Александр Мокроусов

Террорист из «Гринго»

Все, что вы прочтете – является исключительно плодом фантазии автора. Любые совпадения с реальными именами или названиями – не более, чем случайность.

Предисловие первое,

от главного героя

Я – Максим Романов. 38 лет, 186 см., 95 кг. Отличное чувство юмора, острый ум и огромный опыт в бизнесе. Я – владелец группы компаний «Максим» и какой-то трехзначный номер, начинающийся иногда с единицы, но чаще с двойки, в списке российского «Форбс».

В нашей жизни все всегда начинается с желания. Эта история не исключение. Я просто хотел купить самолет.

Каждый в своей жизни покупал машину, или планирует когда-нибудь ее купить. Машина у меня уже есть, и, кажется, даже не одна. Поэтому я хотел купить самолет. Передвигаться по нашей огромной стране, не говоря уже о мире, кроме как на самолете – слишком дорого. По времени дорого.

Мои директора нашли пару подходящих бортов в Великобритании, поэтому я полетел в Лондон. Ну а дальше все закрутилось так, что почти неделю я забывал выдохнуть. Лондон, Стамбул, Вена. Чуть-чуть Краснодара, Севастополя и Парижа. И снова Лондон, МИб, ГРУ, «Моссад», старые знакомые и новые фантастические знакомства…

Я как будто всю неделю провел на американских горках. Причем весь маршрут состоял исключительно из вот этих, наверняка знакомых вам моментов, когда вагончик взбирается на самый верх, вы уже не видите ничего, кроме чистого неба, не над головой, а перед собой, вагончик переваливает пик и ныряет в бездну. Вот этот самый момент и растянулся у меня на неделю.

Теперь я точно знаю, как объяснить ребенку теорию относительности.

Предисловие второе,

выдержка из меморандума международной организации «Гринго»

Высокой целью нашего братства является объединение всего человечества в Великий Халифат.

Высокой целью нашего братства является построение в Великом Халифате коммунистического общества.

Высокой целью нашего братства является социальная и экономическая справедливость и равенство всех граждан, процветающих под управлением Великого Халифа и его сыновей-визирей.

Первой задачей братства является объединение восточного полушария, всех земель между Гринвичским и 180-тым меридианами.

Центром Великого Халифата станет остров Великобритания. Все остальные земли Восточного полушария разделяются на провинции: Африкуя (Африка), Устуралия (Австралия), Алсин (Китай), Альхенд (Индия), Уруба (Европа), Русия (Россия). В каждой провинции назначается наместник-эмир.

В переходный период, первые десять лет после объединения земель, эмиром провинции может служить мужчина любого вероисповедания.

Глава 1

Письмо принес старший консьерж. Он вошел в номер одновременно с горничными, подавшими завтрак, и передал конверт встретившему его старику ирландцу. Камердинер лишь положил его на серебряный поднос и оставил на столе, рядом с кофейником. Белый конверт из толстой, текстурной бумаги. Без каких-либо наклеек, марок, штемпелей или пластиковых окошек. Без рисунков, напечатанных адресов получателя или отправителя. Единственная надпись на конверте, похоже, была выполнена кисточкой или пером для каллиграфии с очень широким и гибким наконечником. Во всяком случае ширина штриха в буквах была не одинакова, края штриха были более насыщенного цвета, да и цвет менял градиент даже внутри одной буквы.

Надпись содержала лишь два слова: «Sir Alexander».

Адресат стоял у огромного, во всю стену, гостиничного окна. Высокий, худощавый мужчина, за сорок, больше шести футов и меньше ста восьмидесяти фунтов, рыжие волосы с заметной проседью и уже наступающим от макушки облысением. Высокий, интеллектуальный лоб, тонкий нос с едва заметной горбинкой, бледно-розовые губы сжаты, и, в то же время, как будто застыли презрительно выпятившись. Лицо, словно перевернутое куриное яйцо, вырастает овалом из острого подбородка, за который так удобно взяться подушечкой большого и костяшкой указательного пальцев во время особенно напряженных размышлений.

Девять утра, а за окном уже за сотню по фаренгейту. Несмотря на это, сэр Александр, как всегда, одет в костюм, светло-бежевый, однобортный, из фресковой, сильно перекрученной нити шерсти ламы-викуньи, с добавлением шелковых прядей. Белая льняная рубашка. Песочный галстук в полоску повязан «полувиндзором», любимым узлом Александра, к сожалению, не всегда доступным в чопорной правительственной Англии. Хотя, после прихода месяц назад на Даунинг стрит Бориса Джонсона, вероятно на ассиметричный узел сэра Александра в Палате лордов уже никто критически не посмотрит. Из-под манжета выглядывают стальные «Петек Филипп».

Сэр Александр бросает взгляд на часы. До встречи еще десять минут, но стоит поторопиться, тут конечно быстрые лифты, но для подъема с тридцать девятого на сто двадцать второй этаж, придется сделать одну пересадку. Опаздывать сэр Александр не любил и от других, в равной степени, не приемлел ни опозданий, ни заблаговременных приходов. Стоило его контрагенту приехать на пару минут позже, и встреча отменялась. Ну а посетителей, приехавших к нему более, чем за пять минут – даже в дом не пускали, так и стояли они под дверями, прячась от дождя под зонтами помощников.

Дождь. Сэр Александр вспомнил про постоянную островную сырость и, невольно, взглянул в окно. Тонированные и, наверняка, покрытые каким-то специальным составом гостиничные окна, не пропускали ультрафиолет и сильно гасили свет уже стоящего достаточно высоко солнца. И все же долго смотреть на игру солнечных лучей на воде было не приятно. Бассейны, целая система бассейнов перед «Дубай Моллом». Не напоминает ли страсть местных ландшафтных дизайнеров к установке где ни попадя водоемов страсть островных архитекторов к паркам и газонам? Хотя, тут скорее не вопрос эстетики, арабы пошло демонстрируют миру свое колоссальное богатство. Ну и голос предков, для которых вода была не просто богатством, а средством выживания. Стандартное для подростка: «Папа, смотри, а я смог»… Да, вероятно у наций, как и у людей, есть свои возрасты. И арабы пока еще даже из пубертатного периода не вышли. Им еще нужно кому-то что-то доказывать. Значит, сэр Александр прав, и он, как представитель более зрелого народа, имеет право снисходительно выпятить верхнюю губу при взгляде на бассейны под окном.

Еще раз взглянув на часы, сэр Александр отошел от окна и, пройдя через серо-стальную гостиную, вышел из номера. На ходу он застегнул пуговицу на манжете пиджака. Ирландец, старик-камердинер, служащий в семье Александра вот уже почти сорок лет, все время норовил отстегнуть крайнюю пуговку на левом рукаве, уверяя, что это приносит удачу…

Конверт так и остался лежать на столе в столовой, сэр Александр решил распечатать его после возвращения. О предстоящей встрече, как и вообще о том, что он будет в Дубае, знали лишь пара человек. Поэтому, в письме не могло быть ничего, что касалось бы работы или политики. Вероятно, администрация отеля, поздравляет ВИП постояльца с каким-то местным праздником или дарит какую-то СПА процедуру. Даже на фоне привилегированных гостей Армани Отеля в Бурж Халифе, сэр Александр разумеется выделялся, потому письмо от управляющего в первые же часы приезда его не удивило. Но, читать за завтраком его отучила матушка, а опаздывать на встречи – отец. Конверт так и остался не распечатан. Если бы англичанин нарушил урок хотя бы одного из своих родителей, это ничего бы не поменяло, просто он лишился бы одного сюрприза.

Чтобы понять, для чего сэр Александр прилетел в Дубай в августе, в самый жаркий месяц, когда даже сами арабы предпочитают уехать в Малайзию, заполняя отели Порта-Диксон до отказа, нужно знать две вещи: бутлегерство и банки.

Слово «бутлегер» произошло от английского «boot» – ботинок. Во времена Гражданской войны в США военные проносили в лагеря контрабандное спиртное в сапогах. Термин получил второе рождение во времена «сухого закона» в двадцатых-тридцатых годах прошлого века.

Слово «банк» произошло от итальянского «banco». Так назывался стол менялы, на котором он раскладывал монеты и производил торг. Первые банки появились в Вавилоне уже в восьмом веке до нашей эры. Возможно, профессия банкира могла бы даже посоревноваться за звание одной из самых древних.

Одна из функций любого банка – осуществление расчетно-кассового обслуживания. Представьте, что в Нью-Йорке, в офисе некой корпорации, лежит чемоданчик с миллионом долларов. Эти деньги необходимо передать в Лондон, в филиал компании. Конечно, можно снабдить специального человека необходимыми документами и охраной, купить билеты на коммерческий трансатлантический рейс или зафрахтовать частный самолет, и доставить чемоданчик адресату. Но это дорого, не безопасно и, главное, очень долго.

Можно сэкономить время, деньги и нервы, и воспользоваться услугами банка, участника международной системы SWIFT. В таком случае американским сотрудникам компании нужно лишь привезти деньги в нью-йоркский банк, и уже через несколько минут лондонские коллеги смогут упаковывать деньги в такой же чемоданчик, но уже в Лондоне. Конечно не весь миллион, за время пути сумма чуть снизится, но это все равно дешевле билетов на самолет для курьера и охраны.

Казалось бы, сплошные плюсы. Идеальная бизнес схема, в которой для банков нет конкурентов. Удобна для всех, и для банка, заработавшего на нажатии нескольких компьютерных клавиш, и для клиента, гарантированно передавшего сумму через океан. Все так, если бы не одно но. Сила банков, их надежность, гарантированность любого банковского действия – это и их слабость. Любая банковская операция записывается, дублируется, проверяется и вновь записывается. Имея необходимые ордеры и постановления, заинтересованные стороны могут в любой момент получить информацию об операциях любого клиента. Ну а при отсутствии ордера – получение такой информации становится лишь вопросом цены… И пусть вас не обманывают рекламные слоганы о каких-то там «банковских тайнах». Это примерно то же самое, что и ставка на тайну исповеди, или честное слово хранить тайну от лучшего друга. Вопрос доверия.

Теперь представьте ту же ситуацию, те же главные герои: чемоданчик с миллионом, отправитель в США, получатель в Англии. Вот только у отправителя и получателя есть обоюдное желание не оставлять о своих отношениях никаких бумажных следов. Казалось бы, тут прямой путь к варианту номер один, курьер, билет, охрана. Но и здесь есть несколько подводных камней. От безопасности до нежелательных вопросов на таможне. И вот тут и начинают работать рыночные законы, которым откровенно плевать на любые попытки на них повлиять.

По рыночным законам любой спрос рождает предложение. Если официальные участники финансового рынка не оказывает некие финансовые услуги, на рынок непременно придут те, кто такие услуги окажет. Так было в США с рынком алкоголя во времена «сухого закона», когда места легальных поставщиков и баров заняли бутлегеры и «speakeasy». Спорить с рыночными законами ровно так же глупо, как спорить с их физическими собратьями.

Что будет, если некие, не важно, государственные или коммерческие структуры, объявят, что расчетно-кассовое обслуживание на территории какой-то конкретной страны отныне запрещено? Вернее, не тотально запрещено, а просто очень осложнено. Не невозможно, просто очень трудно, долго и дорого. Что будет, если кто-то попробует повлиять на рыночные законы? Все равно, что объявить, что отныне, в отдельно взятой стране, ускорение свободного падения будет не 9,8 м/с^2, а, например 8, или 11. Или число «Пи», математическая константа отношения длины окружности к ее диаметру, везде 3,14, а вот здесь она будет 5! Стандартные величины «g» и «Пи» остаются для всех стран, кроме вот этой вот…

Когда пять лет назад, в 2014, Россия вернула себе полуостров Крым, многие западные страны решили, что они могут изменить рыночные законы. Против России начали вводить санкции. Почему-то многие, очень мудрые люди, стали искренне верить, что по их желанию константы на одной девятой части Земли могут стать такими, как хочется им.

Это решение было радостно встречено очень большой частью работников банковского сектора. Эти работники, так же как и большинство высокопоставленных банкиров, предпочитают спортивные машины, дорогие яхты и частные самолеты. Разница лишь в повседневной одежде.

Та часть банкиров, которые огорчились введению санкций, носит на работе очень дорогие костюмы, ботинки, галстуки. Еще у них, вернее у их помощников, есть визитки с логотипом, под которым вероятно выдавлены слова «since 18XX», работаем с тысяча восемьсот какого-то года. Эти, огорчившиеся банкиры, работают в официальном, видимом банковском секторе.

Та часть банкиров, которые обрадовались осложнениям межбанковской работы с РФ, отличается от своих коллег только галстуками. Они их не носят. Потому что в теневом секторе галстук не приветствуется. В той системе координат, в которой работают эти банкиры, в случае, если по дороге из страны А в страну Б потеряется чемоданчик с деньгами, вопросом станут заниматься не высокооплачиваемые юристы, полицейские, специалисты ЦБ или ФРС. В случае какой-то проблемы в этом секторе экономики в дело вступают крепкие, не очень мудрые, но зато и не отягощенные моралью и состраданием люди. Умение хорошо стрелять, работать ножом, паяльником и электро-шокером так же значится в из резюме в качестве сильных сторон.

Эти люди не отправляют отчетов в контролирующие органы и не выдают вам, в обмен на ваш чемоданчик с миллионом, каких-то бумажек с печатями. Они просто берут ваш чемодан, делают один звонок, и где-то за океаном, в другом часовом и климатическом поясе, человек говорит «хорошо», нажимает на кнопку отбоя и выдает такой же чемодан получателю.

Сэр Александр любил Россию. Это была не восторженная влюбленность молодой пары в цветочно-конфетном периоде. И даже не любовь молодоженов в медовом месяце. Это была зрелая любовь взрослых партнеров, основанная на знании, понимании и уважении. Англичанин знал русскую культуру, знакомство началось почти сорок лет назад с Чайковского, Прокофьева, Шостаковича и Хачатуряна. Их произведения заложили в нем любовь к музыке еще в том возрасте, когда сэр Александр даже не мог выговорить свое имя.

Наследник нескольких поколений английской аристократии находил много схожего между философией Великобритании и России. Он рассматривал наши народы как кузенов, воспитанных на одинаковых семейных ценностях. Две империи, две страны с сильными самодержавными традициями и верой во власть короны. Да, пути развития кузенов разошлись столетие назад, но родство никуда не делось.

Именно этим сэр Александр объяснял и ту странность в отношениях двух стран, которая регулярно проявлялась в недружественных действиях. Не зря говорят, что от любви до ненависти лишь один шаг и никто не будет ненавидеть так, как прошлый друг. Поэтому то, что Великобритания стояла у истоков антироссийских санкций, было неприятно, но вполне предсказуемо.

Сэр Александр страдал от антироссийских санкций не только эмоционально, понимая всю их надуманность и бесполезность, главное, от них страдал его семейный бизнес. На сегодняшней встрече ему предстояло договориться об условиях, на которых его чемоданчики с деньгами будут попадать из западных стран в санкционную Москву. Дивиденды от добывающей промышленности России получали, а главное ожидали, все. Оттого они и были, хоть и стабильны, но чрезвычайно малы. А вот инвестиции в реальный сектор российской экономики могли себе позволить только люди, реально понимающие страну. Сэр Александр был одним из таких людей. И он верил, что Россия отблагодарит его за доверие пусть и не быстрым, но высоким процентом возврата на каждый вложенный фунт, доллар или йену. Тем или иным способом семья сэра Александра участвовала во многих российских компаниях, поэтому чемоданчиков планировалось много и двигаться они должны в самых разных направлениях…

Зал ресторана был заполнен на треть. Время завтраков для тех, кто приехал в Дубай по работе, уже давно окончилось, а завтраки богатых бездельников еще даже не начали готовить. Тем не менее, столик был забронирован заранее на имя Патель Сингх. Метрдотель проводил англичанина в глубину зала, подальше от оконных витрин, к которым норовило присесть большинство посетителей. Сэр Александр сел за небольшой квадратный столик и взглянул на часы. 09:09. Мужчина решил, что если через минуту вторая сторона встречи не появится, он перейдет в бар. Ресторан «Атмосфера» никогда не нравился сэру Александру, несмотря на звездного шефа. Вероятно, и это тоже из-за русских, подумал он. Впервые в этом ресторане он побывал именно с русским товарищем, они встретились, разумеется, не на открытии заведения, но одними из первых, как только папарацци потеряли к новому заведению интерес. И тогда русский товарищ очень едко, но при этом аргументированно, доказывал, что суп, даже вегетарианский, подаваться в рюмках не может.

От воспоминаний о первом посещении этого заведения мысли англичанина логично перекинулись на Максима Романова. Русский, в какой-то степени ресторатор. С этим человеком сэр Александр познакомился лишь три месяца назад, но он сумел заинтриговать англичанина своими очень простыми и предельно логичными рассуждениями. Максим Романов обладал не то, чтобы какими-то энциклопедическими знаниями, вовсе нет. Он получил стандартное для России образование, в котором, в отличие от западного, было больше общих, нежели профильных дисциплин. Но безупречный логический аппарат Романова позволял ему находить ответ на, возможно, любой вопрос. Вот оно, англичанин даже взялся за свой выступающий подбородок, он поймал мысль. Вот оно, то, что так привлекло пэра Англии в Максиме. Романов не знал ответ на любой вопрос. Он мог найти этот ответ.

Размышления англичанина прервал подошедший мужчина. Не произнося ни слова, он лишь чуть склонил голову, как бы в ожидании разрешения присесть. Индус, или пакистанец, они никогда не выясняли таких подробностей, очень худой, вероятно слой подкожного жира у него был не толще слоя масла на бутерброде скупердяя. Подбородок, скулы, брови и нос человека были какими-то острыми, угловатыми. Даже уши торчали, словно хищные ножи блендера. Рисование его портрета можно было скорее поручить инженеру-чертежнику с готовальней и набором линеек, нежели художнику с кистями и палитрой. Отличный костюм скрадывал болезненную худобу, но кисти рук, скулы и шея выдавали наличие заболевания. В то, что его бизнес партнер, получающий такие проценты от сделок, недоедает, верилось с трудом.

Это была не первая встреча. За плечами у них уже были три раунда очных переговоров и дюжина чемоданчиков почти на миллиард долларов. Но еще ни разу сэр Александр не пользовался их услугами для работы с Россией.

Переговоры окончились достаточно скоро. Им не требовались калькуляторы, бумага или какие-то статистические данные. Это все остается на уровне исполнителей. На встрече решался один принципиальный вопрос, «да» или «нет». Двое мужчин, так и не пожавших друг другу руки и не обменявшиеся ни приветствием, ни прощанием, просидели за столом около двадцати минут. Пакистанец (или индус), съел одно яйцо «бенедикт» и выпил чашку чая. Англичанин, отламывая по мизерному кусочку и раскатывая шарик в тонких пальцах, съел четверть цельно-зерновой булочки. Поговорили о погоде и сошлись на том, что оба предпочитают в это время года Италию. Так была заключена очередная сделка.

Выйдя из ресторана сэр Александр уже было направился к лифтам, но неожиданно передумал. Соленая булочка оставила во рту флер сухости и он решил выпить. Пройдя несколько шагов, англичанин толкнул дверь бара и через три секунды уже был у высокой стойки. Вся зеркальная стена за спиной бармена была уставлена бутылками Moet.

– Джин тоник, джин самый сухой и совсем чуточку.

И вот тут то сэра Александра и ждал тот сюрприз, который мог бы и не быть сюрпризом, если бы он вовремя читал адресованные ему письма.

Глава 2

Транспортные средства компании учитываются в балансе, во внеоборотных активах, вместе со всеми основными средствами предприятия. Скучно, верно? А вот меня, как я изначально считал, именно приобретение транспортного средства привело к таким последствиям, что даже самая смелая фантазия не смогла бы насочинять.

Каждый из вас наверняка покупал машину. Вероятно, даже не однажды. Согласитесь, это приятный процесс. Приятный и не очень сложный. Сначала в вас рождается потребность. Если это первая машина, то вы, сидя в трамвае, маршрутке или такси, представляете, как вы бы могли ездить сами. Смотрите в окно на проезжающие автомобили и представляете себя за рулем. Ваш мозг подкидывает вам объективные причины, зачем вам нужна собственная машина, ваш внутренний скупердяй дает вам денежный расклад, как можно экономить с помощью своего транспортного средства, а может даже и зарабатывать. Ваша фантазия, прям-таки, кричит вам о возможном повышении вашего социального статуса. Может даже при этих мыслях у вас в голове формируется четкая картинка, как в вашу машину садится вполне конкретная однокурсница, или коллега…

Покупка машины это не сложный процесс. Каталоги, обзоры, посещение пары-тройки автосалонов и тест драйв. Затем, в зависимости от региона, пара часов или, в худшем случае, день в ГИБДД и страховых, и вот уже у вас на руках заветный ПТС и ключи с брелоком сигнализации.

С самолетом все намного хуже. Если вы покупали себе самолет – вы меня понимаете. Если вы еще не думали над таким приобретением – мой вам совет, не ввязывайтесь в это!

Я люблю аэропорты. В каждом из них есть только ему, этому конкретному воздушному хабу, присущая харизма, атмосфера, дух. Я люблю работать в бизнес залах аэропортов, когда вокруг постоянно сменяются соседи, в динамиках женско-металлический голос объявляет о посадке или призывает опоздавших пассажиров поторопиться. И я даже согласен с тем, что не все города связаны авиасообщением. Недавно я возвращался из Штатов, с фестиваля «Бернинг Мен». Мне пришлось сделать три пересадки. Сначала из Рино я летел в Сан Франциско, оттуда в Москву, уже оттуда в Краснодар. Это нормально.

Другое дело внутри страны. Империи римлян и инков выросли среди своих соседей за счет мощеных каменных дорог. В Китае сеть высокоскоростных дорог имеет протяженность более ста шестидесяти тысяч километров, это в два раза больше, чем система хайвеев США и в десять раз больше протяженности автобанов в Германии. А еще, это более чем в тридцать раз превышает протяженность скоростных дорог в России.

Чтобы мне из Краснодара попасть в Астрахань или Махачкалу, а это каких-то 850 километров, мне нужно провести 12 часов в машине. Поэтому я предпочитаю летать.

Но полет внутри России – это обязательная пересадка в Москве. У нас просто нет прямых авиа рейсов даже между столицами регионов. А любой стыковочный рейс – это минимум плюс четыре-пять часов. Дальше, все как и в случае с размышлениями о собственной машине человека, который едет в трамвае. В голову приходят мысли о некой экономии: «а вот если бы у меня было свое транспортное средство, как я бы экономил и даже зарабатывал…»

Давайте считать. За один год я становлюсь богаче в среднем на сто пятьдесят миллионов долларов (не берем мой лучший, 2018, когда я заработал колоссальные деньги на чемпионате мира). Значит в день я зарабатываю грубо четыреста десять тысяч. Значит мой час стоит примерно семнадцать тысяч долларов. Значит потеря времени на стыковку в Москве стоит мне чуть меньше ста тысяч. А таких стыковочных полетов у меня в год минимум дюжина… А есть еще полеты «малого совета»… Разумеется, говоря про заработок я не имею в виду деньги на моем счету, это стоимость моей компании. Ну так и самолет будет приобретаться не Романовым М. А., а ГК «Максим».

Согласен, кривая логика и так считать нельзя, но именно такие выводы подкидывает мне мой мозг. А все потому, что Хачатур Казарян, мой финансовый директор, вот уже который месяц забрасывает меня какими-то «супер выгодными» предложениями.

– Ты, Максим Александрович, пойми. Вот прилетаешь ты в Казахстан, по текстилю договариваться. Тебя партнеры где встречают? Верно, у трапа. Или везешь ты гостя из Краснодара в Сочи, ты что, на машине летом двенадцать часов в пробке будешь стоять? Или «Ласточкой», в общем вагоне?

Я слушаю его в пол уха. Эти обеденные разговоры, когда малый совет собирается в «рубке», под стеклянным куполом нашего офисного здания, для совместного обеда, давно стали аналогом каких-то летучек. Мы, все руководители группы компаний «Максим», отчаянно любим свое дело и кайфуем от работы, поэтому разговоры о деле за обедом – уместны. До определенной степени.

– Хачатур, я уволю нашего шефа. Ну в самом деле, зачем нам такой дорогой шеф повар в офисе, если мы не его шедеврами наслаждаемся, а о каких-то делах все время разговариваем. – Я демонстративно, глядя в глаза моего финансиста, накалываю стручок спаржи и звонко откусываю.

– Если вы заботитесь о своём пищеварении – мой добрый совет: не говорите за обедом о большевизме и о медицине. – Валера, мой ассистент, с улыбкой смотрит на нас.

А ведь растет парень, уже и классику цитирует, и в разговор начинает вступать. Еще полгода назад он все больше молчал и слушал.

– Тьфу на вас, дикари. Так и будете на перекладных всю жизнь добираться. А у меня тут несколько вариантов таких интересных, без лизинга, мы сразу бы на баланс самолет получили, я как раз его как основные средства бы провел. И ценники всего в районе десятки. Ну плюс-минус.

– Дяденька, дай десять копеек, а, – уже откровенно хохочет Валера.

– Может тебе еще ключи от квартиры, где деньги лежат? – Мне тоже смешно, и я рад, что мой ассистент так подрастил свою самооценку, хотя тут стоит и внимание обратить, все же он не входит в совет, пока он вставляет фразы вовремя, понимает, когда можно а когда нет, но все же нужно это отслеживать. – Хачатур, а сколько стоит топливо, ТО, страховка, экипаж, ангар? Ну не начинай ты опять, твоя десятка в итоге выльется в двенадцать в первый год и по паре миллионов в каждый следующий. Мы на пятерку в год прирастем после покупки? – Я тянусь к бутылке и доливаю себе вина. Во время обеда мы сами следим за своими напитками. – Если ты мне покажешь, что самолет даст нам возврат инвестиций хотя бы два-три…

– Максим Александрович, я тебе как специалист много раз говорил, самолет – самый безопасный вид транспорта. – Руслан Дзантиев, мой безопасник, откручивает пробку зеленой бутылки «Боржоми» и наливает в стакан минералку. – Я опять поддержу Хачатура, мы можем себе позволить самолет, а по моему ведомству – мы давно обязаны на самолет пересесть. Ты к своему возврату на вложения безопасность добавь.

– Хорошо, Рус, давай про безопасность. На сколько мы бюджет твоего департамента срезаем после покупки самолета?

– Мы его не срезаем, вероятнее мы его даже повысим, – вместо Руслана отвечает Хачатур.

– Я прям физически чувствую, как вы меня дурите! – Я делаю глоток вина. – Мессиры, вы мне предлагаете увеличить расходы и взамен получить какую-то мифическую повышенную безопасность?

– Максим Александрович, – Дзантиев устало и совершенно бескультурно тычет в меня ножом, с которого стекает капля соуса, – тебе напомнить, сколькими седыми волосами я тебе обязан? До весны полгода, а там и твой день рождения…

Подловил. Весна, апрель-май, действительно почему-то в моей жизни не самые спокойные месяцы. Всевышний не дает мне скучать и обильно одаривает приключениями как раз в районе моего дня рождения. Уже несколько лет подряд.

– Хорошо, давайте эмоции по боку, калькулятор на стол и считаем. Хачатур, если ты мне покажешь окупаемость хотя бы за три года – будь по вашему, купим самолет.

– Пять лет. Выход на точку ноль в лучшем случае через пять лет. И это только по самому борту, без ежегодных эксплуатационных расходов. В целом, экономически, приобретение не окупится никогда.

– Мог бы и соврать. – Я снова поднимаю бокал. – Ладно, пришлите мне варианты, посмотрю.

– А чего слать та? У меня все готово, я тебе ссылку на хранилище дам, заходи, смотри, там и ценники, и ТТХ, и даже фотографии есть. И не только по самим бортам, кстати сейчас там три варианта, но и по тех провайдерам и даже по лизингу пилотов.

– Ладно, сегодня до девяти вечера отвечу. Только никакого лизинга персонала. Я в такси летать не намерен, пилоты только на прямом контракте, чтобы они деньги только от нас получали и только перед нами отвечали. Как только определимся с моделью самолета – найдите мне пять пар пилотов, слетанные уже или у нас познакомятся – не важно, на совместимость их в любом случае проверите. Когда вы эти пять пар из всех претендентов отберете – я хочу с каждыми поужинать. Пять вечеров, пять пар. И один общий ужин, чтобы все присутствовали.

– Ты их тупыми шутками и алкоголем будешь проверять? – Смеется Хачатур. – Станешь смотреть как они на тебя как на шефа будут реагировать?

– И это тоже. Мне с ними летать придется, я хочу знать заранее, что они за люди, мне бесстрашные ястребы не нужны, но и тихих курочек мне в кабине не нужно.

– Кстати по поводу курочек и петушков…

– Никаких женщин, я не собираюсь в своем самолете вести себя как джентльмен, а по поводу петушков, кххм, если через год службы мой кэп сообщит, что влюбился в мужика, ну что, поздравлю, микроволновку на помолвку подарю, отпуск дам и вероятно через неделю об этом уже забуду. Но если он на собеседовании сразу свою, кххм, позицию выложит, то нет, найдите приемлемый повод такому отказать, мне со старта такой не нужен.

Руслан и Хачатур ушли, оставив меня и Валеру. Я заказал вторую чашку кофе, а Золотухин ковырял уже второй кусок персикового пирога. После хорошего такого стейка с двойным фри и миски салата оливье плюс апельсиновый фреш. Я окинул взглядом его спортивную фигуру. Как он умудряется при таком питании оставаться в такой форме? Не иначе, за его метаболизм отвечает атомный реактор.

– Шеф, ты ведь давно уже сам решил все про самолет, ты ведь сам его хочешь купить, – Валера смотрит на меня, а вилкой задумчиво гоняет по тарелочке оранжевый ломтик персика, – зачем же ты Хачатура так долго напрягал и не давал ответ?

– Поясни, как понял? – Я радостно улыбаюсь. Растет парень, учится…

– Ты время на размышления не взял. Я же твое расписание знаю. Чтобы до двадцати одного ответить ты на материалы максимум пол часа, минут сорок сможешь выделить. А еще по пилотам. Судя по ответу ты уже согласился с их наймом…

– Отлично, а может ты понимаешь, и почему я согласен самолет купить?

– Экономия времени?

– Плоско, думай глубже. Я умею работать и в аэропортах, ты сам видел. И вопросы престижа, комфорта тоже не рассматривай. Они есть, но главный вопрос всегда в деньгах.

– Мы можем себе это позволить?

Я снова радостно отмечаю это «мы» в речи сотрудников. Это здорово, когда люди ассоциируют себя с работой.

– Верно, можем. Есть такое понятие, «кривая опыта». Это разработка Бостон Консалтинг, которая находит взаимосвязь между количеством произведенной продукции и временем, в течении которого компания занимается производством. Грубо, с каждой пятилеткой производства одного и того же продукта, его себестоимость для компании-производителя снижается на десять процентов. «Максим» кормит людей уже почти двадцать лет, только на снижении себестоимости мы получаем ежегодно около десяти миллионов долларов. Я согласен потратить их на самолет.

Валера задумался на секунду и выдал фразу, которая меня прям порадовала.

– Максим Александрович, ты предлагал мне МВА оплатить?

– Оплачу, если ответишь на вопрос. Хачатур с Русланом, так же как и ты, понимают, что я готов к покупке. Потому они сейчас, прям уверен, варианты самолетов, выложенные на серваке, проверяют. Казарян сказал три варианта? Скажи, какой вариант он сам лоббировать станет?

– Ну это просто. Он выложит один какой-нибудь дешевый, может сильно бэушный борт, и один какой-нибудь очень хороший, но с дорогим люксовым наполнением, вроде красного дерева или золота в оформлении. Ты, понятно средний выберешь.

– Молодец. Обучение тебе компания оплатит. Садись, два. – И глядя в растерянное лицо помощника продолжаю. – В координатах прямой логики ты был бы прав, но это для фин директора «Максима» было бы слишком просто. Так директор магазина рассуждает, когда полку заполняет, поменьше дешмана и экстра дорогого товара и побольше среднего ценового сегмента. Это же известная фишка, ею еще риелторы любят пользоваться. Хочешь поскорее продать квартиру – вези клиента в убитую дешевую хрущевку, с соседями алкашами и рюмочной под окнами, потом отвези в нормальную, но с неадекватным хозяином, задравшим ценник выше рынка, ну а потом уже смело показывай ту жилплощадь со средней ценой, которую тебе нужно продать. – Смотрю на часы, у меня есть еще пять минут, можно пословоблудить. – Вот только Хачатур слишком умен для прямой логики, поэтому он ставит на первый, самый не дорогой вариант.

Я оказался прав, самым лучшим вариантом оказался самый не дорогой, всего девять с половиной миллионов долларов, бразильский Embraer Legacy 500, два пилота (это тоже плюс, я как-то опасаюсь самолетов с одним кэпом), восьмиместный, восемьсот пятьдесят километров в час и почти шесть тысяч километров дальность. Но главное, что этот борт и еще один из короткого списка финалистов, сейчас находился в Англии. Приобретать самолет за почти десять миллионов и не взглянуть на него вживую? Нет, не согласен.

Вот так, в первых числах октября, я принял решение лететь в Англию.

Если бы я знал, началом какой истории это все станет, я бы пожалуй отказался бы от приобретения самолета и продолжил бы пользоваться коммерческими рейсами. Хотя вру. Знай я все заранее – я бы еще быстрее собирал бы свой чемодан…

Глава 3

Сэр Александр никогда не был гурманом. Он любил изысканную еду, но вполне мог обойтись пресловутой овсянкой, кашей всего из двух ингредиентов, овса среднего помола и воды. Именно так, даже без грамма соли.

Но это совершенно не означало, что он не был знаком с шедеврами лучших мировых шефов, от классических до самых модных. И гастрономические тенденции последнего времени его совершенно не радовали. Ну скажите, откуда пошла эта мода, солить любое блюдо до критической черты, когда еще буквально крупинка – и все, блюдо пересолено. Вот и сегодняшняя булочка, вкусный, замечательный хлеб, но уже через мгновение во рту появляется это ощущение соли. Сэр Александр улыбнулся, вспомнив как охотясь на зайцев в своем поместье делал приманки из соли. Неужели современные шефы смотрят на посетителей ресторанов, как на дичь? Забавная мысль, стоит поговорить об этом с новым знакомым, Романовым. Странно, второй раз за утро он вспомнил об этом русском.

– Джин тоник, джин самый сухой и совсем чуточку.

– Ваш друг уже сделал заказ, два джина, сею секунду сайеди, располагайтесь, сейчас принесу. – Темнокожий бармен почтительно поклонился и взял в руки голубую бутылку «Bombay Sapphire».

В баре было пусто. Лишь один столик, возле западного окна, был занят пожилым джентльменом.

Темно коричневый загар и частая сетка морщин у глаз говорили о том, что мужчина очень давно живет в солнечных странах. Но, все же, это наверняка был англичанин. Никто, кроме истинного джентльмена, не станет в таком климате носить костюм тройку. И взгляд. Такой взгляд, словно определяющую пол хромосому, передают английские лорды своим детям. Это тот взгляд, которым до сих пор смотрят английские аристократы на все, что их окружает в бывших колониях, то есть везде, за пределами туманного острова.

А еще поведение. Сэр Александр встретился глазами с незнакомцем. Представитель любой национальности тут же подал бы ему сигнал. Славянин, вероятно, вскочил и выкрикнул бы что-то приветственное, американец взмахнул бы рукой, приглашая присоединиться, европеец, разумеется кроме итальянцев, как минимум бы кивнул. Англичанин смотрел на Александра бесстрастно, как мог бы смотреть на изящную, но не шедевральную статую в каком-нибудь провинциальном музее.

– Мы знакомы?

– Я представился в письме…

– Так это было ваше послание? Не судите строго, не было возможности ознакомиться.

Александр отодвинул тяжелый стул и присел к низкому столу. Раз уж соотечественник сумел предугадать не только его появление в баре, но даже напиток… Стоит дать ему шанс, нужно уважать возраст и ум.

– Мы знакомы лишь отчасти. Я знаю вас, но не был вам представлен. Меня зовут сэр Реджинальд, барон Альхерст, когда-то я знал вашего дядю, сэра Бассета.

