населением в несколько десятков миллионов человек прямо-таки ничтожная (для сравнения: в далеко не столичном Санкт-Петербурге в период бандитского беспредела 90-х гг. официально фиксировалось около 550—600 убийств в год). Убийство же ребёнка в Великобритании той поры вообще было событием из ряда вон выходящим. А тут с интервалом в неделю два таких происшествия!

Между убийствами Кристин Батчер и Бренды Годдард можно было провести вполне очевидные параллели:

– в обоих случаях объектами посягательств оказывались маленькие девочки, чисто одетые, опрятные, в силу своего возраста неспособные самостоятельно знакомиться с мужчинами и тем более флиртовать с ними. Контакт между жертвой и преступником мог возникнуть лишь по инициативе последнего;

– оба преступления были совершены в парках в светлое время суток в хорошую погоду, когда рядом с местом преступления находились люди. Это косвенно указывало на стремительность и жестокость нападений, их полную неожиданность для жертв. Скорее всего, преступник не запугивал девочек, а сразу переходил к нападению, когда считал, что для этого появился подходящий момент (испуганные девочки если и не могли активно сопротивляться, тем не менее привлекли бы к себе внимание плачем; между тем никто из гулявших в парках не обратил внимания на мужчину с плакавшей девочкой);

– для умерщвления жертв не использовалось оружие, в обоих случаях убийца (убийцы) действовал голыми руками.

Бат был известен своими термальными источниками, что превратило городок в своеобразную «всебританскую здравницу». В городе не было крупной промышленности, что в значительной степени обусловило низкий уровень преступности на протяжении многих десятилетий. Именно поэтому жестокое и казавшееся безмотивным убийство Бренды Годдард вызвало шок и искренний гнев горожан.

Имелось, впрочем, и существенное отличие: при нападении в Виндзоре убийца не менее двух раз совершил половой акт с жертвой, причём один раз посмертно. В случае же с убийством Бренды Годдард ничего подобного не наблюдалось, количество постмортальных манипуляций с телом вообще было сведено к минимуму, словно преступник потерял всякий интерес к жертве после её умерщвления. Но подобное несовпадение преступного почерка могло иметь самую прозаическую причину, никак не связанную с личностью убийцы: во втором случае ему банально могли помешать довести начатое дело до конца внезапно появившиеся неподалёку люди. Это могло побудить осторожного преступника бросить уже убитую жертву и покинуть парк.

На расследование убийства в Бате были брошены все наличные силы полиции. В те дни не было, наверное, ни одного человека, жившего неподалёку от Хеджемид-парка, сумевшего уклониться от полицейского опроса. Вновь, как и в случае с убийством Кристин Батчер, в рассказах местных жителей возник образ мужчины средних лет в тёмной одежде, разъезжавшего на велосипеде по улицам городка. Как утверждали некоторые свидетели, этот человек вроде бы оставлял велосипед у одного из пабов (но в пабе подозрительного мужчину не видели), другие же утверждали, будто приезжий ходил по продуктовым лавкам (но и там продавцы его не заметили).

Появление в рассказах горожан упоминаний о неизвестном мужчине, соответствовавшем приметам предполагаемого убийцы Кристин Батчер, в целом укрепляло версию о появлении в Великобритании кочующего маньяка-педофила, переезжающего из города в город и творящего свои отвратительные дела, так сказать, «на выезде», однако у этой версии довольно скоро появились серьёзные минусы.

Во-первых, упоминания о подозрительном велосипедисте «в чёрном» появились в газетах ещё до второго убийства, определённым образом подготовив общественное мнение. После гибели Бренды Годдард тот же самый зловещий образ уже никак не мог не появиться просто ввиду того, что свидетели, как и все обычные люди, склонны к самовнушению. Феномен этот психологам хорошо известен: чем больше человек обдумывает события, потрясшие его воображение, тем больше знамений и подозрительных совпадений находит. Так что понять, где в рассказах о «чёрном велосипедисте» правда, а где – добросовестное заблуждение, было почти невозможно.

Во-вторых, в Великобритании той поры тёмная одежда была повседневной для мужчин из категории «голубых воротничков», то есть небогатых и занятых преимущественно ручным трудом. Большая часть мужского населения Бата даже в тёплые летние дни носила одежду весьма консервативных тонов. До того разгула цветов и неформальных фасонов, что продемонстрировала западная мода с появлением «детей цветов», было ещё очень и очень далеко. Да, убийца Бренды Годдард действительно мог выглядеть как «чёрный велосипедист», но вовсе не потому, что последний был реален, а лишь потому, что так выглядело подавляющее большинство мужчин в послевоенной Британии.

Именно поэтому одновременно с версией «маньяка-гастролёра на велосипеде» отрабатывались и иные версии, менее экзотические. Много внимания было уделено проверке возможной причастности к убийству Бренды Годдард её близких родственников.

Однако в этом направлении розыск далеко не продвинулся. С родителями и иными родственниками убитой всё обстояло вроде бы благополучно: по сообщению соседей и друзей семьи ребёнок рос, окружённый заботой и вниманием. Ничто не указывало на внутрисемейное напряжение, которое могло бы негативно отразиться на отношении кого-то из взрослых к девочке. Материальные затруднения также не могли служить мотивом для попытки избавиться от ребёнка, поскольку глава семьи работал главой отделения банка и в финансовом отношении никаких проблем не испытывал.

Подверглись проверке и местные душевнобольные обоих полов – это общая практика при расследовании преступлений против детей, которой следовали и в те далёкие годы. В Бате и окрестных населённых пунктах проживало немногим более 50 человек с отклонениями соответствующего профиля, alibi которых полиция посчитала нужным проверить.

В числе опрошенных оказался и некий Джон Томас Страффен, молодой человек в возрасте 21 года, страдавший задержкой развития и практически всю жизнь проведший в интернатах и исправительных учреждениях. Этот мужчина имел довольно большой список правонарушений. Последние включали в основном мелкие кражи и жестокость в отношении животных. 3 августа Джон Страффен был опрошен о его времяпровождении 15 июля. Выяснилось, что он ходил на кинофильм «Противоударный» («Shockproof»), и в подтверждение своих слов Страффен довольно связно рассказал сюжет картины. В кинотеатре видели и хорошо запомнили приметного молодого человека – Страффен был довольно высок (рост 178 см, что было заметно выше среднего роста англичанина в то время), худ, сутулился, кроме того, в провинциальном Бате и его окрестностях Джона знали в лицо многие жители. В общем, хотя представленное alibi было частичным, его сочли достаточным для того, чтобы посчитать проверку Страффена успешно законченной. Не в последнюю очередь это произошло из-за того, что Джон производил впечатление слабосильного и инертного человека, мало способного даже на ограниченное физическое напряжение. Туповатый увалень мог вызвать жалость, но никак не страх. Страффен явно не годился на роль того монстра, что убил Кристин Батчер и Бренду Годдард.

Между тем беседа детективов с Джоном Страффеном имела довольно неожиданные последствия. Молодой человек с апреля 1951 г. работал садовником в богатой усадьбе возле городка Баземптон (Bathampton), и работодатель, узнав об интересе полиции к Страффену, немедленно уволил последнего. Принимая во внимание, что Джон происходил из весьма небогатой семьи (отец был военным пенсионером, мать – домохозяйкой), случившееся нанесло ощутимый удар по благосостоянию семьи.

Ранним утром 9 августа 1951 г. в полицию Бата поступило сообщение об исчезновении 9-летней Сесилии Бэтстоун (Cicely Batstone). Девочка ушла гулять накануне около 17 часов, и первоначально родители пытались искать её своими силами. Много времени они потеряли на то, чтобы связаться с родственниками в Лондоне. Незадолго перед тем Сесилия уже ездила к ним самостоятельно, и родители хотели удостовериться, что девочка не отправилась туда снова. Лишь под утро, убедившись, что Сесилии нигде нет, они пришли в полицейский участок.

Первым делом полицейские направились в местные автобусные парки, дабы поговорить с водителями и кондукторами автобусов. Всё-таки 9-летняя девочка без сопровождения – это довольно приметный пассажир. Опрос транспортных служащих позволял, по крайней мере теоретически, довольно быстро локализовать район поисков и установить, покинула ли Сесилия населённый пункт или всё ещё находится в пределах городской черты. Полиция действовала очень оперативно, на руках патрульных и детективов, приступивших к опросам, даже не было фотографий разыскиваемой девочки – фотолаборатория банально не успела их напечатать в нужном количестве. В общем, полицейским пришлось в то утро полагаться исключительно на словесный портрет Сесилии. Впрочем, розыскам могла помочь немаловажная примета пропавшей девочки – в её волосы была вплетена жёлтая шёлковая лента.

Безусловной удачей полиции оказалось то, что буквально в первые же полчаса удалось отыскать водителя и кондуктора, которые в один голос утверждали, что видели девочку, подпадавшую под нужное описание. Она доехала до района, известного под названием «луг Тампс» (Tumps), где вышла. Её сопровождал сутулый молодой человек, которого кондуктор уверенно опознал. По его словам, этот парень не так давно работал в этой же автобусной компании мойщиком машин. Его имени и фамилии кондуктор не знал, но зато припомнил, что долговязый молодой человек попал на эту работу по программе социального найма, поскольку был то ли умственно отсталым, то ли сумасшедшим.

Далее поиски Сесилии Бэтстоун продолжились в двух направлениях – несколько детективов отправились в офис автобусной компании для изучения картотеки персонала, а основная масса полицейских приступила к прочёсыванию Тампса. Луг этот находился в южной части Бата, сейчас здесь устроены парковочные площадки для машин с прицепными домиками, кемпинги, а шестьдесят лет назад это было весьма живописное место, куда отправлялись на прогулку парочки, искавшие уединения. Среди некошеной травы виднелись островки деревьев и кустарников, придававшие панораме луга вид пасторально-идиллический. В 8 часов утра 9 августа 1951 г. полсотни полицейских двинулись по Тампсу густой цепью. Не прошло и получаса, как они наткнулись на труп Сесилии Бэтстоун.

Уже первоначальный осмотр тела судебным медиком позволил установить, что смерть девочки последовала примерно за полсуток до момента обнаружения трупа. Следов сексуального насилия заметно не было, и последующее детальное исследование показало, что погибшая действительно не подвергалась изнасилованию. Причиной смерти явилось душение руками. Имевшиеся на открытых частях тела мелкие раны явились следствием борьбы и сколько-нибудь ценной с точки зрения криминалистики информации о преступлении не несли.

По счастливому стечению обстоятельств один из полицейских, принимавших участие в прочёсывании луга Тампс, проживал совсем рядом. Фактически окна его дома выходили на луг. Поинтересовавшись у жены, он узнал, что последняя видела накануне девочку с жёлтой косой, которая гуляла по лугу в сопровождении худого молодого человека лет 20. Описание спутника девочки отлично соответствовало полученному от кондуктора автобуса. Женщина утверждала, что хорошо рассмотрела странную парочку, и уверяла, что опознать молодого человека ей не составит труда. Слово своё она сдержит и уже через несколько часов действительно опознает спутника девочки с жёлтой лентой в волосах…

Между тем проверка картотеки персонала автобусной компании позволила установить имя опознанного кондуктором молодого человека. Им оказался Джон Томас Страффен, уже упоминавшийся чуть выше. Само по себе утверждение кондуктора ни в чём Страффена не изобличало, но тем не менее с этим человеком следовало переговорить. Поэтому около 9 часов утра три детектива постучали в дом его родителей.

Джон спал сном младенца и совсем не ожидал визита полиции. Накануне он ходил в кинотеатр и на обратном пути купил шесть пакетиков с чипсами. Едва продрав глаза, он принялся их жевать, а через минуту, когда полицейские осведомились у него, довелось ли Джону бывать накануне вечером на лугу Тампс, Страффен признался, что был там и… убил девочку. Поражённые его поведением детективы попытались было задать уточняющие вопросы, но Страффен, никого не слушая, поспешил рассказать, что до этого он убил ещё одну девочку. На этот раз речь шла о Бренде Годдард.

Джон Страффен легко и как будто бы даже с удовольствием сознался полиции в убийствах двух девочек, но при этом мотивы своих поступков объяснить не смог.

Для полиции Бата это был очень необычный день. Наверное, самый необычный за всё время существования в городе полицейского подразделения. Джон Страффен несколько раз рассказывал присутствующим историю совершённых убийств, а когда в комнате для допросов появлялся новый человек, принимался повторять свою исповедь сызнова. Свои рассказы он расцвечивал какими-то инфантильными комментариями, лишёнными смысла уточнениями и до такой степени порой увлекался, что окружающим начинало казаться, будто перед ними не взрослый мужчина, а школьник младших классов. Разумеется, очень жестокий школьник!

В первый же день своего пребывания под стражей Страффен дал исчерпывающие показания об убийствах Бренды Годдард и Сесилии Бэтстоун.

По его словам, он не был знаком с будущими жертвами и никакого недоброжелательного чувства к ним не испытывал. Также он отрицал сексуальный подтекст содеянного. Вообще же о сексе Джон знал только понаслышке и не только не имел половых контактов, но даже никогда ни с кем не целовался, кроме матери, разумеется. Это следствие установило с абсолютной надёжностью, поскольку много сил затратило на безуспешный розыск возможных сексуальных партнёров убийцы.

15 июля 1951 г. Страффен увидел 5-летнюю Бренду, собиравшую цветы рядом с домом, в котором жила, и увёл её с собою без какой-либо конкретной цели. Он сказал девочке, что знает, где есть цветы красивее – этого оказалось достаточно, чтобы наивный ребёнок пошёл с незнакомым мужчиной. Страффен завёл Бренду в Хеджемид-парк и, не зная толком, что же ему предпринять, просто-напросто схватил её за горло руками и повалил на землю. При падении она разбила голову о камень – произошло это случайно, убийца даже не увидел в траве булыжника. Задушив ребёнка, он убежал, никем не замеченный. Мать погибшей девочки, сообщив полиции приметы подозрительного мужчины, невольно пустила розыск по неверному следу: Страффен вовсе не походил на предполагаемого 35-летнего преступника с велосипедом, он был куда моложе и притом без велосипеда.

8 августа 1951 г. Джон направился в кино, но по пути встретил 9-летнюю Сесилию Бэтстоун, которую пригласил с собою. Затем он позвал девочку погулять по лугу Тампс, они доехали до нужного места на автобусе, некоторое время побродили в траве, а затем, оказавшись в уединённом месте, Страффен набросился на свою спутницу и задушил её. Убийство снова было безмотивным, но оно явно доставило преступнику удовольствие – об этом можно было судить по тому, с каким упоением Страффен рассказывал о содеянном в полиции.

Неожиданное разоблачение зловещего убийцы в последующие дни и недели привлекло огромный интерес публики к его личности. Интерес этот был понятен – чудовищность и бессмысленность преступлений Страффена выходили далеко за рамки традиционных представлений о человеческом гневе и жестокости, а потому вполне правомерным казался вопрос о природе этих переживаний.

Что же это был за человек? И почему он стал безжалостным убийцей?

Джон Томас Страффен родился 27 февраля 1930 г. в семье военнослужащего. Он был третьим ребёнком в семье, старшая сестра была от рождения дебильной и нуждалась в уходе. В 1932 г. семья отправилась в Индию, куда по делам службы был переведён отец Джона. В 1938 г. последовало возвращение в Великобританию, в том же году отец вышел в отставку. Семья поселилась в Бате, где и жила все последующие годы. К этому времени врачи уже диагностировали задержку развития Джона Страффена, причина которой была не совсем ясна – тут могли сработать как наследственные факторы, так и перенесённый мальчиком в возрасте 6 лет энцефалит.

В октябре 1938 г. 8-летний Джон имел первую стычку с непонимающим его миром. Ввиду неуспеваемости и систематических прогулов школьных занятий его направили в специализированную детскую клинику по коррекции поведения. Это был своеобразный интернат для девиантных детей и подростков. Пребывание там мало помогло Страффену. В июне 1939 г. его отдали под суд за хищение кошелька у девочки, и Джон получил 2 года условно. Через год – в июне 1940 г. – мальчика направили в школу для умственно недоразвитых детей имени Святого Иосифа в городке Самбурн. При его тестировании там был зафиксирован коэффициент интеллекта, равный 58, что соответствовало лёгкой степени умственной отсталости (в форме дебильности).

В 1942 г. Страффена переместили в старшую школу аналогичного профиля в городе Бесфорд. Через два года его подозревали в убийстве двух гусей, принадлежавших педагогу этой школы, но ничего доказать не удалось. Подозрение тогда пало на подростка ввиду его конфликта с учителем: злопамятность Страффена была уже хорошо известна окружающим.

В 1946 г. юноша закончил спецшколу, его IQ на момент выпуска достиг 64, а субъективный возраст был оценён экспертной комиссией в 9,5 лет. Страффен возвратился в Бат и как лицо, подпадающее под «Закон о слабоумных», получил на условиях социального найма работу на швейной фабрике. Джон сидел за швейной машинкой в окружении женщин, которые, видимо, не очень-то стеснялись «мальчика-дурачка». Можно предположить, что они вели в его присутствии откровенные разговоры, переодевались и даже как-то подначивали его, провоцируя смущение. Страффен тогда уже был достаточно высок, растительности на лице не имел, выглядел тщедушным, вялым и вообще походил на аморфное бесполое существо. Тем не менее он имел нормальную половую конституцию, и было бы неверно считать 16-летнего подростка лишённым полового влечения. То, что в это время он оказался в исключительно женском окружении, подействовало на него плохо – именно в 1946—1947 гг. Джон начал совершать кражи.

Клептомания его быстро приняла довольно необычную форму – Страффен никогда не приносил ворованное в дом, а оборудовал тайники, в которые складывал свою «добычу». Таковой являлись преимущественно мелкие женские безделушки – карманные зеркала, расчёски, заколки для волос. Всю эту мелочёвку Джон тащил у своих коллег по работе и никогда не воровал в магазинах. То, что юноша относил в свои «закрома» и бережно хранил там именно женские вещи, а не продукты питания или, скажем, мужские аксессуары, свидетельствует о его фетишизме и сексуальной мотивации воровства. Примечательно, что Страффен не пытался сбывать свою «добычу», он наслаждался ею в одиночестве, явно грезя о прежних хозяйках ворованных вещей.

Кстати, важно отметить, что Страффен, несмотря на своё слабоумие, неплохо конспирировался. Хотя никто и никогда не учил его воровать, он ни разу не был пойман с поличным. Юноша не приносил ворованное в дом, понимая, что может «расшифровать» себя перед членами семьи, он всегда довольно ловко прятал и перепрятывал свою «добычу». Другими словами, его низкий интеллект вовсе не отменял ловкость, практическую смётку и способность мыслить перспективно. Об этом следует помнить в контексте всех последующих поступков этого человека.

12 сентября 1947 г. Джон поссорился с отцом девочки, с которой попытался познакомиться на улице. Мужчина прогнал Страффена, однако тот вернулся поздним вечером, влез в сарай на заднем дворе и… задушил там пять цыплят. Что и говорить, весьма примечательная для 17-летнего молодого человека злопамятность! Однако дальнейшие события оказались неожиданными для всех.

В скором времени после убийства цыплят Страффен был задержан полицией и признался на допросе, что месяцем ранее совершил хищение кошелька из женской сумки. Тогда его стали проверять на возможную причастность к нападениям на женщин и выяснили, что 27 июля 1947 г. Страффен схватил за горло 13-летнюю девочку в городе Бэзвик (Bathwicke). Сначала он зажимал своей жертве рот рукой и грозился убить её, а потом неожиданно оставил и пустился наутёк. Хотя пострадавшая дала неплохое описание нападавшего, отыскать его тогда не удалось. Теперь же Страффен был арестован и направлен на психиатрическое освидетельствование в тюрьму Хорфилд (Horfield).

Там довольно быстро выяснилось, что арестант неспособен понять простейшие команды и явно неадекватен, в результате чего 10 октября 1947 г. последовал перевод Страффена в специализированную колонию «Хорзем» (Horthem) в небольшом городке Элмодсбари севернее Бристоля. В «Хорземе», в отличие от обычных тюрем, решалась задача социальной реабилитации «спецконтингента», и заключённые получали специализированную психиатрическую помощь. Почти 2 года, вплоть до июля 1949 г. Джон содержался в «Хорземе» и за это время неплохо себя зарекомендовал – он был трусоват, безынициативен, малообщителен, в общем, это был идеальный заключённый, неспособный создать проблемы администрации лечебно-исправительного учреждения. В июле 1949 г. Страффена направили на сельхозработы в Винчестер – это была своего рода привилегия для заключённых, показывающих «положительную динамику адаптации». Там Джон оказался на положении бесконвойного, никто от него тогда не ждал никаких неприятностей.

Однако в феврале 1950 г. вечно голодный Страффен украл сумку с грецкими орехами. Кража, конечно, являлась совершенно пустяковой, но с «положительной динамикой» было покончено. Джона вернули в «Хорзем», откуда он, пользуясь невниманием персонала, в августе 1950 г. ушёл домой. Именно ушёл, строго говоря, это был даже не побег. Поступок сей изначально выглядел как малоосмысленный: ну, в самом деле, куда мог скрыться человек с разумом ребёнка да притом ещё и без денег? Не прошло и суток, как полицейские отыскали беглеца поедающим оладьи на кухне матери. Однако при попытке забрать из его рук тарелку флегматичный до того Страффен неожиданно набросился на патрульных. Случившееся следовало признать весьма тревожным симптомом, ведь никогда прежде Джон не решался на открытое сопротивление взрослым мужчинам. Начиная с этого времени наблюдавшие его врачи стали отмечать такие черты личности и поведения Джона, как своеволие, демонстративное неподчинение, агрессию по отношению к тем, кто заведомо слабее. При этом Страффен по-прежнему оставался трусоват и обычно уклонялся от конфликта с равным противником.

По достижении 21 года Страффен, согласно положениям «Закона о слабоумных», прошёл комплексное медицинское освидетельствование, в ходе которого ему сделали гальвано-энцефалограмму мозга. В результате были обнаружены объективные аномалии в работе мозга, связанные, по мнению врачей, с перенесённым в возрасте 6 лет энцефалитом. Таким образом, умственная отсталость Джона имела не врождённый характер, а приобретённый вследствие заболевания (здесь надо отметить, что для лёгких форм умственной отсталости, как у Страффена, этиологию удаётся установить весьма редко, не более чем в 15% случаев). В целом же по результатам обследования Джон был признан достаточно адаптированным для жизни под надзором родителей. Было решено освободить его из «Хорзема», и 4 апреля 1951 г. он благополучно покинул сию юдоль земной печали.

Страффен вернулся к родителям в Бат и устроился работать садовником в усадьбе в расположенном неподалёку Баземптоне. Дальнейшее уже описано – он совершил убийства Бренды Годдард и Сесилии Бэтстоун. Но вот свою причастность к убийству и изнасилованию Кристин Батчер арестованный так и не признал. В этом его никто и не обвинял – как выяснила полицейская проверка, Страффен располагал на 8 июля 1951 г. надёжным alibi и не имел никакого отношения к тому, что произошло у стен Виндзорского замка.

Впрочем, определённая связь между трагической гибелью Кристин Батчер и поступками Джона Страффена всё же существовала. Во время бесед с последним врачи установили, что Страффен видел газетные заголовки, посвящённые убийству девочки. Сами статьи Джон не читал, ибо не имел такой привычки, однако заголовки и фотографии запомнил. Он решил, что газетчики ругают полицию за головотяпство, и эта мысль чрезвычайно обрадовала Страффена. Он понял, что гибель девочки способна доставить правоохранительным органам немало головной боли, и решил непременно как-нибудь совершить подобное убийство. Джон простодушно признался психиатрам, что ненавидит полицию и рад доставить ей неприятности; если для этого надо кого-то убить, то он готов даже на это! По странной иронии судьбы это решение оформилось в голове Страффена 10 июля (в тот день материалы о гибели Кристин Батчер разместили практически все английские газеты), в тот самый день, когда Джон успешно прошёл плановое освидетельствование у психиатра. Доктор признал улучшение реакций пациента и оценил его «субъективный возраст» в 10 лет, что было несколько выше, чем прежде. Такая вот позитивная динамика…

Предварительные слушания, призванные решить вопрос о возможности предания суду арестованного Джона Страффена, начались в Бате 20 августа 1951 г. На двух заседаниях были заслушаны доводы сторон. Принимая во внимание добровольные заявления арестанта, которые обвинение могло подтвердить не только официально зафиксированными показаниями, но и свидетельствами большого числа лиц (как сотрудников полиции, так и совершенно посторонних людей), обоснованность предания Страффена суду сомнений не вызывала. Защита, правда, пыталась доказать слабоумие обвиняемого, в частности, адвокат простодушно заявил, что Джон не понимает, для чего ему нужен защитник и отказывается говорить с ним начистоту, но этот довод выглядел не очень убедительно. Особенно в контексте того, что после первого убийства Джона Страффена опрашивали полицейские детективы и тот успешно усыпил их бдительность и отвёл от себя все подозрения. Для слабоумного такое поведение выглядело слишком уж умным.

В конечном итоге на предварительных слушаниях было решено, что судебный процесс над Джоном Страффеном начнётся с заслушивания психиатра, наблюдающего обвиняемого длительное время и способного дать объективные показания под присягой.

До суда Джон содержался в тюрьме Хорфилд, той самой, где ему уже доводилось бывать четырьмя годами ранее.

Выездная сессия окружного суда графства Сомерсет, призванная исследовать дело по обвинению Джона Страффена в убийстве Бренды Годдард и Сесилии Бэтстоун, открылась в Бате 17 октября 1951 г. Без особых проволочек было отобрано потребное количество присяжных заседателей, и судья Джастис Оливер обратился к психиатру, прибывшему из тюрьмы Хорфилд, с предложением сообщить суду компетентное мнение о вменяемости подсудимого.

Доктор Питер Паркс (Peter Parkes) выступил с короткой, но весьма содержательной речью. Он признал Страффена безусловно умственно отсталым, не отдающим себе отчёт в тяжести совершаемых поступков и неспособным к их сокрытию. Тюремный психиатр особо подчеркнул, что обвиняемый в силу своего развития не понимает сущности судебной процедуры, не сознаёт своих гражданских прав и, соответственно, не может ими воспользоваться. А посему, сделал вывод Питер Паркс, судебная процедура в отношении такого обвиняемого, как Страффен, теряет свои фундаментальные функции – дисциплинарную и устрашающую.

В своём заявлении психиатр явно вышел за пределы своей компетенции, пустившись в рассуждения, не связанные с той областью медицины, говорить о которой он был уполномочен. С некоторыми из положений, высказанных доктором, можно поспорить, но делать это вряд ли нужно по той причине, что спустя почти шестьдесят лет возражения эти напрочь лишены смысла. Как мы увидим из дальнейшего, психиатра Питера Паркса очень скоро поправит сама жизнь. А в тот день судья Джастис Оливер поставил точку в едва начавшемся судебном процессе, объявив после выступления психиатра, что в Англии не судят сумасшедших.

И тем избавил Джона Страффена от петли. И от тюрьмы тоже!

Совершивший убийство двух девочек человек отправился вовсе не в тюремную камеру, а в больницу тюремного типа «Бродмур» (Broadmoor Hospital). Хотя помещалась она в комплексе из 9 зданий бывшей тюрьмы, открытой ещё в 1863 г. по соседству с городком Кроуторн (Crowthorne), всё-таки это была именно больница, а не тюрьма. В 1948 г. «Бродмур» передали из ведения Министерства внутренних дел Национальной службе здравоохранения (аналогу отечественного Минздравсоцразвития), и это повлекло существенные изменения режима содержания. Было отменено распространённое в обычных тюрьмах штрафование заключённых сокращением прогулок, передач с воли и свиданий, а самих заключённых стали называть «пациентами».

Госпиталь «Бродмур» в середине XX столетия. Несколько простых фотозарисовок из жизни специализированного учреждения: главные ворота, постановка капельницы пациенту, общая палата, уборка пациентом отдельной палаты.

Инспекциями «Бродмура» теперь занимались не чиновники тюремного департамента, а врачи. Да и сам персонал, обслуживающий заведение, стал другим: вместо конвоиров, съевших собаку на уловках осуждённых, за порядком в «Бродмуре» теперь следили санитары, набранные по краткосрочным контрактам из окрестных населённых пунктов – Сэндхерста, Брекнелла и Бэгшота. Они не имели оружия, и форма их отличалась от полицейской. Конечно, всё это отнюдь не превращало Бродмур в санаторий, но и тюрьмой это заведение уже никак нельзя было назвать.

Страффен в «Бродмуре» ничем плохим себя не проявил – дисциплину не нарушал, от лечения не отказывался, никаких требований не выдвигал. Так бы он и остался в числе сотен других, ничем не примечательных «пациентов» «Бродмура», память о которых стёрлась напрочь, если бы только 29 апреля 1952 г. он не совершил свой феноменальный побег.

Феноменальным этот побег можно считать потому, что предпринял эту попытку человек, от которого никто не ожидал подобной выходки. И осуществил задуманное столь изящно и ловко, что посрамил всю английскую судебную систему.

Заключённые Бродмура активно привлекались к разного рода внутрибольничным работам – от строительных до озеленения территории, площадь которой, кстати, составляла 53 акра (было где развернуться ботаникам-мичуринцам!). В апреле 1952 г. Джон Страффен работал подсобным рабочим в больничной котельной, а в последних числах месяца был переведён на уборку территории. 29 апреля он вместе с ещё одним «пациентом» был направлен на переноску мусора, собранного накануне и сложенного у стены одного из зданий. Присматривал за парочкой санитар, который сам работой не занимался. «Пациенты» носили мусорок, потом принялись намывать мостовую – вполне душеполезная работа для спецконтингента! В какой-то момент Страффен попросил разрешения прополоскать тряпку в бочке с дождевой водой за углом здания и такое разрешение получил. Он совершенно спокойно направился в нужное место, свернул за угол, прошёл мимо бочки с водою, вскарабкался на пристроенный к наружной стене навес, перелез через стену и спрыгнул с той стороны. Проделанное убийцей никак нельзя назвать акробатическим трюком – высота навеса составляла всего 2,4 м, а стены – 3,0 м. е Для мужчины даже умеренно физически развитого преодоление подобных преград затруднений вызвать никак не могло…

В 14:42 в Бродмуре была объявлена тревога, Страффена принялись искать сначала на территории больницы, а затем вне её. Говорить о масштабной розыскной операции не приходится – на поиск и задержание убийцы были отправлены всего… 4 пары (8 человек!) санитаров на велосипедах.

Чем же занимался Джон Томас Страффен после побега? Он направился в сторону небольшого населённого пункта Кроуторн, расположенного западнее тюрьмы. Направление движения было выбрано очень удачно, если не сказать парадоксально: на востоке от Бродмура расположена большая, примерно 5 км на 5 км, чуть всхолмлённая пустошь, поросшая кустарником и деревьями. Логично было предположить, что беглец, стремящийся запутать следы, устремится именно туда. Ан нет! Джон Страффен действовал куда рациональнее, он двинулся к людям, в том направлении, движения в котором от него не ожидал никто. По пути беглец сбросил больничную робу, под которой оказалась цивильная одежда – чёрные брюки, серая рубашка, шерстяной жилет. То, что Страффен заблаговременно раздобыл эту одежду и надел её под свою униформу, однозначно свидетельствует о наличии предварительно продуманного и тщательно исполненного плана. А выбор направления движения после побега позволяет заключить, что был этот человек вовсе не настолько глуп и слаборазвит, как считали его врачи.

Около 15:00 беглец приблизился к дому жительницы Кроуторна Дорис Спенсер, которая в это время работала на лужайке, и вступил с нею в разговор. Он попросил воды, задал несколько незначительных вопросов о погоде, затем поинтересовался, не беспокоит ли жителей городка близость «Бродмура». После чего стал расспрашивать: как часто совершаются побеги из лечебницы? куда обычно двигаются беглецы? и о тому подобном. Тема эта явно беспокоила странного молодого человека, и Дорис Спенсер, чей муж работал санитаром в «Бродмуре», насторожилась. Однако, стараясь не выдать своих чувств, женщина спокойно и обстоятельно ответила на все вопросы странного собеседника, и едва тот ушёл, бросилась к телефону. Её звонок в «Бродмур» помог прояснить ситуацию и задал правильное направление розыска беглеца.

Страффен между тем продолжал своё пешее движение и около 17:00, возможно, чуть позже, достиг населённого пункта Фарли-Хилл (Farley Hill), удалённого от Бродмура примерно на 10 км (пройденное по пересечённой местности расстояние свидетельствует о том, что Страффен всё это время двигался энергично и без остановок). Ещё через некоторое время, примерно в 17:30, он обратился к домохозяйке по фамилии Кенион с просьбой угостить его чаем. Та налила ему чаю и объяснила, как пройти к автобусной остановке, и дабы показать дорогу, даже вышла из своего дома.

Однако на остановку Страффен не пошёл. Энергичной рысцой он двинулся к соседнему городку Арборфилд (Arborfield), где удачно тормознул автомашину, за рулём которой сидела Дороти Майлс. Беглец попросил довезти его до городка Уокингхэм (Wokingham), но запаса его обаяния не хватило, чтобы уговорить даму на это. Дороти лишь согласилась высадить его на автобусной остановке, откуда ходят автобусы в Уокингхэм. При подъезде к остановке Страффен заметил пару мужчин в хорошо знакомой форме на велосипедах – это были санитары из Бродмура. Беглец до такой степени растерялся, что простодушно поинтересовался у Дороти Майлс, видит ли она этих мужчин и не знает ли, что они здесь делают. Дурацкий вопрос насторожил женщину, она прекрасно знала форму сотрудников Бродмура и догадалась, что в лечебнице объявлена тревога. Окончательно ей всё стало ясно после того, как Страффен, выйдя из автомашины, направился не к автобусной остановке, а в сторону от неё, причём в сторону, противоположную Уокингхэму, куда он якобы собирался ехать!

Убедившись, что молодой человек направился совсем не туда, куда перед тем намеревался, Дороти Майлс подъехала к патрулю из Бродмура и рассказала о странном пассажире. После того, как она описала его внешность, всё стало на свои места, и санитары, вооружённые 30-сантиметровыми дубинками из бука, рванулись в погоню. Страффен за это время успел уже отойти на несколько сот метров, он сошёл с дороги и свернул за здание местного паба. Там его и настигли санитары. На заданный ему вопрос «куда он направляется?» Страффен, не раздумывая, ответил: «В Брамшилл-Хант!». Ответ был неудачен, дорога в Брамшилл-Хант находилась совсем не здесь, кроме того, санитары опознали беглеца. Но этот эпизод интересен тем, что Страффен ещё раз (далеко не первый!) продемонстрировал в критическую минуту совсем недетскую сообразительность и находчивость. Джон оказал санитарам отчаянное сопротивление, но отсутствие навыков рукопашного боя не оставило ему ни единого шанса одолеть двух мужчин с палками в руках. В 18:40 Страффен был задержан и с наручниками на запястьях доставлен в помещение паба, ставшего с той поры местной достопримечательностью.

Маршрут Джона Страффена в день его побега 29 апреля 1952 г. Цифры на карте обозначают: 1 – Кроуторн, населённый пункт, рядом с которым находится больница «Бродмур», из которой Страффен совершил побег в 14:40; 2 – Фарли-Хилл, населённый пункт примерно в 10 км от Бродмура, в котором беглец появился после 17:00. Там он осведомился о расположении автобусной остановки, но на неё не пошёл, а двинулся в Арборфилд; 3 – Арборфилд, небольшой городок по сеседству с Фарли-Хилл, в котором Страффен, «проголосовав» на обочине, сел в машину к Дороти Майлс; 4 – место на шоссе А-329 возле автобусной остановки, где Дороти Майлс высадила Страффена; 5 – тот самый Брамшилл-Хант, куда якобы Страффен направлялся; 6 – Уокингхэм, населённый пункт, в который Страффен намеревался доехать на автобусе. Туда же он просил отвезти его Дороти Майлс. Глядя на эту схему, можно понять логику беглеца, отнюдь не лишённую здравого смысла: чтобы сбить преследователей со следа, Джон Страффен собирался описать петлю и вернуться в район «Бродмура». В то самое время, как район розыска с каждым часом должен был увеличиваться, беглец намеревался пересидеть горячую пору в непосредственной близости от места побега. Так отрывается от погони заяц, описывая круги на местности и сбивая со следа преследователей. Что ж, совсем даже неглупо!

Беглец заливался слезами и постоянно бормотал: «Я её не убивал, я не убивал эту девочку!» Санитары знали, что Джон Страффен помещён в «Бродмур» за убийство двух девочек, поэтому на болтовню задержанного внимания не обращали. А вот посетители паба обратили внимание не только на беглеца из «Бродмура», но и на его болтовню. Вскоре прибыла автомашина из больницы, и Страффена вместе с его стражами повезли обратно в спеучреждение. В машине Страффен заныл: «С преступлениями покончено! Покончено!» Стенающего подобным образом беглеца привезли назад в больницу, где Джона накормили, дали успокаивающего и отправили спать. Работа с курировавшим Страффена психиатром была отложена на следующее утро.

История на этом, однако, не закончилась.

Поздним вечером того же дня в полицейский участок в Фарли-Хилл явились Элис и Рой Симмс, сделавшие заявление об исчезновении 5-летней Линды Бойер (Linda Bowyer), дочери Элис Симмс от первого брака. По их словам, девочка в 17:00 отправилась кататься на велосипеде и по состоянию на 22:30 всё ещё не возвратилась домой. Местные полицейские знали, что днём из Бродмура был совершён побег, кроме того, им было известно, что беглец совершал прежде убийства девочек. И, наконец – это самое главное! – полицейские уже были осведомлены о том, что Страффен проходил через Фарли-Хилл. В общем, основания для тревоги имелись, а потому небольшое подразделение полиции в полном составе приняло участие в ночных розысках пропавшей девочки. К полиции присоединились добровольцы из местных жителей. Вооружённая фонарями группа из трёх десятков человек всю ночь осматривала дренажные канавы и кусты вдоль дорог, всё более отдаляясь от дома Симмс. Наконец, около 5 часов утра в кустах был найден детский трёхколёсный велосипед, а через несколько минут в десятке метров поодаль – труп Линды Бойер.

Судебный медик, находившийся среди лиц, проводивших розыск, уже при первичном осмотре трупа посчитал, что причиной смерти девочки явилось удушение руками. Время смерти специалист определил как «около полусуток, скорее меньше, чем больше». Относительно сексуального мотива он также высказался достаточно определённо – такового не усматривалось ввиду того, что одежда погибшей не была потревожена и не имела следов сопутствующих выделений.

Полученной информации оказалось вполне достаточно для того, чтобы ещё до 8 часов утра пара детективов уголовной полиции графства Беркшир явилась в «Бродмур» и потребовала встречи с вчерашним беглецом. Больничного начальства в это время на рабочем месте ещё не было, и растерявшийся начальник ночной смены позволил полицейским пройти внутрь без официального на то предписания судьи. Впоследствии действия полиции станут трактовать как самочинные и нарушающие установленную процедуру дознания (об этом будет написано чуть ниже). Для нашего же сюжета важно то, что два детектива были допущены в 8 часов утра в камеру Страффена без сопровождения врача-куратора, в обществе только 2-х санитаров. Следует особо подчеркнуть, что в тот час ещё никто в Бродмуре не знал об убийстве Линды Бойер.

Страффен крепко спал, появление нежданных визитёров разбудило его. Полицейские задали Джону всего лишь несколько вопросов, диалог занял буквально две-три минуты. Свидетели и участники (в том числе санитары Бродмура) впоследствии воспроизвели его почти дословно. Полицейские осведомились, встречал ли Страффен во время своего побега девочку в окрестностях Фарли-Хиллс и не причинял ли ей вреда. Джон ответил, что он не убивал её, на что один из детективов не без ехидства заметил, что об убийстве никто пока не говорит. Страффен, сообразив, что сказал лишнее, поспешил объясниться и выразился примерно следующим образом: вам известно, что я прежде уже убивал двух девочек, и если вы теперь явились ко мне, то, стало быть, произошло ещё одно убийство! Тут полицейские согласились, дескать, действительно в Фарли-Хиллс произошло убийство девочки. На что Страффен в запальчивости выкрикнул: я не убивал девчонку на велосипеде! Детективы переглянулись – никто в Бродмуре ещё не знал о том, что погибшая девочка каталась на велосипеде, об этом мог знать только убийца.

Полицейские прекратили разговор со Страффеном и покинули его камеру.

Дальнейшие события последовали как в калейдоскопе. Прокуратура посчитала, что полученные полицией косвенные данные слишком многозначительны, чтобы их можно было проигнорировать, и постановила провести официальный допрос Джона Страффена. Таковой состоялся 1 мая 1952 г. и продлился 5 часов. Его результатом стало официальное выдвижение последнему обвинения в убийстве Линды Бойер. Кроме того, представители прокуратуры заявили о намерении перевести Страффена из «Бродмура» в тюрьму, где возможно полноценное обеспечение его изоляции от общества.

Разумеется, это вызвало протест администрации лечебницы и столкновение ведомственных интересов. Национальная Служба здравоохранения не могла так просто выпустить знаменитого преступника из своих рук – это означало публично расписаться в полной недееспособности и никчёмности. Поэтому решение щекотливого вопроса было перенесено в суд графства Беркшир, который на специальном заседании 2 мая рассмотрел представленный прокуратурой обвинительный материал, заслушал мнение психиатров о неполноценности убийцы и его неподсудности и… полностью встал на сторону прокуратуры. Миф о недоразвитости убийцы, лишённого всякого ума, но при этом не забывающего одеть под больничную робу штатское платье и ловко убегающего из спецлечебницы, не произвёл, видимо, на судью должного впечатления, и тот постановил судить Страффена как обычного преступника. Также судья санкционировал его перевод в тюрьму Брикстон.

Вечером того же дня Джон под полицейским конвоем покинул больницу и был доставлен по новому месту содержания.

2 мая жители расположенных окрест «Бродмура» населённых пунктов провели общее собрание, на котором потребовали от властей не только расследования обстоятельств побега Страффена, но и создания системы предупреждения о побегах, подобной системе оповещения о воздушных налётах. В течение последующего месяца такая система была внедрена. Она базировалась на материальной части системы ПВО графства и состояла из командного центра, связанного прямым телефоном с «Бродмуром», и большим числом периферийных сирен-оповещателей, централизованно включаемых и выключаемых из командного центра. Система охватывала 13 ближайших к «Бродмуру» населённых пунктов, и при реальном побеге сирены выдавали сигнал, слышимый в любом доме в радиусе 10 миль от больницы. Население было ознакомлено со специальным планом действий на случай побега, в котором особо оговаривались мероприятия по обеспечению безопасности детей и женщин. Разработанная тогда система оповещения населения действует и поныне.

Руководство Национальной Службы здравоохранения, сообразив, видимо, что при возникшем общественном резонансе сделать хорошую мину уже никак не получится, распространило 2 мая заявление, в котором грозно пообещало расследовать все обстоятельства побега Джона Страффена.

На этом активность медицинского ведомства оказалась исчерпана – приехавшая в «Бродмур» комиссия никаких упущений в режиме содержания пациентов не усмотрела и виновных в его нарушении не отыскала. Персонал и администрация Бродмура были признаны невиновными в том, что стена, окружавшая больницу, оказалась смехотворно низкой, а навес, примыкавший к стене, построили за много лет до того. Непонятно, правда, почему никто не озаботился его уничтожением, но искать ответ на этот неудобный вопрос комиссия сочла излишним. Что же касается штатской одежды, которая так удачно оказалась под робой беглеца, то выяснилось, что больным разрешали надевать её под униформу, поскольку в помещениях лечебницы стоял стылый холод (даром, что апрель месяц катился уже к самому концу). Так что по результатам служебного расследования стало ясно, что никто из персонала «Бродмура» ни в чём не виноват.

В мае, июне и первой половине июля 1952 г. полиция проводила дотошное расследование всех обстоятельств побега Страффена. Его дважды вывозили на местность, где тот показывал проделанный путь, кроме того, ему устроили очные ставки со всеми, с кем Страффен непосредственно контактировал до, во время побега и в момент задержания. В общем, практически всё, совершённое им 29 апреля 1952 г., подверглось тщательной реконструкции, хронометражу и сверке.

Кроме одного – убийства девочки на велосипеде.

Свою причастность к убийству Линды Бойер преступник так и не признал. При этом он никак не объяснил свои странные оговорки, навлёкшие в своё время подозрения в его адрес. Надо сказать, что в ходе следствия Страффен выпукло продемонстрировал довольно специфический вид хитрости, который условно можно назвать «хитростью идиота». Он довольно внятно, связно и даже многословно вёл беседы на темы, которые его интересовали; мог обсуждать абстрактные понятия, например, эмоции, воспоминания, религиозные представления, но когда разговор касался тем ему неприятных, Джон моментально становился косноязычным, бестолковым в ответах и мог даже вообще умолкнуть посреди фразы, так и не закончив её. Видимо, из своего опыта общения с врачами он вынес представление о том, что статус человека с задержкой развития защищает его от неудобных расспросов и позволяет уклоняться от неприятных разговоров.

Но на полицейских допросах приём этот не срабатывал, точнее говоря, он не позволял Страффену добиваться своей цели. Он действительно был недоразвит, и потому все его глуповатые уловки с позиции взрослых людей были хорошо заметны и казались чрезвычайно наивными. Следователи видели, что Страффен вовсе не так глуп, как хочет казаться, и его попытки хитрить на допросах лишь возбуждали дополнительный антагонизм.

Если бы Страффен был здравомыслящим человеком, он бы без особых затруднений придумал более или менее логичное объяснение тем подозрительным оговоркам, что теперь вменялись ему в вину. Сколь достоверны оказались бы его объяснения – это другой вопрос, связанный скорее с актёрским талантом преступника и его умением думать логично, но нет сомнений в том, что интеллектуально развитый преступник догадался бы дать объяснения, которые так желали от него услышать следователи. Но Страффен не был полноценным человеком, и его зауженное воображение и примитивный жизненный опыт не подсказали ему оптимального выхода из создавшегося положения. Поэтому он так и не объяснил на допросах, откуда ему стало известно об убийстве девочки, и откуда он узнал, что погибшая каталась на велосипеде. Он просто отпирался от уличавших его показаний по меньшей мере семи свидетелей, а это была наихудшая форма защиты из всех возможных.

Вместе с тем нельзя промолчать о том, что в то же самое время (то есть в мае 1952 г. и в последующие месяцы) стала складываться и обрастать деталями легенда, которая могла бы сослужить ему на предстоящем судебном процессе отличную службу. Речь идёт о версии, согласно которой Джон Страффен действительно не убивал Линду Бойер – девочку убил её отчим, а Страффен явился лишь невольным свидетелем чудовищного преступления. Эта версия событий передавалась от человека человеку как городская легенда, другими словами, многие о ней что-то слышали, повторяли соседям и родне, но всякий раз детали описываемых событий немного отличались. В конечном итоге эта история до такой степени трансформировалась молвой, что отчленить правду от вымысла стало почти невозможно.

Чуть ниже мы остановимся подробнее на этой версии, сейчас же лишь следует подчеркнуть, что гипотеза об убийстве Линды Бойер кем-то иным, а не Джоном Страффеном никогда не принималась на веру властями, не вызывала полемики в печати и не комментировалась представителями правоохранительных органов. Другими словами, эта версия, видимо, была широко распространена, но материальных следов своего существования (в виде статей, комментариев, пресс-конференций и заявлений) почти не оставила. На это важно указать в контексте последующих событий.

Суд над Джоном Томасом Страффеном по обвинению его в умышленном убийстве Линды Бойер открылся 21 июля 1952 г.

Полицейские перед началом судебного процесса выгружают из автомашины улики, которые сторона обвинения предполагала приобщить к делу.

Группу обвинителей возглавлял заместитель Министра юстиции сэр Маннингхэм-Баллер (Manningham-Buller), занимавший должность директора Ведомства общественного преследования (эта структура принимала на себя поддержку обвинений по самым резонансным, как говорят сейчас, уголовным делам). Защиту Страффена принял на себя адвокат Генри Элама, судьёй на процессе был Джастис Кассэлс (Cassels).

В принципе, положение обвиняемого выглядело далеко не безнадёжным, поскольку всё обвинение строилось на косвенных уликах и выглядело далеко не безупречным: никто не видел Страффена на месте убийства Линды Бойер, никто не мог доказать, что он там действительно бывал, и, наконец, не существовало доказательств тому, что обвиняемый и жертва вообще встречались. Всё, чем оперировало в своих утверждениях обвинение, сводилось к совпадению времени побега и убийства, а также однозначному толкованию опрометчиво сказанных Страффеном слов.

Джон Страффен на пути в суд под конвоем тюремных надзирателей.

После отбора присяжных заседателей и приведения их к присяге было зачитано обвинительное заключении, и суд приступил к заслушиванию свидетелей обвинения. И тут стала известна крайне неприятная для обвиняемого «домашняя заготовка» прокуратуры – обвинение попросило разрешения ссылаться на случаи убийств Бренды Годдард и Сесилии Бэтстоун годом ранее и допуске на процесс в качестве свидетелей лиц, связанных с обвинениями Страффена в этих преступлениях. Защита, разумеется, попыталась противодействовать этому, ведь было очевидно, что присяжные проведут параллель между гибелью девочек в Бате летом 1951 г. и убийством в Фарли-Хилл. Генри Элама пытался взывать к здравому смыслу судьи, указывая на то, что прошлогодние обвинения Страффена в убийствах не доказаны (ведь формально суд тогда приговора не вынес и не признал его вины!), кроме того, события лета 1951 г. не находятся в прямой причинно-следственной связи с убийством в Фарли-Хилл, но… но всё красноречие защитника разбилось о непреклонность судьи, постановившего, что прежние обвинения в адрес Страффена могут быть упомянуты в этом процессе и прокурор может вызывать тех свидетелей, каких сочтёт нужным.

После этого в высшей степени удачного начала обвинитель довольно резво принялся за дело и успел в первый же день процесса вызвать семерых свидетелей. В числе таковых оказался и отчим Линды Бойер, девочки, погибшей в Фарли-Хилл. Всё вроде бы шло своим чередом, свидетели давали вполне ожидаемые показания, и ничто не предвещало сюрпризов, но таковых избежать не удалось.

На второй день процесса утреннее заседание началось с задержкой – судья Касселс явился с опозданием чуть ли не в четверть часа. Как оказалось, к тому у него имелись самые серьёзные основания. В тот момент они не были озвучены, но с течением времени детали происшествия, задержавшего судью, были полностью восстановлены журналистами. Оказалось, что после окончания вечернего заседания 21 июля один из членов жюри присяжных, некий Уильям Глэдвин (William Gladwin), направился в клуб, членом которого являлся, и там позволил себе рассуждения о происходившем в суде. Глэдвин, в частности, заявил, что видел в суде человека, убившего Линду Бойер, который дал показания против невиновного, а потом самодовольно занял место в зале. По смыслу сказанное имело отношение к Рою Симмсу, отчиму погибшей в Фарли-Хилл девочке, но фамилия его в этой связи никогда не упоминалась, поскольку против Симмса ни до, ни после случившегося не выдвигались обвинения такого рода (его обвиняла лишь народная молва, и Глэдвин строил свои рассуждения именно на слухах).

Мистер и миссис Симмс, родители убитой Линды Бойер. Мать девочки несколькими годами ранее вторично вышла замуж и её новый муж – Рой Симмс – удочерил малышку. Общественное мнение, основываясь на кем-то пущенной сплетне, обвиняло отчима в убийстве Линды, при этом Страффену отводилась роль случайного свидетеля. Никакими доказательствами подобная версия трагических событий не оперировала, но как и всякая городская легенда чудовищная выдумка в них не и нуждалась. Облыжное обвинение надолго пережило современников и отзвуки его можно до сих порт отыскать в публикациях, посвященных Страффену.

Поведение присяжного заседателя нельзя не назвать возмутительным, поскольку он грубо нарушил обязательства, принятые на себя перед процессом (прежде всего обязательство ни с кем не обсуждать ход суда вплоть до момента вынесения приговора. Кроме того, Уильям Глэдвин обманул участников процесса, заявив до приведения к присяге, что не имеет своего мнения о рассматриваемом деле и не знаком с его деталями. Такого рода заявление делает каждый член жюри присяжных, а если кандидат отказывается поклясться в этом, то в члены жюри он не попадает).

Глэдвин явно считал Симмса виновным в смерти падчерицы и не считал нужным это скрывать. О его высказываниях в клубе очень скоро стало известно полиции, которая сообщила полученную информацию обвинителям на процессе.

В течение ночи на уровне руководства Министерства юстиции шло совещание, на котором решался вопрос, как действовать в создавшемся положении. Особая деликатность ситуации заключалась в том, что полиция не желала раскрывать имя осведомителя, сообщившего о выходке Глэдвина в клубе, соответственно, этого человека нельзя было привести к присяге и официально допросить в суде (при этом правдивость сделанного осведомителем заявления под сомнение не ставилась). Соответственно, Глэдвина нельзя было официально обвинять в нарушении обязательств, принятых на себя при вступлении в члены жюри.

В конце концов, было найдено воистину соломоново решение: судья Касселс отвёл весь состав жюри присяжных, не сделав никаких заявлений относительно персональной виновности отдельных его членов. Он лишь обязал Глэдвина присутствовать в зале суда до окончания процесса, тем самым как бы намекнув окружающим, что отставка жюри связана именно с этим человеком. Прошло довольно много времени, прежде чем все эти перипетии стали достоянием гласности, в июле же 1952 г. они выглядели скандальными и необъяснимыми, лишь добавляя сенсационности судебному процессу.

Слева: Уилльям Глэдвин. Справа: судья Кэсселс.

Итак, на утреннем заседании 22 июля жюри присяжных в полном составе было отправлено в отставку, и судья постановил отобрать и привести к присяге новый состав жюри. События предшествующего дня повторились в точности – сначала отбирались кандидаты и формировалось жюри с основными и запасными членами, затем последовала их присяга, после чего был опять зачитан обвинительный акт и вновь вызваны для дачи показаний те же самые свидетели, что и накануне. И только после этого судебное разбирательство получило возможность двинуться дальше.

Защита выбрала, пожалуй, самую неудачную линию поведения. Вместо того, чтобы упирать на неразвитость умственной и психоэмоциональной сферы Джона Страффена и доказывать невозможность подхода к такому необычному обвиняемому с традиционными мерками, Генри Элама принялся развивать весьма спорный тезис о приверженности обвиняемого фундаментальным ценностям. Вкратце линия защиты сводилась к доказательству того, что Страффен, конечно, имеет задержку умственного развития, но сама эта задержка гарантирует его законопослушание (мол, наш обвиняемый, конечно, туп, зато послушен).

Если принять во внимание, что в суде уже выступили свидетели, рассказавшие о прежних выходках Страффена, в том числе и об убийствах девочек годом раньше, то нельзя не признать полную бессмысленность того, что адвокат пытался втолковать присяжным. Трудно объяснить, чем руководствовался адвокат при выборе тактики поведения на процессе. Скорее всего, Элама являлся доктринёром, человеком однажды выработанной идеи, негибкий и неспособный на быструю подстройку к меняющимся обстоятельствам.

Джона Страффена выводят из психиатрической больницы тюремного типа «Бродмур» после амбулаторной психолого-психиатрической экспертизы, проведенной там в первой половине дня 22 июля 1952 года. Экспертиза продлилась около 4-х часов. По её результатам Страффен был признан лицом с задержкой умственного развития, чей возраст приблизительно соответствовал 9-летнему ребёнку, но сознающему категории добра и зла и полностью управляющим своими волевыми побуждениями.

Защита его оказалась крайне бестолковой. Особенно ярко это проявилось в том, как Элама допросил собственного же свидетеля, психиатра Томаса Манро (Munro). В принципе, если кто и мог помочь Страффену, так это толковый психиатр, но Элама доказал, что адвокатская прямолинейность и пафос могут испортить экспертное заключение даже хорошего психиатра (с точки зрения защиты, разумеется!). Во время допроса психиатра Элама напирал на вопрос, который, видимо, казался ему исключительно мощным доводом защиты. Он хотел услышать от Манро, способен ли Страффен различать добро и зло, нравственное и безнравственное деяние.

В конце концов, получив утвердительные ответы эксперта, Элама пошёл в своих рассуждениях дальше, уточнив, что в таком случае обвиняемый должен осознавать, что факт убийства есть прямое нарушение Божественных заповедей. Психиатр, разумеется, был вынужден согласиться и с этим. Какую выгоду давали эти рассуждения с точки зрения защиты Страффена, совершенно непонятно, но Элама, как говорится, помянув Имя Господа всуе, сильно «подставился».

Обвинитель моментально воспользовался двусмысленностью положения, в которое поставил сам себя защитник, и в ходе допроса психиатра вернулся к затронутому вопросу о «понимании обвиняемым Божественных заповедей». Манро, дабы не противоречить самому себе, был вынужден вновь повторить недавно сделанное утверждение. Маннингхэм-Баллер немедленно обратился к Страффену и попросил того перечислить известные ему заповеди. Обвиняемый растерялся, стал отвечать, но сбился и замолчал. Всего он назвал четыре заповеди, причём не по порядку. Стало ясно, что Страффен никогда их наизусть и не знал. Понятно, что для человека не существует нравственной проблемы в том, чтобы нарушить заповеди, которые ему незнакомы и которыми он никак не может руководствоваться в своей жизни. Посрамление защиты, которое так ловко устроил обвинитель, было велико, и впечатление уже невозможно было исправить. На вынесение Страффену обвинительного вердикта присяжным потребовался всего час, в своём требовании смертной казни они были единодушны. И судье не оставалось ничего иного, как приговорить обвиняемого к казни на виселице.

Защита обжаловала приговор, тем более что решения судьи в ходе процесса давали серьёзные к тому основания по формальным признакам.

Во-первых, далеко не безупречным с точки зрения юридической квалификации являлся допуск к допросу свидетелей по делу об убийствах в Бате в 1951 г. Убийство в Фарли-Хилл вовсе не являлось одним из эпизодов многоэпизодного преступления Страффена – это было отдельное преступление, причём его связь с бегством обвиняемого из Бродмура требовала отдельного доказательства.

Ещё одна фотография, сделанная в середине дня 22 июля 1952 года при выводе Джона Страффена из психиатрической лечебницы «Бродмур» после окончания амбулаторной психолого-психиатрической экспертизы. На правом рукаве пиджака подсудимого хорошо видны белые пятна – это не артефакт фотоснимка, а след побелки. Страффен прислонился к стене, испачкал одежду и даже не заметил этого.

Во-вторых, слова Джона Страффена, сказанные после ареста и положенные в фундамент выдвинутого против него обвинения, не должны были приниматься судом во внимание и не могли служить доказательством. Ещё в 1912 г. «Руководство для судей», утверждённое Палатой Лордов, требовало в качестве необходимого условия принятия заявлений обвиняемого в качестве свидетельств в суде обязательное его предупреждения о том, что всё, сказанное им, может быть использовано против него. Ныне этот порядок получения допустимых в суде свидетельств широко известен под названием «правила Миранды», но в 1952 г. этого словосочетания ещё не существовало (оно возникло в 1966 г. после соответствующего прецедента в США). Данное правило действовало в Великобритании как в отношении обвиняемых, так и ограниченно дееспособных лиц, в том числе и находящихся под опекой, то есть Страффен гарантированно подпадал под эту норму.

Апелляционный суд не допустил обжалования, признав проведённый процесс безупречным. Тогда адвокат официально обратился в ту же инстанцию с просьбой санкционировать мораторий на приведение смертной казни в исполнение на весь срок, необходимый для подачи апелляции в Палату Лордов, высшую судебную инстанцию страны. В принципе, намерение получить отсрочку смертной казни было полностью оправданным и притом законным, однако судебная система явно не хотела спасения жизни Страффена. Адвокату отказали и в этом, причём немотивированно и совершенно волюнтаристски. Казнь Джона Страффена должна была состояться 4 сентября 1952 г. и, казалось, уже ничто не могло ему помочь.

Однако 29 августа 1952 г. министр внутренних дел Дэвид Максвелл Файв обратился к королеве Елизавете Второй с прошением отложить исполнение приговора. Министр внутренних дел, скорее всего, принял во внимание ряд факторов, способных дискредитировать как лично его, так и Власть (в широком смысле), которую он представлял. Речь идёт, во-первых, о слухах, утверждающих невиновность Страффена в смерти Линды Бойер, которую на самом деле якобы убил её отчим Рой Симмс (главный полицейский страны, разумеется, знал о существовании подобных сплетен). Во-вторых, судья Касселс во время июльского процесса допустил определённые вольности, которые спустя некоторое время уже могли восприниматься обществом не так снисходительно, как летом 1952 г. В общем, министр счёл более благоразумным сохранить Страффену жизнь и, по сути, рекомендовал Королеве именно так и поступить.

Дэвид Максвелл Файв, инициатор сохранения жизни Джона Страффена. Известный и очень влиятельный консервативный политик за время своей общественной карьеры занимал ответственнейшие государственные должности – министра внутренних дел, генерального прокурора и т. п. Во время Нюрнбергского процесса Дэвид Максвелл Файв провёл перекрёстный допрос Германа Геринга, который был высоко оценён профессональным сообществом. Он, кстати, являлся одним из защитников Джона Хейга, очерк о котором включён в состав этого сборника.

Вопрос этот, видимо, уже обсуждался на самом высоком уровне, потому что королева Елизавета Вторая подписала прошение Дэвида Максвелла Файфа без промедления, в тот же день. А уже на следующий день Страффен был переведён в тюрьму «Уандсворт» («Wandsworth») на юго-западе Лондона. Построенная в 1851 г. эта тюрьма когда-то считалась самой современной в мире, в каждой её камере имелся ватерклозет, что было неслыханным для того времени бытовым удобством. С течением времени, правда, там многое изменилось и притом не в лучшую сторону. Через 20 лет после постройки унитазы в «Уандсворте» демонтировали для увеличения вместимости камер, и дежурные стали по старинке выносить параши (и порядок этот сохранялся вплоть до 1996 г.). Так что к моменту появления в стенах этого заведения Джона Страффена условия обитания там оставались на уровне последней трети 19-го века, достаточно сказать, что в тамошних камерах даже отсутствовало центральное отопление.

Судьба известного всей стране узника продолжала привлекать к себе внимание общественности. В ноябре 1952 г. в газетах появились сообщения о готовящейся психиатрической экспертизе Страффена и его скором переводе в больницу тюремного типа «Рэмптон». Властям пришлось выступать с опровержениями и уверять граждан, что ничего подобного не планируется и убийца девочек останется в одной из самых надёжных тюрем страны. Однако годом позже Страффен опять оказался в эпицентре общественного недовольства.

Выяснилось, что группа заключённых «Уандсворта» готовила побег, в который предполагала взять и Страффена. Роль ему отводилась сугубо пассивная, сразу после побега уголовники предполагали отпустить его на все четыре стороны. Расчёт их был не лишён оригинальности – они считали, что участие в побеге столь известного убийцы детей вызовет всеобщий ажиотаж и привлечёт внимание именно к его персоне. Другими словами, остальные участники побега останутся в тени знаменитого изувера, и обыватели не станут запоминать их описания и фотопортреты. К слову сказать, сам Страффен ничего не знал о подготовке побега и своём участии в нём; впрочем, его мнения по этому поводу ни один серьёзный уголовник даже не стал бы и спрашивать.

Информация о возможном побеге и освобождении опасного убийцы побудила власти перевести Страффена в другую тюрьму. Кстати, чтобы завершить рассказ о побеге из «Уандсворта», следует добавить, что через 12 лет подобное небывалое событие всё же состоялось. 8 июля 1965 г. заключённый Ронни Биггс, участник самого успешного в истории Великобритании ограбления почтового поезда, вместе с 3 другими уголовниками бежал из «Уандсворта» и впоследствии успешно выехал из страны.

Итак, в 1954 г. Страффена экстренно перевели в бристольскую тюрьму «Хорфилд», что вызвало яростное негодование жителей города. Как признавала полиция, на митинг протеста вышли 12 тысяч горожан, что, впрочем, не возымело никакого эффекта. Страффен пробыл в «Хорфилде» до августа 1958 г., затем его перевели в г. Кардифф, в тюрьму с весьма мягким режимом содержания. В чём была причина этого перевода, не совсем понятно, во всяком случае не прошло и двух лет, как Страффена возвратили в «Хорфилд» (в июне 1960 г.).

На этом путешествия Джона по тюрьмам родины не закончились. В январе 1966 г. он попал в мрачную тюрьму «Паркхёрст» («Parkhurst»), известную на всю страну строгостью режима содержания. Там в то время не было ни одного заключённого, приговорённого менее чем к четырём годам заключения, а доля рецидивистов превышала 80% уголовного контингента. Для особо опасных преступников в «Паркхёрсте» построили специальную зону, представлявшую собой отдельное крыло здания с 28 одиночными камерами. Страффен оказался там первым заключённым.

В «Паркхёрсте», однако, он не задержался. Тюремные врачи посчитали, что в целях социализации Страффена и поддержания у него навыков общения заключённого лучше содержать в тюрьме с менее жёстким режимом. Поэтому в мае 1968 г. его перевели в «Дарем», тюрьму с относительно мягким внутренним режимом. Страффен стал работать уборщиком в магазине сувениров, в котором продавались товары, изготовленные тюремными сидельцами. На этой работе он зарекомендовал себя хорошо, и через несколько лет ему доверили ответственную работу на выдаче блюд в столовой для тюремного персонала. В «Дареме» Страффен находился в период 1968—2000 гг. – это целая жизнь!

Известны несколько описаний его тюремного житья разных лет. Все они сходятся в том, что уголовники не принимали Страффена за «своего» и избегали общения с ним. Джон одиноким волком бродил по двору во время прогулок, либо сидел, бессмысленно глядя перед собой. Содержался он отдельно от других заключённых, что представлялось вполне логичным. В описаниях 90-х гг. можно увидеть другого Страффена. В Дареме он свободно общался с надзирателями, реагировал на юмор и вообще мало походил на человека с заметной задержкой развития. Никаких действий, опасных для окружающих, он не совершал и в целом производил впечатление человека совершенно безобидного. Свою причастность к убийству Линды Бойер он никогда и не признавал даже в доверительных разговорах.

Известно, что в 1994 г. Министерство внутренних дел Великобритании составило список лиц, осуждённых к пожизненному заключению, на смягчение приговора которым оно никогда не согласится. Упомянутый список состоял из 20 фамилий, и первой из них значилась фамилия «Страффен».

В 2000 г. Джона перевели в новейшую тюрьму «Лонг Лартин» (Long Lartin). Её открыли в 1971 г. и первоначально «Лонг Лартин» использовалась в качестве учебного центра тюремных надзирателей. Со временем, однако, концепция учебного центра претерпела трансформацию, и «Лог Лартин» превратилась в полноценную тюрьму, где содержались заключённые всех категорий – как наиболее опасные и склонные к побегу уголовники, так и лица, находящиеся в заключении на период следствия. Особая зона в этой тюрьме была отведена для психически больных уголовников, численность которых обычно не превышала 30 человек. В эту-то спецзону и был переведён Джон Страффен.

В декабре 2002 г. он подал заявление в Комиссию по пересмотру уголовных дел (Criminal cases review commission) с просьбой об освобождении из-под стражи. Оно было отклонено без объяснения причин.

Джон Страффен продолжал отбывать своё бессрочное наказание вплоть до самой смерти 19 ноября 2007 г. Если вести отсчёт времени его пребывания под стражей с августа 1951 г. (и пренебречь 4-часовым побегом в апреле 1952 г.), то продолжительность лишения Страффена свободы превысит 56 лет и 3 месяца. В новейшей мировой истории такой срок лишения свободы является, пожалуй, одним из самых продолжительных.

В начале 21-го века в связи с ростом популярности всевозможных конспирологических версий и теорий пережила реинкарнацию и гипотеза о непричастности Страффена к убийству в Фарли-Хилл. Сторонники её руководствовались тем весьма здравым посылом, что дыма без огня не бывает, и раз уж местные жители имели какие-то подозрения в причастности Роя Симмса к убийству падчерицы, то объективные основания к тому существовали. В 2002 г. английский криминальный журналист Роберт Уоффинден (Woffinden) получил доступ к ранее закрытым документам расследований 1951 г. (убийствам Бренды Годдард и Сесилии Бэтстоун) и 1952 г. (убийству Линды Бойер). Уоффинден обратил внимание на то, что патологоанатом, описывая повреждения на теле Линды, указал на наличие на коже девочки следов от ногтей душившего её человека. Между тем при медицинском освидетельствовании Страффена по его прибытии в тюрьму Брикстон 2 мая 1952 г. особо отмечалось, что ногти на пальцах рук коротко острижены. Конечно, ногти могли быть острижены в «Бродмуре» буквально накануне, но журналист весьма справедливо подметил, что Страффен вообще не мог иметь длинных ногтей, поскольку для заключённого они являются оружием и персонал «Бродмура» весьма внимательно следил за тем, чтобы пациенты ногтей не отращивали.

Ставят под сомнение официальную версию и показания двух свидетелей, которые утверждали, будто Линда Бойер 29 апреля 1952 г. отправилась кататься на велосипеде не в 17:00, а в 19:00—19:30. К этому времени Страффен уже был пойман и никак не мог убить Линду. На основании обнаруженных данных Боб Уоффинден задался вопросом: не было ли осуждение Страффена (и так весьма спорное с юридической точки зрения) к тому же ещё и принципиально ошибочным?

Боб Уоффинден.

Думается всё же, что значимость обнародованных журналистом сведений преувеличивать не следует. Тот факт, что 2 мая ногти Страффена были острижены, вовсе не означает, что таковыми они были и 29 апреля. Кроме того, оцарапать кожу можно и коротко остриженным ногтем, поскольку важна не только его длина, но и то, как захватывается плоть пальцами. Утверждения же двух свидетелей о том, что Линда отправилась кататься на велосипеде после 7 часов вечера, не должны расцениваться как истина в последней инстанции. Во-первых, в конце апреля на широте «Бродмура» после 19:00 уже темно, и не совсем понятно, как 5-летняя девочка могла кататься на велосипеде в полной темноте (уличного освещения в Фарли-Хилл в 1952 г. не существовало). Во-вторых, кажется очень маловероятным, чтобы на маленьком пятачке английской земли в один день сошлись два детоубийцы, всё-таки не так много их было в тогдашней Британии. В-третьих, если принять версию Уоффиндена на веру и считать, что Джон Страффен и Линда Бойер на самом деле «разошлись во времени» и не встречались, то остаётся необъяснимой его осведомлённость о том, что убитая девочка каталась на велосипеде. Между тем о велосипеде он упоминал ещё до того, как ему об этом сказали полицейские, и это подтверждалось показаниями надзирателей «Бродмура», то есть лиц незаинтересованных.

Чем же может быть объяснён этот странный сдвиг во времени, присутствующий в показаниях двух свидетелей? Скорее всего, следствие столкнулось с хорошо известной криминальным психологам «аберрацией воспоминаний», то есть их непредумышленным искажением, вызванным стремлением придать травмирующим событиям особую глубину, скрытый символизм и многозначительность. Другими словами, свидетель, зная, сколь драматичные события последуют после его последней встречи с погибшим, в своих воспоминаниях зачастую придаёт им несуществующий символизм, скрытый смысл, недосказанность и значительность. Кроме того, подобная аберрация воспоминаний может быть связана не только с эмоциональной оценкой событий свидетелем, но и с особенностью процессов запоминания и воспоминания. Давно подмечено, что рассказ о событиях сразу после их окончания заметно отличается от рассказа о том же самом спустя несколько дней или недель.

В указанной аберрации воспоминаний нет злого умысла или намерения запутать следствие. Опытные следователи хорошо знают, что расхождения в показаниях свидетелей – это нормальное явление, лишь подтверждающее добросовестность рассказчиков. Гораздо подозрительнее выглядят рассказы однотипные, во всём схожие и непротиворечивые – в этом случае можно усмотреть их «рихтовку», подгон под схему, искусственность (либо даже то, что человек, выступающий в качестве свидетеля, таковым не является и делает своё заявление с чужих слов).

Обнаруженные Робертом Уоффинденом материалы, безусловно, весьма любопытны, но отвергать на их основании официальную версию событий вряд ли оправданно. Убийство Линды Бойер отлично соответствует тем криминалистически значимым чертам поведения, которые Страффен демонстрировал прежде, во время убийств Бренды Годдард и Сесилии Бэтстоун. И то, что гибель девочки пришлась именно на те часы, когда этот преступник находился на свободе, тоже весьма и весьма многозначительно. Хотя – и это нужно признать! – данные соображения не являются прямыми уликами, изобличающими Страффена.

Этот человек принадлежал к категории людей, обделённых умом, воображением, нравственным чувством и притом эмоционально ущербным. Современная общественная мораль традиционно относится к таковым сочувственно и милосердно. Между тем сами эти люди неспособны оценить проявляемое к ним сострадание и терпимость, хотя, разумеется, они прекрасно понимают разницу между плохим и хорошим отношением. Даже окружённые заботой и вниманием такие люди зачастую демонстрируют пугающее окружающих жестокосердие. Наши предки их боялись и считали, что умственно отсталым не место среди людей. И древние греки, и римляне убивали подобных Страффену ещё в детском возрасте – таким образом общество страховало себя как от угрозы вырождения, так и возможных опасностей, связанных с их присутствием.

Русская пословица гласит: «Когда Бог хочет наказать человека, Он лишает его разума». Наказанный Богом человек – Джон Страффен – не сознавал своего наказания и жил в уродливом мире самых незатейливых интересов, но своим пребыванием среди нормальных людей наказал по меньшей мере три семьи. Погибшие от его рук дети явились не только жертвами Страффена, в более широком смысле они оказались убиты самой идеей толерантности и терпимости ко всякого рода убогим и ущербным. Подобных жертв вовсе не так мало, как обычно думают, просто о них идеологам современных «цивилизационных ценностей» неудобно говорить. Случай Джона Страффена очень выпукло демонстрирует горькую истину: гуманность и сострадание к убогим нередко оборачивается мучением нормальных членов общества. В этом вопросе мы видим одно из многих противоречий современной европейской цивилизации, которое проявляется в явном несоответствии навязанных большинству людей абстрактных представлений о гуманности их здравому смыслу и повседневному опыту.

Этот очерк начался с рассказа об убийстве Кристин Батчер возле самых стен Виндзорского замка. За прошедшие с той поры почти шесть десятилетий имя убийцы этой девочки так и не было названо. Можно лишь с уверенностью утверждать, что это был не Джон Страффен. По странной и жестокой прихоти судьбы убийство в Виндзоре вызвало цепь последующих убийств девочек в Бате и Фарли-Хилл. Метафорически выражаясь, неизвестный преступник разбудил жажду убийства в Страффене и фактически остался в тени его мрачного образа. Это одна из тех страниц истории уголовного сыска, которая, видимо, уже никогда не будет увенчана happy-end’ом.

Американский англичанин

Великобритания вышла из Второй мировой войны сильно ослабленной. Её с полным основанием можно было сравнить с некогда бравым боевым петухом, лишившимся своих самых красивых перьев. Хотя сапог противника не ступил на территорию Метрополии, бомбардировки и обстрелы ракетами «Фау» -1 и «Фау» -2 нанесли заметный урон инфраструктуре. Ещё более болезненным оказался удар по торговому флоту и международной торговле, безусловным лидером которой Великобритания являлась до начала войны. Империя, над которой никогда не заходило солнце, хотя и считалась одной из стран-победительниц Третьего рейха, после 1945 года стремительно теряла свой имперский статус и могущество. Уже через 2 года после окончания войны Великобритания признала независимость Индии, Пакистана, Канады, Австралии [хотя последние получили статус «доминионов» и формально признавали руководящую роль Великобритании в Британском Содружестве наций].

Однако в силу инерции мышления правящего класса имперские амбиции всё ещё проявлялись на протяжении многих лет. Великобритания явилась страной, построившей последний линкор в истории – на это у дряхлеющей империи нашлись деньги! Нашлись деньги и на перевооружение военно-воздушных сил реактивной авиацией – британцы наряду со своим американским союзником оказались в числе пионеров в этой области. Великобритания запустила собственную программу создания атомного оружия – это произошло после того, как американцы, успешно создав атомную бомбу, выставили за порог своих вчерашних помощников по «Манхэттенскому проекту». Надо ли говорить о том, что Великобритания весьма активно бряцала оружием по всему миру – приняла деятельное участие в гражданской войне в Греции, в Корейской войне 1950—1953 гг., явилась организатором агрессии против Египта в 1956 году, а уж о мелких колониальных кампаниях даже и говорить не приходится!

Одновременно с этим британские власти провозглашали новые стандарты жизни, призванные догнать и перегнать американские – да-да, не только Сталин мечтал обогнать супостата по уровню жизни! Были приняты новые законы социального страхования и услуг здравоохранения, осуществлена национализация железнодорожного и водного транспорта, угольной, газовой и части сталелитейной промышленности.

Однако после 1945 года денег на всё не хватало – хотелки правящего класса были слишком велики! Чтобы решить проблему хронического недофинансирования бюджетных расходов, последовала национализация Английского банка, однако этот шаг создал неиллюзорный риск инфляции. Чтобы купировать эту угрозу, правительство решилось на «заморозку» зарплат, пенсий и всех социальных выплат. Запрет на их увеличение действовал более 10 лет, и на его фоне сущим издевательством над малоимущими выглядела отмена запрета на увеличение квартплаты, последовавшая в 1957 году. Транспорт и сталелитейная промышленность, национализированные после Второй мировой войны, в первой половине 1950-х годов вновь были проданы в частные руки. Чтобы как-то компенсировать тяготы жизни абсолютному большинству населения метрополии, власти были вынуждены поддерживать весьма изощрённую систему распределения товаров по талонам (карточкам). Сейчас мало кто знает, что в Великобритании после Второй мировой войны карточная система продержалась дольше, чем в любой другой стране – первый этап отмены карточек имел место лишь в 1949 году, а полностью талонная система отменена лишь в 1957 году [а в разгромленной Германии это произошло уже в 1947 году!]. Причиной тому явились именно непомерные имперские амбиции британского политического класса и стремление жить не по средствам.

Некогда первая экономика мира уступила место лидера сначала США, а затем подвинулась ещё ниже, пропустив к середине 1950-х годов вперёд ФРГ, Францию, Советский Союз.

Шотландия, хотя и не пострадала от немецких бомбёжек в период боевых действий, всё послевоенное время заметно отставала от Англии и Уэльса по уровню жизни. Отсутствие крупной промышленности негативно сказывалось на размере регионального бюджета, социальные программы – прежде всего здравоохранение и образование – хронически недофинансировались. Преступность – этот вечный спутник бедности – была очень высока и разнообразна. Наряду с многочисленными и разнопрофильными профессиональными уголовниками, особенностью шотландской преступности той поры являлось широкое распространение молодёжных банд.

Молодёжная преступность подпитывалась многочисленностью соответствующего по возрасту контингента. Послевоенное поколение стало последним в истории Шотландии, в котором семьи имели по 4—5 детей, и такое их количество являлось нормой. То обстоятельство, что значительная часть жителей региона занималась сельским, кустарным или полукустарным хозяйством, лишь поддерживало патриархальный [выражаясь иначе – традиционалистский] уклад жизни. В этом очерке мы увидим семью, в которой воспитывалось 17 (!) детей…

Глазго 1950-х годов. Центральные улицы и площади столицы Шотландии имели более или менее презентабельный вид, а вот окраины выглядели настоящими трущобами.

Бедность региона не могла не сказываться на состоянии инфраструктуры, пришедшей к середине 1950-х годов в весьма плачевное состояние. Узкие дороги с некачественным покрытием [либо вообще грунтовые], отсутствие уличного освещения в городах, низкий уровень телефонизации – это были те реалии, в которых развернулась в высшей степени драматическая история, начавшаяся в 15 часов 4 января 1956 года на окраине Глазго в районе Ист-Килбрайд (East Kilbride).

Это была пустынная и очень неуютная локация, расположенная на самом краю жилой застройки. Позади длинной череды индивидуальных домовладений находилась обширная пустынная территория, принадлежавшая гольф-клубу, но это было не привычное гладкое поле, а всхолмлённый участок, заросший деревьями и кустарником. За территорией гольф-клуба на удалении около 800—900 метров от последних жилых домов начинался район новостроек. Это был так называемый Новый город (New city), крупнейший социальный проект городских властей того времени, призванный решить проблему перенаселённости Глазго. Ни одного готового под заселение дома там ещё не было – строительные работы в Новом городе находились в самом разгаре.

Все эти детали, как станет ясно из дальнейшего повествования, имели определённое значение.

Около 15 часов местный житель по фамилии Гриббон (Gribbon) бродил по территории гольф-клуба, выгуливая 3-х своих собак. Мужчина приходил в этот район ежедневно, но маршрут каждый раз выбирал разный, и поступал он так не без причины. Во время прогулок собаки иногда находили потерянные мячи для гольфа – это было своеобразное развлечение как для самих собак, так и их владельца. Понятно, что если ходить по разным направлениям, то вероятность отыскать такую «потеряшку» будет увеличиваться.

Итак, хмурым днём 4 января Гриббон, бродивший по самому краю территории гольф-клуба, увидел человека, лежавшего на влажной, заснеженной земле. Температура была около 0°С, снег подтаивал, под ногами хлюпала полужидкая грязь, и ни один разумный человек по доброй воле на такой грунт не лёг бы. Стало быть, с человеком приключилось что-то нехорошее. Подойдя поближе, мужчина удостоверился в том, что самые мрачные его предположения верны – на земле лежал труп, страшно изуродованный и совершенно неузнаваемый. Лица у него просто не существовало, хотя по длинным каштановым волосам можно было догадаться, что тело женское. Кроме того, нижняя часть тела была оголена, и можно было видеть пояс для чулок… хотя сами чулки отсутствовали, точнее, один отсутствовал, а второй оказался спущен к лодыжке. Обувь также отсутствовала!

Гриббон подозвал собак и припустил в сторону Ист-Килбрайда. По пути он встретил рабочих в спецовках, направлявшихся в противоположную сторону – в Нью-сити – и рассказал им об обнаруженном женском трупе. После чего поручил им отправиться «охранять труп», пока он – Гриббон – будет звонить в полицию. Рабочие отнеслись к рассказу как к неординарному приключению и, разумеется, отправились на территорию гольф-клуба, дабы поглазеть на изуродованное женское тело. Ещё бы, не каждый день такое показывают…

Первые полицейские подъехали в указанное Гриббоном место примерно через 45 минут. Уже предварительный осмотр места обнаружения трупа показал крайне необычный характер посягательства и весьма запутанную картину случившегося.

Тело убитой женщины оказалось частично обнажено – отсутствовала обувь, правый чулок, трусики, головной убор, часы, сумочка. В карманах не было найдено ни кошелька, ни документов. Левый чулок сполз, но остался на ноге. Женщина долгое время бежала босиком – на это однозначно указывали отпечатки ног в мягком грунте, так что сомнений в этом быть не могло. Во время бегства она наступила правой ступнёй на шипы колючей проволоки и получила глубокие проколы.

Голова женщины была изуродована чудовищными ударами орудия, которое судмедэксперт, осматривавший труп прямо на грунте, описать затруднился. Не зная, чем может быть орудие убийства, он указал на толстый комель – вывороченный из земли пень – валявшийся на удалении около 10 метров от трупа. Криминалисты забрали комель с собою, полагая, что именно этим предметом воспользовался преступник. Однако при внимательном его осмотре в условиях хорошей освещённости в лаборатории выяснилось, что этот предмет не имеет к преступлению ни малейшего отношения. Удары явно наносились не этим пнём…

Другое важное следствие осмотра места обнаружения трупа заключалось в том, что криминалисты поняли – убивали женщину явно не там, где она была найдена. Это был довольно неожиданный вывод, поскольку на грунте не было следов какой-либо техники или вспомогательных средств транспортировки – коляски, тачки, волокуши… Получалось, что убийца перенёс труп на руках. А это представлялось довольно проблематичным, поскольку одного взгляда на тело было достаточно, чтобы понять – убитая была человеком, что называется, широкой кости. В морге её рост был измерен – он оказался равен 174 см – но даже и без точного измерения было ясно, что убитая являлась крупной женщиной, крупнее многих мужчин того времени [время поколения акселератов ещё не наступило]. Нести на руках такую женщину, конечно же, можно, но зачем это делать?

И откуда же убийца принёс свою жертву?

Полицейские приступили к методичному осмотру местности, благодаря чему сделали ряд в высшей степени неожиданных открытий. Прежде всего, они отыскали место убийства, удалённое от места обнаружения тела приблизительно на 80 метров. Это было довольно далеко, учитывая то обстоятельство, что преступнику пришлось нести тело крупной женщины на руках по влажному грунту, налипающему к обуви и мешающему шагать.

На месте убийства криминалисты собрали 15 (!) отколков черепа различного размера. Их количество и небольшие размеры красноречиво свидетельствовали о ярости нападавшего – известно, что чем сильнее дробится череп и чем меньше размер его фрагментов, тем больше величина прилагаемой силы [при падении с большой высоты на голову череп может разделиться более чем на 200 фрагментов].

Важным результатом осмотра места совершения убийства стало то, что орудие, которым воспользовался преступник, там найти не удалось. Это означало, что нападавший унёс его с собой.

Поисковая операция на территории гольф-клуба в Ист-Килбрайде продолжалась несколько суток, и результаты её позволили довольно полно реконструировать обстоятельства убийства. На заднем плане фотографии слева можно видеть недостроенные дома Нью-сити – именно в направлении этих домов бежала жертва.

Поисковая операция на местности, начавшаяся в последние часы светового дня 4 января, продолжилась 5 и 6 числа. В результате были найдены туфли убитой – расстояние между ними составило 310 метров – её наручные часы, трусики, чулок, а также палантин из тонкой шерсти со следами крови. Палантин принадлежал убитой – она не имела головного убора и пользовалась им вместо шляпки. Также была найдена и французская монета достоинством 5 сантимов. Детективы впоследствии установили, что такая точно монета находилась в кошельке убитой, по-видимому, она выпала из кошелька жертвы во время его осмотра преступником, однако… кошелёк на территории гольф-клуба найден не был! Как, впрочем, и сумочка. Интересной деталью, озадачившей поначалу детективов, стало то, что обувь убитой совершенно не соответствовала зимней шотландской погоде. Убитая оказалась обута в… тонкие туфли-балетки! Конечно, зима в Шотландии – это совсем не то, что в Сибири или даже в Санкт-Петербурге или Ленинградской области, но тонкие открытые туфельки в январе – это слишком смело даже по шотландским меркам.

Очень быстро – буквально через пару часов после обнаружения тела – удалось идентифицировать личность потерпевшей. Ею оказалась 17-летняя Энн Кнейландс (Anne Kneilands), работавшая на небольшой местной картонажной фабрике. Заявление об исчезновении девушки было подано её родителями утром 4 января менее чем за 6 часов до обнаружения тела. Хотя лицо убитой фактически было уничтожено нападавшим, детали её облика – высокий для того времени рост и открытые туфли на тонкой подошве – были хорошо узнаваемы. Поэтому практически с самого начала расследования полиция не сомневалась в том, кто же именно найден.

Рассказ родителей девушки, с одной стороны, многое прояснил, но с другой – крепко запутал полицию. По словам родителей, в пятницу 30 декабря Энн вместе со старшей сестрой Элис была на танцах, где познакомилась с молодым человеком, который ей очень понравился. Строго говоря, Элис и Энн познакомились с 2-я десантниками, служившими в одной воинской части и прибывшими в Глазго на побывку на Рождественские праздники и Новый год. Солдата, с которым общалась Энн, звали Эндрю Марнин (Andrew Murnin), с ним Энн условилась о свидании 2 января.

Предполагалось, что они встретятся на конечной остановке автобуса в 18 часов и вместе отправятся на танцы. Именно этим и объяснялась довольно необычная, совсем не по сезону, обувь Энн – она наотрез отказалась брать сменную обувь и сразу обула лёгкие туфли, очевидно, стесняясь старых разношенных зимних ботинок. Нужный парочке автобус отправлялся в рейс в 18:15, то есть парочка имела возможность немного пообщаться до отъезда. Это было первое свидание в жизни Энн, и девушка очень волновалась. Старшая сестра, имевшая возможность познакомиться с Эндрю Марнином 30 декабря, очень его хвалила и заверяла родителей, что тот производит впечатление вполне благовоспитанного и надёжного молодого человека, с которым сестрёнке ничего не грозит! И тут такое…

Энн Кнейландс. Девушка отправилась на первое в своей жизни свидание и стала жертвой чудовищного и бессмысленного убийства.

Допрос родителей убитой девушки проводился около 20 часов 4 января. Информация о том, что Энн Кнейландс собиралась отправиться на танцы, тут же была передана в отдел уголовного розыска полиции Глазго, и его детективы решились на смелый экспромт. Зная место, где Энн Кнейландс намеревалась танцевать вечером 2 января, детективы отправились туда, остановили танцы и сделали важное объявление. Они сообщили описание внешности убитой девушки и попросили всех, присутствовавших на танцполе позавчера, припомнить, с кем она проводила время. Через 5 минут по меньшей мере 8 человек независимо друг от друга сообщили детективам описание внешности высокого поджарого брюнета, предположительно танцевавшего с Энн.

Дело стронулось с мёртвой точки!

В это же самое время пара других детективов отправилась на розыск Эндрю Марнина. И отыскала его!

Эндрю действительно оказался военнослужащим парашютно-десантного полка, прибывшим в Глазго на побывку… И он действительно вместе с другом провожал 30 декабря Элис и Энн до дома… правда, он не знал фамилий девушек, но от этого вечер не стал хуже! Далее Эндрю признал, что назначил Энн свидание на конечной остановке автобуса в Ист-Килбрайде на 18 часов 2 января… Но на свидание бодрый парашютист не явился, ибо был в тот вечер сильно пьян. Ну, то есть в стельку… Слова молодого человека подтвердили его родственники – мать, отец, сестра – а чуть позже и собутыльники, с которыми солдат коротал тот вечер.

Полицейских услышанный рассказ удовлетворил не вполне. Пьяный парашютист мог отправить на свидание кого-либо из друзей вместо себя. Дескать, меня там подруга ждёт на остановке, не дадим ей скучать… Ничего невозможного в том, чтобы Эндрю Марнин направил вместо себя собутыльника, не было – такая диспозиция, кстати, являлась в то время довольно типичной для многих случаев изнасилований.

В общем, проблема шотландских детективов заключалась в том, что девушка могла договориться о свидании с одним молодым человеком, а явиться на это свидание мог совсем другой. Правда, парашютист заверял детективов, что ничего подобного не было и быть не могло, но кто поручится за точность воспоминаний пьяного? Никто!

Энрю Марнина забрали в полицию на допрос – и это было правильно, с бодрым парашютистом следовало поговорить обстоятельно.

Вечером 4 января к полицейским, стоявшим в оцеплении территории гольф-клуба, обратился некий Хью Маршалл (Hugh Marshall), заявивший, будто он располагает некоей важной информацией. Мужчина утверждал, будто вечером 2 января слышал громкий женский крик, доносившийся со стороны гольф-клуба. Услышанное встревожило его, он посмотрел на часы и точно запомнил время – 20:20. Сообщение Маршалла не привлекло особенного внимания детективов, поскольку они считали, что убитая девушка вечером 2 января находилась на танцах и потому никак не могла кричать в Ист-Килбрайде. Тем не менее сообщение Маршалла было записано, как и его установочные данные.

Этот фотоснимок сделан поздним вечером 4 января 1956 года. Детектив-старший инспектор Уилльям Манси прибыл к полицейскому оцеплению гольф-клуба.

Примерно в то же самое время – а речь идёт о позднем вечере 4 января – в здание управления полиции Глазго был доставлен высокий мужчина, танцевавший с Энн Кнейландс 2 января. Его идентифицировали очень быстро и притом безошибочно, и в те минуты казалось, что расследование неудержимо движется к закономерному и успешному финалу. Задержанный явно был обеспокоен интересом полиции к собственной персоне, но когда услышал, о чём идёт речь, моментально расслабился. Это выглядело довольно странно, но в течение нескольких минут ситуация полностью прояснилась. Оказалось, что мужчина действительно танцевал с высокой девушкой с густыми каштановыми волосами в светло-коричневых туфельках-лодочках и в коричневом платье до колен. Вот только она являлась его законной женой! С нею он пришёл на танцы, с нею и ушёл. А кто такая Энн Кнейландс, задержанный и не знал…

Когда жену задержанного доставили в здание полиции, детективы ахнули от удивления. Женщина и впрямь очень походила на Энн Кнейландс – тот же рост, молодость, сложение, копна густых каштановых волос до плеч. Конечно, чертами лица она сильно отличалась от убитой, но общее впечатление от фигуры и возраста, несомненно, были таковы, что её легко можно было спутать с Энн.

Детективы заподозрили, что убитая девушка вообще не появлялась на танцах. То есть нападение произошло не во время её возвращения с танцевальной вечеринки, а до её прибытия туда. 5 января начался поголовный опрос жителей в районе автобусной остановки «Кэйпельриг» – именно там Энн должна была встретиться с Эндрю Марнином, и именно оттуда она должна была уехать на танцы. И люди, видевшие девушку, отыскались!

Самое интересное в их показаниях заключалось в том, что Энн Кнейландс появлялась в районе остановки дважды! Причём с довольно большим перерывом – около часа или даже более. Никто не знал, куда и с какой целью она могла уходить. Эта информация сбивала с толку и требовала объяснения. Девушка была в летних туфлях – куда можно отправиться в такой обуви, если единственное общественное место возле остановки – магазин с небольшой кафешкой – было 2 января закрыто весь день?!

Однако по прошествии нескольких часов и эта загадка получила неожиданное разъяснение. К полицейским, опрашивавшим жителей Ист-Килбрайда, обратилась Мэри Симпсон, проживавшая на ферме под названием «Кэйпельриг-фарм» («Capelrig Farm») у самой границы гольф-клуба. Фактически ферма Симпсонов являлась предпоследним домовладением по Максвеллтон-авеню (Maxwellton avenue), которая, хотя и называлась «авеню», но по сути являлась обычной грунтовой дорогой. Расстояние от домовладения Симпсонов до автобусной остановки составляло около 300 метров. Женщина сообщила полицейским, что хорошо знает семью Кнейландс, поскольку на протяжении многих лет – ещё до переезда Симпсонов на ферму – они были соседями. По словам Мэри, вечером 2 января Энн явилась к ним в дом и некоторое время провела в гостях. Девушка пришла примерно в 18:20—18:25, а ушла немногим ранее 20 часов.

Тут-то и пришлась к месту информация, сообщённая накануне Хью Маршаллом – тем самым человеком, который якобы слышал вечером 2 января некий крик со стороны гольф-клуба. Последнего немедленно отыскали и провели следственный эксперимент – мужчина показал, где именно находился и направление, откуда доносился крик. Маршалл верно указал на то место, которое явилось местом убийства. Полицейский, находившийся там, подал несколько сигналов свистком – все они были хорошо слышны. Это означало, что Хью Маршалл действительно услышал крик жертвы в момент расправы.

Итак, правоохранительные органы получили чёткую привязку убийства по месту и времени – Энн Кнейландс была убита в 20 часов 20 минут 2 января на территории гольф-клуба спустя примерно 25—30 минут после того, как покинула ферму Симпсонов. Это было важное открытие, но оно ничего не объясняло. Девушке следовало пройти по Максвеллтон-авеню до автобусной остановки «Кэйпельриг» и дождаться автобуса, но вместо этого она почему-то покинула остановку и через территорию гольф-клуба направилась в сторону Нью-сити.

Изучение следов на грунте, которые убийца и его жертва оставили во множестве, убедительно показало, что преступник часть пути прошёл вместе с Энн. Причём он не крался и не шёл позади неё – нет, судя по всему, они спокойно двигались рядом, по-видимому, мирно разговаривая. Так они прошли по территории гольф-клуба довольно большое расстояние – около 200 метров. В какой-то момент между Энн и её спутником возник конфликт, и девушка побежала – именно в этом месте с её ноги соскочила одна из туфелек. Вскоре Энн потеряла и вторую, но её для чего-то поднял преступник и унёс на некоторое расстояние [напомним, туфли были найдены на удалении 310 метров одна от другой].

Осмотр местности в районе гольф-клуба в Ист-Килбрайде проводился в светлое время 5 и 6 января с привлечением всех свободных сил полиции Глазго. На фотографии справа можно видеть дренажную траншею по краю территории гольф-клуба – убитая девушка бежала вдоль этой траншеи на протяжении более чем 300 метров.

Неизвестный преследовал Энн бегом, и это позволило криминалистам сделать очень важный вывод – убийца был намного ниже ростом намеченной жертвы. Энн при росте 174 см оказалась примерно на 4 или даже 5 дюймов выше нападавшего – а это означало, что тот имел рост 162—164 см! Это был важный ориентирующий признак, однако его ценность до некоторой степени снижалась тем обстоятельством, что невысоких мужчин в те годы в Европе было очень много. На невысокий рост населения влиял ряд серьёзных объективных факторов – высокая смертность крепких и здоровых мужчин в годы Первой, а затем и Второй мировых войн, недостаточность и несбалансированность питания, обусловленная экономическими трудностями 1930-х годов, военных и послевоенных лет. В этой связи достаточно упомянуть тот факт, что в 1940-1950-х гг. 1/5 часть шотландских полицейских имела рост 165 см или ниже [в этом месте кто-то из числа особо наблюдательных читателей может сказать, что шотландцы относятся к одному из самых высокорослых этносов в мире, и это действительно так – темп увеличения их среднего роста в 2 раза выше осреднённого европейского. Но следует иметь в виду, что упомянутый скачок пришёлся на 1950—2020 годы, то есть взрослые жители Шотландии 1956 года не имели к нему ни малейшего отношения, и их средний рост примерно соответствовал среднему росту жителя Западной Европы, который составлял 168 см].

То есть малорослый убийца на самом деле выглядел совершенно заурядно. Объективно говоря, следовало признать, что это именно Энн Кнейландс имела аномально высокий для своего времени рост.

Конечно, в интересах расследования было бы очень желательно получить отпечаток подошв ботинок преступника. В те годы обувь была дорогой, и по этой причине убийца вряд ли бы стал выбрасывать ботинки, в которых совершил нападение. Однако ни одного качественного слепка получить криминалисты не смогли. Причиной тому стали неблагоприятные погодные условия [мокрый снег с дождём], обусловившие разрушение следов на открытом грунте. За минувшие с момента убийства 45—50 часов следы банально «поплыли» в мягкой почве.

Следующее важное сообщение пришло от судебных медиков. И оно также оказалось неожиданным – в этом деле вообще каждая новость радикально меняла оценку случившегося и требовала переосмысления всего известного материала. Судебно-медицинское вскрытие показало, что Энн Кнейландс не подверглась сексуальному надругательству. Её частичное раздевание как будто бы свидетельствовало о похоти нападавшего, но… в какой-то момент он словно потерял к ней всякий интерес. При этом он не убежал с места совершения преступления, а перенёс труп примерно на 80 метров и потратил некоторое время на беготню по пересечённой местности и разбрасывание личных вещей жертвы.

Что всё это могло означать?

В тот же самый день 5 января произошло ещё одно немаловажное событие – была найдена сумочка Энн Кнейландс. В сумочке находились кошелёк, удостоверение личности убитой, карандаш для подводки бровей, зеркальце и ряд других мелких предметов. Преступник, вне всякого сомнения, исследовал содержимое сумочки – на это явственно указывал пустой кошелёк, в котором обязательно должна была находиться кое-какая мелочь для оплаты проезда. Английские монеты убийца забрал, а ненужные ему 5 французских сантимов [служившие убитой девушке талисманом] выбросил.

Самое интересное заключалось в том, где именно была найдена сумочка. Её отыскала 13-летняя Элизабет Симпсон, дочь упоминавшейся выше Мэри, на территории фермы «Кэйпельриг-фарм» в… горе золы. Девочка выносила ведро с печной золой, которую надлежало высыпать в строго определённое место за сараем [зола использовалась как удобрение, и её собирали!] и к своему удивлению обнаружила частично присыпанную женскую сумочку. Перед этим Элизабет выносила золу 2 января – и сумочки там не было!

Девочка принесла находку матери, та очистила её и к своему удивлению узнала вещь, принадлежавшую Энн Кнейландс. Мэри Симпсон уже знала, что произошло с Энн, более того, она уже успела поговорить с детективами, и вот теперь появился повод для новой беседы.

Полицейские, услыхав о находке Элизабет Симпсон, без промедления примчались на ферму. Но выслушав рассказ о горе золы за сараем и осмотрев эту самую гору, они почему-то принялись расспрашивать о семье Симпсонов и о том, кто из них где находился вечером 2 января. Мэри не сразу поняла, что своим желанием помочь расследованию навлекла подозрения на себя и своих близких.

Семья Симпсонов была велика – 17 детей! Каждый из супругов был женат третьим браком, в общей сложности они имели 10-х детей, прижитых раздельно. Кроме того, 7 детишек были рождены в законном супружестве. Самые младшие детишки правоохранительные органы интересовать не могли, а вот те, кто относились к подростково-юношескому возрасту – это условно 12 лет и старше – на роль преступника потенциально вполне подходили. Поэтому детективы стали расспрашивать Мэри Симпсон о наличии alibi у членов семьи. Оказалось, что из 19 человек – 17-и детей и 2-х взрослых – вечером 2 декабря не покидали дом 14 человек. Пятеро самых взрослых детей либо не имели alibi вообще, либо располагали таковым лишь на часть вечера. Троих детей в расчёт можно было не принимать – это были девочки, и вряд ли кто-то из них мог забить до смерти Энн Кнейландс, но 2 подростка – 14 и 16 лет – потенциально могли решиться на насильственное преступление в отношении 17-летней девушки.

Ну, а почему нет? Дети из бедных семей – фактически дети улиц! – росли в обстановке грубости, жестокости и насилия. С подобным отношением они сталкивались в семье, в школе, на улице – она рано учились драться, нападать и давать сдачи, носили в карманах ножи и кастеты, когда требовалось – грозили ими, если было надо – пускали в ход. Энн доверяла детям Симпсонов, с которыми была знакома почти 10 лет, и с одним из подростков она могла спокойно решиться пройти к Нью-сити через территорию гольф-клуба.

Ничего особенно завирального в подобном предположении не было. Так правоохранительные органы неожиданно получили подозреваемого, точнее, даже двух! Однако дело этим не ограничилось.

Утром 6 января произошло событие, которое неожиданно вывело правоохранительные органы на другого перспективного подозреваемого. Началось всё с того, что в местный полицейский участок поступил телефонный звонок от одного из рабочих газовой компании, выполнявших монтаж сетей в Нью-сити. Звонивший сообщил о хищении пары резиновых сапог, находившихся в запертом помещении, которое использовалось как склад. По его словам, он видел вора и даже преследовал его, но тому удалось скрыться в новостройках. Свидетелем этой сцены явился начальник бригады Ричард Корринс (Richard Corrins). Звонивший назвался Питером Мануэлем (Peter Manuel).

Поскольку неподалёку [в гольф-клубе] находились большие силы полиции, для проверки сообщения о краже был направлен констебль по фамилии Марр (Marr). Человек этот работал в местном отделе полиции, накануне он уже опрашивал рабочих газовой компании [поскольку Гриббон рассказал им об обнаружении женского трупа, и те отправились на него поглазеть]. Констебль припомнил бригадира рабочих Корринса, 35-летнего мужчину, весьма рассудительного и доброжелательного.

Марр явился в Нью-сити и отыскал бригаду газовой компании. Ричард Корринс, узнав о цели появления констебля, только замахал руками, засмеялся и постарался убедить констебля в том, что не следует принимать всерьёз всю ту чепуху, что несёт придурок Мануэль. Поскольку Марр не понял довольно необычной реакции бригадира, тот поспешил уточнить, что Питер Мануэль – это тот самый парень, что вчера приставал к констеблю с идиотским вопросом.

Сотрудники уголовного розыска полиции Глазго, с самого начала работавшие над раскрытием убийства Энн Кнейландс. Слева: детектив-старший инспектор (начальник группы) Манси (Muncie). Справа: детектив-инспектор МакНейл (McNeill).

Марр понял, о чём идёт речь. Накануне во время его разговора с Корринсом к нему приблизился худощавый молодой человек и задал какой-то дурацкий и совершенно неуместный вопрос. Констебль даже не смог припомнить, что именно произнёс мужчина, какую-то бессмыслицу вроде: «Могу ли я ударить первый, если знаю, что человек хочет меня ударить, но ещё не ударил?» Марр даже не стал отвечать, а отвёл Корринса в сторону и продолжил беседу. Однако молодой человек снова приблизился и повторил вопрос. Тогда Корринс на него прикрикнул и велел уйти. Теперь же этот молодой человек позвонил в полицию и сообщил о хищении сапог.

Марр, однако, не спешил уходить, а предложил бригадиру осмотреть каптёрку, из которой произошло хищение. Следов несанкционированного проникновения они не обнаружили, но зато нашли кое-что другое. За дверью каптёрки стояла кирка… с отпиленной рукоятью. Причём спил выглядел свежим! Непонятно было, кому и зачем понадобилось приводить в негодность инструмент. Неужели рукоять кирки отпилили только для того, чтобы получить крепкую палку?

После осмотра помещения Марр и Корринс вышли на улицу и продолжили разговор там. В это время появился тот самый Питер Мануэль, что сделал по телефону заявление о хищении сапог. Он явно намеревался вступить в разговор с полицейским, но бригадир набросился на него с бранью и сказал, что ему лучше заткнуться и прекратить заниматься чепухой. Мануэль, явно оскорблённый грубостью бригадира, развернулся и ушёл.

В самом конце беседы, уже при расставании, Корринс неожиданно заявил констеблю, что Мануэлю верить нельзя не только потому, что тот болтун и выдумщик, но и потому, что ранее тот был судим.

Это сообщение подтолкнуло расследование в новом направлении. В самом деле, через Ист-Килбрайд ежедневно проходило множество рабочих, направлявшихся в Нью-сити и обратно, а потому нельзя было исключать того, что Энн Кнейландс стала жертвой одного из них! Тем более, что тюремных сидельцев среди работяг было немало.

Даже при поверхностном изучении списков рабочих внимание детективов привлёк некий Майкл Тодоровски (Michael Todorovsky), сын польских эмигрантов, натурализовавшихся в Великобритании в 1950 году. В этом месте нельзя не отметить любопытный факт, вряд ли известный большинству современных жителей России. В 1948 году в Великобритании был принят акт о гражданстве, облегчавший процедуру получения вида на жительство и гражданства, но с его реализацией возникли серьёзные проблемы. На территории Великобритании находилось более 100 тысяч жителей Восточной Европы, бежавших от коммунистических властей Польши, Чехословакии и Венгрии. Согласно положениям акта о гражданстве 1948 года все они могли рассчитывать на быстрое получение гражданства, но правительство консерваторов фактически стало на путь саботажа и разрешило министерству внутренних дел игнорировать закон. С точки зрения нашего сегодняшнего послезнания национализм британцев той поры кажется смехотворным – они были настроены против белых европейцев, а теперь на их родине хозяйничают многомиллионные диаспоры всевозможных пенджабцев, хинди, арабов, выходцев с островов Карибского бассейна непонятной масти и прочих диковинных этносов… Честное слово, уж лучше бы они согласились приютить сотню-другую тысяч матеушев, збигневов и катержин, глядишь, и страна бы не превратилось в ту позорную карикатуру на самое себя, каковой она сделалась на рубеже столетий!

Как бы там ни было, в 1956 году новоиспечённые британские подданные из Восточной Европы находились на положении изгоев. Их не любили, игнорировали, на их акцент реагировали с раздражением. Майкл Тодоровски, по-видимому, был рождён Матеушем, но смена имени не сделала его ни англичанином, ни шотландцем. Молодой человек [ему исполнился 21 год] имел явные проблемы с социализацией и самоконтролем. Против него дважды возбуждались уголовные дела по обвинению в агрессии, направленной на женщин. Один раз он ударил девушку, которая сказала ему в шутку, что он не умеет целоваться. Матеуш-Майкл шутки не понял и приложил подругу кулаком в челюсть. Ситуацию удалось разрешить в формате досудебного урегулирования, по-видимому, Майкл извинился и заплатил некую сумму потерпевшей. Буквально через пару месяцев ситуация повторилась в гораздо более неприятном и опасном виде. Провожая девушку после танцев, он сделал некие непристойные предложения и, получив отказ, снова пустил в ход кулаки.

Теперь ему пришлось отправиться за решётку на 2 года. Отбыв отмеренный судом срок, Тодоровски вернулся в Глазго и устроился в строительную компанию, занимавшуюся возведением домов в Нью-сити.

Глазго 1950-х годов: блошиный рынок под путепроводом, мрачная жилая застройка, гомонящие дети на улицах крупнейшего города Шотландии.

Что же касается упомянутого выше Питера Мануэля, то начальник следственной бригады старший инспектор Уилльям Манси, услышав эти имя и фамилию, прямо-таки взвился. Оказалось, именно Манси впервые арестовал этого человека 17 февраля 1946 года, то есть почти за 10 лет до описываемых событий. История этого ареста, как, впрочем, и того, что последовало далее, оказалась весьма необычна – она заслуживает того, чтобы уделить ей некоторое внимание.

В феврале 1946 года в 2-х респектабельных районах Глазго произошла серия краж из отдельно стоявших домов. Эпизодов таких насчитывалось по меньшей мере 6, их объединяло совпадение отпечатков пальцев, которые небрежный преступник оставлял на рамах и стёклах открываемых окон. Преступления казались поначалу однотипными и довольно тривиальными – злоумышленник влезал на второй этаж по водосточной трубе и открывал окно. Либо влезал на крышу и открывал слуховое окно там. Причём открывал топорно – либо отжимая раму, либо разбивая стекло. [Если кто-то из читателей считает, что только так воры-«домушники» и открывали окна в то время, то следует внести ясность: опытный преступник аккуратно снимал штапики, вынимал стекло, открывал окно, а затем ставил стекло и штапики на место. Этот процесс требовал затрат времени и сил, а кроме того, подразумевал определённую квалификацию вора, но такое открывание маскировало способ проникновения и сбивало полицию с толку – детективы начинали подозревать хищение ключа от замка входной двери, скрытое снятие с него слепка и тому подобное. Таким образом опытный «домушник» наводил правоохранительные органы на версии, не имевшие никакого отношения к действительности.].

Преступник, орудовавший в феврале 1946 года в Глазго, выбрасывал из плательных шкафов одежду, открывал холодильник и проверял его содержимое, обязательно съедал найденные продукты и испражнялся на самый большой ковёр – этим, очевидно, он выражал ненависть к обитателям дома, людям среднего класса. Однако 17 февраля полицейские сделали любопытное открытие – они обнаружили на чердаке обворованного дома «лежбище», устроенное вором. Стало ясно, что преступник ведёт слежку за домами, и если их хозяева отсутствуют долгое время, то не только совершает хищение, но и какое-то время в таком доме живёт.

Изучив «лежбище» преступника на чердаке, детективы, помимо явно ворованных вещей, обнаружили связку ключей с прикреплённой к ней биркой. А на бирке был указан адрес, и он указывал на дом по соседству. По-видимому, бирку к связке прикрепил сам же вор, дабы не запутаться в обилии ключей. Осмотрев соседний дом, полицейские поняли, что он также обворован.

Собрав улики в обоих домах, полицейские уехали. Если говорить начистоту, то непонятно, почему они не оставили засаду возле дома, в котором находилось «лежбище» [да и в самом доме]. Ведь понятно же было, что преступник с большой вероятностью пожелает возвратиться за похищенными вещами. Как бы там ни было, засада не была выставлена… По прошествии нескольких часов, ближе к вечеру, у полицейских возникла необходимость вернуться в указанные дома. Причина была проста – им следовало поставить временные замки до приезда собственников. Уилльям Манси, тогда ещё обычный детектив, сел за руль служебной машины без опознавательных знаков полиции и отвёз пару слесарей по нужному адресу. Впрочем, именовались они не слесарями, а «техниками оперативного дивизиона».

Итак, техники ушли заниматься своими делами, а Манси остался сидеть в салоне автомашины. Неожиданно для себя он увидел, как из-за угла одного из обворованных домов вышел какой-то мелкотравчатый пацанчик в кепочке-«малокозырочке». Этот мальчонка не должен был находиться в этом месте! У полицейского сработал инстинкт ищейки – Манси выскочил из салона, перегородил дорогу пацанчику в кепочке и спросил, кто он такой, откуда и куда идёт. Юноша назвал себя Питером Мануэлем – и, кстати, не обманул! – а про маршрут высказался как-то неопределённо. В общем, Манси усадил молодого человека в машину и отвёз в полицейский участок. Там его дактилоскопировали и… Надо ли уточнять, что отпечатки пальцев задержанного совпали с отпечатками пальцев того самого вора-«домушника», что в феврале 1946 года совершал хищения в районах Маунт-Вернон и Сэндхиллс? Они совпали!

Но не это было самым интересным в истории Мануэля. Строго говоря, история эта не заканчивалась арестом Питера, а только начиналась! Судья милостиво оставил его на свободе до суда под залог в 60 фунтов-стерлингов, рассудив, что кражи из домов являются ненасильственными преступлениями, а 19-летний юноша не представляет угрозы для общества и ещё сможет стать на путь исправления. Тут бы Мануэлю остановиться и одуматься, но он вместо этого в первой половине марта – то есть спустя менее месяца с момента ареста! – совершил 3 нападения на девушек и женщин. Причём во время 1-го нападения его жертвой стала женщина, возвращавшаяся домой с 3-летним ребёнком. В каждом из нападений Мануэль жестоко избивал жертву, в том числе и ногами, но половых актов или сексуальных манипуляций не производил. Тем не менее во время 2-го нападения, произошедшего 8 марта, он частично обнажил тело потерпевшей [это была медсестра 29 лет, возвращавшаяся с работы] и поцарапал ногтём её лобок. На этом основании данный эпизод был квалифицирован как сексуальное посягательство. Кстати, сам Мануэль впоследствии крайне этим возмущался и отвергал наличие в своих действиях какого-либо сексуального подтекста.

Виновность Питера в мартовских нападениях доказали довольно просто, причём это произошло опять-таки не без участия детектива Манси. Все потерпевшие дали схожие описания внешности преступника, хорошо соответствовавшие приметам Мануэля. Кроме того, на месте второго нападения была найдена кепка, вручную перешитая на голову меньшего размера. Не забываем, что речь идёт о нищей Шотландии послевоенной поры – там донашивали вещи старших членов семьи, перешивали их, «перелицовывали», подкрашивали с целью придать старому барахлишку вид поновее и поприличнее. Кепка, найденная на месте второго нападения, была перешита на голову меньшего размера, и на её подкладке оказались найдены чёрные волосы, соответствовавшие цветом и длиной волосам Питера Мануэля. Когда Уилльям Манси явился в дом последнего для опроса его родителей, то на вешалке увидел такую же точно кепочку, подшитую аналогично – она принадлежала родному брату Питера. Дальнейшее явилось делом техники – Питер Мануэль был представлен потерпевшим, те его опознали, ну и…

По здравому размышлению прокурор отказался обвинять Мануэля в 3-х нападениях, опасаясь того, что преступника признают душевнобольным. Из 3 случаев нападений, совершённых 3, 8 и 12 марта, в обвинительном заключении остался только один – тот, что был вторым.

За серию февральских краж из домов Питер получил 12 месяцев тюрьмы, что было сравнительно мягким наказанием для того времени. Смягчению приговора способствовала молодость подсудимого и его признание вины, которое он сделал 8 марта [именно вечером того же самого дня он совершил своё второе нападение]. И вот за это преступление Питер в июне 1946 года получил ещё 8 лет тюремного заключения.

В заключении он должен был находиться до 1955 года, однако Мануэль оказался условно-досрочно освобождён уже весной 1952 года. Офицер по надзору Джеймс Хендри (James Hendry) должен был вести надзорное дело 5 лет, однако почему-то закрыл его досрочно. Когда в январе 1956 года Уильям Манси стал разбираться с тем, как подобное могло случиться, выяснилось, что Питер Мануэль «сдал» полиции 2-х опасных уголовников, бежавших из эдинбургской тюрьмы «Сотон» («Saughton»). Беглецы обратились к Мануэлю с просьбой о помощи и предоставлении убежища, тот направил их на ферму в окрестностях Глазго и пообещал в скором времени доставить свежую одежду и деньги для последующего отъезда из Шотландии. Но беглецы не дождались ни того, ни другого – на ферме неожиданно появилась полиция. Уголовники вернулись в тюрьму, и каждый получил прибавку к сроку, а Питер Мануэль был поощрён досрочным закрытием надзорного дела.

От надзорного офицера старший инспектор-детектив Манси узнал и кое-что ещё. В августе 1955 года Питер Мануэль был обвинён в нападении на 29-летнюю Мэри МакЛохлин (Mary McLachlan). Согласно официальной версии событий, вечером 30 июля женщина возвращалась с танцев и около 23 часов Мануэль, угрожая ножом, затащил её на протяжённый пустырь возле тупичка Лак Брае (Lucy Brae). Хотя всё это происходило в городской черте Глазго, пустырь являлся настоящим полем, на котором в те времена бегали зайцы и лисы.

Потерпевшая закричала один раз, её крик был услышан жителями окрестных домов, которые с фонарями вышли на улицу и около 40 минут занимались поиском кричавшей. В это время Мануэль и Мэри МакЛохлин лежали в траве, боясь пошевелиться. Мануэль пообещал жертве, что перережет ей горло и убежит, если их найдут… После того, как поиски закончились, Мануэль заставил Мэри поцеловать себя, однако этим и ограничился. Как такового сексуального посягательства не было – нападавший не пытался совершить половой акт и не раздевал жертву. По мнению потерпевшей, это произошло потому, что она сказала, будто у неё есть маленький ребёнок, и это как будто бы вызвало жалость Мануэля. Несколько часов они провели на поле, разговаривая. Мэри отвечала на вопросы преступника, тот рассказывал о себе, оказалось, что они живут не очень далеко друг от друга и для поездок на работу садятся в один автобус. В какой-то момент нападавший почувствовал расположение к женщине до такой степени, что выбросил нож, которым угрожал, а под конец проводил Мэри до дома.

Общее время, проведённое Мэри в обществе преступника, составило около 3 часов 30 минут или чуть более. Потрясённая и измученная пережитым, женщина обратилась в полицию. После восхода солнца пустырь был осмотрен и нож, выброшенный Питером Мануэлем, найден. На ноже удалось обнаружить отпечатки пальцев владельца.

Это Глазго в апреле 1960 года. На снимке вверху – трамвай 26-го маршрута, на котором катались ещё дедушки и бабушки тогдашних пассажиров. Согласитесь, весьма выразительное свидетельство бедности городского хозяйства. Внизу: подпольный тотализатор. Он действительно подпольный – снимок был сделан журналистом тайком, если бы присутствовавшие увидели фотоаппарат, то дело могло закончиться для газетчика побоями.

Казалось бы, теперь преступнику, всё ещё считавшемуся условно-досрочно освобождённым, прямой путь за решётку, и притом надолго как рецидивисту. Но – нет! – всё получилось совсем не так. Сначала Мануэль заявил, что имеет alibi, однако лживость этого утверждения была быстро доказана, и преступник замолчал, отказавшись свидетельствовать против себя. Так продолжалось вплоть до октября, а 17 числа – в день открытия судебного процесса – Мануэль официально заявил об отказе от адвоката и о намерении защищать себя лично.

Он рассказал поразительную историю, которая буквально выбила почву из-под обвинения. По его словам, Мэри МакЛохлин являлась его стародавней знакомой. Вечером 30 июля она повстречалась с ним, чтобы поддержать в трудную для него минуту. Дело заключалось в том, что 30 июля Питер должен был жениться, но в последнюю минуту брак расстроился. Причина была смехотворной для Мануэля и крайне веской для его избранницы – дело заключалось в том, что Питер считал себя атеистом, а его невеста придерживалась строгих католических взглядов. В суде появилась 19-летняя Энн О'Хара (Anna O’Hara), работавшая автобусным кондуктором, и подтвердила точность этого рассказа.

Все события ночи с 30 на 31 июля получили совершенно некриминальное объяснение. На пустырь Питер пришёл с Мэри для того, чтобы осмотреть силки и показать женщине дичь, которая могла в них попасть. Мэри закричала не потому, что он приставлял к её горлу нож, а потому, что банально поранила руку, перелезая через ограду. Кстати, Мэри подтвердила, что действительно вскрикнула инстинктивно от боли в руке. Умышленно женщина не кричала, поскольку Питер Мануэль грозил ей отрезать голову, и она не желала проверять серьёзность такого рода угроз. Нож Мануэль при себе имел, и он его действительно выбросил для того, чтобы отвлечь свою овчарку от железнодорожных путей, по которым проходил поезд.

Примерно такого рода доводами подсудимый объяснил события той ночи. Прокурор пытался протестовать, указывая на то, что Мануэль в роли адвоката фактически даёт показания без приведения к присяге, но судья отклонил протест. Присяжные поверили Мануэлю, и тот оказался вчистую оправдан.

Когда вся эта информация сошлась у Манси, тот заявил, что Питера Мануэля необходимо брать в разработку настоящим образом. Подчинённые старшего инспектора – прежде всего детективы Чарльз МакНейл (Charles McNeill) и Томас Гудолл (Tom Goodall) – возражали, здраво указывая на то, что поведение Мануэля, привлёкшего к себе внимание полиции телефонным звонком, представляется крайне неосторожным для убийцы Энн Кнейландс. Будучи опытным преступником, знающим, как работает полиция, он бы сидел тише воды ниже травы и уж точно не подбегал бы к констеблю Марру с идиотскими вопросами.

Тем не менее Уилльям Манси оказался по-настоящему одержим Мануэлем. Возможно, так проявлялась личная неприязнь полицейского к уголовнику, которого ему пришлось задерживать 10 лет назад. 11 января – в день своего 41-летия – старший инспектор написал служебную записку на имя прокурора, настаивая на необходимости проведения обыска в доме Мануэля и формальном допросе его близких.

Уже на следующий день – 12 января 1956 года – группа полицейских провела обыск по месту жительства подозреваемого. Целью обыска являлся поиск окровавленной одежды. Никто не рассчитывал обнаружить какие-либо «трофеи», взятые убийцей у жертвы, поскольку никто не мог в точности сказать, что именно из вещей Энн Кнейландс пропало [и пропало ли вообще]. Но вот одежду со следами крови преступник с большой вероятностью сохранить мог. Сразу внесём ясность – ничего подозрительного в вещах Питера Мануэля отыскать не удалось. Но детективы выяснили, что пропали рубашка и брюки, которые подозреваемый надевал ещё совсем недавно. Список одежды, в которой Мануэль являлся на работу, был составлен заблаговременно. Подозреваемый признал исчезновение вещей и объяснил это тем, что отдал их товарищу, но имя и фамилию последнего назвать отказался, заявив, что не намерен помогать полиции в фабрикации дела против самого же себя.

В то же самое время были подвергнуты допросу его родители – 55-летний Сэмюэл (Samuel Manuel) и 52-летняя Бриджит Гринен-Мануэль (Bridget Greenan Manuel) – старший брат Джеймс, 1923 года рождения, и сестра Тереза, родившаяся в 1934 году. Все родственники заявили, что Питер вечером 2 января находился дома.

Стало ясно, что полиция подозревает не того, кого следует.

Детектив Том Гудолл с самого начала указывал своему начальнику Уилльяму Манси на то, что одержимость последнего «разоблачением Мануэля» грозит завести расследование в тупик.

Пока детективы отрабатывали поручения, связанные с проверкой Мануэля, поступило важное сообщение, требовавшее безотлагательной проверки. 6 января один из водителей маршрутного автобуса, курсировавшего мимо Нью-сити, обратился в полицию с сообщением, из которого следовало, что поздним вечером 2 января одним из пассажиров оказался некий молодой мужчина… в носках. Его одежда выглядела сильно загрязнённой и мокрой, перчаток он не имел, как, впрочем, и головного убора. Вообще же его вид внушал определённую тревогу, водитель автобуса обратил на этого человека внимание и хорошенько его запомнил. Когда он услышал об убийстве девушки на поле для гольфа, то моментально связал появление пассажира без обуви с чрезвычайным происшествием и поспешил в полицию.

История, рассказанная водителем автобуса, звучала очень подозрительно. Мог ли убийца избавиться от ботинок, зная, что им оставлено множество следов на мягком грунте? Безусловно, для опытного преступника это было бы логично! Мог ли он выбросить перчатки, зная, что на них находится кровь жертвы? Безусловно! Удалить кровь с кожаных вещей непросто, поскольку она плохо заметна на чёрной коже. Между тем кровь затекает в швы и даже после протирания кожаных вещей мыльным раствором прекрасно определяется при проведении криминалистического исследования. И опытный преступник такие нюансы знает!

Неизвестного мужчину следовало отыскать, и притом поскорее. Водитель сообщил, где именно подозрительный пассажир вошёл в автобус и где вышел, а также детально описал его внешность. Однако активный розыск мужчины без ботинок, перчаток и головного убора начался только после того, как старший инспектор Манси распорядился свернуть разработку Питера Мануэля.

Следственная группа напрасно потеряла 6 дней – за такой срок след мог «остыть».

Как видно, в первые дни и недели расследования недостатка в подозреваемых правоохранительные органы не испытывали. Кратко перечислим их:

– двое сыновей Симпсон [14 и 16 лет], хорошо знакомые с убитой девушкой, не имели alibi на время совершения преступления;

– один из строителей, работавший в Нью-сити, некий Майкл Тодоровски, имел историю насильственных посягательств на женщин и отбыл тюремный срок за такое преступление;

– работник газовой компании, также занятый на стройке в Нью-сити, Питер Мануэль, совершал насильственные преступления против женщин и отбыл за это довольно продолжительный тюремный срок. На время убийства Энн Кнейландс этот подозреваемый имел alibi, однако из его гардероба в начале января 1956 года пропали рубашка и брюки, что выглядело подозрительно;

– ещё по меньшей мере 6 мужчин из числа работавших на стройке в Нью-сити имели уголовное прошлое, хотя и не связанное с агрессивными посягательствами на женщин. Все они не имели надёжного alibi на время совершение убийства;

– неизвестный подозрительный мужчина без головного убора, перчаток и обуви, покинувший район Нью-сити поздним вечером 2 января, то есть заведомо после убийства Энн Кнейландс.

Однако при всём богатстве выбора подозреваемых правоохранительные органы к середине января 1956 года оставались дезориентированы. Неясным представлялся мотив убийцы, очерёдность его действий и их внутренняя обусловленность. Криминальная психология в то время оценивала и объясняла преступление, жертвой которого стала Энн Кнейландс, не совсем так, как это делает современная наука. Как выглядело это убийство в глазах опытного полицейского или криминолога тех лет? Чрезмерное [и даже несуразно чрезмерное] травмирование потерпевшей трактовалось как указание на криминальную неопытность злоумышленника и его неспособность управлять собой в состоянии стресса. То, что жертва не была изнасилована, скорее всего, объяснялось бы тем, что в состоянии перевозбуждения убийца пережил преждевременное непроизвольное семяизвержение, что прекрасно подкрепляло бы предположение о неопытности нападавшего и его физиологической незрелости [непроизвольное семяизвержение обычно имеет место у совсем молодых мужчин; если нечто подобное происходит с мужчиной зрелого возраста, то уместно говорить о его импотенции]. То, что убийца шёл некоторое время рядом с жертвой, общаясь с нею, было бы истолковано таким образом, что его внешность и манеры не внушали опасения девушке. Либо – как вполне возможный вариант – нападавший и жертва были знакомы. И то, и другое, опять-таки, подкрепляло бы предположение о молодости преступника. Невысокий рост убийцы также прекрасно соответствовал такому выводу.

С точки зрения современных представлений нападение на Энн Кнейландс можно «прочитать» совсем иначе. Прежде всего, современный криминолог отметил бы поразительное совпадение этого преступления с нападениями Андрея Чикатило. Тот точно так же шёл некоторое время с намеченной жертвой, ненавязчиво разговаривая, он так же метался вокруг трупа, разбрасывая вещи, причинял чудовищные, можно даже сказать, запредельные телесные повреждения и тому подобное. О Чикатило у меня есть довольно полный очерк, который я не считаю нужным здесь пересказывать[3].

Чудовищное травмирование Энн Кнейландс свидетельствует вовсе не о неопытности преступника, а о его необузданном гневе. Убийцу следует считать вполне опытным хотя бы потому, что он догадался унести [или хорошо замаскировать] орудие преступления. То, что убийца довольно долго шёл рядом с намеченной жертвой и спокойно с ней разговаривал, указывает не на его молодость и безопасность в глазах девушки, а скорее на респектабельность и умение внушать доверие. Это и правильная речь, и хорошая одежда, и располагающее поведение. Поднимаем глаза выше и перечитываем абзац о Чикатило – тот вовсе не казался молодым и безопасным, но внушал доверие!

Хотя убийца Энн Кнейландс является, безусловно, сексуальным садистом, половой акт не являлся целью его посягательства. Его целью с самого начала являлось именно причинение смерти – это убийца-«дестройер», его сексуальная разрядка является следствием не каких-либо сексуальных манипуляций, а проистекает из самого процесса лишения жизни.

Тут мы опять можем вспомнить Чикатило, который не осуществлял и не пытался осуществлять половые акты с жертвами, поскольку являлся импотентом. Тем не менее его импотенция отнюдь не означала отсутствие полового влечения, и нападения его диктовались именно мощным сексуальным мотивом. В тех случаях, когда его сперма оставалась на месте преступления, её происхождение обуславливалось не половым актом [а тем, что в научной литературе обозначают деликатным словосочетанием «суррогатное замещение полового акта»].

Как видно, с точки зрения середины 1950-х гг. и современных представлений мы получаем весьма разные портреты предполагаемого убийцы. Криминолог прошлого сказал бы, что Энн Кнейландс убил неопытный, несдержанный подросток-психопат, вероятно, с какими-то неврологическими проблемами. И в качестве подходящего примера назвал бы Джесси Помероя[4].

Разумеется, с той оговоркой, что убийца Энн Кнейландс на пару лет старше Джесси. Наш современник увидел бы совсем другого преступника – мужчину около 30 лет или старше, с хорошей речью и респектабельной внешностью. У него однозначно есть некий уголовный опыт. Скорее всего, он страдает какой-либо половой дисфункцией – но это опционально, то есть указанной проблемы у него может и не быть.

К середине января расследование убийства Энн Кнейландс оказалось до некоторой степени дезориентировано. Полиция двигалась сразу в нескольких направлениях, не отдавая предпочтения ни одному из них. Отрабатывая версию, согласно которой таинственный мужчина без обуви, головного убора и перчаток, замеченный в автобусе, являлся убийцей девушки, детективы предприняли отчаянную попытку отыскать отсутствовавшие предметы его гардероба.

Считая, что неизвестный после совершения преступления продолжил движение в сторону Нью-сити и, в конечном счёте, вышел в район Гамильтона, юго-восточного пригорода Глазго, полицейские обратили внимание на то, что этому человеку предстояло пересечь небольшую речку под названием Роттен-Колдер (Rotten Calder). Неширокая – около 10 метров – и неглубокая – менее 1,5 метров – эта речка отлично подходила для сброса улик. Именно там убегавший из гольф-клуба негодяй и мог выбросить обувь, шляпу и перчатки, а также орудие преступления.

Идея эта до такой степени овладела сотрудниками уголовного розыска, что они высказали предложение провести масштабную поисковую операцию в районе этой водной преграды. Обследовать предстояло около 2 км зигзагообразного русла по обоим берегам, заросшим кустарником и деревьями. По январскому холодку это было то ещё развлечение! До этого полицейские Ист-Килбрайда почти 3 суток топтались в гольф-клубе, а теперь пришлось заняться тем же самым у реки Роттен-Колдер!

Уголовный розыск попросил у военных моряков высокочувствительный мощный магнит, предназначенный для обнаружения металлических предметов под водой. Военные предоставили полиции не только необходимое оборудование, но и группу из 3-х человек, обученных работе с этой техникой. Проверка реки Роттен-Колдер, проводившаяся на протяжении 3 суток, никаких результатов не принесла. Ничего ценного не было найдено ни в самой реке, ни по её берегам. Перспективная затея оказалась пустышкой!

Хотя Питер Мануэль выбыл из списка подозреваемых, старший инспектор Манси не считал, что это решение было правильным. Он обратился к своим коллегам, попросив их отыскать способ отправить этого парня за решётку. По мнению старшего инспектора, пока Мануэль будет оставаться на свободе, все женщины в Глазго и в пригородах будут в опасности.

Агентурная разработка Питера Мануэля стала одним из приоритетов группы детективов, занимавшейся расследованием хищений из домов. По своей основной криминальной специализации Мануэль являлся «домушником», а потому именно этот промысел и должен был давать ему основной доход [а вовсе не изнурительная работа в газовой компании!]. Детективы ориентировали агентов из уголовной среды, находившихся у них на связи, на сбор информации о Мануэле и его планах.

Долгое время ничего существенного осведомители не сообщали, однако в середине марта 1956 года один из «стукачей», или, как их принято называть в литературных кругах, «конфидентов», сообщил о предстоящей вылазке с участием Мануэля. Тот в обществе мелкого уголовника собрался обворовать столовую при угольной шахте в районе Блантайр (Blantyre), южном пригороде Глазго. Ист-Килбрайд, где в январе была убита Энн Кнейландс, находился неподалёку от Блантайра – их разделяла пустошь в 2 км, по которой протекала та самая река Роттен-Колдер, что упоминалась чуть выше. Воры задумали осуществить свою вылазку вечером 23 марта, в пятницу. Идея обворовать столовую в реалиях 1956 года выглядела весьма недурной – там можно было разжиться продуктами, а кроме того, прихватить весьма немалую кассу. Деньги не сдавались в банк по очень простой причине – в субботу закупались продукты на следующую неделю, и расчёт с поставщиками осуществлялся наличными из кассы столовой. В пятницу вечером в кассе столовой должны были находиться 100—120 фунтов – очень достойная сумма для любого тривиального «домушника» той поры.

Вечером 23 марта до 3-х десятков полицейских затаились в засадах по всей территории предприятия, дожидаясь появления злоумышленников. Они и появились в 03:15, осведомитель не обманул и не ошибся! То, что последовало далее, иначе как гримасой Судьбы и не назовёшь – когда полицейские приступили к задержанию, один из незадачливых воришек тут же сдался, а вот второй бросился наутёк. Да так сноровисто, что убежал. Пойманным оказался не Питер Мануэль, стало быть, именно он убежал!

К дому Питера был направлен патруль, который безо всяких проблем задержал подозреваемого через 1 час 50 минут на подходе к месту проживания. Питер протестовал, утверждая, будто он коротал ночь в пабе, и заявил, что со стороны полиции Глазго налицо предвзятое отношение к ранее судимому. После чего замолчал и предоставил «законникам» свободу рук.

Дети Глазго (фотографии относятся к середине 1950-х гг.).

Полицейские, доставившие Мануэля в участок, внимательно осмотрели его одежду и обнаружили необычный L-образный разрыв подкладки пиджака. При этом часть подкладочной ткани отсутствовала. Причину появления столь странного разрыва понять было сложно – лицевая сторона пиджака была целой, как, впрочем, и шерстяное пальто… Как и чем можно было так разорвать подкладку?

Детективы, проводившие осмотр, немедленно связались с руководством и сообщили о полученном результате. Полицейские, находившиеся в засаде на шахте, прошли по всему пути бегства второго участника неудачного хищения и… обнаружили небольшой кусочек подкладочного атласа, зацепившийся за шип колючей проволоки, через которую перелезал беглец. Тот залез на столб ограждения, прыгнул вниз и в прыжке его пальто и пиджак распахнулись, благодаря чему шип колючей проволоки зацепился за подкладку. И оторвал её кусочек!

Атеисты говорят, что чудес не бывает… Да этими чудесами полон мир вокруг нас, просто не все это видят!

Утром Питера Мануэля отвезли в суд, где королевский прокурор попросил судью назначить рассмотрение дела по существу на как можно более поздний срок. В этом месте любителям игр в стиле «что? где? почём?» можно предложить объяснить логику прокурора, но автор не станет этого делать и сразу даст правильный ответ. Прокурор преследовал двоякую цель. Прежде всего, Мануэля планировали как следует «поджарить на медленном огне», предоставив ему возможность вариться в собственном соку в ожидании неминуемой тюремной отсидки. Ну, а кроме того, задержанный возле шахты преступник мог «развязать язык» и в надежде на снисхождение назвать подельника, то бишь, Питера Мануэля. Как только соучастник начнёт давать показания, у Мануэля не останется ни единого шанса ускользнуть из-под карающей длани Закона.

Судья выслушал стороны и без долгих колебаний принял решение. Разумеется, взвешенное и, разумеется, объективное. Он назначил судебный процесс на 2 октября, то есть с отсрочкой более чем 6 месяцев, и постановил, что Питер Мануэль в течение этого срока может оставаться на свободе без залога.

Сразу поспешим внести ясность, дабы не возвращаться к этому вопросу позднее – преступник, задержанный 23 марта при попытке хищения из столовой, со следствием сотрудничать не стал и подельника не назвал. Тем самым очень облегчив положение Питера Мануэля. Полиция знала, что именно он пытался совершить это преступление, да вот с доказательством данного утверждения в суде могли возникнуть серьёзные проблемы.

По прошествии нескольких месяцев ситуация повторилась, причём до мельчайших деталей. 28 июля в восточном районе Глазго под названием Аддингстон (Uddingston) жители заметили парочку подозрительных мужчин, проникших на задний двор одного из домовладений. Это был спальный, тихий и весьма респектабельный район, а потому парочка незнакомых мужчин в дешёвых мятых костюмах и кепках, надвинутых по самые брови, выглядела инородно. Вызванные соседями полицейские попытались задержать неизвестных, один из которых безропотно сдался, а второй пустился наутёк. Попытка преследования успехом не увенчалась, и беглец благополучно скрылся.

В портфеле злоумышленников была найдена толовая шашка в точности такая, какие использовались в те годы при проведении взрывных работ в угольной и горнорудной промышленности. В доме, в который неизвестные намеревались проникнуть, проживал уважаемый банкир и имелся сейф. Неужели злоумышленники планировали его взорвать? Это выглядело крайне необычно для того места и времени…

Задержанный был настроен весьма непримиримо и от сотрудничества с полицией отказался. Он не назвал себя и заявил, что действовал в одиночку и ничего о подельнике не знает. Личность его установили, дактилоскопировав, оказалось, что в Аддингстоне был задержан ранее судимый Джозеф Бреннан (Joe Brannan).

Патрульным, производившим его задержание, сотрудники уголовного розыска показали альбомы с фотокарточками воров-«домушников», орудовавших в Глазго и прилегающих графствах Южный Ланаркшир (South Lanarkshire), Восточный Эйршир (East Ayrshire), Северный Ланаркшир (North Lanarkshire) и некоторых других. Просмотрев в общей сложности около 500 рож разной степени отвратительности, патрульные указали на Питера Мануэля как на человека, убежавшего от них. Правда, опознание оказалось не очень надёжным – полицейские опознали Питера на фотографиях 1952 года, сделанных при открытии надзорного дела, но затруднились с опознанием по более ранним фотоснимкам.

Фотографии Питера Мануэля из полицейских материалов разных лет. Слева: снимок, сделанный при аресте в 1946 году, на нём Мануэлю 19 лет. Справа: фотокарточка из надзорного дела 1952 года. Хотя фотографии кажутся весьма схожими, патрульные из Аддингстона испытали затруднение с опознанием подозреваемого по более ранней фотографии.

В любом случае опознание полицейскими можно было успешно оспорить в суде. Для того, чтобы привлечь Мануэля к ответственности, следовало склонить к даче показаний Джои Бреннана, однако последний отказался признавать наличие подельника и настаивал на том, что действовал в одиночку.

Прошло несколько недель. Расследование убийства Энн Кнейландс не двигалось, а Уилльям Манси, ставший весной 1956 года суперинтендантом, оставался по-прежнему далёк от того, чтобы отправить ненавистного Питера Мануэля за решётку.

17 сентября горничная Хелена Коллисон, убиравшая в доме №5 по Феннсбанк-авеню (Fennsbank Avenue) в районе Ратерглен (Rutherglen), не без удивления обнаружила, что задняя дверь дома, через которую она обычно входила, заперта. Было уже 08:45, и в это время хозяйка дома – 45-летняя Мэрион Уотт (Marion Watt) – всегда ждала горничную. Далеко уйти Мэрион не могла – она недавно перенесла операцию на сердце и в те недели проходила курс реабилитации. В доме должна была находиться её дочь – 17-летняя Вивьен (Vivienne) – но и она почему-то не реагировала на громкий стук.

Хелена обошла дом и направилась к окну спальни Мэрион Уотт, предполагая, что женщина могла принять лекарство и прилечь отдохнуть. Стук в оконное стекло никакого результата не дал. Горничная продолжила движение вдоль дома и подошла к входной двери со стороны авеню. Но, не дойдя до ступеней несколько метров, остановилась – она увидела, что одно из стёкол на входной двери разбито и его осколки лежат, не убранные.

Хелена поняла, что дело выглядит очень скверно и надо бы вызывать полицию. Она побежала к соседнему дому, в котором проживала семья Валенте. Эти люди поддерживали тёплые отношения с семьёй Уоттов, а их дочь – 19-летняя Дина (Deanna Valente) – дружила с Вивьен, более того, девушки провели накануне вечер вместе, что сделало Дину важным свидетелем по этому делу. Хотя именно в те минуты никто ещё этого не знал. Через пару минут горничная вернулась к дому в обществе соседей. В это самое время мимо проходил почтальон, также присоединившийся к компании неравнодушных… Почтальон просунул руку в отверстие, образовавшееся на месте выбитого дверного стекла, дотянулся до замка и открыл его. В доме царила тишина, и это было очень подозрительно, поскольку внутри должны были находиться по меньшей мере 3 человека.

В тот самый момент, когда небольшая группа вошла в дом, раздались 3 или 4 отчётливых звука, похожих на храп. Почтальон решил, что слышит собаку, однако Дина поспешила возразить, заявив, что собаки в доме нет – глава семейства уехал с ней на рыбалку. Впоследствии выяснилось, что странные звуки были связаны с агонией Вивьен Уотт – девушка умерла в те самые секунды, когда подошла помощь.

Не прошло и минуты, как вошедшие в дом добрались до спальни и обнаружили там тела женщин в окровавленных пижамах.

Валенте сразу же вызвали полицию. Патруль вошёл в дом №5 и после беглого осмотра убедился в том, что внутри находятся тела 3-х лиц женского пола, убитых цинично и жестоко. Опознали их сразу же, Дина Валенте назвала всех, поскольку общалась с ними накануне вечером.

Дом №5 по Феннсбанк-авеню в районе Барнсайд стоит до сих пор. Слева – его современная фотография, справа – сделана утром 17 сентября 1956 года. На ней можно видеть полицейского фотографа, снимающего входную дверь с выбитым стеклом. На современной фотографии видно, что после преступления дверь была перенесена ближе к ступеням, кроме того, владельцы отказались от двери с мелкой расстекловкой и поставили дверь со сплошным полотном.

В главной спальне в одной кровати находились трупы Мэрион Уотт и её родной сестры Маргарет Браун. Последняя была на 4 года младше Мэрион, накануне днём она приехала в дом №5 по Феннсбанк-авеню, чтобы провести несколько дней в обществе сестры. Маргарет была застрелена единственным выстрелом в голову из огнестрельного оружия калибром 9 мм, а вот хозяйка дома – Мэрион – была убита 2-я выстрелами в голову. Судя по общей обстановке в комнате, преступник не продемонстрировал какого-либо интереса к мебели и не занимался обыском. Также его не интересовали трупы, никаких следов постмортальных (посмертных) манипуляций криминалисты не обнаружили. Всё на месте преступления выглядело так, словно преступник не хотел там задерживаться и быстро покинул спальню после расправы.

Труп Вивьен был найден в её спальне, и молоденькая девушка явно привлекла к себе куда больше внимания преступника, чем её мать и тётя. В комнате легко читались следы борьбы, кроме того, на нижней челюсти Вивьен был заметен свежий, то есть полученный незадолго до смерти, чёрно-бурый синяк. Судя по форме этой гематомы, она явилась следствием удара каким-то предметом, возможно, рукоятью пистолета, кастетом или неким слесарным инструментом. Девушка оказалась облачена в пижамную куртку и кардиган с оборванными пуговицами. Бюстгальтер Вивьен лежал на полу, небрежно отброшенный, он остался застёгнут, но разорван спереди, также оказались оборваны и его лямки. Ниже пояса девушка была обнажена, разорванные пижамные штаны находились подле на кровати.

Руки Вивьен оказались свободны, одна находилась под торсом, а вторая вытянута и отброшена в сторону. Однако судмедэксперт, осмотрев тело на месте обнаружения, заявил, что руки подвергались связыванию в области запястий. Впоследствии путы с рук были сняты. Возможно для связывания использовались пижамные штаны, во всяком случае явно не обычный шнур или бечёвка [в случае малого сечения шнура на коже остались бы узнаваемые следы и кровоизлияния под кожу, в данном же случае таковые не отмечались]. Тело оказалось развёрнуто поперёк кровати, ноги свешивались. Всё выглядело так, словно девушка была изнасилована, но, как показало последующее судебно-медицинское исследование, сексуального вторжения в любой форме не произошло. То есть убийца как будто бы хотел совершить сексуальное надругательство, но затем в силу неких непонятных обстоятельств от замысла своего отказался. Вивьен была убита также выстрелом в голову, произведённым из оружия калибром 9 мм.

Гильз на месте совершения преступления обнаружить не удалось, что наводило на мысль об использовании убийцей револьвера.

Чрезвычайно любопытный фотоснимок, запечатлевший ценные свидетельства, имеющие отношение к расследованию убийства в доме №5 по Феннсбанк-авеню. Вивьен (слева) и её мать Мэрион Уотт перед автомобилем «Vauxhall Velox» модели 1955 года, принадлежавшим их отцу и мужу Уилльяму Уотту. Также в кадр попал лабрадор Куинни.

Когда произошло вторжение в дом? Дина Валенте сообщила детективам, что вечером 16 сентября она находилась в гостях у Уоттов до 23:40. Они скоротали вечерок тем, что слушали музыкальные трансляции «Радио Люксембург». Мэрион и Маргарет пили грог, но Вивьен и Дина спиртного не употребляли.

Глава семейства – Уилльям Уотт – отсутствовал. Он ещё 9 сентября отправился на рыбалку и охоту в районе озера Лох-Ломонд (Loch Lomond) или просто Ломонд, расположенного на удалении 70—80 км севернее Глазго. Однако в этом месте сразу необходимо сделать важное пояснение – никто толком не знал, где остановился Уотт, поэтому решение вопроса о его информировании вызвало определённые затруднения у полиции. Полицейские получили указание разыскать Уотта в районе озера Ломонд, вытянувшегося с юга на север более чем на 30 км, но в действительности тот находился совсем в другом месте – в отеле «Кэйрнбаан» («Cairnbaan»), удалённом от упомянутого озера почти на 60 км. Поэтому Уотта первыми отыскали не полицейские, а журналисты.

Впрочем, сейчас мы немного забежали вперёд. До момента появления Уилльяма Уотта произошли кое-какие важные события, которые необходимо сейчас упомянуть.

Расследование тройного убийства в доме №5 по Феннсбанк-авеню возглавил суперинтендант Хендри (Hendry), лично прибывший на место преступления. Он обратил внимание на наличие в доме телефона и отдал распоряжение проверить через телефонную станцию, какие и когда совершались с этого номера звонки в последние сутки. Другое распоряжение Хендри касалось поголовного опроса жителей домов по Феннсбанк-авеню с целью сбора информации, потенциально представляющей интерес для расследования.

Уже к 11 часам утра полицейские, занятые опросом жителей района, принесли своему шефу важную новость. Дом №18 оказался пуст – его жильцы отправились на отдых неделю назад – но одно из окон со стороны двора имело следы взлома. Осмотрев дом, полицейские установили, что тот подвергся ограблению, но самое главное заключалось даже не в этом! Вор возвращался в дом, спал в нём и даже принимал ванну…

В этом месте внимательные читатели моментально припомнят довольно специфический фокус Питера Мануэля, имевшего привычку жить несколько дней в свободном доме, используя его как своеобразную базу, и не спеша обворовывать дома окрест. Так родилась первая и самая очевидная версия – Питер Мануэль сначала обворовал дом №18, через несколько дней возвратился и убедился в отсутствии хозяев, после чего решил использовать его как базу. Он провёл в нём 1 или 2 ночи, осуществляя разведку района, а затем в ночь на 18 сентября совершил вылазку в намерении обворовать дом №5. Зачем он полез в дом, где допоздна горел свет и был слышен звук работающего радиоприёмника, сказать было сложно, возможно, он рассчитывал на собственную ловкость, а возможно, просто ошибся адресом, но как бы там ни было, оказавшись внутри и столкнувшись с обитателями дома, он для чего-то решил пустить в ход револьвер. Этот момент выглядел, конечно же, не совсем логично, поскольку любой разумный преступник предпочёл бы не устраивать чудовищную бойню, а попытался бы скрыться бегством, но эту нестыковку должен был объяснить после задержания сам подозреваемый.

Уже в середине дня королевский прокурор приступил к оформлению ордера на обыск жилища Питера Мануэля и его вещей.

К этому времени поступила информация от телефонной компании. В 01:26 абонент «Stonelaw 4055» – это был аппарат в доме №5 – поднял телефонную трубку и неразборчиво произнёс что-то вроде «передайте сигнал тревоги» или «поднимите по тревоге». Оператор не поняла, попросила уточнить сказанное, но через несколько секунд трубку положили на рычаг, и общение на этом закончилось. Суперинтендант Хендри вполне здраво предположил, что телефонную трубку подняла либо Мэрион, либо Маргарет, но произнести она ничего толком не смогла, поскольку преступник направил на неё оружие.

Первыми на след отсутствующего Уилльяма Уотта вышли отнюдь не полицейские, а журналисты, что определённым образом повлияло на последующие события. Некий газетчик, чьё имя не разглашалось [возможно, оно вообще осталось неизвестно полиции], узнав об убийстве Маргарет Браун, младшей сестры Мэрион Уотт, догадался позвонить мужу этой самой сестры. Представившись деловым партнёром Уотта, который владел сетью кондитерских и пекарен «Denholm Bakeries» и по меркам Глазго считался довольно крупным бизнесменом, журналист поинтересовался, не знает ли мужчина, где именно мистер Уотт обычно ловит рыбу. Свояк подвоха не почувствовал и довольно обстоятельно объяснил, что хотя мистер Уотт обычно ловит рыбу и охотится в районе Лох-Ломонд, но проживает совсем в другом месте – в гостинице в городке Кэйрнбаане (Cairnbaan), на удалении 60—70 км от озера. После того, как журналист поинтересовался именем «мистера Уотта», Браун сообразил, что разговаривает отнюдь не с деловым партнёром свояка и сморозил лишнее. Он сразу же положил трубку и принялся наводить справки самостоятельно. Позвонив в дом Уотта и узнав, что все, ночевавшие в нём, мертвы, Браун связался с Джоном Уоттом, младшим братом Уилльяма, и рассказал тому, что знал сам.

В это же самое время репортёр, не знавший имени «мистера Уотта», дозвонился до гостиницы в Кэйрнбаане, которая так и называлась – «Кэйрнбаан». Снова назвавшись «деловым партнёром» мистера Уотта, он выяснил, что тот действительно проживал в этом заведении с 9 сентября. После этого газетчик поинтересовался именем «мистера Уотта» и… вновь услышал в ответ гудки. Однако Уилльяму Уотту передали, что имел место странный телефонный звонок от человека, пытавшегося наводить о нём справки. Уилльям решил сам позвонить в Глазго, дабы выяснить, что происходит, и уже подошёл к телефонному аппарату, как в эту минуту позвонил младший брат и сообщил ему о событиях минувшей ночи.

Убитые в ночь на 17 сентября в доме №5 по Феннсбанк-авеню (слева направо): Мэрион Уотт, Вивьен Уотт, Маргарет Браун (родная сестра Мэрион).

Так Уилльям узнал о страшной трагедии и немедленно принял решение отправить в Глазго. Владелец гостиницы – его многолетний друг – пытался остановить Уилльяма, опасаясь отпускать того в дальний путь в явно неадекватном состоянии, однако Уотт не захотел его слушать и побежал наверх в свою комнату укладывать вещи. Примерно через 15 минут – уже перед самым отъездом Уилльяма из гостиницы – раздался новый телефонный звонок, на это раз от одного из детективов полиции, занятых расследованием. Звонивший попросил Уотта оставаться на том месте, где тот находится, обещая прислать в скором времени автомашину, которая привезёт его в Глазго, однако Уотт наотрез отказался ждать, заявив, что прекрасно доедет сам.

В те минуты он пребывал в чрезвычайно возбуждённом состоянии – психиатры называют такое неадекватное возбуждение «реактивным» – и его, конечно же, нельзя было допускать до вождения автомашины. Однако рядом не было никого, кто мог бы помешать Уотту сесть за руль собственного «воксхолла», более того, если бы кто-то осмелился на подобное, то с большой вероятностью натолкнулся бы на агрессивное сопротивление Уотта. В те минуты Уилльям был реально опасен для окружающих, хотя вряд ли это кто-то понимал, кроме позвонившего полицейского.

Детектив, сознавая, что отпускать в одиночку Уилльяма Уотта в дальнюю поездку опасно, а принудительно задержать – невозможно, договорился, что на середине пути его встретит посланный навстречу член следственной бригады. Уотт пересядет в полицейскую автомашину, а его «воксхолл» поведёт младший брат Джон, который отправится в поездку вместе со встречающим полицейским. Этот мелкий, казалось бы, и сугубо технический момент вскоре повлёк весьма серьёзные последствия.

Примерно через час посланная из Глазго полицейская автомашина, внутри которой находились детектив и младший брат Уилльяма, встретила в условленном месте автомашину Уотта. Последний подошёл к полицейскому, деловито пожал ему руку и поинтересовался, как дела. Детектив до такой степени оказался поражён поведением человека, узнавшего всего час назад о чудовищном убийстве жены и дочери, что по приезду написал служебную записку на имя суперинтенданта Джеймса Хендри. В ней он подчеркнул, что увидел перед собой «человека с ухмылкой на лице и без слезинки» («a man with a smirk on his face and no tears»).

Слева: Уилльям Уотт. Справа: он же во время похорон жены и дочери 21 сентября 1956 года.

Странно равнодушное поведение Уотта привлекло к нему внимание «законников». К этому времени члены следственной группы уже успели провести предварительный опрос Дины Валенте, и та сообщила, что Вивьен Уотт буквально за несколько часов до своей смерти жаловалась на отца, который оставил ей слишком мало карманных денег перед отъездом, и потому она теперь по каждой мелочи обращается к матери, а у той свободных денег нет. Сообщение свидетельницы рождало подозрения о не вполне благополучных отношениях в семье богатого, но, по-видимому, скаредного владельца сети кондитерских и пекарен под названием «Denholm Bakeries». Хендри отрядил в гостиницу «Кэйрнбаан» пару детективов, поставив перед ними задачу удостовериться в том, что Уилльям Уотт имеет alibi на время совершения преступления.