– Он служил…

– Именно, я тоже служу…

Тем временем бармен поставил перед ними два высоких тонких бокала. Слава Богу, ни коктейльных соломинок, ни льда или лимона. Очевидно, бармен был опытен и умел на взгляд определить национальность. Ну а иначе и быть не могло, в этом ремесле без отлично развитой интуиции придется жить на мизерную зарплату. Словно в подтверждение этих мыслей сэра Александра, бармен поставил на столик менажницу с фаршированными оливками и арахисом и низкий бокал рокс с огуречными палочками.

Сэр Реджинальд сделал первый глоток и счастливо улыбнулся.

– Не взыщите, но пропорции бою я указал сам, если не понравится – не сердитесь на него, он лишь очень верно выполнил заказ.

Сэр Александр сделал глоток. Его намерения чуть освежиться тоником с привкусом джина были нарушены, похоже, равной пропорцией сорока семи градусного напитка с содовой. И вновь на ум пришла Россия, с ее варварскими водочными традициями. Это уже по меньшей мере странно, почему все утро в Дубае он вспоминает далекую холодную страну?

– Вы не находите странным, что исконно английский напиток, джин, назвали «Сапфир Бомбея»?

Сэр Александр поморщился. Разумеется внутренне, ни один мускул не дрогнул на лице. Неужели для его соотечественников так важно начинать беседу с ничего не значащих слов? Вероятно, сейчас будет переход с голубого джина на водоемы за окном, оттуда будет перекинут мостик к местному климату, затем вернемся к архитектуре и таким образом завершим этот квалификационный заезд.

– Что до названия, вас ведь не смущает Кохинур… Да и вообще, странно, что вы называете джин «исконно» английским напитком.

– Вы про этого доброго парня, Вильгельма Оранского и его «Славную революцию»? – Сэр Реджинальд нисколько не обиделся на столь не вежливое замечание, напротив, он даже во второй раз улыбнулся. – Да, у истории отменное чутье. Если бы не голландский король, так бы наш народ и остался бы с пивом, да и мы бы с вами кроме виски в патриотическом порыве ничего бы не поднимали. – Рука взлетает в невысоком салюте. – Боже, храни королеву!

– За кровавые сражения и смертельные болезни. – Сэр Александр отвечает салютом.

– Ну что вы, что вы, в той, кххм, структуре, которую я представляю, есть и иные способы продвижения по карьерной лестнице. Хотя вы правы, раз уж мы пьем «Сапфир Бомбея» с хининовым тоником, упоминаем Кохинур и вообще, кххм, находимся в жарком, хоть и сухом климате, то ваш тост вполне уместен. Ну так и перейдем тогда к делу.

Они засиделись. В это время в бар никто не заглядывал, поэтому двум джентльменам никто не мешал. За почти часовую беседу, хотя назвать этот спич сэра Реджинальда, с редкими вкраплениями слов сэра Александра, беседой было бы не верно. Скорее, это был рассказ более опытного джентльмена своему молодому товарищу:

– Группа «Гринго» появилась на горизонтах нашей службы уже лет двадцать назад, в нулевых. Информацию о них мы получили по каналам обмена со штатовскими ЦРУ и АНБ. До десятого года у нас даже отдельного сотрудника на эту шайку не было назначено, это была лишь одна из многих, очень многих организаций, имеющих экстремистские взгляды, но не более того. Пристально следить за каждой пивной, где поднимают тосты за свержение якобы не народного правительства – так мы очень скоро налогоплательщиков разорим. Но в две тысячи десятом к власти в «Гринго» пришел новый лидер. Очень мудрый и энергичный. – Сэр Реджинальд хрустнул ломтиком огурца. – Вы, кстати, знаете этимологию слова «гринго»? – Увидев отрицательный жест собеседника он продолжил. – Во времена американо-мексиканской войны в середине девятнадцатого века, армия США носила зеленые мундиры. Вот мексиканцы и говорили, «green go», то есть «убирайтесь зеленые». Но, к сожалению, это не единственный возможный смысл…

– Вперед зеленый? – Догадался сэр Александр.

Прежде, чем ответить, старик сделал долгий глоток из уже наполовину опустевшего бокала.

– Все верно, вы очень быстро улавливаете нюансы, ваш дядя не зря вас рекомендовал в свое время. – Еще один глоток. – О том, кто выступает под зеленым знаменем вам нужно рассказать?

– Я знаю, что вы думаете, что я знаю. – Сэр Александр так же делает большой глоток тонизирующего напитка. – Но так же я знаю, что «зеленое знамя» ислама это скорее бренд, на самом деле первые знамена были черно-белыми, да и вообще, к исламу в равной степени можно отнести черный, белый, красный и зеленый цвета. Вот хоть бы флаг наших нынешних гостеприимных хозяев, эмиратов… Итак, примерно десять лет назад ваши подопечные из «Гринго» назначили нового генерального менеджера и провели ребрендинг, став, вероятно, ультра исламистами? И к чему эти знания мне?

– Видите ли, сэр Александр. Сейчас на дворе две тысячи девятнадцатый, то есть, с момента назначения нового, как вы его назвали, «генерального менеджера» прошло уже почти девять лет. Но мы до сих пор не знаем его имени. Причем, не только мы, мидовцы в МИб, но и наши коллеги в службе безопасности МИ5 МВД, и военная разведка. И сразу отвечу на не заданный вопрос, наши коллеги из АНБ минобра США и из ЦРУ так же не имеют ответа на этот вопрос.

– Это чрезвычайно любопытно, и я искренне признателен своему дядюшке за рекомендации меня в качестве благодарного слушателя, вот только, сэр Реджинальд, два вопроса: зачем вам знать имя руководителя «Гринго» и, главный вопрос, зачем вы все это мне рассказываете?

Сэр Реджинальд знаком руки показал темнокожему бармену, что нужно обновить напитки, в тишине дождался появления двух новых хайболов с коктейлем и лишь после этого продолжил.

– Я позволю себе начать ответ издалека, – он усмехнулся, – вы ведь уже поняли, что я, как любой старик, люблю поговорить…

– Да, по новой порции выпивки я догадался, что ответ не будет коротким.

– И вновь восхищаюсь вашей прозорливостью, – улыбка, глоток и вот уже лицо старого джентльмена вновь абсолютно бесстрастно, – но вернемся к серьезным темам. Как вы поняли, организация «Гринго» имеет исламские корни, а из того, что я не назвал вам страну происхождения – вы, вероятно, уже сделали выводы о том, что это международная группа. Все именно так, родились они в Калифорнии, но дальше они не стали жить по месту регистрации, а напротив, стали регулярно менять страны. Нам кажется, что в настоящее время они, штаб-квартира «Гринго», базируется где-то в Африке, или вот прям здесь, на Аравийском полуострове. То есть на территории «Дар-уль-Исхам». Вы знакомы с этим понятием?

– Ни в малейшей степени.

– Ну что ж. – Еще один долгий глоток. – С точки зрения «Гринго» весь мир делится на три области. Первая, «Дар-уль-Исхам» – это мусульманские земли, где проживают и правят правоверные. Это так называемые «правильные» земли. Вторая категория, «Дар-уль-Харб». Это страны, в которых мусульмане живут под властью неверных, «кяфиров» или «гяуров». Разумеется, с точки зрения «Гринго» это – «неправильные» земли. Третья область, «Дар-уль-Сульф» – это страны, в которой живут и правят неверные. – Снова глоток и ловко подцепленная деревянной шпажкой зеленая оливка с розовой рыбой внутри отправляется в рот. – И вот тут два очень важных момента, которые, по сути, и являются ответом на ваш первый вопрос, а какое нам собственно дело до этого «Гринго». Во-первых, на территории, где живут правоверные, но управление принадлежит кяфирам, не действуют никакие нормы или законы. По сути, это территории законного беззакония, на них можно делать абсолютно, повторяю, абсолютно все, что угодно. А теперь в цифрах. Во Франции, например, доля мусульман составляет примерно десять процентов. У нас, в Великобритании, чуть ниже, порядка шести. Но если смотреть в динамике… За пятьдесят лет только у нас их количество выросло с пятидесяти тысяч до трех с половиной миллионов. – Сэр Реджинальд сделал очередной глоток и откинулся в кресле, будто и не собирался продолжать.

– А каков второй важный момент?

– О, это самое интересное. По нашей информации, «Гринго» рассматривает третью категорию земель, «Дар-уль-Сульф», как территории временно, – он подчеркнул это слово интонацией, – временно занятые неправоверными.

Несколько минут они сидели в молчании.

– Вы так и не ответили, зачем вам имя руководителя «Гринго»?

– Ну, тут все просто. Экстремистская организация «Гринго» ставит своей целью организацию на территории современной Европы и Африки мусульманского халифата, а этот самый, неизвестный нам пока руководитель, предполагается единственным претендентом на роль императора, вернее халифа.

– Ого, однако парни не мелочатся. Но ведь это все просто дичайший бред. Что с того, что какая-то организация, даже экстремистского толка, стремится к мировому господству? Ну серьезно…

– Когда-то так же говорили и про нацистскую партию, и про «талибан»…

– Хорошо. Но остается второй вопрос. Зачем вы все это мне рассказываете?

– Сэр Александр. По нашим данным, «Гринго» активно ищет себе партнеров в России. Эта страна обладает неиссякаемыми ресурсами и приложиться к ним – заветная мечта любой организации. Вы – известный, – старик прищурил левый глаз, словно смотрел в прицел, – известный в узких кругах специалист по России, об этом и ваша встреча в соседнем зале кстати говорит. Да не смущайтесь, сэр Александр. Неужели вы хотели бы жить в стране, спецслужбы которой не могут получить любую информацию о любом человеке? Ну, почти о любом… Так вот, сэр Александр, по нашим предположениям, в ближайшее время «Гринго» начнет искать людей в России. Это наверняка будут не мусульмане, напротив, вероятно это будут этнические русские. Учитывая, что вы только что встречались с господином Сингхом, одним из немногих, известных нам реальных управленцев «Гринго»…

– Я, кххм, «работаю» с этим человеком уже не первый год. – Сэр Александр намеренно якобы признался в связях с финансовыми мошенниками, это полезно в переговорах, он показывает противной стороне, что полностью согласен с их главенством, да и прав сэр Реджинальд, спец службам, при желании, этот факт стал наверняка известен достаточно давно. – Да, не первый год. И на мой взгляд, Патель Сингх не может быть руководителем глобальной организации, он человек-функция, дорогая, высококвалифицированная, очень мудрая, но функция.

– Все верно. По нашим данным, он занимает не самое высокое положение. Уже уровень директора, но еще даже не вице президента. Примерно, как температура тридцать семь и шесть по Цельсию у больного. Явно не здоров, но и в неотложку звонить не с чем. Для нас такой объект максимально интересен. У него еще и перспективы в организации не вполне четкие, а главное, не гарантированные. Поэтому он их потерять не побоится. Нет еще в нем и стойкости, воли высших руководителей. Но при этом у него уже есть очень много контактов и информации. Он главного имени не знает, но он знает того, кто знает того, кто скорее всего знает… И он вам доверяет. Вернее, не доверяет, но как хороший пес, уже раз впустивший вас в свой двор, не станет на ваш запах лаять. Но главное даже не в этом. Как и вы, ловко признав свою работу с ним, показали мне только что свое доверие, так и я вам скажу откровенно, других вариантов выйти на руководство «Гринго» за несколько лет работы мы так и не нашли.

Старик вновь поднимает стакан и смотрит сквозь оставшийся напиток на солнце за окном. После почти минутной паузы, сэр Александр не торопит, старый джентльмен все же продолжает:

– Сэр Александр, нам нужен русский, не связанный с их, – он глазами выделяет это слово, – не связанный с российскими спец службами, и уж тем более никак не связанный с нами. Никаких наших школ и колледжей не то, что у него самого, но даже у его детей или племянников. Мода на английское образование, конечно, помогает нам в пополнении рядов наших друзей, – он снова выделяет слово приподнимая брови, – но это не тот случай. Нам нужен русский, которого мы сможем познакомить с Пателем Сингхом и внедрить в «Гринго». Этот русский станет амбассадором «Гринго» в России, этот человек выведет нас на руководство «Гринго», этот человек будет нашим троянским конем, с его помощью мы уничтожим организацию. – Сэр Реджинальд продолжает тихим, и каким-то торжественным голосом. – Сэр Александр, от имени Ее Величества, я прошу вас найти такого русского.

Глава 4

Итак, решение принято, никаких больше задержек рейсов, пьяных попутчиков, овербукинга или «простите, шампанское только сладкое».

Площадь России меньше двадцати тысяч квадратных километров. Имея самолет с дальностью полета пять с половиной тысяч километров (меньше, чем прописано в ТТХ, но я никогда не верил инструкциям), вы получаете в свое распоряжение круг площадью почти девяносто пять тысяч квадратных километров. Я представил карту мира. На своем самолету я могу попасть из Краснодара в любую точку на поверхности в почти сто тысяч квадратных километров. Забавно, я могу попасть в Кению или Гренландию, а вот до Владивостока мне одного бака не хватит…

Я сижу в широком аэрофлотовском кресле. На столике сервирован обед. Меня всегда забавляла эта сервировка. В стандартный куверт бизнеса входят несколько ложек, ножей и вилок. Металлических. Уж не знаю, что за металл, возможно он обладает какими-то волшебными свойствами и в руках террориста, как второй терминатор, превращается в жидкость? Иначе объяснить логику отбирания у пассажиров из ручной клади пилок для ногтей я не могу. Или предполагается, что раз сумел найти деньги на бизнес класс, то в жизни у тебя все замечательно и менять ты ничего не собираешься? Ведь любой террорист хочет что-то изменить. Или это имущественный ценз, как в избирательном праве древних Афин или Рима?

Так, размышляя ни о чем, я провел свой, вероятно предпоследний полет коммерческим рейсом. Сегодня осмотрю два самолета, заеду к старинному знакомому за вином и переночую в Сити, а завтра вернусь в Москву, возможно заеду в свой столичный офис, потом домой, в Краснодар. По каким критериям я буду решать, подходит мне самолет или нет я не знал и даже не хотел задумываться. Проверять технику и документы я точно не стану, буду просто прислушиваться к своим ощущениям. Надеюсь, я сразу смогу понять, моя это машина или нет.

За четыре часа полета из Шереметьево в Хитроу я отлично отдохнул. Предстоящие два дня обещали быть напрочь предсказуемыми и спокойными. Поэтому, уже после приземления и рулежки, когда к выходу присосался рукав переходя в терминал и стюардесса пригласила пассажиров бизнес класса на выход, я даже не отключил музыку и лишь кивнул Валере, своему помощнику, что сам заберу свой чемоданчик. Багажа у нас не было, тут не Шарль Де Голь, контроль англичане проводят, в отличие от соседей, быстро, так что я рассчитывал уже через десять минут сесть в машину к нанятому на два дня водителю.

Через двадцать секунд оказалось, что рассчитывать на предсказуемость в стране, подарившей миру Алису – несколько опрометчиво.

Как обычно, на выходе из самолета нас провожает старшая борт проводница и капитан. Я бросаю дежурное «спасибо» и вежливую улыбку, в очередной раз отмечаю про себя, что нужно поговорить с Валерой, который проходит мимо аэрофлотовцев даже не поблагодарив их за работу, и делаю шаг на площадку рукава. Как обычно, на ней стоит какой-то сотрудник в ядовито зеленом светоотражающем жилете и таможенник в светло голубой рубашке с ромбами на рукавах, черном галстуке и черном жилете с полосками черно-белых шашечек. А вот вместо обычного молчания или даже редкого приветствия этот таможенник вежливо, но твердо, прикасается левой рукой к моему рукаву и говорит совершенно неожиданное:

– Your passport sir. – Раскрывает красную книжицу. – Mister Romanof? Follow me please. – Делает правой рукой приглашающий жест в сторону служебной дверцы, при этом взглядом ловит Валеру Золотухина. – You too sir.

Мало что понимая я спускаюсь по железной лестнице. И тут все встает на свои места.

Таможенник, неловко присев на одно колено, ставит штампы в моем и Валерином паспортах.

– Welcome to Great Britain gentlemen. – Отдает Валере оба паспорта, а я уже сажусь в гостеприимно распахнутую шофером дверь черного Rolls-Royce, в котором примерно четыре месяца назад уже ездил из аэропорта на встречу с сэром Александром.

Вначале я было решил, что мы поедем по М25, любимому детищу Геймановского демона Кроули, обогнем с северо-запада Лондон и отправимся на север, в Лестершир, в поместье сэра Александра. Но, проехав по кольцевой буквально пару миль, водитель вырулил на Бат Роад. Значит все-таки едем в центр. Ну что же, вместо ожидаемых пары-тройки часов до поместья меня ожидает примерно столько же, но в пробке. Задавать вопросы шоферу я не стал, наверняка у него есть инструкции, и если «принимающая сторона» желала что-либо мне передать, он непременно бы уже выдал мне нужную информацию.

Валера сидит справа от меня и во всю глазеет по сторонам. Парень впервые в Великобритании, ему еще интересно. Я даже чуть-чуть позавидовал помощнику. Это очень приятное ощущение открытия чего-то нового, того, что еще не знаешь, не видел, не пробовал, не слышал или не читал. Я ни в коем случае не говорю о том, что я пресытился или потерял остроту ощущения. Нет. Просто те чувства, впечатления и эмоции, которые испытываешь, впервые попадая в какую-то страну, уже никогда не повторятся.

Странно, но уже через сорок минут мы были в Кенсингтоне. Пробок, которыми всегда отличался Лондон, почему-то не было. Мы обогнули Гайд парк снизу, с юга, а затем, по кольцу вокруг арки Веллингтона, поехали на север. Через пятьдесят минут после выезда из Хитроу мы подъехали к отелю Мариотт.

– Your keys gentlemen. – Шофер протянул Валере два белых конверта с бордовым логотипом Мариотта в левом верхнем уголке. – Sir Alexander will be waiting for you in thirty minutes. Do you know the Speakers' corner?

– Sure, we'll be there in half an hour. – Я подхватываю свой чемоданчик из багажника, опережая потянувшегося было за ним боя. – Не вздумай чаевые совать, – шиплю Валере и мы входим в отель.

– Высказывать можно совершенно, абсолютно любую идею, говорить можно что угодно. – Сэр Александр ведет Валерия под руку и говорит, слегка склонившись к его плечу.

Я иду чуть сзади и внимательно смотрю на этот спектакль. Мы подошли к низенькой, кованой ограде «Уголка ораторов» ровно через тридцать минут после выхода из машины. И практически сразу к нам подошел сэр Александр. Рыжие ботинки, темно-серый костюм-тройка, иссини-белая рубашка и узкий черный галстук. Сдержанно кивнув мне, словно и не он привез нас в этот парк, англичанин тут же взял моего помощника под локоток и повел по дорожкам куда-то в сторону озер. Судя по кружащим, якобы праздно шатающимся, парням в черных костюмах и с кляксами блю туф гарнитур в ушах, посторонних к нам вежливо не подпустят. Очень интересно.

– Но, разумеется, есть и ряд ограничений. Даже в «Уголке ораторов» вы не можете критиковать королеву или религию, нельзя говорить экстремистские лозунги или призывать к насилию. – Сэр Александр отпустил Валерин локоть и, покровительственно взяв его за плечо. – И главное, если вы Вальерий, решите что-либо высказать, вам непременно понадобится коробка, ящик или любая вещь, на которую вы сможете встать ногами. Согласитесь, от хорошей жизни обращаться с призывами к народу никто не станет, а говорить о проблемах в королевстве, стоя на королевской земле – мягко говоря не вежливо.

Я улыбнулся, потому что Валера обернулся ко мне. Судя по его лицу, беседа была явно чуть выше его понимания. Он еще не научился оперировать полутонами, интонациями, тембром и жестами. Для него все еще, как в армии, есть право и лево, хорошо и плохо, правильно и не правильно. Но то, что он понимает, что двухмерная система координат не работает – это уже выгодно отличает его от большей части людей.

– Валерий очень интересовался историей парка. – Я вижу удивленный взгляд помощника и признательно-согласный взгляд англичанина, и, тем же искренним тоном, продолжаю. – Сэр Александр, возможно у вас найдется знающий экскурсовод?

Через семь минут я и мой английский знакомый сидим в лодке. Озеро Серпенталь не очень большое, но его вполне хватает на то, чтобы даже не имеющий преград над водой разговор оставался только между собеседниками.

– Максим. Во-первых, ваш самолет. Ну полно вам делать удивленные глаза, неужели вы бы хотели дружить с человеком, который не может получить информацию о любом человеке, – сэр Александр прикрыл глаза, будто что-то вспоминая, – ну, практически о любом, да, собственно, ваши продавцы сегодня от встречи откажутся. Оба. – Англичанин еще раз улыбается, но как-то, презрительно, что ли? У англосаксов это очень тонко получается, губы как будто не только в стороны раздвигаются, неуловимым движением верхняя уходит вперед и выражение становится вежливо-насмешливо-презрительным. – Оба ваши продавца получили неожиданные предложения на их товар. Щедрые предложения. И даже предоплата уже была акцептована обоими продавцами. – Снова та же самая улыбка. – Приятно иметь дело с жадными и глупыми людьми, они такие предсказуемые, просто прелесть. Оба продавца, которые, по моей информации, согласились забронировать самолеты до завтрашнего дня под вас, так вот они оба согласились уже продать свои самолеты другим покупателям, предложившим цену на пять процентов выше. И оба уже приняли, на их взгляд, невозвратный аванс в виде десяти процентов от стоимости сделки.

– А завтра ваши покупатели откажутся от покупки и продавцы придут ко мне с извинениями?

– Совершенно верно.

– Но как же «невозвратный» аванс? Или в характеристике жадные и глупые оба прилагательных были равноценны?

– Вы замечательный собеседник, вам не нужно пояснять детали. Именно так. Мои юристы не просто так самые дорогие в Сити. Конечно, заработать на отказе от приобретения самолетов я, – пауза, и снова вежливая улыбка, – конечно не я, а компании-покупатели, вряд ли смогут, но уж свой задаток они точно вернут. И оба продавца завтра же вас наберут, извинятся и попросят о встрече, на которой, зная вас, вы минимум десять-пятнадцать процентов скидки от их вчерашней «финальной» цены получите. А это годовая зарплата одного отличного капитана, ну, или зарплата двух хороших пилотов. Хотя, опять же зная вас, вероятно вы «хорошим» кэпом в своем самолете не ограничитесь.

– И все это для того, чтобы покататься в лодке?

– А вы считаете это недостаточным поводом? Хотя да, вы, – англичанин чуть наморщил высокий лоб и, как будто вспомнив что-то продолжил, – Максим, вы же первый самолет покупаете? А ведь собственный самолет это лишь промежуточный этап перед яхтой. Да да, человек первые девять месяцев своей жизни живет в жидкости, в материнской утробе. Отсюда и наша любовь к воде, отдых на море, озере, вообще у воды, да что там, даже шум родника или фонтана действует на человека успокаивающе, он как будто возвращается в детство. Поэтому уверяю вас, Максим, уже через пару-тройку лет вы станете присматривать себе яхту.

Я не стал ничего говорить. Просто выжидательно смотрел на него. Но Александр будто бы потерял интерес к беседе и разглядывал набежавшие темные тучи.

– Вы сказали «во-первых». Может уже перейдем к остальным пунктам?

– Да, вы правы, это даже и дождиком назвать нельзя, не то, что на это недоразумение отвлекаться. – Сэр Александр переводит взгляд с низкого неба на меня. – Итак, во-вторых, я уверяю вас, что никто о нашем сегодняшнем разговоре без вашего ведома не узнает. Мы позаботились о том, чтобы даже направленным микрофоном нашу беседу не, – он чуть помедлил, видно, что русские слова все еще рождаются у него в мозге, а не слетают с кончика языка как у носителя, – нашу беседу не зафиксировали.

Мы неспешно проплываем мимо пункта проката синих пластиковых катамаранов. Почему-то прокат не работает, наша легкая бело-серая лодка – единственное плав средство на поверхности озера.

– В-третьих, я очень ценю, уважаю и люблю вашу родину. И я уверяю вас, что в отличие от нашего официально анонсируемого курса, вашу страну уважает большинство кабинета и даже сама королева.

– Любить уже означает уважать и ценить. – Я перебиваю собеседника. Не вежливо? Согласен. Но и тратить время на «околопогодные» вводные в беседу я не хочу. Хотя, если подумать…

Наверняка у Александра есть ко мне какое-то дело, иначе мы бы не встретились. Четыре месяца назад, когда я с ним познакомился, после не самых лучших в моей жизни дней, мы сошлись на согласии встречаться раз в год. Раз уж следующая встреча произошла так скоро, явно тут не простое «я соскучился по общению с умным человеком».

– Любовь это безусловное обязательство. – Я продолжаю быстро, не давая собеседнику времени на его реплику.

Лучший способ повысить свои переговорные позиции в самом начале – это обострить беседу. Почему-то все «умные», ну или относящие себя к таковым, переговорщики, начинают беседу с общих фраз, каких-то банальностей вроде погоды, здоровья или, если беседа происходит за столом – какого-нибудь кулинарного замечания. Такой вот изящный аналог мощного клюва атомного ледокола, которым он рубит лед. Цель одинакова – разломить этот самый лед. Но еще у этой «предбеседы» есть один, не менее важный смысл. Это как посылка сигнала, пинг, проверка «свой-чужой». Как увертюра к опере, в которой собеседники вежливо кивают друг другу и согласно поддакивают на какие-то общие фразы. А знаете, как очень просто начать беседу с выигрышной позиции? Просто начните переговоры со слова «нет». Если с самого начала переговоров, с первых «погодных» слов не согласиться с собеседником, дать ему понять, что даже из вежливости или социальных приличий соглашаться с его точкой зрения вы не намерены – это очень простой и эффективный способ повысить градус напряженности. А вот проводить сложные переговоры, не лайтовые, где стороны не то, что боятся, а просто не хотят обидеть друг друга, где переговорщики держат в головах эту дурацкую «win-win» стратегию, а нормальные жесткие переговоры, где стороны готовы друг друга не то, что послать, а съесть заживо и эту свою готовность отлично демонстрируют. Вот такие переговоры не каждому по силам. Мне – по силам. А сейчас пощупаем сэра Александра.

– Любить значит брать на себя ответственность. Любишь ребенка – значит заботишься о нем, воспитываешь, учишь. Не бывает любви без заботы, без вообще каких-то обязательств. Любовь без обязательств – это не любовь, а сделка, секс с проституткой. А еще, любовь это безусловное чувство, и оно не требует ничего взамен. Если «я тебя люблю, поэтому ты должен…», то это не про чувства, это снова про сделку, это чтобы заставить. Вы и кабинет ее Величества любите Россию? Честно?

– Интересно, я вновь восхищаюсь вашим умением строить формулировки и, главное, облекать их в форму. Интересно, хотя и спорно. – Сэр Александр сидит на веслах, он заранее надел тонкие кожаные перчатки, хотя пиджак так и не расстегнул, и теперь, при каждом гребке, я слышу тихий скрип уключины и еще чуть слышное поскрипывание кожи по рукоятке весла. – Я на ваш вопрос отвечать не стану, ибо если я на него отвечу – это будет означать, что я согласен с тем, что вы усомнились в искренности моего утверждения. Однако, давайте не станем уходить в рассуждения, оставим их на те времена, когда мы станем беседовать ради удовольствия от беседы, а не для результата, тем более, жесткая лодочная скамья не стимулирует мозг. – Сэр Александр усмехнулся и взглянул вверх, на стягивающиеся над парком тучи. – Максим, вы понимаете, что наша встреча состоялась отнюдь не для философского обмена. – Он опускает весельные лопасти в воду, отчего лодка, и так двигавшаяся едва заметно, вовсе замирает. Пристально смотрит мне в глаза. – Максим Александрович, как вы смотрите на сотрудничество с министерством иностранных дел Ее Величества, а конкретно с МИб?

Глава 5

Дождь, даже скорее противная мелкая морось, начала падать с неба минут через десять после начала нашей водной прогулки. Мы успели проплыть метров триста, когда сэр Александр, передернув плечами, нарушил молчание и предложил закончить плавание и вернуться в гавань. После слов с предложением работать на английскую разведку ни я, ни он, ничего не говорили. Я не считал нужным что-либо отвечать, поскольку не мог спрогнозировать поведение моего контрагента после отказа. Вообще всегда, когда не знаешь, не видишь полную картину – молчи. Ваши слова могут быть использованы против вас. Ясная, четкая, кристально верная формула, которую знают все и которой не пользуется практически никто. Я – пользуюсь. Я обладаю талантом отличного рассказчика, но еще больший мой талант – умение молчать.

Мы пристали к берегу, тут же появившийся крепыш в сером плаще подтянул лодку к набережной и помог нам выбраться. Его близнец, только не в плаще, а в черном костюме, проводил нас к стоящему неподалеку, окруженному низенькой кованой оградой домику из серого кирпича, с зеленой дверью и белыми решетчатыми окнами. Судя по двум трубам на покатой крыше, тут есть и печь и камин. Только сейчас я понял, как хочу оказаться в кресле перед открытым огнем.

Камин в доме был. Как и два кресла, удобно расположенные лицом к огню, и низенький столик темного дерева. Прям как в советском фильме про Шерлока Холмса. На левой стороне стола стоял серебряный кофейник и белая, толстого фарфора, практически квадратная, примерно шесть на шесть сантиметров, кофейная чашка. Стандартная посуда из любого гостиничного номера, вероятно, я пил из миллиона сестер этой кружки.

На правой стороне столика стоял толстенький низкий заварник из, даже на вид, тончайшего костяного фарфора, будто бы светящегося изнутри. Чайная пара из этого же материала и молочник. На белоснежной тарелочке половинки лимонных кружков, тончайшие, с дырочками на месте косточек. Почему-то я вспомнил фильм «Код Да Винчи» и то, как профессор Ленгдон в нем выбирал «Ерл Грей» с лимоном и молоком. Все равно, что американскому шпиону, чтобы сойти за русского, заказать в ресторане борщ с ухой.

Судя по расстановке, мне предстоит сидеть слева, а мой визави, сэр Александр, сядет справа. Предсказуемо, сидя боком к собеседнику всегда тот, кто сидит справа – имеет преимущество, стандартному человеку-правше комфортнее смотреть в левую сторону. Обратите внимание на это в следующий раз, когда станете смотреть встречи президентов. Вот только понимание этого факта нивелирует все те НЛПшные выгоды, которые мой визави, если бы он и вправду этим заморочился при организации вот этой вот беседы, мог получить. Я знаю большинство этих уловок, поэтому на меня они не действуют.

А еще на столике стояли две хрустальные стопки на длинных ножках и хрустальный графин с иссиня-красным содержимым. Если это портвейн, то я прям переживаю за свою душу, ибо она вполне может стать разменной монетой…

– Я знаю, дорогой Максим, что вы вне религии и вне политики. Но вот только позвольте один, совершенно невинный вопрос? – Сэр Александр уже налил в чашку молоко и сейчас добавляет в нее чай. – Вы ведь в Краснодаре живете? Ваши восточные соседи ведь мусульмане, в основном сунниты, да и внутри вашего региона, края, мусульманская Адыгея, верно?

Ну вот, сейчас меня станут втягивать в Азербайджано-Армянский вопрос. А как все интересно начиналось несколько месяцев назад. Пока не знаю, что мне предложит мой новый товарищ, но я уже начинаю разочаровываться в знакомстве. Да, с ним интересно побеседовать на какие-то общие темы, но верить в то, что он может сделать что-то для меня… Я много раз встречал таких людей. Мне на ум пришел образ старика Художника, вора из краснодарской тюрьмы. Я для него был навроде забавной зверушки, может интересной прихоти. Но не человеком. На меня нормы морали и законы Художника не распространялись. То же самое происходит сейчас. Английский лорд, член правительства Великобритании, оказывается еще и сотрудник их «органов». Он витает на недоступных мне уровнях. И верить в его дружбу – ну прям хотелось бы, да вот ум не позволяет.

А еще мне обидно. Даже скорее не обидно, я испытываю разочарование. В себе. Это как же я жил все это время, если дал повод иностранной разведке рассчитывать на возможность моей вербовки?

Я поднимаю рюмку портвейна, смотрю через бордовое свечение на оранжевое пламя камина. Как же не хочется вставать из этого уютного кресла. Откуда вообще такое кресло в домике паркового садовника?

– Вероятно, вы сейчас станете мне говорить о том, что кабинет ее Величества поддерживает мусульманский Азербайджан в вопросе Нагорного Карабаха? В пику православной Армении? Право, сэр Александр, я вам признателен за прогулку, кофе и вино, но ни в политику, ни в шпионы я не пойду. Не стану утруждать вас обоснованием своей позиции, сэкономлю и ваше и свое время. – Заметив наигранно негодующий взгляд англичанина добавляю. – Сэр Александр, давайте начистоту. Мы можем побеседовать о музыке, ваш взгляд на нее мне интересен, можем поговорить о кулинарии или порассуждать о предпосылках и тенденциях развития человечества. Но вписываться в какие-то ваши проекты, тем более в качестве сотрудника, я не стану по одной простой причине. Я вам не доверяю. Вернее не так, вам персонально, как человеку, я могу поверить, но вот вам, как представителю Великобритании… Вы это знаете, следовательно, и вы мне доверять никак не можете.

– Спасибо за откровенность. Вы первый человек, кто открыто говорит, что не доверяет. Обычно о таком думают, про себя, и радуются этой мысли. Человек, поймавший себя на такой мысли во время переговоров, как ни странно, обычно радуется. Она подтверждает внутреннюю уверенность человека в том, что он прозорлив и его нельзя обмануть. Но высказанная вслух… Тут очевидная уловка двадцать два. Вы своими словами о недоверии значительно повысили уровень доверия между нами. – Александр поднимает чашку и делает неуловимый глоток.

Я смотрю на изящную чашку в руке англичанина, на то, как он, сидя в пол оборота, удобно развалился в глубоком кресле, но при этом спина ровная, голова даже при глотке горячего чая прямая и будто бы даже не шевелится. Их что, в школах учат так изысканно легко пить чай? Вернусь завтра в Краснодар – найму какого-нибудь тренера, уж не знаю, по этикету или по актерскому мастерству. Я хочу уметь так же естественно сидеть. Тем временем англичанин продолжает.

– Вы, безусловно, талантливый аналитик, Максим, но ваши выводы идут несколько не в том направлении. Главное – я не вербую вас. Ни в коем случае. Я сам не служу ни в МИДе, МИб, ни в МВД, МИ5. Я лишь привлеченный специалист. Вот и вас я уполномочен просить об услуге короне. Мы гарантируем, что это сотрудничество не причинит вреда вашей Родине, напротив, принесет ей пользу. Да да, иногда у наших стран могут возникать общие интересы. Но об этом расскажу не я и не здесь. Вы совершенно правы в своем праве не доверять мне.

Вы умеете читать. Следовательно, вы учились в школе. Согласитесь, это безукоризненная логическая цепочка. А раз вы учились в школе, то вы знаете, что такое аксиома. Я лишь напомню формулировку: аксиома – это исходное, первичное, базовое положение какой-либо теории. Это данные, не требующие доказательства. Напротив, на основе аксиомы происходит доказательство теорем. Если бы человечество не приняло бездоказательность аксиом, нам пришлось бы бесконечно долго доказывать любое утверждение. Ведь любое доказательство опирается на свое утверждение, которое, если это не аксиома, тоже должно быть доказано.

Я делаю вывод, основанный на аксиоме, а через десять минут мой стройный логический мир рушится, потому что моя, на сто процентов верная аксиома оказывается под большим таким, я бы сказал королевским, вопросом.

Я не патриот. Я не прихожу в умиление от вида березок или от воспоминаний о школьном дворе. Мое сердце не трепещет при звуках гимна, я даже не уверен, что смогу дословно его вспомнить. Но я никогда не предам Родину. Это инстинкт самосохранения. После такого предательства я просто не смогу жить в мире с самим собой. А я люблю себя и ценю свое высокое мнение о самом себе.