Очень скоро, буквально в течение первых суток работы в Кэйрнбаане, откомандированные детективы получили важную информацию, позволившую поставить под сомнение непричастность предпринимателя к трагедии, разыгравшейся в его доме.

Суперинтендант Джеймс Хендри (на первом плане) делает заявление для прессы об обстоятельствах убийства в доме №5 по Феннсбанк-авеню и ходе проводимого им расследования. Снимок сделан во второй половине дня 17 сентября 1956 года.

Перечислим обстоятельства, установленные следствием к этому моменту.

1) Уилльям Уотт прибыл в Кэйрнбаан 9 сентября, сообщив, что намерен отдохнуть после изматывающих испытаний последних месяцев, связанных с тем, что его жена Мэрион готовилась к опасной операции на сердце, а после её успешного проведения приступила к затяжному курсу реабилитации. На отдыхе предприниматель пил много и часто, фактически ежедневно. Уотта хорошо знали многие жители небольшого городка, в который он приезжал на протяжении последних 10 лет. Владелец гостинцы «Кэйрнбаан» и его супруга являлись его друзьями и регулярно распивали с ним спиртное. Накануне убийства – а именно, 16 сентября – последний стал пить с владельцем гостиницы сразу после полудня и не останавливался практически весь день, что называется, «поддерживая градус». Утром следующего дня Уотт планировал отправиться на рыбалку в 06:30, для чего пораньше лёг спать.

2) Хотя Уилльям лёг спать до 23 часов 16 сентября, горничная видела свет в окне его номера после часа пополуночи.

3) Примерно в то же время – между 1 и 2 часами ночи – свет в окне Уотта видел местный житель, владевший автосервисом.

4) Чтобы вовремя встать утром 17 сентября, Уотт попросил у хозяина гостиницы будильник, а утром возвратил часы на кухню. При осмотре часов детективами оказалось, что стрелка звонка поставлена на цифру 6, однако, пружина звонка оставалась взведена. Это означало, что будильник не прозвенел. Некто опустил рычажок стопора, исключивший звонок. Для чего это было проделано? Детективы предположили, что человек, заблокировавший звонок, должен был отсутствовать в 6 часов утра в комнате и опасался того, что продолжительный звон будильника привлечёт к этому факту внимание гостиничных постояльцев и обслуги. Последние могли встревожиться и войти в номер, убедившись тем самым в отсутствии проживающего.

5) Накануне преступления Уотт купил на автозаправочной станции и залил в бензобак своей автомашины 7 галлонов бензина (26,5 литров). Этого было явно недостаточно для поездки из Кэйрнбаана в Ратерглен и обратно. Однако детективы предположили, что Уотт умышленно приобрёл так мало топлива с целью построить на этом доказательство невозможности собственного присутствия на месте убийства [при этом потребный для поездки запас бензина он купил ранее и хранил в канистрах]. С этой же целью он договорился о постановке машины в ремонт в местной автомастерской во второй половине дня 17 сентября. Передача машины в мастерскую предоставляла ему замечательную возможность устроить её чистку, не вызывая никаких подозрений. Кроме того, он мог всем рассказывать, будто машина имеет серьёзные неисправности, однако в действительности эти неисправности не препятствовали продолжительным поездкам [ведь Уотт утром 17 сентября намеревался отправиться на рыбалку к озеру, удалённому от гостиницы более чем на 60 км!].

6) Однако самое, пожалуй, любопытное открытие заключалось в том, что Уилльям Уотт в 06:30 гостиницу так и не покинул! Первый раз утром 17 сентября его увидела одна из горничных – Уотт счищал иней с лобового стекла машины – это произошло в 08:10. Уотт заявил женщине, что планирует сейчас уехать, но… так и не уехал! Он оставался в гостинице вплоть до звонка таинственного репортёра и последовавшего за ним звонка младшего брата, сообщившего ему об убийстве в его доме. Эти звонки произошли приблизительно в 11:15—11:20. Ситуация выглядела таким образом, будто Уотт умышленно старался держаться поближе к телефону, дабы сразу же отправиться в Глазго. Но такое поведение можно было объяснить только тем, что Уотт знал о преступлении и лишь дожидался благовидного предлога для того, чтобы поскорее отправиться домой.

Гостиница в городке Кэйрнбаан с оригинальным названием «Кэйрнбаан», в которой Уилльям Уотт останавливался в период с 9 по 17 сентября 1956 года.

Когда суперинтендант Хендри получил первый рапорт о расследовании в Кэйрнбаане, то сразу же оценил важность полученной информации. Она выводила в число приоритетных подозреваемых Уотта, а вовсе не Питера Мануэля.

Последний был допрошен 17 сентября, также в тот день был проведён обыск его вещей по месту жительства в квартире родителей. Сэм Мануэль, отец Питера, во время обыска закатил сцену, крича, что сын его подвергается преследованию по причине полицейской предвзятости. Он требовал предъявить улики, послужившие основанием для запроса на ордер, сам по себе ордер на обыск его ни в чём не убеждал. Сэм Мануэль настаивал на том, что сын все последние ночи проводил в их с Бриджет, матерью подозреваемого, квартире, у него железное alibi, и пора бы оставить сына в покое, ведь он полностью отбыл наказание за грехи молодости. Его сын – рабочий человек, зарабатывает хлеб насущный тяжёлым трудом на стройке, и у него просто нет физической возможности бродить по ночам, поскольку на работу он встаёт в 5 часов утра.

Обыск оказался безрезультатен – ни оружия, ни воровского инструмента, ни окровавленной одежды – ничего такого полицейским найти не удалось. Никаких улик, доказывающих появление Питера Мануэля на Феннсбанк-авеню, не существовало. Никто из местных жителей не видел там ни его самого, ни человека, похожего на него.

Суперинтендант Хендри решил сосредоточиться на проверке Уилльяма Уотта. Уверенность руководителя расследования в том, что с уважаемым предпринимателем всё совсем неоднозначно, укрепилась после первого допроса Уотта. В ходе него Уилльям признал, что 16 сентября за несколько часов до полуночи разговаривал по телефону с Мэрион. Последний разговор получился не совсем комплиментарным, по-видимому, жена была недовольна тем, что Уилльям оказался крепко пьян. Супруги обсуждали вопрос о времени возвращения Уилльяма в Глазго – муж хотел задержаться на рыбалке ещё «на недельку», правда, непонятно от какой даты эту недельку надлежало отсчитывать. Мэрион сначала возражала, но затем прекратила спор, заявив, что Уилльям может вернуться, когда сам того пожелает. В общем, последний разговор с женой оставил ощущение обиды и раздражения, о чём Уотт после всего, произошедшего позже, сильно сокрушался. Впрочем, его разглагольствования об эмоциях мало интересовали Хендри. Суперинтендант прямо спросил Уилльяма, изменял ли тот своей жене, на что Уотт после некоторой заминки ответил утвердительно. Хендри, разумеется, поспешил уточнить, есть ли у мистера Уотта любовница в настоящее время, и вновь получил утвердительный ответ. После этого Уотт немного рассказал об этой женщине – её звали Лорна Крейг (Lorna Craig), она работала бухгалтером в его компании, и ей недавно исполнилось 26 лет.

Так совершенно неожиданно – или, напротив, вполне ожидаемо? – нарисовался возможный мотив убийства. А ведь с начала расследования к тому моменту не прошло и 12 часов!

Суперинтендант поручил детективам произвести сбор информации по маршруту возможного следования автомашины Уотта из Кэйрнбаана в Глазго и обратно в ночь на 17 сентября. Если в ту ночь мистер Уотт и впрямь уходил или уезжал из гостиницы, то… не мог ли почтенный глава семейства лично это самое семейство устранить?

Первый участок пути, на который детективы обратили внимание, являлся паромной переправой через реку Клайд под названием «Ренфрю ферри» («Renfrew Ferry») на тогдашней окраине Глазго. Человек, подъезжающий к городу с севера-запада, должен был обязательно ею воспользоваться, поскольку проезд к району Ратерглен другим путём в те годы был чрезвычайно неудобен и требовал значительных затрат времени. Паром в «Ренфрю ферри» действовал с начала XVII столетия и был довольно удобен. В 1954 году переправу перестроили, запустили новый паром. И надо ли особо говорить, что капитан парома являлся полицейским осведомителем?

Да, он им являлся. Паромом пользовались автоугонщики, перегонявшие в ночное время угнанные машины с одного берега реки Клайд на другой. Разумеется, опытные преступники паромом не пользовались, прекрасно понимая, что полиция имеет в виду эту переправу и с большой вероятностью догадается проверить её, но… Но не зря же говорится, что не следует недооценивать предсказуемость тупизны! С момента запуска нового парома в 1954 году его капитан Джон Тейлор (John Taylor) сообщил полиции о более чем 20 подозрительных владельцах автомашин, которые в результате последовавших проверок были идентифицированы как автоугонщики. Информация, поступавшая от осведомителя, хорошо помогала раскрытию преступлений.

Новый автомобильный паром «Renfrew Ferry» был запущен в 1954 году и действовал 30 лет.

Зная об этом, детективы обратились к капитану с вопросом: видел ли тот тёмно-бордовый «воксхолл» 1955 года выпуска в ночь на 17 сентября? И – бинго! – оказалось, что Тейлор не только видел такую автомашину около 3 часов пополуночи, но и рассмотрел сидевшего за рулём мужчину, и даже запомнил собаку на пассажирском сиденье. Это была не комнатная собачонка, но и не очень большая, похожая на… лабрадора! А Уилльям Уотт отправился 9 сентября на рыбалку, взяв с собой лабрадора по кличке Куинни. Надо же, как всё сходилось…

Правда, предприимчивый капитан номер тёмно-бордовой автомашины не записал по причине простой, но веской. Человек за рулём не казался подозрителен – он выглядел респектабельным, очень спокойным, даже расслабленным, а потому Тейлор, оценив мужчину намётанным взглядом, автоугонщика в нём не признал. И, кстати, не ошибся, Уотт автоугонщиком действительно не являлся! Когда капитану показали стопку из 24 фотографий разных мужчин среднего возраста, тот без затруднений выбрал фотографию Уотта, заявив, что именно этот человек находился за рулём тёмно-бордового «воксхолла». И добавил, что узнал бы его даже из сотни похожих джентльменов.

Именно на таком тёмно-бордовом «Vauxhall Velox», выпущенном в 1955 году, и разъезжал Уилльям Уотт.

Через 3 дня в уголовный розыск полиции Глазго обратился некий Родерик Моррисон (Roderick Morrison), заявивший, что около 02:30 в ночь на 17 сентября он с женой стал свидетелем довольно странного и даже подозрительного инцидента. Двигаясь в автомашине по дороге от Глазго на север, он в районе озера Лох-Ломонд попал в зону плохой видимости. Автотрасса в том месте следовала по изрезанному побережью озера и описывала несколько крутых поворотов, кроме того, над озером висел туман, клочья которого мешали обзору дороги. В какой-то момент свидетель увидел впереди автомашину, двигавшуюся навстречу на большой скорости. Водитель демонстрировал неплохие навыки экстремального вождения, но сильно рисковал. В какой-то момент, уже перед самой встречей с машиной Моррисона, таинственный автомобиль исчез.

Свидетель решил, что приключилась беда, лихач потерял управление. Опасаясь двигаться вперёд в условиях плохой видимости, Моррисон съехал с дороги, поставил свой автомобиль на тормоз и вышел из салона. Жена его осталась внутри, а он в одиночку двинулся вдоль автотрассы, рассчитывая увидеть встречную машину, выброшенную в кювет. Машину он действительно увидел, но не в кювете… Она стояла у края шоссе, а её водитель сидел, опустив голову, как будто бы рассматривая нечто на коленях. Моррисон, подозревая, что человеку стало плохо и тот нуждается в помощи, стал приближаться к автомашине… её водитель зажёг спичку, закуривая, и Моррисон получил возможность хорошо рассмотреть его лицо в эти секунды… затем пламя спички погасло, и некоторое время сидевший в салоне автомашины курил. Он сделал несколько затяжек и при этом отставлял правую руку через опущенное стекло наружу, благодаря чему Моррисон мог видеть как саму кисть руки, так и тлевшую сигарету.

Так продолжалось секунд 10, может, чуть больше – всё это время Моррисон беззвучно приближался к неизвестной автомашине… Когда он подошёл совсем близко, неизвестный увидел его и как будто бы занервничал – он резко тронул машину с места и по широкой дуге объехал Моррисона, причём проделал это так сноровисто, что свидетель даже испугался. Быстро набрав скорость, странный автомобиль умчался в даль туманную – буквально туманную! – и на этом инцидент, собственно, и закончился.

Встреча на дороге оставила неприятный и немного волнующий осадок, но Моррисон быстро позабыл бы её, если бы только не увидел через пару дней фотографии Уилльяма Уотта в газетах. В них он опознал мужчину, встреченного на пустынной туманной дороге в 2:30 ночи на 17 сентября. После некоторых раздумий, посоветовавшись с женой, он принял решение рассказать полиции о странной встрече.

Это реальный Глазго второй половины 1950-х гг. Владелец мясной автолавки продаёт горожанам парное мясо. Можно сказать, сервис с доставкой к порогу дома…

Суперинтендант Хендри, узнав о заявлении Родерика Моррисона, распорядился немедленно провести официальное опознание. В здание полиции был доставлен Уилльям Уотт – причём это произошло накануне похорон его жены и дочери! – и его поставили в длинный ряд мужчин одного и ним возраста и роста. Шеренга насчитывала 20 человек – это очень много для процедур такого рода, но суперинтендант распорядился провести опознание максимально «чисто», дабы ни один адвокат не смог оспорить её результат.

Моррисон, внимательно осмотрев мужчин через одностороннее стекло, попросил всех их взять в руки сигареты. Просьба вызвала некоторое замешательство, поскольку не все курили и не у всех имелись при себе сигареты, но, в конце концов, пожелание свидетеля было выполнено. Родерик уверенно указал на Уилльяма Уотта и заявил, что опознал его не только по чертам лица, но и по тому, как тот держит сигарету… Напомним, он видел, как мужчина, сидевший за рулём автомашины, выставлял руку с сигаретой через окно!

Когда Уилльям Уотт понял, что происходит и что именно его опознал некто, о котором он ничего в ту минуту не знал [или утверждал, что не знает], с ним произошло нечто такое, что уместно назвать эмоциональным срывом. Это не была истерика в медицинском понимании этого термина, но это был яростный всплеск эмоций, хорошо понятный и очень убедительный. Уотт буквально прокричал целый монолог о том, что уголовная полиция Глазго занимается чем угодно, кроме расследования убийства близких ему людей… его расспрашивают о любовницах и устраивают опознания в то время, как у него есть надёжное alibi… его терзают накануне похорон жены и дочери… и он не позволит издеваться над собой, и всех тех полицейских чинуш, что устраивают постыдный цирк, он обязательно приведёт к судье и потребует ответа за недостойное поведение.

В этом месте важно отметить, что Уотт характеризовался всеми, знавшими его достаточно близко, как человек очень выдержанный и аккуратный в выражениях. Если рассказы о его эмоциональном взрыве правдивы – а сомневаться в этом вроде бы нет оснований – то следует признать, что в те минуты он пережил очень глубокое потрясение. Но главная проблема для следствия заключалась даже не в том, что мистер Уотт оказался 20 сентября громогласен и убедителен, а в том, что он был достаточно богат для того, чтобы нанять отличного адвоката. Согласитесь, одно дело издеваться над нищебродом Питером Мануэлем и совсем другое – над таким человеком, как Уилльям Уотт! Он пообещал отдать под суд нерадивых детективов. А кто мог дать гарантии, что он этого не сделает?! Полицейским в пору было напрячься…

Обстоятельства, однако, сложились таким образом, что в тот же день следствие получило в своё распоряжение новое доказательство виновности уважаемого предпринимателя в убийстве своих близких. Причём доказательство крайне необычное и трудновообразимое – из числа тех, что невозможно предвидеть и крайне сложно парировать.

Напомним, что жившая по соседству с убитыми 19-летняя Дина Валенте была предварительно опрошена ещё днём 17 сентября, сразу же по обнаружению факта преступления. Но её показания в тот час были неофициальны и имели единственную цель – дать правоохранительным органам ориентирующие данные для проведения расследования по горячим следам. Официальный допрос свидетельницы был проведён позже, и именно тогда девушка сообщила интересную деталь, о которой забыла рассказать 17 сентября.

Вернувшись в свой дом, Дина отнюдь не легла спать, а бодрствовала ещё некоторое время. Она слышала, как в доме Уоттов звучала песня Дорис Дэй (Doris Day) «What Will Be Will Be». Казалось бы, мелочь, но мелочь важная! Эта песня вошла в 20-у лучших по версии «Радио Люксембурга», а стало быть, она должна была прозвучать в конце трансляции. Той самой, что Дина Валенте слушала в доме Уоттов, но не дослушала и ушла домой.

По всем прикидкам детективов полиции Глазго песня, услышанная Диной Валенте, не могла прозвучать ранее 00:30 17 сентября. А теперь внимание, вопрос на сообразительность: если Дина слышала песню, звучавшую по радио в соседнем доме, то почему она не слышала выстрелы, раздавшиеся там же через 2 или 3 часа? Выстрел из пистолета гораздо громче песни из радиоприёмника, тем более, что речь идёт о ночных часах. Почему вообще никто из жителей Феннсбанк-авеню не слышал в ту ночь выстрелов?

Вопрос этот до такой степени заинтриговал следственную группу, что суперинтендант Хендри дал санкцию на проведение следственного эксперимента, в ходе которого разрешалось произвести в доме №5 по Феннсбанк-авеню отстрел 7 патронов 38-го калибра (9 мм). Эксперимент этот был проведён 21 сентября, и результат его вряд ли мог обрадовать Уилльяма Уотта.

Впрочем, в тот день он присутствовал на похоронах жены и дочери, и вряд ли в целом мире было хоть что-то, что могло бы его порадовать.

Следственный эксперимент, проведённый полицией 21 сентября, дал результат довольно интересный. Он показал, что выстрелы из пистолета в доме №5 действительно не слышны соседям при соблюдении одного важного условия: все окна в доме должны быть закрыты. И утром 17 числа они действительно были закрыты… Но! Музыка радиоприёмника слышна в доме Валенте при открытом окне на кухне. Это означало, что окно оставалось открыто после полуночи, но перед стрельбой его кто-то закрыл.

Как можно было истолковать этот результат? Двояко – можно было предположить, что окно заперли сами жильцы перед отходом ко сну, но можно было допустить иное – окно закрыл убийца, явно озабоченный тем, чтобы сохранить свои действия в тайне. В этом случае разбивание окна на входной двери следует считать отвлекающим манёвром, совершённым уже после убийства. На самом деле преступник проник в дом беззвучно, воспользовавшись ключом и предусмотрительно закрыв все окна до того, как пустить в ход огнестрельное оружие. И окно на двери он разбил уже уходя из дома, предполагая этим сбить полицию с толку!

Суперинтендант Хендри до такой степени впечатлился результатами следственного эксперимента, что распорядился немедленно начать поисковую операцию по берегам канала Кринан (Crinan canal), протекавшего рядом с отелем «Кэйрнбаан», а кроме того, провести осмотр дна канала с привлечением водолазов. Цель поисковой операции заключалась в обнаружении окровавленной одежды и пистолета калибром 9 мм – по мнению Хендри, то и другое Уилльям Уотт, скорее всего, выбросил в канал. В этом месте, конечно же, нельзя не отметить некоторого своеобразия, мягко говоря, логики суперинтенданта. Совершенно непонятно, почему Уотт, если он действительно был повинен в убийстве своих близких, должен был выбросить опасные для него улики возле гостиницы, в которую он возвратился ранним утром. В его положении – то есть при наличии автомашины и некоторого лага времени – гораздо разумнее было бы избавиться от одежды и оружия либо по маршруту следования, либо отклониться от основного маршрута, сделать небольшую петлю и выбросить [ещё лучше закопать] в таком месте, которое никак нельзя было бы связать с его возможными перемещениями по Шотландии. И даже если через какое-то время эти предметы оказались бы найдены, Уотт мог бы развести руками и на голубом глазу спросить, дескать, какая связь этой рубашки, пиджака и пистолета со мной, я никогда не бывал в районе их обнаружения – я там не жил, не работал, не отдыхал, не охотился, не ловил рыбу и не приезжал в гости к друзьям!

Пока водолазы деятельно осматривали дно канала, значительные силы полиции – до 30 человек! – занимались другим умопомрачительным занятием, которое для них придумал Хендри. Дело заключалось в том, что в бензобаке автомашины Уотта оказалось довольно много бензина – такого количества никак не должно было остаться после ночной поездки в Глазго и возвращения в Кэйрнбаан. Стало быть, Уилльям Уотт заправился в дороге. Где именно? Суперинтендант поручил детективам ответить на этот вопрос. В первые дни были опрошены все работники автозаправочных станций вдоль предполагаемого маршрута Уотта – эта работа результата не принесла. Тогда полицейские принялись изучать все объявления об аренде гаражей в том районе, появлявшиеся в газетах за последние полгода. Логика их рассуждений была проста – Уотт заблаговременно арендовал пустующий гараж, в котором спрятал канистры с припасённым бензином. Он понимал, что покупать бензин ночью на автозаправке – значит привлечь к себе внимание, а потому нашёл такой вот выход. Тщательнейшее изучение всех сделок по аренде гаражей вдоль предполагаемого маршрута проезда Уотта оказалось безрезультатным.

Тогда суперинтендант распорядился искать тайник у дороги. Вы представляете себе, как выполнить подобное распоряжение, если речь идёт о шоссе в горно-лесистой местности? Да там за каждым кустом и под каждым пнём можно устроить надёжный тайник! Выполняя бессмысленно поручение суперинтенданта, десятки полицейских прошли пешком многие десятки километров вдоль шоссе, пытаясь отыскать… они даже не знали, как должно выглядеть то, что ищут!

Неудивительно, что они ничего не нашли.

Тем не менее суперинтендант до такой степени воодушевился ходом расследования, что, не дожидаясь результатов затеянных им поисковых операций в районах шоссе и канала Кринан, весьма многозначительно заявил во время беседы с журналистом местной газеты «Evening Times» 24 сентября о том, что следствие продвигается весьма успешно и все полученные результаты указывают на человека весьма близкого погибшим. Журналисты, разумеется, поняли намёк, и уже в ближайших выпусках газет появились заметки, из которых следовало, что арест Уилльяма Уотта – это дело ближайших дней.

В те же самые дни полицейские, встречавшиеся с Уоттом практически ежедневно, настоятельно рекомендовали ему подыскать хорошего адвоката. И сделать это немедленно! Уотт понял, к чему клонится дело, и привлёк в качестве защитника Лоуренса Доудэлла (Laurence Dowdall), высокооплачиваемого и очень опытного адвоката по уголовным делам.

Утром 28 сентября – на 11-й день со времени убийства в доме №5 по Феннсбанк-авеню – Уилльям Уотт был арестован. В мотивировочной части ордера на арест, помимо названных выше 2-х случаев опознаний, имелись и довольно любопытные пункты, которые непонятно, как и в чём изобличали подозреваемого. Так, например, по мнению суперинтенданта, на виновность Уотта указывала его осведомлённость о наличии чёрного хода в гостинице «Кэйрнбаан». А другим доказательством его вины явилось то, что он во время допроса исказил информацию о времени, потребном для проезда из упомянутой гостиницы к его дому в Барнсайде. Уотт заявил, что на проезд он тратит примерно 2 часа 14 минут – кстати, замечательная точность! – а между тем специальный следственный эксперимент показал, что это расстояние можно преодолеть за 2 часа 3 минуты. То есть на 11 минут быстрее! Каково?

Кстати, если кто-то сейчас пожелает составить карту проезда по этому маршруту, то не без удивления узнает, что дорожный калькулятор покажет время в пути более 3 часов! Да-да, не следует удивляться, по тем же самым дорогам современные жители цивилизованных стран перемещаются медленнее, чем в 1950-х годах – тому есть масса объективных причин, обусловленных прежде всего скоростными ограничениями и пробками. Тем не менее, нельзя не признать того, что Уотт довольно объективно оценил время в пути, и его сложно заподозрить в умышленном введении следствия в заблуждение. Тем более, что для следственного эксперимента была использована не автомашина Уотта, а совсем другой автомобиль и даже с другим объёмом двигателя, то есть следственный эксперимент по определению следовало признать некорректным и нерепрезентативным. Однако пункт этот попал в мотивировочную часть ордера, и данное обстоятельство заставляет, конечно же, оправданно усомниться в объективности правоохранительных органов.

После ареста Уотта доставили в суд для слушания о возможности освобождения под залог. К тому моменту, когда автомобиль прибыл к зданию суда, там уже стали собираться жители, оповещённые местной радиостанцией о взятии Уотта под стражу. К моменту окончания слушаний число зевак превысило две сотни. Когда Уилльям Уотт появился в дверях, толпа встретила его громким свистом, улюлюканьем и бранью.

Жители Глазго блокируют проезд к зданию суда автомобиля с арестованным внутри.

Такая демонстрация всеобщей ненависти, должно быть, немало повлияла на общее состояние арестанта, только что получившего отказ в праве освобождения до суда под залог. Уотт был отвезён в местную тюрьму «Барлинни» (Barlinnie) в крайне подавленном состоянии, что, конечно же, легко объяснимо.

Тюрьма «Барлинни», введённая в строй в 1882 году, являлась учреждением очень невесёлым. Ввиду финансовых ограничений тюремное ведомство экономило на всём – прежде всего на питании заключённых и отоплении камер – а потому даже обычное пребывание в тюремных стенах являлось испытанием для психики. Хотя подследственные и уже осуждённые лица согласно регламенту должны содержаться раздельно, ввиду постоянной переполненности учреждения на 40—50% эти контингенты постоянно смешивались. Для невиновного человека, тем более хорошо образованного и воспитанного, общение с уголовным элементом само по себе является немалым испытанием, а потому можно не сомневаться в том, что Уотт пережил сильное потрясение, очутившись в камере «Барлинни».

Открытая в 1882 году тюрьма «Барлинни» являлась местом крайне неуютным и мрачным.

Здоровье его резко пошатнулось – обострилась застарелая подагра, и потому в течение последующих недель он несколько раз появлялся в суде, опираясь на костыли. Перемена облика подозреваемого, разумеется, не осталась незамеченной журналистами и радиокомментаторами. О том, что вчерашний охотник и рыболов вдруг стал хромать и передвигаться на костылях, судачили все кому не лень, и подтекст этих пересудов был весьма недоброжелателен. Тут следует иметь в виду то, что народная молва часто именовала подагру «болезнью богачей» и связывала её появление с обильным и даже неумеренным употреблением мяса. Как отмечалось в начале очерка, середина 1950-х годов являлась для английской метрополии временем далеко не сытным, уровень жизни на острове заметно отставал от западноевропейского. В глазах простых обывателей, перебивавшихся с овсянки на перловку, страдающий подагрой человек выглядел прямо-таки неприлично. А если принять во внимание то, что этот человек обвинялся в убийстве ближайших родственников, точнее, родственниц, то меру негодования представить совсем несложно.

Сам Уотт объяснял, что болезнь его ног обусловлена травмами, полученными в дни спортивной юности, когда он много играл в футбол и регби, но объяснения его мало кого интересовали. И уж точно им никто не верил.

После ареста у Уилльяма Уотта резко обострилась болезнь суставов. Он стал появляться в суде с костылями, что вызвало неоднозначную реакцию журналистов и обывателей. Кто-то считал это симуляцией, призванной разжалобить судью, кто-то же искренне верил в то, что стресс вызвал обострение старого заболевания.

Между тем история Уилльяма Уотта по прошествии буквально одной недели с момента его ареста претерпела любопытный и неожиданный во всех отношениях зигзаг, хотя именно в те дни никто из её участников не понял важности произошедшего. С адвокатом Лоуренсом Доудэллом, представлявшим интересы Уотта, связался Питер Мануэль – тот самый преступник, что упоминался в настоящем очерке ранее и который странным образом «засветился» при расследовании убийства Энн Кнейландс.

Мануэль появился совершенно внезапно – он написал письмо Доудэллу и попросил последнего представлять его – Мануэля – интересы при подаче им апелляции. Дело заключалось в том, что 2 октября 1956 года Питер схлопотал приговор к 1,5 годам тюремного заключения по обвинению в попытке хищения из столовой угольной шахты в марте месяце. Об этой истории рассказывалось выше – тогда Мануэль во время бегства от полицейской погони зацепился подкладкой пальто за шип колючей проволоки, который вырвал из неё кусок и тем самым обеспечил полицию прекрасной уликой. Пальто с соответствующей прорехой в подкладке было изъято при обыске и продемонстрировано суду, так что 2 октября отвертеться от обвинительного приговора Питер не смог.

В тот же день Мануэль письменно обратился к Доудэллу и попросил того стать его апелляционным адвокатом, то есть подать апелляцию на вынесенный только что приговор и в дальнейшем представлять Мануэля во время слушаний в суде 2-й инстанции. Кроме того, Питер очень хотел, чтобы Доудэлл уговорил судью выпустить его под залог до момента рассмотрения этой самой апелляции по существу. Доудэлл был дорогим юристом, и Питер Мануэль не смог бы оплатить его услуги, но… он предложил адвокату довольно необычную сделку. Смысл её сводился к следующему – Доудэлл принимает на себя сопровождение апелляции Мануэля, а последний в качестве компенсации обещал сообщить адвокату важную информацию по делу его «основного клиента». Хотя фамилия Уотта в письме Мануэля не упоминалась, весь Глазго знал, что «основной клиент» Доудэлла – это именно Уотт и никто другой.

Лоуренс Доудэлл понятия не имел, кто такой Питер Мануэль, но полученным обращением адвокат решил не пренебрегать. Вдруг неизвестный ему воришка и впрямь скажет нечто ценное?

В назначенное время Доудэлл появился в суде, прочитал апелляцию, которую Мануэль настрочил собственноручно, сразу понял, что удовлетворена она не будет, но свою часть договорённости выполнил. При подаче документа судье адвокат заявил ходатайство об освобождении Питера Мануэля под залог, после небольшой полемики с судьёй получил отказ и… на том успокоился.

Ну, а что же Мануэль? Оставшись наедине с Доудэллом, он важно заявил, что располагает важной информацией об убийстве в доме №5 по Феннсбанк-авеню, а именно – он знает человека, сделавшего это, и при соблюдении определённых условий готов его назвать.

Такой «заход» адвоката не впечатлил. Тот хорошо знал уголовную среду и никаких иллюзий относительно честности и порядочности этой публики не питал. Доудэлл моментально понял, что Мануэль пытается с ним играть, и пресёк попытки такого рода на корню. Адвокат холодно заявил, что не занимается поиском преступников, и если Питер Мануэль действительно знает виновного в этом отвратительном преступлении, то ему надлежит сделать соответствующее заявление полиции. Доудэлл понимал, что если бы у Питера Мануэля действительно имелась некая информация, годная для «торга» с полицией, то тот воспользовался бы ею непременно и не получил бы полтора года тюрьмы за совершенно дурацкую попытку кражи, которая вообще не нанесла ущерба владельцам имущества.

Питер явно не ожидал такого ответа адвоката. Воришка попытался что-то объяснить Доудэллу, пустился в рассуждения о воровской этике, не позволяющей ему взаимодействовать с «законниками», но адвокат моментально показал, что такой разговор ему неинтересен. Дескать, коли есть у тебя фамилия – называй, а если назвать не хочешь, то незачем тогда морочить голову. И точка! Поскольку Мануэль никого называть не стал, Доудэлл откланялся и отправился по своим делам. А Мануэль соответственно отправился в тюрьму.

Судостроительная верфь компании «Ярроу шипбилдерс» («Yarrow Shipbuilders») в середине 1950-х годов. Было бы большой ошибкой считать Шотландию того времени исключительно сельскохозяйственным регионом. Компания «Ярроу», чьи верфи находились на реке Клайд в городской черте Глазго, на протяжении многих десятилетий строила крупнейшие в мире корабли, прежде всего военные – сначала броненосцы, а затем линкоры, линейные крейсеры и авианосцы. В Клайдбанке, городе-спутнике Глазго, был построен линейный крейсер «Худ», остававшийся крупнейшим в мире военным кораблём на протяжении двух десятилетий. Понятно, что наличие среди жителей Глазго и его окрестностей значительной пролетарской прослойки служило серьёзным дестабилизирующим фактором с точки зрения поддержки правопорядка.

В последующие недели и месяцы Доудэлл много времени и сил потратил на построение защиты Уилльяма Уотта. Начал он с того, что повстречался со свидетелем Моррисоном, видевшим Уотта курившим в машине на обочине шоссе севернее Глазго. Моррисон при личной встрече подтвердил свои показания и подчеркнул, что плохо рассмотрел лицо Уотта, поскольку был ослеплён светом включившихся фар, но вот его руку с сигаретой, зажатой между пальцами, запомнил хорошо. Свидетель настаивал на том, что Уотт весьма своеобразно зажимает пальцами сигарету, что и подтвердилось при опознании, проведённом полицией.

Доуделл спорить не стал, хотя сгибание указательного пальца при зажиме сигареты – это… это какая-то вздорная деталь! Но ладно, допустим, что не все курильщики сжимают сигареты и папиросы подобным образом! В рассказе свидетеля адвокат сделал акцент на другой кажущейся мелочи – на свете фар, ослепивших Моррисона. Уотт настаивал на том, что его фары дальнего света не горели – это была главная причина, по которой он хотел поставить автомашину в ремонт. Однако 16 сентября владелец автосервиса машину осмотрел, но не взял, сказав, чтобы Уотт приезжал завтра. Неисправность фар послужила причиной того, что Уотт отказался от намерения затемно отправиться на рыбалку утром 17 сентября – какая может быть езда по тёмным горным дорогам без дальнего света, верно?!

Адвокат встретился с владельцем автосервиса, в котором Уотт собирался чинить машину, и тот подтвердил наличие неисправности и договорённость о её устранении. Более того, свидетель заявил, что лично осмотрел электрическую цепочку и убедился в том, что винты контактов окислены и плотно затянуты – это означало, что их никто не откручивал долгое время, по-видимому, с момента покупки автомашины. По его мнению, был неисправен включатель фар, но в любом случае с неисправностью надо было разбираться, и она существовала объективно. А это означало, что Уилльям Уотт не мог ослепить Моррисона дальним светом фар на шоссе.

Весьма довольный полученным результатом, адвокат Доудэлл направил своё внимание на другого важнейшего свидетеля полиции – капитана парома Джона Тейлора. Встреча с ним принесла сюрприз ещё более неожиданный, нежели в случае с Моррисоном. Паромщик заявил, что прекрасно помнит события ночи на 17 сентября, и Уилльяма Уотта он тоже прекрасно запомнил, но находился тот вовсе не в «воксхолле» 1955-го года выпуска, а в «волсли» («Wolseley») модели 1954 года.

Именно в такой автомашине «волсли» 1954 года выпуска якобы и сидел Уилльям Уотт вместе со своим лабрадором в ночь на 17 сентября 1956 года. На первый взгляд автомашина эта вроде бы и похожа на «воксхолл» Уотта, однако только на первый! Намётанный взгляд сразу же выделит иные пропорции кабины и корпуса, а также резко отличающийся дизайн капота, решётки радиатора и переднего бампера. На самом деле перепутать «волсли» 1954 года и «воксхолл» 1955-го довольно сложно – автомобили действительно очень разные. Джон Тейлор имел возможность рассмотреть перевозимые автомашины – в его положении это было единственное развлечение – и потому ошибка паромщика представлялась маловероятной.

Тейлор настаивал на том, что сразу же сказал об этом детективам, но те проигнорировали его утверждение и записали в протокол то, что им было надо. Поэтому можно было подумать, будто Тейлор заявлял, что видел Уотта вместе с его лабрадором за рулём «воксхолла» 1955-го года выпуска, но в действительности Тейлор говорил иное!

Вот это был поворот! Первоисточники действительно необходимо проверять, что Лоуренс Доудэлл и доказал.

Трезво обдумав сложившуюся ситуацию, адвокат сделал хорошо выверенный шаг. 3 декабря 1956 года он появился в суде и заявил требование «хабеас корпус». Это весьма своеобразная норма, присутствующая в англо-американском уголовном законодательстве, которая призвана оградить гражданина от произвола исполнительной власти. Смысл её заключается в том, что судья вызывает должностное лицо, ответственное за задержание или арест гражданина, и требует обоснования лишения свободы. Обычно обоснование ареста содержится в мотивировочной части ордера на арест, однако это не всегда так, и потому «хабеас корпус» может быть обращён и на арестованных по судебному ордеру. В практическом применении этой нормы существуют определённые нюансы, в которые вдаваться здесь и сейчас совершенно незачем, но важно отметить то, что само наличие подобной возможности у адвоката обвиняемого побуждает органы дознания и следствия действовать с максимальной быстротой. Взять человека под стражу на 2 месяца и потом бесконечно продлевать срок ареста, как это практиковалось в Советском Союзе во времена социализма и «развитого социализма», при наличии «хабеас корпус» практически невозможно. Разумеется, дело кроется не только в отдельной юридической норме, но и властных полномочиях судейского корпуса и готовности судей пользоваться этими полномочиями, но не подлежит сомнению, что «хабеас корпус» реально помогает предотвращать произвол правоохранительных органов.

Разумеется, прибывший в суд прокурор попытался объяснить причину содержания Уилльяма Уотта в тюрьме, указав на наличие крепкой доказательной базы, но адвокат Доудэлл энергично опроверг подобные ссылки и представил заявления Моррисона и Тейлора. Основываясь на них, адвокат указал на попытку стороны обвинения манипулировать судом, после чего указал на объективное ухудшение здоровья подзащитного и заверил, что тот не станет скрываться от правосудия, поскольку имеет в Глазго бизнес, нуждающийся в оперативном руководстве. Судья, выслушав обе стороны, весьма здраво рассудил, что правоохранительные органы явно затягивают следствие, и содержание Уотта под стражей превратилось в форму давления на него. А потому арестованного надлежит освободить до суда, а правоохранительным органам – максимально ускорить подготовку к судебному процессу.

Так Уилльям Уотт 3 декабря 1956 года вышел на свободу.

Это был в высшей степени неожиданный поворот расследования. Дело, которое, по уверению суперинтенданта Хендри, было крепко сшито и надёжно подкреплено огромным доказательным массивом данных, вдруг оказалось совсем не так очевидно и убедительно. Огня добавило заявление адвоката Доудэлла, сделанное на следующий день в эфире одной из крупнейших шотландских радиостанций. В нём юрист заявил о полной непричастности его подзащитного к гибели близких ему людей и призвал средства массовой информации воздержаться от скандальных заявлений. Формулировки сказанного прозвучали как угроза судебного преследования за диффамацию. Понятно, что в сложившейся неопределённой обстановке ни одна редакция газеты или радиостанции не желала рискнуть большим штрафом за неосторожный комментарий или двусмысленную формулировку.

С этого времени в средствах массовой информации в отношении к Уилльяму Уотту произошла радикальная перемена. Чуть более 2-х месяцев назад только ленивый не изобличал его в убийстве родственников, и сотни людей, следуя мнению журналистов, перед зданием суда открыто скандировали: «Убийца!» Теперь же в одно мгновение в отношении Уотта все сделались очень деликатны и внимательны. Что тут скажешь? Хороший адвокат заставил уважать своего клиента…

На протяжении нескольких месяцев как будто бы ничего не происходило. Суперинтенданту Джеймсу Хендри для того, чтобы вновь отправить Уотта за решётку, следовало отыскать некие новые улики и новых свидетелей, поскольку прежние наработки оказались подвергнуты обоснованной ревизии. Однако оживить расследование не получалось, и ситуация отчётливо превращалась в патовую. Правоохранительные органы не снимали подозрений с Уилльяма Уотта, однако ничего доказать не могли, и выхода из сложившейся ситуации, как казалось тогда, не существовало.

В начале марта Лоуренс Доудэлл вновь получил письмо от Питера Мануэля, всё ещё тянувшего «тюремную лямку» в «Барлинни». Тот предлагал адвокату приехать для разговора, представляющего взаимный интерес. Доудэлл отправился в тюрьму, исходя из того очевидного соображения, что умный человек согласится выслушать даже глупца, а вот глупец не станет слушать даже умного. Встреча состоялась в первой половине марта – надо сказать, что дату впоследствии Доудэлл припомнить не смог – и содержание услышанного вызвало у адвоката оторопь.

Мануэль по итогам предыдущего разговора, по-видимому, понял, что попытки напустить туман с опытным адвокатом не сработают, а потому решил взять быка за рога. Без долгих обиняков он сообщил Доудэллу, что знает о полной невиновности мистера Уотта в том преступлении, которое ему приписывается полицией, и знает это он от истинного преступника. Продолжая свой рассказ, он заявил, что этот человек имел намерение привлечь к «делу» его – Питера Мануэля – поскольку была известна его репутация в преступном мире. Мануэль, однако же, узнав, что в доме будут находиться женщины, сразу от участия в преступлении отказался, мотивировав это тем, что избегает насильственных преступлений – тем более в отношении слабого пола! – и специализируется на хищениях из пустых домов. Утром 17 сентября мужчина появился на пороге дома Мануэля в состоянии, близком к шоковому. Он сообщил, что ему пришлось убить 3-х женщин, хотя изначально он планировал ограничиться их запугиванием. Этот таинственный «товарищ» Мануэля передал последнему пистолет, явившийся орудием убийства, и 2 золотых перстня, в один из которых был вставлен красный камень. От этих предметов Мануэлю надлежало избавиться. Тот и избавился! Пистолет он якобы утопил в реке, а перстни бросил в канализационный сток.

Эта часть рассказа прозвучала совершенно недостоверно. Сложно было понять, для чего преступник передал опасные для него улики Мануэлю, почему не избавился от них лично и зачем признался в совершении тройного убийства. Однако адвокат отметил в рассказе важную деталь, которая наводила на интересные размышления. Полиция не верила в то, что с места преступления что-то пропало, и заявление Уилльяма Уотта о хищении дорогих перстней посчитала уловкой, призванной запутать следствие. Напомним, что уже к концу первого дня расследования суперинтендант Хендри заподозрил вовлечённость Уотта в убийство родственников, а потому его заявление расценил как попытку подменить истинный мотив убийства ложным.

Адвокат Доудэлл, разумеется, знал о пропавших кольцах, одно из которых имело красный камень, но посторонние об этом ничего не знали, и в средствах массовой информации данная деталь не упоминалась. И вот теперь о кольцах упомянул тюремный сиделец Питер Мануэль!

Будучи опытным переговорщиком, адвокат интереса к услышанному не выразил и заметил вскользь, что совершенно не понимает, как эту информацию можно использовать для снятия обвинений с Уотта. И после паузы добавил, что из всего услышанного никак не следует, что неизвестный товарищ Мануэля действительно бывал на месте убийства. Дескать, для достоверности рассказа необходимо больше деталей!

Мануэль тут же поспешил объяснить, что не дословно передаёт свою беседу с другом и на самом деле тот сообщил множество деталей, о которых он сейчас ничего не сказал. Что это за детали? Ну, например, главная спальня, в которой его товарищ убил 2-х женщин, находилась налево от входной двери. Девушку его товарищ сначала связал, но поскольку та отчаянно сопротивлялась и пыталась закричать, ему пришлось её убить. После этого он развязал труп. Затем друг Мануэля прошёл на кухню и стал ужинать – он достал из холодильника колбасу, сделал тосты, открыл банку свиных консервов и на десерт – банку засахаренных груш. В самом конце трапезы он услышал некий шум в главной спальне и побежал туда. Ему показалось, что одна из женщин шевелится… Не раздумывая, он выстрелил вторично ей в голову и быстро покинул дом через чёрный ход, убедившись, что дверь за ним захлопнулась.

Доудэлл был поражён услышанным. С одной стороны, он не мог поверить в то, чтобы один уголовник, рассказывая другому об убийстве, упомянул об открытой им банке засахаренных груш и колбасе из холодильника – это представлялось совершенно бессмысленным и даже абсурдным. Но с другой, адвокат хорошо знал детали этого уголовного дела и был осведомлён о том, что на кухне полиция действительно обнаружила следы недавнего принятия пищи, в том числе и початую банку консервированных груш. Детективы сочли, что продукты оставлены жителями дома, но рачительные женщины вряд ли оставили бы на столе хлеб, колбасу, открытые консервы. То есть в этой части рассказ Мануэля звучал очень достоверно! А кроме того, этот человек знал о том, что Вивьен Уотт была связана, а затем освобождена от пут, а кроме того – он был осведомлён о том, что в голову её матери убийца стрелял дважды!

Это были исключительно важные детали, о которых знали всего несколько человек, причастных к расследованию. Их вряд ли могло быть более 10 человек – и это с учётом судебно-медицинского эксперта и его самого, адвоката Доудэлла! То, что Мануэль оказался осведомлён о таких необычных деталях, могло означать только одно – он находился в доме Уотта во время совершения преступления, и если не убивал женщин лично, то явился свидетелем убийства.

При этом адвокат не мог отыскать логичного объяснения поведению Мануэля. Для чего тот обратился к нему со своим завиральным рассказом? Зачем он привлёк к себе внимание? До освобождения из тюрьмы ему оставался год, намного разумнее было тихо переждать этот срок в застенке, не привлекая к себе внимания, тем более что всё внимание полиции оказалось сосредоточено на Уилльяме Уотте! То, что Питер Мануэль дважды вступал в контакт с адвокатом Доудэллом, выглядело иррациональным… Что этот парень творил и для чего?

Будучи умным и очень осторожным человеком, Лоуренс Доудэлл не показал собеседнику, что раскусил его игру. Со всей возможной в его положении выдержкой адвокат заявил, что покуда не услышал от Мануэля ничего такого, что заслуживает некоей ответной услуги. Тем самым Доудэлл прозрачно намекнул на то, что не считает себя чем-то обязанным собеседнику и не намерен искать продолжения общения. Развивая свою мысль, Доудэлл повторил сказанное полгода назад, а именно – он не занимается ловлей преступников и не раскрывает уголовные преступления, а потому, если Мануэль непричастен к тому, о чём рассказывает, то ему надлежит обратиться в полицию, а не к адвокату.

Засим он откланялся. Ситуация, в которой очутились в тот момент Доудэлл и его подзащитный, выглядела необычной и двусмысленной. Адвокат считал, что теперь он знает убийцу близких Уотта или, выражаясь аккуратнее, знает свидетеля этого преступления, однако как можно было использовать эту информацию во благо подзащитного? На первый взгляд, можно было бы отправиться в полицию и всё рассказать там, но понятно было, что суперинтендант Джеймс Хендри отмахнётся от подобного рассказа. И по-своему он был бы прав, на месте руководителя расследования вполне разумно подозревать адвоката в попытке отвести подозрения от своего клиента.

После некоторых размышлений Доудэлл решил пока ограничиться пока сбором сведений о Питере Мануэле. За необходимыми справками адвокат обратился как к детективу из группы расследования хищений из жилых домов, так и к знакомым из преступного мира. Доудэлл являлся адвокатом по уголовным делам, имел стаж работы по этому профилю 17 лет и признавался за весьма солидного юриста, а потому кое-какие связи в преступной среде имел.

То, что Доудэлл узнал о Питере Мануэле в течение последующей недели, явило образ очень своеобразного человека. Питер родился 13 марта 1927 года в США, в городе Нью-Йорке. Его родители – этнические шотландцы – в 1925 году предприняли попытку эмигрировать в США вслед за многочисленной роднёй, перебравшейся туда ранее, но с началом «Великой Депрессии» отказались от «новой родины» и вернулись на «родину старую». Отец Питера являлся по профессии газорезчиком – это востребованная специальность в годы экономического бума, но никому не нужная во время спада промышленного производства. Возвращение семьи домой состоялось в 1932 году, когда Питеру едва исполнилось 5 лет. Хотя об Америке он сохранил весьма смутные воспоминания, сам факт его жизни за океаном переполнял Питера удивительным для большинства англичан и шотландцев самодовольством. Он очень любил рассказывать о США вообще и Нью-Йорке в частности и, слушая его, можно было подумать, что он прибыл в Великобританию совсем недавно. Однако правда заключалась в том, что маленький Питер и Нью-Йорка толком не видел – его семья в 1930 году переехала в Детройт [а ещё через 2 года возвратилась в британскую метрополию].

По возвращении Мануэли некоторое время прожили в Глазго, в Шотландии, однако затем переехали в Ковентри. Там 13-летний Питер был пойман на краже в магазине и попал в суд для несовершеннолетних. Его направили в специальный интернат для трудных подростков, где ему надлежало пробыть 12 месяцев. Он оттуда сбежал, попутешествовал по стране, и во время этих странствий, сопряжённых с воровством, его по меньшей мере 11 раз задерживали в различных местах. Время было военное, и потому неудивительно, что подросток, путешествующий в одиночку и без документов, привлекал к себе внимание. В истории этих странствий Мануэля удивительно не то, что его задерживали, а то, что отпускали – он всякий раз выдумывал какую-то небывальщину и… умудрялся избегать возвращения в специнтернат. Но в июне 1942 года везение Питера Мануэля закончилось – его не просто задержали в городе Саутпорт (Southport), но связали с 3-я случаями хищений из домов. Помимо этого, Мануэля обвинили в нападении на девушку, которую он обнаружил спавшей в одном из домов. Мануэль съел продукты на кухне, забрал сумочку спавшей девушки, после этого разбудил её и… принялся избивать молотком.

К счастью, не убил.

После такого его, говоря объективно, надо было определять в тюрьму. Однако суд для несовершеннолетних проявил снисхождение и милостиво возвратил Питера в специнтернат. Он убежал оттуда опять и опять покуролесил по стране. За полгода Питер совершил ограбление, сопряжённое с насилием, похитил велосипед, взломал ящик для подаяний в храме, обворовал кассу кинотеатра и совершил ещё с десяток преступлений разной степени тяжести – и это только то, что удалось установить полиции! В конце концов, он был задержан при попытке безбилетного проезда и снова попал в суд для несовершеннолетних. Пытаясь объяснить своё антисоциальное поведение, Питер рассказал тогда, будто был ранен во время воздушного налёта, потерял надолго сознание, пришёл в себя в больнице и 4 или 5 дней пробыл в состоянии «пустой головы». Мать его подтверждала травму головы, хотя и утверждала, что она не была связана с бомбёжкой. На суд россказни такого рода впечатления не произвели, и Питера Мануэля отправили-таки в настоящую тюрьму «Борстал» («Borstal»), в которую он прибыл на второй день после собственного 16-летия [то есть 15 марта 1943 года].

Там он пробыл 2 года. В тюрьме якобы приключился инцидент, едва не стоивший ему жизни. Во время работы в тюремной мастерской произошло поражение сильным током группы людей, в результате чего 3 человека погибли, а Мануэль получил ожоги рук и ног. Во время лечения ожогов произошло их нагноение, грозившее сепсисом. После этого у него начались провалы в памяти, которые могли охватывать периоды продолжительностью в 10—20 часов. Никакими объективными документами несчастный случай в тюремной мастерской не подтверждается, а россказням Мануэля люди, хорошо его знавшие, не доверяли, поскольку этот человек врал постоянно и без лжи не мог жить.

Однако объективности ради нельзя не отметить того, что в медицинской карте Питера имелись отметки о шраме на голове – следствии ранения при бомбёжке – и на правой руке. Шрам на правой руке появился якобы после хирургической операции по удалению нагноения ожога от удара электрическим током в мастерской. Установить, где в рассказах Мануэля была правда, а где начинались выдумки, не представлялось возможным ни в 1957 году, ни тем более в настоящее время.

По освобождении из «Борстала» в 1945 году Мануэль отправился в Блэкпул, где пытался вести жизнь плейбоя в его собственном понимании этого термина. Он ввязывался в разного рода полукриминальные авантюры типа охраны подпольного игорного заведения или сопровождал опытного «каталу», промышлявшего жульничеством в карты. Когда не было заработка охранника, он подрабатывал фотографом на пляже. Там же на пляже он и спал в летние месяцы. Он всем рассказывал, что является американцем, недавно приехавшим в Великобританию. «Янки» воспринимались тогда по-настоящему крутыми – сытые, энергичные, самодовольные, с кошельками, набитыми деньгами. Чтобы походить на настоящего «янки», Питер курил сигары, говорил с акцентом и поигрывал серебряным долларом. Те, кто знал его подноготную, посмеивались, а те, кто не знал, принимали вздорную болтовню за чистую монету.

Именно тогда – в летние месяцы 1945 года – у Питера появилась кличка «Американец», которая имела иронично-саркастический подтекст, поскольку Питер являлся обычным шотландским нищебродом. Сам же Мануэль ею гордился, ведь, формально рассуждая, он и в самом деле являлся американцем, правда, так и не оформившим гражданство надлежащим образом [в Соединённых Штатах действует «право почвы», то есть человек, рождённый на территории государства, автоматически приобретает гражданство].

Развлечения в Блэкпуле закончились довольно неожиданно и совсем неприятно для Питера. Поскольку американскому плейбою полагается покорять женщин везде и сразу, он неосторожно пофлиртовал с девочкой, появившейся на пляже в компании местных ребят. Оказалось, что ребятам глубоко наплевать на «крутизну» «американского плейбоя», и они без долгих разговоров избили его. Мануэль, придя в себя, метнулся к известному ему скупщику краденого и… обменял серебряный доллар на револьвер и дюжину патронов. После чего вернулся на пляж. Он ходил по пляжу, рассказывая, что прикончит обидчиков, но никого так и не прикончил – всё получилось гораздо смешнее. Знакомый уголовник, услыхав болтовню Питера, пригласил того выпить в какое-то низкопробное заведение, опоил и… украл револьвер.

Питер, проспавшись, понял, что остался без серебряного доллара, пистолета, и притом с набитой мордой. Причём без шанса отомстить за прилюдное поругание! Он возвратился в Глазго и на протяжении осени 1945-года и последовавшей за ней зимы совершил серию краж из отдельно стоящих домов, в которых проживали семьи среднего класса. Закончилась эта эпопея тем, что 17 февраля 1946 года молодой ещё детектив Уилльям Манси задержал Питера с поличным. В своём месте эта история уже упоминалась. 21 марта 1946 года он признал в суде свою вину в 15 случаях проникновения в дома, 2-х случаях хищения из домов и 1-м случае покушения на хищение из дома. Благодаря признанию вины Питер был приговорён всего лишь к 12 месяцам лишения свободы, то есть менее чем по месяцу за каждый пункт обвинения.

Но время до суда, купленное отцом за залог в 60 фунтов стерлингов, Питер Мануэль использовал весьма своеобразно. В начале марта он совершил по меньшей мере 3 нападения на женщин, сопряжённые с тяжёлыми побоями. Ни в одном из этих случаев он не совершил изнасилования, но пытался раздеть жертву и интимно прикасался, на основании чего прокурор квалифицировал каждое из преступлений как сексуальное. Сам Питер этим крайне возмущался и при каждом удобном случае подчёркивал, что не является насильником и сорвал трусики с женщины только в одном случае, а правоохранительные органы якобы во время следствия попросту фальсифицировали доказательную базу. В силу специфики доказывания в суде прокурор из 3-х эпизодов оставил только один – о чём в своём месте уже упоминалось – но Мануэль по этому обвинению «присел» крепко – аж на 8 лет!

Про его пребывание в шотландской тюрьме «Питерхед» («Peterhead») рассказывали вещи довольно любопытные. Прежде всего Питер показал себя отменным рассказчиком – а в местах лишения свободы люди, способные рассказывать много и интересно, весьма ценятся. Рассказы Мануэля звучали необычно для английских уголовников – тот с видом знатока объяснял им устройство американских банд, живописал о ночной жизни Нью-Йорка, проститутках в мехах, кокаине в барах и ресторанах, автоматах «томми» на задних сиденьях автомобилей… Невероятный апломб и самонадеянность рассказчика подкупали слушателей, Мануэль утверждал, что являлся членом серьёзной гангстерской группировки, и ему верили! В своих фантазиях об Америке он был очень убедителен.

Другой чертой, вызвавшей определённую симпатию тюремного сообщества, стала жестокость Мануэля и его безбашенность. Он был готов драться с любым противником, не взирая на его вес, рост, силу и опыт; в мире, где грубая сила решает многие проблемы, такое бесстрашие ценится высоко. Несмотря на свои очень скромные физические кондиции – рост всего-то 163 см! – Мануэль был достаточно силён физически и вынослив, он никогда не жаловался на усталость и при выполнении тюремных работ являлся напарником весьма надёжным и полезным. Это тоже добавляло ему определённые симпатии других тюремных сидельцев.

Продолжая сбор информации о Мануэле из разных источников, Доудэлл узнал, что сидевшие с Питером люди говорили о нём как о гомосексуалисте. В этом месте необходимо пояснить, что в те времена в Великобритании отношение к этой девиации сильно отличалось от отечественной культурной традиции. Формально однополая любовь на берегах «Туманного Альбиона» как бы не существовала – об этом не говорили и её не замечали. В действительности же она широко процветала в высших слоях общества, где питалась воспитанием в закрытых учебных заведениях для мальчиков. Это вовсе не измышления Ракитина, пытающегося навести тень на плетень и тем унизить британское образование, которое почему-то признаётся некоторыми нашими неразумными согражданами лучшим в мире. В данном случае автор указывает на вещи, хорошо известные всякому интересующемуся историей Британии.

О гомосексуализме в английских университетах открытым текстом написал, например, Клайв Льюс в своей автобиографической книге «Настигнутые радостью». Дети из «поколения ЕГЭ» уверены, что Клайв Льюис – это фэнтезийный писатель, создавший «Хроники Нарнии», но в действительности [и прежде всего!] это религиозный мыслитель, апологет англиканства, которое, как мы знаем, очень близко нашему Православию. В достоверности свидетельств Льюиса о его обучении в закрытом учебном заведении нет оснований сомневаться. Тут можно упомянуть и о пресловутой «кембриджской пятёрке» [которая, по-видимому, была всё же «шестёркой»] – группе агентов советской разведки, глубокая взаимная преданность членов которой основывалась в том числе и на вполне себе плотских отношениях. Гай Бёрджесс, один из важнейших участников «пятёрки», проходил в отечественных агентурных материалах под оперативно-учётным псевдонимом «Девушка», что само по себе однозначно указывает на объективную специфику его сексуальной ориентации. Ибо существует определённая традиция при выборе агентурных кличек, и традиция эта не разрешает присваивать мужчинам традиционной ориентации женские имена, символы или обозначения образов.

В Великобритании середины XX века гомосексуализм воспринимался как эдакая «забава аристократов». Стигматизация, то есть полное исключение человека из круга общения обычных людей по этому признаку, отсутствовала. Над подобным увлечением посмеивались за глаза – но не более того. Поэтому если даже Питер Мануэль действительно являлся поклонником однополой любви, на его пребывании в «Питерхеде» это никак особо не отразилось.

Он довольно спокойно отбыл свой срок – его никто не пытался убить или как-то особо наказать, он не попадал в тюремные передряги и в целом пережил «отсидку» не хуже прочих. Будучи освобождён условно-досрочно, он приехали в Глазго к папе и маме. Что понятно – у него ничего за душой не было!

Отец, получивший новую специальность сварщика, устроил сына в газовую компанию. Питер старался и много работал. Все удивлялись его энергии – отработав целый день, он переодевался в костюм и отправлялся по питейным заведениям. Причём Мануэль не просто слонялся по пивнушкам, а любил заходить в самые престижные бары и рестораны, в том числе в лучших гостиницах Глазго. В таких заведениях он назначал встречи с друзьями – они должны были видеть, что он при деньгах и во всём успешен. То, как вёл себя в 1955 и 1956 годах Питер Мануэль, в русском языке обозначается ёмким словом «понтоваться». Или, выражаясь литературным языком, рисоваться.

При этом цели своей он явно не достигал. Серьёзные уголовные авторитеты, к которым Мануэль в то время пытался приблизиться, испытывали к нему стойкое недоверие и даже неприязнь. Сейчас мы вряд ли сможем объяснить, чем питалось их отчуждение, но мужчины с серьёзным уголовным прошлым смотрели на Питера как на презренную моль. Или тварь дрожащую, если угодно. В этом смысле показательным стал эпизод, приключившийся в середине 1956 года в баре, принадлежавшем широко известному в узких кругах уголовнику, вышедшему на пенсию.

Остановившись подле стойки бара, где кучковались знакомые «блатные» и «приблатнённые», Питер решил непонятно с какой целью разыграть роль «крутого перца». Без всякого к тому основания он вытащил из внутреннего кармана револьвер и что-то принялся растолковывать окружавшим его товарищам. Появление в его руке боевого оружия вызвало шок всех местных уркаганов. Чуть ниже нам придётся остановиться на специфике шотландского законодательства того времени об обороте оружия, сейчас же лишь отметим тот факт, что в тогдашней Великобритании [в отличие от Соединённых Штатов] борьба с огнестрелом в быту велась непримиримая. Человек, неосторожно махнувший при свидетелях чем-то стреляющим, скажем, мушкетом, зениткой, мильтарезой или стартовым пистолетом, рисковал привлечь совершенно ненужное внимание полиции. И притом очень пристрастное! Полиция разбирала все инциденты, связанные с огнестрельным оружием, очень дотошно и вела для них особый учёт.

Поэтому появление пистолета в руке Мануэля спровоцировало настоящий скандал. По команде бармена вышибала немедленно взял Мануэля под микитки, тут же подтянулись авторитетные друзья владельца заведения, одновременно подбежала какая-то шелупонь из группы поддержки Питера. Началась предметная разборка по сути произошедшего… Закончилась она тем, что Мануэля и его мутных дружков старые уголовники выставили за порог и предложили больше не приходить. Мануэль в ответ что-то язвил и твердил, что он при деньгах и готов угощать всех друзей, но его оправдания никого не интересовали. Мануэля прогнали, а случившееся превратилось в своего рода анекдот.

Таких историй о Мануэле гуляло по Глазго довольно много, и потому неудивительно, что авторитетные представители преступного мира смотрели на Питера как на какого-то чепушилу, недостойного внимания. Подобное отношение его явно ранило…

Адвокат Доудэлл узнал, что Питер работал в газовой компании, занимавшейся монтажом газовых сетей в Нью-сити в то самое время, когда в Ист-Килбрайде была убита Энн Кнейландс. С истории этой отвратительной расправы в январе 1956 года начался настоящий очерк. Поскольку расследование этого преступления по линии полиции возглавил Уилльям Манси – тот самый полицейский, что арестовывал Питера Мануэля в 1946 году – в первые же дни появились подозрения в отношении Питера. Что следовало признать логичным. Мануэль, однако, счастливо избежал опасного внимания полиции, доказав собственное alibi.

И вот теперь этот странный человек дважды привлекает к себе внимание Лоуренса Доудэлла, и по его поведению становится очевидным, что он имеет некое отношение к убийству близких Уилльяма Уотта. Адвокат посоветовался со всеми известными ему детективами, внушавшими доверие, и поинтересовался у них, что они думают о поведении Мануэля. Чем продиктовано его необычное стремление привлечь к себе внимание адвоката?

В этом месте читатель может поставить себя на место адвоката и подумать на данную тему самостоятельно. Полицейские же ответили на вопросы Доудэлла однотипно – Питер Мануэль как-то связан с убийством в доме Уотта, возможно, он был в числе убийц, а теперь он пытается быть ближе к расследованию, чтобы вбросом дезинформации влиять на его ход. Такое суждение следует признать логичным и взвешенным.

Только собрав всю возможную информацию о Мануэле и посоветовавшись со специалистами сыска, адвокат осторожно, не вдаваясь в детали, рассказал Уилльяму Уотту о своих контактах с необычным тюремным сидельцем. Хотя Уотт и не являлся знатоком криминальной психологии и криминологии, но выслушав Доудэлла, сразу же сказал, что не сомневается в виновности Питера Мануэля. При этом он заметил, что никогда не слышал фамилию «Мануэль» и незнаком с этим человеком, во всяком случае о возможном знакомстве с ним ему ничего не известно – по этой причине ему представляется необъяснимой логика преступника. Для чего Мануэлю убивать женщин в доме, если он незнаком с этой семьёй и не имеет личного мотива для расправы?!

Примерно в то же самое время – речь идёт о первой половине 1957 года – информация о том, что адвокат Доудэлл частным образом собирает информацию о Питере Мануэле, дошла до Уилльяма Манси. Суперинтендант – Манси к тому времени уже получил это звание – понял, что адвокату известно о Мануэле нечто важное, но что именно, спрашивать у него напрямую нельзя, поскольку тот никогда не скажет правды, сославшись на адвокатскую тайну. Прямое обращение представлялось лишённым смысла ещё и потому, что Доудэлл являлся адвокатом Мануэля на апелляционном процессе. При этом Манси испытывал глубочайшее недоверие к Мануэлю и считал того виновным в убийстве Энн Кнейландс, а его alibi, обеспеченное членами семьи, фиктивным.

Обдумав сложившуюся ситуацию, Манси принял решение, которое, как станет ясно позднее, повлекло далеко идущие последствия. Хотя именно тогда – летом 1957 года – практическая польза действий суперинтенданта представлялась не то чтобы не очевидной, а скорее даже призрачной. Манси решил заполучить хороший агентурный источник, стоящий рядом с Мануэлем. Поскольку последний явно был озабочен созданием реноме крутого преступника, он должен в кругу доверенных лиц высказываться о собственных планах и в той или иной форме упоминать о совершённых ранее преступлениях. Поэтому нужен человек, который, с одной стороны, всегда находился бы рядом с Мануэлем, а с другой – пользовался бы его полным доверием и расположением. На роль такого агента идеально подходил бы некто из преступной среды, желательно старый знакомый Мануэля, но заполучить такого человека в осведомители было довольно сложно. Во всяком случае ранее полиции не удавалось заполучить осведомителя из близкого окружения Мануэля.

Летом 1957 года Питер всё ещё находился в тюрьме «Барлинни» и, будучи опытным уголовником, проявлял крайнюю осторожность в разговорах. Ничего существенного он не сказал бы до тех пор, пока находился за решёткой. По этой причине осведомитель нужен был Манси именно на свободе – там Мануэль мог расслабиться и дать волю языку. Мы не знаем, как именно суперинтендант нашёл нужного агента, но мы знаем, что ему это удалось, причём успех Манси оказался до некоторой степени парадоксальным и совершенно непредсказуемым.

Суперинтенданту удалось завербовать Джо Бреннана, того самого подельника, что был задержан 28 июля 1956 года в Аддингстоне. Об этом происшествии в настоящем очерке уже упоминалось. Напомним, что в тот день Бреннан вместе с напарником намеревался проникнуть в дом известного банкира. Напарник при появлении полиции сбежал, а Бреннан сдался без сопротивления. В его портфеле была найдена толовая шашка, что наводило на мысль о намерении злоумышленников подорвать сейф банкира. Бреннан, впрочем, ничего объяснить не пожелал и своего дружка не назвал, хотя детективы были уверены в том, что таковым являлся именно Питер Мануэль и никто иной.

Бреннан поступил «по понятиям» и отправился за решётку на год, а Мануэль ещё некоторое время оставался на свободе [напомним, что к 18 месяцам тюрьмы его приговорили 2 октября 1956 года за попытку кражи из столовой]. Сложно сказать, как Манси уговорил Бреннана сотрудничать с полицией, но факт остаётся фактом – последний согласился сообщать детективам интересующую их информацию. Был согласован порядок взаимодействия, призванный обеспечить максимально скорое информирование полиции о содержании разговоров Бреннана с Мануэлем после освобождения последнего. Бреннан должен был звонить по конспиративному телефону якобы своей любовнице и после этого отправляться на встречу с нею. По пути его «подбирала» автомашина полиции без опознавательных знаков. Система взаимодействия была выстроена таким образом, чтобы уже через 30 минут после расставания с Мануэлем его дружок Бреннан находился в полицейской автомашине и пересказывал имевший место разговор.

После вербовки Джо «законникам» оставалось только ждать освобождения Мануэля.

Того же самого ждали Доудэлл и Уилльям Уотт. Они не сомневались в том, что, выйдя из тюрьмы, Мануэль вернётся к своим интригам и постарается связаться с Уоттом. Однако непредвиденная оплошность, допущенная полицией, едва не свела на «нет» все надежды заинтересованных сторон.

В начале осени 1957 года, ещё до своего освобождения, Питер Мануэль вновь написал короткую записку «Дорогому Лоуренсу» – так он обратился к адвокату, который годился ему в отцы – и пригласил его на свидание в «Барлинни». Доудэлл, разумеется, приехал. В ходе непродолжительной встречи Мануэль с сожалением в голосе заявил, что испытывает некоторую досаду из-за нежелания адвоката прислушаться к его, Мануэля, словам. По-видимому, равнодушие Доудэлла, не пытавшегося привлечь Питера к защите клиента, сильно уязвило его самолюбие. Продолжая развивать свою мысль, Мануэль как бы между делом заметил, что его товарищ, совершивший убийство в доме №5 по Феннсбанк-авеню, передал ему для уничтожения не только 2 кольца и пистолет, но и… самодельное колечко из бисера, снятое с пальца одной из жертв.

То есть Мануэль, стремясь привлечь к себе внимание адвоката, подбросил ему ещё некую толику информации. Доудэлл ничего не знал о самодельном колечке из бисера, поскольку в известных ему материалах уголовного дела таковое не фигурировало. Он искренне полюбопытствовал, о чём именно идёт речь, и Мануэль, явно обрадованный его интересом, поспешил ответить, что упомянутое колечко было снято с пальца Вивьен Уотт. И добавил, что он не стал выбрасывать эту улику в канализацию [как поступил с золотыми перстнями], а закопал колечко в мамином саду.

Доудэлл не знал, как отнестись к услышанному, и потому перевёл разговор на револьвер. Мануэль сообщил ему, что не может указать адвокату точное место на реке, где должен лежать утопленный пистолет. Тогда Доудэлл извлёк из папки лист писчей бумаги, подал карандаш и просто сказал: «Опишите его!» Он полагал, что собеседник просто напишет несколько слов, сообщив информацию о калибре и типе оружия, возможно, укажет год выпуска, однако вместо этого Мануэль быстро и довольно точно нарисовал почти что в натуральную величину хорошо узнаваемый полицейский револьвер типа «Уэбли» («Webley» mark IV). Полицейским его называли потому, что он был спроектирован под патрон 38-го калибра в отличие от военных моделей «Уэбли», рассчитанных под 45-й калибр. Мануэль изобразил ряд значимых конструктивных элементов, позволявших не сомневаться в том, что он действительно держал в руках такой пистолет и имел возможность хорошенько его рассмотреть.

В конце разговора адвокат унёс рисунок с собой и не только продемонстрировал его одному знакомому детективу уголовного розыска, но и пересказал тому содержание своей беседы с Мануэлем. Сложно сказать, о чём думал детектив, но его последующие действия заставляют предположить, что он не думал вообще. Явившись к суперинтенданту Джеймсу Хендри, детектив заявил начальнику, что имеет отличную наводку на адрес, где может храниться орудие убийства женщин из дома №5 по Феннсбанк! Судя по всему, детектив решил, что, Мануэль, говоря о бисерном колечке, закопанном в мамином садочке, подразумевал, что там же спрятан и револьвер!

Это был, конечно же, очень странный вывод, и притом ни на чём совершенно не основанный, но догадка эта завладела воображением суперинтенданта. Тот немедленно организовал получение ордера на обыск дома №32 по 4-й стрит (Fourth street) в районе Биркеншоу (Birkenshaw) – там проживали родители Мануэля, и именно там находился небольшой участок земли, который Мануэль имел обыкновение называть «маминым садиком». Позади дома действительно имелся небольшой дворик, а в нём произрастало нечто, что условно можно было бы счесть садом.

Обыскав дом – в который уже раз! – полицейские тщательнейшим образом исследовали этот клочок земли. Сначала они прошлись с миноискателем и, не обнаружив ничего подозрительного, отважно взялись за лопаты. Ведь мог же Мануэль закопать бисерное колечко в мешочке, верно? Добросовестно перекопав садик, полицейские поняли, что в нём нет ничего, что указывало бы на связь Мануэля с убийством на Феннсбанк-авеню.

И только теперь полицейские задумались над тем, что, может быть, там ничего и не было.

Адвокат Доудэлл, узнав о том, что после его разговора с детективом полиция провела обыск дома родителей Мануэля и перекопала сад на заднем дворе, схватился за голову. Теперь Мануэль мог не сомневаться в том, что от адвоката информация утекает к полицейским. А стало быть, о приватном общении с подозреваемым можно было позабыть…

Мануэль просто и технично проверил адвоката Доудэлла на болтливость, и адвокат проверку провалил. Как полицейские могли так неосторожно раскрыть источник информации?!

Казалось, игра провалена бесповоротно. Но так только казалось. Питер Мануэль был выпущен на свободу 30 ноября 1957 года – на 4 месяца ранее отмеренного судом срока – и сразу же связался с адвокатом. Это казалось невероятным! Неужели он на самом деле не увидел связи между своим рассказом о закопанном колечке и последовавшим через 48 часов обыском маминого садика?! Или он всё прекрасно понял, но в силу неких причин посчитал необходимым продолжать ломать комедию?

Как бы там ни было, уже в самом начале декабря 1957 года вышедший на свободу Питер Мануэль попросил адвоката Доудэлла устроить ему встречу с Уилльямом Уоттом. Последний не стал уклоняться от контактов с человеком, которого считал причастным к гибели близких. Странная настойчивость Мануэля, привлекавшего к себе внимание Уотта на протяжении многих месяцев, требовала объяснения.

Известно, что Уотт встречался с Мануэлем не менее 3-х раз – в пабе, в лобби-баре отеля «Уайтхолл» и в доме Джона Брауна, мужа Маргарет, убитой в ночь на 17 сентября в доме Уоттов. Доудэлл познакомил мужчин при их первой встрече и сразу же удалился, переговоры их проходили с глазу на глаз, и их содержание нам известно из воспоминаний Уилльяма Уотта.

При первой встрече Уотт не смог скрыть неприязни и прямо заявил Мануэлю, что если тот виновен в убийстве его близких, то он – Уилльям Уотт – его убьёт. Мануэль отреагировал вполне адекватно, заявив, что никто с ним не разговаривает подобным тоном. Казалось, он был готов прервать разговор и уйти, но… не ушёл. Строго говоря, не для того он затевал свою игру!

Начал Мануэль с того, что постарался убедить Уотта в собственной осведомлённости о деталях произошедшего в доме №5 по Феннсбанк-авеню. Он сообщил огромное количество деталей, которых не мог знать ни один посторонний, и даже прочитавший материалы расследования тоже вряд ли мог бы сохранить их все в памяти. В частности, он дал детальное описание бара со стеклянными дверцами, стоявшего в гостиной, и перечислил напитки, расставленные на полочках внутри. Далее он подробно описал торшер в гостиной – расположение его выключателя, форму и цвет абажура. Он рассказал о фотографии в рамке, стоявшей на фортепиано, и сообщил большое количество подробностей, связанных с оборудованием кухни. Уотт не сомневался в том, что Мануэль был в его доме, казалось совершенно невероятным, чтобы перечисленные им детали обстановки он услышал в рассказе другого человека [и запомнил их]. Всё-таки обычно люди в своих рассказах делают акцент на действии, а не на описании обстановки, не так ли? И уж точно они не станут рассказывать, какие напитки стояли на разных полках бара и что изображала фотография на фортепиано.

Но чего же именно хотел Мануэль, и для чего он добивался встречи с Уоттом? Питер заявил, что ему в точности известно, что и почему произошло в ночь на 17 сентября и кто именно повинен в случившемся. Повествование Мануэля производило довольно странное впечатление обилием деталей и какими-то немыслимыми сюжетными поворотами, придававшими ему некоторую схожесть с голливудским гангстерским фильмом. Общая канва рассказа Мануэля сводилась к следующему. Три уголовника – некий Чарльз Таллис (Charles Tallis) и его любовница Мэри Боус (Mary Bowes), а также Мартин Харт (Martin Hart), хороший товарищ Мануэля и его сокамерник по тюрьме «Барлинни» – надумали совершить хищение из дома Валенте, расположенного по соседству с домом Уоттов. Они знали, что семья Валенте очень богата и в главной спальне находится сейф, в котором всегда есть значительная сумма наличных денег – не менее 5 тысяч фунтов стерлингов. Именно этот сейф и был основным объектом посягательства, хотя компания имела намерение поживиться и тем ценным имуществом, что могло попасть под руку в момент совершения преступления.

Питер Мануэль якобы также намеревался принять участие в предстоящей краже, поскольку его репутация опытного и удачливого «домушника» хорошо известна в соответствующих кругах Глазго и прилегающих графств. Однако Мануэль в какой-то момент отказался участвовать в задуманной операции, поскольку ему не понравились некоторые моменты, связанные с её подготовкой.

Во-первых, Таллис и Боус оказались слишком легкомысленны и беспечны. Незадолго до запланированной даты вторжения в дом Валенте произошёл инцидент, заставивший Мануэля пересмотреть собственное отношение к этой парочке. Во время совершения кражи из пустовавшего дома Мэри Боус неожиданно легла в постель в главной спальне и не захотела подниматься. То ли она приглашала Чарльза Таллиса заняться сексом, то ли просто дурачилась, но реакция Таллиса оказалась непредсказуемой. Чтобы вразумить подружку, он неожиданно вытащил пистолет и… выстрелил в кровать таким образом, чтобы пуля вошла в матрас рядом с телом Мэри. Та, разумеется, испуганно подскочила, а Питер Мануэль остался крайне изумлён увиденной сценой.

Во-вторых, воры решили совершить вторжение в дом Валенте в присутствии хозяев. Они рассчитывали напугать членов семьи и заставить их открыть сейф. Однако Мануэль посчитал, что этот план никуда не годится. Чарльз Таллис показал себя несдержанным и агрессивным человеком, легко пускавшим в ход кулаки и оружие, столкнувшись с противодействием членов семьи Валенте, он мог их избить или даже убить. А Мануэль, по его словам, никогда не нападал на людей и прекрасно понимал разницу между кражей, то есть тайным завладением имуществом, и вооружённым ограблением, то есть завладением имуществом с использованием насилия или угрозой такового.

Мануэль довольно быстро понял, что ему с преступной группой не по пути, о чём и заявил всей компании во время последней встречи.

То, что произошло в ночь на 17 сентября, превзошло все мрачные ожидания Мануэля. Во-первых, его дружки перепутали дом – а коттеджи на Феннсбанк-авеню построены по одному проекту, и их действительно несложно перепутать! – и проникли не в дом Валенте, а в расположенный по соседству дом Уоттов. А во-вторых, вместо того, чтобы следовать заранее разработанному плану, Чарльз Таллис принялся стрелять в спавших людей, заявив, что им нужен для допроса всего лишь один человек, а остальных следует сразу уничтожить, дабы они не подняли шум. Причём незадачливые воры даже не сразу поняли, что влезли не в тот дом, и когда стали допрашивать Вивьен Уотт, не могли понять, почему та утверждает, что её зовут Вивьен, а не Дина.

И лишь после совершения этого бессмысленного преступления все они пережили гнев и панику и едва не поубивали друг друга. Мануэль повторил Уилльяму Уотту свой рассказ о том, что убийцы передали ему оружие и некоторые вещи, взятые с места преступления, попросив избавиться от этих смертельно опасных улик, а сами помчались на вокзал, чтобы скорее покинуть пределы Шотландии.

Сложно сказать, что испытывал Уилльям Уотт, выслушивая эту забористую ложь, лившуюся из уст человека, лишившего жизни близких ему людей. Но мы можем не сомневаться в том, что Уотт с самого начала понимал лживость болтовни Мануэля и играл с ним в «поддавки» лишь для того, чтобы собрать больше информации как об этом человеке, так и о совершённых им преступлениях.

По результатам 3-х встреч Уилльяма Уотта с Питером Мануэлем, произошедших в декабре 1957 года, единственным вопросом, не получившим удовлетворительного объяснения, остался вопрос о мотивации последнего. Мануэль неоднократно подчёркивал, что готов свидетельствовать обо всём, что ему известно, но ни разу не сказал, чего же он хочет в ответ. Не подлежало сомнению, что этот человек в отношениях с окружающими всегда руководствовался незатейливым принципом «ты – мне, я – тебе», а потому любая услуга с его стороны подлежала оплате сторицей. Мануэль чего-то хотел от Уотта, но так и не сказал, чего именно.

Скорее всего, он рассчитывал за свой рассказ в суде получить от Уотта значительную сумму денег – во всяком случае сам Уотт и Доудэлл были в этом уверены – но до поры до времени собственное желание не озвучил. Наверное, Мануэль решил подождать, пока сам Уотт не обратится с соответствующей просьбой.

В декабре того года совершенно независимо от контактов Уилльяма Уотта и Питера Мануэля происходили и иные важные события, которые казались тогда не связанными друг с другом.

В первой декаде декабря 1957 года детективу из отдела расследования краж позвонил хорошо знакомый джентльмен – некий Джеймс Платт (Platt) – и сделал неожиданное заявление. Необходимо пояснить, что семья Платтов была обворована более года тому назад – в сентябре 1956 года, так что повод для знакомства детектива с этими вполне достойными людьми был не очень приятный.

Что же произошло тогда? 12 сентября вся семья – муж, жена и 16-летний сын – отправилась на отдых, а уже 15 сентября соседи обнаружили, что стекло кухни их дома на Дуглас-драйв (Douglas drive) в районе Бозвэлл (Bothwell), восточном пригороде Глазго, разбито. Видя такое дело и подозревая неладное, соседи вызвали полицию. Полицейские, бегло осмотрев дом, поняли, что он подвергся вторжению вора-«домушника» и, соответственно, вызвали детективов и криминалистов. Было возбуждено уголовное дело, владельцев обворованного дома стали разыскивать, быстро нашли, и уже 17 сентября 1956 года семья возвратилась в Глазго.

Расследование показало, что поведение преступника в пустом доме носило характер разнузданного веселья, если, конечно же, подобное словосочетание допустимо для описания криминального деяния. Вор отыскал тайник в письменном столе главы семьи, вскрыл его и разбросал документы по всему дому. Утоляя голод, вор сварил суп, умышленно вылил его часть на кухне и ещё часть – в спальне. В спальне он принимал пищу и, по-видимому, спал, не снимая обуви. Перед уходом вор испортил постельные принадлежности ударами ножа, также он разрезал подушки и дорогой матрас с койровой набивкой. Помимо супа, преступник ел и консервированные фрукты, хотя, если говорить объективно, тоже не столько ел, сколько разбрасывал по дому.

Сложно было понять, что исчезло из дома, поскольку многие предметы оказались не на своих местах. После наведения порядка и тщательной ревизии Платты пришли к выводу, согласно которому исчезли секундомер, наручные часы и электробритва. Тут необходимо заметить, что для того времени электробритва являлась чем-то вроде «бластера космического десантника» – это была совершенно фантастическая вещь, таковых в Великобритании было произведено всего 50 штук. Глава семейства, опытный инженер-электрик, работал в компании, разрабатывавшей первую британскую электробритву, и после успешного окончания работ смог купить в подарок сыну один экземпляр из опытной партии. По-видимому, удивительная игрушка впечатлила вора, и тот решил прихватить её, хотя хранить электробритву и пользоваться ею было нельзя – ещё не поступившая в продажу вещь в условиях того времени представлялась уникальной, и потому являлась очень опасной для вора уликой.

Расследование хищения никакого результата не принесло. Отпечатков пальцев преступника криминалисты не нашли, подозрительных людей возле дома Платтов никто не видел, пропавшие вещи нигде не «всплыли» – в общем, дело превратилось в «висяк» и грозило остаться таковым навеки. Однако по прошествии 5 месяцев миссис Платт сделала интересное открытие. Матрас с койровой набивкой, разрезанный преступником, не был выброшен рачительными хозяевами – миссис Платт его почистила и аккуратно зашила. Однако что-то с матрасом было не в порядке, в нём как будто бы ощущалось некое утолщение. Выждав некоторое время и убедившись, что утолщение это само собой не исчезнет, миссис Платт разрезала собственный шов и тщательно исследовала то место, которое вызывало её беспокойство. Каково же оказалось её изумление, когда из толщи койры она извлекла… золотые часы мужа! Те самые, которые, по их мнению, в сентябре похитил таинственный вор.

Женщина не знала, что и подумать. Ситуация выглядела таким образом, будто преступник разрезал ножом матрас и засунул внутрь золотые часы! Это выглядело совершеннейшим абсурдом… Почему он их не похитил?!

Женщина позвонила одному из детективов, чей телефон у неё остался, и отнесла ему находку. Тот запротоколировал её заявление, приобщил его к делу, но часы забирать не стал. Что было логично – если часы не были похищены, стало быть, они и не улика, пользуйтесь ими и далее.

Всё, сказанное выше про Платтов, являлось своего рода преамбулой, необходимой для понимания событий, произошедших в декабре 1957 года. Дело заключалось в том, что даже после извлечения часов из матраса миссис Платт ощущала при его прощупывании некое утолщение. И, соответственно, неудобство при возлежании. Помните сказку «Принцесса на горошине» и её особо чувствительную героиню? В данном случае произошло нечто подобное – миссис Платт всё равно не нравилось то, как она зашила матрас, и в начале декабря женщина решила заново распороть собственный шов и ещё как следует разровнять наполнитель.

Потратив некоторое время на возню со скрученными волокнами, женщина не без удивления извлекла из их толщи нечто, похожее на камушек. Только при ближайшем рассмотрении камушек этот оказался из металла. Это была пуля!

Джеймс Платт, получив из руки жены пулю, не без интереса выслушал её рассказ о месте находки, посмеялся и спрятал пулю в письменный стол. Скорее всего, супруги скоро позабыли бы о необычной находке, но буквально через день или два разговор о ней зашёл во время ужина с сыном. И сынок неожиданно сопоставил пулю в матрасе и убийство в доме Уоттов. Дескать, помните, нас обворовали 14 или 15 сентября, а убийство на Феннсбанк-авеню произошло в ночь на 17, а ведь расстояние до этого дома всего 7—7,5 км, правда, прямой дороги нет, надо в объезд добираться, но всё равно, на автомобиле это почти рядом! Оказалось, что Платт-младший не только внимательно следил за ходом расследования по газетам, но и запомнил большое количество разного рода деталей, связанных с этим преступлением. В частности, он помнил, что убийца использовал оружие 38-го калибра.

Джеймс Платт метнулся в кабинет, достал из стола пулю и штангенциркулем измерил её диаметр. Он оказался равен 9 мм (т.е. соответствовал 38-у калибру).

Платты знали, что в их доме не было оружия, и если в матрасе оказалась пуля, то только потому, что выстрел произвёл вор. Возможно, он выстрелил случайно, а возможно, испытывал оружие или хотел опытным путём установил громкость выстрела. Он выстрелил в матрас, затем захотел вытащить из него пулю и сделал разрез длиной 10 дюймов [25 см]. Однако оказалось, что запутавшуюся в толще койры пулю невозможно отыскать на ощупь. Не зная, что делать, но явно желая сбить полицию со следа, преступник засунул в матрас золотые часы Джеймса Платта. Их наличие в матрасе должно было объяснить появление разреза.

Хорошенько всё обдумав, Джеймс Платт отнёс пулю одному из тех детективов, что расследовал хищение из его дома более года назад. Детектив был осведомлён о том, что в матрасе были найдены золотые часы, а вот теперь появилась и пуля! История звучала интригующе, хотя и непонятно было, как можно использовать вновь открывшиеся обстоятельства в практической полицейской работе. Тем не менее детектив полю забрал и передал криминалистам для сравнения с пулями, проходившими по другим уголовным делам. Вдруг обнаружатся совпадения? Если да, то это могло бы продвинуть розыск по другим делам, по крайней мере теоретически.

Необходимо отметить, что в то время, о котором сейчас ведётся речь – а это середина декабря 1957 года – никто в правоохранительных органах ещё ничего не знал о россказнях Мануэля про выстрел Чарльза Таллиса в матрас, на котором лежала Мэри Боус. Соответственно, Уилльям Уотт и Лоуренс Доудэлл понятия не имели о краже из дома на Дуглас-драйв и описанных выше перипетиях. То есть две ветви сюжета – одна, связанная с находкой пули в доме Платтов, и другая – с откровениями Питера Мануэля – в то время никак не сходились.

Но по закону детективного жанра такое пересечение должно было состояться.

Между тем в декабре того года происходили и другие немаловажные события. Хотя в тот момент они также казались никак между собой не связанными.

Незадолго до полудня 24 декабря англиканский священник Александер Хьюстон (Alexander Houston) вместе со своей женой Френсис (Frances) отправились в гости к друзьям. Уходя из своего дома №66 по Вестер-роад (Wester Road) в районе Маунт-Вернон (Mount Vernon), Глазго, они заперли двери и окна, но каково же оказалось их удивление, когда по возвращении они обнаружили обе двери открытыми, а одно из стёкол в кухонном окне – разбитым! Не могло быть никаких сомнений в том, что жилище стало объектом посягательства вора-«домушника». Что можно было похитить из дома священника? Не так уж и много – 2 фунта стерлингов наличными, фотоаппарат, 3 пары носков, пару овчинных перчаток. Последняя потеря представлялась особенно досадной – перчатки были очень хорошими, ручной работы, и притом совсем новыми. Их подарил друг семьи и прихожанин церкви Хьюстона, занимавшийся пошивом из кожи и меха перчаток, шапок и верхней одежды.

Вызванные на место преступления полицейские и криминалисты установили, что проникновение преступника в дом было произведено через разбитое кухонное окно. После этого злоумышленник озаботился предварительной подготовкой путей возможного отхода на случай внезапного появления хозяев – он прошёл через весь дом и открыл замки на входной двери, после чего сделал то же самое с замками на двери чёрного хода. Преступник, заблаговременно подумавший об обеспечении возможности побега, явно имел опыт совершения такого рода посягательств. В этом убеждало и то обстоятельство, что никаких посторонних отпечатков пальцев криминалисты при обследовании дома не обнаружили. Это означало, что преступник всё время оставался в перчатках.

Дело изначально представлялось типичным «глухарём» без каких-либо очевидных зацепок. Никто из соседей ничего подозрительного не видел и не слышал, преступник не оставил никаких значимых следов – к дому он прошёл по чистой дорожке, поэтому полицейские не получили даже следов обуви на снегу. В общем, супругам Хьюстон надлежало позабыть о своих вещах и исчезнувших деньгах – шансов на их возвращение практически не существовало.

А в скором времени в том же самом районе Маунт-Вернон произошло другое криминальное происшествие, намного более пугающее и волнующее. 28 декабря пропала без вести 17-летняя Изабель Кук (Isabelle Cook), проживавшая в доме №5 по Кэррик-драйв (Carrick drive). Семья Кук – свекровь, родители и четверо детей [Изабель старшая] – являлись прихожанами той самой церкви, где служил преподобный Хьюстон.

В тот день супруги Кук ушли в гости в 16 часов, а Изабель покинула дом через 45 минут. Девушка планировала отправиться на танцы в обществе ухаживавшего за ней молодого человека. Встретиться молодые люди договорились на автобусной остановке. В этом месте напрашивается прямая аналогия с убийством Энн Кнейландс, но как мы увидим из дальнейшего, подобных аналогий впереди будет ещё немало. То, что случилось с Изабель, действительно чрезвычайно напоминает нападение на Энн в январе 1956 года.

Девушка облачилась в зимние ботинки, а танцевальные туфельки-«балетки» положила в косметичку. Косметичка, по-видимому, была чем-то вроде сумочки, а настоящая косметичка представляла собой эдакий нарядный мешочек, вышитый бисером. Косметичка-«мешочек» также была положена в косметичку, как и веер, и кисточка для макияжа. На этих деталях акцент сейчас сделан не случайно, в своём месте станет понятно, для чего обо всём этом следует сказать.

Изабель надела шерстяное пальто, палантин с меховой оторочкой, юбку, толстые колготки, блузку. На блузке крепилась бутоньерка из искусственных цветов, в ушах были недорогие серьги с подвеской в виде Эйфелевой башни.

17-летняя Изабель Кук стала ещё одной жертвой странного убийцы из Глазго.

Около 20 часов родители Изабель возвратились домой. На протяжении нескольких последующих часов отсутствие Изабель не вызывало беспокойства, однако когда она не появилась к полуночи, члены семьи встревожились. Тем не менее все разошлись спать сразу после 12 часов ночи, решив, что девушка осталась в гостях и не смогла сообщить об этом ввиду неисправности домашнего телефона.

Ночь, однако, не задалась. Отец девушки ворочался в кровати около часа, после чего встал, оделся и, вооружившись электрическим фонарём, отправился на поиск дочери. Кэррик-драйв представлял собой тупичок, и дом №5 стоял в самом его конце. Мужчина прошёл весь путь от дома к автобусной остановке, на которой Изабель должна была встретиться со своим знакомым, и, не увидев ничего подозрительного, возвратился обратно.

Утром следующего дня – то есть 29 декабря – мистер Кук, воспользовавшись телефоном соседей, позвонил в полицию и сделал заявление о безвестном отсутствии дочери. Он назвал имя молодого человека, с которым Изабель предполагала встретиться – это был 20-летний Дуглас Брайден (Douglas Bryden) – и описал маршрут, которым его дочери надлежало пройти от дома к автобусной остановке и обратно.

Дежурный принял заявление по телефону и пообещал, что с Куками свяжутся в скором времени. Члены семьи ждали появления сотрудника полиции, думая, что розыск начнётся после его очного общения с ними, но на самом деле девушку стали искать немедленно после телефонного звонка. В этой части нельзя не признать удивительную оперативность шотландской полиции!

Полиция появилась в доме Куков – произошло это в 16:30 – и к этому времени уже были получены кое-какие результаты, требовавшие обсуждения. Детективы предъявили членам семьи вышитый бисером мешочек, похожий на кисет, найденный на удалении около 250 метров от дома №5, и спросили, узнают ли они эту вещь. Они её конечно же узнали – это была та самая косметичка-«мешочек», который Изабель положила в косметичку побольше. Сестра и брат пропавшей, видевшие, как она укладывала её, сообщили, какие предметы находились внутри. Теперь вышитый бисером мешочек был пуст.

Находка наводила на самые нехорошие размышления о судьбе девушки. Ситуация приобрела ещё более пугающий подтекст, когда один из детективов припомнил, что косметичка найдена на том самом месте, где в марте 1946 года было совершено жестокое нападение на женщину с ребёнком. И он был прав! Питер Мануэль действительно совершил одно из своих жестоких мартовских нападений именно там, где 29 декабря полицейские увидели лежавшую в грязном снегу косметичку. Аналогии напрашивались самые мрачные…

В последующие часы, несмотря на закат солнца, полицейские продолжали осмотр местности. Последовали новые находки – сначала была обнаружена чёрная нижняя юбка, затем перепачканное грязью дамское пальто с оборванными пуговицами. Понятно было, что обрыв 3-х пуговиц не мог явиться следствием случайного стечения обстоятельств – несомненно, пуговицы были оторваны от пальто вследствие грубого насилия, возможно, это было проделано умышленно. Наконец, незадолго до 9 часов вечера в свет полицейских фонарей попала маленькая бутоньерка, частично разорванная и потерявшая от пребывания в снегу первоначальную форму. Все найденные вещи по мере обнаружения предъявлялись родителям Изабель, и те их опознавали.

Уже к 21 часу стало ясно, что девушки нет в живых. Она не могла прожить сутки без пальто на декабрьском холоде.

Одновременно с розыском на местности проводился поиск свидетелей. Перво-наперво, был допрошен Дуглас Брайден. Молодой человек выглядел искренне встревоженным отсутствием Изабель, и вопросы детективов его по-настоящему напугали. По его словам, он ждал её в условленном месте 45 минут, а затем отправился на танцы в одиночестве, решив, что Изабель в силу неких причин предпочла добираться туда самостоятельно. На танцполе он её не нашёл, их общие друзья заверили его, что она не появлялась, и эта информация сбила его с толку. Он не понимал, что произошло, переживал по этому поводу, но девушке не позвонил ни 28 числа, ни 29, не желая объясняться по телефону.

В конечном итоге слова его были проверены, и подозрения сняты. Дуглас был хорошим человеком и не имел отношения к исчезновению Изабель.

Некая Элси Гарднер (Elsie Gardner), проживавшая на Кэррик-драйв, ранним вечером – примерно в 19 часов или чуть ранее – находилась в саду позади дома и слышала громкий женский крик, раздавшийся приблизительно из того места, где на следующий день была найдена пустая косметичка Изабель. Домашняя собачка свидетельницы, стоявшая подле её ног, начала лаять и, подбежав к калитке, продолжила лаять подле неё. Гарднер потребовалось некоторое время на то, чтобы успокоить её. Это сообщение прекрасно соответствовало предположению, согласно которому нападение на девушку произошло на пересечении Кэррик-драйв и Меншенхаус-роад буквально через 5—7 минут после её выхода из дома.

Однако куда исчезла Изабель? Если она была убита на удалении от дома всего в 250 метров, то куда же преступник переместил её тело?

В течение последующих 12 часов ближайшие окрестности были осмотрены, но никакой ясности полученный результат не принёс. В ночь на 30 декабря и в первой половине дня в снегу на значительном удалении друг от друга были обнаружены кое-какие вещи, принадлежавшие Изабель – верхняя юбка, кисточка для нанесения румян и палантин. Поскольку неподалёку проходила железнодорожная ветка компании «Хэмилтон и Бозвэлл лайн» («Hamilton & Bothwell line»), возникло предположение, согласно которому преступник бросил тело убитой девушки на платформу проезжавшего состава.

Идея была хороша, однако в середине дня при повторном осмотре местности в лучах неожиданно выглянувшего солнца начались находки мелких предметов, не замеченных в снегу ранее. В течение 3-х часов были найдены 3 пуговицы от пальто и дешёвое золотое колечко, которое Изабель носила на пальце. Эти предметы также находились на значительном удалении друг от друга – 150—200 метров – но вели они не в сторону железной дороги, а к заброшенной угольной шахте, находившейся на удалении около полукилометра от места предполагаемого убийства девушки.

Это задало новое направление поисков. 31 декабря Национальное управление угольной промышленности направило в помощь поисковой команде инженеров и группу спасателей, которым надлежало осмотреть шахту с целью обнаружить труп, возможно, спрятанный на её территории [на поверхности или под землёй].

Одновременно с осмотром шахты появилось предложение об осмотре ручья Толкросс-барн (Tollcross Burn), протекавшего на удалении 1 км к северу от места предполагаемого нападения на Изабелу Кук. Слово «ручей» не должно сбивать с толку – в данном случае речь идёт о глубоком овраге, через который был переброшен железнодорожный мост, принадлежавший той самой компании «Хэмилтон и Бозвэлл лайн», что упоминалась чуть выше. Кому-то из высоких полицейских чинов пришло в голову, что преступник, бросив тело жертвы на железнодорожную платформу, мог запрыгнуть следом и, проехав до моста, избавиться от трупа, столкнув в овраг при проезде поезда по мосту. Логика этого рассуждения не совсем понятна, сейчас нам сложно объяснить ход рассуждений полицейских чинов, решивших, что преступник должен был сбросить тело именно при пересечении Толкросс-барн, а не любой другой водной преграды, которых к северу от Глазго было множество. Но, как бы там ни было, в районе железнодорожного моста над Толкросс-барн в самый канун Нового года также началась поисковая операция.

Это карта района Норт-Маунт-Вернон, относящаяся к 1938 году, даёт весьма наглядное представление о взаимном расположении объектов, упоминаемых в очерке. Условные обозначения: точки «1—1» обозначают Кэррик-драйв: «2—2» – железнодорожная линия «Hamilton & Bothwell line»; «3» – заброшенная шахта, осмотренная в ходе поисковой операции; «4» – железнодорожный мост через овраг, по дну которого протекал ручей Толкросс-барн, ещё одно место проведения поисковых мероприятий; "+" – предполагаемое место нападения преступника на Изабель Кук в самом начале Кэррик-драйв, там была найдена пустая косметичка девушки; точка «А» показывает расположение дома №5 по Кэррик-драйв, в котором проживала семья Кук. В 1938 году дом ещё не был построен, поэтому на карте его нет. Расстояние от места проживания девушки до места нападения – около 250 метров, а от места нападения до заброшенной шахты – около полукилометра.

Поскольку объём планируемых поисковых мероприятий возрастал день ото дня, с началом января 1958 года в помощь полиции были направлены сводные группы пожарной охраны Глазго и городского железнодорожного узла. Начиная с 1 января более 400 человек занимались розыском пропавшей девушки в районе Глазго, кроме того, по всей Великобритании началась масштабная проверка товарных железнодорожных вагонов, поскольку по одной из версий в такой вагон преступник мог положить тело жертвы.

2 января 1958 года при осмотре заброшенной шахты был найден шёлковый платочек с инициалами пропавшей девушки. Родственники его опознали. Практически не было сомнений в том, что в момент исчезновения Изабель он находился в её косметичке. Однако тщательный осмотр шахты никаких других результатов не дал – там не оказалось более ничего подозрительного. Тут некоторые полицейские чины заподозрили, что преступник просто играл с ними, хаотично разбросав вещи. «Законники» поначалу считали, что локализация вещей указывает направление перемещения трупа Изабель Кук, но что если никакого смысла и никакой скрытой системы в этом не существовало? Правда, в таком случае оставалось непонятным, куда убийца спрятал тело девушки, но ответ на этот вопрос мог оказаться совсем простым. Если у преступника была автомашина, он мог уложить в неё тело жертвы, затем потратить некоторое время на беготню по окрестностям и разбрасывание предметов, после чего спокойно возвратился к машине и отвёз тело за многие десятки километров.

Начиная с 6 января в храмах всех конфессий как в самом Глазго, так и его пригородах, начались службы за упокой души Изабель Кук и проповеди священников, призывавших прихожан оказывать всемерную поддержку полиции и поисковым группам в их усилиях по розыску пропавшей. Произнёс такую проповедь и преподобный Хьюстон, обворованный 2-я неделями ранее. В те дни многие сотни жителей Шотландии стали записываться добровольцами для личного участия в поисковой операции.

Но в тот день – речь идёт о 6 января 1958 года – произошло ещё одно немаловажное событие, имевшее непосредственное отношение к настоящему повествованию. Началось всё с того, что крупный строительный подрядчик Питер Смарт (Peter Smart) в 8 часов утра не вышел на работу. И надо же было такому случиться, чтобы именно тогда в его офис позвонили из отдела транспортной полиции Глазго и поинтересовались, когда и как с ним можно переговорить. Секретарь объяснила, что мистер Смарт находился в отпуске и только сегодня должен был выйти на работу, и в свою очередь поинтересовалась, какая проблема заставила дорожную полицию разыскивать уважаемого бизнесмена. Ответ оказался очень странным и по-настоящему неожиданным: сотрудник полиции сообщил секретарю, что автомобиль «Остин А35» («Austin A35»), зарегистрированный на одну из многих компаний, принадлежащих Смарту, был обнаружен 2 января в весьма криминальном районе Горбалс (Gorbals), если точнее, то на Флоренс-стрит (Florence street). Автомобиль был не заперт, внутри сидели мальчишки, собственно, именно их присутствие в салоне и насторожило полицейский патруль. По-видимому, автомобиль был угнан, сейчас он отбуксирован на полицейскую стоянку, и надо бы поскорее отыскать мистера Смарта для прояснения всех деталей.

В течение последующего получаса работники офиса мистера Смарта пытались до него дозвониться, но поскольку сделать это не удалось, образовалась инициативная группа из 3-х человек, которая решила отправиться по месту проживания шефа.

Семья Смарт занимала дом №38 по Шипбарн-роад (Sheepburn Road) в районе Аддингстон на востоке от Глазго. Питер Смарт, успешный инженер-строитель и бизнесмен, построил его для своей семьи в 1954 году. Дом был не очень большим по площади, но удачно спланированным. Самое главное его достоинство заключалось в локации – расстояние до реки Клайд составляло около 400 метров, и от самого домовладения начиналась обширная зелёная зона, которая в значительной степени сохранилась до сих пор. Правда, теперь по соседству появилась автотрасса, ревущая круглые сутки, но в январе 1958 года её не существовало, и местечко это выглядело по-настоящему спокойным и даже интимным.

Дом №38 по Шипбарн-роад, в районе Аддингстон, восточном пригороде Глазго, выглядит сегодня довольно неказисто. Впечатление от локации особенно портит близость скоростной автотрассы, до которой от дома буквально 30 метров. Однако в конце 1950-х годах место это выглядело совсем иначе, и дом семьи Смарт в те времена являлся настоящим уютным гнёздышком.

Приехавшие к дому члены инициативной группы обошли его, убедились в том, что окна и двери заперты и, не придя к единому выводу о причине отсутствия хозяев, отправились с расспросами к соседям. Соседи рассказали странное – по их словам, в доме в первые дни января кто-то явно находился, на что указывало различное положение штор на окнах в разное время. Но главная несуразица заключалась в том, что разные люди описывали увиденное по-разному. И, кроме того, мистер Смарт так и не вышел из отпуска, и не позвонил в офис, где его уже поджидало множество проблем и вопросов, требовавших его решения. В общем, к дому были вызваны сотрудники полиции, до сведения которых была доведена тревога о судьбе как самого Питера Смарта, так и членов его семьи – супруги Дорис (Doris Smart) и сына Майкла (Michael).

Патрульные после небольшого совещания решили проникнуть в дом. Поскольку отмычек они при себе не имели, им пришлось съездить в районный отдел и привезти сержанта. Тот аккуратно открыл дверь чёрного хода и прошёл в кухню. Далее в гостиную… Комната выглядела совершенно обыденно – небольшая ёлка, новогодняя мишура, оплывшие свечи… Однако когда сержант открыл дверь главной спальни, в нос ударил отчётливый запах разлагающейся плоти. Питер и Дорис лежали в кровати, залитые кровью, а 11-летний Майкл находился в своей спальне, также в кровати, и тоже залитый кровью. Все они были умерщвлены единообразно выстрелами из огнестрельного оружия в голову.

Тройное убийство даже по современным меркам является чем-то исключительным, а для Шотландии 1958 года такое происшествие выходило за все рамки здравого смысла и житейского опыта, подавляющее большинство местных полицейских могли выслужить весь свой срок и выйти на пенсию, ни разу не столкнувшись ни с чем подобным.

Семья Смартов. Слева направо: Майкл, Питер и Дорис.

Уже первые результаты, собранные детективами уголовного розыска, загадали несколько головоломок. В зависимости от их решения следствие могло двинуться в совершенно разных направлениях. О чём идёт речь? Прежде всего о том, что у Питера Смарта 31 декабря 1957 года на руках было много денег. В тот день он получил свою зарплату в размере 187 фунтов стерлингов с мелочью и отправился в отделение «Коммерческого банка Шотландии» на Паркхед-кросс в Глазго, где снял ещё 35 фунтов стерлингов. После этого он вернулся в свой офис и передал 10 фунтов стерлингов своей секретарше, которая положила их в специальный конверт в его сейфе. Другими словами, Питер оставил небольшую заначку, о которой не могла знать его жена.

Когда полицейские открыли конверт, они увидели новые банковские билеты с последовательными номерами. Оказалось, что в «Коммерческом банке Шотландии» Смарт получил совершенно новые банкноты, и у него на руках остались таковые на сумму 25 фунтов стерлингов. Это была редкостная удача, дававшая полиции шанс проследить путь денег от жертвы к убийце и далее. Поскольку наличных денег в доме Смартов не оказалось, стало быть, убийца их забрал!

Что же последовало далее? Питер Смарт, имевший на руках никак не менее 210 фунтов стерлингов, отправился… в бар. В том же самом Аддингстоне, где находился его дом. В баре он купил 3 бутылки виски, пообщался со знакомым барменом, сообщил ему о планах на предстоящий небольшой отпуск, пропустил пару-тройку «шотов» и ушёл. Через несколько часов он возвратился. Питер к тому времени был уже несколько нетрезв, но выпил ещё виски и рассказал бармену, что собирается съездить к родителям, а потом к другу, который владеет отелем «Дамбак» («Dumbuck hotel») в городке Дамбартон (Dumbarton). Питер вёл себя шумно и развязно – нет, не грубил, без каких-либо антисоциальных выходок! – просто был немного нетрезв и весел.

Бармен, знавший Питера уже несколько лет, поддерживал беседу, подливал виски и, наконец, около 22 часов Смарт отправился к семье встречать Новый год. Напомним, речь идёт о 31 декабря!

Эти заходы в бар наводили на подозрение, что именно там Питер Смарт и привлёк к себе внимание злоумышленника. У него при себе было очень много денег. Для того чтобы читатель получил представление о том, насколько много, отметим, что в 1957 году средняя зарплата промышленного рабочего, занятого на полный день, составляла 38 фунтов стерлингов в месяц. Причём это был заработок рабочего в промышленно развитых регионах центральной Англии и Уэльса, в Шотландии упомянутая величина была несколько ниже – 32 фунта стерлингов. То есть Смарт имел при себе порядка полугодовой зарплаты рабочего человека! Для любого грабителя такой богач являлся очень привлекательной мишенью… Правда, такое предположение рождало вполне разумный встречный вопрос: почему грабитель не напал на Питера Смарта после его выхода из бара? Ударить кастетом по голове и забрать кошелёк намного проще, чем влезать в дом и убивать всех, кто там окажется. В принципе, равновероятных ответов могло быть несколько. Нельзя было недооценивать банальную жадность преступника, который ожидал найти в доме много ценных вещей и хотел, чтобы Смарт «привёл» его по нужному адресу. Тем более, что в баре Смарт рассказывал о предстоящем отъезде, то есть злоумышленник получал возможность завладеть не только наличными деньгами из кошелька жертвы, но и основательно обворовать дом, поскольку отсутствие хозяев не должно было никого беспокоить на протяжении нескольких дней.

Довольно любопытную информацию принесли опросы жителей Шипбарн-роад, которые, как выяснилось, в первые дни нового 1958 года увидели немало интересного.

1 января живший через дорогу свидетель по фамилии Джекман (Jackman) около 10 часов утра увидел, что дверь гаража за домом №38 открыта. Мужчина подошёл и закрыл её, хозяевам дома сообщать ничего не стал, посчитав, что они отдыхают после активной встречи Нового года.

Утром следующего дня – то есть 2 января – всё тот же Джекман обратил внимание на то, что все шторы в доме Смартов задёрнуты, за исключением штор на окне в гостиной, расположенной налево от входной двери. Это сообщение свидетеля в точности подтвердил почтальон Портер, проходивший мимо дома около 10 часов утра. Однако в середине дня мусорщик Торнгласс видел, что все шторы в доме открыты.

Дом №38 по Шипбарн-роад в январе 1958 года.

3 января примерно в 2 часа пополудни в дом №38 постучал друг семьи Рональд Мелвин. Ему никто не открыл, и он обошёл дом кругом, дабы убедиться, что всё в порядке. Рональд запомнил положение штор – они были плотно задёрнуты. Через некоторое время – приблизительно в 18 часов всё того же 3 января – к дому подъехала Изабель Джиллис, подруга семьи, имевшая намерение отметить минувший Новый год со Смартами. Она ничего не знала о планах семьи, связанных с отъездом, поэтому удивилась тому, что дома никого нет. Подобно Рональду Мелвину, женщина также обошла дом и обратила внимание на задёрнутые шторы. Однако она увидела кое-что ещё – окно в гостиной было приоткрыто, подобно тому, как это делается при проветривании помещения. Но приоткрыть окно и уйти из дома… такое было совершенно непохоже на Дорис Смарт! Крайне озадаченная увиденным Изабель вернулась к автомашине, в которой её поджидал супруг Джозеф, и они уехали. Однако около 22:30 супруги Джиллис, возвращаясь домой, решили удостовериться в том, что у Смартов всё в порядке. Подъехав по Шипбарн-роад к дому №38, они увидели, что в гостиной за плотно закрытыми шторами горит свет. Решив, что Смарты возвратились домой и у них всё в порядке, Джиллисы уехали.

Этим наблюдения друзей и соседей не ограничились. Утром 4 января упоминавшиеся выше Дженкман и почтальон Портер независимо друг от друга вновь обратили внимание на перемену в состоянии штор. А именно: шторы на окне гостиной, ранее плотно закрытые, теперь были отдёрнуты. На это же обратила внимание и соседка по фамилии Данкан, хотя её наблюдение относилось к середине дня.

Однако сразу после полудня шторы в окне гостиной оказались задёрнуты, причём неровно – вверху остался широкий зазор, а внизу образовался нахлёст. Такая небрежность была совершенно не в стиле Смартов. Джозеф Джиллис, заметивший это необычное невнимание к мелочам, даже захотел зайти и поговорить со Смартами, дабы удостовериться, что у них всё в порядке, но решил не тратить на это время, поскольку сильно торопился. Вполне возможно, что эта спешка спасла ему жизнь, если бы Джиллис увидел в доме убийцу Смартов, то с немалой вероятностью тот постарался бы убить и его самого.

Наконец, поздним вечером всё того же 4 января шторы в гостиной вновь оказались открыты.

Все эти изменения в положении штор могли означать только одно – преступник неоднократно возвращался в дом Смартов. Для чего он это делал? Полицейские без затруднений нашли ответ на этот вопрос. У Смартов жил кот, который 6 января оказался на удивление сыт. Несколько пустых банок консервированного лосося объяснили происхождение пищи – убийца ежедневно возвращался и… кормил кота.

Этот мотив можно было назвать формальным. На самом деле жестокосердному убийце, хладнокровно расправившемуся с 3-я спящими людьми, кот был совершенно неинтересен. В этих визитах его прельщало совсем иное – возможность прикоснуться к чужой жизни и чужому быту и почувствовать себя повелителем, равным Богу. Ведь это именно он уничтожил жизни обитателей дома, тем самым разрушил их быт и превратил уютный прежде семейный уголок в мрачный склеп. Несомненно, преступником управляла сложная гамма чувств, вряд ли понятная до конца абсолютному большинству людей, но эти чувств были очень сильны, поскольку они побуждали преступника отчаянно рисковать. Его могли заметить и запомнить, в доме могла оказаться засада полиции, и очередной визит вполне мог закончиться задержанием, но соображения такого рода не останавливали преступника.

Изучая место совершения преступления, криминалисты установили, что местом проникновения убийцы явилось окно в кухне. Негодяй аккуратно приоткрыл его и залез в дом, по-видимому, совершенно беззвучно. Питер и Дорис Смарты незадолго до смерти занимались сексом – на их телах осталась сперма, которую они не успели смыть. Вполне возможно, что преступник наблюдал за ними из темноты. Если эта догадка была верна, то в таком случае картина случившегося приобретала черты чудовищной фантасмагории.

Вербального контакта между убийцей и жертвами, по-видимому, не было, либо он был минимален. Судя по положению тел убитых, они не пытались подняться. Криминалисты не обнаружили никаких свидетельств посмертных манипуляций преступника с телами жертв, судя по всему, они его не интересовали.

Все наличные деньги из кошельков Питера и Дорис исчезли, хотя сами кошельки остались. Также исчезли ключи от дома, гаража и автомобиля «Остин А35», стоявшего в гараже. Исчез и сам автомобиль, который, как отмечено выше, был обнаружен днём 2 января на Флоренс-стрит. Между тем соседи в один голос утверждали, будто 31 декабря машина находилась возле дома. Более того, даже в 10 часов утра 1 января машина находилась в гараже – это заявил Джекман, прикрывший открытую дверь в гараж.

На второй день расследования – 7 января 1958 года – появился исключительно ценный свидетель, из числа тех, кого бездарный писатель вводит в сюжет для обоснования совершенно невозможной развязки. То есть здравый смысл подсказывает нам, что удивительных совпадений не бывает, хотя на самом деле таковые случаются. Появление в этом деле констебля Роберта Смита (Robert Smith) можно считать примером такого вот удивительного совпадения.

Констебль рассказал допросившим его детективам о том, что ранним утром 2 января вышел из дома, расположенного рядом с Шипбарн-роад, для того, чтобы отправиться на место сбора поисковой группы, в составе которой ему предстояло принять участие в поисковой операции по делу Изабель Кук. Смит был облачён в полицейскую форму. Увидев остановившийся на перекрёстке «Остин А35», он подошёл к водителю и поинтересовался, куда тот двигается и сможет ли подвезти его по служебной надобности. Водитель оказался очень любезен, он предложил констеблю сесть рядом и показать дорогу. Усаживаясь в салон, Смит автоматически посмотрел на часы – они показывали 08:10. Водитель «Остина» довёз констебля до нужного места – для этого ему пришлось проехать около 4 км – и на том они расстались.

Услышав о том, что на Шипбарн-роад в новогодние праздники произошло убийство, в результате которого был угнан «Остин А35», констебль заподозрил, что в то утро он сел в автомашину к убийце. Догадка эта получила полное подтверждение после того, как Смиту показали автомашину, похищенную из гаража Смартов – полицейский её опознал без колебаний. Констебль дал вполне удовлетворительное описание внешности предполагаемого преступника – брюнет невысокого роста [до 170 см], кареглазый, без особых примет, волосы зачёсывает назад – и заверил, что без труда сможет его опознать.

Однако события того дня отнюдь не были исчерпаны появлением в качестве важного свидетеля одного только констебля Смита. В тот же самый день детективам следственной группы передали ещё одного ценного свидетеля, показания которого, по-видимому, имели отношение к убийству семьи Смарт. Инспектор Роберт МакНейл (Robert McNeill) запротоколировал показания некоего Джона МакМанна (John McMunn), домовладельца в Аддингстоне, который рассказал прелюбопытнейшую историю. В ночь на 4 января – примерно в 3 часа пополуночи – он проснулся в своей кровати от… непонятно отчего – то ли от постороннего шума, то ли от пристального взгляда в упор. Открыв глаза, МакМанн увидел мужчину, стоявшего в дверях спальни и смотревшего на свидетеля и его супругу. Согласитесь, это было очень неприятное пробуждение, врагу не пожелаешь просыпаться подобным образом!

Немая сцена продлилась долю секунды – дальше сработала хорошая реакция и адреналин. Джон подскочил в кровати и заорал во всё горло: «Дорогая, подай мой пистолет! Я пристрелю эту скотину!» Впрочем, может быть, МакМанн прокричал что-то иное, но в любом случае его крик был связан с пистолетом и угрозой самосуда. Изюминка этой ситуации заключалась в том, что в доме МакМаннов не было огнестрельного оружия, что не помешало супруге свидетеля мгновенно сориентироваться в ситуации и подыграть ему. Женщина завопила: «Милый, секундочку, сейчас достану!» и тоже подскочила в кровати.

В общем, образовался мгновенный движ, сопровождаемый неожиданной активностью и криком. Неизвестный мужчина не стал испытывать судьбу и моментально пустился наутёк. МакМанн его преследовал до задней двери, которую неизвестный распахнул без всякого промедления – это означало, что он открыл замок заблаговременно.

Джон знал, что все двери и окна были заперты – он убедился в этом перед отходом ко сну. Осмотрев их с целью поиска места проникновения неизвестного вора, он выяснил, что тот сумел отжать окно на кухне. Его манипуляции привели к тому, что он сломал стопор на окне, и свободный ход рамы оказался достаточен для проникновения взрослого человека. Вызывала удивление сноровка «домушника», сумевшего открыть запертое окно, не привлекая внимания находившихся в доме людей.

Супруги МакМанн отнеслись к ночному происшествию с иронией. Из дома ничего не пропало, и весь ущерб от появления ночного посетителя ограничился сломанным стопором. Кроме того, Джон в темноте не рассмотрел толком незваного гостя, у него осталось лишь общее впечатление от облика вора – тот был худощав, по-видимому, молод и очень мал ростом, что-то около 165 см. По этой причине МакМанн не стал заявлять в полицию об инциденте, по его собственному мнению, он не мог сообщить ничего ценного.

Однако утром 7 января супруги узнали об убийстве семьи в доме №38 по Шипбарн-роад, и их ироничная оценка моментально поменялась. МакМанны заподозрили, что визит «домушника» может иметь связь с расправой над семьёй Смарт. Супруги не были знакомы с убитыми, но жили на расстоянии порядка 800 метров от их дома – в общем-то, совсем неподалёку. После некоторых колебаний Роберт отправился в полицию, и там его рассказ вызвал обоснованный интерес.

Хотя МакМанн не был уверен в том, что сумеет опознать вора «вживую», и уж точно не сможет этого сделать по фотографии, тем не менее его свидетельство могло быть очень полезным для правоохранительных органов. Прежде всего потому, что возможностью опознания пренебрегать не следовало. Кроме того, при появлении хорошего подозреваемого имело смысл проверить его alibi не только на Новогоднюю ночь, но и на ночь со 3 числа на 4. Кроме того, дополнительный эпизод мог помочь запутать преступника во время допроса – тот ведь не знал, что именно известно «законникам», а потому их интерес к вторжению в дом МакМанна мог дезориентировать его и заставить нервничать.

Таким образом 7 января в распоряжении следствия появились 2 весьма полезных свидетеля. Теперь стоило только полиции отыскать подходящего подозреваемого или подозреваемых, и дальнейшая процедура доказывания вины моментально упрощалась. По крайней мере гипотетически. Дело оставалось за малым – найти этого самого подозреваемого.

В те самые январские дни 1958 года суперинтендант Манси внимательно следил за ходом поисков Изабель Кук. И, разумеется, он отмечал поразительное совпадение многих деталей между убийством Энн Кнейландс и нападением на Изабель Кук. Уже тогда, в самом начале 1958 года, суперинтендант был уверен в том, что оба преступления совершены одним и тем же человеком.

Но являлся ли этим человеком Питер Мануэль?

Манси очень скоро получил на это ответ. В конце первой декады января – 8 или 9 числа – с ним связался условленным ранее конспиративным способом Джо Бреннан. Личная встреча суперинтенданта с осведомителем произошла уже через 20 минут. Взволнованный уголовник сообщил своему полицейскому куратору о том, что Питер Мануэль только что признался ему в совершении убийства Изабель Кук. На вопрос суперинтенданта о сообщённых деталях Бреннан пожал плечами и ответил, что Мануэль о подобном не рассказывал – он лишь издевался над теми, кто тратит своё время на бесцельные поиски трупа под дождём и мокрым снегом.

С одной стороны суперинтендант почувствовал большое облегчение, получив подтверждение своим интуитивным догадкам. Однако будучи профессиональным оперативником, он понимал, что заявление Бреннана мало что даёт следствию с практической точки зрения. Правоохранительным органам нужна была такая информация, которая была известна только убийце, причём информация проверяемая. Строго говоря, нельзя было исключать того, что Джо Бреннан в силу неких личных причин оговаривает Мануэля. Подобное предположение нельзя было сбрасывать со счетов. Скажем, между дружками вышел конфликт, и Бреннан решил подобным образом поквитаться с ним. Или взял взаймы большую сумму денег, и чтобы не возвращать её, надумал отправить товарища за решётку. Многие уголовники сочли бы такую схему вполне рабочей.

Суперинтендант поблагодарил осведомителя за работу, но сказал, что голословного заявления мало, надо, чтобы Мануэль сообщил такие детали, которые пока остаются никому, кроме преступника, неизвестны. Лучше всего будет, если он сообщит Бреннану место сокрытия тела Изабель. Бреннан, услыхав такое пожелание, едва не забился в падучей. Он заявил, что не может столь явно подставляться, ведь если Мануэль сообщит неверное место и там на следующий день начнутся поиски, он моментально поймёт, от кого пошла утечка информации. Нельзя не отметить того, что Бреннан в ту минуту проявил вполне разумную смекалку и житейскую мудрость, до которой не додумались в своё время адвокат Доудэлл и его дружок-детектив [автор имеет в виду историю с перекапыванием садика мамы Мануэля].

Тем не менее сообщение Бреннана следовало признать исключительно ценным, и его каким-то образом требовалось пустить в дело. Нельзя было просто сделать вид, будто Манси не слышал сказанного осведомителем – речь всё-таки шла об убийстве! По здравому размышлению Манси решил отправиться к коллегам из уголовного розыска Глазго, которые занимались расследованием убийства Изабель Кук, и обменяться с ними идеями, разумеется, не раскрывая личности осведомителя. [Следует иметь в виду, что Уилльям Манси служил в полиции графства Ланаркшир, а оперативное сопровождение расследований убийств Изабель Кук и семьи Смарт вела полиция Глазго].

Заинтересованный обмен мнениями имел место 10 января. Манси настоятельно рекомендовал обратить внимание на Питера Мануэля, проживавшего в доме №32 по 4-й стрит в районе Биркеншоу (Birkenshaw), и проверить его на возможную причастность к убийству Изабель Кук. В процессе разговора был затронут ход расследования убийства семьи Смарт, при этом один из собеседников Манси упомянул о том, что убитый Питер Смарт имел при себе 25 фунтов стерлингов в новых банкнотах, чьи номера известны. Манси пообещал выяснить, где бывал Питер Мануэль после 1 января, и передать эту информацию следственной группе.

Той же ночью он вызвал на встречу Джо Бреннана и расспросил того о времяпрепровождении Питера Мануэля после 1 января. Тот не только исчерпывающе ответил на заданный вопрос, но и дополнил его весьма важными деталями. По словам информатора, Питер после Нового года странным образом разбогател, дело дошло до того, что в одном из пабов он подал 5-фунтовую банкноту вместо 1-фунтовой, а когда ему об этом сообщили, то угостил всех присутствующих и дал «на чай» внимательному бармену. Кроме того, Мануэль купил подарки 2-м сыновьям Бреннана, чего не делал никогда прежде. И, вообще, в последнее время он везде всегда платит и ведёт себя как какой-нибудь лорд. Его внезапное богатство показалось Бреннану до такой степени удивительным, что он не сдержался и спросил дружка, откуда в его кошельке взялись деньги. На что Мануэль многозначительно ответил, будто оказывает важные услуги защите Уилльяма Уотта и услуги эти очень хорошо оплачиваются.

Это было очень интересное сообщение, но осведомитель не ограничился сказанным. Он добавил, что в последние дни Питер стал чего-то бояться. Дело даже дошло до того, что он предложил Бреннану уехать в Лондон. Информатор, разумеется, отказался, объяснив, что не может оставить без присмотра малолетних детей. Мануэля явно что-то угнетало, хотя Бреннан не знал, что именно.

Зато знал суперинтендант Манси – Мануэль наделал массу ошибок и сознавал это.

Информацию, полученную от Бреннана, суперинтендант без промедления передал коллегам в Глазго. По местам попоек Мануэля немедленно отправились детективы. И в течение 11—12 января они установили номера банкнот, которыми расплачивался подозреваемый. По крайней мере 4 банковских билета оказались получены Питером Смартом в отделении «Коммерческого банка Шотландии» на Паркхед-кросс в середине дня 31 декабря! Это было воистину попадание в «яблочко», связь убийцы и жертвы была доказана почти математически.

Успех детективов, в точности восстановивших, какими именно банкнотами расплачивался Мануэль 7—10 дней назад, может показаться современному читателю фальсификацией или преувеличением. Ну, в самом деле, кто из наших современников вспомнит, какую банкноту в каком именно месте он получил и куда отдал спустя много дней? Потому в этом месте имеет смысл сделать небольшое пояснение. Великобритания долгое время жила в условиях карточной системы, причём весьма изощрённой – эта держава явилась последней страной из числа европейских участниц Второй Мировой войны, отказавшейся от карточек на продукты питания и промтовары. Карточки подделывались в больших количествах – это был серьёзный и широко укоренившийся бизнес. По мере исчезновения карточек из оборота опытные мошенники стали переключаться на подделку банкнот. В середине 1950-х годов новые деньги – имеется в виду физически новые – вызывали устойчивое недоверие. Нормой того времени стала практика фиксации таких банкнот в торговых точках и питейных заведениях. Это делалось практически всегда в тех случаях, когда покупатель расплачивался несколькими новыми банкнотами.

Сложно сказать, знал ли об этой практике Питер Мануэль, и если да, то почему он повёл себя столь неосторожно в те январские дни. Но факт состоит в том, что к концу 12 января уголовная полиция Глазго связала его с банковскими билетами, полученными Питером Смартом в банке менее чем за сутки до гибели. Это ещё не доказывало убийство последнего именно Питером Мануэлем, но давало формальный повод считать его подозреваемым.

Весь день 13 января ушёл на оформление ордеров на арест Питера Мануэля и на обыск по месту его проживания. Ранним утром следующего дня – ровно в 06:45 – до 2-х десятков полицейских в форме и в штатском вошли в небогатый домишко под №32 по 4-й стрит. Это было время, когда отец и старший брат подозреваемого собирались на работу и уже стояли перед дверью. Конечно же, при появлении полицейских с ордерами про работу пришлось забыть.

Сэмюэл Мануэль начал привычное для него пререкание с детективами, эмоционально обвиняя их в преследовании сына, предвзятости, фабрикации уголовных дел и тому подобных прегрешениях. Не отставал от него и Питер… В какой-то момент один из детективов обратил внимание на дорогие перчатки, которые Сэм нервно сжимал в руках. Изготовленные из тонкой телячьей замши, со стриженой овчиной внутри, прошитые толстыми шёлковыми нитями красного цвета это были красивые и даже нарядные вещицы, достойные того, чтобы их увидели на руках членов парламента или лиц высшего сословия, но вот облику сварщика на стройке они никак не соответствовали. Детектив поинтересовался у Сэмми, где тот купил такие замечательные перчатки, и этот вопрос неожиданно поставил отца подозреваемого в тупик. Тот остановил свой обличительный монолог, задумался, впрочем, ненадолго и ответил, что перчатки подарены ему на Новый год кем-то из американской родни. И принялся объяснять, что его родственники живут в США и его племянники уже во втором поколении являются американскими гражданами. Один из них, проходящий сейчас службу в военно-воздушных силах, получил отпуск по месту службы и приезжал к ним на Новый год. И вот он-то и привёз такой отличный подарок.

В то самое время, когда отец, стоявший перед входной дверью, объяснял всё это полицейским, остававшийся на кухне Питер Мануэль совсем разбушевался. Он дошёл до того, что даже стал бороться с одним из полицейских, в результате чего его скрутили и увезли в полицейский участок. Оказанное им сопротивление само по себе являлось достаточным основанием для ареста без ордера и выдвижения нового обвинения, хотя, напомним, ордер на арест в распоряжении полиции уже имелся.

От детективов не укрылось то обстоятельство, что вспышка гнева сыночка странным образом совпала с вопросами о перчатках, адресованных его отцу. Кроме того, детективы помнили ориентировку на вещи, похищенные 24 декабря из дома преподобного Александера Хьюстона – в ней значились фотоаппарат, 3 пары носков и новые перчатки из замши овчиной внутрь.

Перчатки у Сэма Мануэля были изъяты, и один из детективов тут же повёз их для предъявления священнику. А буквально через 20 минут следом поехал другой детектив – он вёз фотоаппарат, найденный в комоде в спальне Терезы, младшей сестры подозреваемого. Тереза, отвечая на вопрос о происхождении фотоаппарата, не стала темнить и заявила, что получила его в подарок от Мануэля вечером 24 декабря.

Преподобный Хьюстон не только опознал представленные ему вещи, но даже сообщил адрес мастера, пошившего перчатки. Тот также без колебаний опознал собственную работу.

Это был ещё не прорыв в расследовании, но обещание прорыва в скором времени.

Сэм Мануэль был сначала доставлен в ближайший полицейский участок, где детективы быстро оформили его задержание, после чего повезли в суд. Там прокурор безо всяких затруднений получил ордер на арест, благодаря чему уважаемый сварщик и мастер газовой резки впервые отправился ночевать в тюрьму. К тому моменту фонтан его красноречия иссяк – Сэмюэл молчал, как рыба, и почему-то потерял всякий интерес к разоблачению полицейских провокаций.

А вот с его сыном в то же самое время происходило совсем иное. Напомним, что он был удалён из дома в самом начале обыска, когда необдуманно принялся буянить и даже оказал физическое сопротивление полицейскому в форме. Впрочем, почему необдуманно? При трезвой оценке произошедшего сам собой напрашивался вывод о вполне рассудочном поведении Питера, который своей вознёй на кухне отвлекал внимание полицейских от папочки с овчинными перчатками в руках.

Как бы там ни было, Питер не знал результатов обыска. Его отвезли в главное здание управления полиции Глазго, где несколько часов продержали взаперти. Наконец, поздно вечером, после того, как Сэм Мануэль был водворён в тюрьму «Питерхед», инспектор МакНейл (McNeill) вызвал Питера на допрос. Он спокойно объяснил арестанту сложившуюся ситуацию, рассказал об опознании перчаток и фотоаппарата преподобным Хьюстоном, после чего заметил, что Сэм Мануэль арестован и пойдёт под суд по обвинению в хищении из дома священника. Питер в первую секунду не поверил услышанному и даже переспросил: неужели полицейские всерьёз считают, что его отец, 57-летний уважаемый рабочий, имеющий стаж работы на стройках более 40 лет, будет заниматься воровством из чужого дома? На что МакНейл невозмутимо ответил, что мнение полиции по данному вопросу значения не имеет, а для суда важно будет то, что отец Питера в присутствии большого числа сотрудников полиции объявил ворованную вещь своей собственностью. А вот это уже наказуемо…

Питер явно опешил от услышанного. Некоторое время ему потребовалось на осмысление полученной информации, после чего он совершенно неожиданно заявил, что хочет предложить полиции очень выгодную сделку. А именно: он сообщает важную информацию о нескольких серьёзных преступлениях, а руководство полиции гарантирует ему регулярные свидания с отцом и матерью. На МакНейла услышанное впечатления не произвело, он лишь заметил, что не видит смысла в устных договорённостях, и если Мануэль что-то желает предложить, то пусть это делает в письменной форме. Некоторое время инспектор и арестант обсуждали возможный формат такого документа и вытекающие из него правовые последствия.

Наконец, уже после полуночи МакНейл положил перед арестованным лист бумаги и ручку. Питер записал на бумаге своё предложение и передал лист полицейскому. Тот прочитал, спрятал лист в стол и заявил, что подобный текст является ни к чему не обязывающей декларацией и он – детектив-инспектор МакНейл – по-прежнему не понимает, о чём толкует Мануэль. Тогда Питер попросил ещё один лист бумаги, на котором написал следующее:

«15 января 1958 г.

Детективу-инспектору МакНейлу, я настоящим свободно и добровольно даю следующее обещание. Я предоставлю информацию о следующих указанных ниже преступлениях:

1. Энн Кнейландс.

2. Убийства Уоттов.

3. Изабель Кук.

4. Убийства Смартов.

При условии освобождения моего отца и разрешении отцу и матери увидеться со мной.

Информация, которую я имею в виду, касается меня, Питера Томаса Мануэля, и моего участия в вышеупомянутых преступлениях. Я дам полную и точную информацию об этих преступлениях, которая полностью их раскроет.

(подпись) Питер Мануэль»[5]

Таким образом расследование 4-х запутанных убийств неожиданно сдвинулось с мёртвой точки. Причём одномоментно.

Сразу следует отметить тот факт, что написанный Мануэлем текст был составлен довольно ловко и не без казуистического подвоха. В нём однозначно прописывалось условие взаимодействия арестанта с правоохранительными органами – прекращение уголовного преследования отца и предоставление свидания. Английская правовая система относилась к сделкам обвиняемых с Правосудием совсем не так, как в США. В Великобритании подобные сделки очень не любили, поскольку они предоставляли органам следствия широчайшее поле для манипуляций и способствовали самооговорам обвиняемых. Наличие в признательных показаниях каких-либо условий не позволяло квалифицировать их как явку с повинной или свидетельство искренности раскаяния. Впрочем, как и искренности вообще. В рассматриваемом конкретном случае спустя некоторое время Мануэль вполне мог заявить, что был вынужден оговорить себя по 4-м упомянутым в тексте эпизодам лишь из желания помочь отцу. Дескать, меня шантажировали угрозой расправы с любимым папочкой, и я – бедный, несчастный, ни в чём не повинный электрик – проявил слабость и оговорил себя.

Разумеется, фокус с отказом от признательных показаний был прекрасно понятен полицейским с самого начала, но именно в те часы важно было раскрыть упомянутые убийства и восстановить картину случившегося в каждом случае. Поэтому МакНейл предложил Питеру Мануэлю показать место сокрытия трупа Изабель Кук. Тот согласился сделать это немедленно.

Некоторое время ушло на согласование деталей – требовалось собрать достаточный конвой (группу сопровождения) и добиться выделения автомобилей. В кратчайшие сроки все организационные вопросы удалось решить, и около 3 часов пополуночи кавалькада полицейских автомобилей направилась в район Норт-Маунт-Вернон, где проживала семья Кук и где по мнению правоохранительных органов произошло убийство Изабель.

Питер Мануэль под дождём, в условиях низкой облачности и отсутствия естественного освещения сначала показал место нападения на девушку – оно совпало с предполагаемым – а затем повёл полицейских через вспаханное поле на север. Попутно он указал на небольшой пруд и заявил, что на его дне лежит сумочка, набитая камнями – это он бросил её туда, отняв у девушки в начале нападения [насколько можно понять из материалов дела, речь шла о той самой большой косметичке, которую Изабель использовала в качестве сумочки]. Далее Мануэль из-под груды кирпичей на краю поля извлёк женский ботинок с лакированным носиком, а чуть подальше из золы старого костровища достал второй точно такой же. Он заявил, что это обувь убитой девушки.

Продолжая при свете электрических фонарей свою пугающую экскурсию, он пояснил, что хотел закопать тело задушенной Изабель у противоположного края поля, но там его увидел проезжавший на мотоцикле мужчина, и преступник отказался от своего замысла. Он поднял труп на руки и перенёс примерно на 200 метров к северу, ближе к жилым домам, и там выкопал новую могилу. Отыскав нужное место под деревом рядом с дорогой, Мануэль с улыбкой проговорил: «Она у меня под ногами».

В те минуты он выглядел странно возбуждённым и пребывал в отличном настроении. С готовностью Мануэль отвечал на вопросы сопровождавших его детективов, делая пространные отступления и всевозможные уточнения. Он рассказал о деталях убийства Изабель Кук, особо уточнив, что сначала избил девушку при встрече на тёмной дороге, а затем довольно долго водил её по полю, выбирая место для могилы. Для того чтобы она не кричала, он затолкал в рот жертвы её собственный платок – с этим импровизированным кляпом во рту она и ходила всё время. Выкопав могилу, он задушил совершенно деморализованную девушку её же бюстгальтером. Преступник особо подчеркнул, что никакого сексуального интереса к девушке не испытывал и не насиловал её, кроме того, добавил, что бюстгальтер всё ещё остаётся на шее трупа, в чём полицейские и убедятся, откопав его. Отвечая на вопрос о мотиве собственных действий, Мануэль без долгих раздумий заявил, что случайно отыскал лопату на краю поля и сразу же решил кого-нибудь убить и закопать неподалёку. После использования он вернул лопату на прежнее место…

Детективы осматривают тело Изабель Кук, найденное в поле на удалении около 600 метров от её дома.

После наступления рассвета на месте, указанном Мануэлем, были проведены раскопки, в результате которых удалось обнаружить тело Изабель Кук. При последующем осмотре поля полицейские отыскали яму, в которой убийца первоначально намеревался закопать девушку, но отказался от этого замысла после проезда мотоциклиста. То есть рассказ его в этой части получил полное подтверждение.

Ботинки, найденные Мануэлем при ночной прогулке по полю, были предъявлены родственникам Изабель, и те их опознали как принадлежавшие ей.

Таким образом, исчезновение девушки можно было считать раскрытым, хотя эта информация, конечно же, совсем не утешила её близких.

Оставались, однако, другие преступления, упомянутые Питером Мануэлем – их подноготную ещё предстояло прояснить. По возвращении в 4 часа 15 минут пополуночи в штаб-квартиру полиции Мануэль собственноручно написал признательные показания объёмом 5,5 листов писчей бумаги. Этот эпистолярный труд потребовал более чем 2-х часов времени. В своих письменных показаниях убийца сухо и по существу изложил фактический материал, связанный со всеми 4-я эпизодами – убийствами Энн Кнейландс, матери и дочери Уотт и Маргарет Браун, расправой над Изабель Кук и расстрелом семьи Смарт. Он не только изложил последовательность своих действий во время совершения преступлений, но и описал предшествовавшие и последовавшие события. В частности, он сообщил о том, где и когда приобретал огнестрельное оружие, как от него избавлялся, а также разного рода сопутствующие детали.

Достоверность признания Питера Мануэля, несмотря на дотошность изложения и обилие достоверных мелочей, вызывала у руководства следствием серьёзные сомнения. «Законники» знали, что им противостоит чрезвычайно лживый и лицемерный противник, который не собирается не только на виселицу, но и в тюрьму вообще. А это означало, что в какой-то момент Мануэль дезавуирует собственное признание в расчёте на то, что это полностью уничтожит доказательную базу обвинения. Тут самое время напомнить, что ранее он уже проделывал в чём-то подобный фокус. После нападения на 29-летнюю Мэри МакЛохлин поздним вечером 30 июля 1955 года, Питер был быстро опознан и арестован, против него имелась прекрасная доказательная база, потерпевшая уверенно опознала его и… дело рассыпалось в суде.

Поскольку момент этот может показаться современному читателю совершенно невозможным и прямо абсурдным, имеет смысл сделать пояснение о сути того юридического фокуса, который в середине и второй половине 1950-х проворачивали некоторые искушённые и хладнокровные шотландские преступники. И Питер Мануэль в их числе.

С началом Второй мировой войны судебная система Шотландии претерпела незначительную на первый взгляд, но на самом деле очень важную реформу. Число присяжных заседателей на уголовных процессах было сокращено с 12 до 7. Это означало, что если до сентября 1939 года для вынесения обвинительного вердикта требовалось обеспечить соотношение голосов согласных к несогласным как 7 к 5 [или выше], то после сентября 1939 года – 4 к 3. В силу понятных причин задача обвинения по доказыванию вины ввиду подобного изменения усложнилась, а защиты, напротив, упростилась. Теперь для того, чтобы избежать обвинительного вердикта, защите оказалось достаточным поколебать уверенность в справедливости обвинения хотя бы 4 из 7 присяжных. А заставить сомневаться 4-х человек намного проще, нежели 6-и! Чувствуете разницу?

Судьи почувствовали перемену сразу. Ещё на этапе расследования они стали обращать внимание органов следствия на то, что те или иные дела не имеют судебной перспективы, а потому их надлежит закрывать без передачи в суд. Это были, разумеется, не приказы, но… отеческие советы, которыми не следовало пренебрегать.

Но в описанном изменении работы жюри присяжных крылась только половина беды. Другая же заключалась в довольно своеобразной трактовке такого понятия, как «специфическая осведомлённость», то есть знание таких обстоятельств и деталей преступления, которые могут быть известны только лицу, вовлечённому в это самое преступление. Например, знание того, где находится труп потерпевшего или где и как спрятано орудие убийства, как осуществлялось проникновение в жилище или куда и на чём вывозилось краденое имущество. О нюансах такого рода могут быть осведомлены либо органы следствия, либо сами преступники – эта истина кажется довольно очевидной. Но не в Великобритании!

Ещё со времён позднего Средневековья в британском праве появилось понятие «честного [или надёжного] свидетеля», то есть человека хорошей репутации и не вовлечённого в рассматриваемое судом уголовное дело. Показания «честного свидетеля» практически невозможно было опровергнуть, поскольку сначала следовало доказать его предвзятость или лживость, что в большинстве случаев проделать было практически невозможно. Такой свидетель, явившись в суд, мог сказать заведомую ложь и… суд принимал сказанное на веру, не подвергая сомнению. Ведь это же надёжный и честный свидетель, можно даже сказать, джентльмен!

Очень хорошо над этим специфическим английским феноменом поиздевался в своих воспоминаниях Казанова – да-да, тот самый блудник и пересмешник, что прославился своими похождениями ещё при жизни. Приехав в Великобританию, он увидел в одном из окон 1-го этажа лист бумаги с лаконичным словосочетанием «честный свидетель». Озадаченный увиденным Казанова поинтересовался, что означают эти слова. Ему объяснили просто и без затей – в этой квартире проживает человек, который может явиться в суд и дать нужные вам показания, если вы заплатите оговорённую сумму. Конечно, такого свидетеля правильнее было бы называть «продажным», но разве можно джентльмену сказать такое в лицо? В общем, Казанова был сильно поражён неприкрытой продажей свидетельских показаний, чего не видел ни в одной другой европейской стране.

Эта странная концепция была пронесена британским Правосудием через века и в середине 1950-х годов приняла совершенно уродливые формы. Преступники стали объяснять свою «специфическую осведомлённость» тем, что подслушали случайный разговор в пабе, и после задержания полицией просто повторили услышанное во время допроса. Вот и всё! А один или два «честных свидетеля» подтвердят, что всё так и было – они слышали то же самое. Может показаться невероятным, но в 1950-х годах преступники в Шотландии неоднократно избегали осуждения, используя описанный приём. Доходило до невероятного с точки зрения современного человека: преступник приводил полицию к трупу убитого им человека – причём трупу, спрятанному в лесу! – затем показывал место сокрытия похищенных в ходе убийства вещей, а когда дело доходило до суда, оказывался вчистую оправданным! Как так?! Да вот так – рассказал в суде про подслушанный разговор, привёл свидетеля, который подтверждал сказанное, и кто-то из присяжных непременно такому объяснению верил…

Ни в одной другой стране мира подобное издевательство над здравым смыслом и житейским опытом было бы невозможно, но в Великобритании [и особенно в Шотландии] эта абсурдная система работала. Вернее, регулярно давала сбой. Не будет ошибкой сказать, что в те годы в правоприменении на территории Шотландии произошло резкое нарушение баланса между сторонами обвинения и защиты. Защита тогда явно доминировала, и толковый адвокат с хорошо подвешенным языком мог буквально все доводы обвинения перевернуть, что называется, с ног на голову. Не по зубам таким адвокатам были лишь вещественные улики – отпечатки пальцев и обуви, пятна крови и спермы, пули, гильзы и прочие орудия нападения, а также оставляемые ими следы.

Детективы полиции всё это, разумеется, знали и хорошо понимали, какую ловушку им готовит Питер Мануэль.

В своих письменных признательных показаниях он явно не без умысла привёл множество совершенно недостоверных деталей. Укажем ряд из них, дабы дать представление о том, что же автор имеет в виду. Так, например, Мануэль написал, будто Энн Кнейландс первой заговорила с ним, принялась флиртовать и попросила проводить её через территорию гольф-клуба. Более того, они якобы даже выпили кофе в магазине возле автобусной остановки, хотя полиция знала, что в день убийства этот магазин был закрыт. Эти совершенно недостоверные детали были введены Мануэлем в своё повествование умышленно с целью спровоцировать эмоциональную реакцию родственников Энн. Когда они станут протестовать в суде, он разведёт руками и скажет что-то вроде: «Я вообще ничего об этом не знаю, я лишь повторяю услышанное в пабе»! И свидетели защиты, о появлении которых он побеспокоится, подтвердят, что действительно они однажды слышали такого рода рассказ незнакомца.

Ещё более абсурдная небылица оказалась связана с обстоятельствами убийства в доме №5 по Феннсбанк-авеню. Мануэль ввёл в повествование таинственных Таллиса и Мэри Боус, о которых рассказывал прежде Уилльяму Уотту. Ещё один участник тех событий – уголовник Мартин Харт – являлся реальным человеком и даже хорошим приятелем Мануэля, делившим с ним тюремную камеру на протяжении 8 месяцев, вот только присутствие Харта не делало рассказ убийцы более достоверным. Мануэль написал в своих признательных показаниях, будто он в обществе упомянутых 3-х человек [то есть Таллиса, Мэри Боус и Харта] проник в дом №18, после чего отделился от них и направился к дому №5, в который вошёл, разбив стекло на входной двери. После убийства находившихся внутри женщин Мануэль возвратился в дом №18, где обнаружил своих товарищей, которые… якобы легли спать! Сон 3-х воров-«домушников» в обворованном ими доме выглядел совершенно завирально.

Последовательность событий ночи с 16 на 17 сентября 1956 года в изложении Мануэля выглядела фантастично и была лишена какой-либо внутренней логики. Но убийца, по-видимому, и не задавался целью написать правдоподобную историю. Он явно умышленно настрочил невразумительный текст, рассчитывая, что его внутренняя нелогичность поможет ему в последующем дезавуировать признание. Тем более что никаких следов существования Таллиса и Мэри Боус полиция в те дни отыскать так и не смогла – эти персонажи казались выдуманы Питером Мануэлем, что называется, «с нуля». Впоследствии, правда, они были найдены в Лондоне и возвращены в Шотландию, но в середине января полицейские считали их не существующими.

А вот Мартин Харт являлся реальным человеком и отыскать его удалось в считаные часы. Во время допроса он отверг какую-либо связь с Мануэлем и охарактеризовал его рассказ о событиях на Феннсбанк-авеню как вымышленный от первого слова до последнего. Харт в категорической форме заявил, что никогда не имел никаких дел с Питером Мануэлем вне тюрьмы и, вообще, не виделся с ним после освобождения.

Нельзя не упомянуть ещё об одной весьма любопытной логической «закладке», оставленной Мануэлем в тексте его собственноручно написанного признания. В нём он сообщил, будто купил пистолет «беретта» 22-го калибра, использованный при убийстве семьи Смарт, у некоего уголовника Эндрю Томсона (Andrew Thomson). Сделка якобы произошла в одном из клубов Глазго. Когда Эндрю Томсона разыскали детективы и стали задавать соответствующие вопросы, тот подтвердил факт продажи пистолета, но стал настаивать на том, что пистолет он передавал вовсе не в клубе, а возле дома, в котором проживал. А дом этот находился – внимание, это важно! – на Флоренс-стрит, на той самой улице, на которой был найден брошенный с открытыми дверями автомобиль «остин А35». Тот самый, что принадлежал убитому Смарту. Причём автомобиль этот находился на удалении менее 50 метров от… дома Томсона!

Разумеется, такое совпадение не могло оказаться случайным. Расчёт Мануэля был прозрачен – он предполагал в будущем отказаться от признания и навести подозрения на Томсона. В самом деле, у того имелась «беретта», из которой расстреляли Смартов, и машина из гаража убитого главы семейства оказалась возле того дома, в котором Томсон арендовал квартиру.

Кстати, Томсон был внешне весьма похож на Мануэля – невысок ростом, темноволос, возраст около 30 лет. Напомним, что молодого мужчину, сидевшего за рулём угнанного «остина А35», хорошо рассмотрел констебль Роберт Смит. Мануэль прекрасно понимал, что показания такого свидетеля могут оказаться для него очень опасными, но введение в сюжет Эндрю Томсона давало неплохой шанс оспорить опознание констеблем. Ну, в самом деле, почему следствие предъявило свидетелю одного только Питера Мануэля? Нет ли в этом предвзятости? Почему следствие не проводило опознание Эндрю Томсона, вдруг важный свидетель узнал бы в водителе угнанного «остина» именно его?!

И подобных «закладок» в признательных показаниях Мануэля было множество, их список не ограничивался перечисленными выше.

По этой причине сторона обвинения решила действовать с максимально полным охватом всех эпизодов, которые можно было бы доказательно поставить в вину Мануэлю, то есть помимо тех 4-х случаев убийств, в которых тот сознался, его было решено обвинять и в хищениях из дома Платтов {там имел место выстрел в матрас}, вторжении в дом сестёр Мартин [это дом №18 по Феннсбанк-авеню], краже из дома преподобного Хьюстона [там были похищены перчатки из овчины, фотоаппарат и 3 пары носков]. Кроме того, отдельным пунктом обвинения шёл угон автомобиля из гаража Смартов.

В этом месте необходимо подчеркнуть, что ввиду особенностей шотландского уголовного законодательства сторона обвинения решила «вынести за скобки», если можно так выразиться, все детали, связанные с сексуальной активностью Питера Мануэля во время инкриминируемых ему деяний. По крайней мере в 3-х случаях – убийствах Энн Кнейландс, Вивьен Уотт и Изабель Кук – имело место обнажение жертв, и не вызывало сомнений то, что происходило это отнюдь не случайно. Однако посягательство на сексуальную неприкосновенность [не изнасилование!] в те времена трактовалось в Шотландии как «непристойное поведение» и каралось уголовным законом строже хулиганства, но гораздо мягче воровства. Поэтому после некоторых колебаний и консультаций с теоретиками-правоведами прокурор Майкл Джиллис (M. G. Gillies), формально именовавшийся «адвокатом Короны», принял решение в качестве мотива преступлений считать воровство, а факты, связанные с непристойным поведением, попросту игнорировать.

Сейчас такое решение выглядит немного странным, но таковы были реалии правоприменения того времени.

Также рассматривался вопрос о вменении в вину Мануэлю эпизода, связанного с вторжением в ночь на 4 января 1958 года в дом супругов МакМанн. Напомним, тогда мужчина, вскочив с кровати, крикнул супруге, чтобы та подала ему револьвер, которого в действительности у них не было, а злоумышленник пустился наутёк. Мануэля предъявили чете МакМаннов, но опознание оказалось нетвёрдым и легко могло быть оспорено в суде, ввиду чего сторона обвинения отказалась от упоминания этого инцидента в каком-либо контексте.

Однако проверка на причастность к другому преступлению оказалось куда более интригующей шарадой. Речь идёт об убийстве ранним утром 8 декабря 1957 года водителя такси Сиднея Джона Данна (Sydney John Dunn). История эта очень любопытна, и ей следует посвятить некоторое время.

Итак, важнейший свидетель обвинения по этому делу Томас Грин (Thomas Green), также водитель такси и хороший приятель Данна, в своих показаниях сообщил полиции, что около 04:40 8 декабря 1957 года к его машине, стоявшей у выхода из здания вокзала в Ньюкасле, одновременно подошли двое мужчин с багажом. Один из них хотел поехать в район Ньюбарн (Newburn) – это примерно в 4 км от вокзала – а другой – в деревню Эдмондбайерс (Edmondbyers) в графстве Дарем (County Durham) за 28 км от Ньюкасла. Каждая из поездок была по-своему привлекательна, и Грин даже немного растерялся, но во время его разговора с мужчинами подъехал и припарковался позади автомобиль Данна. Грин очень хорошо относился к последнему, 36-летнему бывшему сержанту военно-воздушных сил, очень вежливому и внимательному человеку. Они мало того, что работали в одной службе такси, так и жили неподалёку и часто пересекались вне работы – то в пабе, то на ипподроме, то на футбольном стадионе.

В общем, Грин указал на автомашину Данна и предложил одному из потенциальных клиентов обратиться к коллеге. Тот из мужчин, кто хотел ехать в деревню Эдмондбайерс, тут же перешёл к автомашине Данна, быстро договорился с водителем и уселся внутрь. Грин ещё усаживал «своего» клиента и укладывал в багажник его чемодан, а «остин 18» («Austin 18») Сиднея уже объехал его по широкой дуге и отправился в поездку.

В последнюю поездку Данна, которая могла бы стать последней для Грина, если бы только обратившиеся к нему мужчины при выборе такси сделали иной выбор.

Вскоре Грин нагнал такси Данна и некоторое время – минуты 4—5 – они ехали по одним улицам. Затем Томас свернул в нужном ему направлении, а Данн продолжил движение на выезд из города.

Немногим после 8 часов утра крышу старенького «остина», выглядывавшую из оврага в стороне от шоссе неподалёку от городка Стэнхоуп (Stanhope), заметил первый из свидетелей. Сразу внесём ясность – этот населенный пункт находился южнее Эдмондбайерса и несколько дальше от Ньюкасла (почти в 36 км). В принципе, машина Данна не должна была находиться в том районе – её маршрут должен был пролегать гораздо севернее. То, что в конечном итоге такси прибыло в район Стэнхоупа, можно объяснить изменением намерений клиента, иное представляется маловероятным.