Мне предлагают поработать на английскую разведку, при этом гарантируют, что это принесет пользу России. Если это еще не звучит оксюмороном, добавим слова о том, что мне предлагают поработать на английскую МИб. Если последние пару лет вы провели в космосе или Антарктиде, без доступа в интернет, если выражение highly likely для вас ничего не значит, просто прошу поверить, что мой отказ от предложения англичанина был основан не просто на аксиоме «не предавай Родину», но еще и щедро сдобрен соусов недоверия к англичанам.

Если бы не камин, если бы не морось на улице, если бы не великолепный портвейн в рюмке… Я очень люблю себя, поэтому я не прочь побаловать свои нежные чувства. Ну а то, что это наша последняя встреча, потому что после отказа от работы на английскую разведку мне с сэром Александром будет уже не комфортно общаться, ну так и ничего. Когда-нибудь потом, в старости, буду писать мемуары и целый абзац посвящу тому, как меня вербовали в домике садовника в Гайд парке. Поэтому я решил не уходить еще двадцать минут. По моим прикидкам, именно столько времени мне понадобится на то, чтобы допить кофе и вино.

– Я не уполномочен обсуждать с вами политические вопросы, а тратить время, и ваше и свое, на частные беседы – нет, не для этого мы с вами сегодня, – снова пауза и явственный подбор русского слова, – внеурочно встретились. Все прозаичнее и проще. И сложнее.

Сэр Александр впервые прикасается к своей рюмке, поднимает ее за тонкую ножку, чуть крутит на фоне камина и, так и не пригубив, ставит обратно на стол.

– По нашим данным в течении ближайших десяти лет существование наших стран, и Великобритании, и России, будет подвергнуто, как бы правильно сказать, испытанию. – Увидев мой вопросительный взгляд сэр Александр вскинул левую руку, будто прося оставить вопросы на потом, и продолжил. – Разумеется, помимо наших с вами стран, испытанию подвергнется и вся, так называемая, Европа. Максим Александрович, я повторюсь, наш нынешний разговор имеет частный характер, но я наделен полномочиями сменить его статус на официальный. Пока вы не дали ответа, я предоставлю вам некоторые вводные. – Сэр Александр делает глоток чая, вероятно уже остывшего, потому что на лице появляется недовольная гримаса. – Есть некая организация, подробности о которой я вам передам в зависимости от вашего решения. Эта организация ставит своей целью объединение всего восточного полушария в единую страну, в Халифат.

Англичанин делает паузу, а мне на ум почему-то приходит падишах-император Шаддам из «Дюны» Френка Герберта.

– Если вы не рассматриваете такую возможность даже гипотетически, то я попрошу вас честно, не кривя душой, ответить на ряд вопросов. Даже не вслух, просто самому себе. Вы уверены, что конфликт на Северном Кавказе, в вашей стране, был бы погашен, не приди к власти те лидеры, которые сейчас управляют страной и регионом? И вы уверены, что после, дай им Бог крепкого здоровья, их ухода, этот регион не станет вновь очагом напряженности внутри вашей страны? Вы уверены, что при следующих поколениях руководства, на этих территориях не возникнет идея организации независимого, сначала, государства, которое потом перейдет под протекторат Халифа… Вы вероятно знаете, что «талиб» переводится с арабского как «ученик». Люди любят учиться…

Черт возьми, он бьет по моим живым нервам. Его слова откликаются во мне воспоминаниями о десятках «флэшек» с требованием платить боевикам «закят», налог с оборота. Флэшки с угрозами еще несколько лет назад регулярно получали мои директора в кавказских республиках.

– Максим Александрович, я уполномочен предложить вам не работу на правительство Соединенного Королевства, а просить вас о помощи Короне.

Почему-то я ему верил. Я видел, что этот человек верит в реальность угрозы уничтожения моей и его страны. Поэтому я молчал. С момента моего решения послать нового английского друга куда подальше прошло около десяти минут. Десять минут назад я, на основе простой аксиомы «нельзя соглашаться на предложения иностранной разведки» готов был вежливо, но резко, отказать сэру Александру. Но после его следующих слов моя уверенность в абсолюте аксиом пропала.

Сэр Александр взглянул на часы и совершенно будничным тоном произнес:

– Максим Александрович, имею честь пригласить вас на чаепитие к Ее Величеству Королеве Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии. – Чуть помедлив и еще раз взглянув на часы он добавляет. – До Букингемского дворца чуть меньше двух миль, если бы не погода мы бы прогулялись, но, давайте все же воспользоваться автомобилем.

Когда-то я читал интервью с группой «Сплин». Лидер группы рассказывал, что когда они получили по факсу предложение быть разогревающими на концерте Rolling Stones, они просто напились от радости. Возможно, это интервью было фейком. Но если это правда – я очень хорошо понимаю эмоции парней.

Я делаю глоток портвейна. Очень длинный глоток изумительного, слегка терпкого, орехово-сухофруктного вина. Оно уже чуть тепловато, но от этого лишь раскрывается новый флер специй. Я делаю глоток, смотрю на опустевшую рюмку и киваю. Может быть, я киваю букету послевкусия, может, я одобрительно рассматриваю стекающие по хрустальным бортикам капли. Но, скорее всего, я все же киваю своему отказу от аксиомы. Турецкий Эрдоган как-то сказал, что в политике нет вечных обид. Возможно, в политике нет вечных врагов и союзников? Я киваю своему согласию работать с британской МИб. И это согласие может стоить мне порядка десяти миллионов долларов. В ближайшей перспективе. Ну а долгосрочные последствия этого наклона головы я пока еще даже не могу предположить.

Глава 6

– Максим Александрович, тебе реально королева Англии предлагала подарить самолет, а ты отказался? – Валера Золотухин смотрит на меня одновременно недоверчивыми и счастливыми глазами.

Мы сидим в соседних креслах аэрофлотовского бизнес класса рейса Лондон – Москва. Пару часов назад мы осмотрели оба самолета, я выбрал тот, который мне больше приглянулся и договорился о цене. Как и предсказывал сэр Александр, благодаря эскападе продавцов, их нарушению уже достигнутых со мной договоренностей, я сумел получить значительную скидку, которой надеялся покрыть расходы на страховку, перегон самолета в Россию или другие первоочередные расходы, связанные с приобретением борта.

Рассказ о событиях вчерашнего дня Валера слышал уже несколько раз, но, словно ребенок, которому интересна еще и еще раз послушать одну и ту же сказку, он вновь возвращается к этой теме.

Мы говорим тихо, не опасаясь что нас кто-то услышит или мы кого-то побеспокоим. Кроме меня и моего помощника в кабине бизнес класса лишь пара пассажиров, через один ряд и по диагонали от нас спит парочка очаровательных пенсионеров лет шестидесяти-шестидесяти пяти. Судя по одежде это английские аристократы, а судя по тому, что они спят, взявшись за руки – они счастливы. Вы замечали, в Европе вообще очень часто встречаются какие-то аккуратные, даже импозантные парочки стариков. Я бы тоже хотел так встретить старость. Сидеть с женой в открытом кафе в какой-нибудь новой страны, держать ее за руку, лениво курить сигару и пить местную настойку.

От размышлений меня отвлек новый вопрос Валеры.

– Максим Александрович, ты же сам сто раз говорил, что сэкономленные деньги – заработанные деньги. А тут – десять миллионов. Да еще и от самой королевы. Почему отказался?

– Я все время забываю, что ты еще совсем молодой. – Смеюсь я и беру мороженое.

Про изменение восприятия вкусовых рецепторов на высоте написано и сказано очень много. Но это все теория. А на практике, мороженое на рейсах Аэрофлота – пожалуй самое вкусное. С ним я могу сравнить только мороженое от Giolitti, старинной римской джелатерии, расположенной в паре кварталов от Пантеона. Хотя, возможно, все дело все же в высоте и в алкоголе, который я обычно выпиваю, сидя в кресле самолета.

– Что это я молодой? – Совершенно по детски обижается мой помощник.

– «Сэкономленные деньги – заработанные деньги» это не я, это Скрудж МакДак сказал, посмотри как-нибудь «Утиные истории», не хуже многих бизнес книг. – Снова смеюсь я.

Мне весело. Мне легко и весело оттого, что я вновь влип в какую-то странную историю. Не логично? Согласен, но вот только жизнь научила меня, что логическому объяснению поддаются ой как не все события нашей жизни.

Как вы себе представляете встречу с королевой? Не с самой красивой девушкой, выигравшей главный титул на каких-нибудь областных или даже федеральных конкурсах красоты. А с натуральной королевой, даже не имеющей паспорта, потому что паспорт Соединённого Королевства выпускаются от имени Её Величества, и сама себе королева выдать паспорт не может. Королева – суверен, «источник чести», она имеет исключительное право присвоить дворянский титул или рыцарский орден. Но сам суверен не может принадлежать к пэрству, «источник достоинства не может получить достоинство от себя». Вот примерно такая же история и с паспортом.

Не буду описывать встречу в Букенгемском дворце. У каждого, кто мечтает о встрече с монархом, в голове наверняка есть красивый шаблон, некий видеоряд, где присутствуют поклоны, слуги в ливреях, молчаливая торжественность. Не стану разрушать эти, бесспорно, красивые картинки. Ну а тому, кто о встрече с коронованной особой никогда не думал, тому и описание моей встречи будет не интересным.

Скажу только, что были совершенно ожидаемые мною поклоны и совершенно неожиданные для меня сэндвичи с огурцом к чаю.

Все чаепитие заняло около двадцати минут. Меня похвалили за произношение, я поблагодарил за встречу. Обсудили дождь и чайные предпочтения, сойдясь в том, что без мелкой мороси иностранный турист, побывавший в Лондоне, будет несколько разочарован, а чай «лапсанг сушонг» вкусен, но из-за его аромата могут страдать окружающие.

Лишь в самом конце аудиенции, уже прощаясь, королева поблагодарила меня за согласие помочь в вопросе, о котором мне рассказывал сэр Александр. И в качестве ответной любезности мне предложили подарить выбранный мною самолет. Конкретно назвав именно тот из двух, который я действительно выбрал на следующий день. Ничего удивительного, первое лицо Великобритании наверняка может себе позволить отличных профайлеров, способных предсказать мой выбор.

Отказавшись я объяснил, что мне легче оформить приобретение, чем подарок. Но главное, я помогаю, а не служу. А помощь не предполагает какой-либо оплаты. В ответ я не удостоился каких-то красивых слов, все заменило неожиданное рукопожатие, которое подарила мне королева.

Все это я уже рассказывал вчера и сегодня Валере, в подробностях наедине, и в общих чертах при посторонних, вот как сейчас. Судя по горящим глазам, мои рассказ повысил и без того невероятную лояльность моего помощника ко мне. Глядя в его лицо я, буквально физически, чувствовал шедшее от него чувство гордости за его причастность к моим делам. Это отлично. Мне не нужны сотрудники, работающие исключительно за деньги. В работе таких людей нет «огонька». Тем более, такие сотрудники не нужны мне в ближайшем окружении.

Беседуя, попивая кофе и коньяк, слушая музыку, мы с помощником долетели до Москвы и оттуда уже в Краснодар. Надеюсь, это будет последний мой пересадочный полет. В свое московское представительство я решил, в этот раз, не заезжать.

На следующий день я приехал в офис ГК «Максим» как обычно, около семи часов. Я не трудоголик и у меня нет проблем со сном. Просто Краснодар, как и любой мегаполис, может похвастаться отличными, крепкими и регулярными пробками на дорогах. Я предпочитаю выехать из дома в шесть тридцать и быть в кабинете в семь, нежели поспать лишние тридцать минут и потратить час на дорогу.

Итак, в семь часов я уже сидел за своим столом и пил вторую за день чашку кофе. А уже в восемь часов я был завербован спецслужбами России и ехал в аэропорт по заданию спецслужб Великобритании.

В семь ноль пять, я только сдул коричневую пенку с кофейной чашки и успел сделать лишь пару глотков пока еще обжигающе горячего кофе, ко мне в офис ворвалась секретарша со словами, что к нам явилась налоговая с камеральной проверкой. Я улыбнулся. Разумеется, я не ожидал получить реакцию на свое английское путешествие так скоро, но о том, что подобная реакция вероятно будет я предполагал. Но «камералка»? В семь утра? Что же, я люблю театр. Конечно, я предпочитаю классику всем этим модным «иммерсивным» спектаклям, но раз уж неизвестные мне пока Розенкранц и Гильденстерн уже привезли ко мне в здание труппу, будет не вежливо не взглянуть на постановку.

Я думал, что я очень умный. Я понимал, что налоговики, которые войдут ко мне в кабинет, никакие не сотрудники ФНС. Но все же, когда дверь открылась я очень удивился.

Вошедший мужчина лет шестидесяти обладал изысканными, интеллигентными чертами лица. Его портрет можно было бы размещать в Википедии для иллюстрации статьи о профессорах Сорбонны или Гарварда. Седые волосы, черные брови, какая-то понимающая и, одновременно, критичная полуулыбка. А еще, у него были исключительно яркие глаза. Будто бы за голубые стеклышки спрятали пару фонариков ослепительной яркости. Но не это меня удивило. Вернее, не удивление было главной испытанной мною эмоцией. В первую очередь я испытал гордость. Гордость за наши спец службы. Потому что ко мне в кабинет зашел вчерашний старичок, спавший по диагонали от меня в кабине бизнес класса самолета Лондон-Москва.

– Вероятно, вы меня узнали? – Мужчина проходит пару десятков метров от двери до моего стола и протягивает руку.

– Вы ведь сделали все для этого? Камеральная проверка в моем офисе, встреча с генеральным, в конце концов время… – Я пожимаю протянутую руку и жестом приглашаю к стоящим у окна креслам.

– Кххм, да, время. Видите ли, Максим Александрович, именно время в нашем случае является ключевым фактором, – посетитель трет в задумчивости подбородок и добавляет полушепотом, – впрочем, как и всегда, время это всегда ключевой фактор… Я подумал, что так я смогу сэкономить его для нас, для наших непростых вопросов.

– Пока что я обладаю всем временем мира и если в этой комнате кто-то и находится в состоянии цейтнота, то это не я. – Он пришел ко мне, он на моей территории, это ему что-то нужно от меня. Играть со мной в игры «у нас с вами проблемы» я не дам. Со мной так нельзя.

Мужчина внимательно смотрит мне в глаза, при этом слегка щурится. Вероятно, он носит очки, но сейчас не надевает их, чтобы не ломать первый момент знакомства. Именно в первые мгновения мужчины интуитивно выстраивают свои позиции. Это не всегда положения альфа-бета, очень часто, уже на первых секундах знакомства, становится понятно, что контрагенты одинаково сильны и это будет равноправный разговор. Так случилось и в этот раз. И мой гость это понял. Он расслабил спину и как-то просел даже, удобнее развалившись в кресле.

– Да, личное дело и даже видео не дают всей картины, в жизни вы много интереснее. – Говоря это мужчина потирает руки, будто умывая их под струей воды. – Простите, Максим Александрович, за цирк, издержки так сказать… Позвольте представиться, меня зовут Федор Михайлович, да да, как Достоевского. И пороки те же, азартен без меры и к алкоголю пристрастие имею. Да. Так та вот. – Федор Михайлович замолкает и будто бы в ожидании каких-то действий смотрит на меня.

Что ж, а мне не сложно. Раз человек старается, можно и помочь с реквизитом. Я не прошу помощи секретаря, сам встаю из кресла, делаю несколько шагов и возвращаюсь с низким хрустальным стаканом, на четверть наполненным отличным односолодовым виски. С одним стаканом. Я пока еще не услышал ничего, чтобы мне захотелось выпить с этим человеком.

– Еще женщины. Вы про любовь Федора Михайловича к женщинам не упомянули.

– Все верно, не упомянул, потому что, как вы вероятно вчера заметили, я счастливо женат, ну и тут, у вас, я только азарт и коньяк рассчитывал получить. Ну виски тоже ничего, сойдет. Вы догадываетесь, какую организацию я представляю?

– Методом исключения могу сказать лишь, что вы точно не налоговый инспектор. – Без улыбки говорю я.

– Ха ха, вы чертовски правы, Максим Александрович. А еще на мне нет каски и латексных перчаток, так что я наверняка не из пожарной охраны и не из СанЭпид надзора. А еще я знаю, что у вас достаточно тесные отношения с вашими друзьями в ФСБ. Они, кстати, о вас очень положительно отзываются. Но так как их тут нет, то и мою принадлежность к их ведомству вы, вероятно, так же уже исключили. – Я слегка киваю в ответ, любой рассказ нужно стимулировать активным слушанием. – И что же у нас остается?

Он молчит, словно ожидая, что я сам стану угадывать. Ну уж нет, это твоя партия, я за тебя петь не стану.

– Гербалайф? Пылесосы Кирби? – Совершенно серьезно говорю я и вижу, как его лицо наливается кровью.

А вот инсультов мне в кабинете не надо, какую бы контору он не представлял, иметь в личном деле пометку, что именно у меня в гостях умер кто-то и спецслужбистов мне не хочется. Да и вообще, я конечно не верю во всякие ауры и фэн шуй, но умирать в моем кресле я никому не позволю. Поэтому я состраиваю просительное лицо, мол, не могу своим сирым мозгом постичь твою тайну, подскажи.

Федор Михайлович светлеет лицом и, вероятно, решает не заострять внимание на моей неуклюжей шутке.

– Максим Александрович, намекну. Я представляю ту службу Российской Федерации, которой положено знать, о чем говорят два джентльмена за бокалом портвейна сидя у камина в домике садовника.

И снова чувство гордости за родину. Еще раз повторюсь, я ни разу не ура-патриот, но мне приятно, что моя страна может вот так.

– А вы знаете? Или вам положено знать, но вы не…

– Но… Максим Александрович, вот с этой минуты давайте без пикировок, просто поговорим как два умных человека. Я полковник службы внешней разведки ГРУ. Мне положено знать, о чем вы беседовали в Гайд парке и с кем встречались во дворце. Но я этого не знаю. Я предполагаю, что это как-то связано с организацией социалистов-исламистов, тьфу, сам говорю и сам от абсурдности морщусь, однако… Мы с вами умные люди, потому мы должны рассматривать любые, абсолютно любые допуски. И версию террористов социал-исламистов всерьез рассматривать, и вашу встречу с Елизаветой. Какими бы абсурдными эти версии ни были…

Обычно, если человек постоянно в разговоре повторяет, что он умный – это первый признак его глупости. Умному человеку не нужно всем и каждому напоминать, что он умный. Но с полковником все было по другому. Он просто констатировал этот факт, просто говорил о нем как о вводной, которую следует использовать в работе.

Мне понравился этот человек. Умный, жесткий, с бритвенно острыми реакциями. Он не боялся признаться в том, что не все знает и не давал шанса своему контрагенту, то есть мне, воспользоваться этим незнанием. Странно, но в очередной раз я встречаюсь с не самыми последними людьми наших спецслужб и в очередной раз они мне импонируют. Это реально мудрые, сильные люди. Так почему же чем ниже, тем хуже у них с персоналом? Еще Ленин говорил, что нельзя бояться «человека с ружьем». А мы боимся. И правильно делаем… Или тут как в кораблях, ниже ватерлинии корпус обрастает ракушками и его нужно регулярно чистить? Ну так капитан на то и руководитель, чтобы не только в даль в бинокль глядеть, он и о днище думать должен.

Мы говорили долго, почти пятьдесят минут. Я рассказал все, что происходило позавчера. Я видел искреннее удивление на рассказе о чаепитии. Я видел задумчивое хмурение бровей и быстрые, как мне показалось стенографические записи в узеньком черном блокноте, когда я пересказывал рассказ сэра Александра о «Гринго».

Я не рассматриваю эти пятьдесят минут как предательство или нарушение этики по отношению к англичанам. Так получилось, что и по крови, и по почве я – русский. О благе всего человечества я буду думать уже после того, как подумаю о своей Родине. Это нормально. Точно так же мысли о глобальном «российском» народе стоят у меня в приоритетах уже после мыслей о сотрудниках ГК «Максим». О сотрудниках я думаю уже после мыслей о своих друзьях, которые стоят чуть ниже моих родных. Ну а вершина этой пирамиды ответственности – я сам. Попробуйте, если каждый будет обладать здоровым эгоизмом – всем станет жить несколько легче.

Я не подписывал каких-либо бумаг. Мне не предлагали какой-либо оплаты и не присваивали псевдонимов. Никаких «Трианон», «Стахановец» или еще чего-то в этом духе. Просто еще один пожилой человек, теперь уже мужчина, а не женщина, теперь полковник ГРУ, а не королева Великобритании, попросил меня о помощи. И я снова согласился.

Нашу милую беседу (я уже налил второй бокал Федору Михайловичу и даже плеснул себе) прервал сигнал моего нового телефона. «Pls check Y mail». Сообщение в «Signal» от неизвестного абонента. Но этот номер знает лишь один человек, сэр Александр… Я прошу прощения за паузу у полковника и вхожу в созданный позавчера почтовый экаунт. Во входящих единственное письмо. Электронный билет на мое имя, Краснодар – Стамбул Turkish Airlines. Вылет через полтора часа.

Глава 7

Почему-то у Аэрофлота очень редко встречаются самолеты с первым классом. Максимум бизнес. Турецкие авиалинии более щедры, а может быть наоборот, хотят заработать больше. Поэтому у них, кроме эконома и бизнеса, на многих направлениях есть салоны первого класса. На очень многих. Но не на рейсах Краснодар – Стамбул.

Больше того, на моем рейсе не было бизнеса. Стандартный Airbus А320 был в не стандартной, одноклассовой компоновке. Тридцать рядов три плюс три. Никакого первого, один плюс один, и даже бизнеса, два плюс два, ряда кресел. Тридцать рядов индивидуальных предпринимателей с краснодарского Вишняковского рынка, летящих на рынки Лалели и даже не подозревающих, что Стамбул это Константинополь, ни разу не бывавших в Айя София, Топ Капи или в Цистерне.

Я сидел и размышлял об английском чувстве юмора. Для того, чтобы вы настроились на мои размышления, я несколько по другому сформулирую это предложение. Я, Максим Романов, владелец ГК «Максим», бизнесмен с состоянием примерно в два миллиарда долларов, сидел на месте девять бэ, между дурно пахнущим мужиком у окна, всю дорогу шуршавшим остро пахнущей краской газетой, и упитанной дамой у прохода, весь полет норовившей поспать на моем плече. И да, спинка кресла не отклонялась, так как за нами был аварийный выход. Ничем, кроме извращенного чувства юмора людей, приобретавших для меня билет, объяснить этот полет я не могу. Ну и, чтобы вы окончательно прониклись моим настроением, добавлю, что знаменитый кофе по-турецки в экономе Turkish Airlines это растворимый напиток. Уже с сахаром.

Но знаете, что самое любопытное? Если бы мне два часа назад, заранее, в красках, описали бы и этот салон, и мое кресло, и моих соседей, я бы не то, что не отказался бы. Напротив, я бы лишь усмехнулся и спросил, где мне подписаться под этим контрактом. Я знаю, что в жизни стоит отвечать «да» всем приключениям, особенно тем, которые обещают быть интересными и не предсказуемыми. А приключение, в описании которого есть слова об английской королеве и пэрах Англии, исламистах-социалистах и полковниках ГРУ, угрозе развала не просто нескольких стран, а вообще перекройки политической карты Евразии, не поучаствовать в таком приключении я просто не могу. Мое любопытство съест меня через четверть часа после отказа.

Поэтому я, Максим Романов, сижу в неудобном кресле, дышу типографской краской, в ухо мне лезет пышная прическа соседки, я сижу и радостно улыбаюсь.

Мне забронировали номер в «Шератоне», в западной части города, неподалеку от двух башен Трокай Шишикам. Кстати, в две тысячи восьмом я даже думал вложиться в проект их стекольного производства. Турки хотели открыть стекольный завод на севере Краснодарского края и я был готов вложить в них деньги, но, спасибо моему финансовому, так и не сделал этого. У Трокай до сих пор нет завода на Кубани.

В гостиничном люксе меня ждала холодная, но не ледяная, бутылка Moet и приставленная к ней визитка какого-то ночного клуба на улице Истикляль. Никаких записок, пояснений или иных инструкций. Ну что же. Вот я и Джеймс Бонд. На часах начало второго, приходить в клуб раньше восьми мне не позволит здравый смысл, приходить туда трезвым и голодным – опыт, а приходить туда в костюме, в котором я семь часов назад вышел на работу в Краснодаре – мое чувство стиля. Я звоню консьержу и описываю одежду, которую хотел бы приобрести. Отказываюсь от приезда продавцов в номер и заказываю машину на пятнадцать ноль ноль. Набираю ванну и, подхватив бутылку шампанского, ложусь в теплую воду. Я знаю пару аутентичных таверн на набережной Золотого Рога, где подают чудесную турецкую рыбу и совершенно не мусульманское домашнее шампанское. Причем счет за обед будет таким, какими в Москве, или даже в Краснодар, были бы только чаевые.

Я подъехал к клубу на трамвае. Очередь в заведение растянулась на полтора квартала. Особенно плотно толпа стояла на пересечении Истикляль и какого-то безымянного переулка, в котором примостилась полицейская «Tesla Model Y». Я знаю эту модель, потому что мой безопасник, Дзантиев, хочет такую машину невестке подарить, все уши уже прожужжал об этой «Тесле», но все еще не может ее купить, потому что серийное производство не начато. А тут вот она, стоит себе бело-синяя в переулке. Два качка полицейских в черных беретах, с короткими автоматами на шеях, и нарочито невозмутимыми лицами скорее походили на стриптизеров из какого-нибудь московского клуба, чем на реальных стражей порядка. Толпа девушек спорила за возможность сфотографироваться с машиной или с ее водителями. Я было тоже хотел щелкнуть «Теслу» и отправить картинку Руслану Викторовичу, подписав, мол, что он просто плохо ищет, но быстро передумал.

Прикинул колбасу очереди и, чуть позавидовав владельцам заведения, прошел к красному канату, перегораживающему вход в здание. Два негра в темных костюмах-тройках с бицепсами, размером с мою голову. Американцы почему-то называют такие руки пушками. Бицепсы видны, поскольку и на рубашках, и на пиджаках охранников нет рукавов. Как в тех же американских тюрьмах, зэки отрывают рукава как бы давая понять, что их бицухи ни в один рукав не поместятся. Глядя на эту пару я знал, что в их случае это правда.

– Max Rom, check your list. – И после необходимой, но все еще не грубой паузы. – Please.

Через десять секунд вхожу в полутемное помещение, озаряющееся вспышками стробоскопов. Судя по скорости, с которой мое имя нашли охранники, приглашающая сторона внесла меня не в алфавитный список гостей, а в какой-то ВИП лист на первой странице. По крайней мере мне приятно думать именно так. Оглушительная музыка, в которой с трудом угадывается «Плохой парень» Били Айлиш. Толпа, в которой примерно поровну распределены мужчины и женщины, причем средний возраст тут далеко не двадцать, хотя и старички за сорок особо в мелькании светомузыки не заметны. Что ж, значит есть шанс на нормальный алкоголь.

Я всего лишь начинающий Джеймс Бонд. И мне не дали каких-то инструкций. Ну, значит сами виноваты. Буду получать удовольствие, а если от этого получится какая-то польза России и Великобритании, то и ладно. Спасение мира как побочный продукт посещения клуба…

Черная Citigroup Black Chairman Card привлекает внимание профессионального бармена.

– Couple double please, – киваю я на бутылку Black Label, – and Fiji water, no glass.

Не то, что я какой-то завсегдатай клубов. Да, я занимаюсь несколько смежным бизнесом, но в мои рестораны скорее ходят либо до клубов, чтобы поесть и выпить подешевле, либо после, чтобы пополнить запас истраченных калорий. Но и в первую тысячу посещенных мною клубов это заведение, скорее всего, не входит. Ну а еще, я умею думать о других людях. Поэтому я знаю, что лучше сразу заказать сто шестьдесят, нежели четыре раза звать бармена. Можно, конечно, пойти по-европейски и гонять парня с сорокаграммовыми порциями, но я же не садист.

Бармен действительно профессионал и он благодарно оценил мой жест, поставив передо мной, кроме широкого рокса, розеточку с арахисом, блюдце с тремя дольками лимона и несколько салфеток. В ответ, пикнув картой на беспроводном терминале, кладу на стойку две банкноты со стандартным Ататюрком на одной стороне и писательницей Фатимой Талуз на другой. Сто лир это примерно пятнадцать евро, скорее всего, я могу себе это позволить. Тем паче, давать чаевые бармену в новом заведении – это не роскошь, это всегда здравый смысл. Первая заповедь любого бара – подружись с персоналом или хотя бы с тем, кто тебе наливает.

Откинувшись на спинку барного стула осматриваю клуб. Вспоминаю, как однажды отдыхая в Аркадии, в Одессе, накануне открытия сезона в клубе «Ибица», кстати того самого клуба, куда ехал «Квартет И» в знаменитом фильме про разговоры, мой развивальщик Семен Панов все утро раздавал барменам в баре на пирсе щедрые чаевые, чтобы они его «узнавали» после открытия клуба. Пока они не сказали, что вечером работает не их смена.

– Вы боитесь круглых бутылок? – Сидящий рядом со мной парень лет двадцати-двадцати двух, судя по произношению выходец с востока.

В ответ на мой недоуменный взгляд он показывает на бутылку виски на барной витрине и на воду, стоящую передо мной. Кххм, ну да, обе бутылки квадратные.

– Ненавижу звук укатывающегося от меня питья. – Неуклюже шучу я и улыбаюсь. Но улыбаюсь не собственной шутке, а тому, что я определил восточные корни парня по акценту, а не по его внешности.

Внимательнее смотрю на соседа. Да, вероятно не больше двадцати, угловатые и какие-то нездорово худые черты смуглого лица, черные, даже на вид очень жесткие волосы, тонкие запястья выглядывают из под черной рубашки. На левом запястье что-то огромно-золотое и вроде бы даже с какими-то камушками. Вероятно, какой-нибудь «Аль Мактум» приехал на каникулы, возможно даже без ведома папы-шейха. В Штаты пока что побоялся, а вот западная часть Стамбула – самое то для «первого бала».

– Я впервые в ночном клубе. – Доверительно сообщает мне сосед, частично подтверждая то, что я уже увидел.

Ну да, у располагающей внешности есть свои минусы. Я всегда, словно магнит, притягиваю к себе желающих поделиться сакральными секретами. От бабушек в парках до вот таких вот, начинающих арабских тусовщиков. Тем временем араб вытаскивает из кармана узеньких брюк две сотенные купюры и машет бармену. Зеленые купюры без Ататюрка, зато с Франклином с одной, и Индепендент-Холлом с другой стороны.

– Виски, самый лучший, две порции, – это бармену, и тут же склоняется ко мне, – позвольте я вас угощу?

Спасать идиота, или пусть сам плывет? А может, это и есть мое задание, может я тут именно ради этой вот встречи? Ну нет, должен же быть хоть какой-то возрастной ценз что у спецслужб, что у террористов.

Хотя. Когда-то Дзантиев настоял на том, что все наши сотрудники проходят раз в пару лет семинар по безопасности. Так вот, по антитеррористическому учебнику первой из группы нужно устранять женщин. Они более фанатичны, чем мужчины. И на том, что их меньше всего будут держать на мушке, может строится план терактов. А те, кто готов использовать для таких целей женщин, вполне себе допустимо дойдут и до детей.

То, что какие-то абстрактные террористы могут использовать в своих планах женщин и детей не освобождает меня от необходимости их же, женщин и детей, защищать. Приятные бабочки самолюбования радостно запорхали в моей голове. Или это просто газы от двух бутылок шампанского, выпитых сегодня днем?

Тем временем арабчик прям-таки взывает к тому, чтобы я вмешался. Этот восточный Рокфеллер уже получил рокс с виски и теперь машет руками, убеждая бармена принять доллары к оплате. Обе бумажки. В хорошем заведении у бармена нет права принимать иностранную валюту, только местный нал или карты. Тут хорошее заведение…

– Уважаемый, вы ставите сотрудника в неудобное положение, из уважения к вам он, конечно, примет доллары, но тут везде камеры, и уже сегодня ночью его уволят. А у него наверняка есть любимая, которая ждет его дома. Его, и его зарплату. – Прямой совет вызвал бы в нем протест, а тут, я прошу его о милости, о великодушии по отношению к персоналу, к прислуге…

– Да, да эфенди, спасибо, я же говорил, что я впервые в клубе.

Он что, принял меня за турка? Итальянец, немец, даже американец был. А вот за турка меня еще никто не принимал.

– Чем позже вы начнете ходить по клубам, тем с большей вероятностью вы сможете вспоминать свои первые заведения без краски на лице, – тихо говорю я, вероятно мой собеседник даже не слышит этих слов, он как-то жадно, чуть не единым глотком выпивает свою порцию виски. Так он долго моим собеседником оставаться не будет…

– Сер, – нарочито официально обращаюсь я к нему, – у вас карта есть? Оплатите, пожалуйста, выпивку. – Бармен, отказавшийся от долларов, все еще стоит перед нами в ожидании денег.

Парень прячет наконец купюры в карман, все это время он так и держал их в левой руке. Достает кредитку и прикладывает ее к терминалу. Затем жестом показывает бармену на свой бокал и просит повторить.

Я попытался. Но останавливать подростков, решивших потерять алко девственность, я не собираюсь. Да и вообще, беседа с подрастающими арабами мне сейчас не интересна, поэтому делаю в его сторону салют бокалом и, не дожидаясь ответа, отворачиваюсь в сторону зала. Араб вроде бы что-то говорит в мою сторону, но, не получая обратной связи, очень быстро переключается то ли на бармена, то ли на соседа с другой стороны.

Я ожидаю, что ко мне кто-то подойдет, меня как-то привлекут к неким действиям, в общем, я жду. Не знаю, как должен вести себя Джеймс Бонд, этому меня в Кубанском Гос Университете не учили, поэтому я просто наслаждаюсь виски, видом красивых девушек, танцующих отнюдь не в мусульманском стиле, вообще настроением клуба.

Примерно через час я допил свой первый Блэк Лейбл и уже готов был сделать следующий шаг по барной лесенке. Это мое собственное изобретение. Я заказываю сначала сто шестьдесят, во второй раз сто двадцать и наконец восемьдесят граммов виски. Итоговые триста шестьдесят – это мой золотой стандарт вечера. Я уже хотел было повернуться и найти глазами бармена, когда заметил что-то странное.

Женщина лет двадцати пяти, симпатичная, с антрацитово-черными в лучах светомузыки волосами ниже лопаток, наверняка со значительной долей восточных кровей. Этот типаж был бы приметен в любом городе России, от Питера до Владивостока, за исключением Казани, Уфы или Ставрополя. Тем более, не было ничего примечательно в этой красивой девушке в стамбульском клубе. Разве что, танцующие неподалеку амбалы, нарочито не замечающие девушку и не приближающиеся к ней ближе полутора метров. Вот только на нее то они не смотрели, а на всех, кто находился на тех семи метрах, что составляли полутораметровый круг вокруг танцующей девушки, они смотрели очень так себе пристально и не добро. Я даже заметил вполне профессиональное оттеснение одного очень уж экзальтированного азиата из этого круга. Просто один из здоровяков, в танце, продвинулся к нему и буквально пузом вытолкал его за невидимый круг. Как в сумо или какой-нибудь борьбе кочевников. Ну бывает. Дочка или жена какого-то бизнесмена решила отдохнуть в клубе без подруг. Сумочка с помадой, телефоном и кредиткой, пара телохранителей. Нормальный набор, вполне себе ложится в стандарт. Вот только уж слишком профессионально работают телохранители, я их работу замечаю лишь оттого, что час сижу на одном месте. Для клуба как раз мое поведение – сплошной нонсенс. Ну да ладно. Я тут не танцевать, я тут Европу спасать приехал.

Но не танец или красота девушки привлекли мое внимание. Странность заключалась в ее взгляде. Я не урод, напротив, многие, совершенно объективные женщины, называли меня красивым. Я высок, спортивен, у меня отличная, располагающая улыбка. Но все же то, что танцующая в семи-восьми метрах от меня женщина настойчиво смотрит на меня и, как будто нарочно, делает откровенные па именно в мою сторону – это слегка не входит в мою стандартную картину мира. Я даже несколько раз оборачивался к стойке, якобы за водой или лимоном, чтобы проверить, может все дело в зеркалах за спиной бармена.

И тут мой эффективный мозг, тот мой орган, который я обычно хвалю за его быстродействие, наконец находит объяснение. Я начинаю еще шире улыбаться и, теперь уже не стесняясь, рассматриваю девушку. Наконец-таки я догадался, что это мой связной, моя радистка Кэт, мой Вергилий на пути в мир шпионов. Я смотрю на нее и мои губы растягиваются просто в голливудской улыбке. Не зря говорят, что самые искренние улыбки – у идиотов.

Девушка покинула площадку, вместе с нею ушли и здоровяки, причем очень грамотно, все так же держа дистанцию и вроде бы даже не взаимодействую между собой, два амбала будто бы взяли женщину в клещи, один раздвигал перед ней толпу, а второй прикрывал ее сзади. Но внешне все выглядело, как будто они случайно оказались попутчиками.

Вероятно, пора перейти на следующую стадию моего с ней общения, от пантомимы к обмену информацией посредством речи.

Я показываю бармену, что еще вернусь и жестом прошу его сохранить мое место. Он признательно принимает еще одну купюру в пятьдесят лир. Это, разумеется, ни разу не гарантирует мне свободное место по возвращении, но то, что отныне он будет выполнять мой заказ в первую очередь я точно знаю. Дружить с барменом всегда полезно. Даже если эта дружба основана на ваших деньгах.

Беру квадратную бутылку «Фиджи» и, прихлебывая уже теплую воду, иду вслед за троицей, которая старается не показать, что они вместе.

Прелесть стамбульских клубов, как впрочем и многих подобных заведений в южных городах, будь то Майями, Мадрид или Валетта, во внутренних двориках. С большой вероятностью, пройдя насквозь танц площадку и лаундж зону, вы попадете в недлинный коридорчик, ведущий в маленькое патио, где можно покурить или просто подышать и отдохнуть от гремящей музыки. Обычно, выход на эту площадку известен только завсегдатаям, хотя и препятствовать кому-то в проходе на свежий воздух никто не станет.

За час сидения у стойки с бокалом виски я, разумеется, уже знал основные направления, «розу ветров» этого клуба. Справа, в той стороне, где находится вход, на втором этаже отдельные ВИП кабинки. Именно в ту сторону смотрят особенно ярко накрашенные и откровенно танцующие молодые девушки, иногда подходящие к стойке выпить минералку или сок.

Как и практически во всех клубах, туалеты находятся в противоположной от входа стороне. Кстати, так же и во многих ресторанах. Случаи, когда кто-то из большого стола извиняется и уходит в туалет, так и не вернувшись после этого к столу, к сожалению не так уж редки в практике общепита. Удобства в глубине зала хоть как-то могут помочь бедолагам, не умеющим выбирать друзей. Судя по передвижениям людей в этом клубе, здесь туалеты находятся слева по той стороне, у которой расположен центральный бар.

А вот слева и по диагонали от меня, вероятно, как раз и находится выход во внутренний дворик. Поток людей в том направлении единичный, так и должно быть, но главное, туда периодически уходят официанты, значит там даже столики есть.

Замечательно, с удовольствием попью водичку на свежем воздухе. Ну и заодно узнаю у своей связной, что Алекс передает Юстасу.

Прохожу не плотную толпу на танцполе. Конечно, я мог бы пройти и по периметру, не рассекая танцующих по прямой, но, во-первых, так быстрее, а во-вторых, я все же не уверен в том, что выход на террасу найду без подсказки, такие места обычно не афишируются, чтобы сохранить налет избранности, оставить их «для своих», поэтому я спешу за широкой спиной удаляющегося амбала. Ну и в-третьих, это ведь клуб, а я вероятно уже через несколько минут отсюда уеду. А как же побывать в клубе, выпить виски и даже не встать ногой на танцпол?

Патио скорее напоминало колодец питерского двора. Освещенное лишь множеством световых гирлянд, хаотично навешанных на стены и натянутых над головами, а еще неяркими, розово-молочными светящимися шарами, стоящими посреди маленьких, буквально метр в диаметре, белых металлических столиков. За одним из таких столов, на ажурном белом металлическом стуле с высокой, много выше головы, спинкой, сидела восточная красавица и пристально смотрела на меня. Как только я сделал шаг из коридора во двор, она изящно приподняла правую руку, вытянув ее в мою сторону и, словно в восточном танце, поманила меня перебором пальцев.

Внутренне сделав усилие, чтобы не рвануть к ней, я осматриваюсь. Дворик небольшой, квадрат буквально семь на семь, пять столиков стоят на максимальном удалении, но все же конфиденциальности тут не получить. Сейчас заняты лишь пара столиков в дальних, самых темных углах. Судя по игре теней, там кто-то активно планирует свадьбу. Меня волнует отсутствие качков. Я точно видел, что они вышли сюда, но здесь их нет. Вероятно, из дворика есть выход на улицу. Действительно, я вспоминаю что все напитки, приобретаемые посетителями, тут же оплачиваются. У всех официантов на поясе висят мобильные терминалы. Да, в таком случае опасаться сбежавших студентов нет смысла. Но все же отсутствие амбалов меня настораживает. Ага, а вот и объяснение. В дальнем темном углу виднеется неприметная дверца, возле которой стоит клубный охранник. Я припоминаю все пройденные повороты и понимаю, что дверь ведет как раз в тот проулок, где стоит полицейская «Тесла». Зачем амбалам покидать заведение и оставлять тут свою подопечную?

Ну а дальше происходит вообще черт знает что!

Глава 8

Я подхожу к столику и берусь за спинку стула. Вот только лицо моей связной при этом делается какое-то странное. Она одновременно удивлена и, кажется, она злится? Я хорошо читаю лица, я умею идентифицировать эмоции, я выиграл миллион переговоров потому что умею понимать настроения людей по их выражению лица. Женщина, почти час откровенно зазывавшая меня в танце и только что делавшая недвусмысленный призывный жест рукой, совершенно искренне, без игры, сердится на то, что я к ней подошел.

– Horses for courses cube man! – Английский с восточным акцентом, растянутости гласных и выделению шипящих помогает уже изрядная доля алкоголя, молодой голос, легкая, вежливая рука трогает мое плечо.

«Каждому свое, квадратик»! Уже зная, кого увижу, я оборачиваюсь. И за те доли секунды, что требуются моему телу на сто восьмидесяти градусный поворот, мой мозг выдает мне ответ, из-за которого я начинаю внутренне смеяться, даже скорее ржать как настоящий конь и кричать приморской чаечкой от восторга! Нда, обскакал меня арабский скакун. А вот ничего, будет мне, старику, уроком.

Возможно, вы когда-то были нескладным, тощим, некрасивым подростком. Разумеется, сейчас вы крепкий спортивный мужчина, но может быть когда-то вы еще не были таким. А девушки вас уже интересовали. И если это так, то, опять же возможно, у вас была в жизни ситуация, когда девушка смотрела на вас и, например, подмигивала. Вспомните вашу первую реакцию. Если вы умный, вы наверняка тут же пытались вспомнить, а не стоит ли за вами капитан школьной футбольной команды. Если ваши мышцы опережали ваш мозг, вы, с растерянным лицом, оборачивались, чтобы проверить наличие спортсмена за спиной.

Но возможна и противоположная ситуация. С раннего детства вы были самым высоким в классе, молодцы родители приучили вас к зарядке, умыванию и чистке зубов, поэтому с подростковых времен вы всегда были окружены вниманием одноклассниц, наверняка повзрослевших раньше вас. Именно так было в моем случае. Поэтому, когда я понял, что все те знаки, которые проявляла красавица, были направлены не на меня, а на моего соседа по барной стойке, молодого араба с вычурными часами, я, на долю секунды удивился, а затем благодарно рассмеялся. Отличный, замечательный щелчок по носу моему самомнению! Разумеется, все это пронеслось внутри, в моей голове. Внешне я оставался невозмутим. По крайней мере я на это надеялся.

Вежливо извиняюсь перед дамой, возвращаю арабу приветливое похлопывание по плечу и дополняю его столь же вежливым кивком, говоря на универсальном барном языке, на котором говорят посетители всех питейных заведений, что он молодец и красавчик а я, ну попробовал, не получилось, ну и бывает.

Если бы мое возвращение не могло бы быть расценено как стыдливый побег с поля моего, возможно даже только мне заметного фиаско, я бы вернулся к барной стойке. Кроме вкусного виски, я в тот момент был лишь на первой ступени из трех запланированных, мне еще нужно было дождаться неких событий. Ведь не зря меня притащили из моего офиса в Краснодаре в этот клуб в Стамбуле. Но, даже самому себе не желая давать намека на побег, я решаю остаться в дворике, отхожу за один из двух свободных столов и сажусь, разумеется спиной к арабу и к так и не ставшей моей связной девушке. Отчасти, на мое решение остаться в патио повлиял свежий воздух, которого все же не хватало внутри заведения, а может это официант, принявший у меня заказ и пообещавший принести выпивку через пару мгновений.

Я сидел спиной к арабу и девушке, я не видел их, но все же что-то не давало мне покоя. Вначале я даже было попробовал заглушить это чувство беспокойства, вызванное какой-то нестыковкой, шероховатостью в поведении пока еще не понятно кого. Но этот бугорок на ровной поверхности стола-сегодняшнего вечера не давал мне покоя. Жизнь научила меня доверять моим инстинктам. Это не из области медиумов, экстрасенсов или еще чего-то с Рен-ТВ. Это, по крайней мере, для меня, факт. Мой мозг умнее меня. Странно звучит? Возможно, но наш организм вообще замечательная штука, слава Богу не всегда подчиняющийся нашим командам. По крайней мере не всегда дожидающийся наших команд. Так же и с моим мозгом. Я видел что-то, что выбивается из стандартной, приемлемой картины. Я еще не понимаю, что это, но я пойму, я умею учиться.

Через три минуты, мне даже уже принесли виски, я понял, в чем странность. Через четыре минуты я узнал, что сделал неверный вывод. Через пять минут я перестал что-либо понимать.

Во многих клубах есть специальные сотрудницы, обычно это симпатичные и умные девушки, в обязанности которых входит знакомство с мужчинами и поднятие среднего чека столика. Эдакий вариант гейши, только в ночном клубе. Мои американские друзья-рестораторы называют эту профессию «consummater», в русских заведениях эта должность обычно называется промоутер или промо-герл. Девушка должна знакомиться с гостями, общаться, веселиться и, разумеется, разводить их на покупку дорогого алкоголя. То, что восточная красавица, так и не ставшая моей радисткой-Кэт, может работать промоутером – вполне ложится в логику заведения. Амбалы – охранники клуба. Они охраняют свою коллегу на этапе ловли клиента и, скорее всего, вновь появятся неподалеку в момент расставания, предотвращая возможный конфликт, когда девушка откажется покинуть заведение с новым другом. Вот только это не тот бугорок, за который могло зацепиться мое сознание. Араб и так готов сорить деньгами, ему промоутеры для этого не нужны. Странно, что именно он стал объектом внимания девушки.

Жизнь научила меня тому, что не все ее тайны нужно раскрывать.

Грозит ли арабу опасность? Ну нет. Максимум, этот вечер обойдется ему в пару-тройку тысяч долларов и жесткое похмелье утром. Так за уроки нужно платить.

А вот я, что-то, засиделся на воздухе. Я ведь сюда не просто так, я сюда мир спасать приехал. Пора в зал, искать то, не знаю, что, ради чего я тут.

Я поднимаю бокал, оборачиваюсь к столику араба и женщины, чтобы послать им на прощание салют, и вижу, что их столик пуст. Мой стол ближе к танцполу, поэтому вернуться в зал кроме как пройдя мимо меня они не могли. Из патио есть лишь два выхода, в зал и в переулок, к «Тесле». Тут даже дедуктивных способностей Шерлока не нужно, чтобы сообразить, что моя парочка покинула заведение. А вот это и правда странно. Странно и опасно. Потому что все, что происходит в клубе – угрожает только кошельку и печени парня. А вот то, что с ним сделают там…

В среднем на принятие решения у меня уходит одна-две секунды. Раз Миссисипи, два Миссисипи. Если решение основывается на эмоциях, больше времени на раздумья мне не требуется. Это решение было исключительно эмоциональным. Если на одной чаше весов лежит абстрактная встреча с кем-то для участия в спасении мира, а на другой чашке – такой же абстрактный, безымянный для меня, арабский парнишка – я выберу помощь ему. Может потому, что абстрактным он как раз уже и не является.

Отставляю так и не выпитый бокал с виски, беру в руку квадратную бутылку воды, подхожу к незаметной дверце.

– Вы не сможете вернуться в клуб сэр, через эту дверь можно только выйти. – Охранник кажется даже не смотрит на меня, будто это робот, активирующийся при приближении и просто воспроизводящий запись.

– Значит, я буду скучать по вашему заведению, – почему-то по-русски отвечаю я и выхожу в переулок.

Очень вовремя выхожу.

В переулке, багажником в сторону улицы Истикляль, стоит пятидверный Peugeot 107, выделяясь на фоне серого асфальта и стен ярко-теплым желтым пятном. Парнишка араб уже приобнимает девушку, а она, кокетливо хихикая, открывает ключом водительскую дверь автомобиля.

Во мне нет гена сомнения. Минуту назад, не допив свой виски, я сделал выбор и теперь я делаю то, что должен. По крайней мере я верю в то, что я поступаю правильно.

– Дружище, постой, мы так и не познакомились! – Кричу я арабу и замечаю, как женщина стреляет в меня совершенно трезвым и злым взглядом.

– Уйди, старик, неужели ты не видишь, что ты тут лишний. – Я впервые слышу речь девушки. Английский для нее явно не родной, но понять откуда этот акцент я не могу. Тем более, она добавляет в голос нарочито пьяные нотки, хотя я уверен, что она абсолютно трезва.

– Уйди, пожалуйста, эфенди. – А вот араб уже далеко не так трезв, как должен быть человек принимающий хоть какие-то решения. – Аааа, это ты, друг, – мычит он узнавая меня и добавляет что-то на восточном языке с многочисленными «ха» и очень короткими, отрывистыми словами.

Перед тем, как делать следующие шаги, я внимательно изучаю переулок. Я плохо переношу физическую боль, поэтому меня крайне волнует, где находятся два амбала, сопровождающие женщину. Увидев машину в переулке я уже на сто процентов удостоверился в том, что они – одна команда. Если поведение внутри клуба еще можно было списать на случайность, ну мало ли, танцуют рядом, в одно время решили освежиться в дворике, может вообще бугаи хотели просто познакомиться с красоткой. Но вот наличие в переулке этого, напрочь женского автомобиля, абсолютно точно доказывает, что амбалы работают на нее. Парковка в таком узком переулке наверняка запрещена. Значит машину сюда подогнали только что…

Замечаю одного качка в тридцати метрах, он стоит, прислонившись плечом к стене клуба, на выходе из переулка на Истекляль. Наверняка его задача – не пускать в переулок гуляк, которые плотной толпой идут по главной прогулочной улице Стамбула. Стоит спиной к нам, а значит, если мы не станем шуметь, он может и не заметить, что мизансцена чуть изменилась и появился я, непредвиденный герой пьесы о похищении. А вот второго товарища я не вижу. Хотя. На другой стороне переулка припаркован какой-то джип-паркетник. Черные стекла, темнота в переулке да и расстояние не позволяют мне точно определить, но почему-то я уверен, что за рулем машины сидит второй здоровяк. Направо пойдешь – амбала найдешь, налево пойдешь – такого же здоровяка, только в машине, найдешь. Прямо – стена, а сзади дверь в клуб. Которая в клуб не открывается. Ой как плохо то. А главное, ради чего, вернее, кого?

– Послушай, приятель. – Я подхожу вплотную к машине, но стараюсь все же иметь некоторое расстояние между собой и обнимающейся парочкой. В руках у девушки нет сумочки, в кармане она газовый баллончик вряд ли хранит, но вот из машины она его вполне легко может достать, а вести переговоры со слезами на глазах – не мой метод.

За секунду в моей голове проносится эта мысль про переговоры. Что ж я за человек такой? Нет бы, просто помочь парнишке и вернуться в клуб, так я себе уже разложил следующие пару минут как обычные, пусть и сложные, переговоры и уже жонглирую фразами, предполагая реакцию контрагента. Ну да, обычные переговоры, просто в не обычном месте. Да и вариантов у меня, признаться, не много. Если все оставить так, как есть – меня просто побьет подошедший к нам бугай. Тот, который первым обратит внимание на заминку подельницы. Значит нужно решать быстро. Блиц переговоры – это прям мое. Интересно, резать его по живому или все же пожалеть молодое самолюбие? Ну уж нет, он мне подпортил вечер такого замечательного дня, вот и я его жалеть не стану.

– Приятель, тебя не смущает, что такая красивая взрослая женщина тянет из клуба такого молодого и, пока еще не опытного, мужчину?

Вижу, что он начинает поднимать голову и его мозг уже начинает переводить на не родной ему английский какую-то уничижительную фразу. А вот фиг тебе, я думаю быстрее, поэтому, не давая ему времени на ответ я выпаливаю.

– В переулке стоянка машин наверняка запрещена. Все время эта женщина была в клубе. Кто подогнал сюда машину? Она работает с сообщниками. Ты видел двух спортсменов, которые вьются вокруг нее. Посмотри налево-направо. Если ты уедешь с ней, я гарантирую, что ночь ты проведешь не с этой женщиной, а с двумя ее друзьями.

А парнишка не дурак. И он не так уж и пьян, как я о нем думал. А может быть он успел сходить в туалет и вырвать излишки алкоголя. По крайней мере он, совершенно спокойно, и я бы даже сказал, с некоторым достоинством, отстраняет от себя льнущую к нему женщину и произносит что-то на арабском. Спохватившись, дублирует на английском:

– Это правда, что ты студентка? И кто припарковал тут твою машину?

Студентка? Да вы серьезно? Она зашла к нему с историей «я – студентка»?

А затем произошло то, что должно очень возбудить эмоциональное состояние любого человека, особенно если это долларовый миллиардер. Вот только меня это не то, что не удивило, мне даже захотелось во второй раз за последний час раскрыть рот на максимум и крикнуть чайкой: «Как, опять?».

Женщина чуть отстранилась от араба и, на долю секунды нырнув в салон малолитражки, вернулась с пистолетом в руке. В темноте переулка разобрать модель я не мог, да и смысла в этом совершенно не было. Ну право, какая разница, успел ты классифицировать убившее тебя оружие, или так и умер в неведении.

А вот теперь интересно. Если изначально она могла посадить араба в машину добровольно, то теперь, и его на прицеле держать, и машиной управлять она никак не сможет, а значит…

– Оба, в машину. – Ствол гуляет с меня на араба и обратно. – Ты, – ствол на парня, – назад слева, за водителем, – ствол на меня и ожидаемые, но от того не ставшие приятнее слова, – ты, за руль.

А вот я за рулем – это очень извращенный способ самоубийства. Разумеется, у меня есть водительские права. Вернее, я уверен, что кто-то из моих сотрудников озаботился тем, чтобы у меня всегда были легальные, не просроченные водительские права, с которыми я мог бы водить машину в России или за границей. Они наверняка лежат где-то в офисе, вместе с неведомым мне СНИЛсом, полисом ОМС и моей трудовой книжкой, в архи важной папке, доступ к которой имеет только мой помощник Валера Золотухин. Вот только машину я не водил уже лет пятнадцать. Вернее, разумеется, я периодически вожу джипы, снегоходы или спорт кары. Как-то мы с друзьями даже поспорили, кто сможет перевернуть машину на крышу и гоняли безостановочно пару часов. Был даже карьерный самосвал Hitachi грузоподъемностью триста двадцать пять тонн. Только вот всеми этими четырех и шести колесными автомобилями я управлял на специальных полигонах или в условиях пустыни, не важно, состояла она из песка, льда, снега или мокрой грязи. А вот на улицах пятнадцати миллионного Стамбула сажать меня за руль… Так себе идейка.

Но спорить с человеком, направляющим на тебя ствол пистолета – это идея еще хуже, чем сделать меня шофером. Потому я протягиваю руку над крышей машинки, девушка кидает мне левой рукой ключи, по прежнему держа меня на мушке. Парнишка уже открывает левую пассажирскую дверь и плюхается в салон. Он высокий, с длинными ногами, поэтому я прям физически чувствую удовольствие от его дискомфорта в тот момент, когда, сев за руль, отодвигаю кресло на максимум назад. Мелочная месть? Ну так не себя же мне обвинять в конце та концов! Для психики полезнее злость на кого-то другого проецировать.

– Моргни фарами дважды и выезжай из переулка вон за тем черным джипом, сразу налево, там односторонняя, до первого перекрестка и там направо. Следуй строго за джипом. – Командует уже севшая на переднее пассажирское кресло женщина, продолжая водить дулом пистолета вправо-влево. От моей головы к голове араба и обратно к моей.

Знаете, как отличить европейца от жителя любого другого региона, даже от американца? Если не брать в расчет одежду, речь или вкусы. Достаточно посадить человека на заднее, пассажирское сиденье автомобиля. Любой европеец тут же начнет шарить руками по сиденью и спинке кресла, в поисках ремня безопасности. И не успокоится до тех пор, пока не пристегнется. Это правило иногда не срабатывает на жителях Латвии или Эстонии, но вот на имеющих прописку в «старой» Европе – оно верно на сто процентов.

Вероятно, мой араб учился в Европе. Или он настолько испугался, что не только не произнес за прошедшие минуты ни слова, но и инстинктивно начал искать хоть что-то для защиты. Из средств безопасности в наличии был только ремень, которым он, с какой-то ранее не свойственной ему резкостью, и пристегнулся. Ну что же. А ведь это отличная идея. Глядя в зеркало я готов был пожать руку моему, все еще не знакомому, другу.

Девушка сидит на переднем пассажирском сиденье в пол оборота, поводя пистолетом то на меня, то на моего товарища. Разумеется, она не пристегивается, потому что это бы отвлекло ее – раз, и ограничило бы ее свободу – два. Замечательно! Я пристегиваюсь ремнем безопасности, выбираю его свободный ход так, чтобы он плотно прилегал к моему животу и груди, завожу машину.

Автоматическая коробка передач и низкая скорость. Даже они не спасли машину под моим управлением от дерганий, резких остановок и столь же резких звуков от перегазовки. Через тридцать секунд мы выехали из переулка, повернули налево и, на первом повороте, направо. Проехали мимо какого-то отеля, облицованного белым камнем с красными корзинными маркизами над окнами первого этажа, выехали к перекрестку.

Я люблю и знаю Стамбул. Этот город для меня стоит в одном ряду с Римом. Я бывал тут множество раз но все еще нахожу для себя что-то новое, интересное.

Если на перекрестке впереди идущий джип, и мы вслед за ним, повернем налево, значит едем, через мост Ататюрк, в западную часть города. Если направо, значит возвращаемся на восток, в сторону моего отеля. Но главное, мы выезжаем на одну из центральных магистралей города, где наверняка много машин и, главное, светофоров.

Черный джип включает правый поворотник.

– Поворачивай направо, за ним, – отрывисто бросает моя штурман с пистолетом.

Странно. У меня отличный слух, но я все еще не могу определить, откуда родом ее акцент. Нечто одновременно знакомое и, в то же время, слишком мягкое.

От размышлений меня отрывает сложившаяся ситуация. Мы приближаемся к перекрестку с какой-то достаточно широкой улицей. За перекрестком наша улица плавно изгибается влево и уже через сотню метров перекресток станет невидим. Впереди идущий джип приближается к перекрестку и в этот момент зеленый светофор начинает моргать. Судя по тому, что я вижу со своего места, пересекаемая, перпендикулярная улица уже накопила несколько машин, ожидающих разрешительного сигнала. И первой справа, с включенным правым поворотником, стоит какая-то маленькая желтая машина. Ждать лучшего прикупа – злить Фортуну.

Я еще раз смотрю в зеркало заднего вида на араба, он по прежнему пристегнут. Раз судьба уже сдала мне карты с такими шансами на выигрыш, то кто я, чтобы ждать новой, более удачной раздачи. Тем паче удачнее сложиться просто не может.

Все люди делятся на водителей и тех, кто за рулем не сидит. Ну а водители делятся на две, примерно равные между собой части, на тех, кто видя зеленый моргающий прижимают педаль газа поглубже в пол и на тех, кто видя мигающий разрешительный сигнал, все же переносят ногу с газа на тормоз.

Черный джип перед нами проскакивает перекресток на начинающий моргать зеленый, я вполне успеваю за ним, и даже прижимаю педаль газа, сокращая расстояние между нами. Но в последний момент все же нажимаю на тормоз. Не так, что машина останавливается, а лишь замедляя скорость до того предела, на котором сидящая рядом со мной женщина инстинктивно оборачивается на дорогу, чтоб увидеть, почему мы тормозим.

Желтый сигнал светофора полностью отвечает на ее вопрос, поэтому она вновь оборачивается к арабу и не замечает, что я, вместо плотного нажатия на левую педаль тормоза, возвращаю ногу вправо, на акселератор, и, очень плавно выкатываю машину за стоп линию. Уже под явственно красный. Машины перпендикулярного направления, уже получившие разрешительный зеленый сигнал, разумеется не ожидают от затормозившей было малолитражки подобной подставы, поэтому их, выжатые в пол педали газа, имеют все законные обоснования.

Удар в правый бок, ровно в то место, где за неширокой дверью из тонкого металла находилось сиденье женщины, был не столь чудовищен по мощности, сколь по неожиданности. Конечно, я рассматривал риск того, что от удара женщина нажмет на курок, но все же я надеялся на то, что она либо не успеет это сделать, либо пистолет находится на предохранителе. Да и удар не мог быть таким уж сильным, не успели перпендикулярные машины разогнаться. Так себе шанс конечно, но что есть.

Я и араб были пристегнуты, поэтому нас мотнуло, но мы остались в своих креслах. Чего нельзя сказать про тело женщины. Ее кинуло одновременно на меня и вперед, на жесткий пластик дешевой торпеды и дальше, на лобовое стекло. Пистолет выпал куда-то мне под ноги, но я предпочел за ним не наклоняться. Теперь нужно действовать очень быстро, в голове речитативом звучат слова из какого-то боевика: «валим валим валим»…

Дверь позади меня открывается и из машины выпадает араб. Он сам сумел открыть дверь и хоть как-то выйти, уже хорошо. Я открываю свою дверь и нетвердыми ногами становлюсь на асфальт. Мимо нас уже проезжают, недовольно сигналя, какие-то машины. К нам подбегает кто-то из тех, кто решил не проезжать мимо аварии. Главное молчать. Я оцениваю свое состояние. Ничего не сломано, не болит, ни один орган не взывает к вниманию. Значит оставлять следы своего пребывания тут мне не нужно. Оставлять отпечатки в виде не знания турецкого не буду, с этой же целью поворачиваюсь к парню арабу. Нужно его проверить и, если травмы ограничились эмоциями, нужно поскорее покинуть место происшествия. Как скоро уехавший вперед джип поймет, что ведомая машина за ним не следует?

Однако, вечер сюрпризов далеко не окончен. По крайней мере новая парочка уже стучит мне в мозг своими костяшками. Во-первых, мой друг-араб уже находится в паре десятков метров от меня, я вижу его удаляющуюся спину. И Бог бы с ним, не очень то хотелось возится с пьяным недорослем альтернативного вероисповедания. Но сюрпризы на этом не завершаются. С переднего сиденья разбитой машины раздается какой-то восточный говор, среди которого я слышу совершенно русское:

– Мамочки, как больно та, – и дальше такой искренний мат, которому ни один иностранец ни в одной школе не может быть научен.

Глава 9

Мы сидим в каком-то кафе, одном из миллиарда стамбульских кафе, где вам в любое время суток предложат горячий бублик, чашку чая в стеклянной рюмке-тюльпане, или чашку кофе с перцем и пряностями.

Мою новую знакомую зовут Елена Исааковна Эглит. Родилась в Саратове. В восемь лет, благодаря «Алии» и «Закону о возвращении», она с мамой переехала в Израиль, на новую родину Хелены. В восемнадцать лет девушка ушла служить в Армию обороны Израиля. Еще до окончания двухгодичного срока ей предложили сменить военную форму на студенческую блузку, но с обещанием всю оставшуюся жизнь служить в «Моссаде». Причиной тому был острый ум, отличные физические данные и знание, в совершенстве, четырех языков. Помимо родных русского и идиша, Елена, благодаря маме-учителю, отлично знала немецкий и испанский. Уже в армии и в школе «Моссада» Хелена выучила английский, арабский и персидский.

В Стамбул Елена прилетела по российскому паспорту, как моя соотечественница.

Это было ее первое задание, которое она, не без моей помощи, провалила.

– Ты даже не представляешь, Максим, чему ты помешал. – Чуть не плача произносит Лена.

Теперь я отчетливо вижу, что она всего лишь молодая девушка, ей всего-то двадцать два года, она напугана и раздосадована. А еще, она искренне злится на меня. За то, что я помешал ей в ее первой операции, за то, что сейчас слушаю и не перебиваю, за то, что из-за этого «активного слушания» она выложила мне всю ту информацию, которую, вообще-то, не должна была выкладывать. Наверное, даже на меня и мое участие она злится меньше, чем на себя и свое откровение.

А мне весело. Кофе с кардамоном, рюмка ракии, красивая девушка, которую я знаю, как утешить. Ну что еще нужно для хорошего настроения.

Сложить два и два может абсолютно каждый. Но не каждый может свести уравнение к простейшим слагаемым. Я могу. Я умею отметать ненужное и делать нужные выводы. Ну а тут даже моих, выше среднего, умственных способностей не требуется.

– Лен, а тебе название «Гринго» о чем-то говорит?

– Да кто ты, черт возьми, такой? – Вскидывает на меня угольки глаз Елена.

Мне смешно. И оттого, как неподдельно искренне удивляется моя собеседница, и оттого, как она, непроизвольно начинает искать кобуру где-то под левой грудью, а еще и оттого, что мне самому сейчас вот ни разу не весело.

Уж не знаю, как в этом случае должны поступать кадровые разведчики. В конце концов мой инструктаж от полковника ГРУ ограничился одним астрономическим часом, да и то, большую часть говорил я. Полагаться на опыт моей новой знакомой тоже было бы опрометчиво. Собственно, опыта то и не было. Поэтому мы, два начинающих разведчика, сидя в уличном кафе напротив британского консульства, заключили наш собственный пакт о сотрудничестве.

Я рассказал ей все, что знал сам. И об англичанах, и о «Гринго», и об интересе к этому делу со стороны нашего ГРУ. И если кто-то попробует обвинить меня в госизмене – пусть он сам сядет ночью за столик в уличном кафе, напротив этих плачущих глаз, и попробует молчать. Добавлю лишь, что не только инструкций, но и каких-то подписей под страшными грамотами о гостайне, у меня не было. Поэтому я рассматриваю себя исключительно как свободный, привлеченный консультант.

Елена так же рассказала то, что знала о «Гринго». Вполне логично, что израильтяне давно отслеживают все более-менее перспективные радикальные исламистские движения, и нашим общим друзьям у них был посвящен целый отдел, сотрудником которого и стала пару недель назад Хелена Эглит. О том, что в одном из стамбульских клубов будет отдыхать сын одного из немногих известных руководителей движения, израильтяне узнали только сегодня в начале девятого вечера, когда парень уже зашел в клуб. Единственным доступным агентом была Хелена.

Обменявшись телефонами и заверениями в дружбе, мы разошлись каждый в свою сторону. На прощание мы, чуть смущаясь, словно школьники после поцелуев в подъезде, честно признались друг-другу, что об этом знакомстве расскажем своим шефам. Хелена – в «Ведомство разведки и специальных задач» в Тель-Авиве, я – таким же конторам в Лондоне и Москве. И уже пожимая руки Лена добавила простые, вроде бы даже сами собой разумеющиеся слова, но их значение я оценил только на следующий день. Держа мою ладонь в своей, она, как бы между прочим, бросила слова о том, что если я или она еще встретимся с арабом, распространяться об этом вечере не стоит. Я помог ей выбраться из машины и, спеша уйти до приезда полиции, проводил до параллельной улицы, где мы и расстались. Официально никаких бесед под луной с чашкой кофе, у нас не было.

Я поймал такси на углу Мешрутиет и Хамалбаши и поехал в отель. С момента моего выхода из клуба на Истикляль до возвращения в Шератон прошло чуть больше двух часов. Я отлично провел это время. Но сейчас, заходя в приветливо распахнутые швейцаром двери отеля, я отчетливо понял, что очень устал. Начало первого ночи, восемнадцать часов назад я проснулся в своем доме в Краснодаре и даже и не думал о том, что ночевать буду вот тут. Нельзя сказать, что этот прошедший день был самым сумасшедшим или непредсказуемым в моей жизни. Но вот в шорт лист самых интересных дней он наверняка войдет. Когда-нибудь, если мне придется стоять на пути поезда, или падать с небоскреба, или дергать кольцо нераскрывшегося парашюта, у меня перед глазами будет пробегать калейдоскоп именно из таких вот дней.

А последние два часа я провел даже с удовольствием. Вкуснейший кофе, интересная и красивая собеседница, очень близкое и яркое звездное небо.

Не менее продуктивно эти два часа провел и мой молодой арабский друг.

Я прикладываю ключ-карту к двери, огонек приветливо моргает зеленым, электромоторчик гостеприимно жужжит, оттягивая язычок замка. Я вхожу в номер и понимаю, что в ближайшее время спать мне не придется.

Мой арабский друг сидит в кресле, слева от журнального столика. Перед ним дымящаяся чашка кофе. Голова понуро висит, на левой щеке проступает, заметный даже на смуглой коже, красно-бледным контуром отпечаток ладони.

Если пощечина, значит отец. Ни один парень от четырнадцати до двадцати не стерпит пощечину от кого-то другого. А тут разбитой мебели не видно, значит в драку мой арабчик не лез.

– Вы зря кофе сыну налили, кофе выводит влагу из организма, лучше вы ему сок свежевыжатый, ананас или апельсин закажите. – Я не вижу человека или людей, сидящих в комнате, но я уверен, что они там есть. – Или еще лучше, пусть пива из мини бара выпьет. Есть такой способ, чтобы завтра ему ничего не мешало родительское наказание принимать, пусть он сейчас пива граммов триста выпьет и спать ложится. Номер ему тут снимите и всех проблем.

Я наконец прохожу коридорчик и вижу всю гостиную.

На изогнутой софе, возле еще одного низенького столика, сидит очень худой мужчина. Наверняка сшитый на заказ костюм-тройка несколько скрадывает болезненное ощущение худобы, но все же это именно то, что сразу бросается в глаза. Мне на ум приходит странный вопрос, порежу ли я руку, если ударю его по лицу? И требуют ли от него сдавать лицо в багаж на авиарейсах? Следующей особой приметой моего гостя являются глаза. Живые, быстрые и острые, как и вся его фигура. Не узнать этого человека невозможно. Патель Сингх. Пакистанец, вдовец, был женат на дочери мелкого арабского шейха из не королевской династии. Именно его фотографии мне показывал и сэр Александр, и мой, кххм, «шеф», Федор Михайлович, полковник ГРУ. Единственный известный спец службам руководитель «Гринго». Вернее, не руководитель, а просто менеджер значительно выше среднего. Наверняка, он не знает самого главного имени, но уже может обоснованно догадываться. Это руководитель примерно второго или третьего уровня, то есть он точно знает тех, кто точно знает главного. В корпоративном бизнесе это была бы позиция главы представительства в какой-то стране. Значимая фигура, но над ним есть еще уровень глобальных топов, один-два вице президента, и только потом главная фигура, президент компании.

– Вы не удивлены, а это наводит на некоторые размышления. – Задумчиво глядя на меня произносит Сингх.

– Вы не представились, а это наводит на размышления. – Пусть он занимает какой угодно пост в какой угодно глобальной корпорации, а для меня любая организация это именно корпорация, но он всего лишь наемник. То есть человек, априори не имеющий той ответственности собственника бизнеса, которая заточила мой мозг. Хочешь покружиться – с удовольствием!