В течение того дня по меньшей мере 5 свидетелей, не связанных между собой, обращали внимание на машину в овраге. Хотя все они считали, что видят следствие ДТП, никто из них не останавливался – все проезжали мимо. Причина отсутствия любопытства была предельно рациональной и даже циничной – погода была отвратительной, задувал сильный порывистый ветер с дождём, переходящим в снег и обратно. Никто не хотел выходить из автомашины, шагать по топкой грязи к оврагу, а потом ещё помогать потерпевшим, если таковые окажутся в салоне выброшенной с шоссе автомашины. Согласитесь, такое бездушие не очень-то хорошо характеризует англичан, но… что было – то было, из песни слов не выкинешь!

Лишь в сумерках автомашина в овраге привлекла внимание пожилого полицейского, проезжавшего по шоссе на велосипеде. Старый служака не мог пренебречь долгом и проехать мимо – оставив велосипед, он спустился к автомашине и обнаружил шарф и шляпу, лежавшие на дне оврага. Передняя и задняя двери со стороны водителя были открыты, на ручке передней даже в сумерках была хорошо заметна кровь. Фары спереди и сзади были разбиты, указатель «taxi» на крыше и потолочный светильник в салоне также разбиты.

Картина выглядела вполне ясной – водитель не справился с управлением на мокрой дороге в условиях плохой видимости, последовал неуправляемый занос, а тут овраг подле шоссе… Несмотря на травму головы, он сумел покинуть автомашину, поднялся к дороге, ну а там добрые самаритяне довезли его до медучреждения.

Придя к такому выводу, полицейский вернулся к велосипеду и отправился в деревню Эдмондбайерс, где имелся фельдшерский пункт и – что ещё важнее – телефон. Уверенно преодолев под дождём с порывистым ветром почти 11 км, он прибыл в назначенное место, навёл необходимые справки и установил, что никто с травмой головы за помощью не обращался не только в Эдмондбайерсе, но и в других окрестных населённых пунктах. Почувствовав неладное, полицейский сообщил о происшествии на дороге и в инициативном порядке собрал небольшую поисковую группу из местных жителей.

В 8 часов вечера под непрекращающимся дождём со снегом 8 отважных поселян прибыли к месту дорожно-транспортного происшествия. Осмотрев при свете фонарей участок возле автомашины, поисковики обнаружили несколько мелких монет, карандаш и зажигалку. Находки эти картину не проясняли, но настораживали. Понятно, что небольшая группа поисковиков могла бы долго блуждать с фонариками по темноте, но положение спасла охотничья собака, благоразумно взятая в экспедицию одним из пожарников. Собака, ориентируясь по запаху крови, быстро взяла след и повела группу смельчаков прочь от шоссе – в сторону вересковой пустоши. Там на удалении 130 метров от автомашины был найден труп Сиднея Данна.

Как он туда попал? Убийца перетащил его волоком по земле, удерживая за нижний край пальто. После окончания перетаскивания убийца набросил пальто на голову жертве и оставил лежать в таком виде. В 10 метрах от тела находился кошелёк таксиста, а в нём 2 фунта и много мелких монет. Забегая немного вперёд, следует уточнить, что Данн, заступивший на смену в 20 часов предшествующего дня, должен был иметь при себе порядка 20 фунтов стерлингов, так что факт ограбления сомнения не вызывал. Но проявленное убийцей пренебрежение оставшимися в кошельке деньгами всё равно представлялось довольно странным. Сугубо для ориентации в ценах того времени можно заметить, что месячная аренда целого коттеджа стоила 9—10 фунтов стерлингов.

Поначалу представители полиции заявили прессе, что смерть таксиста была обусловлена травмой шеи, последовавшей в результате несчастного случая на дороге. Это была попытка успокоить убийцу и убедить его в том, что правоохранительные органы не распознали криминальной причины произошедшего. После этого заявления с небольшой задержкой последовало другое, в котором сообщалось о существовании пассажира, взятого в такси на Центральном вокзале Ньюкасла, и желании правоохранительных органов побеседовать с этим свидетелем.

Очевидно, полицейские надеялись, что убийца не распознает их игру и сам заявит о себе. Фокус, однако, не удался – таинственный пассажир о себе не заявил. Стало ясно, что искать его надлежит по всем правилам полицейской науки.

Судебно-медицинское вскрытие, проведённое 9 декабря, показало, что смерть Сиднея Данна последовала в результате выстрела с расстояния не менее 50 см из револьвера 32 или 38 калибра. Пуля, пройдя по касательной, причинила смертельное повреждение, но убийца, по-видимому, сочтя выстрел неудачным, ударил таксиста ножом в шею, оставив разрез длиной около 12 см и глубиной до 7 см. Ввиду того, что пуля и гильза не попали в руки криминалистов, о калибре использованного оружия судить можно было лишь предположительно.

Откуда мог приехать человек, вышедший из здания Центрального вокзала и сначала подошедший к автомашине Томаса Грина а затем усевшийся в такси Данна? Детективы решили, что он мог попасть на вокзал из 3-х поездов, прибывших в интервале от 4 часов утра до 4 часов 40 минут – одного пригородного, курсировавшего через пассажирский порт и обычно привозившего большое количество ирландских мигрантов, и 2-х межрегиональных [один из Лондона, другой из Бристоля].

Куда этот человек мог направляться? Очевидно, в Стэнхоуп или Эдмондбайерс. Однако очевидный ответ, по-видимому, был неверен. Во-первых, тщательнейший опрос жителей упомянутых посёлков показал, что никто там не знает человека, отвечавшего описанию преступника. Напомним, Томас Грин хорошо рассмотрел этого человека и слышал его голос, поэтому у полиции имелся весьма подробный и достоверный словесный портрет подозреваемого. Во-вторых, место и обстоятельства убийства, совершённого посреди ненаселённой равнины в условиях отвратительной погоды, рождали обоснованный вопрос о причинах выбора именно этой локации.

Убедившись в том, что в Стэнхоупе и Эдмондбайерсе убийцу не знали и не ждали, полицейские предположили, что тот продолжил свой путь на север, в том направлении, в котором он тащил труп убитого таксиста. Однако тщательнейшее исследование местности, проведённое с привлечением больших сил полиции и военных ничего подозрительного не выявило. До ближайшего жилья в том направлении надо было двигаться более 10 км – это очень много, учитывая погодные условия и пересечённую местность. Вряд ли сколько-нибудь разумный убийца выбрал бы настолько неоптимальный маршрут отхода.

Тогда правоохранительные органы стали склоняться к предположению о существовании 2-й автомашины, на которой преступник покинул район совершения убийства. Но откуда появилась эта автомашина? Кто её перегнал в район предполагаемого совершения убийства? А главное, какова цель столь странных и сложных действий?

Предположение о существовании 2-й автомашины на первый взгляд граничило с паранойей, но версия эта начинала играть неожиданными красками при том допущении, что убийца – ирландский террорист. Напомним, что один из поездов, на котором по мнению следствия мог приехать убийца, проезжал через район пассажирского порта. А там на него всегда во множестве садились трудовые мигранты из Ирландии.

В этом месте, конечно же, кто-то может спросить, какое дело боевикам из ИРА (Ирландской революционной армии) до обычного таксиста в каком-то там Ньюкасле? Разумеется, сам по себе Сидней Джон Данн никакого интереса в качестве объекта террористической атаки не представлял, но… Но у ИРА была традиция «повязывать» своих новичков кровью, то есть требовать совершения тяжкого преступления в качестве гарантии преданности организации. Таксиста, как и любого другого случайного человека – продавца в магазине, соседа в кинотеатре и тому подобного – руководители ИРА могли произвольным образом выбрать на роль мишени, чьё устранение должно было доказать пригодность кандидата на роль боевика. В том случае, если убийство Данна проводилось такой серьёзной организацией, как ИРА, эвакуация убийцы с места совершения преступления представлялась мероприятием вполне оправданным и технически легко выполнимым.

Предположение о существовании 2-й автомашины, осуществившей эвакуацию убийцы, завладело умами детективов, работавших по «делу Данна». Так продолжалось до тех пор, пока сотрудники уголовного розыска из Глазго в первой декаде февраля не выяснили, что Питер Мануэль в пятницу 6 декабря… трам-пам-пам!… приезжал в Ньюкасл для собеседования на вакансию электрика в компании «British Electrical Repairs Limited». А убийца вышел из здания Центрального вокзала Ньюкасла, напомним, ранним утром следующего дня, если точнее, то около 4 часов 40 минут.

Узнав о том, что шотландский убийца, отличавшийся немотивированностью своих нападений, приезжал в Ньюкасл примерно в то же самое время, когда погиб Сидней Данн, группа детективов из Ньюкасла отправилась в Глазго. Вместе с ними в эту поездку отправились и таксисты Томас Грин и Альберт Янгер (Albert Younger). Первый из них разговаривал с тем человеком, который затем сел в машину Сиднея Данна, а второй наблюдал эту сцену со стороны, с удаления около 15 метров.

13 февраля 1958 года было проведено раздельное опознание Питера Мануэля свидетелями. Оба выбрали Питера из группы мужчин схожего типажа. После того как Грин приблизился к последнему и положил ему руку на плечо, давая понять, что узнал его, Мануэль усмехнулся и назвал себя.

После оформления протокола опознания детективы попросили показать им одежду арестанта. В их распоряжении имелись некоторые вещи, которые могли происходить от убийцы. Наиболее интересной уликой представлялась пуговица от пальто, найденная на пороге такси, с кусочком нити и прилипшей ворсинкой. Поскольку все пуговицы на одежде убитого оставались на своих местах, казалось логичным предположить, что это пуговица именно от пальто преступника. Из осмотра одежды Мануэля полицейские заключили, что ворсинка на пуговице могла происходить от свитера, а нить, которой пуговица пришивалась к пальто, была похожа на ту, которой пришивались пуговицы к пальто Мануэля. В этом месте следует заметить, что на пальто Мануэля все пуговицы были в наличии, и они… не совпадали с той, что была найдена на пороге такси. Из этого ньюкаслские детективы сделали весьма своеобразный, хотя и ожидаемый вывод – они посчитали, что Мануэль, обнаружив отсутствие пуговицы, отпорол оставшиеся и нашил совершенно другие.

Результат командировки в Глазго был сочтён руководством следствия по «делу Данна» успешным. В Ньюкасле приняли решение выдвинуть обвинение в отношении Питера Мануэля, но сделать это после того, как над последним пройдёт суд.

Дабы не вводить читателя в заблуждение и не распылять его внимание, автор считает необходимым сразу же указать на серьёзные изъяны подобной версии. Прежде всего, Питер Мануэль сильно не соответствовал первоначальному описанию предполагаемого убийцы Сиднея Данна. В декабре 1957 года правоохранительные органы искали мужчину ростом около 175 см, что на 12 см выше роста Мануэля – подобное расхождение в оценке роста не может объясняться невниманием или ошибкой свидетелей. Практически нет сомнений в том, что в автомашину Данна в то утро садился не Питер Мануэль! Хотя в целом этот человек и напоминал Мануэля цветом волос, отсутствием бороды и усов. Что же касается пуговицы – то все эти рассуждения вообще отдают теологической мотивацией средневековых судов по «делам веры», когда отсутствие улик трактовалось как доказательство их уничтожения. Согласитесь, любого можно обвинить, руководствуясь незатейливой логикой «если на твоей одежде нет нужных нам пуговиц, значит, ты целенаправленно их отпорол и пришил другие».

Кроме того, обвинение Мануэля в убийстве Данна никак не объясняло главную загадку расправы над таксистом: как преступник покинул место в самом центре вересковой пустоши? В случае террориста из ИРА можно было понять появление второй автомашины, которая увезла стрелявшего, но кто увозил Мануэля? Если же где-то неподалёку он заблаговременно скрыл автомашину, то как это было проделано, принимая во внимание то обстоятельство, что Мануэль автомобиля не водил и водительских прав не имел? Да, он управлял угнанной автомашиной Питера Смарта и проехал на ней некоторое расстояние по безлюдным в праздничное утро улицам, но такая поездка – это вовсе не то же самое, что езда на чужой автомашине в условиях плохой видимости по сколькой дороге в незнакомой местности на расстояние многие десятки километров!

В общем, следует признать, что появление Питера в Ньюкасле 6 декабря и убийство Данна ранним утром 7 – это всего лишь совпадение. А совпадения – даже невозможные на первый взгляд – как известно, случаются.

Необходимо отметить, что убийство Сиднея Данна было не единственным, на причастность к которому Питера Мануэля проверяли в те дни и недели февраля-марта 1958 года.

Уголовный розыск Глазго «поднял» тогда все нераскрытые дела, связанные с немотивированной агрессией, в попытке связать их с Питером. Тщательному анализу подверглось около 30 уголовных дел, связанных с нераскрытыми убийствами на всей территории метрополии за последние 15 лет.

В рамках этой ревизии особенный интерес «законников» вызвало убийство 11-летней Шейлы Мартин (Sheila Martin), погибшей от руки неизвестного убийцы в июле 1946 года. Девочка была убита в лесу возле Кента, совсем неподалёку от дома, в котором проживала. Она была задушена после жестокого избиения, следов сексуального нападения судебно-медицинская экспертиза не обнаружила.

Изучалась версия о причастности Питера Мануэля к убийству 28-летней лондонской проститутки Хелен Карлин (Helen Carlin), задушенной чулком в арендованной ею квартире в сентябре 1954 года. Преступление это, по-видимому, не имело сексуального мотива, поскольку Карлин не приводила клиентов в эту квартиру, и о её роде занятий никто по месту проживания даже не подозревал. То есть на женщину напал не приведённый ею клиент, а некто, обратившийся к Хелен как к добропорядочной женщине. Никакой ясности в вопросе о спонтанности нападения либо, напротив, его заблаговременной подготовленности следствие в 1954 году так и не добилось.

Мануэль в сентябре того года приезжал в Лондон, где пытался наладить связи с некими «крутыми» столичными бандитами. Судя по всему, он тогда пробовал себя в амплуа наёмного громилы, но на лондонских уголовников его кондиции и пространные россказни особого впечатления не произвели. Во всяком случае никто ему криминальной «работёнки» не предложил, да и в последующие годы никто из столичных «авторитетов» к его услугам прибегнуть не пожелал. В 1958 году представлялось очень заманчивым связать Мануэля с убийством Карлин, и для отработки этого направления из Глазго в столицу даже была откомандирована пара детективов.

Другое преступление, также привлёкшее особенное внимание «законников», произошло 10-ю годами позже убийства Шейлы Мартин. В сентябре 1956 года 32-летняя Джин Челиндер (Jean Chalinder) отправилась за ежевикой в лесной массив, находившийся неподалёку от её дома на окраине Кардиффа. После того, как женщина не вернулась вечером, муж приступил к её поискам вместе с группой соседей. Тело Джин было обнаружено на удалении буквально 300 метров от дома – женщина была жестоко избита и задушена. С её ног были сняты чулки и туфли, которые оказались под телом. Обнажение ног наводило на мысль о сексуальной причине посягательства, но судебно-медицинская экспертиза не выявила следов полового акта или признаков каких-либо манипуляций с половыми органами. Являлся ли убийца фетишистом, возбуждающимся при виде обнажённых ног, или же он только имитировал наличие парафилии, так и осталось невыясненным.

В феврале-марте 1958 года правоохранительные органы самым тщательным образом проверили возможную причастность Питера Мануэля к названным выше довольно необычным убийствам, для чего со всей возможной точностью были восстановлены его перемещения как во время их совершения, так и в предыдущие и последующие дни.

Проверка эта ничего не дала – никаких новых эпизодов Питеру Мануэлю вменить не удалось.

Разумеется, большое значение для следствия имела отработка другого направления, напрямую связанного с признательными показаниями обвиняемого. Речь идёт о сообщённой им информации о местах сокрытия вещественных улик, связанных с убийствами, в которых он признался. Мануэль заявил, что готов показать 2 места на реке Клайд, где выбросил пистолеты, использованные для убийства семьи Смарт и в доме Уотта, а также мост через реку Колдер, с которого была выброшена сумочка с мелкими предметами, похищенными из дома сестёр Мартин [речь идёт о хищении из дома №18 по Феннсбанк-авеню 15 сентября 1956 года]. Он действительно это сделал и показал на местности некие районы, в которых полиции предстояло отыскать – или не отыскать! – ценные улики.

«Великодушное» [разумеется, в кавычках] сознание Мануэля сразу породило обоснованные сомнения в его искренности. Подавляющая часть опытных полицейских не верила в то, что матёрый рецидивист сообщил настоящие места сокрытия улик. Детективы рассуждали от противного: если Мануэль говорит, что выбросил нечто важное в указанных местах, значит, там он точно ничего не выбрасывал! Логика выглядела вполне здравой, поскольку не существовало ни единой разумной причины для человека, находившегося в положении Мануэля, давать против себя вещественные улики. Тем не менее утверждения обвиняемого нуждались в проверке, и полиции Глазго пришлось такой проверкой заняться.

Всю вторую половину января по реке Клайд в местах, указанных Питером Мануэлем, плавали шлюпки и баркас, предоставленный военно-морским флотом. На баркасе был поставлен опускаемый в воду мощный электромагнит, посредством которого предполагалось поднять со дна пистолеты. Дно реки Клайд было илистым, а сама река – очень глубока. Не забываем, что на верфях, расположенных на этой реке, строили крупнейшие в мире военные и грузопассажирские корабли. Можно было не сомневаться в том, что в крупном индустриальном центре на дне реки окажется очень много самого разного металлического хлама.

Поиск пистолетов на дне реки Клайд в январе 1958 года проходил на глазах всего Глазго. Газеты были осведомлены о поисковой операции, и городские букмекерские конторы даже принимали ставки на результат поисков.

Понятно, что при таких входящих условиях поиск сравнительно небольших металлических изделий, каковыми являются пистолеты, превращался в увлекательнейшую лотерею! Странные манипуляции полицейских, опускавших в воду непонятную металлическую лепёшку, а затем поднимавших наверх и изучавших налипший к ней мусор, не могли не привлечь внимание горожан. О проводимой поисковой операции быстро узнали газетчики, а от них – вся Шотландия. Множество зевак приходило поглазеть на работу полицейских, а журналисты во время работ дежурили на берегу беспрерывно, ожидая сенсационных находок.

День за днём полицейские поднимали со дна всевозможный металлический хлам и высыпали его на палубу баржи. Они внимательно осматривали старые тазики, сломанные велосипеды, портсигары, металлические части швейных машинок и тому подобное в тщетной надежде увидеть пистолет. По прошествии недели кто-то из полицейских обратил внимание на то, что все поднимаемые на поверхность предметы имеют сравнительно небольшой вес, между тем пистолет должен был иметь вес порядка 1 кг. Может быть, магнит слишком слаб? Появилось предложение попросить у военных моряков магнит помощнее. Такой нашёлся, и уже осмотренный район стали проверять снова.

После 2-х с лишком недель безрезультатной возни у кого-то из полицейских начальников оформилась здравая мысль пригласить для осмотра дна водолаза. Однако на большой глубине в илистом дне водолаз вряд ли мог что-то увидеть… После продолжительных дебатов было решено обратиться к самим водолазам. В местном клубе любителей подводного плавания «Clyde Navigation Trust» полицейским рассказали, что основной поиск водолаз осуществляет на ощупь, методично перебирая окружающие его предметы, поэтому замутнённость воды особого значения для результата не имеет. А инструктор Томас Скотт даже согласился безвозмездно помочь полицейскому расследованию.

Спустя около получаса с момента начала первого погружения он передал на баржу найденный на дне полицейский револьвер «Уэбли».

Поиск пистолетов на дне реки Клайд в январе 1958 года сделался для горожан бесплатным развлечением.

А через 2 суток в другом месте реки он поднял со дна «беретту» 22-го калибра. Этот пистолет оказался упакован необычным образом. Его вложили стволом вперёд в женскую перчатку, а другую перчатку – парную ей – натянули на рукоять. Когда полицейские очистили перчатки от грязи и осмотрели, то выяснили, что они представляют собой довольно изысканные вещицы из бархата с шёлковой подкладкой и серебряным шитьём. Предъявив находку знакомым семьи Смарт, полицейские выяснили, что такие точно перчатки принадлежали миссис Смарт. Убийце, по-видимому, понравилась изящная безделица, и он прихватил их из дома по Шипбарн-роад, но, хорошенько обдумав ситуацию, понял, что перчатки слишком заметны и узнаваемы. Это делало их опасными для убийцы – они могли привлечь внимание и в конечном итоге вывести полицию на убийцу. По этой причине негодяй избавился от перчаток вместе с пистолетом, использованным для умерщвления жертв.

Таким образом полиция получила в своё распоряжение не одну, а даже две ценных улики!

После приведения оружия в порядок были проведены баллистические экспертизы, которые подтвердили то, что пистолеты, найденные на дне реки Клайд, использовались в преступлениях, в которых обвинялся Питер Мануэль. Из «Уэбли» стреляли в доме №5 по Феннсбанк-авеню, а из «беретты» – в доме №38 по Шипбарн-роад.

Поворот, что и говорить, был неожиданным! До сих пор остаётся не вполне понятным, почему Мануэль указал полиции истинные места сокрытия пистолетов – ведь этим самым он фактически передал в руки правоохранительных органов важнейшие улики против себя самого.

Пистолеты Питера Мануэля, использованные им при совершении некоторых убийств. Вверху: полицейский револьвер «Уэбли» сразу после подъёма его со дна реки Клайд. Внизу: револьвер «Уэбли», использованный для убийства в доме №5 по Феннсбанк-авеню, и «беретта», из которой Мануэль расстрелял семью Смарт.

Самое вероятное объяснение, скорее всего, связано с непомерным самолюбием Питера Мануэля и его потребностью самоутверждаться любой ценой и в любой обстановке. Потребность эта, по-видимому, совершенно не поддавалась волевому самоконтролю. Питер Мануэль до такой степени уверился в собственной способности отбивать все обвинения в свой адрес, что всерьёз считал, будто сознание в содеянных преступлениях ему ничем грозить не может. Он ведь так ловок, находчив, хитроумен и оригинален в своих аргументах, что может задурить голову любому!

Здраво оценивая ситуацию, в которой оказался, Мануэль в середине января 1958 года, следует признать, что овчинные перчатки священника Хьюстона, конечно, являлись серьёзной уликой, но никто из детективов не рассчитывал действительно отправлять отца преступника в тюрьму. Всем детективам было абсолютно ясно, что вовсе не Сэмюэл Мануэль влез в дом священника, а удалой сынок! В сложившейся тогда ситуации Питеру достаточно было сознаться в краже перчаток и тем полностью обезопасить отца. После такого сознания убийцу отправили бы в тюрьму на год, может, на 2… но вряд ли на более значительный срок! Всё-таки стоимость похищенного у преподобного Хьюстона была сравнительно невелика. Но нет, такой выход показался умнице Питеру Мануэлю недостойным! Он ведь настолько ловок и находчив, что выставит «законников» дураками и вообще не сядет в тюрьму. И он затевает ловкую интригу, сознаваясь в убийствах 8 человек, приводя полицию к трупу одной из жертв и рассказывая, где и как избавлялся от важнейших улик.

Поразительное самомнение, что и говорить, но Мануэль, похоже, всерьёз верил в свою звезду и уникальный криминальный опыт. Невероятно, но другое правдоподобное объяснение отыскать вряд ли получится!

Впрочем, сам Мануэль вплоть до самого суда сохранял полное присутствие духа и как будто бы ни о чём не волновался. К находкам полиции, о которых он узнал из газет, убийца отнёсся с полным равнодушием. По крайней мере показным. В конце марта, когда подготовка к судебному процессу вышла на финишную прямую, причина его полного самообладания стала ясна всем, кто следил за происходившим. 3 апреля Харальд Лесли (Harald Leslie) и Роберт Грив («Bertie’ Grieve), адвокаты Мануэля, подали ходатайство об отсрочке процесса, чьё начало было запланировано на 14 апреля. Причина отсрочки представлялась более чем веской – адвокаты заявили, что намерены прибегнуть к «специальной защите», а данная мера требует дополнительного времени для подготовки.

Дата, разумеется, была перенесена на месяц, что легко объяснимо, поскольку сенсационный характер предстоящего суда требовал абсолютной процедурной безукоризненности. Любая спешка обернулась бы серьёзным юридическим доводом для апелляции, а такой повод, разумеется, суд предоставлять не желал. «Специальная защита», о которой помпезно объявили Лесли и Грив, являлась не чем иным, как разновидностью тактики, именуемой «разделением защиты». Обычно она используется в тех случаях, когда интересы нескольких подельников пересекаются, и тогда защитники одного обвиняют другого, усиливая тем самым линию обвинения.

Питер Мануэль являлся единственным подсудимым, поэтому он не мог формально разделить защиту, но… он мог обвинить другого! Понятие «специальная защита» в шотландском уголовном праве тех лет как раз и означало выдвижение подсудимым обвинений в отношении иного лица. Кого же мог обвинить Мануэль?

Адвокаты не стали долго томить обывателей и позволили себе небольшой «слив», сообщив неофициально некоторым журналистам, что планируется выдвинуть обвинение в отношении Уилльяма Уотта. При этом они настаивали на том, что Уотт и Питер Мануэль были знакомы и последний даже получал от первого деньги. Говорилось это, разумеется, без лишних деталей, но так для защиты Мануэля было даже и лучше! Подобная информация, разумеется, разбудила воображение многих. Говоря объективно, зерно сомнений, заронённое адвокатами, упало на подготовленную почву. И вовсе не потому, что ранее Уилльяма Уотта уже подозревали в убийстве близких ему людей, но и потому, что поведение этого джентльмена весной 1958 года объективно давало повод для раздражения обывателей.

Дело заключалось в том, что Уотт стал открыто сожительствовать со своей бывшей секретаршей и, забегая чуть вперёд, можно добавить, что в скором времени он бракосочетался с ней. Это, разумеется, возбудило страсти многих самозванных борцов за чистоту нравов. Ну, в самом деле, вместо того, чтобы скорбеть по убитой жене и дочери, вдовец ходит по клубам с молодой симпатичной любовницей и даже выезжает с нею за границу. Насколько же безмерна его безнравственность!

Впрочем, список прегрешений Уотта перед ревнителями общественной морали не ограничился его отношениями с молодой женщиной. В начале мая он «подставился» с неожиданной стороны – попал в дорожно-транспортное происшествие и едва не погиб. С переломами рёбер, ключицы и ушибами внутренних органов он попал в больницу и едва выжил. Особую щекотливость ситуации придавало то обстоятельство, что в конце декабря 1956 года Уилльям Уотт был лишён права самостоятельного управления автомобилем за опасное вождение. Уотт лихачил, постоянно нарушал скоростной режим и был опасен как для себя самого, так и для других участников дорожного движения. Несколько месяцев он воздерживался от того, чтобы садиться за руль, однако постепенно осмелел и стал раскатывать, как прежде.

Майский инцидент с очевидностью продемонстрировал пренебрежительное отношение Уилльяма Уотта не только к правилам дорожного движения, но и к законным требованиям полиции. Если он открыто манкировал запретом на вождение автомашины, то… чем ещё он мог пренебречь во имя своих узко эгоистичных интересов?

В те самые дни и недели была озвучена довольно экзотичная версия, согласно которой Уилльям Уотт нанял Мануэля для расправы над женой и дочерью. Убийство Маргарет Браун изначально не планировалось – она просто оказалась не в том месте не в то время. Поскольку Питер не имел водительских прав и, соответственно, не водил автомашину, Уилльям Уотт подвёз его к собственному дому на своей машине, после чего уехал в Кэйрнбаан. Как несложно заметить, версия эта объединяла воедино подозрения полиции о ночном отъезде Уотта из гостиницы «Кэйрнбаан» и россказни адвокатов Мануэля о знакомстве Уотта с обвиняемым и передаче ему денег за некие услуги. Авторы этой версии явно не знали следственных материалов и не подозревали о том, что Питер Мануэль умел управлять автомашиной и отсутствие у него водительских прав ничуть ему в этом не препятствовало. Он угнал автомобиль Смарта, разъезжал на нём по всему Глазго и даже подвёз полицейского констебля, о чём в своём месте упоминалось.

В общем, версия эта была совершенно фантастична и не опиралась на факты, но в те апрельские и майские дни она стала широко известна и обсуждалась в том числе в передачах местных коммерческих радиостанций. После освобождения Уотта из тюрьмы в декабре 1956 года общественное мнение стало к нему намного мягче и снисходительнее, однако весной 1958 года всё вернулось на круги своя, и Уильям, наверняка, почувствовал перемену в отношении окружающих.

Суд над Питером Мануэлем [после переноса на месяц] открылся 11 мая 1958 года. Председательствовал на процессе судья Кэмерон (Cameron), если точнее, лорд Кэмерон, выходец из семьи потомственной шотландской знати. Группу обвинителей возглавлял Майкл Джиллис (M. G. Gillies), формально носивший звание «старшего адвоката Короны», а фактически исполнявший обязанности прокурора [если пользоваться привычной нам терминологией]. В подчинении у него была довольно большая группа рядовых прокуроров в составе Джона Грея Уилсона [John Gray Wilson], Рональда Джексона и других, а также технических работников [2 стенографиста, секретарь, секретарь для поручений].

Если со стороной обвинения всё было предельно просто и понятно, то ситуация с защитой Питера Мануэля выглядела намного более запутанной. Сразу после ареста его интересы представлял никому не известный Джон Фернс (John Ferns), заурядный провинциальный адвокат из небольшого городка Гамильтон. Акт шотландского парламента, принятый в 1424 году, гарантировал неимущим жителям право получать суд и адвоката без оплаты, но это касалось обычных уголовных дел. В тех случаях, когда подсудимому грозила смертная казнь, шотландский закон гарантировал предоставление «превосходного адвоката». В данном случае таковым стал Харальд Лесли (Harald Leslie), декан юридического факультета местного университета. Лесли привлёк в помощь одного из лучших специалистов по уголовному праву Малкольма Морисона (Malcolm Morison).

Однако после того, как Мануэль потребовал «специальной защиты», сопряжённой с выдвижением обвинений в отношении Уилльяма Уотта, возник конфликт интересов. Дело заключалось в том, что Лесли ранее уже представлял в суде интересы Уотта и был хорошо осведомлён о многих обстоятельствах его жизни и предпринимательской деятельности. Лесли не мог поддерживать «специальную защиту», но и отказаться от работы с Мануэлем также не мог, ввиду того, что до суда оставалось мало времени, и поэтому уход главного адвоката представлялся поступком крайне непрофессиональным. Лесли принял соломоново решение – он остался во главе команды адвокатов, но для проведения «специальной защиты» пригласил ещё одного специалиста по уголовному праву, читавшего лекции в университете – «Берти» Грива [Grieve]. Все перечисленные адвокаты работали на Мануэля бесплатно.

Остаётся добавить, что в точности по пословице, гласящей, что аппетит приходит во время еды, Питер Мануэль решил в конце апреля расширить рамки собственной «специальной защиты». Причиной тому послужил крайне неприятный для него факт – полиция отыскала-таки Чарльза Таллиса и Мэри Боус, которые надолго уезжали из Шотландии и многими детективами воспринимались как эдакие мифические персонажи, о которых все знают, но которых никто никогда не видел. Так вот, к концу апреля эта парочка была разыскана и возвращена в Глазго. И Таллис, и Боус согласились свидетельствовать против Мануэля в суде, и последний, узнав об этом, не мог не встревожиться. Рассчитывая обесценить их показания, Мануэль надумал выдвинуть в отношении Таллиса и Боус обвинения в нескольких преступлениях, а именно: в краже из дома Платтов, краже из дома сестёр Мартин и, наконец, убийстве семьи Смарт. Мануэль намеревался доказать, что у него имеется alibi на интервал времени с часа ночи до 10 утра 1 января – а ведь именно в это время согласно версии правоохранительных органов Смарты и были убиты.

Всем участникам процесса изначально было ясно, что дело предстоит сенсационное и, по-видимому, скандальное – о лучшей рекламе никто из вовлечённых и мечтать не мог. Хороший адвокат за право участвовать в таком процессе не только не стал бы просить денег, но даже согласился бы доплатить из своих!

Питер Мануэль обвинялся по 8 эпизодам. Перечислим их ниже:

– убийство Энн Кнейландс вечером 3 января 1956 года;

– незаконное проникновение между 12 и 15 сентября 1956 года в жилище семьи Платт и хищение из него имущества;

– незаконное проникновение в жилище сестёр Мартин 15 сентября 1956 года и хищение из него имущества;

– убийство 3-х человек в доме семьи Уотт (Мэрион и Вивьен Уотт и Маргарет Браун), совершённое в ночь на 17 сентября 1956 года;

– незаконное проникновение днём 24 декабря 1957 года в жилище преподобного Хьюстона и хищение из него имущества;

– убийство Изабель Кук вечером 28 декабря 1957 года;

– убийство 3-х человек в доме семьи Смарт (главы семейства Питера, его супруги Дорис и их 10-летнего сына Майкла) ранним утром 1 января 1958 года;

– угон ранним утром 2 января 1958 года автомашины Питера Смарта из гаража, находившегося на территории участка, принадлежавшего семье Смарт.

Обвинение проделало колоссальную подготовительную работу, и по всему было видно, что «адвокат Короны» решил разделаться с Мануэлем раз и навсегда. В начале процесса Джиллис заявил о том, что ему желательно допросить 280 (!) свидетелей – одно только их число однозначно указывало на огромную величину доказательной базы, которой оперировала сторона обвинения. Было представлено большое количество вещественных доказательств – в их числе оказались и новые банкноты из банка, полученные Питером Смартом незадолго до смерти, и даже электрическая бритва, подаренная им сыну. Правоохранительные органы сумели отыскать эти ценнейшие вещдоки, а стало быть, обвинение могло доказать прохождение этих предметов через руки подсудимого.

Сколько-нибудь последовательно пересказать ход процесса в формате настоящего очерка вряд ли возможно и уж точно не нужно. Такое изложение с необходимыми комментариями и пояснениями требует написания отдельного исследования, и притом в нескольких томах. Но упомянуть о некоторых важных или просто любопытных деталях, пожалуй, следует.

Мануэль не воспользовался своим правом не давать показания и весьма активно участвовал в перекрёстных допросах. Он тщательно следил за своей внешностью, всегда был подстрижен и побрит, каждый день надевал свежую рубашку и новый галстук – в общем, играл роль эдакого респектабельного джентльмена, угодившего в суд по нелепой случайности. Правда, с солидностью и респектабельностью он перегнул палку, причём в первый же день.

Произошло это во время перерыва между заседаниями, когда судебный служащий предложил ему пройти для приёма пищи. Мануэль громко осведомился, чем кормят подсудимых, и услышал в ответ, что обед всегда одинаков – каша с хлебом и чай. Тогда он спросил, чем кормят адвокатов, и служащий ответил, что адвокаты и судьи получают блюда из буфета, которые самостоятельно оплачивают. Мануэль, продолжая разговаривать весьма громко [и явно наслаждаясь вниманием присутствующих], уточнил: каково меню судебного буфета, соответствует ли оно ресторанному? Услышав положительный ответ, Питер не угомонился и принялся громко перечислять блюда, которые рассчитывал бы заказать – свиная отбивная… салат с лососем… ананасы… цитрусовые… мороженое… Служащий отвечал утвердительно и, по-видимому, его ответы удовлетворили Мануэля – тот согласился отобедать вместе с адвокатом в буфете.

Сцену эту наблюдало множество глаз, и уже через несколько часов о ней рассказывали ведущие местных радиостанций. На следующий день об обсуждении меню написали газеты… Сцена, устроенная Мануэлем, вызвала всеобщее возмущение – не забываем, что Шотландия в те годы жила, мягко говоря, очень умеренно и 95% её жителей [если не больше] не могли позволить себе всего того, что пожелал отведать Мануэль.

С открытием суда 11 мая связан и другой инцидент, также получивший определённый общественный резонанс. Местная газета «News of the World» разместила репортаж об открытии судебного процесса, который сопроводила фотографией Питера Мануэля. Публикация фотоснимка вызвала возмущение защиты, которая посчитала, что подобными инициативами пресса пытается воздействовать на общественное мнение. Судья Кэмерон, получивший газету из рук декана Шоу, полностью разделил негодование адвоката и согласился с недопустимостью подобного своеволия газетчиков. Судья пообещал разобраться в этом инциденте, попутно сделав дополнительное наставление присяжным насчёт того, что они на протяжении всего судебного процесса не должны читать газет, слушать радио и обсуждать с кем-либо происходящее в зале суда.

Развязка истории с публикацией фотографии Мануэля оказалась в высшей степени неожиданной. Через пару дней кто-то из числа должностных лиц, присутствовавших в зале, догадался раскрыть газету, полученную судьёй, и… с удивлением понял, что «фотография Мануэля» изображает вовсе не подсудимого! Это был снимок совершенно постороннего молодого мужчины, даже отдалённо не похожего на Питера. Ситуация таким образом получилась предельно комичной и даже глупой – ни адвокаты, заявившие жалобу на газету, ни судья, согласившийся с жалобой, эту самую газету даже не раскрыли. Как следует характеризовать их манеру ведения дел?

Как было сказано чуть выше, Мануэль не отказался от дачи показаний и в произвольной форме парировал содержание обвинительного заключения на протяжении 6 заседаний. А это – секундочку! – 3 дня работы суда. Свой весьма специфический дар демагога Мануэль в ходе этого подзатянувшегося stand-up’а продемонстрировал весьма и весьма ярко. Повторить сказанное им невозможно, да и не нужно, поскольку детальный разбор этого заливистого вранья приведёт лишь к потере времени.

Но на некоторые моменты следует указать, дабы читатель получил некоторое представление о той весьма забористой лжи, что неслась из уст обвиняемого на протяжении многих часов.

Так, например, Мануэль заявил, что не писал признания и даже не подписывал. Он несколько раз в различных вариациях повторил эти утверждения, а спустя полтора часа, по-видимому, забыв о сказанном, заявил, что свои признания в убийствах делал из желания спасти семью. Тезис о «спасении семьи» его чрезвычайно увлёк, и подсудимый весьма многословно и выразительно принялся вещать о том, что его отца полицейские хотели посадить в тюрьму, а любимую младшую сестрёнку – разорить. И никакого когнитивного диссонанса от собственных откровений Мануэль не испытал!

Другой поразительный рассказ Мануэля оказался посвящён совершенно мозголомной истории, согласно которой Питер Смарт имел суицидальные наклонности, обдумывал различные способы самоубийства и обратился к Мануэлю с просьбой раздобыть оружие. Более того, он до такой степени доверился Мануэлю, что передал ему ключ от дома! Между тем опись имущества, находившегося в доме Смартов, показала, что стоимость различных мелких предметов [хрустальных и золотых украшений, фарфора, раритетных книг и прочего] достигала 4,9 тысяч фунтов стерлингов. По тем временам это была весьма немалая сумма – около 150 месячных зарплат квалифицированного шотландского рабочего. История с передачей ключей от такого дома какому-то малознакомому работяге из газовой компании, в недавнем прошлом тюремному сидельцу, представлялась совершенно недостоверной, о чём главный обвинитель и заявил во время перекрёстного допроса Мануэля.

Неужели подсудимый всерьёз надеялся убедить присяжных в возможности подобного поступка Питера Смарта?!

Не менее завирально прозвучал рассказ Мануэля о его встречах с Уоттом. С плохо скрытым хвастовством подсудимый заявил, будто тот называл его «шефом» и просил помочь в поимке Таллиса, Мэри Боус и Харта. Именно на них Уотт якобы рассчитывал свалить убийство в собственном доме. Чтобы показать, как Уотт заискивал перед ним, Мануэль рассказал о том, как во время одной из встреч он обмолвился, будто имеет при себе очень мало денег. В это время они проходили мимо пекарни, принадлежавшей Уотту, и тот немедленно вошёл внутрь, открыл кассу и вытащил из неё все наличные деньги, которые и отдал Мануэлю. Сумма составила 15 фунтов стерлингов. История эта прозвучала совершенно смехотворно и вздорно, хотя сам Мануэль явно не отдавал себе отчёт в том, насколько же такой рассказ не соответствует образу состоятельного предпринимателя, якобы готовящего заказное убийство жены и дочери.

Сейчас мы знаем подноготную криминального пути Мануэля, и потому его потуги защитить себя мы можем с полным основанием называть не только наивными, но и комичными. Он в лоб опровергал то, что опровергнуть было невозможно, и выдумывал совершеннейшие небылицы. Подсудимый даже спустя 4 месяца с момента ареста так и не понял, как полиция вышла на него, другими словами, он так и не догадался о доносе Бреннана. В суде Мануэль великодушно защищал полицейского осведомителя, хотя в некоторых случаях мог сослаться на него для обоснования собственного alibi.

В этом месте следует отметить то, что привлечение Бреннана для защиты Мануэля могло бы доставить стороне обвинения некоторые проблемы, но обвиняемый этой возможностью не воспользовался. Он великодушно отводил от дружка подозрения в соучастии в некоторых эпизодах, не подозревая о его истинной роли в собственном разоблачении. Вот уж воистину, хитрее чёрта, глупее вороны…

Говоря о судебном процессе, нельзя пройти мимо очевидного противоречия в показания матери и отца подсудимого. Родители Мануэля были вызваны в качестве свидетелей защиты, что, кстати, следует признать вполне логичным, правда, защита их оказалась не такой, на какую рассчитывали сам Питер и его адвокаты. Мать Мануэля, явно потрясённая его сознанием в чудовищных преступлениях, рассказала о встрече с ним после ареста. Она признала, что сын во время разговора оставался спокоен и прекрасно понимал то, о чём говорил. Отец же, рассказывая о том же самом разговоре, понёс совершеннейшую околесицу и принялся доказывать, будто Питер был то ли под воздействием алкоголя, то ли одурманен наркотиками. Он якобы не признавался родителям в убийствах и, вообще, говорил довольно бессвязно, и понять его было затруднительно. Самое смешное заключалось в том, что Сэм вступил в прямое противоречие не только с показаниями жены, но и самого Питера. Последний, напомним, утверждал, будто никаких признаний в убийствах не писал и не подписывал, между тем его отец во время перекрёстного допроса принялся доказывать, что сын признал факт написания признательных показаний, но заверил родителей, будто сделал он это под угрозой расправы.

Очевидная нелогичность рассказа отца заключалась в том, что если бы детективы действительно одурманили Питера Мануэля алкоголем или наркотиками, то они могли бы легко это скрыть, перенеся встречу с родителями на сутки или двое. Но это соображение, совершенно очевидное для любого непредвзятого человека, попытавшегося проанализировать описанную ситуацию, по-видимому, не пришло в голову Сэмюэлу.

Совершенно комичным и нелепым стало появление в суде одного из подставных свидетелей Мануэля, на которого тот явно делал большую ставку. Работник ночного клуба «Royal Oak» Роберт МакКуэйд (Robert McQuade) был вызван защитой для того, чтобы свидетельствовать о встрече в его клубе Питера Смарта и Питера Мануэля. Якобы цель встречи, которой в действительности никогда не было, заключалась в том, что Смарт хотел забрать пистолет у Питера Мануэля. МакКуэйд заявил под присягой о том, что будто бы был лично знаком с Питером Смартом – что было ложью! – и знал, что тот имеет проблемы психиатрического характера, что также являлось ложью. Это враньё играло важную роль в выбранной защитой стратегии, но Роберт МакКуэйд полностью провалил поставленную перед ним задачу.

Он явился в суд в чудовищных укороченных брюках-трубах, совершенно нелепом [с накладными плечами] плаще, явно большего размера и делавшего его похожим на огородное чучело. Образ его гармонично дополняли огромные ботинки с полированными носами и… белые носки! В те годы так в Шотландии одевались хулиганы или сутенёры, нормальный член общества не мог явиться в суд в укороченных брюках-трубах и белых носках, не зря же первое правило джентльмена гласит, что мужские носки могут быть любого цвета, но обязательно чёрные! Хотя МакКуэйд и отработал назначенный ему «номер», рассказав всё то, что от него требовалось, но цели своей он не достиг и лишь скомпрометировал подсудимого.

Разумеется, нельзя не упомянуть о том, как адвокаты Мануэля реализовали на практике ту самую «специальную защиту», о которой так многозначительно заявляли ранее. Сразу скажем – никак не реализовали! В ходе допроса Уилльяма Уотта стало ясно, что никакими доказательствами, способными подтвердить сговор Мануэля и Уотта, защита не располагает – вся доказательная база опирается на те сведения, что в своё время собрали детективы Джеймса Хендри. То есть адвокаты пытались доказать то, что сами же полицейские посчитали ошибкой… Ну, куда такое годится? При этом адвокаты действовали отвратительно с морально-этической точки зрения, явно рассчитывая спровоцировать Уотта на некую спонтанную агрессивную реакцию – это позволило бы им утверждать, будто он плохо себя контролирует и подвержен вспышкам гнева.

Уилльяма Уотта выносят на носилках из здания суда после дачи им свидетельских показаний.

Уотт, по-видимому, нюансы такого рода понимал и всё время оставался предельно собран и корректен в ответах. Его выдержка принесла плоды! Когда адвокат Грив принялся расспрашивать Уилльяма о его изменах и возможном намерении избавиться от жены, Уотт не стал вдаваться в многословные объяснения, а лишь посмотрел на адвоката с укоризной и произнёс осуждающе: «Какая же профессия!» [в том смысле, какая подлая и гнусная]. После этого он закрыл глаза и прикрыл лицо рукой, давая понять, что не хочет видеть адвоката.

Фраза эта моментально получила широкую известность. Весь драматизм сцены осознали многие, наблюдавшие допрос, в том числе и репортёры. Не дожидаясь окончания заседания, некоторые из них бросились к телефонам, и потому местные радиостанции в вечерних новостях уже рассказали радиослушателям об эпичном унижении адвоката Грива и несомненном успехе Уилльяма Уотта, успешно обошедшего все расставленные ловушки.

Хотя подсудимый на протяжении всего процесса демонстрировал полное самообладание и веру в победу, его апломб к последней декаде мая явно испарился. Мануэль сделался задумчив и мрачен, несмотря на всё своё самомнение, он, по-видимому, понимал, что обвинение вчистую выигрывает. 23 мая неожиданно для своих защитников Мануэль заявил ходатайство о передопросе некоторых из свидетелей обвинения, допрошенных ранее. Подсудимый имел право задавать вопросы во время допросов – эта норма есть во всех цивилизованных уголовно-процессуальных системах – но требовать повторного допроса лица, прежде уже ответившего на все вопросы и отпущенного, считалось некорректным. Тому имелось веское основание – дело заключалось в том, что свидетель после дачи показаний может занять место в зале и следить за ходом процесса, тем самым он может пополнить известную ему информацию новыми деталями и видоизменить первоначальные оценки.

Судья Кэмерон имел формальное право отказать Мануэлю в его просьбе, но решил этого не делать, дабы уменьшить доказательную базу в случае возможной подачи апелляции. В результате на свидетельском месте появилась группа лиц, ранее уже выступавших в процессе, в частности, суперинтендант Данкан, руководивший поисками тела Изабель Кук, детектив МакНейл, получивший первые признательные показания Мануэля, два тюремных конвоира, наблюдавшие встречу Питера и Джо Бреннана в тюрьме «Барлини» после ареста первого, а также ряд других лиц. Честно говоря, цель их повторного допроса не до конца понятна, Мануэль не услышал ничего такого, что могло бы хоть как-то дискредитировать линию обвинения в глазах присяжных заседателей.

Затея с повторным допросом полностью провалилась, единственным её объективным результатом стало лишь затягивание судебного процесса на одно заседание. Вся эта возня свидетельствовала об одном – Мануэль растерян и не видит выхода из тупика, в котором оказался.

Люди на газоне перед зданием Высокого суда в Глазго в ожидании вердикта жюри присяжных по «делу Питера Мануэля» (снимок сделан 29 мая 1958 года).

Присяжные вынесли вердикт 30 мая 1958 года – на 19-й день судебного процесса после обсуждения, не потребовавшего даже 3-х часов. Жюри сошлось в том, что подсудимый не был виновен в убийстве Энн Кнейландс, а его причастность к взлому дома преподобного Хьюстона и хищению из него не была доказана. Все остальные эпизоды признавались доказанными. Поскольку 3 из 6 эпизодов карались смертной казнью, лорд Кэмерон без каких-либо колебаний приговорил Питера Мануэля к казни через «повешение за шею».

Нельзя не признать того, что вердикт оказался довольно причудлив в том смысле, что убийство Энн Кнейландс доказывалось ничуть не менее убедительно, чем убийство Изабель Кук, но у присяжных, по-видимому, на сей счёт имелись свои соображения, весомость которых нам сейчас оценить весьма сложно.

После сокрушительного поражения в суде Мануэль уволил адвокатов, хотя и проделал это без скандала. Обычно преступники в подобных ситуациях склонны делать какие-то громкие заявления и валить вину за приключившийся конфуз на защитников, но Питер проявил завидное благоразумие и сдержанность. По-видимому, он понимал, что для подачи апелляции ему понадобятся новые адвокаты, а потому представителей этого цеха лучше лишний раз не задевать – себе же дороже выйдет!

Новые защитники – Элистер Малкольм Морисон (Alistair Malcolm Morison) и Джеймс МакДональд (MacDonald) – весьма деятельно взялись за работу и буквально за 2 недели подготовили апелляцию. Состояла она из 8 пунктов и, честно говоря, автор испытывает сильные сомнения относительно того, следует ли рассматривать её здесь и сейчас. Следует понимать, что цель апелляционного рассмотрения заключается не в том, чтобы пересмотреть судебное производство первой инстанции по существу, а лишь в том, чтобы оспорить его результат на основании процедурных нарушений. Другими словами, апелляционный адвокат не ставит под сомнение виновность подзащитного, он лишь исследует процессуальную чистоту доказательства вины.

Документ, составленный Морисоном и МакДональдом, даже на человека далёкого от реалий британского правосудия производит впечатление довольно поверхностного и малоубедительного. Например, в одном из пунктов адвокаты поставили под сомнение непредубеждённость судьи, который в своём наставлении присяжным обратил внимание жюри на то, что подсудимый не только указал закопанное тело Изабель Кук, но и показал места сокрытия её обуви. По мнению судьи, эти доказательства были разнородны и равно убедительны, а вот апелляционные адвокаты сочли, что такое разделение неуместно и судья ввёл присяжных в заблуждение. Адвокаты сочли недопустимым привлечение стороной обвинения в качестве свидетеля Уилльяма Уотта, который сам являлся обвиняемым в рамках заранее объявленной «специальной защиты». Другой пункт апелляции касался того, что судья Кэмерон поставил под сомнение показания Тэйлора и Моррисона – тех свидетелей, которые якобы видели Уилльяма Уотта по пути в Глазго в ночь на 17 сентября. Также адвокаты указали на необъективность жюри, набранного из местных жителей, из состава которого ещё на этапе отбора были исключены лица женского пола и преподаватели. Самое смешное заключалось в том, что с предварительным отводом женщин и преподавателей защита Мануэля согласилась без малейших колебаний – подобный отвод явно был в интересах обвиняемого!

В общем, апелляция производила впечатление документа очень формального и поверхностного. Трудно отделаться от ощущения, что Морисон и МакДональд не верили в успех собственного начинания и занялись этим делом лишь потому, что того требовала буква закона.

Рассмотрение апелляции было назначено на утро 24 июня 1958 года в Апелляционном суде Эдинбурга при участии лорда Кэрмонта (Carmont) и лорда Сорна (Sorn). В тот день Питера Мануэля посадили в тюремный автобус, который, преодолев почти 70 км, доставил его из тюрьмы «Барлини» в самый центр столицы Шотландии. Однако Элистер Малькольм, встретив Мануэля в камере для подсудимых, рекомендовал тому не принимать личное участие в апелляционных слушаниях. Может показаться невероятным, но Мануэль внял голосу разума! Для нарциссов и эгоистов, к числу которых, несомненно, принадлежал Мануэль, подобное здравомыслие представляется чем-то исключительным, но Питер, по-видимому, к тому времени уже до такой степени был напуган ходом событий, что предпочёл не спорить, а во всём положиться на профессионалов.

Профессионалы благополучно проиграли дело, и Питера Мануэля в том же самом автобусе отвезли обратно в тюрьму, так и не предоставив возможности покрасоваться перед лордами.

После этого шансы на спасение жизни Мануэля практически обнулились. Осталась лишь совсем ничтожная вероятность того, что некое экстраординарное событие побудит главу правительства Шотландии (формально он именовался секретарём) отменить казнь личным приказом – такое право у него имелось. Две общественные организации – одна из них называлась «Комитет спасения Питера Мануэля» и состояла аж из 58 человек, а другая – профсоюз учителей Шотландии – независимо друг от друга подали секретарю правительства прошения о помиловании осуждённого из гуманистических соображений. Под первым прошением подписались 58 человек, под вторым – 60.

Как чувствовал себя Мануэль в последующие недели? Не очень хорошо. Настроение его демонстрировало резкие перепады – от состояния мрачной угрюмости он переходил к необычному возбуждению, после чего вновь становился мрачен и неразговорчив. 20 июня, то есть за несколько дней до слушания в Апелляционном суде, у него пошла изо рта пена, впрочем, не очень обильная, а живот оказался необычно вздут. Его доставили в тюремную больницу, сделали промывание желудка и кишечника и через несколько часов вернули обратно в камеру. Хотя Мануэль заявил, будто не знает причину странного заболевания, его россказни врачей не обманули – подобную симптоматику они встречали не реже раза в неделю. По их мнению, осуждённый съел мыло или выпил разбавленную чистящую жидкость, чтобы имитировать… да кто ж его знает, что именно хотел имитировать вечный лгун и притворщик Питер Мануэль!

2 июля Мануэля посетили 3 врача-психиатра, направленные для его обследования по просьбе секретаря местного правительства. По-видимому, петиции с просьбой о помиловании вызвали некое шевеление на верхних этажах власти, и потому кому-то из местных руководителей пришло в голову прозондировать вопрос о возможном помиловании на основании психиатрической недееспособности. В этом месте нельзя не отметить того, что ни на этапе предварительного следствия, ни во время суда никому не пришло в голову озаботиться вопросом о целесообразности назначения психолого-психиатрической экспертизы. Учитывая то, какие странные и трудно объяснимые преступления совершал Мануэль, такая экспертиза представлялась очень полезной.

О чём беседовали психиатры с Мануэлем, неизвестно. Известно лишь, что один из них признал подверженность осуждённого психозам и находит показания для его специализированного лечения. Хотя тут же дополнил сказанное замечанием о том, что его вывод ни в коем случае не отменяет подсудность Мануэля и его ответственность за свои поступки. Другие два психиатра вообще не стали вдаваться в подробности и весьма лаконично зафиксировали наличие у смертника многочисленных отклонений психиатрического плана, но признали, что тот полностью управляет волевыми побуждениями и отдаёт себе отчёт в преступном характере совершаемых действий, а потому постановка вопроса о возможном помиловании и помещении в специальное лечебное учреждение представляется неуместной.

В общем, ничего хорошего для Мануэля врачи не выявили, но тот, судя по всему, этого не понял и после общения с ними чрезвычайно воодушевился. После 2 июля смертник находился в прекрасном расположении духа, много и с видимым удовольствием общался с конвоирами и даже стал играть с ними в кости и карты. Вообще, игра в карты в британских тюрьмах той поры была под запретом, но для смертников обычно делалось исключение – это была своего рода их исключительная привилегия.

На протяжении последней недели Питер Мануэль был энергичен и бодр. Однако в полдень 10 июля начальник тюрьмы официально предупредил его о предстоящей на следующий день казни. Дата эта была известна ещё с момента вынесения майского приговора, однако Мануэль поверил, вернее, постарался убедить себя в том, что психиатры смогут доказать секретарю правительства целесообразность его помилования. И вот теперь выяснилось, что решения о помиловании нет и в Глазго едет палач, которому надлежит провести повешение.

Мануэлю выдали одежду, в которой ему предстояло умереть. Это был тёмно-синий пиджак, почти чёрный, тёмно-коричневые фланелевые брюки, чёрная рубашка. Брюки были из числа тех предметов одежды со следами спермы, что полиция изъяла из дома Мануэля при обыске 14 января. По мнению судебных медиков, сперма попадала на одежду во время совершения Мануэлем преступлений – это было следствие поллюций [неконтролируемых семяизвержений], обусловленных перевозбуждением нервной системы убийцы. Разумеется, никто эти штаны не стирал и не чистил – их возвратили владельцу в том же виде, в каком они были изъяты. Тут можно видеть глубокий символизм, который может показаться даже сверхъестественным – Питеру Мануэлю предстояло умереть в той самой одежде, в которой он убивал других.

Также у смертника поинтересовались пожеланиями для последней трапезы. Существует легенда, будто бы Мануэль попросил стакан виски и ему будто бы обеспечили желаемое. Об этом написали некоторые газеты в те самые июльские дни. Однако правдивость такого рассказа весьма сомнительна – перед нами «городская легенда», призванная подчеркнуть необычность личности приговорённого к смерти. В действительности ни один разумный тюремщик не позволил бы смертнику пить спиртное перед казнью, поскольку следствием опьянения непременно станет вспышка агрессивности, усиленная нечувствительностью пьяного к боли. Между тем любой тюремщик хочет, чтобы казнь прошла максимально быстро и с минимальной затратой эмоциональных и физических сил. Поэтому ни о каком стакане виски, разумеется, не могло быть и речи.

Рядом с Мануэлем всё время оставался англиканский священник по фамилии Смит, но смертник заявил, что не нуждается в его услугах. По этой причине священник находился не в камере, а либо в коридоре, либо в небольшом административном помещении у входа в коридор. Смит несколько раз подступал к Мануэлю с предложениями исполнить требы или просто побеседовать, но Питер всякий раз уклонялся от общения, заявляя, что ни в чём не нуждается.

Питер Мануэль в тюрьме.

После объявления о подготовки казни наряд конвоиров в коридоре смертников был увеличен с 2-х до 4-х человек. В Шотландии почти 30 лет не проводились казни, а потому очень желательным представлялось провести процедуру без сучка без задоринки. Перед камерой Мануэля в последнюю ночь постоянно дежурил конвоир, в задачу которого входил непрерывный контроль за действиями смертника. Администрация тюрьмы опасалась самоубийства Мануэля…

Тот, впрочем, никаких агрессивных действий не предпринял и всё время оставался апатичен и как будто бы расслаблен. Ночь Мануэль провёл, беспокойно ворочаясь, по-видимому, он вообще не спал. В день казни 11 июля Мануэль поднялся в 6 утра, оделся и позавтракал, приблизительно в 07:45 в его камеру вошёл начальник тюрьмы, попрощавшийся с ним. После того, как начальник тюрьмы пожал руку Питера, тот немедленно был помещён в кандалы.

Уже будучи скованным по рукам и ногам, Мануэль поблагодарил конвойных, с которыми коротал последнюю ночь, и извинился за доставленные неудобства. Смертника быстро – насколько позволяли скованные ноги – отвели в конец коридора, в котором была оборудована дверь в помещение с виселицей. Там уже находился палач. Вместе с Мануэлем в помещение вошли 4 человека – 2 конвойных, державших смертника под локти, тюремный секретарь и священник Смит. Последний присутствовал для того, чтобы ответить на желание приговорённого обратиться к Богу в последнюю минуту жизни.

Мануэль не пожелал ничего сказать, и потому процедура свершилась очень быстро. Палач без долгих разговоров накинул капюшон, затем петлю и дёрнул рычаг, открывавший «западню». Створки под ногами Мануэля раскрылись, и тело провалилось вниз, в тюремный подвал. Там уже находились начальник тюрьмы и несколько должностных лиц, в том числе главный тюремный врач. Он-то и констатировал смерть одного из самых отвратительных убийц в истории Шотландии в 8 часов 1 минуту.

Согласно регламенту казнь должна была начаться в 8 часов, утра но всё было проделано с некоторым опережением графика. Вряд ли перевыполнение плана кого-то расстроило…

Одна из многочисленных газетных статей, посвящённая казни Питера Мануэля в тюрьме «Барлини» утром 11 июля 1958 года.

Тело преступника через несколько часов было похоронено без вскрытия на территории тюремного двора. Могила никак не была обозначена, и сейчас она считается утраченной, хотя тюремные предания, безусловно, позволяют довольно уверенно сказать, где именно находится тело казнённого.

Вечером 11 июля Джеймс Мануэль, старший брат Питера, получил право пройти на территорию тюремного двора с небольшим букетом цветов. Ему указали место погребения брата, и кто-то из тюремщиков передал Джеймсу небольшую дешёвую вазу, в которую тот опустил цветы, а саму вазу – поставил на могиле.

Она простояла до следующего утра, после чего была удалена.

На этом история кровавых похождений Питера Мануэля заканчивается, но есть ряд обстоятельств, связанных с этим человеком, которые заслуживают того, чтобы сказать о них несколько слов.

28 июля 1958 года коронерское жюри графства Дарем приняло официальный вердикт, согласно которому смерть таксиста Данна в декабре предыдущего года явилась следствием нападения Питера Мануэля. Основываясь на известных сейчас материалах, этот вердикт следует признать ошибочным, по-видимому, служба коронера таким вот незатейливым образом постаралась приукрасить статистику и объявила нераскрытое преступление раскрытым. Тем более что сам-то Мануэль уже был казнён, а значит, доказывать его вину было незачем и негде.

Уже после вынесения коронерским жюри упомянутого выше вердикта журналисты отыскали Бриджит Мануэль, мать убийцы, и задали ей вопросы, связанные с оценкой случившегося с её сыном и обоснованностью обвинений. В отличие от своего мужа, демонстративно настаивавшего на полной невиновности сына, Бриджит сохраняла здравомыслие и пыталась быть объективной.

Джеймс Мануэль, старший брат осуждённого, поддерживает мать на выходе из здания суда.

Она признала – хоть такое признание непросто ей далось! – что сын, по-видимому, делал те страшные дела, в которых его обвиняли, и суд в целом оказался справедлив. Однако обвинение Питера в убийстве таксиста Данна, по её мнению, являлось ошибочным. Бриджит не была знакома с материалами расследования и потому не могла оценить весомость улик, но утверждала, что, по её мнению, Питер утром 7 декабря возвратился из Ньюкасла, и пил вместе с нею чай в те самые часы, когда убийца перетаскивал труп таксиста по вересковой пустоши.

Хотя эти слова, разумеется, уже ни на что не могли повлиять.

Питер Мануэль являет собой практически эталонный образец серийного убийцы-«дестроера» [от английского слова «destroy» – разрушение]. Это совершенно особый тип многоэпизодных преступников, чья агрессия хотя и имеет сексуальную природу, тем не менее не предполагает совершения полового акта с жертвой. На протяжении многих десятилетий убийства, совершаемые «дестроерами», ставили в тупик как криминологов, так и сотрудников правоохранительных органов, вынужденных их расследовать. Само понятие «убийство с неочевидным мотивом» появилось именно для обозначения аномально жестоких и как будто бы бессмысленных преступлений, совершаемых «дестроерами».

Сейчас, конечно же, природа побуждений таких преступников представляется хорошо понятной. Преступником управляет мощное либидо, или, выражаясь проще, сильное половое влечение, которое он удовлетворяет в процессе жестокого убийства, как правило, не имеющего никакого рационального целеполагания. Сексуальная разрядка убийцы происходит либо во время совершения преступления, либо вскоре после него [в процессе воспоминаний о содеянном и повторного переживания обстоятельств нападения], и при этом таковая разрядка не предполагает полового акта. Убийца испытывает сильный и очень яркий оргазм вовсе не от сексуального соития или его имитации, а от осознания безраздельной власти и чудовищности причиняемых жертве страданий, причём семяизвержение происходит у него зачастую спонтанно и без каких-либо специальных манипуляций.

Подобная сексуальная разрядка происходила у Мануэля во время его нападений на женщин. Нам известны сообщения по меньшей мере 4-х женщин, подвергшихся его нападению и выживших [речь о 3-х случаях в марте 1946 г. и покушении на Мэри МакЛохлин в июле 1955-го]. Все жертвы единодушны в том, что в процессе совершения преступления поведение Мануэля претерпевало резкое изменение – он неожиданно останавливался, успокаивался и либо убегал, либо начинал спокойно разговаривать. Напомним, что в последнем случае преступник почти полтора часа разговаривал с перепуганной жертвой, а потом проводил до дома, дабы оградить от каких-либо неприятностей на тёмной дороге. И это после того, как он несколько раз приставлял нож к горлу Мэри и обещал отрезать голову! Причина подобных перемен поведения – на первый взгляд, очень странных, и притом повторяющихся! – на самом деле легко объяснима. Во время нападения Мануэль испытывал семяизвержение и пережитая эйфория сразу же влекла успокоение. Если принимать во внимание это обстоятельство, то перепачканная спермой одежда убийцы, найденная при обыске 14 января 1958 года, удивлять уже не будет – подобные спонтанные семяизвержения убийца, по-видимому, испытывал регулярно во время приступов гнева.

Тут, конечно же, уместно задаться вопросом о половой жизни Питера Мануэля, но чёткого ответа сейчас никто уже дать не сможет. Во время следствия вопрос этот всплывал сам собой, поскольку некоторые свои alibi Мануэль обосновывал тем, что проводил время в обществе проституток. В некоторых случаях проверка подтверждала тот факт, что Мануэль действительно приходил с женщиной в её комнату или гостиничный номер, вот только сексом они не занимались. Обычно Мануэль говорил, что сильно устал или перебрал спиртного, после чего засыпал, а проснувшись поутру, быстро собирался и уходил. Его приятели и родственники полагали, что Питер ведёт обычную для холостяка половую жизнь, периодически меняет партнёров, ночует с женщинами, и всё у него по интимной части нормально. Однако не подлежит сомнению то, что в действительности секс с женщиной был Мануэлю совершенно не интересен.

И данный вывод с полным правом может быть распространён на всех серийных убийц-«дестроеров».

Безусловно, мужчины этой категории должны обладать очень специфическими психофизиологическими данными, их нервная система должна быть легко возбудимой и способной генерировать потребный для половой системы отклик в обстоятельствах, которые большинству людей покажутся совершенно неподходящими для сексуального возбуждения. Описанная аномалия, безусловно, связана с отклонениями в работе мозга, и судебным медикам данное обстоятельство стало понятно очень давно.

Здесь уместно напомнить, что у серийного убийцы Владимира Винничевского[6], убивавшего детей в предвоенном Свердловске и демонстрировавшего черты серийного убийцы-«дестроера», в Институте имени Сербского, куда он попал для проведения расширенной судебно-психиатрической экспертизы, дважды брали спинномозговую жидкость. Понятно, для чего это делалось – врачи искали следы врождённого сифилиса, наличие которого как раз и объяснило бы необычные аномалии работы его мозга. Напомним, что в случае Винничевского объективное существование неких мозговых нарушений легко определялось, что называется, на глаз [неконтролируемое слюнотечение, заикание, кривой рот, из-за чего одна из свидетельниц даже описала преступника эпитетом «криворотый»]. Хотя, говоря объективно, следует отметить, что врождённого сифилиса у Винничевского врачи не нашли.

Другим ярким представителем класса убийц-«дестроеров» с несомненными признаками повреждения мозга являлся австралийский «серийник» Эрик Эдгар Кук, совершавший преступления в 1950-х – начале 1960-х гг.[7] Следы вырождения у него присутствовали в самом что ни на есть несомненном виде – он родился с «волчьей пастью». Криминальный почерк Кука во многих своих деталях очень похож на то, что мы видим в случае Питера Мануэля – убийства людей, в том числе и спящих, в их домах, использование различных видов оружия [ножниц, топора и прочих], но при наличии огнестрельного оружия он отдавал несомненное предпочтение именно «огнестрелу». И при этом никаких попыток вступить в половую связь с жертвой, даже очень привлекательной, отчего казалось, что сексуальный аспект его вообще не интересовал, хотя на самом деле именно он и являлся доминирующим мотивом. И кстати, Кук, подобно Мануэлю, своей основной криминальной специализацией считал хищения из жилых домов, то есть на нашем современном сленге он являлся «домушником». Ну, и по совместительству убивал людей, в охотку, так сказать, для удовольствия.

Ощущение странности биологии убийц-дестроеров» ещё более усилится в том случае, если мы примем во внимание особенности функционирования их гормональной системы. Любой врач-эндокринолог знает, что основной половой гормон в мужском организме (тестостерон) уничтожается гормонами стресса, которые являются антагонистами тестостерона. По этой причине абсолютное большинство людей в остро конфликтной и стрессовой ситуации полового возбуждения не испытывают, кстати, как и животные. Однако у убийц-«дестроеров» отмеченная связь между стрессом и подавлением либидо не работает так, как у нормальных людей. Связано это, по-видимому, с тем, что преступники этой категории напрочь лишены эмпатии, сочувствия и сопереживания, а потому страдания жертвы беспокоят их нервную систему не больше, чем дождь за окном или снегопад.

Подобное крайнее бессердечие является для человека как биологического вида чем-то крайне нетипичным. Даже в условиях боевых действий, остыв от эмоционального накала боя, люди испытывают сострадание к недавним врагам, попавшим в плен – спасают их жизни, эвакуируют в тыл, кормят и тому подобное. Это нормальная человеческая реакция, поскольку человек – существо социальное и думает не только о себе, но и об окружающих. Но данное умозаключение к серийным убийцам не относится и уж тем более не относится к серийным убийцам-«дестроерам». Наверное, правильно будет охарактеризовать их как «не вполне людей», хотя автор понимает, что у кого-то из читателей подобное утверждение вызовет отторжение и кто-то, быть может, обвинит автора в том, что тот «расчеловечивает» данную категорию преступников. Тем не менее автор уверен в корректности употреблённой формулировки, поскольку отклонения их поведения, мышления, тонких психоэмоциональных реакций делает таких преступников слишком уж не похожими на нормальных людей. Практически нет сомнений в том, что какие-то серьёзные нарушения работы мозга, нервной и эндокринной систем присутствовали как у поименованных выше Владимира Винничевского и Эрика Кука, так и у Питера Мануэля.

Явились ли они наследственными или же приобретёнными в силу неких травм, мы сейчас с уверенностью сказать не можем. Сам Мануэль утверждал, будто получил тяжёлую черепно-мозговую травму во время бомбёжки люфтваффе в 1944 году. Понятно, что такой лжец, как Питер Мануэль, соврёт – не дорого возьмёт, но тюремный врач Андерсон, осматривавший Питера при поступлении в тюрьму в январе 1958 года, зафиксировал у него обширные участки деформации черепа, скрытые волосами. По-видимому, Мануэль действительно перенёс некую черепно-мозговую травму, а возможно, и не одну, но была ли она связана с бомбёжкой гитлеровской авиацией или же явилась следствием не в меру бурной криминальной молодости, нам в точности неизвестно. Как неизвестно и то, насколько и в каких частях был повреждён мозг Мануэля, который, напомним, был предан земле без вскрытия.

При этом нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что проблемы с характером и девиантным поведением проявились у Питера задолго до пресловутого ранения. Напомним, что под бомбёжку люфтваффе он попал [или якобы попал] во время одного из многочисленных побегов из школы-интерната, и таковых побегов за ним числилось чуть ли не с десяток. То есть дромомания [неконтролируемая тяга к бродяжничеству] проявилась вне всякой связи с травмой мозга. И произошло это в период полового созревания, что характерно для лиц, демонстрирующих деструктивное поведение в зрелом возрасте.

То есть психолого-психиатрические отклонения, которые отметили врачи, посетившие Мануэля 2 июля 1958 года [и в этом вопросе они были единогласны!], с большой долей вероятности были обусловлены наследственными факторами. В этом отношении, конечно же, интересно посмотреть на ближайших родственников убийцы. Про Джеймса, старшего брата Питера, нам практически ничего не известно, а вот его младшая сестрёнка Тереза попала в воспоминания некоего Гэлловэя, активиста Лейбористской партии, который хотя и кратко, но довольно красочно описал свои контакты с ней.

Гэлловэй приехал в шотландский городок Гамильтон в мае 1978 года для помощи в работе местного партийного штаба, участвовавшего в парламентских выборах. Местных условий он не знал, людей, соответственно, тоже, поэтому когда энергичная женщина по имени Тереза предложила ему не селиться в гостинице, а остановиться в её доме, активист без колебаний согласился. Тем более что Тереза также являлась членом Лейбористской партии и, более того, работала машинисткой в том самом избирательном штабе, в котором подвизался автор воспоминаний.

Тереза Мануэль.

В скором времени стали давать знать о себе неожиданные нюансы проживания под одной крышей с энергичной дамочкой, которая, кстати, была на 22 года старше автора воспоминаний. Сначала Тереза призналась в том, что является младшей сестрой «того самого Питера Мануэля», о котором Гэлловэй, наверняка, слышал. Данная деталь последнего не насторожила, поскольку его отец считал Питера обвинённым ошибочно, и благодаря отцу Гэлловэй довольно неплохо знал детали расследования и суда, о чём и рассказал Терезе.

Та посчитала, что нужный градус доверия достигнут, и в последующие дни принялась посвящать жильца в детали своей интимной жизни. То она рассказывала, как занималась сексом с женатым мужчиной в автомобиле последнего и их видели проезжавшие мимо люди, то делилась воспоминаниями о конфликте с женой другого любовника, то рассказывала о групповом сексе и так далее и тому подобное. Тут бы Гэлловэю и насторожиться да «навострить лыжи» – уж простите автора за низкий слог! – но проживание с Терезой под одной крышей было очень удобным, поскольку та отвозила его в избирательный штаб на своей автомашине, позволяя тем самым экономить на проезде [ох уж эти скаредные шотландцы, экономящие на проезде!].

В общем, до поры до времени Гэлловэй был спокоен и не замечал довольно прозрачных намёков сексуально озабоченной дамочки. Закончилось их общение, как, впрочем, и проживание под одной крышей, в высшей степени неожиданно для обоих. В один из дней Гэлловэй вошёл в дом, а Тереза вышла навстречу в туфлях на высоком каблуке и… полностью обнажённая. Она произнесла что-то вроде «я купила новые туфли, как они тебе нравятся?», но что именно, Гээловэй в точности не запомнил. Молодой человек метнулся в свою комнату, сложил чемодан и умчался восвояси. Через час он позвонил партийному руководителю и попросил перевести его в избирательный штаб другого округа.

Интересно то, что когда местные жители узнали об инциденте, их реакция оказалась на удивление единодушной. Гэлловэю сочувствовали, похлопывали по плечу и говорили примерно одно и то же: «Как тебя угораздило поселиться в её доме? Всем известно, что она сумасшедшая, как её повешенный братец и вся её семейка».

Достойно упоминания окончание истории. Через несколько лет в доме Гэлловэя зазвонил телефон, и когда тот поднял трубку, то услышал голос Терезы. Та сообщила, что находится на вокзале с вещами и мужчине необходимо её встретить… Гэлловэй не без самоиронии написал, что моментально выключил телефонный аппарат из розетки, выключил свет и весь оставшийся вечер наблюдал за улицей перед домом из-за опущенной шторы – таков был его страх перед полусумасшедшей Терезой.

За десятилетия, миновавшие со времени казни Питера Мануэля, его жизнь и деяния не раз подвергались весьма пристрастному исследованию криминологов, историков, писателей-детективщиков и журналистов. Со временем стали известны некоторые детали, о которых современники описанных событий вряд ли были осведомлены, а если кто-то из них и знал что-то, то явно не придавал значения. Между тем моменты эти не лишены определённого интереса, поскольку они позволяют посмотреть на жестокого убийцу с неожиданного ракурса.

Так, например, выяснилось, что в 1946 году, когда Питер был обвинён в 3-х нападениях на женщин [и затем осуждён на 8 лет лишения свободы], его отец направил министру внутренних дел письмо, в котором доказывал, что его сын чрезвычайно талантлив и нуждается в защите Закона. Сэм предложил издать альбом с рисунками, выполненными Питером, и некоторое количество этих рисунков приложил к письму. Рисунки эти, как и письмо Сэмюэла, не исчезли, сейчас они находятся на хранении в музее полиции Глазго.

Правда, руководство музея не демонстрирует рисунки Питера Мануэля и не позволяет их фотографировать, хотя отдельным исследователям посмотреть на них разрешается. Смысл подобного запрета понятен – правоохранительные органы не хотят привлекать лишнее внимание к жестокому убийце, дабы не превращать его в эдакую жертву общественной страсти. Можно не сомневаться, что обязательно найдутся вульгарные марксисты, которые заявят, что юношу с большим художественным дарованием сгубили свинцовые мерзости империализма.

Поскольку рисунков этих практически никто не видел, и в интернете их репродукций нет, то сделать какой-то определённый вывод об уровне художественного мастерства Питера Мануэля невозможно. Скорее всего, рисовал он не очень хорошо – всё-таки этому мастерству необходимо учиться, и даже одарённый художник сам по себе рисовать на «отлично» не сможет. Но тот уровень владения карандашом, который демонстрировал Питер, по-видимому, резко выделял его из массы сверстников, если отец решился обратиться к правительству со столь необычной просьбой. Всё-таки в условиях послевоенной Великобритании просить об издании художественного альбома – это очень необычно. Согласитесь, для этого надо быть уверенным в необыкновенной одарённости сына.