– И на какие же размышления вас это наводит? – По-английски мой гость говорит совершенно чисто, словно коренной житель Альбиона.

– Вы настаиваете на том, что не представитесь? Ну что ж, значит наша беседа не займет много времени и мне вас запоминать не придется. Причем заметьте, это следует из вашего поведения, это не я негостеприимен. – Подхожу к столику, за которым сидит молодой араб и наливаю себе кофе из черного пластикового чайничка с красным носиком и красной кнопкой вакуумного замка на крышке. – Я отвечу на ваш вопрос, и даже поясню вашу первую ремарку. Но не потому, что вы об этом просите, а лишь потому, что мне самому скучно.

Сажусь в кресло справа от стола, по-американски закидываю ногу на ногу получая четверку.

– По поведению вашего сына можно легко сделать вывод, что ваша семья имеет некоторое положение в обществе. По тому, как он себя вел, так же можно догадаться, что он – единственный ребенок, и, простите, но вынужден сделать такое допущение, вероятно вы воспитываете его один. Уж больно он у вас избалован. – При этих словах я поворачиваю голову в сторону молодого гостя и, глядя в глаза, киваю, будто бы прося прощения за неприятные слова. – Хотя признаться, у парня достойное воспитание, не хватает лишь, как бы это сказать, навыков полевого общения.

Делаю глоток кофе. Судя по температуре, гости сидят у меня в номере не больше пятнадцати-двадцати минут.

– По тому, что за каких-то пару часов вы смогли найти меня, я делаю вывод о том что вы, – взгляд на араба, – либо имеете какое-то отношение к правительству, либо, опять же прошу прощения за допуск, к преступности. Зная нерасторопность турок я прям аплодирую вам. Снять мое лицо с записей в клубе, сравнить с въезжающими в страну иностранцами, отыскать имя по базам отелей. Скажу честно, я на такое даже в своей стране не способен. А ведь вы явно не местный…

В переговорах это называется «помассировать эго». Я признаю превосходство моего визави в чем-то, чем он действительно может гордиться, в ответ он, сам того не желая, начнет искать что-то, за что может похвалить меня. И вот мы уже на позитивной волне идем к подписанию контракта.

– Я вижу, что вы опытный переговорщик. Вероятно, вы видите перед собой восточного человека и считаете, что начинать разговор с лести – очень мудро. Вот только я, признаться, не самый стандартный представитель своего народа. И по поводу того, как скоро я вас отыскал. В ваших словах, разумеется, есть изрядная логика. И то, что вы проявляете эту логику человека, далекого от подобных поисков, признаться, для меня говорит о вас очень хорошо, мне было бы много сложнее, будь вы в курсе подобных алгоритмов.

Видя мое недоуменное лицо, а я действительно заставил свои брови чуть приподняться, чуть больше, чем при вежливом активном слушании, так, чтобы профессионал понял, что говорит с любителем. Этот профессионал не только уловил непонимание, но и снизошел до объяснения. Это отлично. Если человек говорит – значит вы ему импонируете. Никто не станет по доброй воли разговаривать с неприятным человеком.

– Вы, Максим, допускаете главную ошибку не профессионала. Вы удивляетесь тому, что данные о вас я смог найти за два часа. Скажу больше, данные были у меня в планшете через пятьдесят три минуты после запроса. Видите ли, тут дело не во времени, а в возможности. Если вы имеете доступ к базам данных, сам процесс поиска по ним составляет секунды. Времена, когда детективы с лупой сравнивали отпечатки оригинала с образцами из картотеки прошли, даже не буду угадывать сколько десятилетий назад. Теперь все делает искусственный интеллект. Вы не из АйТи сферы, нет? К терминам придираться не станете? – Мужчина поправляет манжеты серой рубашки, выглядывающие из-под пиджака.

– Однако, оставьте мне хотя бы возможность удивиться самим фактом вашего доступа к базам данных. Тут, как минимум, три объекта: клуб, таможня, отель. Причем они все настолько разные, что я прям диву даюсь…

– Вы вновь идете по не вполне верному пути. Вы хвалите меня за достижения, которые мне не принадлежат. Если вы делаете это намеренно, то вы унижаете меня, если это ваши искренние слова, то вы унижаете себя…

Черт возьми, какой интересный персонаж. Вселенная снова подкидывает мне знакомство на миллион. И пусть я знаю, что этот человек, скажем так, стоит не вполне на светлой стороне, но он умен, он чертовски умен и этим очень интересен. У него есть чему поучиться!

– Это вполне приемлемое допущение. Ведь случись неудача, вы бы сами за нее отвечали, не списывали бы на персонал. – Судя по довольной улыбке я угадал.

– Если бы я верил в Бога, я бы вознес ему молитву за наше знакомство. Максим, вы верно уловили ход моих мыслей. Действительно, в городе, где находится Гранд-Базар, крупнейший рынок даже не Европы, а мира, не суметь тут купить что-то значит быть либо дураком, либо скупердяем.

Стараясь опередить его следующую реплику я вставляю:

– Либо плохим управленцем. Потому что покупать будете не вы, а ваши люди.

И снова я попал в его нерв. Судя по сдерживаемой улыбке, по рукам, по перетаптыванию ног, сейчас внутреннее «Я» моего собеседника расплывается в счастливой ауре признания. Хотя внешне, не без усилий, он остается бесстрастен.

– Вы правы. Я даю своим людям все, что им необходимо для работы, обеспечиваю их отличным инструментом, и если они не сумеют им воспользоваться тогда, когда мне это нужно, это означает, что я выбрал не тех людей. Значит я ошибся при найме. А в людях я разбираюсь. Поэтому мои сотрудники всегда выполняют поставленные перед ними задачи. Я – отличный менеджер.

– Менеджмент это всего лишь мотивация других людей, – произношу я слова Ли Якокка.

– Уууу, Максим, не портите мне, пожалуйста, первое впечатление о вас. Говорить цитатами – удел средних умов. Или я ошибаюсь?

– Не знаю, судить об уровне моего интеллекта мне не дано. Самооценка у меня высокая, мягко говоря высокая, а вот то, что видят окружающие – это вы у них спросите.

– Спасибо, Максим Ром, или Романов? Как правильно? Просто данные карты, которой вы расплачивались в клубе и в билете с паспортом, несколько отличаются. Я не знаю Россию, возможно, у вас это в порядке вещей?

– Нет, у нас это не особо принято, это могут себе позволить не все…

– Как интересно. – Мой собеседник смотрит на часы. Скромные стальные часы на кожаном ремешке, наверняка раз в сто дешевле часов его сына. – Но мы, скорее всего, уже злоупотребляем вашим гостеприимством. Максим, мой отец учил меня, что говорить спасибо нужно сразу после того, как тебе помогли. Вы сегодня помогли моему сыну. Возможно вы, даже не подозревая об этом, спасли и его и меня от крупных, нет, не неприятностей, просто от крупных работ. Поэтому я и позволил себе прийти к вам и лично выразить благодарность. Если вам когда-нибудь потребуется помощь – вы всегда можете рассчитывать на меня.

Я вежливо киваю, прикладывая руку к сердцу.

– У нас, у русских, есть такой анекдот. Приходите к нам в гости! А адрес у вас какой? Зачем вам адрес? Просто так приходите.

Я не смеюсь. Он тоже не улыбается.

Мужчина встает, проходит несколько шагов от софы к столику и креслам, в которых сидим я и его сын.

– Патель Сингх, финансы и консалтинг. – Он протягивает мне руку.

– Максим Романов, ресторатор. – Пожимаю протянутую руку.

Они ушли. Почему-то меня волнует вопрос, оплатили ли они заказанный в номер кофейник. Почему-то именно этот вопрос, после всего сегодняшнего дня, не дает мне покоя. Кажется, мои нервы не такие уж и железные.

Глава 10

Зарядка, контрастный душ, полулитровый кофейник крепкого кофе.

Шесть тридцать утра, я смотрю в окно на высотки банковского и стекольного подразделения Трокай Шишикам, за которыми уже начинает проглядываться рассвет, и вспоминаю, как в две тысячи восьмом я приезжал на переговоры с их вице президентом. Тогда я получил два очень полезных урока. Вернее, один урок, закрепленный дважды. Никогда не верить шаблонам. Во-первых, пока я ждал десять минут, приехав слишком рано, секретарь предложила мне кофе. Разумеется я согласился, рассчитывая на «настоящий турецкий» и получил бумажный стаканчик с кипятком и стикер растворимого кофе. Во-вторых, зайдя в кабинет вице-президента, лысого дедушки со старческой гречей рассыпанной по голове, я, как знаток психологии, сразу начал делать комплименты его зданию, сплошь металл и стекло. И получил в ответ ворчливое: «А меня блевать от этого дизайна тянет!».

В дверь стучат горничные с завтраком. Я еще раз окидываю взглядом высотки и отхожу от окна.

Глазунья из пары яиц с ветчиной, сыром и помидорами, красная фасоль в томате и пара куриных колбасок, много свежего сельдерея, листьев салата и фаршированных оливок, несколько ломтиков соленой рыбы и шариков моцарелы, цельнозерновой хлеб, пара треугольничков плавленого сыра и брусочек сливочного масла. Стакан свежевыжатого апельсинового сока, дэниш кейк с персиком и второй, с ананасом. Много кофе и свежая, очень ярко пахнущая красная розочка в белой фарфоровой вазе.

Я искренне считал, что моя работа тут, в Стамбуле, окончена, больше мне тут делать нечего, контакты коллеги из «Моссада» записаны в памяти телефона, мое имя записано в блокноте главного, по крайней мере из известных, злодея. Дальше от того, где я географически буду находиться, ничего не изменится, поэтому я с чистой совестью звоню Валере Золотухину и прошу прислать мне билет Стамбул – Краснодар. Минимум бизнес, лучше первый класс, потому что на повторение двухчасового эксперимента в экономе даже моей любви к Родине уже не достаточно.

Я расписываюсь в книжке, оставленной официантами на уголке стола, за завтрак, прибавляя стандартные десять процентов на чай. Встаю из-за стола, размышляя, а кто собственно платит за этот мой трип и не стоит ли прибавить, совершенно из ребяческого задора, не десять, а например тридцать процентов чаевых. Потягиваюсь и вспоминаю, что пропустил вчерашнюю тренировку в спорт зале. Думаю над тем, стоит ли спуститься в гостиничный бассейн, или лучше сперва дождаться ответ ассистента по времени вылета. Начинаю строить планы на сегодняшний рабочий день. Все как всегда. Вот только звонок мобильного, входящий номер с префиксом 212. Звонок вот этого мобильного…

– Pronto, – почему-то по-итальянски произношу я.

– Мистер Максим, это Патель Сингх, мне доложили, что вы уже позавтракали, поэтому я осмелился вас набрать в столь ранний час.

– Мистер Патель, пока что единственное, что я испытываю по поводу моего с вами знакомства, это сожаление о том, что я решил вступиться за вашего сына. Простите за резкость, но ваша благодарность становится навязчивой. – Совершенно искренне, с ноткой раздражения говорю я. Но я не испытываю раздражения.

Как только я услышал в трубке голос моего вчерашнего гостя, я испытал два совершенно противоположных чувства. Одно из них было приятным, но слабым. Второе, напротив, было диаметрально противоположно по эмоциональной окраске и по силе воздействия на меня.

Во-первых, услышав в телефоне голос Пателя, я обрадовался. Обрадовался тому, что именно он делает следующий ход. Не знаю, как там в разведке и шпионаже, зато я отлично знаю, как ухаживать за девушками и новыми бизнес партнерами. И мне почему-то кажется, что в разведке действуют примерно такие же правила. По крайней мере на первых шагах. Вы проявляете заинтересованность, но ни в коем случае не навязчивость. Но радость была не очень сильной, потому что второе чувство захлестнуло меня, заставив волоски на руках приподняться. Это старая реакция организма, который таким образом старается увеличить визуальные размеры тела, чтобы в момент опасности казаться больше и сильнее.

Второе испытанное мною чувство было страхом. На «вводных» лекциях, прочитанных мне сэром Александром и моим русским шефом, оба упоминали жестокость «Гринго» и оба, в равной степени равнодушно и как-то дежурно, просили меня не лезть на рожон. Почему я испугался сейчас, почему не испытал нечто подобное вчера, обнаружив гостей в номере? Все очень просто. Вчера я был спасителем сына старика-пакистанца. А сегодня он позвонил на тот мой номер телефона, на который он звонить никак не мог. Вернее, не должен был.

Вы наверняка слышали истории о том, что американское АНБ занималось прослушкой телефонов первых лиц иностранных государств. В прессе достаточно долго муссировалась история с жучками в телефоне германского канцлера. Мой безопасник, Руслан Дзантиев, на этот вопрос ответил, что да, прослушать можно любого. Но для этого в телефон нужно либо аппаратно, физически, вставить некий дополнительный компонент, либо программно, установить на него некую программу или приложение. Либо hardware, либо software. Без одного из этих действий прослушать разговор можно только с помощью микрофона или установив рядом с абонентом фальшивую базовую станцию и, таким образом, перехватив сигнал телефона на нее. Это в теории. Ну а на практике есть СОРМ.

Система технических средств обеспечения функций оперативно-розыскных мероприятий, или сокращенно СОРМ, это комплекс средств и мер, предназначенных для проведения оперативно-розыскных мероприятий в телефонных сетях. Проще говоря, это официальная возможность спец служб прослушивать абсолютно любой телефон. Без инсталляции необходимого для СОРМ оборудования ни один оператор связи не получит лицензию. Не только в России, такие же правила для телефонных операторов действуют в США, Великобритании и еще очень многих странах. А раз есть возможность, то найдется и тот, кто этой возможностью станет торговать. Закон рынка. Если есть спрос, кто-нибудь обязательно сделает предложение. У всех есть дети, жены, мечты. Как говорил Жванецкий, что охраняешь, то и имеешь.

Свой рассказ Дзантиев закончил словами о том, что при желании подслушать можно любого. Поэтому еще советский плакат с рекомендацией не болтать – актуален всегда. А еще, можно сделать так, чтобы тебя не нашли. СИМ карты оформляются на друзей, в телефоне изменяется IMEI, международный идентификационный код трубки. Прослушать можно любой, абсолютно любой телефон. Но никто не станет прослушивать все телефоны. Нужно просто быть не интересным для прослушки.

Я считал, что тот номер, на который позвонил Патель – не интересен спец службам. Никто не интересуется своей собственностью, всем интересны чужие тайны.

В Лондоне, три дня назад, по дороге из Гайд парка в Букингемский дворец, сэр Александр передал мне маленький, меньше половины пачки тонких сигарет, кнопочный телефон с черно-белым экранчиком и стандартным микро USB гнездом подзарядки. Англичанин заверил, и разумеется я потом это проверил, что номер телефона приведет к совершенно законному адвокатскому агентству из Москвы. Так что, если у кого-то и возникнут какие-то вопросы, то на них ответит, ну или не ответит, «адвокатская тайна».

Этот номер телефона знали англичанин, сэр Александр, Федор Михайлович, полковник ГРУ, и вчера я именно его дал своей новой знакомой, Елене Эглит, сотруднице «Моссада». А сейчас, на этот номер, мне позвонил Патель. Вот поэтому я и испытал чувство страха. Потому что я знаю, что ни из Москвы, ни из Лондона, этот мой контакт пакистанец получить не мог.

На то, чтобы обдумать все это, у меня уходит не больше пары секунд.

Патель Сингх тоже выдерживает паузу, а затем я слышу в трубке тот же самый резкий, но звучащий как-то по новому, чуть более устало и тепло голос:

– Простите, мистер Максим, но вы должны меня понять, у меня только один мальчик… – Пауза еще на несколько секунд, во время которой я тоже молчу, потому что мы не в поддавки играем, я ему мостики накидывать не собираюсь. – Максим, а вас в море не укачивает?

После недолгого раздумья я принял приглашение Пателя. Скорее, даже раздумья как такового не было, потому что в данных обстоятельствах я принял бы любое его предложение. Я люблю свободу выбора, я умею принимать правильные решения, я готов нести за них ответственность. А еще, я достаточно умен для того, чтобы понимать, когда у меня есть свобода выбора, а когда ее у меня нет. Сейчас у меня альтернативы согласию не было. Поэтому я скорее потратил те секунды молчания в разговоре, которые повисли после предложения мистера Сингха, на то, чтобы создать видимость раздумий. Помолчав в трубку несколько секунд я, с улыбкой, улыбка всегда чувствуется даже если собеседник вас не видит, так вот, с улыбкой, залихватски тряхнув головой, словно перед нырянием в прорубь на Крещенье, я соглашаюсь на предложение пакистанца.

Это простой прагматизм, здравый смысл, любовь к жизни наконец. Потому что я знаю, что единственный способ остаться в живых – играть свою роль до конца. И вообще, как говорил герой одной книги, лучше сделать дело, чем жить в страхе перед ним.

Исходим из того, что люди Пателя схватили Елену. У нее в телефоне, уж не знаю, как принято в «Моссаде» криптовать данные в рабочих трубках, а может меня сохранили в телефонную книгу личного аппарата, но суть одна. Пакистанец знает, что я знаком с Еленой. Отсюда он может сделать два вывода, равно опасных для меня. Либо я изначально сообщник в похищении его сына, либо я подружился с похитительницей после неудачного киднеппинга. Именно подружился, а не просто познакомился, потому что вчера в номере не рассказал ему об этом контакте.

Оба вывода грозят мне физическими неприятностями. Я уже удостоверился в возможностях моего знакомого. И что же мне остается? Я вспоминаю последние слова Елены и очень надеюсь, что и она их не забыла.

На часах семь десять. Я смотрю в окно на высотки банковского и стекольного подразделения Трокай Шишикам, за которыми поднимается солнечный апельсин. Согласившись с предложением Пателя, я попал в небольшой цейтнот. Шофер заедет за мной ровно в девять, меньше, чем через два часа, а дел еще уйма.

Звоню консьержу и прошу прислать в номер каталоги одежды и обуви. Немедленно. Сегодня у меня нет времени самому ехать в магазины, слава Богу что тут, как метко выразился вчера Патель Сингх, в городе с самым крупным базаром в мире, пригласить продавцов в номер совершенно не проблема.

Через десять минут я отметил в каталоге понравившиеся мне модели одежды, белья и обуви, прибавил к ним дорожную сумку и косметический несессер со всем необходимым, попросил доставить все в номер через час, к восьми тридцати.

Я начинающий шпион, поэтому искренне верю в то, что после вчерашних гостей все сказанное, а возможно и сделанное, в этом номере, станет известно моему новому товарищу. Ну, а вы бы на его месте не поставили бы камеры, или микрофоны, в номер к новому знакомому, который зачем-то спас вашего сына? Значит играем спектакль «Будничный день миллиардера-бизнесмена».

Я звоню Золотухину и, не дожидаясь окончания его стенаний по поводу отсутствия прямых перелетов кроме как в эконом классе, снимаю задачу по организации доставки меня из Стамбула в Краснодар и прошу забронировать мне номер в гостинице «Мрия», в Ялте. Кладу свой «Блекбери» на столик, беру английский телефон от неизвестного китайского производителя и пишу два текстовых сообщения, на английском в Лондон и на русском в Москву.

Сегодня у меня намечаются очередные, самые важные в моей жизни переговоры. Ну а раз так, пойду посплю, не факт, что в ближайшее время мне удастся побыть в тишине.

Ровно через час после передачи каталогов с отмеченными позициями, в номер вежливо стучат, дверь открывается и, матово дребезжа резиновыми колесиками, в номер вкатывают два рейла, вешалки для одежды метра по полтора каждая, на обеих с дюжину плечиков укрытых целлофаном. Следом едет тележка с обувными коробками и множеством коробочек поменьше, вероятно с бельем, носками, косметикой и так далее и тому подобное. В большой гостиной моего люкса становится тесно от говорливых продавцов (исключительно мужчины) и горничных, молча накрывающих низенький кофейный столик. Причем, помимо нескольких чаш с горячим песком, из которых торчат горлышки медных джезве, на этот же столик устанавливается укутанная, словно шарфом, черная бутылка шампанского с золотой главной этикеткой в виде рыцарского щита и один единственный бокал. Вероятно, сейчас мне предстоит быть зрителем спектакля «продаем лучшее себе в убыток». Ну и покупателем, разумеется.

Ровно в девять я стоял у стойки регистрации и слушал, хоть и ожидаемые, но от этого не менее приятные слова портье о том, что все расходы на мой номер предоплачены и все, что остается сделать служителю – пожелать мне счастливого пути и попросить всегда останавливаться только в их отеле. По совершенно искренним улыбкам портье и консьержа я понимаю, что не маленький процент от того состояния, которое я заплатил за одежду, перешел к ним в качестве комиссионных.

Подхватываю небольшую кожаную дорожную сумку и иду вслед за водителем в форменной фуражке, который только что обратился ко мне, сам того не подозревая, повторив слова лондонского таможенника, услышанные мною несколькими днями ранее: «Mister Romanof? Follow me please».

Через тридцать минут мы подъезжаем к набережной между мостами Галата и Ататюрка, с восточной стороны Золотого Рога. Минуем несколько шлагбаумов, причем, судя по всему, машина местная, охранники поднимают стрелу шлагбаумов уже при нашем приближении, не дожидаясь даже полной остановки, не то, что проверки документов. Мы въезжаем на территорию какой-то марины, за невысокими зелеными кустами виднеется не частый лес яхтенных мачт, минуем парковку автомобилей и выезжаем прямо на пирс.

Вероятно, это более глубоководный причал, потому что тут припарковано всего два судна и оба имеют несколько не тот вид, который приходит мне на ум при слове «яхта». Возможно, виной моих стереотипов является детство, школьные каникулы у бабушки в Геленджике и катание с местными друзьями на одноместных «Лучах».

Был у меня еще и мальтийский опыт. Однажды работа забросила меня и моего развивальщика, Семена Панова, в Валетту. В середине августа, в сорока градусном каменном городе оставаться жить было совершенно невозможно, поэтому я арендовал пятиместную яхту, с капитаном-черногорцем и итальянцем коком. Вот мы и проводили первую половину дня в душных переговорах с медлительными южными европейцами, а после обеда отправлялись кружить вдоль фортов северо-западного побережья, уворачиваясь от океанских лайнеров и военных катеров. В обоих случаях яхта обладала одной, главной на мой взгляд, отличительной характеристикой – мачтой с парусом.

Когда Патель Сингх уточнил мои планы покинуть Стамбул и предложил мне свои услуги в качестве перевозчика, я подумал о самолете. Ну в самом деле, а какие еще варианты должны были прийти на ум совершенно сухопутному человеку? Не зря сэр Александр сказал мне несколько дней назад, что я еще не перешел на ту стадию, где оперируют морскими судами. Но Сингх предложил мне путешествие на яхте, доверительно сообщив, что на его судне просто изумительный кок-француз и отличная коллекция алкоголя. Сам пакистанец планировал отплыть из Стамбула в Одессу, но для меня он готов сделать некоторый крюк и подбросить меня до Сочи. По телефону мы сошлись на том, что я выйду в Ялте. По моим прикидкам, это сократит его путешествие примерно вдвое. Мы обменялись заверениями в горячем желании продолжить общение и положили трубки.

И вот я стою на пирсе возле яхты. Никаких мачт с парусами, свисающих на цепях якорей и уж тем более изношенных шин по борту. В голове почему-то начинает петь Дженис Джоплин, чуть хриплый голос а капелла просит Господа купить ей «Мерседес», потому что у всех друзей давно «Порше», хочется им как-то соответствовать… Прав был сэр Александр, я еще не купил, по сути, самолет, а уже хочу яхту. А еще, мне нужно серьезно так задрать голову, чтобы увидеть ее рубку. Вероятно, вместо не скользящих мокасинов-топсайдеров стоило прикупить пару лакированных ботинок.

Глава 11

Яхта была белой. В основном белой. Но на этом совпадения с моими яхтенными стереотипами и заканчивалось. Форма корпуса чем-то напоминала закрытый утюжок для выпрямления волос. Если ваша подруга не стрижется под мальчика, то у нее наверняка есть такой. Еще она напоминала небольшой космический корабль из не дорогого американского фильма, где все корабли похожи на какие-то бытовые приборы.

Чуть больше двадцати метров в длину. Контур форштевня, носа лодки, практически вертикальный, как у крейсера Авроры. Надводная часть ахтерштевня (спасибо за это слово детству и геленджикскому яхт-клубу), кормовой части, наоборот, даже чуть скошен вперед, в сторону палубы. Черные матовые окна смотрятся на белом фоне совершенно футуристически. По корме, чуть изогнутой вверх дугой, надпись черными выпуклыми буквами: «Desert rose» и чуть ниже, ровной строчкой «White Bay». На невысоком флагштоке ровно посередине кормы вяло трепещется красный флаг с английским Юнион Джеком у древка сверху и девственницей в белом платье на зеленом поле щита в противоположном от английского логотипа углу. Под флагом Виргинских островов я еще не ходил. Хотя, можно подумать, под другими я прям кругосветку совершил. Я улыбаюсь своим мыслям и продолжаю осматривать лодку.

С верхней, открытой палубы, свешивается Патель Сингх и приветливо машет мне рукой. По откидному трапу из прорезиненного пластика поднимаюсь на борт, на открытую площадку второй, главной палубы. Через секунду по лестнице с верхней палубы спускаемся хозяин судна.

На Сингхе широкие, белые парусиновые штаны, из которых торчат босые коричневые ноги. Ткань светло синей футболки такая тонкая, словно прошла через тысячу стирок. А может она просто баснословно дорогая. Сквозь ткань проглядывает очень худое, но жилистое тело.

– Добро пожаловать на борт! – Приветливо пожимаем руки и радушно улыбаемся.

Если для меня принятие приглашения было безальтернативным, то по моему лицу этого никак сказать нельзя. Я искренне улыбаюсь и благодарю Пателя за приглашение. В самом деле, раз уж я решил, что я не могу отказаться и вынужден принять приглашение, то страдать от выбора я точно не стану. Напротив, я получу максимум удовольствия от предстоящего путешествия.

Словно прочитав мои мысли и решив укрепить меня в радостном предвкушении интересного времени, Патель жестом указывает на один из угловых диванов покрытых бежевой кожей:

– Кладите сумку, слуга разложит вещи в вашей каюте, только паспорт с собой возьмите, – и тут же гостеприимный жест рукой в сторону лестницы, – пойдемте Максим, нам нужно подождать несколько минут, к сожалению местные официальные органы очень нерасторопны. Надеюсь, выпивка сгладит наше ожидание. Да да, не смотрите на меня так. – Он смеется и радушно подталкивает меня к лестнице. – Я уже говорил, я не вполне типичный представитель своего народа, я люблю выпивку, – Сингх шутовски роняет голову на грудь, – виновен, ваша честь.

Дюжина очень низких и глубоких ступенек, покрытых очень приятным даже через подошву кроссовок пружинящим материалом, и я на верхней, открытой палубе.

В задней части, над кормой, стоит пара мягких лежаков с десятком маленьких подушек на каждом. Сейчас лежаки сдвинуты к правому борту, потому что по левому стоит небольшой круглый угольный мангал, на котором длинноносый, низенький, чернявый мужчина в шортах, поло и белом берете с красным помпоном жарит, судя по запаху, какую-то рыбу. Повар поворачивается ко мне и салютует двумя пальцами, приложенными ко лбу.

За лежаками, под черной крышей, находится открытая по бокам терраса, по обоим бортам стоят узкие бежевые, как и на средней палубе, кожаные диваны, а посередине расположен большой, человек на восемь, прямоугольный стол. Сейчас к нему приставлено лишь шесть металлических стульев с обивкой в тон диванов. Затем идет не высокий, ниже пояса, белый, в цвете корпуса, барьер шириной в пару десятков сантиметров, и за ним внешняя, открытая рубка. Три глубоких бежевых кресла привинчены к полу перед большим, черным рулевым колесом, со всех сторон светятся ЖК мониторы, панель топорщится рычагами, ручками, кнопками и тумблерами.

Наверное, носовую и боковые стенки можно закрыть какими-то приспособлениями, мобильными окнами из стекла, пластика или пленки, но задняя, кормовая часть этой палубы в любом случае будет открытой. Вероятно, не очень приятно тут бывать зимой в удаленных от экватора водах.

Снова, будто прочтя мои мысли, Патель произносит:

– До середины октября, еще буквально десяток дней, синоптики обещают по всему черноморскому побережью отличную погоду, индийское лето, у вас, у русских, оно почему-то называется женским.

– Бабье лето, – по-русски произношу я и поясняю на английском, – раньше в полях работали в основном женщины, к первым холодным осенним дням они оканчивали уже эти работы, и вот когда наступало осеннее тепло им уже не нужно было трудиться, они могли отдохнуть, это и было их отпускным, летним временем. Потому эту неделю и называли бабьей.

– Интересно, возможно индейцев тоже к этому времени от работы на плантациях освобождали? – Задумчиво произносит Патель, я же тем временем рассматриваю палубу и начинаю нервничать.

– Мы успеем по хорошей погоде и вас доставить, и в Одессе я дела завершу. Ну а оттуда уже яхту кэп на зимовку в Красное море отгонит, если погода позволит я с ним вернусь, а нет, так на самолете. Я не совсем правильный моряк. Я люблю только теплое и приятное мору, бури меня не вдохновляют.

Я слушаю в пол уха, а сам рассматриваю большой деревянный стол и шесть стульев, приставленных к нему. Стол сервирован на двоих.

Как только я увидел размеры яхты, я понял две вещи. Одна из них заставила меня обрадоваться, вторая задуматься.

Я обрадовался тому, что мне не придется делить кубрик, или как там называется комната на судне, с кем-либо. Эти удовольствия проживания в одном пространстве с кем-то, кроме любимой женщины, вызывают у меня стойкое отторжение еще со времен уже упомянутого мною плавания на яхте в мальтийской Валетте.

А вот нервничать меня заставил стол, накрытый на двоих. Потому, что это плохо, это значит, что решение уже принято.

Стол мог бы быть сервирован на троих. Это было бы самым лучшим вариантом. Он означал бы, что в путешествии я буду общаться с мистером Пателем и его сыном, имени которого я все еще не знаю. Это был бы наилучший вариант, потому что молодой Патель сто процентов подтверждал бы мой рассказ о предыдущем вечере. Сидел у стойки, пил, ни с кем не общался. Контакта с молодым арабом не искал, более того, пресекал возможное знакомство. Вышел на воздух, хотел познакомиться с симпатичной женщиной. Потерпел сокрушительное поражение от Пателя номер два, ретировался зализывать, вернее запивать, раны за соседний столик. Разочаровался в жизни и решил покинуть заведение через ближайший выход. В коем и обнаружил молодого джентльмена практически в руках у злобной фурии. Почему решил, что женщина – плохая? Ну так, тут бы последовал смущенный взгляд на сына и доверительный на отца, она наверняка не по любви его увозила, наверняка ради денег, а это, как никак, травма для юношеской психики. И снова доверительный взгляд на отца, мол, нам ли не понимать…

Стол на три персоны был бы идеалом. Но идеал в жизни встречается, даже такому везучему человеку как я, очень редко. Поэтому я рассчитывал, что стол будет накрыт на четыре персоны. Это был самый вероятный вариант, исходя из того, что мне позвонили на номер, который я накануне дал Елене. При этом варианте мою моссадовскую знакомую должны были схватить, каким-то образом ограничить ее свободу и вообще, привезти на яхту. И в течении всего путешествия хозяин лодки должен был решать, кто же такая эта женщина, и почему у похитительницы его сына в телефоне записан номер Макса Романа.

Вариант со столом на двоих был самым худшим. Поднимаясь по трапу на яхту я не хотел его рассматривать и, как мог, гнал от себя. Этот вариант означал, что за прошедшую ночь Патель Сингх выслушал аргументы всех сторон, провел анализ первичных данных и сделал окончательные выводы. В том числе выводы о моей роли в событиях. Стол на двоих означал, что в плавание отправимся только я и он. А значит, никаких свидетельских показаний или апелляции к ним. Только я и он. Значит решение принято. А я не люблю работать с зафиксированными решениями. Они очень часто отличаются от тех, которые нужны мне. Проще подтолкнуть человека к нужному мне выводу, нежели менять уже сделанный. Ну что же, это всего лишь означает, что мне придется не только наслаждаться видами, кухней и алкоголем, но еще и пободаться за то, чтобы на побережье Крыма я смог спуститься на берег. На противоположной чаше весов было мое тело, выловленное рыбаками какой-либо причерноморской страны. Всего лишь очередные самые важные в моей жизни переговоры.

Тем временем хозяин приглашает меня к столу. Не к большому столу, с тарелками, крахмальными салфетками и искристым стеклом бокалов, а к низенькому кофейному столику, на котором стоит бутылка, напоминающая по форме фляжку. Даже без газетной этикетки я бы не смог не опознать детище Джим Бина, бурбон Knob Creek. Крохотное ведерко со льдом, белая тарелочка с дюжиной маслин, горкой каперсов и арахиса. Вероятно, для того, чтобы не замочить орехи, соления некоторое время держали на воздухе, они уже покрылись белесоватым налетом соли. На то, в чьих водах мы находимся, намекала вторая тарелка, на которую в каком-то изысканном беспорядке были накиданы местные лакомства, лохматые тишмание, кусочки белой нуги, ролы кадаиф и рахат лукум, медовые шарики лакма. Я знаю названия. Повторюсь, я люблю Стамбул не меньше, чем Рим или Москву.

– Надеюсь вы не пьете коктейли? Этот однослойный бурбон, – Сингх машет рукой в сторону столика, – провел чертову кучу лет в одной единственной бочке, дожидаясь этой встречи, смешать его с чем бы то ни было – преступление.

– Полностью с вами согласен, чистота в выпивке, в отношениях, в друзьях. Это то, к чему я всегда стремлюсь. – Я бросаю первый, пробный шар.

Реакции на мой заход я не получаю, поскольку снизу, со стороны пирса раздаются какие-то громкие и очень официальные голоса. Прибыли пограничники.

Через десять минут в моем паспорте уже стоит штамп таможенной службы Турции, подтверждающий, что я покинул территорию Турецкой республики. Признаться, мне нравится такой способ прохождения пограничных формальностей. Мы, так и не выпив перед приходом пограничников, возвращаемся к столику с напитками. Рядом, на низенькой тумбе, уже стоит блюдо с дюжиной жареных на гриле хвостов лангустов и креветками, несколько луфарей и ломтиков камбалы. Все это украшено припаленными о раскаленную решетку половинками лимона, ломтиками такого же полосато-подгорелого болгарского перца и куполами брокколи. О происхождении повара непрозрачно намекает стоящая рядом плошка с майонезом.

Я смотрю на столик и моментально забываю, что плотно позавтракал немногим более трех часов назад. Патель щедро плещет карамельную жидкость в грубые, низкие бокалы толстого стекла, мы молча чокаемся и выпиваем.

Я киваю на большой, сервированный стол.

– Ваш сын…

– Мой сын сегодня ночью улетел домой. Я решил, что его каникулы уже и так слишком затянулись.

– Очень жаль. Я, кстати, так и не узнал его имя.

– Оно вам и не нужно. К сожалению, в свои двадцать, он все еще не сделал ничего для того, чтобы кому-то потребовалось запоминать его имя.

– Мы проведем все путешествие вдвоем? – Задаю я очень волнующий меня вопрос будничным, совершенно равнодушным голосом, вполне соответствующим текущему направлению беседы.

И мне совершенно не нравится, что Сингх делает вид, что не слышит этот вопрос. Он отвлекается на поднявшегося к нам мужчину в черных брюках и белой рубашке. И в кожаных лоферах на босу ногу. Погоны, черные прямоугольники с четырьмя желтыми полосками у плеча и якорем у шеи.

Вновь появившийся мужчина сдержанно кивает мне и что-то говорит Пателю. Какой-то восточный, может быть арабский язык. Мой хозяин отвечает такими же рубленными фразами, а затем поворачивается ко мне.