Другая информация связана с тем, что во время содержания в тюрьме «Питерхед» в конце 1940-х годов Питер Мануэль публиковал в тюремной газете небольшие заметки о преступлениях в Соединённых Штатах. Разумеется, он ничего не знал о преступности в США, и все его рассказки являлись выдумкой от начала до конца. С точки зрения литературного мастерства это творчество следует признать совершенно беспомощным и глубоко вторичным, но не подлежит сомнению, что на фоне абсолютного большинства прочих заключённых Мануэль казался настоящим титаном мысли. Он, безусловно, обладал определённой остротой ума, склонностью к комбинационному мышлению, способностью искать и находить парадоксальные решения – собственно, всё это мы увидели в настоящем очерке. В ограниченных по численности мужских коллективах – в тюрьмах, экипажах кораблей, воинских подразделениях – умелые рассказчики и широко эрудированные люди пользуются обычно определённым авторитетом. И дело тут вовсе не в тяге к образованию и знанию – на это брутальным мужикам как раз таки глубоко наплевать – а в умении интересным рассказом скрасить мрачные будни этих самых мужиков и как-то развлечь. Если Мануэль действительно строчил в тюремную газетку разнообразные криминальные сюжеты про американских гангстеров, пусть и вымышленные от начала до конца, стало быть, у него это получалось более или менее неплохо. Возможно, именно по этой причине он пользовался определённым уважением среди заключённых, несмотря на позорную статью, по которой формально был осуждён.

Эта информация позволяет посмотреть на антигероя настоящего очерка под новым углом. Выше мы отметили несомненное наличие у него серьёзных психолого-психиатрических проблем, но внутренний мир Питера Мануэля был, по-видимому, намного более сложным и неоднозначным. Назвать его просто ненормальным или извращенцем – значило бы сильно упростить личность Питера. Он был не лишён определённых художественных наклонностей, во всяком случае научился неплохо рисовать и сочинять литературные произведения, не получив никакого системного образования и даже не будучи начитанным человеком.

Давайте признаем честно – это очень необычно.

Сознавая непохожесть на подавляющую массу окружавших его людей, Питер, судя по всему, искренне поверил в собственную исключительность. Принимая во внимание то, что психопаты, подобные Мануэлю, являются самодовольными нарциссами просто в силу определения понятия «психопат», убедить самого себя в своей исключительности ему было совсем несложно. Непомерно завышенная самооценка в конечном итоге сыграла с ним злую шутку – он с лёгкостью признался в убийствах 8 человек безо всякого к тому понуждения и к немалому удивлению детектива МакНейла, совершенно не ожидавшего подобного добровольного акта саморазоблачения. Мануэль сознавался в убийствах вовсе не из альтруизма и не из-за угрызений совести – просто он верил в свои необыкновенные способности, в свою звезду, если угодно, и не испытывал сомнений в том, что когда дело дойдёт до суда, то он ловко отобьёт всю аргументацию обвинения.

Убийца захотел поиграть с правоохранительными органами и явно переоценил свои таланты. И тут, конечно же, сложно удержаться от того, чтобы не провести очевидную аналогию с поведением другого серийного убийцы-«дестроера» – Дэвида Мейрхофера[8] Последний также посчитал возможным играть как с семьёй жертвы, так и с правоохранительными органами, и игры эти продолжались более года. Правда, закончились эти развлечения примерно так же, как и в случае с Питером Мануэлем, но схожесть поведенческих моделей преступников, проживавших на разных континентах и разделённых тысячами километров и интервалом времени в 15 лет, заслуживает быть отмеченной.

Мы можем не сомневаться в том, что Дэвид Мейрхофер ничего не знал о Питере Мануэле, и тем поразительнее выглядит схожесть принимаемых этими преступниками решений и реакций на действия правоохранительных органов. Казалось бы, люди уникальны и… тем не менее, насколько же они одинаковы!

Православная аксиома гласит: гордыня – матерь грехов человеческих. Эта простая формула несёт в себе колоссальный скрытый смысл, можно сказать, что она объясняет природу человеческого несовершенства. Стремление возвыситься, жажда признания любой ценой, приписывание себе любимому несуществующих достоинств, потребность представать в глазах окружающих тем, кем на самом деле не являешься – всё это делает человека уязвимым. Такой индивид слаб, он поддаётся порокам, соблазнам и манипуляциям.

Гордыня сыграла с Питером Мануэлем злую шутку. Он поставил самого себя выше полиции, прокурора, суда, окружающих его людей и даже всего общества, фактически он приписал самому себе функцию Бога, будучи при этом человеком, абсолютно лишённым религиозного чувства. Его же собственная гордыня и запрограммировала постыдный и ужасный конец убийцы – с петлёй на шее, в тёмно-синем пиджаке и коричневых фланелевых брюках с засохшей спермой, оставленной во время совершения последнего убийства.

Сколько же удивительных мистических смыслов в этой удивительной криминальной инсталляции!

«Йоркширский Потрошитель»: история робкого убийцы

Около 5 часов утра 30 октября 1975 г. 9-летняя Соня МакКенн, проживавшая в районе Скотт-Холл роад в городе Лидсе, Великобритания, обратилась к соседям за помощью, сообщив, что её мама не явилась ночью домой. Соседи были прекрасно осведомлены о том, что мама Сони – 28-летняя Виломена МакКенн – занималась проституцией и периодически не являлась ночевать, но они также знали, что в таких случаях она непременно предупреждала об этом детей (которых у неё было четверо). Тот факт, что Виломена без предупреждения не пришла домой, показался соседям достаточным основанием для беспокойства, и они позвонили в полицию.

Полицейский наряд, направленный на проверку поступившего заявления, поначалу не воспринял устное заявление Сони МакКенн всерьёз, но очень скоро отношение полиции к девочке изменилось: едва только рассвело, неподалёку от дома был найден труп Виломены. Женщина не дошла до дома меньше сотни метров.

Уже первый осмотр места обнаружения трупа давал основания предполагать «работу» одержимого маньяка: масса резаных ран шеи и торса жертвы указывала на гнев нападавшего, а спущенные до колен трусы и брюки погибшей – на сексуальную подоплёку его действий. Конечно, принимая во внимание специфику промысла Виломены МакКенн, нельзя было исключать и иные версии, например, конфликт с сутенёром, нападение грабителя или месть чем-то разгневанного клиента, но все они представлялись маловероятными. Уверенность криминалистов в том, что Виломена стала жертвой убийцы на сексуальной почве, окрепла после того, как на трусах и штанах погибшей женщины оказалась найдена сперма – это означало, что убийца в момент совершения преступления мастурбировал и испытал оргазм. Понятно, что сутенёру или убийце-грабителю не было никакой нужды в момент нападения заниматься онанизмом.

Преступник напал на жертву именно на том месте, где было впоследствии найдено тело. Он не переносил его, не пытался каким-то образом замаскировать. Очевидно было, что после семяизвержения он моментально потерял к телу женщины всякий интерес; возможно, он покинул место преступления ещё до того, как жертва скончалась.

Патологоанатомическое исследование зафиксировало нанесение Виломене МакКенн двух ударов тупым предметом по голове. Таковым предметом, скорее всего, был обычный молоток. Два удара ножом были нанесены в шею женщины; деморализованная и оглушённая, она, скорее всего, в самом начале нападения лишилась возможности позвать на помощь. На груди и животе Виломены были найдены протяжённые разрезы общим числом 15; другими словами, преступник просто полосовал женщину, лежавшую на спине. Расположение резаных ран с очевидностью свидетельствовало, что их нанесению предшествовало снятие штанов и трусов жертвы. Именно для того, чтобы одежда жертвы не мешала его работе, преступник стянул её к коленям. Кроме того, он вздёрнул к подмышкам лифчик, футболку и свитер женщины. Убийцу не интересовал половой акт с жертвой – он просто хотел резать живого человека и после этого заняться самоудовлетворением…

Уже в первый день суперинтендант Деннис Хоган, возглавивший расследование убийства Виломены МакКенн, привлёк к розыскным мероприятиям большие силы полиции: только по домам в окрестностях Скотт-Холл роад для опроса жителей ходили 150 сотрудников. Они опросили в общей сложности более 7 тысяч человек! Кроме того, управление дорожной полиции было ориентировано на выявление автотранспорта, проезжавшего в районе убийства с вечера 29 октября до рассвета 30 октября. Может показаться невероятным, но дорожная полиция сумела предоставить следователям список из 6 тысяч автомашин, водители которых потенциально могли оказаться свидетелями преступления. Все эти люди также были опрошены в ходе развернувшихся розыскных мероприятий. Полиция искала – и нашла! – людей, которые провели с Виломеной последний вечер её жизни, были найдены и допрошены сутенёр и постоянные клиенты погибшей. В конце концов, события последнего вечера жизни Виломены МакКенн были реконструированы достаточно точно, хотя это и не особенно помогло следствию.

Примерно с 8 часов вечера погибшая слонялась в Лидсе по барам, встречая знакомых, угощавших её дармовой выпивкой. В одном из пабов она задержалась и пила в мужской компании вплоть до 22.30, затем отправилась домой. Клиентов у неё в тот вечер не было, а это означало, что Виломена не располагала карманными деньгами и не могла воспользоваться такси. На Скотт-Холл роад она отправилась пешком, возможно, рассчитывая по дороге подцепить какого-нибудь проезжающего автомобилиста. В 01.50 30 октября Виломену видел один из жителей Лидса, она одиноко брела вдоль пустой улицы. Несложные расчёты показывали, что от этого места до района убийства женщина могла дойти примерно за два часа, то есть преступление было совершено в 4, самое позднее в 5 часов утра.

Было очевидно, что убийца не следовал за женщиной из бара, поскольку в подобном случае он имел возможность совершить нападение гораздо раньше. Скорее всего, преступник увидел свою жертву непосредственно перед нападением; можно было допустить, что он проезжал мимо на автомашине, хотя в тот момент эта версия не нашла подтверждения.

Анализ спермы, найденной на трусах и штанах погибшей, позволил установить группу крови убийцы: вторая. Ничего более об этом человеке криминалисты в тот момент сказать не могли.

Около 8 часов утра 21 января 1976 г. на пустыре возле парка развлечений в Лидсе случайными прохожими было найдено тело 42-летней Эмили Моники Джексон. Уже первый осмотр тела не оставил никаких сомнений в насильственном характере смерти женщины. Убийца поднял наверх её лифчик и блузу и нанёс в область груди большое количество ударов колющим орудием. Даже поверхностный анализ улик на месте преступления наводил на мысль о явном сходстве этого убийства с убийством Виломены МакКенн. Розыск преступника был поручен уже упоминавшемуся суперинтенданту Деннису Хогану.

Погибшая была замужем, имела троих детей. Муж погибшей очень эмоционально переживал гибель жены и даже расплакался на допросе, что, впрочем, только усилило ощущение странности его рассказа. Семья Джексонов проживала в местечке Бэк-грин, на запад от Лидса, и промышляла тем, что… жена занималась проституцией, а муж выступал при ней в роли сутенёра: подыскивал клиентов, принимал от них деньги. Беспокоясь о соблюдении внешней благообразности и пристойности, супруги никогда не занимались своим промыслом в Бэк-грин, а выезжали с этой целью в другие города. Опасаясь, с одной стороны, «засветиться» в полиции, а с другой – вступить в конфликт с профессиональными преступниками, курировавшими местную проституцию, супруги никогда не действовали в кварталах, традиционно связанных с подобного рода промыслом. Они привозили с собой трейлер, в котором Эмили и оказывала интимные услуги; она никогда не соглашалась отправиться с клиентом в гостиницу и не садилась в чужую машину.

Согласно рассказу мужа погибшей, вечером 20 января 1976 г., во вторник, он пригнал трейлер на парковку перед парком развлечений в Лидсе и в течение некоторого времени безуспешно искал клиентов для Эмили. В конце концов, он оставил свои попытки и на такси вернулся домой. О смерти жены он не догадывался вплоть до появления в доме полиции.

Тело убитой женщины находилось в 750 метрах от трейлера. Убийца не перевозил труп; место его обнаружения одновременно являлось и местом нападения. Скорее всего, преступник напал в тот момент, когда Эмили Джексон искала клиента, вскрытие показало, что полового акта с жертвой нападавший не осуществлял.

На черепе погибшей аутопсия обнаружила следы двух сильных ударов тяжёлым предметом (молотком?). В основание шеи был нанесён один колющий удар; на груди и животе судебные медики насчитали следы ещё 51 колющего удара. В качестве орудия убийства преступник использовал отвёртку «Phillips»; полицейский медик сумел показать следователям точно такую же в коллекции наиболее распространённых орудий преступлений, имевшейся в распоряжении управления полиции Западного Йоркшира. Использование преступником отвёртки само по себе ничего следствию не давало: по частоте применения это орудие лишь ненамного уступало складному ножу. На правом бедре погибшей был обнаружен чёткий отпечаток подошвы ботинка «Dunlop warwick» не более 8-го размера (соответствует 40 размеру обуви по отечественной шкале). Такой же отпечаток был найден на песке неподалёку от тела Эмили.

Расследование убийства Эмили Моники Джексон поручили Деннису Хобану. Тот предположил, что гибель МакКен и Джексон – работа одного и того же преступника. Такой вывод лежал на поверхности, уж больно схожа была манера действий убийцы в обоих случаях. Очевидно было, что ударами молотка по голове, повергающими жертву в шок, убийца начинал нападение; затем он раздевал находившуюся в бессознательном и беспомощном состоянии женщину, занимался мастурбацией и наносил удары ножом или отвёрткой по телу жертвы.

Попытки полиции отыскать свидетелей нападения успехом не увенчались. В феврале 1976 г. следствие фактически зашло в тупик; преступнику удалось совершить почти что «идеальные убийства», и в распоряжении следователей практически не было никаких улик, выводящих на убийцу (кроме группы крови).

В марте 1976 г. начальник штаба полиции Западного Йоркшира Джордж Олдфилд получил письмо, написанное от имени «Йоркширского Потрошителя». Именно так назвался автор письма, и это прозвище в дальнейшем за ним и закрепилось. Автор письма утверждал, что он убивал и будет продолжать убивать женщин впредь. В числе своих жертв этот человек назвал Вильму МакКенн и Джоан Харрисон.

Последняя погибла 19 ноября 1975 г., тело женщины было найдено на следующий день в её гараже в городке Престон, графство Ланкашир. 26-летняя Харрисон была избита ногами, следы подошв были найдены по всему её телу. На затылке погибшей судмедэксперт обнаружил гематому, повторявшую очертания каблука, убийца, видимо, какое-то время стоял на голове женщины. Штаны и трусы погибшей были опущены к коленям, свитер и футболка подняты под мышки.

Аутопсия засвидетельствовала следы анального и вагинального изнасилования жертвы. Преступник не использовал презерватив, и в распоряжении криминалистов оказались образцы его спермы. По ним удалось определить группу крови убийцы. Помимо этого, было установлено, что преступник имел заметную щербину между резцами верхней челюсти: чёткий отпечаток своих зубов он оставил, укусив Джоан Харрисон за грудь.

Убийства МакКенн и Харрисон никогда не объединялись и не рассматривались в совокупности. Хотя оба преступления имели под собой сексуальную почву, почерк в обоих случаях был слишком разный (в одном случае использовалось оружие, в другом – нет; в одном случае преступник осуществил половой акт с жертвой, в другом – нет, и прочие различия). Единственное, что роднило эти преступления – общность группы крови убийцы; в обоих случаях преступник имел кровь группы «В».

Олдфилд собрал совещание следственных работников, занимавшихся «работой» по делам МакКенн и Харрисон и проанализировал накопленные материалы. В результате детективы пришли к выводу, что оба дела не связаны между собой и автор письма умышленно пытается ввести следствие в заблуждение.

Прошло несколько месяцев, и маньяк вновь дал о себе знать. На этот раз его жертвой оказалась 20-летняя проститутка Марселла Клекстон, столкнувшаяся с «Йоркширским Потрошителем» в предрассветные часы 9 мая 1976 г. Благодаря проявленному самообладанию женщина осталась жива и смогла подробно рассказать полиции о событиях самой страшной в её жизни ночи. Необычный характер произошедшего нападения отчасти приподнял завесу таинственности над тем миром мрачных фантазий, в котором жил разум убийцы.

Клекстон, изрядно выпившая в ночь с 8 на 9 мая, в четвёртом часу утра отправилась из местечка Чейплтаун к себе домой в Солджер-филд. Она хотела поймать такси, но делать этого не пришлось, поскольку водитель белой автомашины, притормозившей рядом с ней, любезно предложил подвезти женщину. По дороге этот человек сказал, что заплатит Клекстон 5 фунтов стерлингов, если та согласится заняться с ним сексом на траве. Марселле эта идея не понравилась, и она отказалась, сказав водителю белой автомашины, что сама заплатит ему, лишь бы только тот довёз её поскорее домой. Марселла призналась допрашивавшим её полицейским, что она очень хотела в туалет и в ту минуту думать не могла о сексе.

Мужчина как будто не обиделся на отказ Марселлы и как ни в чём не бывало продолжал вести машину. Через некоторое время женщина почувствовала, что больше не может терпеть нужду и попросила немедленно остановиться. Водитель не стал спорить и поступил так, как его просила Марселла. Когда Клекстон покидала салон, она обратила внимание на то, что шофёр полез под сиденье, словно в поисках потерявшейся вещи. Марселла Клекстон отправилась под дерево, чтобы помочиться, но мужчина догнал её и неожиданно дважды ударил чем-то тяжёлым по голове. На какое-то время (весьма непродолжительное) женщина потеряла сознание; придя в себя, Клекстон увидела, что мужчина стоит рядом с нею и мастурбирует. После семяизвержения он подошёл к автомобилю, вынул тряпку и вытер ею руки и пенис. Вернувшись к женщине, он с трогательной улыбкой сказал, чтобы она не вызывала полицию и никому не рассказывала о случившемся, после чего сунул ей в ладонь сложенную 5-фунтовую банкноту. Видимо, чрезвычайно довольный собой, он быстро сел в машину и уехал.

Несколько минут Клекстон лежала на земле, приходя в себя, затем отползла в сторону. Очень скоро машина с неизвестным мужчиной появилась снова и несколько раз медленно проехала мимо места нападения. Сидевший за рулём мужчина явно что-то высматривал в темноте. Клекстон не сомневалась в том, что преступник вернулся для того, чтобы добить её. Очевидно, нападавший понял, что здорово сглупил, оставив в живых свидетеля, и теперь решил исправить допущенную оплошность. Однако благодаря тому, что Марселла отползла от дороги, преступник так и не смог отыскать её в предутренних сумерках.

После того, как преступник, наконец, уехал, женщина смогла подняться на ноги и отправиться на поиски телефона. Клекстон повезло, она быстро нашла телефонный автомат и вызвала скорую помощь. Можно сказать, что ей повезло ещё раз, потому что вызванный автомобиль подъехал буквально через пять минут, и женщина не погибла от обильного кровотечения.

Клекстон была прооперирована, осталась жива и в 1981 г. даже родила сына. Тем не менее как свидетель она не представляла большой ценности. Дело заключалось в том, что врачи усыпили женщину, даже не расспросив толком об обстоятельствах нападения; наркоз и операция на мозге привели к довольно значительной амнезии. В результате после выздоровления потерпевшая практически ничего не могла сказать о внешности напавшего на неё человека: Клекстон затруднялась определить его рост и не помнила даже, имел ли мужчина бакенбарды или бороду. Женщина помнила лишь белый цвет автомобиля и предположительно говорила, что машина была американской, но при этом затруднялась назвать её марку.

После истории с нападением на Марселлу Клекстон английская полиция была ориентирована на то, чтобы стараться проводить первые опросы потерпевших до того, как врачи приступят к оказанию медицинской помощи. Особо подчёркивалась важность таких опросов в случаях травмирования головы. Сама по себе амнезия – явление часто встречающееся и хорошо известное как врачам, так и криминалистам, но в случае с Марселлой Клекстон её последствия оказались особенно драматичны: полиция лишилась важнейшего свидетеля, сидевшего в автомобиле убийцы и разговаривавшего с ним почти 20 минут. Если бы потерпевшая сумела своевременно дать описание преступника, его – без сомнений! – удалось бы остановить в самом начале кровавого пути.

Нападение на Клекстон косвенно подтверждало сделанный ранее вывод о том, что «Йоркширский Потрошитель» не совершал убийства Джоан Харрисон, о котором преступник написал в своём письме в марте 1976 г. Убийца посадил Клекстон в городке Чейплтаун, в Южном Йоркшире, и отвёз почти на 40 км к северу в Лидс. Нападения на МакКенн и Джексон также произошли в Лидсе, на территории графства Западный Йоркшир. От Лидса до Престона, расположенного в графстве Ланкашир (где погибла Харрисон), было более 80 км. Серийные убийцы в начале своего преступного пути совершают нападения в хорошо знакомой им (ЗАМЕНИЛА, БЫЛО «для них») местности, либо неподалёку от дома, либо от места работы, словом там, где они хорошо ориентируются и легко могут объяснить причину своего появления в случае задержания. Лишь с течением времени, осмелев и уверовав в свою безнаказанность, они начинают всё более отдаляться от привычных мест, расширяя свой преступный «ареал».

Географическая локализация мест, связанных с первыми нападениями «Йоркширского Потрошителя». Цифрами обозначены: 1- Скотт-Холл роад (г. Лидс, Западный Йоркшир), место нападения на Виломену МакКенн; 2- район луна-парка в г. Лидсе, место нападения на Эмили Джексон; "Mar.Cl-1» – Чейплтаун (пригород г. Шеффилда, Южный Йоркшир), место, где преступник посадил в свою автомашину Марселлу Клекстон; "Mar.Cl-2» – Солджер-филд севернее реки Эр), место нападения на Клекстон; 3 – город Уэйкфилд, в котором располагалось управление полиции Западного Йоркшира. Именно в Уэйкфилде преступник опустил в почтовый ящик своё первое послание, адресованное следователям. Цифра 4 показывает место убийства 19 ноября 1975 г. Джоан Харрисон в г. Престон, удаленном от Лидса почти в 80 км к западу. Расстояние между местами посадки Марселлы Клекстон в автомашину преступника и её убийства составляет ~40 км. Рассмотрение этой карты подкрепляет уверенность в том, что «Йоркширский Потрошитель» тяготел к окрестностям г. Лидса, и нападение на Джоан Харрисон в Престоне на самом деле было совершено другим убийцей. Либо как вариант, преступник в силу неких причин много перемещался по дорогам центральной Агнлии и проводил в дороге немало времени.

Эти соображения укрепляли уверенность полиции в том, что «Йоркширский Потрошитель» не отправился бы в Престон для того, чтобы совершить там убийство Джоан Харрисон. А значит, своим письмом преступник просто-напросто пытался сбить следователей с толку.

Что можно было сказать о преступнике, основываясь на анализе его действий после нападений на МаКенн, Джексон и Клекстон?

Во-первых, «Йоркширский Потрошитель» каким-то образом был связан с городом Лидсом или его окрестностями. Возможно, преступник там жил либо работал, либо здесь жили его родители, возможно, он регулярно проезжал через Западный Йоркшир по делам. Во всяком случае, этот человек хорошо ориентировался в городе и знал, где и когда он может совершить нападение, не опасаясь свидетелей или полицейских патрулей.

Во-вторых, он располагал личным автомобилем белого цвета (по состоянию на май 1976 г.).

В-третьих, судя по тому, что нападения совершались в различные дни недели (утро четверга, вечер вторника, утро воскресенья) преступник свободно располагал своим временем. Это означало, что он либо безработный, либо занят на работе неполную неделю, либо является шофёром, работающим в одиночку и занятым грузоперевозками на дальние расстояния. В последнем случае он мог произвольно варьировать маршрут движения и время его прохождения.

В-четвертых, преступник имел вторую группу крови.

Виломена МакКенн и Марселла Клекстон. Долгое время считалось, что это первая и третья жертвы «Йоркширского Потрошителя».

В-пятых, этот человек был не очень умён и, скорее всего, не получил высшего образования. На это указывали стилистические особенности его письма Джорджу Олдфилду. При всём том он был весьма самонадеян и тщеславен, его, вероятно, очень забавляла мысль поиграть в «кошки-мышки» с полицией и выставить детективов дураками. Если бы преступник был по-настоящему рассудительным человеком, он бы никогда не написал письмо в полицию.

Летом 1976 г. суперинтендант Деннис Хоган получил повышение и перестал заниматься расследованием преступлений «Йоркширского Потрошителя». Розыск преступника возглавил Джим Хобсон.

В течение более полугода убийца не подавал о себе вестей. Казалось, серия прервалась, и загадочный преступник более не побеспокоит обывателей и полицию. Однако вечером 6 февраля 1977 г. произошло новое нападение «Йоркширского Потрошителя».

На этот раз его жертвой стала 28-летняя проститутка Ирэн Ричардсон. Около 23.00 6 февраля она ушла из меблированных комнат на улице Коупер, в г. Лидсе, где проживала вместе с двумя дочками (4 и 5 лет), и направилась в клуб «Тиффани». Более живой её никто не видел.

Ирэн Ричардсон. Мать двоих детей погибла в ночь на 7 февраля 1976 года.

Тело Ирэн Ричардсон было найдено на пустыре Солджер-филд, неподалёку от того места, где в мае 1976 г. произошло нападение на Марселлу Клекстон. Анализ следов на месте обнаружения трупа с очевидностью продемонстрировал тот факт, что преступник стал усложнять свою манеру действий с трупом (постмортальные манипуляции), другими словами, он стал «играть» с телом.

Нападение на Ричардсон началось совсем не там, где было найдено её тело. Первые оглушающие удары были нанесены ещё в автомобиле преступника или даже раньше, во всяком случае, на обочину дороги в Солджер-филд он выбросил уже бесчувственное тело. Уложив Ирэн на предварительно снятое с неё пальто, убийца как на волокуше потащил тело прочь от дороги. Именно там, в поле, «Йоркширский Потрошитель» поднял вверх свитер женщины и спустил к коленям её брюки (лифчик и лосины убийца снимать не стал), после чего нанёс своей жертве смертельные ранения. Самое необычное в поведении убийцы заключалось в том, что он снял с погибшей ботинки и аккуратно их поставил с обеих сторон тела. Его, видимо, заботила мысль о поддержании симметрии на месте преступления.

Всего судебный медик насчитал 3 ранения черепа, нанесённые молотком, два разреза шеи и горла и 3 резаных раны живота. Преступник действовал остервенело, удары были нанесены с очень большой силой: осколки черепа от ударов молотком вошли в мозг, а кишечник из-за глубоких полосных разрезов живота вывалился наружу. Убийца, безусловно, в момент нападения пребывал в крайнем гневе.

При исследовании тела судебными медиками в вагинальной области жертвы была найдена сперма. Её анализ указывал на человека, имевшего группу крови, отличную от второй. Следователи решили игнорировать добытую улику, посчитав, что сперма принадлежала партнёру Ирэн Ричардсон, с которым погибшая имела половой контакт незадолго до гибели. Другими словами, полицейские продолжали исходить из того, что «Йоркширский Потрошитель» не совокупляется со своими жертвами ни перед, ни во время нападения.

Криминалистам удалось получить чёткие отпечатки протекторов автомашины преступника. Убийца, выезжая с обочины на дорогу, заложил крутой вираж, благодаря чему в мягком влажном грунте чётко отпечатались два колеса его автомашины, расположенные рядом. Наружное колесо имело покрышку «india autoway», внутреннее – «pnemant». Полиция получила в своё распоряжение качественные слепки, сделавшие возможной идентификацию автомашины по индивидуальным особенностям протекторов её колёс. Это, безусловно, была большая удача.

Казалось, розыск, наконец, стронется с места. Но оптимизм следователей быстро угас, когда после консультации с производителями покрышек выяснилось, что подобная установка колёс допустима в 26 типах грузовых автомобилей различных классов; кроме того, оказалось, что парное расположение колёс имеют прицепные трейлеры. Предварительная выборка по базе автотранспортных средств Южного и Западного Йоркшира позволила установить, что число подозрительных автомашин и трейлеров в этом районе превышает 100 тыс. единиц! О проверке такого огромного количества автовладельцев говорить всерьёз не приходилось…

Вместе с тем следствие велось активно. Силы полиции, привлечённые к расследованию преступлений «Йоркширского Потрошителя», с каждым новым его нападением всё более увеличивались. В это время проводилась обширная проверка лиц, осуждавшихся ранее за сексуальные посягательства. Как превентивная розыскная мера по всей Средней Англии была проведена кампания по установлению лиц, замеченных в правонарушениях сексуального характера, не влекущих за собой тяжких последствий (типа эксгибиционизма, телефонного хулиганства и прочих), и до той поры остававшихся неизвестными полиции. Надо сразу сказать, что усилия полиции в этом направлении оказались затрачены совершенно напрасно: «Йоркширского Потрошителя» найти не удалось.

Очередной жертвой убийцы стала Патрисия Аткинсон, погибшая субботним вечером 23 апреля 1977 г. По воспоминаниям знавших её людей, Патрисия была проституткой, что называется, по призванию. Муж её, выходец из Индии, не смог ужиться с разгульной оторвой и бросил Аткинсон, забрав с собою трёх её дочерей. Патрисия не любила своё имя и просила, чтобы её называли Тина.

Погибшая снимала квартиру на Оак-авеню в Брэдфорде, городе, расположенном рядом с Лидсом. Вечером 23 апреля она обошла несколько пабов, после чего некоторое время простояла на улице, пытаясь подцепить водителя автомашины. Трудно сказать, получилось ли это у неё, во всяком случае, Аткинсон без происшествий возвратилась домой. Нападение на Тину началось прямо возле уличной двери её дома, видимо, в тот момент, когда она уже открыла входную дверь. Мелкие капли крови на полу свидетельствовали, что именно здесь женщина получила первый удар молотком по голове.

Дом, где снимала квартиру Патрисия (Тина) Аткинсон. «Йоркширский Потрошитель» напал на женщину возле входной двери, после чего затащил бесчувственное тело в квартиру, где и добил свою жертву.

Затем преступник затащил женщину на второй этаж, непосредственно к двери квартиры и там нанёс ещё три удара молотком по голове. После этого открыл дверь в квартиру, приволок бесчувственное тело в спальню, где, собственно, и свершился главный акт драмы. Тине Аткинсон было нанесено 6 глубоких колотых ранений живота и одно – ягодиц. Убийца орудовал долотом с шириной лезвия 1,5 см, глубина ран составляла 10—12 см. Спальня была залита кровью, на полу и мебели лежали окровавленные детали одежды погибшей: плащ, кожаный жакет, блуза, лифчик. Убийца, видимо, плохо владел собой и остервенело метался по комнате, следы его ботинок были найдены на предметах интерьера. Криминалистам удалось найти чёткий отпечаток подошвы на наволочке: он принадлежал уже знакомому детективам ботинку «dunlop warwick» 7-го размера.

То, как действовал убийца, с очевидностью свидетельствовало о его возросшей уверенности. Впервые «Йоркширский Потрошитель» решился на нападение прямо по месту жительства жертвы. Преступник явно вошёл во вкус, ему нравилось то, что он делал, и он всё более смелел.

Скорее всего, «Йоркширский Потрошитель» подошёл к подъезду вместе с Аткинсон. Он явно знал, в какой именно квартире жила жертва, поскольку смог самостоятельно открыть её ключами дверь на лестничной площадке. Возможно, Патрисия познакомилась с ним в то время, когда «ловила» клиентов-автомобилистов на улице. В том, что убийца располагал личной автомашиной либо работал таксистом, теперь практически не оставалось сомнений.

Убийца неизбежно должен был запачкаться кровью жертвы, и полиция приложила огромные усилия в поисках свидетелей, которые могли бы видеть подозрительного мужчину, покидавшего дом на Оак-авеню. Однако всё было тщетно – убийца оставался невидимкой.

Следующее нападение «Йоркширского Потрошителя» произошло в Лидсе вечером 25 июня 1977 г., в субботу. Тело погибшей девушки было найдено на следующий день в 9:45 утра; оно было оставлено на детской площадке. Погибшая – 16-летняя Джейн МакДональд – не была проституткой; только недавно она стала работать продавцом в крупном универсальном магазине.

Джейн МакДональд. Если бы в ночь нападения девушку не покинул молодой человек, вызвавшийся проводить её до дома, Джейн осталась бы жива.

Реконструированные полицией события вечера и ночи 25 июня выглядели так: Джейн в компании друзей была на дискотеке, после окончания которой отправилась вместе со всеми покупать чипсы и пиво. За весёлым разговором время пролетело незаметно, и подростки пропустили последний автобус. Компания молодых людей и девушек пешком отправилась в район Реджинальд-террас, где почти все они проживали. Около 23:50 Джейн МакДональд и её товарищ Марк Джонс отделились от друзей и направились в сторону дома Джейн. Молодой человек вызвался проводить её.

Однако предупредительность Марка Джонса была вовсе небескорыстной. Молодой человек рассчитывал зазвать Джейн к себе домой на ночь. Последняя решительно отказалась от этого приглашения, и Джонс не придумал ничего лучше, как бросить подружку посреди ночного города. В 1:45 ночи оставшаяся в одиночестве Джейн МакДональд сделала попытку вызвать из телефона-автомата такси, но аппарат оказался сломан. В это время девушку видели несколько свидетелей, вышедших из «Грин-паба», расположенного на Бекет-стрит (все они были проверены полицией и доказали свою полную непричастность к нападению на Джейн МакДональд). Тело убитой было найдено в глухом дворе неподалёку от «Грин-паба» и телефона; видимо, нападение на Джейн произошло примерно в это же время и в этом же месте.

Двор, в котором было найдено тело Джейн МакДональд.

Марк Джонс во время допроса полицейскими припомнил, что во время его последнего разговора с Джейн автомобиль, стоявший поодаль на другой стороне дороги, развернулся и подъехал поближе. Из этой машины никто не выходил и никто в неё не садился. Джонс допустил, что шофёр мог слышать его перепалку с Джейн благодаря опущенному боковому стеклу. Вместе с тем Марк Джонс уверял, что в момент разговора с Джейн не заподозрил ничего плохого и даже не подумал о том, что сидевший в машине человек мог представлять угрозу для девушки. Джонс не смог толком описать подозрительный автомобиль, так что в этом отношении он как свидетель оказался совершенно бесполезен.

Если рассказ Джонса был точен, то реконструировать обстоятельства нападения было несложно: преступник, убедившись, что девушка осталась без спутника, предоставил последнему возможность спокойно удалиться. За это же время ушли и вышедшие из «Грин-паба» мужчины. Джейн попыталась вызвать по телефону-автомату такси, но телефон оказался неисправен. Убедившись, что свидетелей поблизости нет и такси не появится, убийца вышел из автомашины и без разговоров напал на Джейн МакДональд.

«Йоркширский Потрошитель» остался верен своей тактике: сначала он нанёс жертве 3 удара молотком по голове, затем 6 ударов ножом в грудь. После этого он перевернул тело и ударил ножом в ягодицы.

Осмотр территории в районе обнаружения тела МакДональд. В надежде на то, что преступник уронил или умышленно выбросил некие мелкие предметы возле места убийства Джейн МакДональд, полицейские тщательнейшим образом проверили возможные маршруты его движения до и после нападения. Став на колени, буквально плечом к плечу, они прошли «мелким чёсом» несколько сотен метров во все стороны от двора, в котором было оставлено тело жертвы.

С момента нападения на Джейн МакДональд «Йоркширский Потрошитель» был признан в Великобритании преступником №1. Его поимка была объявлена первоочередной задачей уголовной полиции. Расследование возглавил старший констебль Джордж Олдфилд, бывший до того начальником штаба полиции Западного Йоркшира. Дабы он полнее сосредоточился на расследовании, с него была снята всякая иная текущая работа. Следственную группу усилили новыми детективами, хотя костяк её продолжали составлять детективы, начинавшие работу по делу «Йоркширского Потрошителя» еще с Деннисом Хоганом: Герти, Харви, Эммантс, Слоан. Начиная с этого момента следственную группу не ограничивали в привлечении вспомогательных сил и средств. Все заявки в интересах следствия удовлетворялись безоговорочно и вне очереди.

Огромные силы полиция бросила на поиск возможных свидетелей. Были поголовно допрошены жители 679 домов, расположенных в окрестностях места преступления. Было составлено более 4 тысяч протоколов! Однако свидетелей нападения отыскать не удалось.

Джордж Олдфилд дал информацию о «Йоркширском Потрошителе» в газеты и на телевидение. Полиция взяла курс на максимальное информирование общественности, полагая, что это повысит бдительность населения и затруднит действия преступника в будущем. Привлечение внимания прессы к расследованию определённым образом ставило под удар и саму полицию, которая таким образом оказывалась под независимым контролем, но руководство полиции согласилось пренебречь своей узкокорпоративной выгодой в интересах дела.

Журналисты с подачи следователей всё время подчеркивали тот факт, что «Йоркширский Потрошитель» представляет угрозу не только для проституток, но и для молодых женщин вообще. Такая установка навязывалась преднамеренно для того, чтобы максимально большее число людей воспринимало действия этого преступника как личную угрозу. Полиция считала, что только так можно будет добиться заинтересованного участия обывателей в расследовании.

Между тем после убийства Джейн МакДональд следствие по делу «Йоркширского Потрошителя» по-прежнему не располагало сколь-нибудь серьёзными уликами, способными помочь персонифицировать преступника. Правоохранительные органы продолжали, что называется, блуждать впотьмах, не зная толком, кого же они ищут. По большому счёту им оставалось только ждать новых преступлений и надеяться, что, в конце концов, убийца допустить фатальную для него ошибку.

Рано утром 10 июля 1977 г. две жительницы Брэдфорда наткнулись на залитое кровью женское тело, брошенное на пустыре. Вызванная машина «скорой помощи» увезла раненую на неотложную операцию в Брэдфорд; полицейские приехали позже, поэтому не смогли допросить жертву сразу на месте.

После первой операции и остановки кровотечения раненая пришла в себя. Возле дверей хирургического отделения её уже поджидал Олдфилд, который лично допросил потерпевшую. Выяснилось, что её зовут Морин Лонг, она разведена и ночь с 9 на 10 июля провела в дискотеке «Бали-хей» в Лидсе, где танцевала до её закрытия в 02:00. После окончания дискотеки она встала в очередь на стоянке такси, но какой-то мужчина за рулём светлой машины предложил отвезти её домой.

Пустырь на окраине Брэдфорда был тем местом, где «Йоркширский Потрошитель» рассчитывал убить Морин Лонг.

Какое-то время Морин Лонг и её новый знакомый кружили по городу и незаметно заехали в Брэдфорд (Брэдфорд и Лидс – города-спутники, расстояние между ними не превышает 10 км). Они дружелюбно разговаривали, секса между ними не было. Примерно в 03:20 незнакомец неожиданно напал на Морин, оглушил ударом молотка, после которого она потеряла сознание.

Потерпевшая дала следующее описание преступника: белый мужчина примерно 35 лет, тёмные волосы, рост около 180 см. Преступник, по её словам, разъезжал на автомобиле белого либо жёлтого цвета, крыша которого была либо чёрной, либо синей. Примечательно, что все сообщённые Олдфилду детали Морин Лонг после второй операции, проведённой в тот же день в Лидсе, забыла и повторить более не смогла.

Существенно картина происшедшего прояснилась после опроса посетителей дискотеки и жителей района, в котором была найдена потерпевшая. Стоявшие в очереди за такси свидетели сумели дать хорошее описание автомашины, в которую села Морин Лонг: это был «форд-кортина», модель 2, двуцветной раскраски, белая с чёрной крышей. Стало также ясно, почему преступник не добил жертву: хозяин дома, возле которого была найдена потерпевшая, был разбужен неистовым лаем собаки и вышел из дома. Его появление вспугнуло преступника: тот поспешно сел в автомашину и уехал. Хозяин дома назвал точное время, когда это произошло: 3:27 утра 10 июля. Указанное им время совпадало с тем, которое назвала Маурин как момент нападения на неё.

Если поначалу и существовали сомнения в том, что нападение на Морин Лонг – дело рук «Йоркширского Потрошителя», то теперь всё встало на свои места. Появление свидетеля просто не позволило убийце закончить начатое дело: нападение на Морин Лонг оказалось прервано в самом начале.

В течение полутора месяцев пострадавшая лечилась в больнице, затем прошла реабилитационный курс в санатории. После нападения у Морин произошли явные изменения в поведении психопатического характера.

Морин Лонг.

В 1978 г. она устроила скандал в суде (суд проходил по иску, не имевшему к Морин ни малейшего отношения), там она стала кричать, что ей дали «компенсацию всего-то 300 фунтов!». За неуважение к суду Морин Лонг оштрафовали тогда на 75 фунтов стерлингов. На следующий год муниципальный совет, приняв во внимание незначительность социального пособия Лонг (13 фунтов стерлингов в неделю), выплатил ей единовременно 1 500 фунтов стерлингов, а через год еще 1 250 фунтов стерлингов. В этой связи остаётся добавить, что ни в СССР, ни в РФ жертвы преступлений не получают никаких особых доплат или единовременных выплат (если только они не стали объектами нападения в силу выполнения служебных обязанностей). Контраст очевиден и не требует особых комментариев.

Получив хорошее описание машины «Йоркширского Потрошителя», следствие впервые приступило к целенаправленному розыску. В нём участвовали очень большие силы полиции: только для проведения опросов населения и поиска возможных свидетелей ежедневно привлекалось более 300 полицейских. В рамках расследования нападения на Морин Лонг было составлено более 12,5 тысяч протоколов, проверено более 10 тысяч автомашин и их владельцев.

С середины июля 1977 г. главной версией расследования становится версия, которую условно можно назвать «таксист-убийца». Автомобили марки «форд-кортина» традиционно использовались в Великобритании как такси; хотя машина, в которую села Морин Лонг, не имела отличительных знаков такси, тем не менее была некоторая вероятность того, что это бывшая машина такси, выкупленная у компании шофёром по остаточной стоимости. Таксисты часто выкупали по низким ценам машины, на которых прежде ездили.

Впервые версия о «таксисте-убийце» возникла при изучении обстоятельств гибели Патрисии Аткинсон, убитой 23 апреля 1977 г. Напомним, Аткинсон за несколько часов до гибели довольно долго ловила клиентов-автомобилистов, её за этим занятием тогда видели многие. Теперь же упомянутая версия получила хорошее подкрепление: таксисты прекрасно знали злачные места и график их работы, прекрасно ориентировались на местности, относительно свободно располагали своим временем.

Полиция приступила к масштабной проверке персонала компаний такси, а также лиц, занятых прежде этой работой.

Очень скоро внимание следователей привлёк некий Тэрри Хоукшоу, 36-летний таксист, идеально соответствовавший предполагаемым чертам «Йоркширского Потрошителя». Он имел рост 178 см, носил тёмно-русую бороду. Хоукшоу проживал вместе со своей матерью, при этом часто обращался к услугам местных проституток. Кроме того, его место жительства – юго-западный район Лидса – идеально соответствовало графическому способу определения района базирования преступника.

Последний момент требует небольшого уточнения. Давно уже подмечено, что злоумышленник не отправляется на преступление в одно и то же место два раза подряд. Совершив нападение в одном районе, на следующее он отправится в совершенно другом направлении, нередко в диаметрально противоположном; для своего третьего нападения преступник выберет ещё одно место -район в стороне от первых двух. Сам того не осознавая, злоумышленник описывает вокруг своего дома многоугольник; если нанести на карту места его нападений и соединить их отрезками, то место проживания преступника окажется внутри получившейся фигуры. Благодаря этому способу сыщикам порой удаётся определить даже квартал, в котором находится дом преступника (обычно в тех случаях, когда злоумышленник для прибытия на место преступления и бегства пользуется общественным транспортом, с чётким графиком работы). Подобный метод, разумеется, имеет ограничения по применимости, например, он не вполне корректен в случае переезда преступника к новому месту жительства, либо при совершении им нападений по маршрутам своих дальних служебных поездок (примером убийцы-маршрутника является хорошо известный в России Андрей Чикатило). В последнем случае места совершения преступлений вытягиваются ломаной линией вдоль автотрассы или железной дороги. Графический метод имеет оценочный характер, его результаты не могут служить уликой в суде, но как вспомогательное средство розыска он очень удобен и нагляден.

Места совершения «Йоркширским Потрошителем» преступлений распределялись в Лидсе, Брэдфорде и ближайших окрестностях (Солджер-филд), образовывая многоугольник вокруг сравнительно небольшого района. Дом Тэрри Хоукшоу находился практически в его центре.

С конца июля 1977 г. Тэрри превратился в главного подозреваемого. Дом его был взят под круглосуточное наблюдение, телефон прослушивался, а все перемещения тщательно отслеживались. Довольно долго детективы играли с подозреваемым в «кошки-мышки», но затем решили действовать ва-банк.

Тэрри Хоукшоу был арестован 29 сентября 1977 г. Его дом был подвергнут тщательному обыску, а автомашину криминалисты буквально распотрошили. Обивку салона автомашины вскрыли, вырезав все подозрительные пятна; чехлы сидений, коврики и содержимое пыльного мешка автомобильного пылесоса отправили на изучение в лабораторию. Поскольку «Йоркширский Потрошитель» иногда нападал в машине (в случае с Маурин Лонг), то следователи очень надеялись отыскать хотя бы одно кровяное пятно или окровавленный женский волос (известно, что при травмах головы окровавленные волосы часто налипают на предметы окружающей обстановки или травмирующее голову орудие).

Допрос Хоукшоу начался в 20:00 и продолжался до 8:00 утра (что является безусловным нарушением всех национальных и международных правовых норм, однозначно запрещающих допросы в ночное время). Подозреваемый отказался признать себя в чём-либо виновным и был отправлен в камеру.

Исследование в криминалистической лаборатории не дало убедительных доказательств совершения преступлений в доме или автомашине Хоукшоу. Вместе с тем подозреваемый не имел надёжного alibi ни на один временной интервал, во время которого «Йоркширский Потрошитель» совершал нападения. Кроме того, в августе и сентябре 1977 г. серийный убийца никак не заявлял о себе. Возможно, это было связано именно с тем, что в это время Хоукшоу находился под наблюдением полиции. Как бы там ни было, Джордж Олдфилд считал, что Терри Хоукшоу является разыскиваемым «Потрошителем» с большим процентом вероятности, несмотря на неопределённость данного криминалистами заключения. А раз так, сознание подозреваемого является лишь вопросом времени и полицейской техники.

Трудно сказать, чем бы закончилось противостояние Терри Хоукшоу и мощной следственной группы, если бы их не рассудила сама жизнь. Около полудня 10 октября 1977 г. на пустыре неподалёку от Южного кладбища в г. Манчестере было обнаружено сильно разложившееся тело мёртвой женщины со следами изощрённых издевательств, без одежды и документов. Первым предположением криминалистов, осматривавших тело, была догадка о надругательстве над трупом, выкопанным на кладбище, но очень быстро это предположение было опровергнуто. Даже поверхностный осмотр трупа наводил на мысль о причастности к этому убийству «Йоркширского Потрошителя» – уж больно специфичны были причинённые жертве травмы. Детективы отдела убийств Манчестера немедленно связались с полицией Западного Йоркшира (хотя номинально это была территория другого округа атторнея и другого управления полиции).

Джордж Олдфилд прибыл в Манчестер вместе с профессором судебной медицины университета г. Лидса Дэвидом Джи, производившим в деле «Йоркширского Потрошителя» вскрытие тел всех погибших. Именно Джи предстояло решить вопрос о том, действительно ли убийство в Манчестере является делом рук «Потрошителя» или же это только подделка под манеру известного убийцы.

Аутопсия показала, что неизвестная женщина погибла довольно давно – более недели назад. На её голове были найдены следы 13 ударов молотком, некоторые из них были нанесены с очень большой силой, так что кости черепа входили в мозг. В грудь и живот убийца нанёс 18 ударов ножом; удары были как колотыми, так и резаными с глубиной раны, достигавшей 20 см. Поперёк живота проходил длинный глубокий разрез, из которого выпадали кишки («Живот раскрыт наподобие чемодана», – сказал профессор Джи об этой ране). Упомянутые удары ножом распределялись в области от ключиц до правой коленки и были нанесены, когда труп находился на спине. Кроме того, еще 6 ударов преступник нанёс в правый бок, когда тело было перевёрнуто на левый бок. Убийца ударил женщину ножом во влагалище и, кроме того, попытался отрезать ей голову (если точнее – отпилить ножовкой по металлу). С этой задачей он не справился, не зная, очевидно, что в хирургии для распила костей ввиду их прочности используются пилы с гораздо более крупными зубьями. Хотя некоторыми особенностями нанесённые повреждения отличались от тех, что причинял «Йоркширский Потрошитель» ранее, эксперт без колебаний заявил, что убийство совершил именно этот преступник.

Дэвид Джи особо подчеркнул разновременность нанесённых жертве ран. Удары молотком по голове были смертельны и явились первыми по времени нанесения. Повреждения тела, причинённые ножом, были нанесены гораздо позже, когда процесс разложения тканей зашёл уже довольно далеко. Их разделяли 5—7 дней. Этот вывод означал, что преступник возвращался к трупу и совершал с ним довольно сложные постмортальные манипуляции: перемещал, раздевал, наносил удары ножом.

Этот вывод судмедэксперта находил полное подтверждение в осмотре места обнаружения трупа. Изучение кровавых следов с очевидностью показало, что первоначально труп был спрятан примерно в 10 метрах от того места, где его нашли 10 октября. Тогда он был полностью одет; убийца, уходя, уложил тело в неглубокую яму и накрыл старой деревянной дверью, на которой остались следы крови погибшей женщины. Вернувшись через несколько дней, убийца вытащил тело из «схрона», оттащил его в сторону и принялся раздевать, разбрасывая в разные стороны снимаемые части одежды. Тяжёлые пальто и вязаная кофта-кардиган (без воротника) были отброшены почти на 20 метров, а лёгкие лифчик и трусы – всего на 5 м. Пальто и кофта были залиты кровью, стекавшей с разбитой молотком головы, но не имели следов ножевых ударов. Это наблюдение также подтверждало вывод о том, что убийство неизвестной женщины совершено «Йоркширским Потрошителем»: этот убийца имел стойкую привычку раздевать жертвы перед тем, как резать их тела ножом.

То, что «Йоркширский Потрошитель» покинул окрестности Лидса и выехал в Манчестер, отражало хорошо известную криминалистам тенденцию серийных преступников отдаляться от дома по мере набора опыта. Причинение жертве специфических, не наблюдавшихся прежде ранений (удар во влагалище, попытка отделить голову) свидетельствовало о стремлении убийцы поэкспериментировать с трупом, разнообразить хорошо отработанный сценарий. В принципе, эти отклонения не противоречили присущей «Йоркширскому Потрошителю» манере действий на месте преступления.

Погибшая не проходила по базам криминального учёта и не соответствовала ни одному из описаний в списках лиц, пропавших без вести.

Поэтому уже 10 октября 1977 г. в манчестерские газеты была дана информация об обнаружении тела неизвестной женщины с подробным описанием её одежды. Поскольку погибшая имела броскую внешность (длинные огненно-рыжие волосы), вероятность того, что её вспомнят даже случайно видевшие люди, была достаточно высока.

Расчёт полиции полностью оправдался: на следующий день в манчестерскую полицию обратился некто Алан Ройл, сообщивший об исчезновении 1 октября 1977 г. своей сожительницы. Чистокровная шотландка Джин Бернадетт Джордан (Jean Bernadett Jordan), 1956 г. рождения, имела длинные рыжие волосы. По словам Ройла, она периодически пропадала из дома, поскольку была женщиной весёлой и гулящей. Мать двоих детей подрабатывала проституцией, но обещала бросить это занятие, как только Ройл женится не ней.

Джин Бернадетт Джордан.

Поначалу Алан не придал значения исчезновению подружки, но прочитав сообщение в газете, встревожился. Детектив отдела расследования убийств манчестерской полиции Риджевей предложил Ройлу опознать труп, но едва они вошли в морг, свидетелю стало плохо. От опознания пришлось отказаться, и один из криминалистов отправился на квартиру Ройла, чтобы найти там отпечатки пальцев исчезнувшей женщины. Подходящие отпечатки были найдены, но не успели их должным образом проверить, как в управлении полиции появилась подруга исчезнувшей Джин Джордан, некая Анна Холт, также прочитавшая заметку в газете. Подруга без колебаний отправилась в морг и, в отличие от Ройла, без особых волнений осмотрела предъявленный ей труп. По словам Холт, погибшая была Джиной Джордан.

Между тем были обработаны отпечатки пальцев, найденные в квартире Ройла. Они совпали с дактилоскопической картой трупа. Все сомнения рассеялись – погибшая действительно была Джиной Джордан, исчезнувшей 1 октября 1977 г.

Но главный подозреваемый Терри Хоукшоу в этот день (впрочем, как и накануне) провёл в камере при полицейском управлении Западного Йоркшира. Лучшего alibi, чем пребывание в тюрьме или под арестом, не существует в природе. Хоукшоу немедленно был выпущен на свободу, и ему официально были принесены извинения.

Случай с обвинением Хоукшоу наглядно показывает, сколь осторожно следует подходить к оценке разного рода косвенных улик и совпадений. Порой их совокупность выглядит очень достоверно, однако в конечном результате их некритическое восприятие способно завести следствие в тупик.

Между тем пропавшая сумочка погибшей (а несомненно, что таковая сумочка была!) не давала покоя Риджевею. Детектив из Манчестера считал, что убийца, прихвативший с собой «трофей», не мог далеко его унести: всё-таки окровавленная сумочка была очевидной против него уликой. Риджевей попросил руководство манчестерской полиции выделить ему сотню-другую людей для прочёсывания района, в котором было найдено тело Джины Джордан.

Просьба детектива была удовлетворена, и 14 октября 1977 г. большое количество полицейских приступило к тщательному осмотру местности.

Английские полицейские осматривают район обнаружения очередной жертвы «Йоркширского Потрошителя». Именно так – внаклонку и зачастую на четвереньках – проводится осмотр места преступления и прилегающей к нему местности криминалистами и полицейскими. Пара на переднем плане работает с металлодетектором.

На следующий день проницательность Риджевея была вознаграждена: сумочка погибшей была найдена почти в 100 метрах от места убийства.

На первый взгляд находка ничего следствию не давала – сумочка оказалась пуста. Отпечатков пальцев убийцы снять с неё не удалось, что свидетельствовало о том, что преступник действовал в перчатках. Однако более тщательное изучение сумочки позволило обнаружить внутри самодельный потайной кармашек, а в нём – банкноту достоинством 5 фунтов стерлингов.

Теперь стало ясно, зачем «Йоркширский Потрошитель» унёс сумочку: он сначала рассчитался с проституткой, усыпляя её бдительность, а после убийства решил забрать свои деньги назад. Хотя убийца проверил содержимое сумочки, потайного кармашка он найти не смог. Удача изменила ему.

Зато она улыбнулась следователям.

Даже первый взгляд на банкноту позволял понять, что она совсем новая. Когда полицейские предъявили её финансовым экспертам, выяснилось, что банкноту номер AW 51 121565 выпустили в обращение совсем недавно – 29 августа 1977 г. Из казначейства пачка новых 5-фунтовых банкнот поступила в отделение банка «Бингли мидлэнд бэнк», расположенное в Западном Йоркшире. Там какое-то время она лежала без движения, но, в конце концов, кассир её вскрыл для размена крупных банкнот. Кассир работал только с юридическими лицами – это была ещё одна крупная удача полиции. Пачка была вскрыта в день выдачи зарплатных денег бухгалтерам нескольких близлежащих предприятий. Всего из указанной пачки были выданы 69 банкнот; банкнота под номером AW 51 121565 лежала по счёту 5-й.

Путь банкноты не мог быть длинным – на это указывало её прекрасное состояние. Задача следствия представлялась довольно простой: установить все предприятия, бухгалтеры которых меняли зарплатные деньги у данного кассира, и проверить весь персонал этих предприятий. Ну а если на банкноте присутствовали пригодные для идентификации человека отпечатки пальцев, то задача ещё более упрощалась. Как говорил Шерлок Холмс: «Дело на одну трубку».

Однако, как говорится, дьявол прячется в мелочах. Схему, простую теоретически, реализовать на практике оказалось совсем непросто. Во-первых, качественных отпечатков пальцев, которые позволили бы установить людей, которыми они были оставлены, на банкноте не оказалось. Те же, что криминалисты смогли обнаружить и зафиксировать, оказались фрагментарными, смазанными и притом частично наложенными друг на друга, так что дактилоскопия в данном случае не помогла. Во-вторых, на предприятиях, персонал которых надлежало проверить, было занято более 8 тысяч человек. Для того чтобы поговорить с каждым из них, из состава следственной группы были выделены 30 детективов, которые ничем более не занимались. На руках они имели фотороботы предполагаемого «Йоркширского Потрошителя», но опознать его так и не смогли, хотя преступник был в числе допрошенных. В этой связи следует отметить, что в ходе расследования было составлено несколько фотороботов разыскиваемого убийцы, которые даже между собой имели весьма условное сходство.

Опросы продолжались вплоть до января 1978 г. На основе первоначального списка из 8 тысяч человек был составлен сокращённый список тех, кто в силу различных причин показался полицейским подозрительным. Этот «узкий» список впоследствии неоднократно корректировался и по мере появления в распоряжении следователей новых критериев оценки постепенно всё более сокращался. Хотя настоящий преступник никогда не попадал в десятку наиболее подозрительных лиц, он неизменно оставался во всё более укорачивавшемся списке.

Хотя немедленно разоблачить «Йоркширского Потрошителя» благодаря допущенной им ошибке не удалось, всё же успех правоохранительных органов был несомненен. Выражаясь метафорически, можно сказать, что преступника заарканили, и с конца 1977 г. петля на его шее стала медленно, но неудержимо затягиваться.

Впрочем, тогда этого ещё никто не знал. Да и сам «Йоркширский Потрошитель» никакой опасности для себя не почувствовал.

Своё новое нападение он совершил в Лидсе 14 декабря 1977 г. в неурочное для него время – около 9.00 утра.

Его жертвой оказалась 25-летняя проститутка Мэрилин Мур. Около 8 часов утра она рассталась с клиентом возле бара «Гайети» и двинулась по Джинтон-авеню. Именно тогда она увидела тёмную автомашину, неторопливо двигавшуюся следом за ней. Мур предположила, что это потенциальный клиент, выбирающий женщину. Её уверенность окрепла после того, как она свернула на перекрёстке и автомашина последовала за ней. Водитель автомашины, остановившись рядом с Мур, спросил, работает ли она сейчас. Проститутка ответила утвердительно и назвала цену за свои услуги, но не садилась в салон машины до тех пор, пока водитель не согласовал с нею все детали.

Парочка направилась на Скотт-Холл роад, там, по словам водителя, была уютная чистенькая гостиница (Скотт-Холл роад – это место, где жила Виломена МакКенн, считавшаяся в 1977 г. первой жертвой «Йоркширского Потрошителя»). По пути водитель машины и Мэрилин Мур обменялись несколькими ничего не значащими фразами, водитель назвал себя «Дэйвом». Выехав на пустынную в этот утренний час Скотт-Холл роад, «Дэйв» внезапно изменил свой первоначальный план и предложил заняться сексом на заднем сиденье автомобиля. Мэрилин Мур спорить не стала, ей было всё равно.

Она покинула салон, «Дэйв» вышел тоже и быстро обежал автомашину, зайдя со стороны пассажира. Казалось, он хотел открыть перед Мэрилин заднюю дверь. Вместо этого он неожиданно ударил женщину молотком по голове. Мэрилин упала, но не потеряла сознание (это её и спасло). Она что было силы закричала и схватила «Дэйва» за обе ноги. Где-то совсем рядом залаяла собака. Напавший мужчина немедленно отбежал от лежавшей на земле Мэрилин, сел в машину и уехал.

Буквально через минуту на месте происшествия появились люди, случайные прохожие. Они вызвали скорую помощь и полицию. Мэрилин Мур была прооперирована и осталась жива.

Данное ею описание нападавшего оказалось очень ценным и, пожалуй, самым точным из всех описаний внешности «Йоркширского Потрошителя».

Композиционные портреты (фотороботы) «Йоркширского Потрошителя» разных периодов. Первый появился в мае 1976 г. на основе рассказа Марселлы Клекстон, второй составлен в июле 1977 г. по описанию Маурин Лонг, третий был разработан в декабре 1977 г. со слов Мэрилин Мур.

По её словам, преступник имел возраст около 30 лет и был ростом около 168 см. Это был брюнет с волнистыми волосами средней длины, нафабренными усиками и аккуратной бородкой. Одет он был в жёлтую рубашку, черно-синий анорак (куртку с вшитым капюшоном) и синюю спецовку.

При осмотре места нападения на Мэрилин Мур криминалисты обратили внимание на чёткий след протектора на асфальте, который остался в момент резкого страгивания машины с места. След покрышек был сфотографирован; сравнение его с отпечатками колёс, оставленными на месте убийства Ирэн Ричардсон, показало полную их идентичность. Но если во время нападения на Ричардсон колёса в этих покрышках были установлены рядом (что указывало на их использование в грузовой машине либо прицепном трейлере), то теперь эти же колёса стояли на легковой автомашине. Из этого открытия можно было сделать несколько выводов: во-первых, преступник был весьма рачительным парнем, поскольку с февраля 1977 г. не удосужился поменять старые покрышки; во-вторых, он до сих пор не догадывался о том, что в руках следователей была очень сильная улика против него.

К сожалению, Мэрилин Мур не смогла назвать тип автомашины, на которой ездил преступник. Но потерпевшая однозначно заявляла, что машина не была ни белой, ни двуцветной, а тёмного цвета. Это значило, что «Йоркширский Потрошитель» с момента нападения на Маурин Лонг 10 июля 1977 г. либо избавился от своей старой машины, либо перекрасил её (но при этом сохранил старые колёса).

Прошло немногим более полутора месяцев, и 1 февраля 1978 г. из города Хаддерсфилда, расположенного примерно в 20 км от Лидса, пришло сообщение об исчезновении 18-летней проститутки Хелен Ритки (Helen Rytka). Заявительницей была её сестра-двойняшка Рита, которая вместе с сестрёнкой выходила на панель, чтобы заработать лёгкие деньги. Сёстры очень боялись «Йоркширского Потрошителя» и разработали целый комплекс мер безопасности, призванный оградить их от посягательств маньяка. Они всегда ловили клиентов на одном и том же месте – рядом с общественными уборными в конце Грейт Носерн стрит. На это же место они возвращались после оказания интимных услуг. Пока одна из сестёр договаривалась с клиентом, вторая старалась получше его рассмотреть, запомнить и записать номер автомашины. Сёстры всегда очень точно оговаривали с клиентом и друг с другом время возвращения на условленное место, с которого они уезжали; задержка в 20 и более минут служила знаком неблагополучия, после которого надлежало обратиться в полицию. Отцом близняшек был выходец с Ямайки, и смазливые смуглые сестрёнки пользовались несомненным успехом у клиентов, но вплоть до 31 января 1978 г. никаких серьёзных проблем у них не возникало.

Хелен Ритка очень боялась «Йоркширского Потрошителя» и пыталась обезопасить себя от возможного нападения. Горькая ирония судьбы заключалась в том, что Хелен добровольно села в машину убийцы фактически на глазах родной сестры и многочисленных подруг. Преступник до такой степени располагал к себе людей, что даже настороженные, ожидавшие подвоха проститутки не замечали в нём и его манерах ничего подозрительного.

Во вторник 31 января обе сестры довольно рано вышли на свою «точку» возле туалетов. Рита первой «подцепила» клиента и уехала, пообещав возвратиться к 9:00 утра. Примерно в 9.05—9.10 она была уже на прежнем месте и видела Хелен, разговаривавшую с водителем машины, покрашенной в какой-то тёмный, но не чёрный цвет. Сестра была на другой стороне улицы, и Рита не успела к ней подойти. Подле Риты в это время остановилась машина, и водитель предложил очень хорошие деньги. Рита уехала с ним, так и не рассмотрев толком клиента, с которым договаривалась Хелен. Уже в 9.30 Рита опять вернулась на своё место возле общественных туалетов, но сестры уже не застала. Прождав Хелен почти полтора часа, она отправилась домой, надеясь, что найдет её там. Однако сразу стало ясно, что сестра дома не появлялась. Более суток Рита дожидалась появления сестры, затем отправилась в полицию с сообщением о её исчезновении.

По настоянию Олдфилда полицией Хаддерсфилда были приняты все возможные меры розыска пропавшей женщины. После того, как миновали вторые сутки с момента исчезновения Хелен, даже последний скептик перестал сомневаться в том, что с женщиной случилась беда. Самые мрачные прогнозы оправдались в пятницу 3 февраля 1978 г., когда рабочие склада пиломатериалов возле железнодорожной станции Хаддерсфилда показали полицейскому наряду женские трусики, найденные на территории склада. Вызванный кинолог с собакой в 15:00 нашёл женский труп, спрятанный между стеной заброшенного гаража и стопкой распиленных досок; сверху тело было прикрыто листом асбеста. Тело принадлежало исчезнувшей тремя днями ранее Хелен Ритке.

Убийца снял со своей жертвы куртку и брюки, потом их нашли в разных местах склада пиломатериалов. Верный своей традиции, лифчик и кофту преступник поднял к подмышкам.

Группа полицейских перед началом осмотра склада пиломатериалов, на территории которого было найдено тело Хелен Ритки.

Патологоанатомическое исследование показало, что убийца нанёс два удара молотком по голове, причём один из них пришёлся по касательной и никак не мог оглушить жертву. На груди погибшей были найдены три глубокие ножевые ранения, пронзившие насквозь сердце и лёгкое. Однако на самом деле ударов было нанесено гораздо больше, просто преступник не до конца извлекал нож из раны. Кроме того, судмедэксперт уверенно заявил, что погибшая непосредственно перед смертью имела половой акт, но следов спермы ни на её теле, ни на одежде найдено не было.

Следователи были озадачены выбором места преступления: в десятом часу утра на складе пиломатериалов было уже немало рабочих, которые могли в каждую минуту помешать убийце. Кроме того, с той стороны, откуда на площадку заехал убийца, склад не имел забора; это означало, что нападение легко могли заметить с дороги. «Йоркширский Потрошитель» очень рисковал, совершая преступление в этом месте в такое время, и было не совсем ясно, что же именно толкнуло его на столь необдуманный поступок.

Правоохранительные органы приложили большие усилия к тому, чтобы найти свидетелей нападения, однако все их усилия в этом направлении оказались тщетны. Убийце поразительно везло.

Эта фотография сделана 12 февраля 1978 года. Старший констебль Джордж Олдфилд (он стоит справа) привёл журналиста Нормана Лукаса на место обнаружения тела Хелен Ритки и рассказал о ходе возглавляемого им расследования.

10 марта 1978 г. Джордж Олдфилд получил анонимное письмо, написанное, как явствовало из его содержания, «Йоркширским Потрошителем». Правда автор подписался иначе – «Джек-Потрошитель» – в память о знаменитом лондонском убийце 19-го столетия[9]. Аноним сожалел о том, что убил МакДональд, обещал никогда более не нападать в Хаддерсфилде и мимоходом замечал, что его не следует искать в Сандерленде (городке, из которого письмо было отправлено). Содержательная часть послания сводилась к утверждению, будто «Потрошитель» на самом деле убил не 7, а 8 человек. В этой связи упоминался «Престон 75-го», очевидно, автор имел в виду убийство Джоан Харрисон. Кроме того, «Потрошитель» обещал в следующий раз убить «старую шлюху».

Почтовый конверт, в котором находилось послание от «Джека-Потрошителя», датированное 8 марта 1978 г. Конверт проштемпелёван в г. Сандерленде. После обработки графитовым порошком на конверте стал хорошо виден отпечаток руки, принадлежавший работнику почты.

Вопрос о возможном убийстве «Йоркширским Потрошителем» Джоан Харрисон уже рассматривался следствием весной 1976 г. Об этом в настоящем очерке упоминалось. С той поры в расследовании убийства Харрисон особых подвижек не произошло, но в июне 1976 г. была сделана весьма любопытная находка, имевшая непосредственное отношение к этому преступлению. В 350 метрах от гаража, в котором был найден труп Джоан Харрисон, в кустах под камнем оказалась найдена сумочка убитой. В сумочке не было ничего ценного с точки зрения преступника: косметичка, аэрозоль для астматиков, флакончик с микстурой против кашля и прочие мелочи. Полугодом ранее – в январе 1976 г. – в местном парке случайно был найден кошелёк убитой, тоже тщательно запрятанный. Кошелёк был пуст. Факт, что кошелёк был пуст, а сумочка осталась наполнена мелкими безделушками и лекарствами, являлся красноречивым свидетельством того, что целью похищения вещей Джоан Харрисон явилась брутальная жажда наживы. Однако «Йоркширский Потрошитель» никогда не грабил свои жертвы. Кроме того, убийца Харрисон тщательно спрятал унесённые вещи своей жертвы. «Йоркширский Потрошитель», опять-таки, никогда так не поступал: он либо бросал детали одежды прямо на месте преступления, либо забрасывал их куда подальше (как в случае с Джиной Джордан), либо оставлял на виду (трусики Хелен Ритки, найденные рабочими склада пиломатериалов, были надеты на дверную ручку).

Приведённые выше соображения, неизвестные весной 1976 г., теперь только укрепили уверенность следователей в том, что Джоан Харрисон на самом деле не являлась жертвой «Йоркширского Потрошителя». И попытка автора анонимки убедить их в обратном преследовала цель запутать следствие.

Послание, написанное от имени «Джека-Потрошителя», было опущено в почтовый ящик в городе Сандерленд 8 марта 1978 г. Письмо не несло отпечатков пальцев, как видно, автор побеспокоился на этот счёт.

Другое письмо, написанное той же рукой и имевшее аналогичное содержание, было отправлено 13 марта 1978 г. в редакцию газеты «Дейли миррор». Его автор, снова назвавший себя «Джеком-Потрошителем», грозил новыми убийствами проституток и опять напоминал о «Престоне 75 г.» Конверты обоих посланий – от 8 и 13 марта 1978 г. – были аналогичны. Местом отправления также являлся Сандерленд.

В Брэдфорде, в малолюдном и мрачном переулке Ламб-лейн 26 марта 1978 г. прохожий обратил внимание на человеческую руку, выглядывавшую из-под старого дивана. Диван давно был выброшен на местную помойку, никто не мог сказать, когда и откуда его притащили. Найденное тело принадлежало женщине и уже успело подвергнуться сильному разложению, что указывало на давность момента смерти. Личность умершей установили довольно быстро – это была 21-летняя проститутка Ивонн Пирсон (Yvonne Pearson), исчезнувшая вечером 21 января 1978 г.

Ивонн Пирсон

Эта женщина находилась в розыске в связи с неявкой в суд в качестве ответчицы. Заседание проходило 26 января 1978 г. Судья в тот же день выписал постановление о принудительном приводе Пирсон, в связи с чем полиция Брэдфорда начала её розыск и провела опросы соседей и знакомых женщины. Было известно, что Пирсон оставила вечером 21 января двоих дочек (в возрасте 2 года и 5 месяцев) на попечение 16-летнего паренька, жившего по соседству, и отправилась в «Датчмен паб» «заработать лёгких денег» (по её словам). Домой Пирсон не вернулась, считалось, что она скрывается от суда. Местные газеты дали материал об исчезновении Пирсон.

Теперь же оказалось, что женщина мертва, и уже довольно долгое время.

На голове погибшей судмедэксперт обнаружил травму, соответствовавшую удару молотком. Но вот колото-резаных ран на теле не оказалось. Два ребра покойной были сломаны, эксперт предположил, что это явилось следствием ударов ногами. Тот факт, что язык жертвы был покусан, могло указывать на душение либо продолжительную борьбу с нападавшим.

Самая, пожалуй, интересная находка была сделана при осмотре дивана, под которым было спрятано тело погибшей. В щель между подушками оказалась воткнута местная газета, датированная 20 февраля 1978 г., со статьёй, посвящённой исчезновению Пирсон. Автор статьи рассказывал о полицейской версии, согласно которой беглянка могла отправиться в населённый пункт Волверхэмптон (там жили родственники пропавшей). Из факта обнаружения газеты можно было сделать два вывода: во-первых, преступник иронизировал над беспомощностью полиции и подобным образом демонстрировал своё презрение к ней, а во-вторых, он как minimum один раз возвращался к телу своей жертвы.

Уже при изучении останков Джины Джордан, погибшей 1 октября 1977 г., появилось предположение, что «Йоркширский Потрошитель» возвращался на место преступления для совершения неких постмортальных манипуляций. В случае с Ивонн Пирсон наблюдалось то же самое. Означало ли это, что маньяк постепенно меняет выработанную к тому времени модель поведения на месте преступления, становится смелее и начинает делать то, чего не делал раньше (ведь «Йоркширский Потрошитель» поначалу к телам своих жертв не возвращался)? Или же наблюдаемые различия в поведении объясняются тем, что следствие объединяет в одно производство убийства, совершённые разными преступниками, один из которых действительно является «Йоркширским Потрошителем» (и к телам убитых женщин не возвращается), а другой – его подражателем (он-то и имеет привычку опять приходить на место преступления, чтобы оживить воспоминания)?

Споры о том, действительно ли Ивонн Пирсон явилась жертвой «Йоркширского Потрошителя», продолжались несколько лет. То, как была убита эта женщина (без единой колото-резаной раны), давало весьма серьёзные основания сомневаться в правомерности её зачисления в список жертв «Йоркширского Потрошителя». Сторонники такого зачисления приводили в защиту своей точки зрения косвенные соображения, доказывая, что в такой относительно некриминализованной стране, как Великобритания, представляется невероятным, чтобы в одно время на одной и той же территории действовали сразу два серийных убийцы. Был в их распоряжении и ещё один косвенный довод: «Йоркширский Потрошитель» не раз демонстрировал способность изменять своим привычкам. Так, например, хорошо известно, что основная масса серийных убийц демонстрирует приверженность к нападению в определённый час (скажем, вечером, ранним утром и прочее). «Йоркширский Потрошитель» такой привычки, казалось, не имел. Он совершал свои преступления в разное время суток (нападения на Мэрилин Мур и Хелен Ритку были совершены утром, на Маурин Лонг и Виломену МакКенн – поздней ночью, на других – в вечерние часы). Другой характерной чертой, помогающей индивидуализировать серийного убийцу, является его манера выбирать места нападений. Убийцы чётко делятся на тех, кто совершает свои посягательства на открытых местах (в парке, поле, лесу) и на тех, кто выбирает для этого закрытый объём (лифт, подвал, квартиру). «Йоркширский Потрошитель» и здесь продемонстрировал несвойственную серийным убийцам непоследовательность: он нападал и за городом, и рядом с домом жертвы, и непосредственно в квартире.

Примечательно, что в своих писаниях от 8 и 13 марта 1978 г., адресованных Олдфилду и редакции газеты «Дейли миррор», преступник указывал, что число его жертв равно 7 (8-й якобы являлась Джоан Харрисон, убитая в Престоне в 1975 г.). Однако с учётом погибшей 21 января Пирсон преступник должен был написать о 8-ми жертвах. Это несоответствие наводило на мысль, что «Джек-Потрошитель», написавший письма, либо не является «Йоркширским Потрошителем», и тогда он просто мистифицирует следствие, либо это всё же настоящий убийца, который сознательно манипулирует информацией. В этом случае целью его посланий является попытка запутать следствие, не дать объективную информацию, подсунув под видом таковой ложь.

Однако, следующее нападение, казалось, подтверждало обещание автора письма «убить старую шлюху». Очередной жертвой убийцы явилась 41-летняя Вера Миллворд (Vera Millward), испанка, жившая гражданским браком с выходцем с Ямайки, мать семерых детей. Миллворд снимала квартиру на Гринхэм-авеню в Манчестере. «Йоркширский Потрошитель» напал на женщину 16 мая 1978 г.

В майские дни, предшествовавшие нападению, Вера Миллворд чувствовала себя очень плохо: сказывались последствия недавно перенесённой третьей по счёту хирургической операции. Во второй половине дня 16 мая, во вторник, Вера вышла из дома, чтобы совершить ряд покупок. В табачном киоске она купила сигареты (продавец её запомнил), а затем направилась к Манчестерской городской больнице, в аптеке которой намеревалась купить болеутоляющие таблетки.

«Потрошитель» напал на Миллворд в ту минуту, когда она пересекала хорошо освещённую площадку перед больницей. Убийце не удалось оглушить женщину в самом начале нападения, и она закричала. Поразительно, что свидетелей преступления не нашлось; полиция впоследствии отыскала людей, слышавших рядом с больницей крик, но никто из них даже не удосужился выглянуть в окно, чтобы поинтересоваться его причиной.

Убийца нанёс Миллворд три удара молотком по голове. После того, как женщина потеряла сознание, «Йоркширский Потрошитель» спустил к коленям её юбку и трусы, а блузу и лифчик поднял к подмышкам. В обнажённый живот и подбрюшье убийца нанёс семь ударов ножом, каждый из которых продлевался длинным поперечным разрезом. Исполосовав таким образом живот, убийца перевернул женщину и дважды ударил ножом ниже нижних левых рёбер. Не успокоившись на этом, «Йоркширский Потрошитель» перевернул жертву обратно на спину и ударил ножом в правый глаз. После этого он оттащил тело за руки на 5 метров в сторону, на газон, уселся в автомашину и спокойно покинул место преступления.

Тело погибшей женщины было найдено только в 8.10 утра 17 мая. Как ни старались полицейские отыскать и свидетелей нападения, все их усилия оказались тщетны.

Вера Миллворд.

Картина получалась фантасмагорической: убийца нападал на свою жертву в довольно оживлённом месте (перед больницей), хорошо просматривавшемся со всех сторон, жертва кричала, её крик слышали окрест, но никто ничего не видел. Полицейские склонялись к мысли, что местные жители просто не желали признаваться в том, что были свидетелями убийства, опасаясь вовлечения в хлопотное расследование. Подобное отношение можно было объяснить низким уважением к полиции со стороны местного населения, представленного в значительной своей части люмпенизированными выходцами из бывших британских колоний.

На асфальте рядом с телом Веры Миллворд были обнаружены отпечатки покрышек, соответствовавшие тем, что оказались найдены на месте гибели Ирэн Ричардсон (5 февраля 1977 г. в Лидсе) и в месте нападения на Мэрилин Мур (14 декабря 1977 г. в Лидсе).