– Это капитан. Его имя вам тоже запоминать не обязательно, на борту он просто «кэп». К сожалению, он не знает английского, поэтому к нему можете не обращаться. А сейчас, прошу меня извинить, я не смогу с вами поесть, но кок в вашем распоряжении. А мне нужно принять участие в видео конференции. Бизнес. Пока мы находимся у берегов, сотовая связь еще работает приемлемо для совещаний с видео. Максим, я не предлагаю вам чувствовать себя как дома, надеюсь, это понятно и без дополнительных слов. Наслаждайтесь, у нас с вами впереди достаточно часов приятного плавания. Как только захотите освежиться – слуга покажет вам вашу каюту. Обед в два. Выходите пораньше, выпьем по аперитиву.

С этими словами Патель Сингх спускается на среднюю палубу и скрывается где-то под крышей. Я наливаю себе еще одну порцию замечательного бурбона, шпажкой, не касаясь руками, отправляю в рот кусочек уже чуть подсохшей, но все еще безумно ароматной рыбы, кладу на тарелочку липкие, даже по внешнему виду приторно сладкие шарики, и ложусь в шезлонг. Закидываю ногу на ногу, жалею, что в очередной раз не подумал о солнечных очках. Мы проходим под Галатским мостом и в тот момент, когда тень дорожного полотна пробегает по моему лицу я делаю очень долгий глоток. Через четыре минуты смотрю на проплывающую по правому борту, слева от меня, стену Топ Капи и допиваю чуть отдающий дымом, карамелью и дубом напиток. А может, это всего лишь аромат гриля? Как бы то ни было, путешествие начинается очень даже не плохо. Если брать внешние, видимые его атрибуты.

Глава 12

Через двадцать минут, мы уже движемся по направлению к северным воротам Босфора, но еще не прошли под мостом султана Селима, самым северным, на котором собственно и заканчивается Стамбул.

Я уже обдумал и слова о капитане, наверняка имеющем международный сертификат, права, или как там у моряков называется этот разрешительный документ, но не знающим международного, английского языка. Подумал и о словах Пателя о том, что связь с внешним миром скоро может оборваться. Хотя я почему-то уверен, что спутниковые решения мало того, что есть, так и стоить они баснословно не могут, законы рынка…

Вновь смотрю на часы. Думаю, я достаточно времени провел на солнце с бокалом, чтобы отыграть роль беззаботного отдыхающего. Пора вспомнить, что на мне висит груз ответственности за огромную компанию, спуститься уже в каюту и поработать. Тем более, как правильно отметил сам Патель, качество связи в открытом море может быть не ахти, никто базовых станций на буйках не устанавливает.

Спускаюсь на вторую, среднюю палубу, где меня встречает еще не знакомый мне восточный мужчина в тонком темно-сером костюме и черных ботинках. Не высокий, не больше сто семидесяти пяти, не худой и не толстый, скорее какой-то плотный. Словно профессиональный гимнаст или каратист, у которого под костюмом тела не видно, но почему-то вы сразу понимаете, что там сплошные мышцы и сухожилия. Может, это наш доисторический мозг делает выводы по нескольким сантиметрам шеи и запястий, по кистям и скулам… Мы смотрим на обычного человека, а наш мозг буквально визжит об исходящей от него опасности.

– Мистер Максим, пройдемте, я покажу вашу каюту. – Чистейший английский, приветливая, но при этом овершенно ледяная улыбка.

– Яхта «Роза пустыни» имеет две силовые установки, расположенные в кормовой части судна. – Тоном музейного экскурсовода говорит так и не представившийся мужчина. – Три палубы, открытая верхняя, комбинированная главная и жилая нижняя. Пять жилых кают. Мастер-каюта, где живет хозяин – на этой палубе, в носовой части, вон там, за салоном, кстати обед, если наверху станет прохладно, будет накрыт именно здесь. Нам с вами вниз, на нижнюю палубу.

Мы спускаемся еще на дюжину ступеней, таких же широких, как и на всех лестничных пролетах судна.

Небольшой тамбур, дверь в носовую часть судна и короткий, метров шесть, очень узкий коридорчик с четырьмя дверями, по две слева и справа.

– В носовых кубриках живет персонал и капитан. Четыре гостевые каюты расположены в этом коридоре. Ваша каюта номер два по правому борту, двери, для безопасности, не запираются. Если что-то понадобится – в номере есть трубка внутреннего телефона.

– Можно мне кофейник, хотя бы полулитровый, черный, без сахара, без молока. – Так как мой провожатый уже повернулся и сделал пару шагов по лестнице, я произношу эту просьбу куда-то в район его ягодиц.

Судя по едва заметной остановке, я услышан. Буду надеяться, что кофе у них на борту есть.

Закрываю за собой раздвижную дверь. Ролики мягко прокатываются по направляющим рельсам и язычок замка щелкает, попадая в гнездо. Чуть ниже дверной ручки ячейка для ключа. Ну, в принципе, мне ведь не сказали, что на дверях нет замков. Просто предупредили, что они не запираются.

Комната примерно три с половиной на два метра, кровать под огромным, неправильной формы, темным окном. Слева, за раздвижной ширмой, матово блестящие стальные душ, унитаз и раковина. Справа от кровати узкий пенал во всю высоту каюты. Дверца открыта и я вижу свои, аккуратно разложенные по полкам, вещи.

Ни стульев, ни стола, поэтому я беру с полки планшет, достаю из кармана Блекбери и запрыгиваю на кровать. Скидываю кроссовки, носками, один об другой, без рук. Каким бы я ни был человеком мира, но валяться в обуви на постели, как это любят делать американцы и европейцы, я пока еще не могу. Бужу планшет нажатием на экран в нужных местах и раздаю на него интернет с телефона.

В этот момент в дверь дважды стучат и, не дожидаясь ответа, входит давешний мужчина с подносом. Откидывает на стене незамеченную мной полочку и ставит на нее кофейник и низкую широкую чашку без ручки, больше похожую на пиалу, нежели на кофейную кружку. Мужчина молчит в ответ на мое «спасибо» и прикрывает за собой дверь.

Я знаю, что прослушать можно любой телефон. А еще я знаю, что у меня очень хороший руководитель службы безопасности, который, кроме высоких личных качеств, обладает еще и практически не ограниченным бюджетом. Поэтому за безопасность своей почты я могу быть спокоен. Перехватить отправляемый мною пакет данных могут. Но это будет просто очень длинный и тяжелый ряд нулей и единиц. Криптование на выходе, на моем планшете, гарантирует, что никто, кроме авторизованного получателя, не прочтет буквы послания, для всех перехватчиков на любом этапе «пути» сообщения это будет белиберда из иероглифов.

Умение кратко излагать факты, резюмировать первичные данные и давать лаконичный, но подкрепленный аргументами прогноз – это такой же признак ума, как остроумие. Я умный. Поэтому я уложился примерно в тысячу знаков. Русского алфавита. Почему-то сейчас я четче думал на русском, перевести все, сэкономив какое-то количество килобайт, конечно было не сложно, но знание языка с полковником из разведки мы не обсуждали, зато я точно знал, что сэр Александр русским владеет.

Я отсылаю письмо на два адреса, получаю подтверждение отправки и удаляю и письмо, и все его следы.

Я сделал все, что мог.

По крайней мере тогда я именно так и думал. Потому что, если бы в тот момент я знал истинное положение дел, я бы не писал длинных умных писем. Я написал бы лишь три слова: «Спасите мою задницу». Возможно добавил бы в конце «пожалуйста». С детства верю в это волшебное слово.

Но тогда я верил, что я просто проведу очередные сложные переговоры, сумею поселить свою точку зрения на вопрос в голове моего контрагента и через несколько часов сойду на крымский берег. Я знаю пару замечательных ресторанов в Ялте, их повора плюс местное вино способны творить чудеса.

С этими мыслями я допиваю очень вкусный кофе, отодвигаю ширму, беру с крючка роскошный банный халат. Ткань халата толще моего пальца, но при этом он почти невесомый. Бросаю его на кровать и встаю под душ. Вероятно, пресная вода на яхте очень ограничена, но мне очень хочется взбодриться перед предстоящим обедом.

Рыжие кожаные мокасины, голубые парусиновые штаны, легкая белая рубашка навыпуск и кремовый пуловер с треугольным вырезом. Прикрываю за собой дверь. Еще нету и часа дня, но я даже в городских отелях в номере никогда не сижу, запереться в каюте на яхте вообще дурацкая идея. Тем более, запереться и нельзя. А вот кстати, про нельзя запереться. Я делаю пол шага и толкаю дверь напротив. Три шага и еще одна попытка. Оборот на сто восемьдесят и пробую открыть последнюю дверь, соседней с моей каюты. Все три двери заперты. В этот момент в коридор входит серый костюм и, сложив руки на груди, приваливается спиной к стенке, глядя на меня и вроде бы даже не моргая.

Поднимаюсь на главную палубу. Серый следует за мной на расстоянии четырех шагов.

В салоне накрыт стол, вероятно мы вышли в открытое море и ветер на открытой палубе не позволит нам насладиться шедеврами французского повара. Отлично, я предпочту смотреть на морской пейзаж в панорамное окно, а не слезящимися от ветра глазами. Но вот кое-что меня очень настораживает. Два предмета, безобидных по отдельности и дающих очень плохой прогноз в сумме. Еще несколько часов назад я переживал оттого, что не увидел одного из них, а теперь начинаю судорожно строить гипотезы, потому что он тут.

Третий куверт, стол накрыт на три персоны. Но если бы все дело ограничилось лишь третьим набором приборов, меня это не встревожило бы. Отчего не предположить, что за стол, с хозяином и единственным пассажиром, не сядет капитан. Я когда-то ходил с друзьями на «Титаник», помню, что это в рамках мореходных традиций. Вот только второй увиденный мною предмет давал вместе с первым очень не вкусную пищу для размышлений. К столу приставлено серебряное ведерко со льдом, из ледяных кубиков, еще даже не покрытых испариной, вероятно кулер только-только принесли и поставили на высокую напольную треногу, так вот из кубиков льда на меня смотрит бутылка «Рамат а Голан», Каберне Совиньон 1984 года. Очень любопытно. Я беру бутылку и внимательнее рассматриваю этикетку. По спине пробегает неприятный холодок. Так, теперь спектакль для моего сопровождающего, серого костюма. Взгляд на часы. Достаю телефон, смотрю на одну несчастную оставшуюся палочку индикатора сигнала. Прикладываю палец к губам, рассеянный взгляд пробегает по палубе, теперь лицо вверх, в потолок. Надеюсь, он не Станиславский и поверил в то, что я неожиданно что-то вспомнил.

С такими ставками лучше перебдеть. Лучше, если я ошибаюсь, я буду потом стоять перед полковником, тезкой Достоевского, склонив голову, будто крестьянин, вернувшийся домой с базара без денег, но с запахом пива, чем прощелкаю эту догадку.

Бегом, чтобы никто не успел войти в салон и остановить меня разговором, слетаю по лестнице на свою палубу, рывком открываю дверь. За эти пару секунд успеваю обдумать, как далеко от берега мы могли отойти. Насколько я знаю, по морю, не имея препятствий, сигнал сотовых станций может добивать километров на двадцать пять-тридцать. Скорость нашего судна ну никак не больше двадцати пяти узлов. Вероятнее даже десять-пятнадцать, все-таки тут устье Босфора, оживленный трафик. Сколько прошло с нашего выхода из пролива? Черт, а я ведь еще и на душ время тратил! Хватаю планшет и так быстро, как только могу, активирую его, женю с раздатчиком Wi-Fi на телефоне, вхожу в почту. Напрочь забываю о том, что умею печатать десятью пальцами и тыкаю в экран средними и указательными. Десять слов. Без всяких «здравствуйте-с уважением». Отправляю и складываю пальцы крестом. Раз Миссисипи. Два Миссисипи. Три… В верху экрана выпадает сообщение «ваше письмо отправлено». Выдыхаю, чищу следы, умываюсь и выхожу в коридор. И только тут задаю себе вопрос, а почему я не написал с телефона. Наверное, это нервы.

– Увидели призрак отца Гамлета? – Сингх стоит возле лестницы, поднимаясь, я вижу только его, снизу вверх, сначала ноги, потом корпус, затем голову. – Вы Максим так слетели отсюда, что я было решил, что вы пожар заметили.

– Дырявая память ногам покоя не дает. – Оправдываюсь я. – Забыл важное распоряжение своим директорам отправить, а мы ведь, как я понимаю, часов на пятнадцать из зоны связи выйдем, вот и поторопился, как только вспомнил.

А теперь нужно сделать очень, очень удивленное лицо. Обычно бывает наоборот, я сдерживаю любые проявления эмоций, меня невозможно прочесть, при желании я легко завоюю чемпионский браслет в мировой покерной серии. А тут наоборот. Мне нужно показать удивление, некоторое смятение, даже толику страха с щепоткой стыда добавить. Потому что, по официальной версии, я вижу на диване проститутку, которая вчера пыталась похитить сына моего товарища, и с которой я сам, с вполне понятной целью, обменялся телефонами. Чтобы цель стала точно понятна внимательно наблюдающему за мной Пателю, добавляю еще чуть чуть стыда. Но не много. Эдак с вызовом. Как бы говоря, мол, а ты сам бы от такой отказался?

– Вижу вы узнали друг друга. А что же не здороваетесь, не радуетесь встречи?

Все зависит от того, насколько Елена придерживалась наших последних, сказанных мимоходом, на прощание, словам. Расставаясь мы определились с официальной версией событий: я помог соотечественнице выбраться из машины, не желая встречаться с полицией мы оба постарались максимально скоро покинуть место аварии и расстались где-то на параллельной улице.

– Так чему мне то радоваться? Судя по тому, что Хелена тут, она теперь работает на вас. – Я киваю в сторону Пателя. – Значит я могу номер удалять? – Это уже в сторону Елены. И добавляю на русском. – А жаль, ты мне очень понравилась, я с такими щедрый.

Масляным взглядом ощупываю девушку, в пол голоса напевая: «Титанов мысли и гигантов духа, до гибели доводит потаскуха». Ну а что, эшафот есть, девица тоже, Мекки-нож вон, за спиной, все по Брехту…

Она в очень коротком коктейльном платье без рукавов, высокие каблуки изящных туфелек, минимум косметики и просто рассыпанные по плечам волосы. Отлично, как минимум физически ее не пытали. Хотя, был у меня опыт получения кое каких уколов, если бы мне предложили на выбор повторить эту инъекцию, или спарринг с орангутангом, я бы честно, задумался.

– Ну что, дорогие мои, начнем наш обед? – Патель гостеприимно окинул рукой салон. – Начать я рекомендую вот с этого вот напитка.

Совершенно гусарским жестом, с подкидыванием бутылки в воздух и ловким хватанием за донышко, Сингх демонстрирует нам бутылку шампанского с Голанских Высот.

– На мой вкус этот напиток несколько тяжеловат, слишком насыщенный и терпкий вкус для аперитива, опять же цвет… – Пакистанец прикладывает палец к губам и делает заговорщицкие глаза. – А еще, если наш повар, парижанин, узнает, что мы тут пьем еврейское шампанское, он нам точно в еду что-нибудь подсыплет. Причем не соль или перец, вкус блюд он портить не станет, профи, а вот стрихнину, этого от него вполне можно ожидать… Так что в наших интересах допить эту бутылку и выбросить труп, вернее стекло, за борт.

С громким выстрелом пробка отправляется куда-то в сторону панорамных стекол. Ну да, по логике они должны удары волн выдерживать, что им пробка. По бокалам разливается искрящийся напиток.

– Давайте за знакомство, мы же толком то еще не знакомы, верно? – Хозяин яхты поднимает бокал. – Патель Сингх, финансист, состою в международной организации «Гринго», незаконной почти во всех странах мира.

Ого. Значит вот так. Помню, когда меня учили играть в преферанс, один из советов был – на мизерах сразу забирать свои железные взятки. Если после открытия прикупа видишь, что сто процентно ловишь взятку – лучше сразу ее съесть и дальше играть со своей руки.

Это работает и в переговорах. Если у тебя есть слабая позиция, или какой-то аргумент, которым могут воспользоваться контрагенты – просто вывали его на стол переговоров. Сам. В самом начале. И все. Было оружие в руках противника – стало ничем, просто словами. Причем вашими.

А еще после этих слов я порадовался. Они подтверждали, что я не зря пять минут назад несся, сломя голову, в каюту. И что письмо я написал правильно. Надеюсь, что подтверждают.

Поднимаю бокал сначала в сторону Елены, затем Пателя.

– Максим Романов, рестораны «Максим», Россия. Счастлив быть в вашей компании. Но заранее прошу прощения за мой английский, я понимаю не сто процентов сказанных вами слов. – Вежливый кивок в сторону хозяина судна. – Вот, про финансист я понял, а дальше, простите, ну ни слова не разобрал.

Сингх улыбается и выжидательно смотрит на женщину.

– Хелена Эглит, шпионка, «Моссад». – Тихо произносит она и выпивает бокал. До дна.

Через тридцать минут мы сидим за столом. Патель с левой стороны, я и Елена справа. Наши места образуют равнобедренный треугольник со стороной примерно в метр. Отличное расположение. Сингх видит в мельчайших подробностях всю нашу мимику, каждый не то, что взгляд, а даже намек на движение лицевых мышц. Но при этом, даже уронив салфетку или еще как-то замотивировав наклон, мы с Еленой не можем обменяться ни то, что шепотом, даже запиской, буде такая была бы припасена заранее.

На палубу поднимается повар, сначала над полом появляется красный бубон, потом белый берет, черные жесткие волосы, большой, крючковатый нос.

На стол встает бутылка красного вина, блюдо с грубо нарезанными овощами, зеленью. Несколько белых соусов, большая вытянутая корзинка с маленькими, сантиметров пятнадцать, румяными и чуть присыпанными мукой багетами. Перед каждым ставится глубокая, похоже чугунная, сковородка с крышкой.

Вино разливается в бокалы, чем-то напоминающие мухинские граненные стаканы, только на низенькой, буквально в пару сантиметров, ножке. Бутылки хватает ровно на три бокала.

– Вижу, вижу Максим, недоумеваете? Белое ожидали? Под рыбу? А вот нет, прочь стереотипы. Говорил же, у нас на камбузе истинный француз, он нам петуха в вине, вы такого даже в Париже не найдете.

Повар вместе с товарищем в темно-сером костюме, тем, кто провожал меня в каюту, споро раскладывают по столу какие-то тарелочки, масленки, снимают со сковород крышки и удаляются на нижнюю палубу.

– А знаете, что примечательно? Блюдо то называется «петух», а на самом деле – курица. Так во всем. Говорим одно, подразумеваем второе, на деле вообще десятое. – Не притрагиваясь к еде Патель делает долгий глоток вина. – Вот, взять к примеру меня. Финансист, а образования у меня семь классов. И видели бы вы эти классы. Навес от солнца, скамейка…

Еще один долгий глоток. Пауза. Никто ничего не говорит, движется только пар над сковородами, завихряясь поднимается и тут же тает. Даже море за окном как будто превратилось в зацикленную неумелым аниматором картинку.

– Все люди, абсолютно все – участвуют в сериале. – Произносит Патель тихим голосом. – Наша жизнь это и есть сериал. Только у кого-то в нем главная роль, а у кого-то второстепенная. А бывает, что человек в одном сериале главный герой, а в другом так, пешка эпизодическая. Есть такой анекдот, про то, как умирает старик и спрашивает у Бога, в чем был смысл его жизни. И Бог ему напоминает, что когда-то старик дал прохожему прикурить… Вот для кого-то и есть смысл жизни в том, чтобы один единственный раз поделиться сигаретами…

Снова пауза, еще глоток вина, его бокал уже наполовину пуст. На палубу возвращаются повар в берете и жилистый мужик в строгом костюме.

– Я почему вам про работу в не законной организации сказал? В присутствии «Моссада». Не удивились, Максим?

– Нисколько. Предполагается, что это мой последний обед? Тогда на столе слишком мало вина. И приборы вы опрометчиво положили. – Я беру в руки отличный столовый нож. Не закругленный тупой ножичек с пилочкой для разрезания омлета или отварных овощей, а хороший крепкий нож для стейков, с острым клинком, удобной пяткой и деревянной ручкой.

– Вы, Максим, мыслите в верном направлении. Я так легко признаюсь лишь оттого, что точно знаю, что никто после этого обеда никуда не побежит. Потому, что бежать не сможет. Или потому, что не захочет. По поводу мисс Хелен вопрос уже решен. Занятно, на подготовку специалиста, агента, солдата, службы тратят так много времени и денег, а убить его можно за секунду, ни приложив к этому никаких усилий. – Он улыбается и смотрит на женщину, обращаясь к ней в третьем лице. – Мисс Хелена «не сможет», и она это понимает. А вот что касается вас. – Он переводит взгляд на меня и, видя, что я собираюсь что-то сказать, выставляет вверх ладонь показывая, что не нужно его прерывать. – Что касается вас – то я еще не решил. Вы, конечно, станете доказывать, что всего лишь хотели познакомиться с симпатичной женщиной, возможно даже воспользоваться ее профессиональными услугами поскольку сочли ее банальной проституткой. Вы можете доказывать, что в этом сериале вы играете совершенно второстепенную роль, роль случайного свидетеля. И наш разговор сведется к тому, что ни вы, ни я ничего доказать не сможем. Вот на мисс Хелену мы досье нашли и гарантированно знаем, что она служит в «Моссаде». А на вас мы такого досье не нашли, но, к сожалению, это ведь ничего не доказывает. Нет в природе таких доказательств, которые бы свидетельствовали об отсутствии связи человека со спец службами.

Я смотрю ему в глаза. Смотрю растерянно-испуганным взглядом. Перевожу взгляд на Елену. Она сидит не поднимая головы, склонившись над своей сковородкой, будто над ингалятором при простуде. Снова смотрю на Пателя и начинаю тихонько, непроизвольно качать головой. Влево-вправо, влево-вправо. Нет. Отрицание. Я еще не смог сформулировать мысль, но мой мозг уже все понял и мое тело отказывается.

Я вижу в глазах Пателя довольные огоньки. Он видит мою реакцию и она ему очень нравится. Он кивает головой и произносит.

– Вы все верно поняли, Максим. Чтобы стать главным героем сериала, чтобы с вами подписали контракт и ваш персонаж перешел в следующую серию, вам нужно убить мисс Хелену. Никаким иным способом вы свою жизнь не спасете.

Глава 13

– Мистер Максим, мисс Хелена, я вас прошу помнить две вещи. Очень простые. И принимать любые решения только с учетом этих данных. Во-первых, у меня, как и у моих людей, есть оружие и стреляем мы метко. Не буду хвастать и демонстрировать, просто поверьте, что бросаться в драку и пытаться захватить судно – плохая идея. Да вы ешьте, ешьте, остынет ведь, Максим, ну вы как ресторатор, должны ведь знать, что вкусы, ароматы при температуре раскрываются, а при остывании схлопываются, теряются. – Пакистанец допивает свой бокал и к нему тут же подходит мужчина в костюме с новой бутылкой. Нарочито высоко поднимает руку и я вижу наплечную кобуру с матово торчащим пистолетом.

– Вторая вещь, которую при планировании ваших дальнейших шагов вам следует учесть, это температура воды и наличие судов вокруг нас. Оба фактора настоятельно рекомендуют вам в воду с борта не прыгать, потому как в тринадцатиградусной воде вы больше двух-трех часов не протяните, до берега в три раза дальше. И, несмотря на близость Босфора, на помощь от проходящих кораблей не стоит надеяться. Ближайшее от нас судно хоть и близко, в каком-то часе хода, если напрямую к нам направится, только к нам никому направляться не захочется, потому как наш капитан выбрал, мягко говоря, не самый популярный маршрут.

В этот момент к Пателю подошел капитан и что-то прошептал на ухо. Тот кивнул в ответ и обернувшись к нам сообщил:

– Капитан только что сказал, что мы покинули территориальные воды Турции и теперь над этой лодкой есть только один, мой закон. Забавно, вы знали, друзья мои, что власть прибрежного государства оканчивается там, где она фактически не может быть осуществлена? В старину границы береговых вод определялись пушечным выстрелом с берега. Логично, не правда ли? Так что, повторюсь, теперь на судне есть только один закон, мой. И он действует в радиусе полета пули…

Обычно в моей голове, словно в мультиварке или просто в хорошем сотейнике, данные-ингредиенты, в нужной очередности и пропорции, смешиваются между собой, проходит некоторое время нагрева-обдумывания, и вот рождается готовое блюдо-идея. Сейчас, для создания блюда, мне не хватает главного ингредиента. Нельзя сделать стейк без мяса или селедку под шубой без рыбы. Не получиться заменить эти продукты соевым эрзацем.

Для принятия правильного решения мне не хватает главного. У меня нет понимания реакции на мое последнее письмо. От этого электронного голубя сейчас зависит все, буквально все. И я слишком плохо знаю тех людей, кому я это письмо отправил, чтобы прогнозировать их реакции, их действия.

Ну да ладно, судя по патетичности, с которой хозяин судна ставит нас в известность, он тот еще актер, говорить любит, реакцию на свои слова ждет и ею питается, значит скоро он от себя зрителей не отпустит. Будет у меня еще время покрутить мысли. А пока, нужно актеру обратную связь дать, без нее он может в зрителях, а значит и в их необходимости, разочароваться.

– Мистер Сингх, я откровенно не понимаю, какой спектакль вы разыгрываете, но если вопрос ставится жить мне убийцей или умереть с достоинством – для меня это – не выбор, я разумеется предпочту умереть сам, чем похоронить свои принципы. – Я говорю и понимаю, что он понимает, что это лишь вежливый отказ, это всего лишь первое па очень длинного танца.

Странно, но мы оба улыбаемся. Он покровительственно, я смущенно. А в голове у меня стучит, пульсирует вопрос: прочли мое письмо, что сделают, сделают ли вообще что-то? Если получится – то нужно просто тянуть время. Если не получится – тем более. А сейчас мне нужна информация. Ну давай же, продолжай говорить. Ты же любишь говорить. Ты финансист, значит по работе ты не очень часто общаешься, ты не маркетолог, не продажник, ты на конференциях не выступаешь, а говорить на публику ты явно любишь. Вот же, вот они мои уши, мой внимательный взгляд, давай, говори. А мне информация, ингредиенты для моей головы-скороварки нужны…

Я смотрю на Елену. За все время она не проронила ни слова. Может ее накачали чем-то? Нет, стреляет глазами исподлобья вполне себе осмысленно.

Тем временем Патель оправдывает мои надежды, он, все так же снисходительно смотрит на меня и продолжает свою речь:

– Максим, вы знакомы с трудами вашего соотечественника, мистера Троцкого? Я живу по его заветам, демонстрирую любовь, – он окидывает взглядом стол и поднимает граненый бокал в приветствии, – но если нужно, то готов применить силу. Проще говоря, если я вас не смогу убедить силой аргументов, придется познакомить вашу голову с мостовой.

– Дорогой мистер Патель, – я нервно массирую большой палец и даже чуть прикусываю губы, смотри, смотри внимательно, какая чертовская борьба внутри меня идет, – дорогой мистер Сингх, я никогда не говорю нет, если могу сказать «посмотрим». Но вот сейчас, без вариантов, сейчас я отказываюсь, я не убийца. – Чуть истерики и вновь взгляд снизу вверх. Очень непросто делать такой взгляд при нашей разнице в росте. Разнице в мою пользу.

– Максим, мы все убийцы. Просто кто-то за всю жизнь так и не попал в нужную ситуацию или не встретился с нужным человеком. Ситуацию я вам обеспечил. Человека тоже. Выбор за вами. В этой жизни вы либо ковбой, либо индеец. Нельзя быть индейцем в шляпе или ковбоем с перьями. Вам придется выбрать. – Граненый бокал вновь поднимается. – В конце концов, Максим, жизнь у вас одна, вам решать…

Живем один раз? Сколько же глупостей было сделано людьми, которые искренне верят в эту формулу. Но ведь это бред, это умираем мы один раз, а живем мы много лет и каждый день, каждый час и каждую минуту. Живем мы очень много. Я не философ и не пафосный моралист, я просто знаю, что когда-нибудь я по любому умру. Конечно хотелось бы попозже… Но еще я знаю, что если чего-то очень сильно бояться, то именно это к тебе и придет.

Вот только с пакистанцем об этом говорить не стоит. С ним лучше продолжать играть именно пафосными цитатами, насквозь пропитанными фальшью.

– Мистер Патель, многие люди наполняют жизнь событиями, я же предпочитаю наполнять ее поступками.

Попал. Он делает еще один глоток, скрывая за этим жестом, пряча за бокалом презрительную ухмылку. Чуть задумывается и уже другим, более тихим, спокойным голосом продолжает, будто спустившись с трибуны к соратникам.

– Максим, кто-то умер и оставил вам должность главного защитника морали? Мне кажется мы чуть по разному мыслим. Может у нас от этого непонимание. – Небольшая пауза, будто он решает, продолжать дальше говорить со мной как с начитавшимся добрых сказок подростком, или уже перейти к серьезному разговору. – Мне не нужен повод, предлог, причина для того, чтобы вас убить.

Патель вновь наполняет свой бокал, но ни следа опьянения в нем не видно. При его габаритах он просто невероятно перерабатывает алкоголь.

– Я ищу повод оставить вас в живых. – Очередной глоток. – Я только что изучал ваше досье. У нас отличные специалисты, за прошедшую ночь они собрали все, абсолютно все имеющиеся на вас данные, от публикаций в сети до налоговых деклараций и медицинских карт. Вы нам подходите. Вернее, вы мне подходите. Если вы докажите мне свою лояльность, я сделаю вам невероятное, фантастическое предложение. Предложение, которое даже вашу, вполне счастливую жизнь, поднимет на такую высоту, о которой вы даже помыслить не могли бы. Обычно такие предложения обсуждают пожилые джентльмены в очень дорогих костюмах где-то за кремлевскими стенами, на Даунинг стрит или на Пенсильвания авеню. А я вам предложение тут, на яхте, босой сделаю. – Он смеется, а я просчитываю варианты, как бы оттянуть ответ. Вернее, в том, каков будет ответ я не сомневаюсь, мне действие нужно оттянуть.

Сингх, так и не притронувшись к еде, встает из-за стола и направляется к лестнице на верхнюю палубу.

– Пообщайтесь, подслушивающих устройств тут нет, мне и так все о вас известно. Максим, ваше решение я жду во время ужина. И не терзайте телефоны, на судне включена глушилка.

Мы с Еленой остаемся наедине. Если не считать мужчины в сером костюме, который сидит в уголке дивана и, глядя на нас не мигающими, как мне кажется, глазами, не переводя взгляд на свои руки, протирает тряпочкой матовый ствол пистолета.

Зеленые глаза прочно ассоциируются с ирландцами. Представьте зеленоглазую девушку и, уверен, в голове у вас всплывет широкая улыбка, крупные зубы, веснушки и рыжие, кудрявые волосы. Только сейчас я заметил, что у Лены зеленые глаза. Даже не зеленые, а какого-то желто-коричнево-зеленого оттенка, словно кожура грецкого ореха, когда он еще одет в пахучую, не отстирываемую никакими средствами от одежды и рук толстую оболочку.

Лена смотрела на меня своими огромными ореховыми глазами и тихо повторяла:

– Это простая математика. В ответе будет или минус два, или минус один. Я уже все просчитала. У меня, в отличии от тебя, есть подготовка, я могу трезво смотреть на такие вещи. Публично никто не говорит, сколько сотрудников, моих коллег, погибает на службе, но нам в училище это рассказывают, поэтому мы все готовы к такому исходу. Тут ведь элементарная логика. Зачем умирать двоим, если могу умереть только я. Это в книжках герой должен мучиться, а в жизни выбор сделать просто, из двух зол…

– Спасибо, правда спасибо за то, что ты это говоришь. – Мы общаемся на русском, как и вчера в кафе.

Вот только вчера я не видел ее глаз. В темноте клуба они были просто темными, в ночном кафе я тоже не сумел их разглядеть. Увидел я их только сейчас.

– Спасибо, что делаешь вид, будто это ты делаешь выбор. Вот только выбор не добра, а меньшего зла – лишь увеличивает количество мирового зла. Много маленького зла, может, это даже хуже одного большого? Как ежедневно издеваться над стариками, долго, плохо издеваться, или убить старушку. Что, есть разница? Вот то та же. А ты мне предлагаешь сразу с убийства свое маленькое зло начать. Не подумай, что это совесть или еще что. Это прагматизм. Я делаю правильно не потому, что я хороший. Просто если я сделаю неправильно мне будет стыдно. Это чувство не даст мне наслаждаться жизнью, а я люблю от нее кайфовать. Так что ты тут ни при чем, это я для себя.

– Ты правда откажешься? Даже ценой своей жизни?

– Почему? Вовсе нет, я, разумеется, соглашусь тебя убить.

Нас развели по каютам. Вернее, очень невежливо, даже не дав мне доесть очень вкусного петуха, который на самом деле курица, сидевший на диване человек в костюме, не закладывая пистолета в кобуру, предложил мне вернуться в каюту. Рукой с пистолетом и голосом, не терпящим возражения. Ну что же. Тем, что свои приказы он вынужден подкреплять оружием, он только показывает мне свою слабость. Но, разумеется, ему я этого не говорю. За длинную шею подхватываю со стола почти полную бутылку вина, шутовски подкидываю вверх и ловлю ртом маслину и смиренно ухожу на нижнюю палубу, оставляя Елену на главной. По моим прикидкам ей ничего не грозит. Кроме смерти конечно.

Вы стреляли из лука? Понятно, что в детстве, стоило по телевизору показать фильм про Робина Гуда, все пацаны тут же обносили кусты в поисках древка, в Краснодаре особенно ценными почему-то считались луки сделанные из кизила… А вот из настоящего, спортивного лука вы стреляли? Это очень интересно. Лук нужно настроить, натянуть тетиву. Его нужно правильно взять и поднять. Правильно сжать пальцами стрелу и наложить ее на седло или полочку, натянуть, прицелиться. Очень, очень сложно. И что завершает этот важный и сложный процесс? Когда вы все это сделали, нужно отпустить. Просто разжать пальцы. Если вы все сделали правильно, то для результата вам нужно просто перестать что-либо делать.

Я прикрываю за собой дверь каюты. Делаю глоток вина. Прямо из горла, я не прихватил с собой бокал. Отодвигаю ширму и смотрю на себя в зеркало над раковиной. Оно большое, вероятно, специально сделано так, чтобы можно было использовать его не только при умывании, но и одеваясь к выходу. Делаю еще несколько глотков. Отличное полусладкое вино. Я предпочитаю сухие белые, по уровню сухости стоящие даже ближе к уксусу, но вот это, красное калифорнийское каберне, мне очень нравится. Я смотрю на себя в зеркало и делаю еще один глоток. Я умею врать. Я могу говорить не правду очень убедительно. Я могу даже самого себя убедить в том, что я говорю. Но сейчас я понимаю, что вино мне нравится не за его вкус. Я просто надеюсь, что сахар в вине скорее поможет мне захмелеть и прекратить думать над выбором.

Нужно быть реалистом. Я не уверен, что я правильно выбрал лук, стрелу, прицелился и вовремя разжал пальцы. Я не уверен в том, что мое письмо прочтут. И я вовсе не уверен в том, что прочтя – согласятся сделать то, что я прошу.

Делаю еще один глоток вина. Смотрю в зеркало и спускаю в раковину все, что осталось в бутылке. Рефлексировать и переживать, тем более с бутылкой вина, это круто, приятно и, наверное полезно. Полезно где-то в мире влажных подростковых фантазий, где герой выигрывает только потому, что он хороший, умный и добрый. Туда же и надежду на то, что кто-то прочтет, сделает, спасет… В эту же раковину. Я не могу ждать милости от обстоятельств, взять у них все, что мне нужно – моя задача. Интересно, кто-нибудь догадался вставить цитату Мичурина в курс менеджмента МВА?

Кроссовки, толстые джинсы, футболка и худи. Выхожу в коридор и сталкиваюсь глазами с сидящим на полу, спиной к моторному отсеку, мужиком в сером костюме.

– Кофе, коньяк, сигары на борту есть? – Конечно стоило бы узнать, как его зовут, поинтересоваться семьей, детьми, религией. Как-то наладить контакт. Вот только уверен, это была бы напрасная трата времени.

– Есть кокаин. Принести?

Интересно, он сейчас меня перешутил, или и вправду предлагает вот так вот услужить.

– Спасибо, только коньяк, кофе и сигару.

Через десять минут я полулежу в шезлонге, а тот самый мужик расставляет на столике пузатую низенькую бутылку из зеленого дымчатого стекла, огромную железную пепельницу с очень широкими стенками и огромный, литра на полтора, черный термос. А ведь я об этом даже не подумал, ждал просто кофейник и уже представлял, как тороплюсь допить кофе, пока он еще окончательно не остыл. Между тем мужчина кладет на стол дешевую, пластмассовую гильотинку для сигар и массивную зажигалку-горелку. Ставит две чашки и два широких бокала практически без ножки.

С интересом оглядываюсь и вижу, что ко мне подходит мистер Патель.

– Разрешите? – Кивает он на стоящий с другой стороны столика шезлонг и, не дожидаясь ответа, легко садится на плетеный матрас.

Возвращается серый костюм с лакированной коробкой хьюмидора. Сингх берет что-то длинное и толстое, с почти черным покровным листом. Это минимум на час. Значит сейчас будет разговор. Отлично, я как раз и вышел на среднюю палубу, чтобы иметь возможность его перехватить. Заглядываю в кедровый ящик и вижу знакомую ленточку на коричневом теле, хотя и без нее я бы узнал Черчилль от «Ромео и Джульетты». Мне такой хватит на полтора-два часа. Лишь бы кофе приносили…

Я сам вытягиваю пробку из бутылки и разливаю коньяк. Кофе пока не трогаю, на открытом воздухе он за пол минуты из состояния лавы превратится в холодную жижу.

Патель раскуривает свою сигару и передает мне зажигалку. Делаю глоток коньяка, обволакиваю небо, язык. Интересно ложится на винное послевкусие. Только после этого откусываю кончик сигары, демонстративно возвращаю гильотину на стол и раскуриваю.

– Мистер Максим. – Патель делает несколько глубоких затяжек, чтобы уголек равномерно покрыл срез. – Я рад, что вы сами вышли. Я, признаться, за вами послать хотел. – Патель кивает на мужчину в сером.

– А кстати, если я спрошу у вашего сотрудника имя, я никаких правил, инструкций не нарушу?

– Да зачем вам его имя? Я и сам его, признаться не помню. Слуга. В основном слуга, но бывает официант, вот как сейчас, а может на сторожа откликаться, вот как десять минут назад, а иногда его можно убийцей звать…

Он умолкает, как будто бы очень занят и без того идеально раскуренной сигарой. Переворачивает ее к себе угольком, зачем-то дует… Я не мешаю ему тянуть время. И не помогаю вопросами. Сама сама сама…

Через очень долгую минуту Патель Сингх поворачивается ко мне всем телом и наконец произносит:

– Мистер Романов, у меня к вам просьба. Убейте вы эту шпионку, пожалуйста.

Глава 14

Я давно и успешно работаю в одной сфере. Разумеется, я стал специалистом, гуру, отчасти даже образцом для подражания. Я регулярно читаю лекции в родном университете и на специализированных бизнес площадках. До написания книг еще не дошел, но кейсы из практики моей компании очень часто разбираются в так называемой «бизнес литературе».

А еще, у меня в компании очень низкий индекс дистанции власти.

В истории есть очень тяжелый, но показательный пример влияния этого индекса на жизнь. Однажды корейский самолет вылетел из Сеула и должен был приземлиться на остове Гуам. Управлял бортом отличный профессионал, с огромным налетом и даже имевший массу профессиональных наград. Техническое состояние самолета было идеальным. Только вот погода была плохая. Как раз из-за погодных условий капитан корабля и принял за посадочные огни какую-то иллюминацию в нескольких километрах от аэропорта. Поразительно то, что второй пилот и бортинженер понимали, что командир совершает ошибку, но не осмелились ему напрямую об этом сказать. Расшифровка черного ящика показала, что они намекали капитану, но даже понимая, что это может стоить им жизни, они не сказали руководителю об ошибке прямо.

И это не их вина! В корейской культуре просто немыслимо сделать прямое замечание старшему по званию, должности, положению. Я знаю случаи, когда людей увольняли из восточных компаний например за то, что на совещании сотрудник осмеливался просто высказать сомнение в выводе старшего менеджера, или в командировке работник не встал в аэропорту со скамейки, когда мимо проходил его менеджер.

Так уж сложилось, что в России индекс дистанции власти очень высок. Я впервые задумался над этим параметром когда мой австрийский коллега-ресторатор рассказал мне, что как-то ехал на работу в одном трамвае с президентом страны. А президент Хорватии прилетала в прошлом году в Россию, на футбольный чемпионат, экономическим классом. Представить такое в нашей или в большинстве восточных культур просто немыслимо. В корейском и японском языках даже есть особая форма обращения к вышестоящим людям, и это не просто поклон.

В ГК «Максим» индекс дистанции власти очень низок. Это пришло с годами. Но теперь это часть нашей корпоративной культуры. Поэтому я готов получать вопросы, просьбы, пожелания. И от сотрудников, и от партнеров, и от контрагентов.

Но меня впервые просят убить человека. Не вынуждают, не ставят мне какие-то условия, а вежливо, даже добавляя «пожалуйста», просят совершить убийство. Интересно, это говорит о моем развитии, или наоборот, о деградации?

– Максим Александрович, у меня к вам просьба. Убейте вы эту шпионку, пожалуйста. Вы ведь повар? Ну, в некоторой степени. Повар все время работает с теми продуктами, которые дает жизнь и с теми, которые дает нам смерть. Овощи и мясо, молоко и рыба, мед и птица. Разве может быть кто-то, кто ближе повара к жизни и к смерти?

Мы смотрим друг другу в глаза, я отчетливо вижу, что мой собеседник предельно серьезен, сконцентрирован. Как будто он поставил на мой ответ целое состояние и сейчас ждет, как же ляжет монета.

– Я же видел, Максим, видел, что за столом вы мне отказывали не потому, что не способны на убийство, а потому что так надо, так принято. Я отлично разбираюсь в людях, я вижу, что вы – убийца. Вас нужно только к этому подвести правильно. Только вот на долгие танцы у нас нет времени. Нам, грубо, триста миль плыть, эта лодка не совсем в стандартной комплектации, она тридцать пять узлов способна держать, это около сорока миль в час. Мы конечно чуть плутаем, не самым популярным маршрутом идем. Но к вечеру, мы точно или к Ялте, куда вам нужно, прибудем. Вдвоем. Вы и я. Товарищи. Соратники. Подельники если вам так уж захочется ответственность разделить. – Он глотает коньяк, делает затяжку и выпускает чуть сизоватое облачко дыма, которое тут же исчезает. – Или я подхожу к Одессе. Один. Без товарища, но и поверьте, без груза каких бы то ни было сожалений. Потому что выбор я вам дал. И после этого я не буду, словно леди Макбет, нервничать, терзаться муками совести и пытаться оттереть руки от воображаемой крови. Я просто вас забуду. Уже завтра к обеду я даже не вспомню о вас или леди Хелен…

Право на молчание имеют абсолютно все люди. Вот только пользоваться им мало кто умеет. Самые «мудрые» переговорщики сидят на встрече и думают, что вот сейчас они своему визави рот зашнуруют. Аккуратно так, петелька за петелькой накидывая аргументы. Почему-то все считают, что говоря, приводя факты, доводы и логические схемы, играя голосом и интонациями, можно воздействовать на контрагента в переговорах. А вот молчать умеют совершенно не многие. Я умею. Поэтому я молчу. Вкусно курю, с удовольствием глотаю отличный коньяк, очень внимательно смотрю в глаза собеседника и даже киваю на нужных местах, вроде бы соглашаясь с его логикой, но при этом молчу.

И снова я сам себе напоминаю утку, внешне неподвижную, но при этом отчаянно перебирающую невидимыми под водой лапками. Я почему-то был уверен, что скорость яхты ну никак не больше пятнадцати-двадцати узлов, точно до двадцати пяти миль в час. А мы несемся на скорости сорок. Мощный мотор украл у меня пять часов. Да и швартовку в ночи я надеялся капитан не захочет делать, поэтому я искренне рассчитывал, что у меня есть не только этот день, но и вечер, и ночь… Шансы на то, что кто-то извне сможет мне помочь катастрофически упали. Ну и ладно, хочешь сделать хорошо – сделай сам. Знать бы еще, как.

Тем временем Патель Сингх делает из моего молчания какие-то свои выводы и начинает говорить. И я в очередной раз думаю над тем, что его ораторское искусство совершенно не вяжется с его позицией финансиста. По умению говорить он скорее напоминает коммерческого, нежели финансового директора.

– Максим, я же говорил, что читал ваше досье. У нас отличные специалиста. Они даже по открытой информации много скрытого о человеке сказать могут. Времени конечно было не так, чтобы много, но кое-какие выводы уже можно делать. Например, я точно знаю, что вы не связаны с государством. Именно поэтому мы с вами сейчас и беседуем. Я знаю, что у вас есть контролирующие вас сотрудники в российском ФСБ, но это они курируют вас, а не вы работаете с ними. Это принципиальная разница.

Я киваю и делаю затяжку. Интересно, если ткнуть в него сигарой и опрокинуть за борт, долго я продержусь в живых?

– Я знаю, что вы не публичный человек, вы далеки от политики. В нашем случае это плюс, потому что вы не замешаны ни в какой грязи и вас нельзя причислить к какой-либо политической силе. Вы чистый лист. И моя задача за несколько часов плавания опылить вас идеями, заполнить чистый лист знанием. – Сингх допивает свой коньяк и наливает нам новые порции. – Информация это очень стойкий вирус. Сейчас я вас заражу ею, и вылечиться вам не удастся. Либо со мной, в лепрозорий, к таким же зараженным, либо с мисс Хеленой, с борта в море.

– А ей с нами в лепрозорий можно?

– А как она докажет, что ей можно доверять? У вас для этого будет убийство, а ей что?

– Ну, она к примеру может вашего слугу убить. – Улыбаюсь я.

Патель не обращает внимания на мои слова, вновь пригубляет коньяк попыхивает сигарой.

– Максим, вы представляете себе тотемный столб? Божества на нем располагаются в строгой иерархии. Снизу вверх. От самых малых, слабых, до самых больших, верховных. Забавно, самые сильные стоят на плечах самых слабых. – Снова глоток коньяка. Пауза.

– Тотемный столб моей организации не столь уж велик. Метра четыре. И я на нем примерно на уровне трех метров. Понимаете о чем я говорю?

– Кто будет задирать голову на высоту четырех метров и разглядывать верхушку столба?

– Вот именно, – Патель даже вновь повернулся в своем шезлонге и чуть привстал, облокотившись на рамку, – вот именно, как золотая полка в супермаркете, на уровне глаз, так и на корпоративном тотемном столбе, взгляд чаще всего направлен на середину, ну чуть вверх. И там я. Это самая не выгодная позиция. Я еще не стал высоким божеством, с его властью, богатством и положением, но уже и не мелкий божок, который ни за что не отвечает.

– Вы не имеете привилегий высших богов, но несете всю ответственность за каждый уровень ниже вас. Как наемный генеральный директор. Согласитесь «оптимизировать» налоги и вести черную бухгалтерию – будете отвечать перед законом, откажитесь – будете отвечать перед владельцем, учредителем компании. И вы наверняка не рассматриваете свою эволюцию вниз, на более спокойные этажи, хотя бы потому, что уже слишком много знаете о тех кто выше, да и яхт таких, – я обвожу взглядом вокруг, – там, внизу, нет?

– Вы верно уловили, на меня направлены все прожекторы, поэтому я, невольно, являюсь ответственным за все, не только за действия тех, кто ниже, но и за решения тех, кто выше. Выше меня не пускают, у нас семейная компания, выше меня только «семья», ну а ниже, – он задумывается, как будто подыскивает нужные слова, – даже если бы я хотел променять комфорт на спокойствие, в нашей, кххм, корпорации, вниз нельзя спуститься, вниз можно только упасть. А падений верховные божества не допустят, они знают, что падшие менеджеры так и норовят альтернативную организацию организовать, антагониста головной конторы…

Ого, такой бизнес интерпретации библейской истории я еще не встречал, какой интересный все же Патель человек.

– И вы хотите, с моей помощью, перейти на следующую ступень в своей компании?

– Верно. Развитие по вертикали, как я уже сказал, мне заказано. Разве только с помощью брака, но у верховных божеств, как назло, лишь сыновья. Значит мне нужно укрепляться в горизонтали, становиться незаменимым… Заметьте, насколько я откровенен с вами. Вы спасли моего сына, вы же поможете мне нет, не переехать на следующий этаж, но хотя бы расширить площадь своего офиса на этом, текущем этаже. Это судьба. Чтобы не быть в долгу, я всегда убивал всех, кому должен. Но вы помогли сыну, возможно это и правда судьба.

Интересная у него логика. И я вижу, что это не бравада, не ложь, а простая констатация.

– Но таким образом я займу на вашем тотемном столбе ваше место? А оно не самое приятное, по вашим же словам.

– Отнюдь. В этой логике и мое движение вверх означало бы потеснение вышестоящих людей, а это не так. И вы, сразу вас предупрежу, на нашем тотемном столбе очень вряд ли когда окажитесь. Я вам предлагаю просто административную работу. Вы же управляете своей компанией? Вот то же самое, только в несколько иных, больших масштабах.

– Забавно, мне буквально несколько месяцев назад предлагали уже выход моей компании на рынок США. И знаете, как-то у меня с теми людьми не сложилось, – вспоминаю давешнюю встречу с сэром Александром и добавляю, – с половиной тех людей не сложилось.

– Максим, вы несколько недооцениваете масштаб моего предложения. Я предлагаю вам стать эмиром провинции Русия.

Мы сидели еще очень долго. Через полтора часа, недокуренные сигары уже были брошены в пепельницу а на столике между шезлонгов стояла лишь половина второй бутылки коньяка, мы перешли с палубы в теплый салон и сели к столу. К тому времени я уже не обращал внимания на то, кто приносит еду и разливает коньяк.

Мы говорили. От простого разговора о России и Пакистане, от невольного сравнения культур, мы, казалось без всякого повода, перепрыгивали на музыку, оттуда на футбол, потом обсуждали ружья, затем говорили о кухне… Я перестал вести наш разговор, отпустил его, перестал контролировать. Патель оказался действительно очень умным человеком. Он искренне любил своего сына и свою родину. А еще, обладал огромным опытом общения с самыми разными людьми, в разных странах и из совершенно разных социальных групп. С ним было действительно интересно разговаривать. Интересно до тех пор, пока я не понял, что уже начинаю видеть логику в программе развития братства «Гринго». В том, что не лояльных к правительству людей нужно лишить гражданских прав, сделав рабочими под управлением верных соратников великого Халифа. В том, что для блага будущего человечества нужно разрушить все нынешние границы государств и объединить их под рукой одного мудрого владыки.

Это была не грубая вербовка, даже не изящное рациональное обоснование своей точки зрения. Это была очень тонкая нативочка.

В среднем житель города, ездящий на работу, имеющий смартфон, доступ в интернет, телевизор и хоть иногда сам делающий покупки, сталкивается с рекламой от пяти до десяти тысяч раз в день. Это и наружка, щиты, растяжки, баннеры и супер сайды. Это и аудио реклама на радио, по десятку объявлений от четырех до восьми раз в час, пока вы едите на работу и слушаете утреннее шоу, или объявления в метро и аудио ряд в рознице. Это бесконечные всплывающие окна и баннеры на вашем экране. И даже логотип производителя, размещенный на самом видном месте вашего телевизора, или знак автозавода на капоте и багажнике машины, все это рекламный контакт, который продавцы навязывают вам. Потому что у вас есть деньги. Смысл любой рекламы состоит в том, чтобы ввести потребителя в несвойственное человеку состояние, при котором у него возникает желание отдать свои деньги. Особо искусные рекламщики даже берут деньги с потребителей за право быть рекламными носителями. Я никогда не понимал людей, носящих, например, одежду с огромными логотипами компаний-производителей. Вы серьезно? За то, что я хожу в бейсболке со звездой немецкого автопрома по логике мне, тому, кто носит этот логотип, должны платить. А в жизни наоборот, люди сами готовы покупать такую одежду.

Вот только, работают ли такие рекламные контакты? Вы и правда принимаете решение о покупке квартиры, увидев баннер по дороге на работу? Или вы действительно заинтересуетесь снижением стоимости нормо-часа в официальном сервисном центре BMW, увидев объявление в метро? Когда я вижу такую рекламу у меня возникает одна лишь мысль, найти этих маркетологов и взять их к себе на работу. В продажи. Раз они смогли продать эту идею заказчику, смогут продать и телячьи стейки индусам.

На самом деле прямая реклама уже давно не работает. Она приелась. Глаз потребителя замылен множеством рекламных контактов. И тут на помощь приходит нативная реклама, достойный продолжатель «джинсы», заказных публикаций в прессе. Мягко, не навязчиво, не проталкивая в лоб, а рассказывая интересную историю о том, как здорово провели праздник в ресторане, блогеры рекламируют этот самый ресторан лучше любого баннера или ТВ ролика, а часы, увиденные на запястье Джеймса Бонда, или бутылка, из которой он наливает себе виски, запомнятся вам гораздо больше, чем такие же в журнальном развороте.

Точно так же Патель сумел очень тонко, изящно, совершенно достоверно просчитав меня, вложить мне в голову мысль о том, что нужно разрушить половину мира, и на этих обломках построить новое, светлое будущее. Меня будто прогнали на экспрессе через «окно Овертона», в котором немыслимое вчера становится дискуссионным сегодня и приемлемым завтра. Вот только у меня все это произошло за несколько часов.

Как только я понял, что начинаю видеть смысл в словах Пателя, я мгновенно протрезвел. Холодный пот, словно я попал в дешевый детектив, покрыл мне спину. А я еще про себя думал, что умею вести переговоры. Спасибо тебе, дорогая вселенная, за это знакомство, я очень многому научился за последние три часа.

Все так же согласно кивая на слова пакистанца, я думал. Мысли растопырились в голове так, что мозгу стало тесно. Если в «Гринго» бухгалтер обладает таким красноречием и силой убеждения, то на победу противников организации я не поставлю и доллар. Вот только…

Я внимательно смотрю на Пателя. Он замечательно себя контролирует. Замечательно, но заметно. Невозможно три часа держать под контролем пальцы, руки, ноги и спину. Еще сложнее контролировать мимику. Я умею это делать, но мне просто повезло от природы. А вот судя по Сингху… Он не верит в идеалы, о которых говорит. Он не верит в то, что это правильно. Он, словно кандидат на собеседовании, совершенно искренне говорит рекрутеру, что всю жизнь мечтал работать менеджером в этой компании. Не космонавтом, актером или президентом, а менеджером по продажам металлочерепицы в вашей компании.

За три часа Патель Сингх рассказал о своей организации. О том, что разумеется, высшим руководителем является мусульманин, но не вера стоит в приоритете при выборе сотрудников. Не вера, а готовность верить. Верить в идеалы организации и в ее право использовать любые средства для достижения этих идеалов. А еще, Патель очень много говорил о Пакистане, о двадцати миллионном портовом Карачи, в котором родился и о специально построенном городе-столице, зеленом Исламабаде, где Патель сначала работал в лавке простым продавцом, но, благодаря усердию, живому уму и математическим способностям, дорос до управляющего, а потом и поступил, с его семью классами образования, в университет.

Он много говорил об армии, закаленной в перманентном конфликте с соседней Индией. О том, что в том числе и поэтому вооруженные силы Пакистана, шестые в мире по численности, объективно признаны одними из самых эффективных на Земле, а военачальники всегда играли важнейшую роль в жизни двухсот миллионного населения. Прибавьте сюда членство страны в ядерном клубе.

Я умею определять топливо, на котором работают люди. Для кого-то это деньги, кому-то важны признание, есть вечные искатели «саморазвития». Очень странно, но в общении с этим человеком я не смог определить его нервные точки, его мотиваторы, его ценности. Я общался с ним три часа, я очень старался, но я не смог определить то топливо, на котором работает Патель Сингх. Ну не считать же верным мой вывод о том, что мистер Сингх видел себя в роли мессии, что ему важно оставить след во Вселенной, спасти человечество, помочь ему. Тем более, что на прощание, он напомнил мне о том, что ждет от меня решение.

В свою каюту я вернулся в седьмом часу. Ужин планировался в восемь. На нем я должен был дать пакистанцу ответ, принимаю ли я его предложение, или, вместе с Еленой, покидаю судно с дыркой в голове.

Глава 15

Курт Кобейн говорил, что пережить можно что угодно, главное подобрать нужную музыку.

Я люблю музыку, у меня отличный слух и замечательная память. Поэтому я всегда, в любой момент, могу послушать любимые песни. Очень близко к оригиналу, потому что они воспроизводятся у меня в голове. Этот музыкальный центр всегда со мной.

Сейчас у меня в голове звучит песня Хью Лори, «The Weed Smokerʼs Dream». Тягучий женский голос поет о том, что нужно просто воспользоваться возможностью и тоже, как миллионеры, заработать деньги.

А почему я, черт побери, рассматриваю только варианты «как бы мне спастись». Почему я не ищу способ заработать на ситуации? Поднять свою стоимость, ценность, сделать еще один миллион? Почему я думаю над тем, как выйти из ситуации с наименьшими потерями, а не о том, как на этом получить прибыль?

Когда-нибудь, сидя с Еленой Эглит и друзьями в баре, я бы рассказывал об этом переломном моменте. Я бы, под смех и стук бокалов, размахивал руками и убеждал не верящих товарищей в том, что именно эта песня дала мне тот волшебный толчок, который вывел меня на орбиту фантастического решения. Я умею очень красиво рассказывать. Если есть о чем. А у меня ничего не было. Я очень хотел придумать, как мне выгодно спасти свою и Ленину жизнь. И не видел ни одного решения. Ноль.

Я умный, я умею логически мыслить, я вижу то, что другие люди упускают, на что они не обращают внимание и я умею использовать все возможности, самые мизерные и, на первый взгляд, нереальные. Для кого-то шанс на успех один к сотне – это «без вариантов», для меня эта вероятность – «будет трудно, но стоит попробовать».

В той ситуации, в которой я находился, я шансов не видел. Самым реальным вариантом развития событий оставался захват Пателя в заложники и попытки торговаться с его командой. Если схватить пакистанца, прижать к его горлу нож и держать до тех пор, пока яхта не приблизится к любому берегу, или другому судну… Хотя, столовый нож у горла – это скорее смешно, чем опасно. Этот момент красиво смотрелся бы в кино, в жизни угроза даже от вилки, воткнутой в горло, воткнутой не профессиональным убийцей, а профессиональным бизнесменом, может грозить жизни лишь по случайности. Вероятнее, в момент приставления чего-то острого к горлу Сингха, в эту же секунду, на меня будет направлен пистолет серого костюма. Пистолет капитана, уже через две секунды, будет направлен на Елену.

Я могу попытаться вырубить серого костюма, слугу Пателя. Он постоянно дежурит в коридоре перед моей каютой. Я вспоминаю, что в предыдущий раз, когда я поднимался по лестнице со своей палубы, он шел за мной. Шел в паре шагов сзади. Учитывая мой рост, длину ног и то, что я буду находиться через одну ступень от него, у меня есть все шансы. Неожиданно, очень резко останавливаюсь и при этом выкидываю ногу назад. Скорость движения моей ноги складывается с инерцией движения слуги и, если мне повезет и удар попадет в грудь или голову, есть все шансы, что тело слуги уже через мгновение будет лететь кубарем вниз. У меня будет несколько секунд на то, чтобы подскочить к нему и забрать пистолет. Просто смелый человек так бы и поступил. Это был замечательный, отличный план с достаточно высокими шансами на реализацию.

Вот только я не был просто смелым человеком.

Возможно, вы разбираетесь в кино, тогда вам точно вспомнится сцена дуэли на кладбище из фильма Серджо Лионе «Хороший, плохой, злой» с Клинтом Иствудом. Тот момент, когда на круглой площадке посреди надгробий три героя стоят равнобедренным треугольником и готовятся перестрелять друг друга.

Если вы просто любите кино, вы наверняка вспомните сцену из «Криминального чтива», или «Бешенных псов», или вообще практически из любого фильма Тарантино. Сцену, где от двух до десятка людей направляют друг на друга пистолеты и замирают в ожидании, кто первый нажмет на курок.

Даже если вы смотрите кино от случая к случаю, вы наверняка встречали этот прием выкручивания напряжения на максимум. На сцене несколько человек, у всех есть оружие и каждый в кого-то целится. Положение безвыходное. Почему?

Предположим самый простой расклад. Три дуэлянта. «Первый» направил пистолет на «Второго», который направил пистолет на «Третьего». Пистолет «Третьего» разумеется смотрит в лоб «Первому». Все готовы стрелять, но все понимают, что тот, кто сделает первый выстрел, гарантированно умрет. Если первый выстрелит во второго, то третий успеет выстрелить в первого и выиграет.

У сценаристов этот прием даже получил отдельное название: «мексиканская дуэль».

Стоит мне захватить пистолет и я тут же стану участником этой веселой карусели. Я наставляю пистолет на Пателя, капитан наставляет его на меня. Не классика, но моя голова от этого нарушения канона не становится больше защищена. Разве что я успею уложить всех врагов до того, как они вытащат свое оружие. Будь я главным положительным героем в фильме, я бы непременно поставил на эту карту. Вот только я не Стивен Сигал и вообще не спецназ. Я бизнесмен, притом объективный, умеющий себе не врать. По правде говоря, шансы на выигрыш в такой игре – прям напрочь отсутствуют.

Время почти восемь. Пора переодеться и подняться на ужин. На ужине мне нужно дать ответ.

Я умный, мотивация найти решение зашкаливает, я умею видеть невидимые на первый взгляд варианты. Но никаких шансов выйти из ситуации и мне, и Елене нет. Либо только я, либо никто.

Ну что же. Иду в душ, благо о расходе дефицитной пресной воды я могу себе позволить не думать, надеваю кроссовки, джинсы, футболку и толстовку. В семь пятьдесят восемь раскрываю дверь и иду на самые важные в моей жизни переговоры.

Стол накрыт на двоих. Причем накрыты места не по широкой стороне стола, а по торцам. Как будто хозяин ужина предполагает, что гость может в какой-то момент не выдержать и броситься через не широкий, меньше метра, стол с ножом. А при таком раскладе между нами было метра два. И говорить можно комфортно, не напрягая голосовые связки, и броситься рвать горло своему визави я не смогу. Вариант бросания столовых приборов или метания смертоносных тарелок тоже стоит оставить сценаристам с Мосфильма. Без шансов.

– Я решил переночевать в море, вы же не против, Максим? – Патель уже сидел за столом, перед ним стоит огромное блюдо жареной барабульки.

Я отодвигаю металлический стул и сажусь. Шедший за мной слуга, по прежнему в том же сером костюме, присаживается на диван справа от меня. Именно присаживается, не садится. У меня такое ощущение, что он лишь облокотился своими ягодицами о поверхность дивана, оставив весь вес тела на ногах, готовый в любую секунду броситься спасать хозяина.

Очевидно, мой визави, как и я, рассматривал вариант моей попытки «силового» захвата власти. Значит я все делаю правильно. Если я нахожусь в безвыходной ситуации, моя задача тянуть ее столь долго, сколько смогу. Против меня играют люди. Люди ошибаются. Я умею пользоваться ошибками противника. Не хитрый, но очень рабочий силлогизм, верно? Если долго сидеть на берегу реки, то можно увидеть, как по ней проплывет труп твоего врага.

Но главное, мне нужно получить это время. Тем более, что мой противник сам только что дал мне временной лаг не в пару часов, как я предполагал, а до утра.

– У русских есть такое изречение, утро вечера мудренее. Раз мы ночуем в море, то и решение я приму утром. Мистер Патель, – я смотрю ему в глаза и стараюсь сделать взгляд побитой собаки, человека, уже принявшего очень неприятное решение, но стремящегося оттянуть признание, – господин Патель, я прошу вас дать мне время до утра.

Он или умнее, или жестче, чем я предполагал. Во всяком случае он, после небольшой паузы, произносит:

– Мистер Макс, вам не нужно время, вы все решили. И я даже вижу, что вы решили и мне ваш выбор нравится. А знаете почему?

– У вас высокие морально-нравственные ценности и вы, предпочитаете иметь на совести убийство какой-то молодой девушки, но не отягощать ее еще и убийством мужчины?

– Ха ха, – он смеется и тычет в меня рукой с выдвинутыми вперед указательным и чуть раскрытым мизинцем, эдакая ленивая рокерская коза, – вы слишком щедро оцениваете мою мораль, не забывайте, я финансист, вся моя совесть ограничивается калькулятором. – Он почему-то делает пальцами вид, будто перебирает костяшки на счетах, кххм, я думал это только наше, советское прошлое. – Мне нравится, что я вижу согласие на вашем лице потому что это исправит мою ошибку. Да да, я допустил в отношении вас ошибку, признаю. Мисс Хелену мои люди искали долго, но вот схватили быстро, и сюда, на борт доставили незаметно. А с вами все ровно наоборот вышло. Мы вас быстро нашли, а вот на борт вы сами поднялись, и с борта дважды данные отправляли, и это только то, что я знаю, а что вы до этого делали, отправили ли кому фото яхты с причала, я не знаю. Поэтому допускаю худшее, что отправляли. А значит, если вы исчезните, рано или поздно ваши люди придут к владельцам этой лодки.

– Мистер Патель, вы настолько уверены, что вы хороший физиогномист? Я пока что не сказал да, а вы уже радуетесь…

– Максим, я уже говорил вам, что у нас работают хорошие специалисты. Я читал ваше досье, внимательно читал. Я знаю, что ваш инстинкт самосохранения похож на тинэйджера, на подростка лет пятнадцати, да еще и впервые выпившего алкоголь. Взывать к нему – бессмысленно и бесполезно. Поэтому я надавлю на вашу логику. Мисс Хелена в любом случае умрет. Ваша позиция ничего в отношении нее не изменит.

– Вы загоняете меня в угол, так партнерские отношения не начинаются. У нас, у русских, есть такое выражение, «метод кнута и пряника»…

– Да да, я наслышан о богатстве вашего языка, Пушкин, Достоевский… Вот только, кроме кнута и пряника есть еще ошейник и свисток. Мы надеваем вам ошейник и вы подпрыгиваете, когда мы свистим. Без пряника, без кнута. Просто потому что на вас ошейник а у нас свисток…

Я слушаю его, а в голове у меня карды из «Титаника». Судно уже погружается в воду, но все еще видны несколько палуб, трубы, рубки… Идеальная картина, дай-та Бог увидеть…

А Патель продолжает:

– Хотя вы в чем-то и правы. Хочешь взять – умей дать. Поэтому, в знак нашей будущей дружбы, я даю вам время до конца вот этого вот кувшина, – он тычет пальцем, уже испачканным рыбой, в простой стеклянный графинчик граммов на семьсот-восемьсот.

В это время в салон входит повар, в своем непременном берете с красным помпоном, и ставит передо мной такое же, как и перед Пателем, блюдо с несколькими дюжинами мелкой жареной барабульки и такой же графин с соломенным напитком.

Патель подхватывает со своего блюда очередную рыбешку, двумя пальцами, за хвост, так же, как голландцы на своем селедочном фестивале берут соленые тушки сельди, и таким же жестом отправляет рыбку в рот. Смачно облизывает большой и указательный пальцы и щедро плещет в стоящий перед ним, уже знакомый мне граненый стакан на ножке, граммов сто пятьдесят вина из графина. У меня есть примерно пять таких бокалов, на автомате отмечаю я про себя.

Я бы предпочел, чтобы на столе стояли горшочки с грузинским чинахи, армянский кчуч или азербайджанскими пити или путук. Можно русское «жаркое в горшочке». Что угодно, лишь бы это блюдо очень медленно остывало и было сочным, желательно с густой, тягучей подливой, провоцируя на длинный, очень долгий разговор и не вызывая даже намека на жажду.

Но на столе стояли, хоть и большие, но плоские блюда с жареной до состояния чипсов рыбешкой, употребить каждую из которых занимало лишь пару секунд. Патель вообще ел их с головой, лишь множащиеся на бортике его блюда хвостики говорили о количестве проглоченных рыб. И, разумеется, все это обильно запивалось белым сухим вином.

Через каких-то тридцать минут наши блюда были пусты. Вернее, по периметру блюда Пателя лежали рыбные хвостики, у меня было все так же, только еще и распахнутые пасти щерились кукольными зубами в горке по центру тарелки. И два пустых стеклянных кувшина.

Ничего не говоря, Патель, нарочито неторопливым движением поднимает свой бокал и делает последний, долгий глоток. Острый кадык дергается вверх-вниз, стакан ставится на стол, взгляд черных глаз направляется на меня. Между нами нет двух метров стола, между нами нет ничего. Его глаза смотрят в мои, я не отвожу взгляд и твердо, без каких-либо эмоциональных ширм, спокойным, все для себя решившим голосом произношу:

– Я согласен.

Два слова. Никаких кивков головой для подтверждения. Никаких театральных заламываний рук или выгибания пальцев, чтобы показать тяжесть решения. Два слова.

Все это время, начиная с часу дня, я знал, что соглашусь убить Елену. Вернее не так. Я знал, что выскажу свое согласие убить Елену. Я искал, как этого избежать, но не мог найти ни одного варианта. Поэтому, я должен согласиться и тянуть время так, как только возможно.

Но тянуть бесконечно нельзя. И вот я соглашаюсь.

Неискушенный переговорщик, имея в голове желание потянуть время, наверняка тут же попросил бы об отсрочке исполнения. В простой, линейной схеме это было бы вполне логично. Я согласен, но прошу пойти на встречу. Я согласен убить, только дай мне убить не сейчас, а утром.

Но Патель Сингх слишком умен для таких простых заходов, поэтому я просто соглашаюсь. Два слова.

Глава 16

А он театрал. Ему явно недостает внимания к себе и зрелищ для себя.

Вместо ожидаемых мною согласия на отсрочку и уход по каютам, или отказа и выкладывания на стол заготовленных мною аргументов, вместо всего этого он просто молчит.

В салон возвращается француз-повар. На столе появляются бутылка давешнего коньяка, бутылка, заранее откупоренного красного вина, тарелка с сырами. Причем, сначала повар ставит одну большую плоскую тарелку, на которой, в совершенно артистическом беспорядке свалены разные сыры, ежевика, виноград, клубника и орехи. Ставит на центр стола, взглядом оценивает расстояние до наших мест, непроизвольно сдвигает блюдо к хозяину, еще раз оценивает увеличившееся расстояние до моего места. Забавно.

Я, улыбаясь, слежу за реакцией Пателя. Видя замешательство повара он говорит что-то на французском языке. Через пару минут повар возвращается с двумя деревянными подставками, уставленными сырами и припорошенными ягодами. Нож, небольшой треугольный шпатель для сыра, есть только на доске Пателя. Ну, так и каменного пармезана я у себя не вижу.

– Я предпочитаю сыры, от которых куски нужно отламывать или откалывать, менее твердые сыры не вызывают во мне такого восторга вкуса. – Говорю я исключительно чтобы вывести его на разговор. Молчащий контрагент – это очень неудобно. Проще делать выводы из слов, интонации и мимики, нежели только из жестов.

Но Патель ничего мне не ответил. Не успел. Он уже набрал воздух для какой-то длинной фразы. Но в этот момент с верхней палубы в салон ворвался капитан. Именно ворвался, не спустился, не вышел, а скатился, будто даже не касаясь ступенек, и тут же согнулся над Пателем, горячо и громко шепча ему что-то на непонятном мне восточном языке.

Понимание иностранного языка начинается с простого. Вы начинаете слышать не просто поток речи, словно журчание ручья, а выделять отдельные слова. Вы их еще не понимаете, но уже можете разбить поток на отдельные островки слов. Это не трудно сделать слушая европейские языки. Немецкий, французский. Особенно легко это сделать слушая испанский, ведь в нем, как и в английском, очень много интернациональных, международных слов, понятных любому землянину.

Капитан и Патель говорили не на испанском. И это здорово, потому что чем дальше язык от европейского, тем больше в нем заимствованных слов. Слов, которые понятны без перевода.