Следственные органы приложили очень большие усилия к установлению личности убийцы Миллворд. Тем не менее никаких практических результатов получено не было.

Осмотр места обнаружения тела Веры Миллворд возле парковочной площадки у Манчестерской городской больницы.

Почти одиннадцать месяцев убийца не давал о себе знать. Казалось, он исчез, подобно «Джеку-Потрошителю», которому он так стремился подражать своими преступлениями.

Но 24 марта 1979 г. Олдфилд получил письмо, подписанное «Джеком-Потрошителем» и датированное предшествующим днём. Как и аналогичные послания, отправленные в марте 1978 г., оно было опущено в почтовый ящик в Сандерленде. Не вызывало никаких сомнений, что у этого письма тот же автор, что и у писем от 8 и 13 марта 1978 г.

«Джек-Потрошитель» в своём третьем письме упоминал о данном прежде обещании «убить старую шлюху» и рассказывал об обстоятельствах нападения на Миллворд. Из его описания можно было заключить, что до момента агрессии он вёл с жертвой разговор; в частности преступник знал, что Миллворд имела плохое здоровье и только незадолго до убийства вышла из больницы. «Ей больше не придётся беспокоиться по поводу больниц», – мрачно пошутил автор письма. Помимо этого, «Потрошитель» рассказал, что около месяца назад его вместе с проституткой в салоне машины остановил дорожный патруль. Полицейские своим появлением спасли женщину, хотя сама она этого так и не поняла.

Очередное послание, написанное от имени «Джека-Потрошителя», полученное Олдфилдом 24 марта 1979 г.

В 6:30 утра 5 апреля 1979 г. спешившая на работу женщина обнаружила на дорожке в парке Севиль в городке Галифакс коричневый женский ботинок. Находка насторожила женщину, войдя в кустарник, росший рядом с дорожкой, она обнаружила залитое кровью человеческое тело. Вызванные полицейские без особых затруднений зафиксировали характерные для «Йоркширского Потрошителя» особенности нападения. Таким образом прервавшаяся почти на год серия убийств получила трагическое продолжение.

Личность погибшей установили очень быстро. В то самое время, пока полицейские осматривали место преступления, к оцеплению подошёл подросток, узнавший в коричневом ботинке обувь старшей сестры. Погибшая оказалась 19-летней Джозефиной Уайтекер, жившей неподалёку. События последнего вечера жизни девушки, реконструированные следователями, выглядели следующим образом.

Джозефина, купившая 4 марта ручные часики, вечером отправилась показать их своим деду и бабке (Тому и Мэри Пристли), проживавшим рядом с парком Севиль. Девушка с детского возраста сохранила привязанность к своим родственникам; она вообще была из категории тех, кого принято называть «домашними» подростками. Даже повзрослев, она не утратила почтительного отношения к старшим. Засидевшись в гостях у дедушки и бабушки, Джозефина около 23.00 стала собираться в обратный путь. На уговоры остаться она ответила отказом, мотивируя его тем, что до дома всего 10 минут быстрым шагом. Дорога домой не казалась особенно опасной, поскольку парк был хорошо освещён.

Но последнее соображение не остановило убийцу.

Как показало исследование следов на месте преступления, нападение началось прямо на парковой дорожке. Там преступник нанёс девушке 2 удара молотком по голове, которые, скорее всего, привели к потере девушкой сознания. Во всяком случае следы волочения указывали на то, что убийца переместил в кусты уже бесчувственное тело. Именно там, в кустах, и развернулся основной акт драмы. «Потрошитель» в свойственной ему манере поднял свитер, футболку и лифчик жертвы к подмышкам, а джинсы и трусики спустил к коленям. В обнаженные грудь и живот он нанёс 24 удара ножом, кроме того, один удар пришёлся во влагалище. Абсолютное большинство ранений были проникающими во внутренние органы, и они повлекли смерть в течение небольшого промежутка времени, не более 2—3 минут.

Профессор Дэвид Джи, производивший аутопсию, обнаружил по краям ран крохотные следы прозрачной маслянистой жидкости, которые химическим анализом были идентифицированы как машинное масло. Точно такие же следы были обнаружены на конверте с анонимным письмом, отправленным Олдфилду 8 марта 1978 г. Данное открытие явилось одним из главных подтверждений предположения, что письма от имени «Джека-Потрошителя» пишет именно настоящий убийца, а не душевнобольной мистификатор.

Полиция и служба прокурора графства бросила на розыск убийцы Джозефины Уайтекер очень большие силы. Делалось, казалось, всё возможное для отыскания следов пребывания убийцы в Галифаксе: проверялись автомашины, проезжавшие через город, и их владельцы; тщательнейшим образом изучалось alibi всех лиц, попавших в своё время под подозрение в связи с возможным получением 5-фунтовой банкноты. К апрелю 1979 г. их число сократилось с 8 тыс. человек до немногим более 1 тыс. В качестве нового направления розысков рассматривалась версия о возможном проживании «Йоркширского Потрошителя» в Сандерленде, поскольку именно из этого города были направлены три письма от имени убийцы. В Сандерленд из состава следственной группы были командированы 4 детектива для составления списка всех командированных, выезжавших для работы в другие регионы страны в мае 1978 г. (когда была убита Вера Миллворд) и в марте-апреле 1979 г. (когда погибла Джозефина Уайтекер).

Последнее направление розысков считалось особенно перспективным. Джордж Олдфилд, руководивший в тот момент следственной группой, на пресс-конференции 16 апреля 1979 г. обратился к руководителям многочисленных предприятий мелкого и среднего бизнеса в Сандерленде с просьбой внимательнее присмотреться к своему персоналу и проанализировать график его перемещений по стране. В том случае, если работники направлялись с командировками в окрестности Манчестера или Галифакса, об этом непременно надлежало сообщить полиции.

В июне 1979 г. произошло неожиданное, но очень важное для розыска «Йоркширского Потрошителя» событие: штаб полиции Западного Йоркшира получил конверт, в котором находилась магнитофонная компакт-кассета с текстом обращения от имени «Потрошителя».

Конверт был отправлен 17 июня из Сандерленда. Анализ следов на конверте, а также надписи отправителя позволял заключить, что данное послание отправлено тем же лицом, что посылало письма в марте 1978 и 1979 гг. Аноним имел группу крови «В» (такую же, что и «Йоркширский Потрошитель») и пользовался тем же машинным маслом, что и убийца Джозефины Уайтекер. Кроме того, он знал, что Вера Миллворд незадолго до убийства вышла из больницы. Все эти соображения заставляли думать, что упомянутые послания на самом деле принадлежат «Йоркширскому Потрошителю».

В своём аудиообращении аноним скромно представился «Джеком» (не добавив привычного «Потрошитель») и вдоволь поиздевался над сыщиками, неспособными изловить его на протяжении вот уже 4 лет. Автор упомянул о том, что несколько месяцев назад его едва не разоблачил полицейский патруль, но подчеркнул при этом: «Ведь это же был полицейский в униформе, а не детектив». Далее аноним пообещал нанести новые удары «в сентябре, в октябре или, возможно, раньше». В качестве возможного места своей очередной вылазки он предположительно назвал Манчестер, в котором было много проституток. «Я держу пари, Вы их предупредили, – сказал аноним, обращаясь к Олдфилду, – но они никогда не слушают». Далее последовал весьма красноречивый пассаж, во многом объяснивший цель появления данного послания. Автор сказал: «По своим результатам я заслужил того, чтобы быть в книге рекордов». Эта фраза ясно свидетельствовала об обуревавшем его тщеславии. А вот подсчёт автором числа своих жертв выглядел несколько необычно. «Я думаю, теперь их одиннадцать, не так ли?» («I think it’s eleven up to now, isn’t it?») – так дословно прозвучала эта фраза. Очень странно, что в тот момент никто из английских психологов-консультантов не сделал акцент на этой довольно необычной формулировке.

Наличие вопроса выдавало неуверенность автора в точности собственного подсчёта. Но настоящий «Йоркширский Потрошитель» никак не мог испытывать сомнений относительно количества совершённых им убийств. Он мог сообщать полицейским неправильное число, умышленно искажая его в сторону уменьшения или увеличения, но даже в этом случае он сделал бы такое утверждение без колебаний. Вопросительная интонация, допущенная в этом месте аудиопослания, служила косвенным свидетельством того, что автор на самом деле не является тем, за кого себя выдаёт. Но в июне 1979 г. никто из следователей не обратил на это внимания.

В самом конце своего послания автор не без издёвки сказал, что полиции не удастся отыскать отпечатки пальцев на конверте, и чтобы развеселить сыщиков, он предложил им прослушать весёлую песню. Далее на протяжении 22 секунд следовал фрагмент песни Эндрю Голда «Thank you for being a friend» («Спасибо тебе за то, что ты друг»). То есть аноним закончил своё послание так же, как и начал – издевательством над полицией.

В штабе полиции Западного Йоркшира 20 июня 1979 г. прошло секретное совещание представителей полицейских органов из графств Ланкашир, Манчестер и Сандерленд. Представитель полиции Ланкашира (на территории этого графства находится г. Престон, где в 1975 г. погибла Джоан Харрисон), повторил прежние доводы против того, чтобы включать это убийство в список преступлений «Потрошителя», но теперь эта точка зрения подверглась сомнению. Участники совещания не пришли к однозначному выводу о том, как поступить в отношении полученной магнитофонной записи: предавать ли её огласке, а если «да», то в каком объёме? Всё-таки позор от оглашения откровенно глумливых высказываний «Джека-Потрошителя» грозил оказаться немалым.

Единая точка зрения на этом совещании так и не была выработана. Неизвестно, как в конечном итоге поступили бы высокие полицейские начальники, но ситуация очень скоро вышла из-под их контроля. Уже через несколько дней информация о полученном полицией аудиосообщении просочилась в печать, сделав дальнейшее молчание бессмысленным.

Джордж Олдфилд в 14:00 часов 26 июня 1979 г. собрал пресс-конференцию, на которой проинформировал журналистов о полученных от «Джека-Потрошителя» посланиях. Аудиосообщение было прокручено от начала до конца, причём журналистам разрешили воспроизвести в своих репортажах любые его фрагменты. Олдфилд обратился к жителям Великобритании с просьбой в случае опознания голоса немедленно связаться с полицией. Предполагая, что количество обращений может оказаться весьма большим, полицейское управление Сандерленда выделило для «горячего телефона» специальную линию.

Но реальность превзошла самые смелые ожидания. Пресс-конференция Олдфилда сделалась сенсацией не только в Великобритании, но и в других западноевропейских странах, вызвав массу публикаций о серийной преступности вообще и «Йоркширском Потрошителе» в частности. Жители Великобритании с необыкновенным азартом принялись разоблачать человека, чей голос, по их предположению, звучал на плёнке. В течение первых 24 часов с момента первой трансляции магнитофонной записи по телевидению было зафиксировано более 1000 телефонных звонков граждан, опознавших звучавший голос. Первоначально поступавшие сигналы предполагалось проверять силами 30 детективов, но уже к вечеру 27 июня их численность пришлось увеличить до 100 человек. В последующие дни шквал телефонных звонков только возрастал. За первые две недели на «горячую линию» поступило почти 40 тысяч сообщений граждан, требовавших оперативной проверки, а общее их число за всё время розысков «Йоркширского Потрошителя» превысило 50 тысяч.

В июле 1979 г. сменился руководитель объединённой следственной группой, занимавшейся розыском серийного убийцы. Суперинтендант Джордж Олдфилд перенёс третий инфаркт и надолго попал в больницу, более к работе по делу «Йоркширского Потрошителя» он уже не вернулся. На его место в сентябре 1979 г. был назначен Джеймс Хобсон (James Hobson), тот самый полицейский, который возглавлял розыск перед назначением Олдфилда. Эта перемена руководства, как станет ясно из дальнейшего хода событий, повлекла за собой принятие принципиально важных для следствия решений.

Суперинтендант Джеймс Хобсон.

Многие люди, слышавшие магнитофонную запись «Джека-Потрошителя», отмечали наличие в речи говорившего некоего дефекта или акцента. В полицию обратился преподаватель кафедры технической акустики университета г. Лидса Стэнли Эллис, который заверил, что техническими средствами возможно установить природу специфического произношения анонима. В интересах следствия была заказана фонетическая экспертиза, которую Стэнли Эллис провёл при участии Джека Виндзора Льюиса, ещё одного специалиста по акустике.

Согласно заключению экспертов, особенности произношения автором аудиопослания некоторых слов обусловлены его двуязычием. Человек, чей голос звучал на кассете, являлся носителем как литературного английского языка, так и его восточно-йоркширского диалекта. Это означало, что он либо родился и вырос в восточном Йоркшире, либо проживал там долгое время. Эксперты даже брались установить место, жители которого демонстрировали такой специфический акцент. По их мнению, человек, чей голос звучал на магнитофонной кассете, должен был жить (либо проживал ранее) в городке Кастлтаун, сравнительно небольшом населённом пункте (около 1600 домов) в долине реки Вэар, в Северном Йоркшире. Во всяком случае, жители этого городка вполне могли узнать голос, записанный на плёнке.

В конце июля 1979 г., почти через шесть недель после получения магнитофонной кассеты, 25 детективов из группы розыска «Йоркширского Потрошителя» приступили к опросу и проверке жителей Кастлтауна. После того, как было проверено всё взрослое мужское население города и автора анонимок установить не удалось, розыски были расширены на соседние населённые пункты. Весь август проводились опросы во всё более расширявшемся районе розысков. Результат этой работы был нулевым: обладатели схожих голосов имели alibi и никак не могли быть «Йоркширским Потрошителем». Следует заметить, что согласно одной из версий событий того времени, английской полиции всё же удалось установить автора анонимок, причём его полная невиновность в убийствах была доказана с абсолютной надёжностью. Однако якобы следствие решило не сообщать об этом прессе, дабы усыпить бдительность настоящего «Потрошителя». Такая версия событий щадит самолюбие представителей английских правоохранительных органов и создаёт иллюзию их сложной тактической игры с преступником, но по большому счёту она представляется недостоверной. Последующие события, как скоро станет ясно читателям, с очевидностью продемонстрируют тот факт, что обладатель голоса на магнитофонной ленте летом и осенью 1979 г. рассматривался следователями как настоящий «Йоркширский Потрошитель», что в конечном счёте привело их к ряду серьёзных ошибок.

Трудно сказать, как долго детективы опрашивали бы население в районе реки Вэар, но 2 сентября 1979 г. произошло событие, переключившее их внимание на более конкретные действия. В этот день студент 3-го курса Брэдфордского университета Пол Смит заявил в полиции об исчезновении Барбары Дженни Лич, своей подружки, с которой он расстался в ночь с 1 на 2 сентября.

Согласно рассказу Смита, группа из пяти студентов, среди которых были он и Барбара, вечером 1 сентября отдыхали в баре в Мэнвилл-арм, районе Брэдфорда. Около полуночи вся компания покинула бар и направилась вдоль Грейт-Нортон-роад. В какой-то момент Барбара предложила Полу отделиться от компании и отправиться к нему домой, но тот не захотел этого. Тогда Барбара предложила своему дружку подождать, пока она сбегает в общежитие и заберёт ключ от своей комнаты у подруги. Пол согласился, но сам вместо этого пошёл с друзьями пить. По его словам, он рассчитывал, что Барбара явится к нему домой и подождёт там вплоть до его появления. Барбара Лич отделилась от компании и в одиночестве направилась по Грейт-Нортон-роад.

Явившись домой через пару часов, Смит озадачился, не найдя подружки. Впрочем, молодой человек не особенно ломал над этим голову и быстро уснул, поскольку был изрядно пьян. На следующий день Пол Смит чрезвычайно удивился, не увидев Барбару на лекции. Он отправился на её поиски и, убедившись, что никто не знает о её местонахождении, встревожился. Смит направился в полицию и сообщил об исчезновении девушки.

Барбара Дженни Лич, студентка Брэдфордского университета, убитая в ночь с 1 на 2 сентября 1979 г.,

Полицейские розыски были недолгими. Сначала патрульные опросили владельца бара, Роя Эванса, подтвердившего в целом рассказ Смита и уточнившего, что студенты покинули его заведение в 0.45 ночи. Затем несколько патрульных повторили путь, каким должна была пройти в ночь своего исчезновения Барбара Лич. Её тело было найдено в местечке Эш-Гроув, неподалёку от студенческого городка. Насильственный характер смерти не вызывал сомнений: тело было завёрнуто в старый ковёр, который волоком перетащили из кустарника к помойке. Девушке были нанесены удар по голове тупым предметом и несколько резаных ранений груди и живота. Следы на местности свидетельствовали о том, что нападение на Барбару Лич началось на дорожке, по которой она шла; там преступник нанёс ей оглушающий удар и оттащил бесчувственное тело в кустарник, примерно на 10 метров в сторону. Там и последовала собственно расправа. После этого убийца сбегал к помойке, отыскал там выброшенный ковёр и с ним вернулся к телу, завернул труп в ковёр и поволок его к помойке.

О происшедшем убийстве был поставлен в известность штаб по розыску «Йоркширского Потрошителя». Профессор Джи немедленно отправился в морг для того, чтобы произвести вскрытие; анатому предстояло решить, соответствовало ли это убийство почерку серийного убийцы.

Заключение профессора было весьма осторожным. В нём констатировалось, что смерть Барбары Лич последовала в самом начале нападения и была вызвана ударом молотка по голове. Удар в голову был нанесён всего один, что, вообще-то, было нехарактерно для «Потрошителя», наносившего 2—3 удара. На теле жертвы были найдены 8 резаных ран, все они располагались на животе и груди. Самым интересным открытием явилось то, что форма лезвия ножа, использованного убийцей, в точности соответствовала таковому, использованному при нападении на Джозефину Уайтекер. Другими словами, Лич и Уайтекер убил один и тот же человек.

Но был ли он «Йоркширским Потрошителем»? Лич и Уайтекер не были проститутками, то есть они (теоретически, по крайней мере) не входили в «диапазон приемлемости» убийцы. Обе жертвы подверглись нападению в городской зелёной зоне, одна в Галифаксе, другая – в Брэдфорде. Но «Йоркширский Потрошитель» обычно выслеживал свои жертвы в районах «красных фонарей» либо возле автотрасс. Он не гулял по паркам. Означало ли это, что в Йоркшире появился второй серийный убийца, маскирующийся под широко известного «Потрошителя»?

Вопрос этот до поры оставался безответным. Но на совещании в полицейском управлении Западного Йоркшира было решено считать, что «Потрошитель» действует один и не имеет подражателя, а Барбара Лич и Джозефина Уайтекер – его очередные жертвы. Местное полицейское управление обратилось к руководству Министерства внутренних дел с просьбой об организации общегосударственной агитационной кампании с целью привлечь внимание общественности к действиям «Йоркширского Потрошителя».

В свою очередь МВД поставило этот вопрос на заседании Кабинета Министров Великобритании. Предложения Министерства были рассмотрены и приняты, из резервного фонда Премьер-министра 1 млн. фунтов стерлингов был направлен на подготовку телевизионных репортажей и печатных публикаций соответствующей направленности. Всё это мероприятие получило условное наименование «пропагандистско-просветительская кампания». Её задача сводилась к тому, чтобы донести до жителей страны следующие тезисы, связанные с преступной деятельностью «Йоркширского Потрошителя»:

– убийца угрожает всем женщинам, а не только проституткам, как считалось ранее;

– хотя преступник связан с Йоркширом, он мобилен и может перемещаться в соседние регионы;

– преступник говорит на специфическом восточно-йоркширском диалекте, который может помочь идентифицировать его.

Предполагалось, что информирование общественности привлечёт внимание к расследованию, затруднит или сделает вообще невозможными дальнейшие преступные действия убийцы и в конечном итоге будет способствовать его разоблачению.

В четверг 13 сентября 1979 г. Джим Хобсон, начальник оперативного штаба по розыску «Йоркширского Потрошителя», подписал секретную ориентировку, содержавшую самую существенную информацию, накопленную по данному делу. Ориентировка (внушительный 18-страничный документ) предназначалась для ознакомления сотрудников территориальных подразделений полиции со всей совокупностью материалов, способных помочь в опознании «Йоркширского Потрошителя».

В ориентировке подчёркивалось, что убийца должен отвечать следующим критериям соответствия:

1) это должен быть мужчина в возрасте не более 55 лет и не менее 20;

2) он принадлежит к белой расе;

3) он носит обувь не более 9 размера (41-й размер по восточноевропейской шкале), то есть имеет небольшую ступню;

4) убийца имеет достаточно редкую кровь группы «В» (такая группа крови встречается примерно у 15% мужского населения Великобритании, а с учётом возрастных ограничений эта величина сокращается до 6%);

5) он говорит на восточном (северо-восточном) йоркширском диалекте.

Помимо этого, ориентировка приводила полный словесный портрет преступника и всю известную на тот момент информацию о его автомобилях. При этом подчёркивалось, что к моменту задержания преступник может изменить свою внешность и владеть автомашиной, о которой полиции ничего не известно.

В документе содержалось исчерпывающее описание характерной для «Йоркширского Потрошителя» манеры нападения, а именно:

а) этот убийца использует два типа оружия – колюще-режущее (нож, отвёртка) и ударное (молоток весом порядка 500 г);

б) объектами нападения преступника являются только девушки и женщины средних лет;

в) он совершает манипуляции с одеждой жертвы, обнажая грудь и живот, но одежду обычно не снимает и не требует этого от жертвы до нападения;

г) при перемещении тела жертвы преступник руководствуется соображениями удобства и безопасности; если нападение протекает в уединённом месте, он не станет переносить тело;

д) убийца не совершает полового акта с жертвой, но, скорее всего, мастурбирует, наблюдая за её агонией. Это служит косвенным указанием на то, что в обычном психоэмоциональном состоянии он страдает от невысокой потенции и ослабленной эрекции.

Ориентировка содержала обращение к офицерам полиции проанализировать с учётом полученной информации все известные им случаи нападений на женщин, и если характер их протекания соответствовал манере «Йоркширского Потрошителя», немедленно сообщить об этом в оперативный штаб.

Хобсон, распространяя эту ориентировку, исходил из того, что маньяк совершил гораздо больше преступлений, чем это известно оперативному штабу. Если его прежние нападения, возможно, были расследованы формально, то повторное изучение старых дел способно было дать ценную информацию об убийце.

Предположения Хобсона полностью подтвердились. В течение пары недель в оперативный штаб по розыску «Йоркширского Потрошителя» из различных территориальных подразделений полиции поступило несколько сообщений о нападениях, соответствовавших манере серийного убийцы. Причём ни одно из этих нападений ранее не связывалось с именем этого преступника. Все сообщения подверглись самому пристрастному анализу, и, в конце концов, было сочтено, что в двух случаях нападения, несомненно, совершены «Йоркширским Потрошителем». Оба случая были довольно давними, они относились к 1975 г., к периоду до начала серии убийств проституток.

В ночь с 4 на 5 июля 1975 г. Энн Патрисия Рогульская, в прошлом жена украинского эмигранта, а в тот момент – свободная разведённая женщина, поссорилась со своим любовником Джеком Хугесом. Она ушла из его дома в Кигли и направилась к себе, но по дороге одумалась и решила помириться. Она вернулась к дому Хугеса и с удивлением увидела, что тот опустел; как впоследствии выяснилось, Джек, разругавшись с любовницей, помчался на радостях в ближайший паб. Рогульская чрезвычайно разгневалась и решила проникнуть в дом дружка, дабы непременно дождаться его возвращения и задать хорошенькую трёпку. Не долго думая, женщина сняла с ноги туфлю и ударила каблуком по дверному стеклу (входная дверь имела мелкую расстекловку). Рогульская намеревалась просунуть руку сквозь разбитое стекло, дабы открыть дверь изнутри. Но в тот момент, когда женщина нагнулась, чтобы обуться, на неё кто-то неожиданно напал.

Напавший нанёс один за другим три удара молотком по голове, Рогульская хорошо рассмотрела молоток в руке неизвестного мужчины. Однако, несмотря на ярость нападавшего, ему не удалось лишить свою жертву сознания. Женщина закричала, а мужчина, спокойно склонившись над ней, сдернул вниз сначала юбку, а затем трусы. Рогульская ожидала, что преступник станет её насиловать, но вместо этого он спрятал молоток и вытащил из заднего кармана нож. Женщина закричала громче прежнего, но нападавший невозмутимо взмахнул ножом и нанёс ей длинный разрез поперек живота.

На крик Энн Рогульской из соседнего дома вышел мужчина и спросил, что тут происходит. Появление свидетеля фактически спасло жизнь женщине. Нападавший моментально выпрямился, спрятал нож за спину и отступил от своей жертвы на несколько шагов. Спокойным ровным голосом он ответил мужчине, что «у нас всё в порядке, мы сейчас уйдем, не волнуйтесь». Рогульская поразилась самообладанию, с каким были произнесены эти слова. Преступник подступил к ней опять, но нож уже не показывал; он быстро одёрнул блузу на лежавшей женщине и быстрым шагом удалился.

К счастью для потерпевшей ей своевременно была оказана необходимая медицинская помощь, благодаря которой 34-летняя женщина осталась жива. Операция, проведённая в медицинском центре «Эйрдейл», длилась почти 12 часов. Впоследствии Рогульская вчинила иск местному полицейскому управлению за то, что его сотрудники самоустранились от поддержания порядка на улицах, что сделало возможным нападение. Постановлением суда потерпевшая получила компенсацию 15 тысяч фунтов стерлингов, что кажется невероятным даже по британским меркам. На решение суда без сомнения повлиял тот факт, что нападение произошло во время расследования весьма резонансных преступлений «Йоркширского Потрошителя», в другой обстановке женщина скорее всего подобной выплаты не добилась бы.

Данное Рогульской описание нападавшего в точности соответствовало приметам «Йоркширского Потрошителя». Да и сама манера нападения выдавала маньяка. Казалось удивительным, что на протяжении нескольких лет никому в полиции не приходило в голову связать случившееся с серией преступлений «Потрошителя».

Через месяц с небольшим – в пятницу 15 августа 1975 г. – имело место ещё одно нападение, очень напоминавшее знакомый уже стиль маньяка. В тот вечер жертвой преступника стала 46-летняя жительница Галифакса Оливия Смелт. Женщина засиделась в баре вместе со своей подругой и лишь в одиннадцатом часу вечера направилась домой. Смелт была замужней женщиной, и дома её ждали муж и 15-летний сын. В 23:15 Оливия приехала на Бустаун-роад, откуда до её дома было рукой подать, следовало только перейти пустырь.

На пустыре Оливию догнал какой-то мужчина, обратившийся с нелепым вопросом, типа, «неподходящая погодка для прогулок в одиночку?». Не успела Оливия ответить странному спутнику, как тот нанёс ей сильный удар по затылку. Смелт упала, но не потеряла сознание и сделала попытку встать. Женщина из положения на четвереньках пыталась выпрямиться, а нападавший в это время бил её по спине и ягодицам. В ту минуту Смелт решила, что в руках у преступника палка, и лишь впоследствии она поняла, что нападавший резал её ножом. Неизвестный исполосовал ягодицы и поясницу женщины длинными поперечными разрезами, а та, преодолевая боль, пыталась подняться на ноги. Безусловно, Смелт спасла одежда, которая приняла на себя яростные, но поверхностные удары ножом. Нападавший искромсал в лохмотья жакет и юбку своей жертвы, но фактически только два ножевых удара достигли её тела. Неизвестно, чем бы закончилась эта борьба в темноте, если бы на дороге не появилась автомашина. Свет её фар вспугнул преступника, и тот бросился наутёк.

Примечательно, что водитель не остановил свою автомашину, возможно, он просто не понял, что стал свидетелем преступления. После того, как машина уехала, преступник вполне мог вернуться и добить свою жертву, но видимо, он сильно испугался и убежал слишком далеко. Как бы там ни было, Оливия смогла встать на ноги и добежать до дома соседей. Там ей оказали первую помощь и вызвали санитарную машину.

Смелт была доставлена в больницу Галифакса, затем её отвезли в Лидс. Ножевые ранения – одно длиной 10 см, другое 30 см – хотя и вызвали большую кровопотерю, но оказались не особенно тяжелы; женщину спасло то, что на ней была одежда, и преступник не вонзал нож в глубину. Гораздо более неприятными были последствия двух переломов черепа: у Оливии начались сильные приступы мигрени, резко ухудшились память и работоспособность. Кроме того, женщина пришла к заключению, будто нападение на неё организовал муж Гарри. Она потребовала, чтобы полиция арестовала его. После того, как в удовлетворении этого требования Оливии было отказано, она оставила мужа. Даже по прошествии многих лет она продолжала настаивать на том, что это именно он спланировал расправу с нею на пустыре.

Нападения на Энн Рогульскую и Оливию Смелт после тщательного анализа были включены в список преступлений «Йоркширского Потрошителя». Немалую ценность для детективов представлял первый случай, прежде всего потому, что там имелись два свидетеля, видевшие преступника и слышавшие его голос.

Важно отметить, что к концу сентября 1979 г. в распоряжении оперативного штаба, занятого розыском «Йоркширского Потрошителя», было уже несколько важных свидетелей, наблюдавших преступника в непосредственной близости. Мэрилин Мур (подверглась нападению 14 декабря 1977 г.), Маурин Лонг (подверглась нападению 10 июля 1977 г.) и Марселла Клекстон (нападение 9 мая 1976 г.) сидели в машине убийцы и достаточно долго разговаривали с ним. Все они прослушали магнитофонную запись, посланную Олдфилду по почте 17 июня 1979 г., и никто из них не опознал голос «Джека-Потрошителя». Предполагалось, что автор аудиообращения и «Йоркширский Потрошитель» – одно и то же лицо, и тот факт, что голос на плёнке не был опознан выжившими жертвами убийцы, должен был насторожить детективов, ведущих розыск. Однако этому в тот момент не было придано должного внимания, что повлекло за собой (как станет ясно из дальнейшего повествования) далеко идущие последствия.

Шло время, начался 1980 г. «Йоркширский Потрошитель» не давал о себе знать, во всяком случае, список его преступлений официально не пополнялся. Розыск преступника в это время вёлся по нескольким направлениям: продолжали отрабатываться все подозрительные мужчины из списка лиц, имевших возможность получить новую 5-фунтовую банкноту в день зарплаты в сентябре 1977 г. На начало 1980 г. в этом списке оставалось 300 человек; практически не было сомнений в том, что «Йоркширский Потрошитель» должен быть в их числе.

В это же самое время во всех городах Западного Йоркшира и прилегающих графств значительными силами полиции стал осуществляться регулярный мониторинг кварталов, в которых жили и работали проститутки. Ежедневно полицейские переписывали номера всех автомашин, появлявшихся там. Их владельцев подвергали негласной проверке. Кроме того, полицейские патрули были ориентированы на то, чтобы всегда и везде обращать внимание на парочки, подозрительно уединявшиеся в автомашинах. Эта активность должна была создать для убийцы некомфортные условия и давала полиции шанс на его случайное задержание; кроме того, в распоряжение оперативного штаба поступала весьма важная статистическая информация о специфической активности тех или иных подозрительных лиц.

С начала 1980 г. для розыска «Йоркширского Потрошителя» были задействованы мощности самой современной в Великобритании компьютерной системы, созданной для отслеживания загруженности автодорог. Определённым образом модифицированная компьютерная программа ежедневно составляла выборку из номеров транзитного автотранспорта, проходившего через Лидс, Брэдфорд и Сандерленд – населённые пункты, в которых, как считалось, «Йоркширский Потрошитель» демонстрировал наибольшую активность. В оперативном штабе полагали, что в случае совершения маньяком нового преступления информация о транзитном транспорте, проезжавшем в этот день через город, поможет идентифицировать убийцу.

Идея эта, неплохая сама по себе, имела один (но очень существенный) недостаток: она заваливала оперативных работников горами информации, реальную ценность которой невозможно было оценить. В течение первого полугодия 1980 г. в архиве оперативного штаба, занятого поисками «Потрошителя», оказались списки с более чем 200 тысячами номеров легковых и грузовых автомашин, водители которых по тем или иным причинам привлекли к себе внимание полиции. Было совершенно непонятно, что делать с таким массивом информации.

Положение ещё более усугублялось большим объёмом информации, поступавшей по оперативным каналам из среды профессиональных проституток, работавших полицейскими осведомителями. К этому надо добавить настоящий шквал анонимных писем и телефонных звонков, который обрушился на полицию Западного Йоркшира после начала общенациональной «пропагандистской кампании» в конце лета 1979 г. Встревоженные жители Великобритании спешили сообщить в правоохранительные органы о своих соседях, коллегах по работе, друзьях и родственниках, казавшихся им в силу тех или иных причин подозрительными. В течение 1980 г. было получено более 8 тысяч таких письменных доносов, из них более 7 тысяч оказались анонимными. Этот поток информации тоже требовал тщательной проверки. Несмотря на то, что в подчинении оперативного штаба находились весьма значительные полицейские силы (около 150 детективов), он не успевал обрабатывать поступавшие данные и должным образом реагировать на меняющуюся обстановку.

Официально считалось, что на протяжении весны, лета и осени 1980 г. «Йоркширский Потрошитель» не совершал новых нападений. Его последней жертвой считалась Барбара Лич, погибшая в ночь на 2 сентября 1979 г.

Поздним вечером 17 ноября 1980 г. Амир Хуссейн, иранский студент, обучавшийся в университете Лидса, направлялся в общежитие, расположенное в Хиденгли позади большого торгового центра «Арндейл». В тёмной аллее он поднял с земли дамскую сумочку, которую принёс в свою комнату. Там как раз шла весёлая студенческая попойка, в которой участвовали пятеро человек. Хуссейн продемонстрировал друзьям странную находку. Оказалось, что в сумочке лежат косметичка, ключи, кошелёк с деньгами и прочие мелочи, сама же сумочка перепачкана чем-то похожим на кровь. Присутствовавший на студенческой вечеринке Энтони Госден, в прошлом инспектор полиции Гонконга, рекомендовал Хуссейну вызвать полицию и сделать заявление о подозрительной находке.

Амир так и поступил. Прибывшему полицейскому наряду он вручил сумочку и описал место, где её подобрал. Полицейские вышли из общежития и несколько раз прошли по тёмной аллее, подсвечивая фонариками. Не заметив ничего подозрительного, они, в конце концов, убыли. На следующее утро – около 10:10 – менеджер торгового центра «Арндейл» Дональд Курт в кустах рядом с аллеей обнаружил женский труп, принадлежавший студентке третьего курса местного университета 20-летней Жаклин Хилл.

Убийца действовал с чрезвычайной жестокостью. Девушка сначала была оглушена по крайней мере двумя ударами молотка, затем преступник перетащил её подальше от дорожки, где принялся срывать и разбрасывать в разные стороны одежду жертвы. На теле Жаклин Хилл были найдены многочисленные раны, нанесённые отвёрткой, правый глаз погибшей был выколот.

На дорожке остались очки Жаклин и правая перчатка, которые она уронила вместе с сумочкой в момент нападения. Лишь невниманием полицейских, осматривавших дорожку накануне вечером, можно объяснить тот факт, что они не увидели этих очевидных свидетельств нападения. Из-за формального отношения патрульных к своему долгу были бездарно потеряны более 12 часов. Ночной дождь смыл следы, которые мог оставить на месте преступления убийца.

Жаклин Хилл, 20-летняя студентка университета г. Лидс, погибла от руки «Йоркширского Потрошителя» 17 ноября 1980 г.

Однако не всё было потеряно. Полицейским удалось найти важного свидетеля – женщину, следовавшую той же дорогой, что и Жаклин Хилл на некотором удалении от погибшей. Благодаря показаниям Эндри Проктор удалось с точностью до минуты установить время нападения – 21:23 17 ноября 1980 г. Потерпевшая двигалась впереди Проктор и первой свернула на Альма-роад, аллею позади торгового центра «Арндейл». Сразу же на Альма-роад въехала большая тёмная машина. Когда Проктор достигла поворота и тоже свернула в аллею, она увидела, что тёмная машина стоит без огней, а женщины, шедшей впереди (это и была погибшая), нигде не видно. Свидетель в ту минуту не придала этому значения и спокойно пошла дальше. Однако её рассказ объяснил полиции механизм нападения: преступник перемещался на машине, догонял выбранную жертву, которую затаскивал в тёмное место и, совершив убийство, быстро покидал место преступления.

Тело Жаклин Хилл осмотрел профессор Джи, который заявил без колебаний, что совершённое убийство – дело рук «Йоркширского Потрошителя». Разумеется, информация об этом поступила в оперативный штаб по розыску маньяка. Там запросили сводку о криминальной ситуации в Хиденгли, районе Лидса, в котором произошло убийство. Из сводки следовало, что это было уже не первое подобное нападение. 24 сентября 1980 г. буквально в квартале от Альма-роад подверглась нападению врач из Сингапура Упадхия Бандара, прибывшая на стажировку в университет Лидса.

Потерпевшая осталась жива и дала подробные показания о случившемся. По её словам, около 22:30 24 сентября она проходила мимо магазинчика «Жареный цыплёнок из Кентукки», сквозь витрину которого увидела мужчину, пристально наблюдавшего за ней. Упадхия спокойно продолжала движение и дважды повернула на перекрёстках; в какой-то момент времени она почувствовала, что за ней следят. По мнению женщины, за нею следовал мужчина из «Жареного цыпленка». На Чейпел-лэйн незнакомец напал на Упадхию, ударив по затылку молотком. Женщина не потеряла сознание, закричала и стала бороться с нападавшим. Тот принялся её душить сначала руками, а затем верёвочной петлёй и, в конце концов, Упадхия Бандара потеряла сознание.

Спасло её только чудо. Крик и шум борьбы услышала Валери Николас, проходившая по другой улице; свидетель приблизилась к месту борьбы и своим появлением вспугнула преступника. Тот прекратил нападение и без промедления скрылся.

Оказалось, что бесчувственное тело Бандары преступник оттащил в расположенный рядом скверик. Там он снял с её ног ботинки и забросил в кусты дамскую сумочку. Остаётся только догадываться о том, что же он хотел совершить с нею.

Нападение на Упадхию Бандару было должным образом запротоколировано местной уголовной полицией, но о нём не было доложено в оперативный штаб. Между тем вероятность того, что нападение было совершено именно «Йоркширским Потрошителем», была весьма велика. «Потрошитель» имел привычку снимать ботинки с ног своих жертв и разбрасывать по сторонам предметы их одежды.

Описание нападавшего, данное Бандарой, прекрасно соответствовало словесному портрету разыскиваемого маньяка: чёрные вьющиеся волосы, полная борода, усы, рост около 170 см, возраст – порядка 35 лет. Хобсон, ознакомившись с материалом по нападению на Бандару, пришёл в неописуемый гнев; он посчитал, что местная полиция пошла на сознательное сокрытие этого дела от оперативного штаба, чтобы не портить статистику. Предположение, будто «Йоркширский Потрошитель» после убийства Барбары Лич в сентябре 1979 г. прекратил свою деятельность, видимо, сильно повлияло на многих полицейских, не желавших «возвращения маньяка».

Начальник уголовной полиции района Хиденгли объяснял факт неинформирования оперативного штаба тем, что Бандара не была проституткой, а «Йоркширский Потрошитель» нападал именно на проституток. Однако подобное объяснение следует признать формальной отговоркой, не заслуживавшей серьёзного обсуждения.

Джим Хобсон отдал своим подчинённым приказ проверить полицейскую отчётность в Западном Йоркшире за период с сентября 1979 г. Причём при анализе преступлений не следовало делать акцент на роде занятий потерпевших (то есть были ли они проститутками или нет); имело значение только то, как протекало нападение. Результат проверки оказался обескураживающим: по крайней мере ещё два нападения были признаны соответствующими манере «Йоркширского Потрошителя».

Работник управления образования администрации г. Фарсли 47-летняя Маргарет Уоллс (Marguerite Walls) погибла 20 августа 1980 г., не дойдя до дома буквально 350 м. Нападение произошло примерно в 22:30, женщина возвращалась с работы по самым оживлённым и хорошо освещённым улицам города. Как сообщили полиции её друзья и коллеги по работе, Маргарет очень опасалась как «Йоркширского Потрошителя», так и уличной преступности вообще. Женщина отличалась предусмотрительностью, и казалось невероятным, что она сделалась жертвой маньяка. Убийца проявил дерзость и сноровку, напав на Маргарет Уоллс на хорошо освещённой Нью-стрит.

Маргарет Уоллс была убита вечером 20 августа 1980 года неподалёку от дома, в котором проживала (фотография из паспорта).

Как показало исследование следов на месте преступления, преступник выскочил из-за стены, отгораживавшей стройплощадку от тротуара, и сразу же нанёс удар молотком по голове. Женщина не потеряла сознание, закричала, и преступник ударил её молотком ещё раз. Отчаянно сопротивлявшуюся жертву он потащил через стройплощадку в кусты возле гаража. Там он принялся раздевать женщину и разбрасывать её одежду во все стороны; затем, нанеся большое количество ударов ножом, завалил труп ветками.

Уголовная полиция Фарсли не сообщила об убийстве Маргарет Уоллс в оперативный штаб на том основании, что диаметр молотка, которым были нанесены удары по голове жертвы, оказался меньше диаметра молотка, которым пользовался «Йоркширский Потрошитель». Кроме того, убийца завалил тело ветками, то есть предпринял попытку сокрытия следов преступления, что было нехарактерно для «Потрошителя». И всё же не местная полиция, а именно сотрудники оперативной группы по розыску «Йоркширского Потрошителя» должны были решить вопрос о том, считать ли данное преступление делом его рук.

Другое нападение, вполне соответствовавшее «почерку» маньяка, произошло 5 ноября 1980 г. в г. Хаддерсфилд. Жертвой преступника стала 16-летняя Тереза Сайкс, родившая ребёнка буквально за 3 месяца до нападения. Она возвращалась из бара «Minstrel», владельцем которого был её отец. В баре, за столиком возле окна остался сидеть её сожитель (и отец её ребёнка) Джимми Фарей. Он-то и увидел, как к Терезе приблизился незнакомый мужчина и нанёс три удара молотком по голове. Фарей бросился на улицу, и его появление не позволило нападавшему добить жертву. Преступник скрылся, а Терезу доставили в больницу «Пиндерфилд» в г. Уэйкфилде, где имелось хорошее нейрохирургическое отделение, там она была прооперирована и осталась жива.

Местная полиция не связала это нападение с «Йоркширским Потрошителем» на том основании, что Тереза Сайкс обвинила в случившемся Джимми Фарея. Она заявила, что нападение на неё и последующее спасение – это лишь спектакль, разыгранный любовником.

Однако Джим Хобсон посчитал иначе. После анализа посягательств на Маргарет Уоллс, Упадхию Бандара, Терезу Сайкс и Жаклин Хилл оперативный штаб по розыску «Йоркширского Потрошителя» констатировал, что все эти преступления, скорее всего, совершены именно этим серийным преступником. Перерыв в его действиях, наблюдавшийся с начала сентября 1979 г. (со дня убийства Барбары Лич), закончился с нападением на Маргарет Уоллс в августе 1980 г. Преступник сменил объекты своих посягательств: все пострадавшие, начиная с Жозефины Уайтекер, погибшей 4 апреля 1979 г., уже не были проститутками. Очевидно, внимание полиции к районам «красных фонарей» во всех городах Йоркшира не осталось незамеченным «Потрошителем» и превратило проституток в слишком трудные для него мишени.

Всё это требовало пересмотреть выбранную тактику поиска маньяка. Очевидно было, что прежние решения оказались неэффективны. В начале декабря 1980 г. Хобсон подписал ориентировку, предназначенную для распространения среди оперативного состава территориальных подразделений уголовной полиции Западного, Северного, Южного Йоршира, а также Ланкашира и Чешира. В этом документе фактически перечёркивались прежние выводы оперативного штаба и содержалось указание проверять всех подозрительных лиц. Дословно это требование звучало так: «Хотя „Йоркширский Потрошитель“, возможно, и имеет специфический акцент, сотрудники полиции не должны на этом основании прекращать проверку иных подозреваемых». Должно быть, Хобсону стоило немалого труда публично заявить об отказе от своих прежних воззрений, но он на это пошёл, и в конечном итоге именно это предопределило успех розыска маньяка.

Около 22:00 2 января 1981 г. полицейский наряд в составе сержанта Роберта Ринга (Robert Ring) и констебля Роберта Хайдса (Robert Hydes) увидел на тихой и тёмной Мельбурн-авеню в Шеффилде автомобиль «ровер» -3500 с погашенными огнями. Машина стояла возле опустевшего в этот поздний час здания Ассоциации Британских производителей стали. В салоне находилась парочка, которая уединилась, видимо, в целях получения утех интимного свойства.

Город Шеффилд, расположенный на территории графства Южный Йоркшир, никогда не был в зоне действий «Потрошителя». Но декабрьская ориентировка оперативного штаба по его розыску была оглашена и среди личного состава полиции Шеффилда, а потому патрульные решили проверить сидевшую в автомашине парочку. Представившись, полицейские попросили находившихся в салоне людей назвать себя и объяснить цель своего пребывания на этом месте. Мужчина, сидевший за рулём, спокойно объяснил, что его зовут Питер Уилльямс, он только что встретился со своей подругой и готов сейчас же уехать. Однако оказалось, что он не знает имени «подруги». Более того, сержант Ринг, присмотревшись к женщине, вспомнил, что это местная проститутка, недавно получившая условную судимость за кражу.

Ринг предложил ей пересесть в полицейскую машину для более обстоятельного разговора. В полицейской машине женщина без обиняков призналась, что зовут ее Оливия Рейверс, ей 24 года, она имеет двух детей. В этот вечер она вышла на панель вместе со своей подругой Дениз Холл. Мужчина на «ровере» -3500 пытался сначала «снять» её подругу (ту самую Дениз), но той не понравились «его злые глаза». Мужчина уехал, но примерно через 40 минут вернулся и заговорил с Оливией. Он предложил ей 10 фунтов стерлингов за секс в автомашине, и она согласилась. На Мельбурн-авеню они приехали потому, что место это было тихое и безопасное; его указала сама Оливия, поскольку мужчина, видимо, был не местным и город знал плохо.

Оливия Рейверс и Дениз Холл.

Пока Оливия Рейверс рассказывала всё это полицейским, Питер Уилльямс вышел из своей автомашины и спросил разрешения отлучиться на пять минут «по малой нужде». Полицейские разрешили, через несколько минут водитель «ровера» вернулся. Пока водитель отсутствовал, патрульные решили проверить номер его автомашины: FAY 400 K. Оказалось, что такие номерные знаки были выданы «шкоде», принадлежащей некоему Сирилу Бэмфорду из Дьюсбери. Когда полицейские подошли к «роверу» и осветили его передний и задний бамперы фонарями, стало хорошо заметно, что номерные знаки прикручены к ним чёрной изолентой.

У владельца «ровера» спросили, зачем он украл номерные знаки. Тот спокойно ответил, что не крал их, а подобрал на автомобильной свалке. После короткого раздумья он добавил, что чужие номерные знаки понадобились ему для того, чтобы его жена не узнала о вояжах к проституткам. Дескать, шлюхи имеют обыкновение записывать номера автомашин, и из-за этого он боялся стать объектом шантажа. Помолчав ещё какое-то время, мужчина сказал, что сообщил патрульным неверную фамилию; на самом деле его зовут Питер Сатклифф, он проживает в Западном Йоркшире, в г. Брэдфорде, Гарден-лейн, дом 6.

Дом, купленный в рассрочку четой Сатклифф в 1977 году. В нём Питер Сатклифф проживал во время ареста в январе 1981 года. Слева фотоснимок, сделанный 9 января того года. Справа: современный вид здания.

Патрульные объявили, что задерживают Сатклиффа и Рейверс. Они были доставлены в полицейский участок в Хаммертон-роад, в Шеффилде, где были допрошены раздельно.

Сатклифф на допросе повторил, что не совершал хищения номерных знаков. Он, согласно его утверждению, нашёл их на большой свалке в Купер-бридж, неподалёку от Дьюсбери. Дознаватель, записав слова задержанного, решил передать Сатклиффа в Дьюсбери, поскольку именно там предстояло проверить его утверждения по существу. Округ Дьюсбери относился к графству Западный Йоркшир, и передача из одной юрисдикции в другую требовала соблюдения определённых формальностей. Ввиду позднего времени это можно было сделать только следующим утром. Сатклиффу заявили, что он останется ночевать в полицейском участке. Задержанный попросил предоставить ему телефон для звонка жене и разрешить выйти в туалет. Он позвонил жене Соне, сходил в туалет и лёг спать до 6:00 3 января 1981 г.

Дежурный офицер полиции округа Дьюсбери, получив сообщение из Шеффилда, немедленно дал телефонограмму в оперативный штаб по розыску «Йоркширского Потрошителя». Хобсон требовал, чтобы обо всех случаях задержания подозрительных мужчин в обществе проституток немедленно информировался оперативный штаб. Поэтому, когда Питер Сатклифф проснулся в 6:00 3 января, о нём уже знали не только в Дьюсбери, но и в полицейском штабе в Уэйкфилде.

В 8:55 Питера Сатклиффа доставили в полицейский участок в Дьюсбери. Буквально через 5 минут там появилась супруга задержанного – Соня Сатклифф. Питер был в прекрасном настроении, весело общался с полицейскими. Ему разрешили немного поговорить с женой, он её успокоил, и она отправилась домой.

Допрашивать Питера Сатклиффа начал сержант Бойл. Он обратил внимание на то, что задержанный охотно и с воодушевлением говорит об автомобилях. Оказалось, что Сатклифф довольно долго работал водителем грузовых автомашин, а кроме того, неплохо слесарничает и хорошо разбирается в автомеханике. Его коричневый «ровер» -3500 никогда не проходил в полицейских ориентировках, но сержант насторожился, когда услышал, что Сатклифф ранее владел двуцветным «корсаром», корпус которого был белым, а крыша – чёрной.

Бойл обратил внимание на то, что внешний вид Питера Сатклиффа прекрасно соответствовал словесному портрету «Йоркширского Потрошителя»: он имел полную бороду, нафабренные усы, чёрные вьющиеся волосы, был небольшого роста и худощав. Когда Бойл спросил, какого размера ботинки он носит, Сатклифф ответил, что 8-го, но вообще-то нога может залезть и в 7-й.

Питер Сатклифф.

Задержанный признал, что благодаря деловым разъездам часто бывал в различных городах, в том числе и в Сандерленде. Кроме того, он жил в Брэдфорде, городе, находящемся в самом эпицентре «зоны активности» «Йоркширского Потрошителя».

Сержант поинтересовался, может ли Питер Сатклифф сдать кровь на анализ. Тот согласился. К 18.00 сержант Бойл знал, что задержанный имеет кровь группы «В».

Сержант Бойл поинтересовался у задержанного, допрашивала ли его когда-либо прежде полиция. Сатклифф спокойно ответил, что несколько раз его допрашивали по делу «Йоркширского Потрошителя».

В 18:00 дежурный полицейского штаба графства Западный Йоркшир принял телефонограмму от сержанта Бойла: «Возможно, установлен „Йоркширский Потрошитель“. Подозреваемый находится в полицейском участке в Дьюсбери. Требуется более тщательная проверка».

Примерно в это же самое время сержант Ринг, задержавший Сатклиффа накануне вечером, вернулся с патрулирования в свой участок на Хаммертон-роад в Шеффилде и решил узнать, как обстоят дела в Дьюсбери. Он позвонил туда и к своему немалому удивлению услышал, что, возможно, ему «удалось взять Потрошителя». Надо отдать должное профессионализму сержанта, он не выпятил самодовольно грудь и не принялся хвалиться перед коллегами, а задумался над услышанным.

Роберт Ринг вспомнил, что в то время, пока проводился опрос Оливии Рейверс, задержанный покидал свою машину якобы для того, чтобы «справить малую нужду». Ринг немедленно отправился на Мельбурн-авеню, на то место, где накануне был припаркован «ровер» Сатклиффа. Подсвечивая фонарём, полицейский зашёл за угол здания Ассоциации Британских производителей стали. Там подле стены на газоне он увидел молоток и нож.

Сержант Роберт Ринг (слева) и патрульный Роберт Хайдс (справа) стали настоящими героями многолетней погони за «Йоркширским Потрошителем». Особенно, конечно же, первый… Если бы не высокий профессионализм и наблюдательность сержанта, то серийный убийца мог бы продолжить свою смертоносную охоту на людей и кто знает, сколько ещё людей могли пополнить список его жертв.

Сержант немедленно связался с детективом уголовной полиции Шеффилда Диком Холландом и вкратце рассказал о событиях последних суток. Холланд уже находился дома, но немедленно приехал к зданию Ассоциации, где и составил протокол изъятия. Затем Холланд позвонил в Дьюсбери сержанту Бойлу и рассказал о находке. Офицеры решили более не допрашивать Сатклиффа и не сообщать ему о находке молотка и ножа (дабы не насторожить), а передать задержанного для дальнейшей работы сотрудникам полиции из оперативного штаба по розыску «Йоркширского Потрошителя».

На следующий день, в воскресенье 4 января 1981 г., в 9:30 сотрудник оперативного штаба Джордж Смит в сопровождении группы полицейских прибыл к дому Сатклиффа для проведения обыска.

Эта процедура не была долгой и потребовала около 30 минут. Явных следов, связывающих Питера Сатклиффа с нападениями на женщин, найдено не было, но ряд слесарных инструментов, а также кухонных ножей были изъяты для проведения криминалистических экспертиз на предмет их сличения с орудиями, которыми наносились повреждения жертвам «Йоркширского Потрошителя». Всего Джордж Смит изъял 8 отвёрток, 1 ножовку по металлу, 7 молотков с круглой ударной поверхностью (аналогичными молотками пользовался «Потрошитель»), 1 загнутый молоток-гвоздодёр, 1 сапожный нож, 1 длинный кухонный нож с узким однокромочным лезвием и 3 ножа с широкими однокромочными лезвиями. Соня Сатклифф после окончания обыска была доставлена в полицейский штаб в Уэйкфилде, где начался её допрос.

Допрос этот растянулся почти на 13 часов. В ходе него дотошно проверялись заявления Сони об alibi мужа на моменты совершения убийств, приписываемых «Йоркширскому Потрошителю». По месту работы Сони Сатклифф были затребованы графики её выходов в ночные смены за последние годы (Соня работала сиделкой в больнице и примерно раз в неделю выходила «в ночь», хотя строгой регулярности подобных выходов не существовало). В ходе допроса выяснилось, что практически все нападения «Йоркширского Потрошителя» приходились на то время, когда Соня Сатклифф работала в ночную смену.

Проверка Питера Сатклиффа по учётной базе оперативного штаба по розыску «Йоркширского Потрошителя» дала богатую пищу для размышлений. Выяснилось, что задержанный находился в списке лиц, проверявшихся на возможность получения по месту работы 5-фунтовой банкноты, найденной впоследствии в кошельке Джины Джордан (погибла от руки «Йоркширского Потрошителя» 1 октября 1977 г.). Из 8 тысяч человек, первоначально попавших в этот список, абсолютное большинство сумело доказать свою непричастность к преступлениям серийного убийцы. Однако по состоянию на 1 января 1981 г. в списке оставшихся под подозрением значился 241 человек; 7 из них рассматривались как «наиболее подозрительные», 18 – как «внушающие подозрение», а остальные – как «лица с недоказанным alibi». Питер Сатклифф был в составе второй категории.

В течение последующих месяцев детективы несколько раз встречались с Сатклиффом, его женой и родителями, выясняя различные аспекты его жизни. Имели место, в частности, следующие встречи:

– 2 ноября 1977 г. детективы-констебли Лесли Смит и Эдвин Ховард допросили Сатклиффа в целях проверки его возможной причастности к убийству Джин Джордан. Сатклифф заявил, что имеет alibi, которое подтвердила его жена;

– 8 ноября 1977 г. эти же детективы снова допросили Сатклиффа, осмотрели его дом в Брэдфорде и автомашину в гараже. Для проверки некоторых утверждений Питера детективы обратились к родителям подозреваемого, которые подтвердили заявления сына о его времяпровождении 9 октября 1977 г. (в этот день «Йоркширский Потрошитель» возвращался к телу Джин Джордан). Как засвидетельствовала мать Сатклиффа, в этот день Питер помогал им в переезде в новый дом;

– 13 августа 1978 г. детектив-констебль Питер Смит допросил Питера Сатклиффа о причинах его регулярного появления в районе Брэдфорда, традиционно связанного с уличной проституцией. Скрытое полицейское наблюдение 7 раз фиксировало «форд-корсар», принадлежавший Сатклиффу, в вечернее время в этом районе. Сатклифф в присутствии жены заверил, что в поисках интимных услуг никогда не обращался к проституткам, а детектив Смит не стал настаивать на точности полицейской информации, дабы не раскрывать существование скрытого полицейского контроля. На момент допроса офицер полиции не знал, что Сатклифф сменил свой красный «форд-корсар» на чёрную «рапиру-санбим», которая за июль и август 1978 г. была 9 раз замечена в квартале проституток. Относительно даты убийства Веры Миллворд (16 мая 1978 г.) супруги Сатклифф затруднились обосновать alibi Питера, что, впрочем, в тот момент не показалось Питеру Смиту слишком подозрительным ввиду 3-месячной давности события;

– 23 ноября 1978 г. всё тот же детектив-констебль Питер Смит ещё раз допросил Сатклиффа о его посещениях района «красных фонарей» в Брэдфорде. Сатклифф повторил сделанное прежде заявление, будто его поездки через этот квартал объясняются удобством проезда на работу и с работы домой;

– 29 июля 1979 г. детективы-констебли Грэхем Гринвуд и Эндрю Лаптев допросили Питера Сатклиффа о причинах его постоянного появления в районах, связанных с уличной проституцией. Скрытое полицейское наблюдение в течение года зафиксировало чёрную «рапиру-санбим» подозреваемого 36 раз в районе «красных фонарей» в Брэдфорде, 2 раза – в аналогичном квартале Лидса и 1 раз – Манчестера. В ходе допроса, при котором присутствовала жена Питера, детектив Лаптев прямо заявил, что муж изменяет ей с проститутками. «Если Вы хотите избавиться от него, то сейчас самое время», – сказал детектив Соне Сатклифф. Лаптев намеренно провоцировал конфликт между супругами, но его поразила полнейшая индифферентность жены (детектив отметил это в своём рапорте). Когда Соня вышла из комнаты, Питер шёпотом сказал, что действительно иногда проезжает через «кварталы проституток», но никогда не вступает с ними в сексуальные отношения, «поскольку женат не очень долго». В своём рапорте Эндрю Лаптев подчеркнул, что Питер Сатклифф полностью соответствует известной информации о «Йоркширском Потрошителе» (носит бородку в «стиле Джейсона Кинга», работает водителем грузовой автомашины, живёт в Брэдфорде). Весьма примечательна последняя фраза из последнего абзаца в рапорте Лаптева: «Это лучший подозреваемый из всех, кого я видел, а я видел их сотни.» Уже после окончания допроса Лаптев выяснил, что Сатклифф находится в списке людей, имевших возможность получить 5-фунтовую банкноту, которая впоследствии оказалась найдена в кошельке Джин Джордан. А после запроса в полицейский архив Лаптев установил, что в 1969 г. Питер Сатклифф задерживался полицией за ношение молотка. Тогда его обвинили в подготовке ограбления. Детектив Эндрю Лаптев дополнил свой рапорт примечанием, в котором кратко изложил существо полученной информации. Следует добавить, что 29 июля 1979 г. детективы взяли у Сатклиффа образцы почерка, который после графологической экспертизы был признан несоответствующим почерку автора анонимных посланий, полученных Олдфилдом в марте 1979 г.;

– 23 октября 1979 г. Питер Сатклифф снова допрашивался по поводу причин его повторяющихся приездов в районы «красных фонарей» в Лидсе и Брэдфорде (к сожалению, фамилию детектива, проводившего допрос, установить не удалось). В рапорте полицейского, составленном после этого допроса, появилась весьма примечательная фраза: «Абсолютно не удовлетворён представленными alibi и объяснениями». Сатклифф вторично представил образцы почерка, которые вторично были отвергнуты после их изучения графологом. На основании анализа почерка, однозначно свидетельствовавшего, что Сатклифф не писал анонимок Олдфилду, Питер не был включён в список лиц, подлежащих первоочередной проверке;

– 13 января 1980 г. детективы из Манчестера и Западного Йоркшира (фамилии установить не удалось) допросили Питера Сатклиффа в целях проверки его alibi на время убийства Барбары Лич, то есть на ночь с 1 на 2 сентября 1979 г. В ту ночь жена Сатклиффа работала в госпитале в ночную смену и не смогла подтвердить alibi мужа. Детективы осмотрели дом Сатклиффа, его гараж и машину. Они хотели взять у Питера образцы почерка и с удивлением услышали от него, что он уже дважды их сдавал (один из офицеров даже позвонил дежурному в штаб и проверил). Тогда же выяснилось, что рапорт детектива Эндрю Лаптева (подготовленный по результатам допроса 29 июля 1979 г.) находится в Скотланд-Ярде, в Лондоне, а не в оперативном штабе в Уэйкфилде, куда был направлен;

– 30 января 1980 г. Сатклифф был допрошен в рабочее время, пока его грузовик стоял под погрузкой на заводе «Керкстал фордж инжиниринг» в Лидсе. Подозреваемому были заданы вопросы о его посещениях района «красных фонарей», а также относительно alibi на момент убийства Барбары Лич. Питер Сатклифф заявил, что имеет твёрдое alibi, которое уже проверено полицейскими. Тем самым подозреваемый солгал. После окончания допроса Сатклиффа кабина его грузовика была осмотрена; ничего подозрительного найдено не было;

– 7 февраля 1980 г. Питер Сатклифф был допрошен по прямому распоряжению, поступившему из оперативного штаба по розыску «Йоркширского Потрошителя». Допрос проводился по месту его работы, в офисе транспортной компании «T. & W. H. Clark’s». Подозреваемому был задан широкий круг вопросов, касающихся его передвижений по стране, отношений с женой и с проститутками. Особо проверялось наличие alibi на момент убийства Жозефины Уайтекер 4 апреля 1979 г. Ответы Сатклиффа сверялись с ответами его жены, с которой в это время беседовали сотрудники полиции. Соня Сатклифф обеспечила своему мужу alibi.

Вся эта информация к утру 4 января 1981 г. была уже извлечена из картотеки оперативного штаба и досконально изучена. Для допроса Сатклиффа в Дьюсбери было решено направить детектива Питера Смита, того самого, который в 1977 г. уже встречался с задержанным. Питер Смит был одним из ветеранов оперативного штаба, тем человеком, который пятью годами раньше начинал «дело Йоркширского Потрошителя». Он знал перипетии розыска, был осведомлён о массе мелочей, связанных с расследованием. Смита перед отъездом в Дьюсбери проинструктировал лично Хобсон. Он поставил перед Смитом задачу: не говоря об убийствах ни слова, собрать максимально полную информацию о Сатклиффе и его работе, в особенности о связанных с нею разъездах.

Расчет Хобсона был довольно прост: он хотел лишить Сатклиффа возможности объяснять свои постоянные появления в районах «красных фонарей» служебными разъездами.

Около 11 часов утра Питер Смит прибыл в Дьюсбери и приступил к допросу Сатклиффа. Каждые четверть часа детектив выходил в соседнюю комнату, чтобы поговорить по телефону с Уэйкфилдом и узнать, как проходит допрос Сони Сатклифф. Около полудня подозреваемый допустил первый серьёзный промах, попытавшись доказать, что в день нападения на Терезу Сайкс (то есть 5 ноября 1980 г.) прибыл домой не позже 8 часов вечера. Детектив Смит уже знал, что Соня Сатклифф без колебаний заявила, будто муж явился домой никак не раньше 22.00. Он уличил подозреваемого во лжи, и тот был вынужден признать «неточность». Узнав, что жена его в это же самое время тоже допрашивается, Питер Сатклифф сделался задумчив и очень осторожен в высказываниях.

В ходе допроса Сони полицейские продемонстрировали ей нож и молоток, найденные сержантом Робертом Рингом за углом здания Ассоциации Британских производителей стали. Соня уверенно опознала предъявленный нож с деревянной ручкой, заявив, что он был подарен ей ещё до свадьбы. Таким образом устранялись последние сомнения в том, что именно Питер Сатклифф «сбросил оружие», выйдя из автомобиля на несколько минут якобы для того, чтобы оправиться.

Эта новость была немедленно сообщена по телефону Питеру Смиту. Тот вернулся в комнату для допросов и без обиняков заявил подозреваемому, что найдены нож и молоток, оставленные им в Шеффилде. Сатклифф, выдержав паузу, спокойно признался в том, что он и есть «Йоркширский Потрошитель». Произошло это в 14:40 4 января 1981 г.

Кстати, то, что Питер Сатклифф не потребовал доказательств принадлежности ему найденных орудий и не стал далее запираться, свидетельствует о его прекрасном перспективном мышлении и способности точно просчитывать действия оппонента. Нет оснований считать, будто у него сдали нервы, просто он понял, что нож непременно будет опознан женой (либо уже опознан), а это однозначно «привяжет» его к находке.

Питер Смит задал уточняющий вопрос о количестве нападений «Йоркширского Потрошителя». Сатклифф ответил, что всего таковых было одиннадцать, и обо всех он готов дать чистосердечные показания. Об этом немедленно было сообщено в оперативный штаб.

Для дальнейшего допроса было решено пригласить Джеймса Олдфилда. Хобсон предоставил ему право допросить Сатклиффа как в знак уважения к возрасту пожилого детектива, так и в знак признания большого личного вклада Олдфилда в дело поиска «Йоркширского Потрошителя». Пока Олдфилд ехал в Дьюсбери, Питер Смит продолжил разговор с Питером Сатклиффом.

Рассказ последнего о собственном преступном пути занял в общей сложности 26 часов. Постепенно количество признаваемых Сатклиффом нападений возрастало: на следующий день их стало двенадцать, затем – тринадцать, к 20 января 1981 г. преступник сознался в общей сложности в 20 эпизодах и на этом остановился. Из 20 признанных им нападений 13 привели к смерти его жертв, 7 – к травмированию.

Бесстрастная магнитофонная лента, зафиксировавшая многочасовую сагу о кровавом пути маньяка, содержит лишь два момента, выдавших волнение Сатклиффа. В одном случае преступник с болезненным трепетом потребовал, чтобы только он сам сообщил жене о сделанном признании (Олдфилд не стал возражать). В другой раз Сатклифф очень нервно принялся доказывать, что не совершал убийства Джоан Харрисон. Обо всём прочем преступник говорил спокойным ровным голосом и на протяжении многочасового допроса сохранял полное самообладание.

Вечером 4 января 1981 г. в полицейский участок в Дьюсбери привезли Соню Сатклифф. Жена преступника прошла в комнату для допросов, где за столом сидели Сатклифф и Олдфилд. Первый обратился к ней с небольшим монологом, в котором между прочим попросил прощения; второй на всём протяжении этой встречи хранил молчание. Полицейские, бывшие в тот вечер в участке, вспоминали, что Соня Сатклифф вышла из комнаты для допросов совершенно спокойная и ничем не выдала своих переживаний.

В ночь на 5 января 1981 г. в Дьюсбери была собрана экстренная пресс-конференция. Несмотря на поздний час, на неё приехало более 80 журналистов, уже осведомлённых о том, что правоохранительные органы графства готовят некое сенсационное заявление. К журналистам вышли Рональд Грегори, представлявший ведомство окружного атторнея (прокурора), Джордж Олдфилд и Джим Хобсон. Последний как действующий руководитель оперативного штаба по розыску серийного убийцы начал пресс-конференцию долгожданными словами: «Мы полагаем, что, наконец, поймали «Йоркширского Потрошителя».

Так родилась сенсация общегосударственного масштаба.

Около полудня 5 января 1981 г. Питер Сатклифф под конвоем был доставлен в окружной суд Дьюсбери. Юридическая процедура требовала официально установить его личность, подсудность на территории пребывания, наличие адвоката и оформить постановление об аресте (до тех пор Сатклифф официально считался задержанным, и его нельзя было задерживать под стражей более чем на трое суток). Заседание суда вёл судья Дин Гарденер.

Против Сатклиффа были выдвинуты обвинения в убийстве 17 ноября 1980 г. в Лидсе Жаклин Хилл, а также хищении у Сирила Бэмфорта автомобильных номерных знаков. Последнее обвинение формально позволяло санкционировать арест Сатклиффа и продолжение в отношении него следственных действий по остальным эпизодам. Арестованный заявил, что не имеет адвоката, и таковой был ему назначен (им стал Кэри Макгиллан). Заседание длилось всего пять минут. Именно после суда журналистам удалось сделать первые фотографии Питера Сатклиффа и узнать его имя.

В тот же день обвиняемый был доставлен в тюрьму «Эрмли» (Armley) в Лидсе, где его поместили в больничное крыло. Государственным обвинением (т.н. служба адвоката Короны) было назначено психиатрическое освидетельствование Сатклиффа, призванное ответить на вопрос о его здоровье и возможной неподсудности ввиду душевного заболевания. На первом этапе следствия обвиняемого наблюдали доктора Милн и Кейн. Пребывание Сатклиффа в тюремной больнице не означало прекращения допросов; практически ежедневно его под конвоем водили для допросов в соседнее крыло тюремного здания.

Теперь, когда личность «Йоркширского Потрошителя» была, казалось бы, установлена, преступник вызывал к себе громадный интерес. В самом деле, каким же должен был быть человек, на протяжении более пяти лет державший в напряжении всю центральную Англию, населённую чуть ли не двадцатью миллионами жителей?!

Питер Уильям Сатклифф родился 2 июня 1946 г. Он был первым ребёнком в семье Джона и Кэтлин Сатклифф; впоследствии у четы появились дочери Энн, Маурин и Джейн и сыновья Мик и Карл. Первенец родился недоношенным и имел вес чуть больше 2 кг. Эта ущербность от рождения словно преследовала Питера всю жизнь и явилась своего рода клеймом, от которого он так и не смог избавиться, хотя явных физических изъянов он не имел. Не в пример отцу, краснощёкому любителю футбола и пива, Питер рос тихим, застенчивым и откровенно трусоватым мальчиком. Он избегал своих сверстников и ненавидел школу из-за того, что между уроками были перемены, которые надо было коротать с одноклассниками. В возрасте 12 лет будущий убийца подвергся длительному преследованию сверстников, из-за которого 2 недели не ходил в школу. Когда о прогуле стало известно руководству школы, в ход был пущен «административный ресурс», и издевательства над Питером прекратились, что впрочем, не способствовало улучшению его отношений с одноклассниками, устойчивую ненависть к которым он сохранил на всю жизнь.

Уже в школьные годы проявилась удивительная бесконфликтность Питера Сатклиффа, которую его отец прямо называл «бесхребетностью». Мальчик никогда не шёл на обострение конфликта (даже в тех случаях, когда был прав), не отстаивал свою точку зрения, не вступал в соперничество из-за девочек, избегал любого физического противодействия. Отсутствие всякого мужества в поведении до такой степени встревожило отца, что тот по этому поводу не раз ругался с женой, полагая, что та негативно влияет на сына. Кэтлин Сатклифф действительно была очень нежна со своим первенцем и любила его больше других детей. Под давлением отца Питер был вынужден заняться бодибилдингом. Сколь-нибудь заметным спортсменом он не стал, но со временем его фигура всё же стала напоминать мужскую, и, в конце концов, соревнуясь в армрестлинге, он сумел побороть младших братьев.

В 15 лет он бросил школу. Планов на жизнь не имел. У него не существовало увлечений и интересов, способных помочь в выборе профессии. Отец привёл его на фабрику, на которой работал сам, и отдал в ученики токаря. Питер отучился 9 месяцев, затем ещё месяц отработал по специальности и… без колебаний бросил работу. Труд по расписанию был для него невыносим. Он был несобран, постоянно опаздывал и забывал элементарные вещи. После фабрики он пошёл работать могильщиком на кладбище в Бингли. Там ему понравилось: работа была аккордной, без строгого контроля, никакой особой специальности такой труд не требовал. Короче, хочешь – копаешь, не хочешь – памятники рассматриваешь. Идиллия, одним словом. Могильщиком Питер отработал больше трёх лет, вплоть до 1965 г. Затем, после годичного перерыва, он вернулся на кладбище и проработал там ещё полтора года.

Надо сказать, что постепенно его поведенческие девиации нивелировались, сделались менее заметными. Всё-таки он трудился в простом мужском коллективе, где на «большого оригинала» всегда смотрят искоса. Питер продолжил свои занятия бодибилдингом, купил мотоцикл, стал слесарничать в гараже. Хотя к спиртному он был равнодушен, но в конце недели вместе с товарищами начал посещать паб, где пропускал кружечку-другую тёмного пивка. Словом, стал как все. Вот только женщинами не интересовался вовсе.

В День Святого Валентина 1967 г. Питер познакомился с Соней Цурма, дочерью евреев-иммигрантов из Чехословакии. Отец Сони был в своё время преподавателем в чехословацком университете, да и сама 16-летняя Соня скоро стала учиться на школьного учителя, так что токарь-могильщик был поначалу не в особой чести у более образованных и развитых иммигрантов. Однако в начале 70-х годов у Сони проявились и стали быстро прогрессировать признаки шизофрении, что, с одной стороны, лишило её в конечном итоге возможности быть педагогом, а с другой – отняло всякую надежду на сколь-нибудь приличную семейную «партию».

Питер же демонстрировал Соне свою привязанность и надёжность; он каждую неделю навещал её в психиатрической лечебнице «Биксли» («Bexley»), в Лондоне, где она содержалась в 1972 г., и был готов закрывать глаза на любые её выходки. Объективности ради следует заметить, что родители Цурмы предостерегали Питера от продолжения его отношений с Соней и советовали молодому человеку не встречаться более с дочерью.

Слева: отец Сони в сопровождении детективов доставлен на допрос в полицию (январь 1981 года). Справа: жена Сатклиффа выходит иэ здания суда под плотным полицейским эскортом (май 1981 года). Родители Сони Цурма были крайне удивлены добросердечным и внимательным отношением Питера Сатклиффа к их дочери. Ввиду серьёзности заболевания друзей у Сони почти не осталось, молодые люди буквально шарахались от неё, едва услышав о душевной болезни, однако Питера психиатрические проблемы Сони и резкие перепады настроения как будто бы не смущали. Родители думали, что Питер не понимает серьёзности ситуации и несколько раз пытались объяснить ему, что выздоровления Сони ждать не приходится, но молодой человек продолжал за ней ухаживать.

За время своего трёхмесячного пребывания в «Биксли» Соня сильно поправилась и внешне очень подурнела. Это обстоятельство нисколько не изменило отношение Питера к Соне, что косвенно подтверждает предположение о том, что сексуальное чувство к избраннице практически не влияло на выбор Сатклиффа (в отличие от молодого здорового мужчины, секс для импотента не может быть важным критерием отбора партнёра). В 1970 г. Питер почти год прожил в Лондоне, перебиваясь случайными заработками, а в следующем году устроился работать подсобным рабочим на телестанцию «Bairds Television» в небольшом городке Лиджет-Грин. Наконец, в апреле 1973 г. Питер, наконец-то, нашёл более или менее приличную работу в транспортной компании. К этому времени всем стало ясно, что Соня Цурма не сможет окончить курс обучения в педагогическом колледже в Дептфорде, поскольку её психиатрические отклонения невозможно было далее скрывать. Всё это превратило Питера Сатклиффа в перспективного жениха Сони. 10 августа 1974 г. после более чем 7-летнего ухаживания Питер Сатклифф, наконец-таки, бракосочетался с Соней Цурма.

Питер Сатклифф в день свадьбы 10 августа 1974 г. Эта фотография [как и ряд других] была сделана соседом семьи Цурма Рональдом Баркером. Когда стало известно, что Питер Сатклифф и есть тот самый «Йоркширский Потрошитель», о котором писали все газеты, мама Рональда Баркера продала фотоснимки за 700 фунтов стерлингов газете «Сан». Вот уж воистину, o tempora …!

Жениху на момент свадьбы было 28, а невесте – 24 года; будучи признанной шизофреничкой, она могла получить только неквалифицированную работу и была занята на неполную ставку сиделкой в больнице. Как станет ясно из дальнейшего, последнее обстоятельство определённым образом повлияло на формирование преступного стиля «Йоркширского Потрошителя».

После свадьбы молодые на три недели отправились в Париж. Первое время супружеская чета проживала вместе с родителями Сони, а в начале 1975 г. Сатклиффы купили дом в Брэдфорде по адресу Гарден-лейн, 6. В июне того же года Питер сдал на права водителя большегрузного автомобиля и стал работать «дальнобойщиком». Материальное положение молодой семьи всё более улучшалось. В том же году Питер продал свой первый старенький легковой автомобиль «форд-капри» и купил гораздо более представительный двуцветный «форд-корсар». Ему очень понравился этот тип машин: 26 августа 1977 г. Питер купил новый красный «форд-корсар», а двуцветный продал через пять дней. Последующими его приобретениями были «рапира-санбим» и «ровер» -3500. Таким образом за пять с небольшим лет Питер Сатклифф сменил пять автомашин.

Семейная пара, по отзывам соседей, производила довольно странное впечатление: Соня была энергична и экспансивна, Питер казался тихоней и рохлей. Жена постоянно кричала на мужа, тот – стоически переносил её вопли и никогда не поднимал на неё руку. Люди, хорошо знавшие семейный быт четы, были поражены, узнав, что Питер оказался «Йоркширским Потрошителем», до такой степени он производил впечатление мягкого, доброго и даже робкого человека. Следует, правда, оговориться, что таковым Питер Сатклифф был в присутствии жены и родственников; стоило ему с друзьями пропустить бутылочку-другую пивка, и он моментально преображался, его начинало тянуть на общение с женщинами, причём общение весьма специфического характера (о чём ниже будет сказано особо).

Семейная жизнь раскрыла невесёлую тайну Питера Сатклиффа: он был фактически импотентом, и запросы его в интимной сфере были чрезвычайно незначительны. Будучи арестованным, он заявил, что полностью доволен сексуальной жизнью в семье, и это утверждение, скорее всего, соответствовало истине. От жены не требовалось больших усилий, чтобы раз в две недели удовлетворять весьма скромные сексуальные потребности мужа. (В этой связи можно упомянуть о показаниях в суде Оливии Рейверс, той самой проститутки, убить которую 2 января 1981 г. Сатклифф не успел из-за своего ареста. По её словам, она она пыталась орально возбудить Сатклиффа на протяжении четверти часа, но эрекции так и не добилась. При этом Сатклифф убеждал её, что «уже четыре дня ни с кем не имел секса». Для молодого мужчины, да тем более после четырёхдневного воздержания, подобная слабость выглядела очень странной. В конце концов, Оливия поинтересовалась у Питера: что, дескать, происходит? Тот предложил ей пересесть на заднее сиденье, чтобы заняться сексом там. Ему обязательно нужно было выманить женщину из автомашины, чтобы в момент нападения не запачкать её кровью салон. Но Оливия не захотела пересаживаться, справедливо рассудив, что если у клиента нет эрекции на переднем сиденье, то и на заднем эрекции тоже не будет. Оливия Рейверс осталась на своём месте и стала разговаривать с Сатклиффом; сама того не ведая, она спасла этим свою жизнь).

Мать Питера Сатклиффа, горячо любимая им, умерла от инфаркта миокарда 8 ноября 1978 г. в возрасте 59 лет. Питер был в гневе, он обвинял отца в том, что тот был плохим семьянином и не берёг мать. Отношения отца и сына расстроились и более уже не вернулись в нормальное русло. К моменту ареста Питера его отец уже жил с другой женщиной и ничего не хотел о нём слышать; он не навещал сына в тюрьме и не присутствовал на суде.

В апреле 1979 г. во время служебной поездки в Шотландию в деревне Халитаун возле Глазго Питер познакомился с местной жительницей Терезой Дуглас. Знакомство это, поначалу казавшееся весьма прозаическим, весьма впечатлило преступника, он постепенно проникся к простой девушке из провинции весьма романтическими чувствами. Представившись «Питером Логаном», он рассказал, будто разведён и имеет большой дом в Брэдфорде. Регулярно приезжая в Глазго, он всякий раз навещал свою «пассию» и давал повод питать на свой счёт самые серьёзные надежды. Когда встал вопрос об интимной близости, «Питер Логан» предупредил Терезу о том, что у него проблемы с потенцией и он неспособен иметь детей. Терезу Дуглас, впрочем, это обстоятельство нисколько не смутило, она была готова любить своего «рыцаря на грузовике» сугубо платонически. Эта странная связь продолжалась почти год, вплоть до той поры, пока не прекратились командировки Сатклиффа в Глазго.

Отношения «Питера Логана» с Терезой Дуглас имели весьма примечательный для следователей нюанс. Дело было в том, что однажды преступник признался Терезе и её родственникам в том, что он является «Йоркширским Потрошителем». Ему никто не поверил, сказанное сочли оригинальной шуткой, но само по себе подобное заявление весьма красноречиво.

В апреле 1980 г. Питер Сатклифф был задержан дорожным патрулём за вождение автомашины в нетрезвом виде. У него были отобраны водительские права, что грозило Питеру лишением работы. К этому времени чета Сатклиффов имела совокупный доход, превышавший 100 фунтов стерлингов в неделю – весьма неплохой показатель для бездетной семьи с учётом невысоких цен того времени. Легко понять, что потеря работы могла весьма болезненно отразиться на благосостоянии Сатклиффов, привыкших к тому времени себе ни в чём не отказывать. Питер договорился со своим начальником, что его не уволят, а временно переведут на другую работу; он обещал, что сумеет через суд вернуть себе водительские права. Он действительно подал в суд на полицейское управление и в январе 1981 г. должен был состояться процесс по его делу. Питер Сатклифф был арестован буквально за неделю до предстоявшего суда.

Всё время, пока арестант находился в больничном отделении тюрьмы «Эрмли» в Лидсе, конвойные не сводили с него глаз. Был заведён специальный журнал, в котором регистрировались все поведенческие особенности арестанта, его разговоры, занятия и прочее – словом, всё, что могло представить интерес для психиатров и судей. Некоторые фрагменты этого журнала впоследствии были оглашены в суде, так что мы можем теперь составить довольно полное представление о том, каким же был этот убийца на самом деле.

Запись от 6 января 1981 г.: «Время от времени, уступая потребности говорить, начинает хвастаться, что имея руки в крови и преследуемый полицией, практически был неуловим».

Запись от 7 января: «Сатклиффа в полдень посетила жена. Он говорил очень немного, но она разговаривала не умолкая».

На следующий день жена явилась к арестанту в сопровождении адвоката Кэрри Макгиллана, назначенного судом. Поскольку пропуск не предусматривал коллективное посещение, охрана не допустила адвоката к Сатклиффу, и жена прошла в камеру мужа одна. Там Питер произнёс перед ней монолог, который, судя по записям в журнале, сводился к следующему: «Я не буду гневаться, если ты начнёшь свою жизнь заново. Если я не смогу убедить судей, что безумен, то надолго останусь в тюрьме, лет на тридцать или больше. Но, возможно, я получу только десять лет в мусорной корзине». Последний эвфемизм означал «сумасшедший дом» (на суде обвинитель во время допроса охранника, сделавшего эту запись, специально уточнил: как понимает тот значение выражения «мусорная корзина»? ).

Запись от 9 января 1981 г. (сделана после очередного посещения Питера Сатклиффа супругой): " (…) она полностью доминирует над ним и управляет ситуацией». (дословно: (…) «she completely overwhelms and dominates him and the situation»).

Запись от 28 января 1981 г.: «Болтлив, но только относительно преступлений и возможных результатов (медицинского) обследования. Не намерен раскрывать о себе что-либо, не связанное с преступлениями».

Запись от 10 февраля: «Сегодня вечером болтлив… Весьма весело рассуждал о своей попытке избавить страну от проституток. (…) Очень разговорчив. (…) Говорил о своём обыкновении слышать голоса. Однажды слышал голос у польской могилы. Широко открытые глаза заблестели, когда зашёл разговор, интересный для него». Последняя запись особенно примечательна: именно тогда Питер Сатклифф начал изображать из себя шизофреника. Впрочем, этому суждено будет произойти чуть позже.

8 января 1981 г. сержант Ринг, задержавший Питера Сатклиффа неделей раньше, припомнил, что после доставки преступника в полицейский участок тот попросился в туалет. Ринг заподозрил, что Сатклифф мог «сбросить» там важную улику, подобно тому, как он проделал это возле здания Ассоциации Британских производителей стали. В присутствии понятых санузел полицейского участка подвергся обыску, и в бачке унитаза был найден нож с деревянной ручкой.

Питер Сатклифф признал, что нож принадлежал ему и был спрятан после того, как он понял, что его задержат в участке до утра. Этот нож он не выбросил раньше, так как прежде при нападениях им не пользовался, а значит, строго говоря, наличие ножа ни в чём Сатклиффа не уличало. Тем не менее, дабы не вызывать лишних подозрений, он, в конце концов, почёл за благо избавиться от него.

Арестованный признал, что моток красно-синего шнура, найденный в кармане его куртки при задержании, использовался в качестве удавки при убийстве Маргарет Уоллс 18 августа 1980 г. и при нападении на Упадхию Бандару 24 сентября 1980 г.

Сатклифф чистосердечно признал, что одно из орудий убийств – заточенную, как шило, отвёртку – он выбросил из окна автомашины на автостраде М1 в районе Вули-игл, в 20 км от центральной части города Лидса. Руководствуясь полученным от Сатклиффа описанием местности, детективы обыскали указанный район и нашли отвёртку. Этим орудием убийца пользовался при нападениях на Джозефину Уайтекер 4 апреля 1979 г. и Барбару Лич 2 сентября того же года.

Также убийца избавился от молотка-гвоздодёра, которым была убита Патрисия Аткинсон. Молоток этот имел четырёхгранную ударную «пяту» в отличие от прочих молотков Сатклиффа, имевших круглую «пятку». Когда экспертам-криминалистам были доставлены для изучения инструменты Саклиффа, они обратили внимание на то, что четырехгранного молотка среди них нет. История молотка-гвоздодёра оказалась довольно интересной: после того, как убийца его выбросил в районе авторемонтных мастерских, молоток был найден каким-то рабочим и довольно долго использовался по своему прямому назначению. Полиция, получив от Сатклиффа описание места, где был выброшен молоток, долго и безрезультатно его искала. В конце концов, кто-то из детективов догадался поговорить с рабочими, и один из них признался в том, что нашёл в указанном месте молоток-гвоздодёр. Так коллекция орудий убийств «Йоркширского Потрошителя» пополнилась ещё одной уликой.

Орудия преступлений «Йоркширского Потрошителя». Хотя убийца тщательно мыл их, на некоторых остались микроскопические следы крови жертв, кроме того, ножи были идентифицированы по форме и размерам лезвий.

В целом криминалисты, изучив доставленные для исследования инструменты, констатировали:

– три отвёртки, найденные в перчаточном отделении автомашины Питера Сатклиффа, не использовались для совершения преступлений;

– нож с деревянной ручкой, найденный в сливном бачке унитаза в полицейском участке в Шеффилде, также не использовался в нападениях «Потрошителя»;

– молоток, выброшенный Сатклиффом возле здания Ассоциации Британских производителей стали, был использован при убийстве Жаклин Хилл 17 ноября 1980 г.;

– отвёртка с жёлтой ручкой, найденная в доме Сатклиффа, явилась одним из орудий убийства Жаклин Хилл; ею был нанесён удар в глаз жертвы;

– ножовка по металлу, обнаруженная в доме Питера Сатклиффа, использовалась при попытке отпилить голову Джине Джордан в октябре 1977 г.;

– один из ножей, изъятых на кухне в доме обвиняемого, имел форму лезвия, в точности совпадавшую с лезвием ножа, которым 31 января 1978 г. была убита Хелен Ритка;

– молоток-гвоздодёр с квадратной «пятой» был использован при нападении на Патрисию Аткинсон 23 апреля 1977 г.;

– заточенная, как шило, отвёртка была использована при нападениях на Джозефину Уайтекер и Барбару Лич в 1979 г.

При изучении обуви Питера Сатклиффа было установлено, что одна из пар его зимних ботинок в точности соответствовала обуви, отпечатки которой были найдены на местах убийств Эмили Джексон и Патрисии Аткинсон.

Результаты криминалистических исследований крепко привязывали Питера Сатклиффа к преступлениям «Йоркширского Потрошителя». Даже если бы в какой-то момент времени он вздумал дезавуировать собственные признательные показания, атторней уверенно мог бы строить обвинение на представленных криминалистами уликах.

Разумеется, большой интерес в январе 1981 г. представляли признания самого обвиняемого. В целом Питер Сатклифф хорошо помнил обстоятельства совершённых им нападений. Он подтвердил сделанное на предварительном следствии предположение о том, что выбор жертвы всегда был спонтанным и ни с одной из убитых им женщин он никогда не был знаком.

9 января 1981 года правоохранительные органы провели масштабную поисковую операцию в окрестностях дома Питера Сатклиффа. Предполагалось обнаружить тайник, в котором убийца мог хранить мелкие предметы, взятые у некоторых из своих жертв. Поскольку в доме арестованного преступника ничего подобного найти не удалось, весьма вероятным представлялось существование тайника, оборудованного вне дома. В ходе поисковой операции каждый участок местности последовательно проверялся 3-я различными командами. Несмотря на значительность полицейских сил, привлеченных к осмотру территории, и большую тщательность работы, усилия эти оказались безрезультатны – ничего связанного с преступлениями «Йоркширского Потрошителя» найти не удалось.

Уточняя некоторые (на тот момент не совсем ясные) обстоятельства своего преступного пути, Сатклифф сделал ряд заявлений.

1) Он не совершал убийства Джоан Харрисон в Престоне.

2) Он не посылал Олдфилду ни анонимных писем, ни аудиообращения.

3) Сатклифф настаивал на том, что никогда не кусал потерпевших. Момент этот представлялся очень важным, поскольку судебный медик в акте аутопсии Джозефины Уайтекер описал следы зубов на левой груди жертвы; по мнению медика, эти следы были оставлены человеком с щелью между резцами верхней челюсти (подобную щель имел Питер Сатклифф). Однако обвиняемый категорически заявил, что не кусал ни одну из своих жертв.

4) Он твёрдо настаивал на том, что не возвращался к телу Ивон Пирсон, убитой 21 января 1978 г., и не оставлял рядом с её телом газету, датированную 20 февраля 1978 г. со статьёй об исчезновении этой женщины.

5) Сатклифф подчёркивал, что его действия не имели сексуальной подоплёки и он не совокуплялся со своими жертвами. Единственным исключением явилось нападение на Хелен Ритку, во время которого Сатклифф (к немалому собственному удивлению) испытал эрекцию. Нанеся Хелен первый удар молотком, он начал коитус; хотя женщина оставалась в сознании, она не позвала на помощь. Во время убийства Хелен Ритки неподалёку находились две машины такси, шофёры которых, разговаривая, смотрели в противоположную сторону. Сатклифф очень рисковал и опасался, что таксисты его всё же заметили. Однако полицейские ничего не знали о таксистах. Заявление Сатклиффа было проверено, и таксисты, находившиеся утром 31 января 1978 г. возле склада пиломатериалов в Хаддерсфилде, были найдены. По их словам, они действительно не видели нападения и не обратили на преступника ни малейшего внимания.

6) Сатклифф добровольно признал, что вводил во влагалище Джозефины Уайтекер отвёртку. Следов этого не осталось, однако данное признание было включено в обвинительное заключение.

7) Убийство Джины Джордан, совершённое 1 октября 1977 г. в Манчестере, изначально планировалось Сатклиффом как отвлекающее внимание от «Йоркширского Потрошителя». Обвиняемый предполагал создать видимость того, будто в Центральной Англии появился ещё один серийный убийца. Сатклифф планировал расчленить тело убитой им женщины и спрятать голову и руки, дабы максимально затруднить идентификацию жертвы. Однако 1 октября совершить задуманное не удалось, поскольку на пустыре появились люди. По словам Сатклиффа, он вернулся к телу жертвы 9 октября и потратил много времени на розыск новенькой 5-фунтовой банкноты, которую он перед убийством заплатил Джине Джордан. Убийца прекрасно сознавал опасность этой улики, и когда понял, что не сможет в сумерках отыскать бумажник жертвы, запаниковал. Вытащив труп из схрона, он попытался отпилить голову ножовкой, но у него ничего не вышло. Тогда он в ярости принялся кромсать тело ножом и в результате рассёк кишечник; ужасный запах, который явился следствием этого, едва не вызвал рвоту. Сатклифф в ужасе бежал от тела Джордан, так и не доведя задуманное до конца.

8) Обвиняемый исчерпывающе объяснил непонятный на первый взгляд график своих нападений – почти все они были привязаны к ночным сменам Сони Сатклифф в больнице. Примерно раз в неделю Соня заступала в ночную смену, но строгой периодичности в её дежурствах не было. Поэтому нападения приходились на самые разные дни недели, в том числе и на рабочие. Усыпляя бдительность супруги, Питер звонил ей из телефонов-автоматов или из пабов, и супруга была уверена, что муж находится дома. В остальные дни Питер Сатклифф всегда ночевал дома и не давал супруге повода сомневаться в своей «надёжности». Именно поэтому его жена без колебаний обеспечивала ему твёрдое alibi в тех случаях, когда полицейские пытались проверять Питера.

9) Почти годичный перерыв между убийствами Барбары Лич (в ночь на 2 сентября 1979 г.) и Маргарет Уоллс (18 августа 1980 г.) Сатклифф объяснил тем, что «был не уверен в том, правильно ли я поступаю, убивая людей». Вместе с тем, возобновив серию убийств в 1980 г., обвиняемый, по его словам, потерял всякую адекватность. На допросе 6 января 1981 г. он заявил сержанту Бойлу: «Хорошо, что вы меня вычислили, поскольку я в последнее время совсем утратил самоконтроль.»

10) Первоначально Питер Сатклифф утверждал, будто на убийства проституток его толкнула жажда мщения. Согласно его версии (впоследствии сильно видоизменённой), в 1969 г. некая проститутка взяла у него 10 фунтов стерлингов и скрылась. Когда он встретил её через некоторое время, она осмеяла его и отказалась вернуть деньги. Сатклифф взял дома молоток и отправился мстить ей, но по нелепой случайности его задержал полицейский патруль, который составил протокол о подготовке к краже, изъял молоток и оштрафовал Сатклиффа. Несколько лет он якобы боролся с искушением «отомстить проституткам», пока, наконец, в 1975 г. не приступил к исполнению своей потребности.

11) Обвиняемый сообщил, что в середине декабря 1980 г. (за две недели до ареста) он столкнулся в торговом центре в Брэдфорде с одной из выживших жертв – Маурин Лонг (подверглась нападению 10 июля 1977 г.). Они сошлись, что называется, лицом к лицу, и Маурин не узнала Сатклиффа, тот же узнал её без труда. Поначалу он очень испугался, но убедившись, что ему ничего не угрожает, весьма приободрился. В произошедшем он увидел знак того, что в дальнейшем ему не следует опасаться спасшихся женщин – они никогда не смогут его опознать.

После проверки данных Сатклиффом признательных показаний служба атторнея расширила список инкриминируемых ему обвинений. К 20 января 1981 г. он обвинялся в общей сложности в 13 убийствах и 7 покушениях на убийство. А вот обвинение в краже номерных знаков с Питера Сатклиффа было снято: выяснилось, что Сирил Бэмфорт действительно выбросил их на свалку 13 ноября 1980 г.

К 20 января 1981 г. окружной суд Дьюсбери пришёл к выводу о невозможности судить Сатклиффа. На территории Западного Йоркшира не удалось отыскать нужное количество заседателей для жюри присяжных. По закону требовалось, чтобы жюри комплектовалось из лиц, неосведомлённых об обстоятельствах рассматриваемого дела, а среди жителей графства в силу очевидных причин таковых отыскать не представлялось возможным. Поэтому во время судебного заседания 20 января в Дьюсбери было принято решение о передаче дела в суд высшей инстанции, так называемый коронный суд Лидса.

У обвинения между тем появились весьма важные свидетели – некий Тревор Бёрдселл (Trevor Birdsall) и его подруга Глория Конрой (Gloria Conroy). Бёрдселла можно отнести к категории немногочисленных друзей Сатклиффа, или, правильнее сказать, хороших приятелей – они были знакомы более 15 лет. Глория знала Питера через Бёрдселла, женщина имела возможность неоднократно наблюдать Сатклиффа в компании и полностью разделяла подозрения Тревора. Именно Глория Конрой побудила Бёрдселла обратиться к правоохранительным органам и рассказать о подозрениях в отношении Сатклиффа, причём первое обращение такого рода имело место ещё до задержания последнего!

Бёрдселл давно испытывал смутные подозрения в отношении Сатклиффа, поскольку был прекрасно осведомлён о его странной одержимости проститутками. С 1967 года Питер тайно приезжал в районы, где можно пообщаться со «жрицами любви», и тратил на это хобби немало времени и денег. Кроме того, Бёрдселл был свидетелем того, как Сатклифф в августе 1975 года поссорился в баре с некоей девицей, а на следующее утро совсем неподалёку от этого бара был найден труп девушки. Бёрдселл не знал, была ли убита именно та девушка, с которой ругался Сатклифф, но это совпадение он считал крайне подозрительным. В чём-то похожие истории повторялись ещё дважды – Бёрдселл выпивал в компании Сатклиффа, они расходились и на следующий день в газетах и на телевидении появлялись сообщения об очередном убийстве «Йоркширского Потрошителя». То есть Бёрдселл знал, что у Сатклиффа на время этих убийств не было alibi – он должен был находиться за рулём автомашины и двигаться в сторону дома.

Тревор Бёрдселл считал, что ему надлежит сообщить о своих подозрениях правоохранительным органам, но стыдился того, что подобный поступок автоматически превратит его в доносчика. Глория Конрой, подруга Тревора, была в курсе его душевных волнений и всячески поддерживала в мужчине убежденность в целесообразности обращения в полицию. 25 ноября 1980 года Бёрдселл отправил оперативному штабу по розыску «Йоркширского Потрошителя» анонимное письмо, в котором рассказал о терзавших его подозрениях.

На следующий день, устыдившись собственного малодушия, Бёрдселл явился в полицию и рассказал как об отправленном накануне письме, так и настораживающем поведении своего приятеля Сатклиффа. Детектив, беседовавший с Тревором, проявил живейший интерес к его рассказу, поблагодарил за содействие расследованию и пообещал, что с мужчиной скоро свяжутся.

Однако… Однако никто с Тревовором так и не связался.

Глория Конрой и Тревор Бёрдселл (фотография сделана в мае 1981 года). В ноябре 1980 года Тревор направил в полицию письмо, в котором изложил свои подозрения в отношении Питера Сатклиффа, а затем очно явился для дачи показаний. Он сильно переживал об этической стороне своих действий, считая, что поступает как кляузник, однако Глория убеждала Тревора в правильности принятого решения, доказывая, что помощь правоохранительным органам является гражданским долгом каждого честного человека.

Когда в явнваре 1981 года Бёрдселл услышал о задержании Сатклиффа, то сразу же подумал, что случившееся каким-то образом связано с расследованием преступлений «Йоркширского Потрошителя». Он снова позвонил в полицию и рассказал об имевшем место в ноябре минувшего года контакте, точнее, своём анонимном письме и последовавшей беседе. Когда следственной группы подняли архивные материалы, то оказалось, что письменного очтёта о беседе детектива с Бёрдселлом не существует! Тем не менее, такая беседа несомненно состоялась, поскольку в конце ноября 1980 года на Питера Сатклиффа была заведена учётная «карточка приоритетного подозреваемого». Правда карточка эта оказалась не первой и даже не второй, а четвёртой!

На момент задержания Сатклиффа эти карточки лежали в общей ячейке картотеки самых перспективных подозреваемых и ждали своего часа. Или, выражаясь точнее, того часа, когда до них дойдут руки опериативников.

Бердселла с полным основанием можно назвать «живым укором» нерасторопному следствию. Тревора ещё раз пригласили для беседы, попросили повторить сказанное ранее и предложили стать свидетелем обвинения на готовившемся судебном процессе. Рассказ Бердселла содержал довольно любопытные подробности жизни Питера Сатклиффа. В частности, Тревор рассказал о том, что первое нападение на женщину Сатклифф совершил не в 1975 г., а гораздо раньше – в 1969 г. Тогда для своего нападения он воспользовался камнем, заблаговременно спрятанным в носке; Бёрдселл, не подозревавший о намерении товарища, остался в машине, а Сатклифф покинул его на четверть часа. Вернувшись, он рассказал о том, что ударил женщину по голове, и на глазах Тревора со смехом выбросил камень из носка. Эта немотивированная выходка поразила тогда Тревора.

Очень любопытен был его рассказ в той части, где содержалось описание регулярных поездок Сатклиффа в районы «красных фонарей» в различных городах Йоркшира. Выпив бутылочку пива, Питер имел обыкновение прокатиться в компании с кем-либо из друзей «в район проституток», причём во время этих поездок вёл он себя весьма неадекватно. По словам Тревора, Сатклифф то высовывался из окна автомашины и, обращаясь к женщинам, стоявшим на тротуарах, начинал выкрикивать разную похабщину, то следовал за какой-нибудь проституткой на малой скорости и пытался глупо шутить. Питер возбуждался, становился многословным, но при этом он никогда не пытался вступить с какой-либо проституткой в интимную близость. Такое поведение тридцатилетнего мужчины выглядело очень странным и неуместным. Подобные поездки продолжались примерно полчаса каждая, иногда больше, иногда – меньше. Для чего Сатклифф ездил «к женщинам», понять было невозможно, сам он говорил, что это «очень весело».

Между тем, нападение Сатклиффа на проститутку в 1969 г. имело тогда довольно неожиданное продолжение. В полицию поступило анонимное сообщение о происшедшем, и йоркширские патрульные в сентябре-октябре 1969 г. стали обыскивать всех подозрительных лиц. Именно в порядке такого профилактического осмотра Питера Сатклиффа в октябре задержали с молотком в кармане куртки. Доказать его виновность в нападении на проститутку не представлялось возможным (поскольку пострадавшая не подала официального заявления в полицию), но отпустить его, словно ничего не случилось, тоже было нельзя. Сатклиффа официально обвинили в «приготовлении ограбления» и оштрафовали на 25 фунтов стерлингов; на него завели учётное дело, которое очень могло бы помочь при расследовании преступлений «Йоркширского Потрошителя», но на этот материал в конце 70-х годов не обратили должного внимания.

Сидевший в тюремном больничном боксе Сатклифф постепенно освоился с обстановкой и почувствовал себя непринуждённее. Он стал более болтлив, развязан, с удовольствием вещал охранникам о своих преступлениях. С начала февраля 1981 г. в его рассказах стали превалировать описания галлюцинаций и «голосов», якобы сподвигших его на нападения. Сатклифф принялся утверждать, будто не всегда различал реальность и галлюцинации, и потому часто не отдавал себе отчёта в том, что же на самом деле он делает. Рассказы его, поначалу осторожные и путаные, постепенно становились всё более уверенными и живописными. Он неоднократно повторял их под официальную запись в протоколах допросов. Следует отметить, что психиатрам он никогда не говорил о своих галлюцинациях и «голосах».

На протяжении всего февраля 1981 г. эти описания претерпевали разнообразные изменения и становились всё более детальными, пока, наконец, в начале марта они не превратились в новую ипостась. Произошло это 5 марта 1981 г. во время встречи Сатклиффа с доктором-психиатром Хьюго Милном (Hugo Milne) (всего с «Йоркширским Потрошителем» работали 4 психиатра, но именно Милн как самый известный из них подготовил общее заключение, которое впоследствии было зачитано в суде). В тот день Сатклифф заявил Милну, что все его действия направлял «голос Бога», который впервые был услышан им в 1967 г. на кладбище в Бингли, и с той поры сотни раз этот «бестелесный голос» вступал с ним, Сатклиффом, в общение, отвечая на его вопросы и сообщая ценную информацию. Именно «Бог», по версии убийцы, побуждал его нападать на женщин. В своих записях доктор Милн так передал слова Сатклиффа: «Бог дал мне миссию уничтожать. Он вытаскивал меня из неприятностей. Я нахожусь в руках Бога. Он вводил в заблуждение полицию. Возможно, Бог устроил всю эту историю с магнитофонной плёнкой.»

Слева: Джеймс Чедвин (James Chadwin), адвокат Питера Сатклиффа, работавший с ним практически с момента ареста. Справа: руководитель группы экспертов-психиатров доктор Хьюго Милн. Обе фотографии сделаны 5 мая 1981 года.

Впоследствии Сатклифф детализировал свои рассказы о «голосе», повторил многие из его «пророчеств» (совершенно пустяковые по сути) и, в частности, уточнил, что впервые «голос» заговорил с ним возле могилы польского эмигранта «Станислава Зипольского». На самом деле на кладбище в Бингли была могила Бронислава Запольского. Сатклифф, оказывается, не сумел правильно запомнить имя и фамилию человека, рядом с могилой которого произошло столь примечательное событие!

Тем не менее рассказы Сатклиффа весьма впечатлили психиатров, наблюдавших его. В конечном итоге они сошлись во мнении, что перед ними параноидальный шизофреник. Решение вопроса о применимости мер уголовного наказания в отношении психически нездорового человека в английском правосудии отдано жюри присяжных, но признание экспертом факта болезни является обстоятельством, смягчающим вину и приговор.

В подготовленном Хьюго Милном 35-страничном заключении о психиатрическом аспекте здоровья обвиняемого отмечался ряд фактов, важных для объективной оценки его состояния.

а) Никто из 5 братьев и сестёр Питера Сатклиффа не имел и не имеет психиатрических патологий.

б) Питер был любимым ребёнком матери и тяжело переживал её смерть, последовавшую 8 ноября 1978 г..

в) Отец обвиняемого нашёл другую женщину, совместно с которой жил. Отношения между обвиняемым и отцом практически не поддерживаются.

г) Данные, подкрепляющие предположения о существовании у обвиняемого либо его жены сексуальных отклонений, не найдены.

д) Питер Сатклифф утверждал, что полностью доволен сексуальной жизнью в браке.

е) Помимо обследования самого Питера Сатклиффа, психиатрическому освидетельствованию была подвергнута и его супруга Соня. Последняя, признавая себя больной, соглашалась с тем, что зачастую вела себя с мужем неправильно, кричала на него, пыталась ударить рукой или ногой. По признанию жены, Питер никогда в ответ не бил её, максимум, на что он был способен – это схватить и удерживать её запястья до тех пор, пока гнев супруги не проходил. Изучая анамнез болезни Сони Сатклифф по материалам, полученным из различных медицинских учреждений, доктор Милн отметил в целом «смягчение болезни», которое обозначилось после 1976 г. В состоянии обострения заболевания Соня тяжело бредила, считая себя то медвежонком Тедди, то «вторым Иисусом Христом». Даже в состоянии ремиссии она была чрезвычайно озабочена поддержанием в доме чистоты, ежедневно вручную вычищая половики щёткой для одежды. Во время интимной близости семяизвержение мужа должно было осуществляться в специально приготовленное полотенце, дабы не «запачкать» постельное бельё. Соня запрещала мужу пользоваться пылесосом и стиральной машиной.

ж) Милн встречался с Сатклиффом 11 раз. Во время этих встреч обследуемый всегда был «дружественен и открыт».

з) Питер Сатклифф утверждал, что в 1967 г. во время его работы в католической части кладбища в Бингли он услышал голос, шедший прямо из памятника на могиле польского эмигранта. Сатклифф связал этот голос с Богом и с той поры стал ощущать себя человеком «в привилегированном положении». За прошедшие годы он получил от «голоса» сотни сообщений, многие из которых касались отнюдь не религиозных тем. Именно «голос» побуждал Сатклиффа в целях очищения мира от порока совершать насильственные посягательства на женщин. По уверениям обследуемого, все его нападения совершались только в отношении проституток; в тех же случаях, когда жертвой «Йоркширского Потрошителя» оказывалась не проститутка, «голос» успокаивал преступника, говоря якобы, что потерпевшая тоже была «шлюхой», просто не все об этом знали. По утверждениям Сатклиффа, «голос» никогда не ошибался, потому что «Бог не может ошибаться».

и) Обследуемый никогда не демонстрировал элементов религиозного психоза и сам о себе говорил как о «маловерующем человеке». По его словам, пик религиозного увлечения у него пришёлся на возраст 15,5—17,5 лет и затем довольно быстро сошёл «на нет». В течение почти трёх лет Сатклифф был алтарным служкой в католическом храме, некоторое время он пел в хоре мальчиков. Но оставив церковь, он не испытывал более потребности посещать храм.

к) Манера Сатклиффа осуществлять нападения путём быстрого умерщвления жертвы ударами молотка соответствовала его утверждениям о том, что он отнюдь не был озабочен поисками сексуального удовольствия. Преступник-садист стремится продлить мучения жертвы и не пользуется молотком для её обездвиживания; кроме того, садист склонен к разного рода сексуальным манипуляциям (не обязательно коитусу), дабы получить сексуальную разрядку. Психиатр считал, что Питер Сатклифф не ставил перед собой такую задачу, и потому его нельзя считать садистом-психопатом.

Милн считал, что Питер Сатклифф является параноидным шизофреником и на этом основании заслуживает снисхождения.

Когда обвиняемый узнал от своих адвокатов, каким же оказалось заключение психиатрической экспертизы, он испытал настоящий восторг. Конвоир Энтони Фитцпатрик 5 апреля 1981 г. сделал в журнале, в котором регистрировалось поведение обвиняемого, следующую запись:» (…) разговор о том, как он будет жить, получив длительный срок. «Я не получу длительный срок, – ответил Сатклифф, – защита договорилась с обвинением о просьбе уменьшения ответственности, которая будет принята (судом). Мне об этом сказал (адвокат) Макгилл.» И далее: «Мне психиатр сказал, что я должен буду делать, чтобы получить 10 лет и удовлетворить публику». Он был высокомерно уверен в том, что просьба об уменьшении ответственности будет принята».

Фитцпатрик был приглашён в суд в качестве свидетеля обвинения и, вспоминая разговор с Сатклиффом 5 апреля, добавил свои впечатления, не попавшие в журнал: «Сатклифф был очень дерзок. Это было необычно для него».

Между тем судебные приключения дела Питера Сатклиффа не прекращались. Коронный суд Лидса ввиду «общественной значимости» дела постановил отказаться от его рассмотрения в Западном Йоркшире. На заседании 14 апреля 1981 г., длившемся всего 4 минуты, было принято решение о передаче этого дела коронному суду Лондона, в так называемый «уголовный суд Олд-Бейли».

Ввиду большого общественного интереса к происходившему, обвинение на громком процессе, грозившем стать настоящей сенсацией, возглавил генеральный атторней, министр юстиции Великобритании лорд Майкл Хэверс. Вторым обвинителем выступал Хэрри Огнэлл.

Защищали Сатклиффа адвокаты Джеймс Чедвин и Сидней Левин. Заседал на процессе судья Джастин Борехэм.

В среду 29 апреля 1981 г. в Лондоне состоялось прелиминарное (установочное) судебное заседание. Судья по каждому из 20 эпизодов, инкриминируемых Сатклиффу, обращался к обвиняемому с вопросом, признает ли тот себя виновным. Сатклифф, поднимаясь со своего сиденья, всякий раз, когда вопрос касался убийства, отвечал стандартной формулой: «Невиновен в убийстве, но виновен в убийстве в условиях смягчения ответственности». В тех же случаях, когда вопрос судьи касался эпизода, связанного с нападением без смертельного исхода, Сатклифф признавал себя виновным безоговорочно.

Генеральный атторней сэр Майкл Хэверс в свою очередь заявил, что обвинение принимает заявление, поскольку осведомлено о заключении психиатров. Фраза генерального атторнея прозвучала таким образом, словно обвинение заранее согласно с доводами защиты. Это удивило судью, и он попросил обвинителя сформулировать свою позицию яснее. Джастин Борехэм, судья, сказал, что насколько ему известно, «версия Сатклиффа, изложенная полиции, в части мотивации существенно отличалась от того, что он говорил докторам». Генеральный атторней уклонился от прямого ответа судье, заявив, что данный вопрос станет предметом рассмотрения в ходе процесса.

Суд открылся во вторник 5 мая 1981 г. с заслушивания обвинительного заключения, которое на протяжении двух заседаний читал главный обвинитель сэр Майкл Хэверс.

Толпа зевак перед зданием суда в ожидании начала допуска в зал судебных заседаний перед началом процесса по «делу Йоркширского Потрошителя».

Спеша упредить заявления психиатров и защиты, действовавших в данном деле заодно, обвинитель заявил, что «Сатклифф обманул докторов и на самом деле является садистским убийцей». Хэверс напомнил, что в день ареста Сатклифф упорно и изощрённо лгал, при этом обвиняемый не позабыл спрятать оружие после ареста, озаботился тем, чтобы заблаговременно скрыть номерные знаки собственной машины и прочее. Меньше всего Сатклифф походил на одержимого параноидальной идеей шизофреника. Увидев полицейский патруль, Сатклифф моментально забыл о своей «божественной миссии» и стал изворачиваться и лгать. Кроме этого, сэр Хэверс обратил внимание присяжных на то обстоятельство, что если посредством своей «теории о божественном голосе» Сатклифф ещё может как-то объяснить убийство проституток, то убийство 4 и ранение 2 женщин, имевших незапятнанную репутацию, не находит никакого объяснения.

Главный обвинитель привёл многочисленные факты последовательного и обдуманного искажения обвиняемым истины: так, например, он вначале утверждал, будто нападение на Виломену МакКенн было спровоцировано самой женщиной, якобы облившей его пивом в пабе. Впоследствии Сатклифф признал, что делая это заявление, он лгал. В своём первоначальном сознании, магнитофонная запись которого заняла 15 часов 45 минут чистого времени, обвиняемый «забыл» рассказать об одном убийстве и пяти нападениях. При этом он выспренно объявил в начале допроса, что теперь-то «расскажет о себе всё».

Сэр Хэверс напомнил присяжным о том, что 5 января 1981 г. Сатклифф предложил версию, согласно которой мотивом его действий явилась месть за кражу у него неизвестной проституткой 10 фунтов стерлингов в 1969г.; 22 января обвиняемый изложил уже другую версию, будто его агрессивность явилась следствием черепно-мозговой травмы при дорожно-транспортном происшествии в 1965 г. И только 5 марта, во время восьмой встречи с психиатром Хьюго Милном, Питер Сатклифф, наконец, рассказал о польской могиле на кладбище в Бингли и связанном с нею «голосе». Примечательно, что на допросах в полиции обвиняемый утверждал, будто подвержен галлюцинациям и видениям, но он ни разу не сказал об этом ни одному из четырёх психиатров.

Генеральный атторней, давая общую оценку следствию по делу «Йоркширского Потрошителя», заявил, что это был «самый большой и самый дорогой розыск в истории страны». По оценке министерства внутренних дел Великобритании это расследование потребовало более 1 млн. человеко-часов и 4 млн. фунтов стерлингов.

Выступление главного обвинителя закончилось к обеду 6 мая. После этого началось зачитывание заключения психиатра Хьюго Милна (основные тезисы этого документа изложены выше, так что не станем сейчас на нём задерживаться).

Участники процесса проходят в здание суда утром 5 мая 1981 года. Вверху: группа обвинителей вносит рабочие документы и вализы с уликами, которые надлежит представить суду. На фотографии внизу можно видеть адвокатов Сатклиффа, впереди с портфелем и сумкой Сидней Левин, следом за ним Джеймс Чедвин.

Сразу после него в суд был вызван в качестве свидетеля обвинения Дональд Самнер, человек, ехавший на мотоцикле позади Сатклиффа в тот день, когда обвиняемый попал в ДТП. Свидетель фактически дезавуировал утверждения Сатклиффа о том, что тот при столкновении с фонарным столбом получил серьёзную травму головы и потерял сознание. На самом деле на голове Сатклиффа во время этой поездки находился шлем, и сознания он не терял. Сатклифф после случившегося чувствовал себя достаточно хорошо для того, чтобы самостоятельно дойти до дома.

Затем в качестве свидетелей обвинения в суд были вызваны Тревор Бёрдселл и Рональд Баркер. Они давали показания во второй половине дня 6 мая и первой половине 7 мая 1981 г. О показаниях Бердселла выше уже говорилось. Он повторил всё сказанное на предварительном следствии и признал факт получения денег от газетчиков за интервью с рассказом о Сатклиффе (от «Sunday people» 500 фунтов стерлингов единовременно и 65 фунтов стерлингов в неделю на всё время суда за последующий подробный рассказ о суде над своим приятелем. Показания Бердселла были особенно важны для обвинения тем, что тот утверждал, будто Сатклифф стал ездить в квартал «красных фонарей» еще в 1967 г. С того времени эти поездки фактически не прекращались. Что бы там ни утверждал обвиняемый в свою защиту, его чрезвычайно интересовали проститутки, и интерес этот был в своей основе сексуальным. Рональд Баркер фактически сказал о Сатклиффе то же самое: «Он был очарован районом „красных фонарей“ и всегда хотел поближе посмотреть на шлюх.»

Рональд Баркер был тем человеком, который вёл подробный ежедневный дневник, приобщённый к делу «Йоркширского Потрошителя». Его записи были интересны тем, что Рональд дважды оказывался в компании Сатклиффа буквально за несколько часов до нападений последнего на женщин. Первый раз это произошло в ночь с 25 на 26 июня 1977 г., тогда Баркер и Сатклифф расстались в 1:30. В ту ночь преступник напал на Джейн МакДональд. В следующий раз молодые люди пили в ночь с 9 на 10 июля 1977 г. После того как они расстались, Сатклифф напал на Маурин Лонг. Оба раза обвиняемый в течение целого вечера выпил совсем немного спиртного – буквально по маленькой бутылочке (0,33 л) тёмного пива.

Баркер признал, что в поведении Сатклиффа были странности. Когда утром 5 января Рональд узнал об аресте Питера, он сразу же подумал, что того арестовали именно как «Потрошителя». Вместе с тем в ходе перекрёстного допроса Баркер признал, что Сатклифф «не был агрессивным человеком и не демонстрировал агрессии в отношении женщин».

Адвокату Джеймсу Чедвину очень не понравились показания Рональда Баркера, и он заявил, что тот мог фальсифицировать собственные дневниковые записи, дабы придать им более интригующий характер и дороже продать журналистам. Адвокат явно намекал на то, что Рональд и его мать неплохо заработали на том, что продали в некоторые газеты фотографии обвиняемого из своего домашнего архива; кроме того, Баркеры за деньги дали интервью некоторым журналистам. Рональда не смутили выпады адвоката, он спокойно ответил, что понимает цель подобного обвинения, но оно совершенно необоснованно.

В последующие дни напор обвинения возрастал. В суде появились младший брат Рональда Баркера – Дэвид – находившийся в тот момент в тюремном заключении и доставленный в зал суда под конвоем, Оливия Рейверс, едва не ставшая последней жертвой серийного убийцы, детектив Джон Бойл, долго допрашивавший обвиняемого. По-настоящему разоблачительными для Сатклиффа были показания сотрудников конвойной службы тюрьмы «Эрмли», которые имели возможность наблюдать за поведением обвиняемого на протяжении трёх с лишним месяцев. Весьма примечательны оказались показания конвойного Фредерика Эдвардса, допрошенного третьим в числе конвоиров (после Фитцпатрика и Лича). Он пересказал разговор с Сатклиффом, произошедший вечером 14 апреля 1981 г., когда стало известно о том, что обвиняемого передадут в лондонский суд и психиатры будут там защищать свой диагноз «параноидная шизофрения». «Я столь же нормален, что и любой другой человек», – признался тогда Сатклифф. Он выглядел очень удивлённым тем, что ему удалось заморочить четырёх опытных врачей.

В субботу 9 мая произошло событие, которое сторона защиты вполне ожидаемо постаралась использовать в своих интересах. Дело заключалось в том, что ещё в ночь на 1 мая Соня Сатклифф была перевезена полицией в Лондон и поселена в отеле без права покидать город – это была обеспечительная мера, призванная гарантировать явку жены обвиняемого в суд, если в том возникнет необходимость.

Из-за отъезда Сони дом Сатклиффов в Брэдфорде остался пустым.

Сотрудники полиции сопровождают Соню Сатклифф при её переезде в Лондон, где женщине надлежало оставаться на всё время судебного процесса, дабы в случае необходимости дать показания суду. Снимок сделан в ночь на 1 мая 1980 года.

9 мая неизвестный злоумышленник совершил поджог дома, в котором прежде проживал убийца. В окно гостиной первого этажа была брошена подожженная бутылка с бензином. При ударе о толстое оконное стекло бутылка разбилась и практически вся горючая жидкость растеклась по подоконнику, благодаря чему ущерб оказался минимален – фактически он ограничился лопнувшими от огня оконными стеклами.

Соседи, увидевшие вспыхнувшее пламя, немедленно вызвали пожарных а также позвонили в полицию. Огнеборцы прибыли очень быстро и их слаженная работа не позволила огню распространиться. Через несколько часов поврежденное окно заколотили фанерой, а возле дома был выставлен полицейский пикет, в чью задачу входило исключить повторение подобных инцидентов.

Защита Сатклиффа сразу же постаралась обратить случившееся к его выгоде. В ходе нескольких заявлений для прессы, прозвучавших 9 мая и в последующие дни, адвокаты посетовали на предвзятое отношение жителей Западного Йоркшира к их подзащитному и высказали опасение того, что подобные акты вандализма не только наносят материальный урон ни в чём не повинным людям [это явное указание на Соню Сатклифф, хотя и без упоминания её по имени], но и являются формой давления на суд. Адвокаты сделали довольно ловкие реверансы в адрес судебной власти, благоразумно перенёсшей судебные слушания из Западного Йоркшира в Лондон, и не без удовольствия попеняли полиции, которая по их мнению работала в присущей ей наплевательской манере – то есть формально и без всякой инициативы.

Дом №6 по Гарден-лейн в г. Брэдфорде, в котором убийца проживал вплоть до своего ареста, утром 9 мая 1981 года был подожжен неизвестным вандалом. Соня Сатклифф на всё время судебного процесса была увезена Лондон и дом на протяжении более чем недели оставался пуст. Опасаясь повторения акций вандализма, полиция была вынуждена взять здание под охрану. Этот фотоснимок сделан во второй половине дня 9 мая. Хорошо видно заколоченное фанерой окно-«фонарик» в гостиной 1-го этажа, в которое была брошена бутылка с бензином.

Разумеется адвокаты высказали озабоченность безопасностью Сони Сатклифф – это был вполне предсказуемый ход и было бы странно, если бы подобный трюизм не прозвучал из их уст.

Нельзя не признать того, что позиция обиженного и гонимого удобна во всех отношениях и защита Сатклиффа постаралась выжать из случившегося 9 мая инцидента максимум возможного. Сложно сказать, насколько эффективно сработала пафосная риторика Сиднея Левина и Джеймса Чедвина, но то, что неизвестный вандал предоставил им отличный повод изобразить убийцу и его жену невинными жертвами злокозненности окружающих, несомненно.

Вообще же логика подобных действий представляется до некоторой степени иррациональной. Непонятно, какую цель ставил перед собой поджигатель и для чего ему понадобилось пугать душевнобольную женщину, которая и без того пребывала в состоянии глубочайшего стресса.

В понедельник 11 мая с детектива Джона Бойла началось заслушивание свидетелей защиты. Этот полицейский 8 мая уже заслушивался как свидетель обвинения; теперь же к нему обратилась защита (следует пояснить, что принадлежность свидетеля той или иной стороне процесса имеет весьма существенное значение: его показания не могут быть поставлены под сомнение тем, кто заявляет ходатайство о его вызове в суд). Не совсем понятно, для чего Бойла вызывали адвокаты, поскольку полицейский не сказал ничего, что хоть в какой-то мере могло бы помочь Сатклиффу. После Бойла защита начала продолжительный допрос самого Сатклиффа.

Другая фотография дома Сатклиффа, сделанная после попытки его поджога 9 мая 1981 года. На фотоснимке хорошо видно окно 1-го этажа, поврежденное огнём и заколоченное фанерой вплоть до возвращения хозяйки.

Допрос этот вёл адвокат Джеймс Чедвин. Вопросы его были построены таким образом, чтобы ответы на них подчёркивали «плюсы» личности Сатклиффа и создавали в глазах присяжных заседателей положительный образ обвиняемого. Чедвин напирал на то, что Питер добровольно сознавался в преступлениях, в которых его даже не успели обвинить; на то, что имея возможность скрыться от полицейского патруля в Шеффилде, он ею не воспользовался; подчёркивал, что преступник, совершая свои злодеяния, «страдал» и, вообще, убивал без всякого удовольствия. Сатклифф старательно подыгрывал адвокату, по делу и без дела поминая Бога. Он признался, что задержание в Шеффилде застало его врасплох: он оказался психологически не готов к тому, что полицейские не поверят ему. Сатклифф заявил, что в Шеффилде Бог его обманул. «А ведь я доверял Богу! – воскликнул, негодуя, обвиняемый. – Я ждал и надеялся, что получу от Бога совет!»»

Отвечая на вопрос адвоката, почему он решил сознаться во время допроса в Дьюсбери, Сатклифф с серьёзным лицом заявил: «Я получил сигнал от Бога незамедлительно сознаться!»

Главный обвинитель на процессе сэр Майкл Хэверс с большой выгодой для обвинения использовал те многочисленные логические неувязки, которые бросались в глаза при непредвзятом изучении болтовни Сатклиффа (вообще, работа обвинения на процессе была великолепна – атторнеи давили своих оппонентов без лишнего пафоса, жёстко и логично). «Если Вы получили ясное указание от Бога сознаться полиции, то почему продолжали лгать, признав в первый день 12 нападений, а на следующий – еще 2?» – спросил генеральный атторней обвиняемого. «Я был не уверен, что моя миссия окончена», – выдавил из себя Сатклифф.

Вообще, отвечая на вопросы обвинителей, он сделался крайне немногословен.

Сэр Хэверс много внимания уделил пресловутому «голосу», ведь именно на рассказах об этом явлении и базировался диагноз психиатров. Обвинитель назвал самых близких Сатклиффу в конце 60-х годов людей – мать, Соню Цурма, Эрика Робинсона – и уточнил: говорил ли обвиняемый кому-либо из них об удивительном «Божественном Голосе»? Сатклифф ответил отрицательно. «Это было самое ошеломляющее событие в Вашей жизни, и Вы никому ничего не говорили?!» – воскликнул обвинитель, – (…) Вы никому ничего не сообщали много лет и открылись только на восьмом допросе (у психиатра в тюрьме «Эрмли»). «Да, это очень странно», – глупо согласился Сатклифф. Не снижая эмоционального напора, сэр Хэверс продолжил дальнейшее уничтожение защиты обвиняемого. Обвинитель поинтересовался: требовал ли «Голос» от Сатклиффа чего-то незаконного на протяжении первых лет? Питер ответил, что более двух лет никаких незаконных просьб он от «Голоса» не слышал. «Раз так, стало быть, не было ничего, что могло бы помешать Вам сообщить (о „голосе“) Соне, матери, Вашему священнику, любому другому человеку!»

Питер Сатклифф во время судебного процесса в мае 1981 года.

Допрос Сатклиффа обвинителем можно считать одним из кульминационных моментов судебного процесса. Сэр Хэверс убедительно доказал, что по праву занимает должность генерального атторнея Великобритании (эта должность аналогична должности отечественного Генерального прокурора). Он буквально взломал всю линию защиты, продемонстрировав внутреннюю противоречивость всех утверждений Сатклиффа.

Последней линией обороны обвиняемого явилось медицинское заключение, признававшее его психически нездоровым человеком. Хотя оно зачитывалось в самом начале процесса, защита решила вызвать в суд психиатров, дабы их допросом в качестве свидетелей нейтрализовать то сильное ощущение превосходства обвинения, которое стало для всех очевидно во второй части процесса.

Однако тут случилось то, что по праву можно счесть ещё одним кульминационным моментом этого суда. Психиатр МакКаллок во время его перекрёстного допроса 18 мая признал, что если пациенту удаётся обмануть врача, то это в конечном итоге приводит к фальсификации медицинского заключения. Опираясь на материалы, ставшие известными в ходе этого процесса, МакКаллок заявил, что считает вполне вероятной мистификацию со стороны Сатклиффа. «Его обман фактически уничтожает ценность моего заключения», – согласился с обвинителем психиатр. Фактически сэр Майкл Хэверс добился того, что один из врачей дезавуировал собственную экспертизу.

Психиатр Теренс Кейн, самый старший по возрасту из всей четвёрки врачей, доказывал присяжным, что он не позволил бы пациенту обмануть себя. Кейн упорно утверждал, что нападения обвиняемого не преследовали цель получения им сексуального удовольствия, поскольку Сатклифф не вступал в сексуальные отношения с жертвами и не совершал с ними манипуляций сексуального характера. Быстротечность нападения, потеря жертвой сознания в самом начале преступного посягательства свидетельствовали, по мнению психиатра, о том, что Сатклифф не смаковал мучения женщин, а на самом деле исполнял некое побуждение, которым не мог управлять. Наличие подобного «объективного внерассудочного побуждения» указывало именно на шизофрению, а не психопатию.

Обвинитель сэр Майкл Хэверс во время перекрёстного допроса Теренса Кейна напомнил тому о довольно известном случае мошенничества, когда в ходе научной работы 8 студентов-медиков Мичиганского университета в США симулировали шизофрению. Специалисты в общей сложности 17 (!) профильных медицинских учреждений обследовали их и признали больными; на этом основании студенты попали в психиатрические лечебницы, и уже там сами больные разоблачили мистификаторов. История эта просочилась в печать и наделала много шума. Она с очевидностью продемонстрировала тот факт, что шизофрению довольно легко симулировать, особенно специалисту, и подобную симуляцию непросто распознать. К слову сказать, во многих спецслужбах мира практикуются особые тренинги, позволяющие агентам в случае провала достоверно воспроизвести симптомы шизофрении.

Упоминание сэром Хэверсом случая со студентами-мистификаторами било, что называется, «не в бровь, а в глаз». Конечно, Питер Сатклифф не был психиатром и не проходил спецподготовку агента-нелегала, но он имел многолетний практический опыт ухода за женой, больной шизофренией. Сатклифф великолепно знал характер течения болезни, её специфические признаки и, разумеется, мог их воспроизвести лучше большинства обывателей. Правда, судья не дал обвинителю закончить мысль, остановив его фразой: «Вы же не хотите обвинить эксперта в ошибках американских врачей?» Эта реплика вызвала смех в зале, но она не особенно помогла Кейну. Обвинитель напомнил о том, что Сатклифф осуществил половой акт с Хелен Риткой. Кейн признал, что «это очень необычно, но для него (обвиняемого) это всё же исключение».

Не совсем ясно, почему сэр Хэверс после этого не упомянул о других известных случаях манипуляций убийцы, имевших сексуальный характер, например, о том, как Сатклифф занимался онанизмом после нападения на Марселлу Клекстон, или вводил отвёртку во влагалище убитой им Джозефины Уайтекер. Следует учитывать и то, что Сатклифф имел очень слабую для его возраста потенцию и, возможно, не насиловал свои жертвы вовсе не потому, что не хотел бы это сделать, а потому, что просто не мог провести половой акт в силу физической неспособности. Это были те доводы, которые, казалось бы, следовало упомянуть обвинителю во время допроса эксперта, но сэр Хэверс в силу каких-то соображений ничего этого не сказал.

Тем не менее следует признать, что в целом обвинение разбило доводы защиты в пух и прах. Стенограмма суда довольно хорошо передаёт то ощущение психологического превосходства, которое получило обвинение после перекрёстного допроса психиатров. Каким окажется вердикт присяжных, уверенно можно было сказать уже на этом этапе процесса.

Во вторник 19 мая 1981 г. суд перешёл в свою финальную стадию. Стороны произнесли довольно продолжительные заключительные речи. Сэр Хэверс назвал обвиняемого «садистским, расчётливым, равнодушным убийцей, который любил свою работу». И далее высказался на счёт Сатклиффа так: «Он никогда не слышал никаких „голосов“ на кладбище в Бингли и никогда не слышал „голоса“, приказавшего ему уничтожать людей. (…) Он выдумал это, поскольку знал, что хочет в сумасшедший дом на 10 лет, а не в тюрьму на 30».

Адвокат Чедвин в своей заключительной речи напомнил присяжным о добровольном сознании Сатклиффа, о его признательном заявлении, «длившемся 15 часов или даже больше.» Стремясь в последний раз уменьшить негативное впечатление от того разговора обвиняемого с женой, в ходе которого Сатклифф высказался о «10 годах в мусорном ведре», адвокат предложил исходить из контекста этого разговора: «Не забывайте, ведь он предлагал жене его оставить!»

Судья Борехэм подвёл итог процесса и обратился к присяжным с длинной речью, продолжавшейся четыре заседания (2 календарных дня). Он напомнил основные узловые эпизоды и заявления сторон, принципиальные для понимания сути дела. Его речь можно считать образцовым наставлением присяжным, которую следует изучать как образец судебной риторики. Имеет смысл привести небольшой пассаж из речи Борехэма, прекрасно передающий глубину проработки материала самим судьёй: «Всем было известно, что Соня Сатклифф была шизофреничкой с начала 70-х годов. Теперь же выясняется, что её муж был шизофреником с гораздо более раннего времени и притом около 15 лет вовсе не лечился. При этом он умудрился явно свою болезнь никак не проявить. Вы (присяжные заседатели) должны решить сами для себя: возможно ли это?»

На решение жюри присяжных были вынесены три вопроса: «1. Был ли обвиняемый ненормален во время каждого из убийств? 2. Если обвиняемый имел галлюцинации и видения, превращался ли он в силу этого в ненормального человека? 3. Если обвиняемый был ненормален, то уменьшает ли это существенным образом его ответственность за содеянное?»

В пятницу, 22 мая 1981 г. в 10:21 судья Борехэм закончил подведение итогов, и присяжные удалились в совещательную комнату. Через 5 часов 55минут они вышли оттуда с готовым вердиктом. По всем трём вопросам присяжные вынесли заключение «нет», хотя их решение и не было единодушным. Решение присяжных делало Питера Сатклиффа юридически ответственным за его преступления.

Судья, обращаясь к обвиняемому после оглашения вердикта, в частности, сказал: «Питер Уильям Сатклифф, жюри нашло Вас виновным по обвинениям в 13 случаях убийств, если можно так выразиться, убийств очень трусливых по своей природе. В каждом случае погибала женщина. Вы убивали её, нападая сзади, нанося удары молотком по голове. Трудно найти слова, адекватные в моём понимании тому зверству и той опасности, что присущи этим нападениям». Судья Борехэм приговорил Сатклиффа к пожизненному тюремному заключению без права подачи прошений о помиловании в течение первых 30 лет содержания (то есть вплоть до мая 2011 г.). Шокированного приговором осуждённого немедленно вывели из зала заседаний, не позволив произнести ни единого слова.

Фактически история «Йоркширского Потрошителя» на этом окончена. Однако существуют некоторые аспекты, требующие в рамках настоящего очерка пояснения.

Прежде всего, большой интерес представляет ответ на вопрос о точном количестве жертв «Йоркширского Потрошителя». Никакой уверенности в том, что количество преступных эпизодов убийцы действительно исчисляется 20, не существовало. Уверенность в том, что Сатклифф совершал и другие преступления, подкреплялась собственным признанием убийцы в том, что еще в 1969 г. он совершил нападение на проститутку, вооружившись камнем в носке (формально Сатклифф никогда не обвинялся в этом, и данный эпизод не был включён в список его преступлений). В 1992 г. Сатклифф, находясь в психиатрической лечебнице, безо всякого нажима со стороны администрации официально признался в нападении в 1975 г. на Трейси Браун. Это нападение никогда ранее не связывалось с его именем.

Это признание всколыхнуло интерес к истории преступлений «Йоркширского Потрошителя». В полицейских архивах были подняты следственные материалы по нераскрытому в своё время делу «убийцы с автотрассы М6». В 1970 г. рядом с этим шоссе с интервалом в полгода были найдены трупы двух женщин: Джесси Анселл-Лэмб, секретарь, была убита между 8 и 14 марта, а Барбара Майо, школьная учительница 23 лет, погибла после 12 октября (её тело было найдено через 6 дней). Погибшие были избиты, задушены удавкой, изнасилованы и обворованы. Кроме того, убийца срезал с пальто своих жертв все пуговицы. В 1970 г. удалось установить, что Барбара Майо, путешествовавшая автостопом, живой и невредимой села в автомашину «моррис» -1000. Более живой её никто не видел.

После признания Сатклиффа, сделанного в 1992, его биография подверглась тщательному изучению на предмет проверки его возможной причастности к убийствам Анселл-Лэмб и Майо. И сразу же обратили на себя внимание весьма подозрительные совпадения: в 1970 г. Сатклифф жил в Лондоне и регулярно ездил по автотрассе М6 в Западный Йоркшир (Барбара Майо в день гибели как раз направлялась в г. Лидс); в том году будущий «Потрошитель» водил дешёвый «моррис» -1000, официально зарегистрированный на его друга. Хотя «убийца с автотрассы М6» орудовал удавкой, Питер Сатклифф тоже не брезговал этим орудием, с которым он нападал на Маргарет Уоллс и Упадхию Бандару.

Подозрения в адрес Сатклиффа казались столь обоснованными, что расследование по делу «убийцы с автотрассы М6» возобновили. Сатклиффу предложили добровольно сдать кровь для проверки соответствия его ДНК-кода коду неизвестного убийцы (образцы его спермы были законсервированы в 1970 г.). Питер Сатклифф, как нетрудно догадаться, отказался это сделать. Тогда министр внутренних дел санкционировал принудительный забор биологического материала, необходимого для сравнительного анализа по ДНК. В 1997 г. эта операция была осуществлена, и необходимый анализ был проведён. Его результат был отрицателен – Питер Сатклифф не был «убийцей с автотрассы М6».

Параллельно с этим Кейт Хэллавел, отставной начальник йоркширской полиции, провёл большое аналитическое исследование нераскрытых преступлений, относящихся ко времени 1965—75 гг. Хэллавел изучил в общей сложности более 60 случаев нападений на женщин, произошедших в этот период в Западном Йоркшире и прилегающих к нему графствах. В радиопередаче «Неназванные жертвы: недосказанная история Йоркширского Потрошителя», вышедшей в эфир 7 декабря 1996 г., Хэллавел заявил, что по крайней мере в 20 случаях нападений из 60 можно подозревать причастность к ним Сатклиффа. Исследователь считал, что по крайней мере 1 убийство (Дебры Шлезингер 21 апреля 1977 г.) и 4 нападения, не приведшие к смерти пострадавших (на Глорию Вуд в 1974 г., Трейси Браун в 1975 г., Ивонн Мислевич в 1979 г. и студента Маурина Ли в октябре 1980 г.), совершены именно Питером Сатклиффом.

В 2003 г. была издана интереснейшая книга Майкла Билтона, посвящённая истории «Йоркширского Потрошителя», озаглавленная «Зло вне Веры» («Wicked beyond Belief»). В ней появилось множество материалов, связанных с этим делом, не оглашавшихся ранее. Билтон особо остановился на разборе доводов, подкрепляющих версию о значительно большем числе жертв «Йоркширского Потрошителя», нежели принято считать официально. Любому заинтересовавшемуся этой историей имеет смысл ознакомиться с данным исследованием.

Как же жил Питер Сатклифф после осуждения? По большому счёту, не очень хорошо. Его не любили соседи, сам он откровенно боялся тюремной среды. За 24 года, миновавших с момента вынесения приговора, Сатклифф подвергся трём серьёзным нападениям, каждое из которых едва не стоило ему жизни.

Заключённый в тюрьму «Паркхёрст», на острове Уайт, Питер Сатклифф впервые серьёзно пострадал 10 января 1983 г. В тот день он стал жертвой Джеймса Костелло, 35-летнего рецидивиста, попадавшего под суд в общей сложности 28 раз и получившего на протяжении 17 лет своей взрослой жизни аж даже 15 приговоров. Последний приговор был особенно строг – 10 лет лишения свободы за целый букет обвинений, связанных с ношением незарегистрированного огнестрельного оружия и подготовкой грабежа. Во время нахождения в «Паркхёрсте» у Джеймса Костелло стали явственно проявляться черты паранойи, и в январе 1983 г. его должны были перевести в психиатрическую клинику тюремного типа «Бродмур».

Нападение произошло около 18:00, когда Сатклифф находился в тюремном коридоре и набирал горячую воду в ведро из крана общего пользования. В это время он попивал кофе и держал возле лица пластиковый стаканчик. Именно рука возле головы спасла ему жизнь: Костелло нанёс «Йоркширскому Потрошителю» два удара частью разбитой стеклянной банки из-под кофе, рассчитывая попасть в глаз и шею. Сатклифф бросился бежать от нападавшего, охрана быстро обезоружила Костелло. Питер Сатклифф остался жив, хотя и потерял довольно много крови – порядка 400 г. Нападавший сумел двумя ударами нанести Сатклиффу четыре раны. У «Потрошителя» оказался рассечён лицевой мускул, и преступник потребовал проведения косметической операции для восстановления нормальной мимики. Тюремный хирург ограничился тем, что наложил на четыре пореза 30 стежков.

Питер Сатклифф после нападения Джеймса Костелло.

Костелло быстро перевели из Паркхёрста. Сатклифф находился в этой тюрьме вплоть до 27 марта 1984 г., после чего его из Паркхёрста также переместили в «Бродмур». Основанием для перевода послужило мнение тюремного психиатра Дэвида Купера и его консультанта профессора психиатрии Джона Ганна, которые рекомендовали углублённый специализированный контроль за Сатклиффом. Врачи высказались на этот счёт еще в сентябре 1982 г., но вплоть до марта 1984 г. министерство внутренних дел противилось такому переводу, опасаясь негативной реакции общественности.

Напавший на Сатклиффа преступник был в ноябре 1983 г. приговорён дополнительно к пяти годам тюремного заключения.

Это происшествие сделало и без того трусливого «Потрошителя» ещё более осторожным. Он превратился, по его собственным словам, в «отшельника»: он не смешивался с другими заключёнными, не подходил к ним, гулял отдельно. Но вся его осторожность нисколько не помогла ему во время нового нападения, произошедшего 23 февраля 1996 г. В тот день в камеру Питера Сатклиффа в «Бродмуре» учтиво постучался грабитель-шизофреник Пол Уилсон, который вежливо попросил разрешения взять видеокассету. Сатклифф разрешил Уилсону войти, и тот внезапно напал на «Йоркширского Потрошителя», пытаясь задушить его проводом от наушников. Сатклифф принялся кричать, и его вопли услышали заключённые в соседней камере Кеннет Эрскин (известный сексуальный преступник, действовавший под кличкой «Стоквеллский Душитель») и Джейми Девитт, квартирный вор. Они вызвали охрану, и Пол Уилсон получил обездвиживающий укол ещё до того, как успел добить Питера Сатклиффа.

Последний отделался синяком под глазом и из-за сильного сдавления трахеи почти месяц говорил сиплым голосом.

Нападавший в качестве причины нападения без обиняков заявил, что его оскорбляет присутствие в «Бродмуре» сексуальных преступников. Примечательно, что руководство психиатрической больницы не подало в полицию официального сообщения о случившемся и не возбудило внутреннего расследования. Сатклифф пригрозил судебным иском, и в конечном итоге полиция всё же занялась разбором инцидента, но официальных обвинений против Пола Уилсона так никто и не выдвинул. Сам Сатклифф, видимо, после беседы с дознавателем тоже решил никаких исков не подавать.

Через год – 10 марта 1997 г. – на «Йоркширского Потрошителя» напал ещё один заключённый. На этот раз это был Йан Кей, довольно любопытный образчик уголовника-социопата. В декабре 1991 г. 21-летний Кей был осуждён за 16 грабежей магазинов. В 1994 г. его отпустили в краткосрочный отпуск домой, и через два часа после выхода за ворота тюрьмы Кей ограбил почтовое отделение. Из этого отпуска он так и не вернулся и находился в бегах почти три месяца, в ходе которых совершил еще 7 вооружённых ограблений и убил продавца Джона Пенфолда. Последнее преступление принесло преступнику две 50-пенсовые монеты. В конце концов, он был пойман и в 1995 г. осуждён на 22 года. В январе 1997 г. Йан Кей совершил два нападения на заключённых в Бродмуре.

Нападение 10 марта было Кеем хорошо продумано. Он воспользовался моментом, когда камера Сатклиффа, обычно закрытая, открывалась, и заключённый получал письменные принадлежности, для того чтобы написать письма своим почитателям. К слову сказать, таковых у Питера Сатклиффа было очень много, в основном среди женщин; более тридцати дам сделали ему предложение вступить в брак, и многие из поклонниц «Йоркширского Потрошителя» обращались к администрации лечебницы с требованием организовать свидания с их кумиром. 10 марта 1997 г., в то самое время, когда Сатклифф был поглощён написанием очередного письма, Йан Кей ворвался к нему в камеру и, завладев шариковой ручкой, нанёс «Потрошителю» металлическим пером большое количество колотых ран в область глаз. Сатклифф не сумел оказать сопротивления и в ходе борьбы потерял сознание; Кей, совершив задуманное, беспрепятственно покинул камеру. Его увидела медсестра, и хотя рубашка Кея имела следы крови на груди, спокойное поведение заключённого не вызвало её подозрений. Лишь когда в камеру Сатклиффа вошли сотрудники лечебницы, они обнаружили на полу раненого, истекавшего кровью.

Питер Сатклифф был доставлен в офтальмологическое отделение «Фраймли Парк хоспитал» в городке Кемберли, где ему 10 и 11 марта 1997 г. оказали необходимую помощь. Выяснилось, что левым глазом Питер Сатклифф уже ничего видеть не будет, а зрение правым заметно ухудшится. Сатклифф обдумывал, не подать ли ему иск к администрации лечебницы в Бродмуре, но по здравому размышлению решил этого не делать, поскольку удовлетворение такого иска грозило ему переводом в учреждение с гораздо более строгим режимом содержания.

Йан Кей не стал отрицать, что имел намерение убить Сатклиффа. Он был знаком с «Йоркширским Потрошителем», вместе с которым посещал некоторые групповые терапевтические процедуры. Особой ненависти к Сатклиффу Кей не испытывал, просто убийство известного преступника должно было резко повысить его авторитет среди заключённых. «Я имел намерение совершить убийство с самого момента своего появления в Бродмуре», – спокойно признался Кей на допросе.

Родственники Сатклиффа просили министра внутренних дел перевести Питера в другую лечебницу аналогичного профиля – «Эшли хоспитал» в Ливерпуле. Территориально она располагалась гораздо ближе к Лидсу (проезд в Бродмур из Западного Йоркшира требовал не менее восьми часов). Однако прошение братьев и сестёр «Йоркширского Потрошителя» удовлетворено не было.

С 1990 года Соня Сатклифф перестала навещать мужа в тюрьме. В принципе шизофреники эмоционально холодны и очень редко испытывают глубокую привязанность к кому-либо, а потому кажется до некоторой степени удивительным, что Соня так долго не забывала благоверного. В 1994 году они официально оформили развод. Через 3 года Соня повторно вышла замуж. Несмотря на это, в 2001 году Питер великодушно отдал свою долю дома бывшей жене. Насколько известно, Соня полностью погасила ипотечный кредит и ныне продолжает единолично владеть этим домом [хотя и не проживает в нём].

За время пребывания в Бродмуре преступник прошёл курс лечения мощными психотропными препаратами «стеллазин» и «депиксол», что, по словам его доктора-куратора Эндрю Хорна, весьма сильно повлияло на поведение убийцы и его общее состояние. В январе 2001 г. Хорн высказал мнение, согласно которому Сатклифф уже не представляет угрозы для кого-либо; вместе с тем доктор не считал, что это может служить основанием для пересмотра приговора.

В августе 2001 г. Сатклифф изменил фамилию, взяв себе девичью фамилию матери – Кунан.

В мае 2002 г. Европейский суд по правам человека сообщил, что может принять к рассмотрению (с целью возможного пересмотра) решения национальных уголовных судов в тех случаях, если вынесенные ими приговоры явно более жестоки в сравнении с общепринятыми. Секретарь по правам человек Великобритании заявил, что Питер Сатклифф находится в списке из 20 наиболее опасных преступников страны, в отношении которых он не станет подавать прошений в Европейский суд о пересмотре приговора.

В 2003 году, т.е. в возрасте 57 лет, у Сатклиффа был диагностирован диабет. Не исключено, что появление этой крайне неприятной и опасной болезни явилось следствием профильного лечения, поскольку одним из побочных результатов приёма психотропных препаратов является общее снижение тонуса, настроения, подвижности и способности переносить физические нагрузки. Прошедшие терапию больные прекращают занятия спортом и быстро набирают вес, а как известно, именно это, вкупе с неумеренным потреблением сахара, провоцирует диабет в зрелом возрасте.

В январе 2005 г. преступника под сильным полицейским конвоем вывезли в городок Эрнсайд, на кладбище которого был похоронен умерший в июне предыдущего года отец Сатклиффа. Сын посетил могилу отца и был водворён обратно в Бродмур.

В феврале 2005 г. Сатклифф заявил, что напишет автобиографическую книгу, где уж точно «сообщит о себе всё». Права на издание он рассчитывал продать не меньше, чем за 500 тысяч фунтов стерлингов. Преступник объявил, что не все 20 преступлений, за которые он был осуждён, совершены им в действительности. В своей книге он рассчитывал огласить полный и подлинный список своих нападений. Заявлениям этим вряд ли имеет смысл верить – это лукавство, очевидно, рассчитано на подогрев интереса как к своей персоне, так и к предполагаемой книге. Эти утверждения можно рассматривать как начало PR-компании по «раскрутке» предполагаемого бизнес-проекта.

Перед самым Рождеством 2007 года – 22 декабря – на Сатклиффа в помещении столовой напал его сокамерник Патрик Суреда (Patrick Sureda). Это был очень опасный человек – агрессивный шизофреник, попавший в больницу за попытку убийства пожилой женщины и подозревавшийся ещё в 3-х аналогичных преступлениях. Вооружившись тупым столовым ножом, Суреда постарался выколоть Сатклиффу правый глаз. В глаз, правда, он не попал, но сильно разорвал щёку. Питер бросился наутёк, а нападавший погнался за ним, выкрикивая проклятия и угрозы. Погоня окончилась вмешательством охраны, которая уложила Суреду на пол и обезоружила. Нападавший объяснил свои действия тем, что Сатклифф прославился, убивая женщин, а он – Суреда – прославится тем, что убьёт самого Сатклиффа. Просто и без лишних затей!

Завершая рассказ о преступном пути самого кровожадного в истории Великобритании серийного убийцы, остаётся сказать несколько слов о судьбах людей, так или иначе помогавших его разоблачению. Профессор Дэвид Джи, производивший анатомирование всех жертв «Йоркширского Потрошителя», скончался в июне 2001 г. в возрасте 69 лет. В апреле 2003 г. скончался ещё один видный участник «оперативного штаба по розыску Йоркширского Потрошителя» профессор психологии Стюарт Кайнд. А инспектор полиции Западного Йоркшира Джон Бойл, «расколовший» Сатклиффа в январе 1981 г., в ноябре 2000 г. получил 6 месяцев тюрьмы за продажу секретной полицейской информации частным детективным агентствам. Первый Президент России в таких случаях обычно говорил: такая вот, понимаешь ли, загогулина!

В августе 2016 года консилиум постановил, что бывший «Йоркширский Потрошитель» более не нуждается в специальном лечении и контроле, а потому он может быть возвращён в тюрьму. Буквально через неделю его перевели в мужскую тюрьму «Фрэнкленд» («Frankland») в графстве Дарэм. В этой тюрьме содержатся заключенные категории высокой степени опасности и склонные к побегу. Во «Фрэнкленде» содержалось большое количество опасных преступников, в т.ч. и Джон Страффен, очерк о котором включён в этот сборник.

Сатклифф прожил несколько лет в этой тюрьме без особых приключений. 29 октября 2020 года он был доставлен в больницу Университета Южного Дарема с целью купирования сердечного приступа. Состояние его удалось стабилизировать, после чего его возвратили обратно. По возвращении его кровь была взята на анализ с целью проверки на наличие covid-19 [не забываем, это была пора пандемии!] и наличие антител показало, что Сатклифф болен.

Заключенного возвратили обратно в университетскую больницу, где он отказался от лечения и умер 13 ноября 2020 года. На момент смерти бывшему «Йоркширскому Потрошителю» исполнилось полных 74 года.

Примечания

1

Очерк включён в сборник: Ракитин А. И. «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX – XX столетий. Книга V». Книга издана в апреле 2023 года с использованием возможностей книгоиздательской платформы «ридеро» и ныне находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.

2

Очерк включён в сборник: Ракитин А. И. «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX – XX столетий. Книга IX». Книга издана в декабре 2023 года с использованием возможностей книгоиздательской платформы «ридеро» и ныне находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.

3

Очерк «Чикатило: хроника неизвестного расследования» размещён в открытом доступе на сайте автора «Загадочные преступления прошлого». Также он опубликован в книге «Социализм не порождает преступности», вышедшей в свет в 2016 г. в издательстве «Кабинетный учёный».

4

Истории жизни этого необычного преступника-«малолетки» посвящён очерк А. Ракитина «Человек с „мраморным“ глазом», размещенный в открытом доступе на сайте автора «Загадочные преступления прошлого».

5

Дословно на языке оригинала: «15th January 1958

To Detective Inspector McNeill, I hereby freely and voluntarily give the following promise. I will lead information about the following specified crimes: 1. Anne Kneilands

2. The Watt murders

3. Isabelle Cooke

4. The Smart murders

On condition that my father is released and allowed to see me and my mother. The information I refer to concerns me, Peter Thomas Manuel, and my part in the above mentioned crimes. I will give complete and precise information on these crimes that will clear them up completely. (signed) Peter Manuel»

6

Истории этого необычного преступника посвящена моя книга «Уральский Монстр. Хроника разоблачения самого таинственного серийного убийцы Советского Союза», изданная с использованием книгоиздательской платформы «ридеро» в октябре 2022 года.

7

Ему посвящён мой очерк «Бог шельму метит», вошедший в сборник «Серийные убийства в Австралии. Хроники подлинных уголовных расследований», изданный на платформе «ридеро» в январе 2023 года.

8

Этому весьма неординарному американскому преступнику посвящён мой очерк «Кто тихо ходит, тот густо месит», включённый в состав сборника «Неизвестные серийные убийцы. Хроники забытых уголовных расследований». Книга эта была опубликована с использованием возможностей книгоиздательского сервиса «ридеро» в июле 2023 года и ныне доступна во всех магазинах электронной торговли.

9

Знаменитому лондонскому «Джеку-Потрошителю» посвящен очерк Алексея Ракитина «Джек-Потрошитель: историко-документальные версии преступлений», включенный в сборник «Серийные убийства в странах Европы. Хроники подлинных уголовных расследований». Книга эта издана с использованием возможностей издательской платформы «ридеро» в сентябре 2023 года и ныне находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.

Content

Серийные убийства в Великобритании
Хроники подлинных уголовных расследований
Алексей Ракитин

Джон Джордж Хейг и его «безотходное конверсионное производство»

Когда Бог хочет наказать…

Американский англичанин

«Йоркширский Потрошитель»: история робкого убийцы

Примечания