В речи капитана и Сингха я не мог отделить одно слово от другого. Но, как блеск самородков в искрящемся ручье, я мог четко выделить интернациональные слова: сос, радио, транспондер, локатор, и даже сигнал…

Слушая громкий, горячий шепот моих восточных товарищей я решал очень важную задачу. От решения этой задачи сейчас зависело очень многое. Да, я долго тренировался, я умею это делать, но столь высокие ставки на стол я еще никогда не клал. Я прикладывал все свои усилия, чтобы не делать то, что мне очень хотелось сделать. Я очень старался сдержать свои губы от того, чтобы они растянулись в счастливой улыбке.

Примерно девять часов назад я поднялся на палубу и увидел в ведерке со льдом бутылку шампанского. Предсказуемо? Разумеется. Удивиться шампанскому на борту роскошной яхты может только инопланетянин. Напротив, это серебряное ведерко и торчащая из него лебединая шея бутылки были очень банальным кусочком интерьера. Вероятно, я бы мог даже не заметить, вернее не придать этому ведерку того значения, не сделать того вывода, который сейчас, спустя девять часов, привел события в вот эту точку.

Я люблю алкоголь. И я нисколько не демонизирую его влияние на человека. В моем представлении алкоголь – как открытый огонь. Спичками можно разжечь костер или газовую конфорку и приготовить пищу, можно растопить камин или печь и согреться. А можно прикурить сигарету, поджечь дом или сжечь рукопись. Но в любом случае спички, огонь – это лишь инструмент в руках человека.

Ровно так же и с алкоголем. Мифы об отсутствии безопасной дозы, о том, что любое количество алкоголя – путь в бездну – ну правда, оставим это бабушкам на скамейке у подъезда. Если у вас нет клинической зависимости, то у вас есть безопасная доза алкоголя. Для кого-то это пятьдесят, для кого-то пятьсот граммов. Для меня это сто – сто пятьдесят виски. Причем всегда, меньше – значит лучше.

Не бывает любви без заинтересованности. Я люблю хороший алкоголь, поэтому отлично разбираюсь в напитках. Конечно не так, как владельцы виноторговых компаний, но и в моем секторе бизнеса спиртное играет не последнюю роль.

Девять часов назад я увидел воткнутую в кубики льда бутылку шампанского «Рамат а Голан». Каберне Совиньон из Израиля.

Часто ли на рынке встречается израильское шампанское? Скажу откровенно, я впервые в жизни увидел такую бутылку, а я повидал много, очень много алкоголя, а о еще большем количестве я хоть что-то слышал.

Накануне вы знакомитесь с очаровательной сотрудницей «Моссада», обмениваетесь номерами, вам звонят и прозрачно показывают, что девушку схватили, вы вынуждены согласиться принять приглашение на яхту. И вот вы находите в кулере бутылку очень редкого, или как минимум не популярного, израильского вина. Вывод, который я сделал девять часов назад – Елена на борту. Но главное, ее не сразу мне «показали», ее готовятся показать. Она пока еще жива, о чем говорит третий куверт, но ее принадлежность к Израилю уже известна. Просто так израильское шампанское на столе не появится. А ведь она говорила, что въехала в Турцию по российскому паспорту.

На этот шаг у меня ушла примерно четверть секунды. Еще примерно половина секунды ушла на понимание того, что меня станут вынуждать сделать нечто, что докажет мою лояльность. Прибавим сюда Елену. Через секунду я знал, что от меня потребует Патель Сингх.

Оглядывая рассеянным взглядом обеденный салон я не только играл спектакль для серого охранника, я думал. Думал и не находил вариантов. Яхта, открытое море, вооруженная команда бандитов, которые либо убьют двоих, либо одного. Вы – одна из потенциальных жертв. Ваши варианты?

Я рассказывал, что в детстве, во время летних каникул, часто жил у родителей отца в Геленджике. Очаровательный городок, очень живописная подковообразная бухта, много фруктов, солнца и теплого моря. И много местных сверстников, с которыми у меня как-то сразу наладились отношения. Поэтому часто я, в компании таких же пацанов, целые дни проводил на пляже у маяка, на Толстом мысу. Одна из достопримечательностей Толстого мыса – памятник «Топорку», затонувшему рыболовецкому сейнеру. Судно затонуло в семидесятых годах, погибли все тринадцать членов экипажа. Никто не спасся, потому что никто не смог прийти к ним на помощь.

Девять часов назад я слетел по лестнице на свою палубу, рывком открыл дверь. За эти секунды я успел обдумать, как далеко от берега мы отошли и как очень коротко описать свою идею, вернее просьбу, вернее приказ.

Судя по услышанным мною международным словам в речи капитана, мой приказ выполнен. Теперь главная задача – не начать радостно улыбаться.

А может???

Ну нет, бред. Очень рискованный бред.

Хотя, если выгорит, то я получу плюс сто лояльности в глазах Пателя.

Решено.

– Пусть капитан выпьет стакан коньяка. – Говорю я, глядя в глаза пакистанца.

Он сразу понял. Патель Сингх очень умен. Пожалуй, я впервые в своей жизни встречаю человека, обладающего просто космической скоростью обработки информации. Вселенная не перестает подкидывать мне учителей.

Патель говорит капитану что-то резкое, рукой, без слов, одним жестом останавливает начавшиеся было возражения и подталкивает в его сторону свой пустой винный бокал. Полностью уверенный в том, что его не ослушаются, Сингх уже даже не смотрит на капитана.

– Максим, вы знаете урду? – Небольшая пауза. – Или хинди?

– Я не знаю хинди, а про то, что есть язык урду узнал только что, от вас. – Изумительный способ вести разговор, получая из него больше информации, чем сам даешь – это просто отвечать на вопросы. Многие люди считают, что задавая вопросы они ведут беседу туда, куда нужно им. Только умный человек из вопросов может сделать выводов никак не меньше, чем из ответов.

– Вы знаете морское право?

– Я и машиной бы не рискнул в городе управлять, не боясь нарушить пару-тройку правил дорожного движения – усмехаюсь я, вспоминая вчерашнюю поездку по Стамбулу, – не то, что кораблем. Нет, я не знаком с морским законодательством.

Тем временем капитан берет граненый винный бокал, отчего-то кланяется Пателю, наполняет бокал коньяком, до краев, но тонкой струйки по бортику, поднимает и выпивает несколькими мощными глотками. По моим прикидкам сто пятьдесят крепкого алкоголя на его массу дадут именно тот, нужный нам эффект. Он будет вполне вменяем, но любой анализ покажет нужные промилле, да и запах простым полосканием коньяка во рту на нужные нам пару часов не получить.

– Мы выиграли максимум минут двадцать, что делать дальше?

Вот тот порог, то место, о которое я могу споткнуться. Если сейчас он не примет нужного мне решения, то остается только вилка, горло, баррикадирование в каюте. Хотя, тонкая перегородка стены против пистолетной пули… Лучше уж ласточкой за борт, шансы на спасение минимальны, но все же выше, чем на борту. Если бы не темнота, если бы не необходимость спасти Елену, если бы знать, на каком расстоянии принимается сигнал СОС, и вообще, в какой стороне земля?

Чуть меньше десяти часов назад я отправил два электронных письма. Оба были адресованы двум людям, Федору Михайловичу, полковнику ГРУ, и сэру Александру, моему контакту в МИб.

В первом письме я кратко, но подробно, описал встречу с младшим, а затем и старшим Пателем, знакомство и роль Елены Эглит. Написал, почему принял предложение отправиться в Ялту на борту яхты «Роза пустыни», не забыл указать особенности внешнего вида яхты, если вдруг капитан сменит флаг и название. Так же я дал свой прогноз развития событий. Я написал, что мне вряд ли угрожает опасность, в течении плавания меня станут обрабатывать и я сойду на берег либо кандидатом в члены «Гринго», либо со мной ни словом не обмолвятся об организации, ограничившись вежливой благодарностью за спасение сына.

Второе письмо было много короче:

«Эглит на борту. Нас убьют. Организуйте кораблекрушение рядом с нами.»

– Мы выиграли двадцать минут, сейчас капитан трезвеет и принимает решение. – Патель говорит сухо, будто перещелкивает костяшки счетов. Или вставляет патроны в магазин пистолета. – Как вы вообще поняли?

– Судя по лицу капитана, он встревожен. Он сказал слово «СОС», но если бы проблема была у нас, он реагировал бы иначе, тем более прозвучало слово «радио». Значит мы приняли сигнал бедствия от какого-то судна, – специально говорю «мы», мне нужно, чтобы в его голове действительно были «мы». – Вероятно капитан спрашивал, проходить ли мимо или идти на помощь. Дальше я не очень понял, но из сочетания «транспондер, локатор, сигнал» я предполагаю, что капитан опасается, что если мы не направимся к месту аварии, в дальнейшем наш отказ от оказания помощи может стать предметом каких-то разбирательств. Эта яхта наверняка не строилась по технологии стелс, уверен, что наше плавание зафиксировано достаточным количеством всяких радаров, или что там используется для слежения на море. Вот я и посоветовал выпить коньяк, так мы получаем упомянутые вами двадцать минут на принятие решения, что безопасней, проигнорировать сигнал бедствия и получить неизвестно какие проблемы и последствия в будущем, или пойти на выручку и решить проблему на месте, самим.

– Я всегда говорил сыну, чтобы он решал проблему на месте, чем больше времени после события прошло, тем обычно выше ранг участника разбора, тем дороже решение. Решить вопрос с алкоголем за рулем на дороге всегда дешевле, чем в участке. – Будто бы про себя говорит Патель.

Отлично, главное, что он сам додумался до этой идеи.

Румынский рыболовецкий сейнер «Валахия» возвращался с промысла и каким-то образом ухитрился набрать в трюм воду. То ли тут сыграла роль разношерстная команда, шестнадцать человек, представителей всех причерноморских стран, правда без абхазов, но зато с молдаванами. То ли год постройки судна, олимпийский 1980, был для судостроителей каким-то неудачным. Хотя, скорее наоборот, проходить почти сорок лет своим ходом это и для автомобиля – рекорд, не то что для морского рыболова.

Каковы бы ни были причины, но «Валахия» тонула. Тонула в десяти милях от текущего положения «Розы пустыни». И мощный радар яхты четко показывал, что ближе них никого к месту катастрофы нет.

Патель принял решение идти на помощь. Проще выловить десяток матросов и передать их подоспевшим пограничникам, нежели потом получать повестки на капитана и вообще пристальное внимание к яхте.

Меня заперли в каюте. Оказалось, что замки на дверях не только есть, но и вполне себе отлично работают, по крайней мере с первого взгляда вариантов выбраться наружу я не нашел.

Как только дверь закрылась и щелкнул замок я вздохнул с облегчением. То, что меня заперли в каюте – это действительно огромная удача. Потому что альтернативой, очень вероятной альтернативой, я видел вложенный мне в руки пистолет с одним патроном, направленные на меня камеры мобильников и пистолеты с одной стороны, вероятно где-то сзади и сбоку, и стоящая Елена Эглит, вероятно где-то недалеко, спереди и у борта. Но либо Патель имел какие-то иные планы, либо в суматохе он просто не подумал об этом варианте, но меня и, надеюсь, Елену, просто закрыли до момента, пока не отдадут долг обществу, как и положено законопослушным мореходам.

Что делать умному, сильному, богатому человеку, запертому в каюте яхты? Только что согласившемуся убить сотрудницу израильских спец служб, чтобы, по заданию ГРУ и МИб войти в доверие к группе исламистов-социалистов? Получившему отсрочку из-за того, что яхта идет спасать тонущее румынское судно?

Правильно, я лег спать.

Глава 17

– Плиз опен вис дор. – Меня будит дерганье ручки моей каюты и такой приятный, пожалуй самый желанный для меня сейчас голос за дверью. Я не знаком с обладателем этого чудного баритона. Но я точно знаю, что его учительницу английского языка звали Мариной Васильевной, или Анной Николаевной, или как угодно еще, но у нее было русское имя и учить язык он начал совсем не в начальной школе, да и учил он его так себе…

На часах 23:50, значит спал я чуть больше двух часов. Меня будил какой-то шум, кто-то что-то кричал на незнакомых мне языках, надо мной, по обшивке главной палубы, топали ноги. Я много раз просыпался, но заранее согласившись с тем, что я уже ни на что не влияю, сидеть на кровати и прислушиваться, стараться сделать какой-то вывод из громкости шагов над головой – ну не мой это метод, поэтому я просыпался и снова засыпал. Окончательно меня разбудил только звук дергания моей дверной ручки. Вот тут уж я точно буду участвовать, значит просыпаемся!

– Еще один пассажир, ну просили же всех в кают-компании собраться. – Как оказывается приятно услышать русскую речь, вот я уже и стал настоящим шпионом, мыслю, наверное, как настоящий резидент. – Так, мистер! Цигель цигель. – И дальше баритон продолжает уже на «английском». – Ком ту зэ мэин дэск плиз, виз паспорт. – Какой-то темно-зеленый комбинезон, тельняшка почему-то не с синими, а с как мне кажется зелеными полосками, зеленый берет. На погонах одна широкая полоса.

И вновь я сам себе напоминаю шаблонного шпиона, резидента, оторванного от Родины на многие годы. Ну кто еще станет так умиляться виду российского пограничника.

– Иду, иду, не ори, старшина, что у вас случилось, Ялта уже? – Отвечаю по-русски и, в ответ на недоуменный взгляд, пьяно-радушно распахиваю руки, предлагая обняться. Отыграть пьяного не так уж сложно. В каюте нет проветривания, или я его не смог организовать, так и не разобравшись с иллюминатором. Мой организм усиленно избавляется от алкоголя. Вот в маленькой комнатке и стоит мощное похмельное амбре.

Кое как поднимаюсь и пошатываясь выхожу в коридор. Все четыре каюты распахнуты. Но это еще ничего не значит. Как подкидывая монетку, вероятность пятьдесят на пятьдесят. Ровно столько же шансов встретить на палубе Елену. Мои шансы проснуться от стука пограничника были чуть выше, не зря я заранее согласился на предложение Пателя. Но все же одна четвертая вероятности отводилась мною на то, что я вообще не проснусь.

Поднимаясь по лестнице я вижу на открытой палубе нескольких мужчин. Все они какие-то уставшие, многие с бородами, некоторые завернуты в какие-то одеяла. Вероятно это и есть спасенные моряки.

Дюжина солдат в тусклых, бело-оранжевых в свете фонарей спас жилетах командуют погрузкой мужчин на огромную надувную лодку, привязанную к низкой корме яхты.

Я отлично понимаю, что вопрос, идти или нет на выручку рыболовам, Патель решил положительно и, практически, без раздумий. Подозреваю, что последствия для капитана, яхты и, в итоге, для владельца, в случае пренебрежения сигналом СОС на море, могут быть очень серьезными. Но был еще вопрос «а не убить ли одного, а может сразу двоих пассажиров». На самом деле, для Сингха было бы очень логичным одно из двух, равно неприятных для меня решений. Либо, идя на выручку рыболовам, убить меня и Елену самому, либо снять видео, как я убиваю женщину.

Я делал ставку на любовь Пателя к финансам. Там, где деньги, там скорополительные решения не принимаются. Речь не о моментальных решениях на бирже, купить-продать. Такие действия – это верхушка громадного айсберга из подготовки, сбора первичных данных и глубокого мат анализа. Убийство – это окончательное действие, без возможности отыграть назад.

Кроме того, мне кажется, что Патель искренне рассчитывал лишь выступить в роли эдакого большущего спасательного круга. «Роза пустыни» прибывает на место аварии, принимает на борт команду, дожидается прихода официальных спасателей, рыбаки переходят к ним, «Роза» продолжает плавание с пометкой о благонадежности капитана в досье. На все про все три-четыре часа.

Я спокойно спал в своей каюте, убивать Елену самому Пателю нет никакого смысла, поэтому я на сто процентов был уверен, что Эглит все еще жива.

Все это я обдумываю за те несколько секунд, что иду от своей каюты в салон главной палубы.

Как только я вхожу в раздвижную дверь салона, я убеждаюсь в верности своих выводов, потом удивляюсь, и, наконец, меня просто шокируют.

Салон заполнен людьми. Причем все, кто мне знаком, Патель, Елена, капитан, повар и серый костюм, сидят на диванах вдоль бортов. Стол сдвинут к дальней стене (странно, я думал на яхтах мебель привинчивается к полу). Посреди салона стоит не меньше десятка пограничников, причем только четверо из них одеты в стандартную пограничную форму. На шестерых солдатах широкие пятнистые комбинезоны, поверх которых надеты тонкие, оранжевые, с белыми соляными разводами спасательные жилеты. У каждого короткий автомат на шее. Странное, исключающее, на мой взгляд, друг друга сочетание.

Но времени на удивление от снаряжения пограничников мне не дают. Ведь нельзя одновременно удивляться двум вещам. Большая неожиданность вытесняет меньшую. Шок побеждает удивление.

– А вот и мой жених! – Радостно, по-русски, кричит Елена и подпрыгивает с дивана. Расталкивая пограничников, ледоколом, проламывается ко мне. – Макс, ты все проспал, оказывается мы спасли рыбаков! Представляешь! Мы теперь настоящие спасатели!

Она почти обняла меня, но повинуясь жесту одного из офицеров возвращается на диван.

Тем временем ко мне подходит молодой парень с тремя звездочками на погонах. Я понимаю, что в кителях – офицеры, а в камуфляже – вероятно какое-то силовое крыло, черт его знает, как оно у пограничников называется.

– Ваши документы пожалуйста. – Так же на русском обращается он ко мне. Ни приветствия, ни представления. Ну и ладно, может подобные мелочи только для инспекторов ГАИ прописаны.

Вытягиваю из заднего кармана красную книжицу, передаю ему, замечая, что у него в руках уже стопка красных, темно-синих и зеленых паспортов.

Не раскрывая переданный ему документ, старший лейтенант отстегивает клапан нагрудного кармана и кладет в него все книжицы.

– Ну что, рассказываете, как вы докатились до жизни такой! – Весело начинает старлей.

Видя непонимающий взгляд Пателя, совершенно на автомате, я перевожу слова пограничника на английский.

– А ты тут толмач, птица-говорун? – Тычет в меня пальцем пограничник, но все же переходит на неплохой английский. – Сейчас я буду называть имена, вы встаете и говорите мне гражданство, дату рождения, что делаете на этом судне и куда направляетесь. Все ясно?

Первым из кармана торчал уголок моего паспорта, поэтому он и оказался в руках старлея первым.

– Таак, Романов, Максим Александрович. – Старший лейтенант листает странички моего паспорта в надежде разобрать в куче печатей о выездах и возвращениях самый свежий штамп.

– Вот, вы только что пролистнули, это вчера мне выезд из Турции проштамповали, а позавчерашний вылет из Краснодара где-то на предпоследних страницах кажется. – Ну а почему бы не проявить свою добрую волю и полнейшее желание сотрудничать с властями. Власти обычно эти проявления не ценят, но их отсутствие отслеживают четко. – Пользуясь случаем, спасибо российским пограничникам, вы единственные, кто ставит штампы на страницах подряд, по порядку. А вот ваши импортные коллеги почему-то никогда не ставят отметки по порядку, каждый норовит открыть паспорт на произвольной странице и поставить печать где-то посередине листа.

Разумеется, я не ожидал ответной любезности, но офицер побил все рекорды непредсказуемости.

Держа паспорт в левой руке он приподнял документ над моим правым плечом, как будто сравнивая фото и оригинал. А потом резко, без замаха, кулаком согнутой в локте правой, очень сильно ударил меня в живот. Примерно в то место, где сходятся ребра.

Невольно согнувшись и закашляв вижу, как боевое пограничное крыло, шестеро солдат в камуфляже, демонстративно кладут руки на автоматы.

– Красивые часы. – Совершенно спокойно говорит ударивший меня офицер, указывая на мое левое запястье. – Мне наверное пару лет нужно работать, не пить, не есть, чтобы такие купить. Понимаете, какая между нами разница? Но зато у меня есть вот они, – он кивает в сторону автоматчиков. – Поэтому я сейчас буду называть имена, а вы будете называть гражданство, дату рождения, что делаете на этом судне и куда направляетесь.

Если это постановка моего полковника, Федора Михайловича, то он отличный режиссер.

– Офицер, а вам не кажется, что вы излишне строги в общении с пассажирами частного судна, пришедшими, добровольно, на помощь терпящим бедствие рыбакам? – Очень тихо произносит Патель.

Пограничник отрывает взгляд от меня. И я понимаю, что это действительно работа моего полковника. В моем плане с кораблекрушением было много дыр, которые я увидел только сейчас. Действительно, что мешало Пателю принять на борт пострадавших моряков, через час сгрузить их на подошедшие катера береговой охраны и продолжить плавание. Чем это часовое пребывание рыбаков на палубе помогло бы мне? Но я – счастливчик, мне повезло с полковником, он дыр не оставил.

– Сейнер «Валахия» уже давно не в состоянии ловить рыбу. Это судно занимается исключительно контрабандой. Им не повезло затонуть в наших прилежащих водах. Еще бы парой миль южнее, и они бы были в нейтральных водах, где мы не имели бы права их досматривать.

– Но вы ведь досматриваете не их, а нас! – Вскрикивает было «не говорящий» по-английски капитан и тут же сникает, понимая абсурдность своего замечания.

– Ну так и вы ведь сейчас на нашей территории. И досмотреть вас я только планирую, пока что я проверяю документы. – Довольно улыбаясь старший лейтенант скучнеет лицом и холодным голосом продолжает. – Кто капитан? Предъявите все документы, судовой билет, шкиперскую лицензию, судовой лист, документы о сан обработке, короче все сюда. Или нет, Свиридов, – старлей кивает подскочившему лейтенанту и по-русски командует, – бери одного бойца и дуй с кэпом в рубку, изучай бумаги.

– Все остальные, – продолжает офицер снова на английском, – называю имя – вы отвечаете. Любые слова или действия вне рамок ответа будут рассматриваться как сопротивление законным требованиям властей. После проверки документов приступим к досмотру судна. Поехали, Романов Максим Александрович…

В это время капитан, несмотря на стоящего перед ним лейтенанта Свиридова, склоняется над ухом Пателя и, отчаянно жестикулирую, что-то ему шепчет.

На лице Сингха, словно на огромном экране на здании Таймс Сквер, проносится трейлер его мыслей. По всем признакам сейчас случится какой-то взрыв. Но Патель в очередной раз восхищает меня. Буря эмоций отразилась на его лице лишь на секунду, я увидел ее только потому, что умею подмечать такие вещи. И когда пакистанец начал говорить, его голос был абсолютно сух, будничен и даже скучен.

– Офицер, согласно морскому законодательству, досмотр яхты может быть произведён только с разрешения владельца, то есть меня. Проверьте мой паспорт и судовой билет. Я вам такого разрешения не дам, вы слишком не вежливо просили.

– В случае отказа пройти таможенный досмотр, судно должно незамедлительно покинуть территориальные воды Российской Федерации. – Ледяным тоном сообщает пограничник и добавляет. – А вы же в самом начале, как только мы поднялись на борт, сказали, что следуете в Ялту, чтобы высадить пассажира…

– Пассажир передумал. – Глядя мне в глаза произносит Патель.

Я физически ощущаю его сожаление от того, что он не воспользовался теми минутами, пока его яхта шла на помощь рыбакам. Если бы у него была машина времени, думаю ни я, ни Елена сейчас не находились бы в салоне.

– А вот я все же вернулась бы в Россию. – Говорит Елена и я вспоминаю, что она ведь въехала в Турцию по российскому паспорту, вот он, через два от моего, в руке старлея. Еще один, похожий по цвету, бордовый, но все же чуть темнее, наверняка принадлежит повару-французу.

– А вот кстати, вас же из разных кают привели. – Лейтенант смотрит на меня, потом на Елену. – Максим Александрович, а почему вы находились в разных каютах со своей невестой?

Я смотрю на Елену, она смущенно опускает глаза.

– Товарищ старший лейтенант, разве у вас не было такого, что вы начинаете вечер просто как друзья, а утром девушка уже меняет статус ваших отношений на жених и невеста?

Старший лейтенант матерится. Разумеется по-русски. Очень изящно, так, как наверное умеют только военные или моряки. Или военные моряки.

– Эглит Елена Исааковна, «Роза пустыни» должна покинуть российские воды. Если вы так хотите, мы вас подбросим. Но не в Ялту, а в Севастополь.

– Пожалуй, я не отпущу свою невесту с такими моряками. – Говорю я и, глядя в глаза Пателю, делаю универсальный жест инфантильного мужичка, пожимаю плечиками, приподнимаю руки и всем своим видом говорю, что «ну так получилось».

Спустя пятнадцать минут я, Елена и десяток пограничников, проплываем дюжину метров между «Розой пустыни» и пограничным катером и пристаем к черному в лучах редких бортовых фонарей, борту.

Как только я оказываюсь на палубе, мое сердце радостно ухает, а моя нервная система говорит мне, что она все, ее в ближайшие дни не беспокоить.

Как только я ступаю на палубу, старший лейтенант, тот, который ударил меня в живот и который руководил солдатами на яхте, протягивает мне пластмассовый кирпич спутникового телефона со словами:

– Федор Михайлович на связи.

Глава 18

Старлей меня обманул. Мы не пошли в Севастополь. Уже через два с половиной часа мы входили в бухту между не высокими, но поразительно красивыми скалами Балаклавы.

Еще пятнадцать минут и мы причаливаем к одному из множества пирсов. Старший лейтенант еще раз просит у меня и Елены наши паспорта и ставит в них штампы о возврате домой. Я уже начинаю привыкать к подобному прохождению пограничных формальностей.

На часах четыре тридцать утра. Мы с Еленой сходим на берег. Свою сумку с вещами я оставил на пограничном катере. Я в кроссовках, джинсах, футболке и худи. На улице достаточно свежо, поэтому я натягиваю капюшон и поплотнее прижимаю локти к телу. В карманах только паспорт, кредитка и два телефона, мой «гражданский» Блекбери и «рабочий», кнопочный китаец.

На Елене все то же самое, только вместо худи на плечи накинут теплый солдатский ватник. В нем она смотрится особенно маленькой и, по детски, беззащитной.

На пустой в это время набережной стоят два «Лэнд Крузера». Номера я не вижу, но почему-то уверен, что они черного цвета. Перед машинами стоят два совершенно одинаковых парня, в джинсах и коротких зеленых куртках с меховой оторочкой капюшона.

– Вам сюда. – Стоящий у первой машины парень распахивает заднюю пассажирскую дверь и приглашает Елену.

По остаточному принципу делаю шаг ко второй машине. Мой швейцар, ничего не говоря, распахивает передо мной дверь. Я смотрю в салон и радуюсь, что успел поспать на яхте хотя бы пару часов.

Из салона огромного внедорожника к двери склоняется полковник, Федор Михайлович, с бутылкой темно-золотистого коньяка «Ай Петри» в одной руке и, почему-то высоким узким хрустальным бокалом-флюте, в другой.

– Смотри, Максим Александрович, как ты регионалов всполошил! – Полковник радостно, словно ребенок новую игрушку, крутит в толстых коротких пальцах тонкий изящный бокал. – Попросил местных в машину коньяк положить, и пару бокалов. Так они, вместо того, чтобы нормальный коньяк найти, чей-то домашний сервант раскурочили! Ох и попадет кому-то сегодня после дежурства от жены!

Я сажусь в теплый салон.

– Федор Михайлович, а что с Эглит?

– А черт его знает, Макс. – Очень серьезно, как будто это не он только что балагурил, отвечает полковник. – Честное слово не знаю. Ее сейчас в Москву спец бортом доставят. А там пятьдесят на пятьдесят. Либо в тюрьму за пересечение границы по поддельным документам, либо с почестями домой, в Израиль. Это зависит от текущего нашего с ними состояния. Но это другой отдел, у них там все так резко может поменяться…

Примерно через двадцать минут мы проезжаем мимо Севастополя. Слева видны бухты, начинающие просыпаться кварталы, уже снующие в море паромы и катера. К этому моменту я уже рассказал полковнику почти всю историю. Собственно, он был последним, кого я видел перед отлетом в Стамбул, он же первый, кого я вижу по возвращении. Уместить рассказ о чуть больше, чем тридцати часах, в саммари на двадцать минут совершенно не сложно.

За Инкерманом я начинаю откровенно клевать носом. Как мы подъехали к аэропорту Бельбек я, честно сказать, не заметил. Я спал.

Помните, я жаловался, что меня посадили на среднее кресло с неоткидывающейся спинкой в салон эконом класса Turkish Airlines и подали растворимый кофе? Об этом полете я, с грустью, вспомнил летя домой, в Краснодар. Я сидел на узкой железной лавке. Она тянулась на несколько метров вдоль борта самолета. Этот борт, имеющий, очень не анатомический, изгиб, и был спинкой. Вибрирующей и очень холодной спинкой. Она вся была в каких-то ребрах, головках болтов и выпуклостях, между которыми было невозможно втиснуться так, чтобы хоть что-то не начинало давить в самые чувствительные точки спины или боков.

Рядом со мной, касаясь моего правого бедра своим левым, сидел полковник. Я не отрывал свою ногу от прижимаемого ко мне мужского бедра, потому что это хоть как-то меня грело. Полковник, вероятно, чаще меня летал этими авиалиниями, потому что он заранее натянул на себя ватник и шапку-ушанку. А еще он благоразумно проигнорировал мой отказ от подобного комплекта и просто кинул мне на колени такую же как у него ватную телогрейку и шапку. Уже через пять минут после взлета я был искренне благодарен ему за то, что он не слушал мои возражения.

Так же о том, что он более опытный пассажир армейских транспортников, говорило то, что он ничего не говорил. Я попытался, сразу после взлета, поговорить с ним, рассказать свое видение дальнейших событий. Он даже вежливо подставил мне свое ухо, в которое я несколько минут орал на пределе своей громкости, пока мое горло не сообщило что все, больше орать оно не может, а полковник виновато показал на уши и жестами не дал понять, что ничего из сказанного он не расслышал.

Шесть тридцать утра. Как только мы приземлились в Краснодаре, на аэродроме летного училища в северо-западной части города, я уточнил, нахожусь ли под арестом. Услышав растерянное «нет», не прощаясь, пошел в сторону, как я надеялся, выхода. Краткий сон во время полета не добавил мне сил, а лишь выкачал их из меня. Я был словно пьяный, разбуженный через час после попойки. Что-то обсуждать по горячим следам, или даже просто говорить или осознанно слушать я уже не мог. По дороге от самолета, разумеется тут не было никаких машин или автобусов для пассажиров, я набрал своего водителя и попросил забрать меня от главного входа в летное училище. Необходимые ему на то, чтобы доехать до училища тридцать минут я потратил на то, чтобы разыскать выход из этого учебного заведения. И если бы полковник не подобрал меня по дороге, водителю бы пришлось меня долго ждать.

На этот раз поблагодарив и окончательно попрощавшись, я предложил полковнику встретиться у меня в офисе в полдень.

В свой офис на улице Северная я приехал в одиннадцать пятьдесят.

Ни с кем не здороваясь, что в общем то на меня совсем не похоже, я поднялся на лифте на тринадцатый этаж и оттуда в рубку, в наш зимний сад. В нормальные дни мне нужно семь, лучше восемь часов на сон. За последние пару суток я не дотягивал до своего стандарта почти вдвое. Разумеется, это сказывается на моем настроении.

Вероятно мой водитель дружит с моим шеф поваром, иначе объяснить то, что как только я поднялся под купол, в него зашел официант с огромным кофейником, я не могу. Ну не рассматривать же мне всерьез вариант того, что я напрочь предсказуем.

Федор Михайлович поднимается в рубку ровно в полдень. По служебной лестнице.

Я люблю знать правду. Но есть некоторые вопросы, которые я предпочитаю не задавать, чтобы не получить на них правдивый ответ. Их не много, но лучше у меня будут они, нежели переживания еще по какому-то поводу. Поэтому я не спрашивал, как он, не имея именного беджика или карты-доступа, поднялся в святая святых моего здания, под купол на крыше.

Ни приветствия, ни рукопожатий. Будто мы расстались пару минут назад на то, чтобы выйти в соседнюю уборную, освежиться. Хотя. По сути так ведь оно и было.

Полковник тычет в карточку-меню, поданную стюардом. Я не хочу есть, поэтому ограничиваюсь заказом еще одного кофейника и прошу принести блюдо профитролей. Мозг требует сладкого.

Полковник напротив, с удовольствием съедает какой-то зелено-коричневый, судя по запаху и блеску терияки, восточный салат, а затем с искренним восторгом смотрит на огромное блюдо с жареным картофелем, стейком стриплойн и горкой капустного салата.

– Нужно тебя, Максим, как-нибудь к нам в управление, в нашу столовку пригласить. – С улыбкой и набитым ртом произносит Федор Михайлович. – Биточки с тушеной капустой, греча по-строгановски, кисель. Контора делает все, чтобы ее защитники были стройными и поджарыми.

За эту ночь мы с полковником, несмотря на разницу в возрасте, как-то незаметно перешли на ты. Согласитесь, сложно проявлять официоз к человеку, с кем пьешь коньяк на заднем сиденье машины и обсуждаешь, каковы были твои шансы остаться в живых.

– Федор Михалыч, спасибо за высокую оценку моего шеф повара, но ты мне лучше скажи, что ты от меня дальше ожидаешь? Я так понимаю, с Пателем у меня все пока что ровно. Он знает, что я согласился на убийство, но я же и сбежал от него при первой возможности. Поэтому, думаю, я для него все еще перспективный, но рисковый сотрудник.

– Что есть, то есть. Поэтому тебе необходимо с ним подставиться. Для этого…

Что мне для этого нужно сделать я не услышал поскольку речь полковника прервал телефонный звонок.

Звонит телефон. Тот самый, который мне аж четыре дня назад выдали в Лондоне. Не мой рабочий, а мой «шпионский» телефон. Номер не определен. Ну что же. Пока скучно после звонков на этот номер мне не было.

– Алло.

– Шалом. – Небольшая многозначительная пауза. – Максим Александрович, вы понимаете, с кем вы беседуете?

По-русски мужчина говорит чисто, совершенно без акцента. Судя по тембру и по голосу – он достаточно пожилой, но еще крепкий, грудная клетка большая, вероятно мужчина высок и спортивен.

– Вы понимаете, что если вы не представитесь, я кладу трубку? – Равнодушно, сухо, буднично. Так, чтобы старики из всяких там спецслужб сразу понимали, что их много, а я – один.

– Простите великодушно, Максим Александрович, не правильно начал, я…

Не даю ему продолжить, потому что мне только танцев с «Моссадом» не хватает. То же мне, первый бал Наташи. Пригласят не пригласят. Я пятый день в шпионах, а уже работаю на Великобританию и Россию. Двойные агенты, я это откуда-то знаю, живут не долго. А тройные?

– Не правильно потому что вы либо не читали мое дело, либо ваши психологи не смогли меня грамотно просчитать и дать вам рекомендации. И в том, и в другом случае вы сработали не профессионально. Вы сами согласились бы присоединиться к команде не профессионалов?

– Ну да, она так вас и охарактеризовала, – снова небольшая пауза, – Максим Александрович, еще раз прошу прощения, мне действительно следовало сначала представиться. Меня зовут Бен Гур, я папа Елены Исааковны Эглит. Она просила передать, что с ней все в порядке, она дома.

– Приятно слышать. – Достаточно сухо бросаю я, но тут же спохватываюсь. – Простите, я почему-то решил, что мне звонят из «Моссада».

– Кххм, то, что я папа Елены, не мешает мне быть генералом…

Добро пожаловать в персональный театр абсурда имени Максима Романова. Интересно, спецслужбы так мало платят? У них такая текучка кадров, что они вынуждены делать предложение людям буквально с улицы? И вообще, в чем смысл «секретного» телефона, если на него звонят все, кому не лень?

– Вас зовут Бен-Гур и вы – отец Елены Исааковны. А еще вы генерал. Все это «допустим». Что вам от меня то нужно? – Понимая, что мне в любом случае придется пересказать содержание беседы примолкшему полковнику я уже включил на телефоне громкую связь и теперь склонился над аппаратом, лежащим справа от кофейной чашки.

– Максим Александрович, как вы относитесь к шницелю?

– Замечательно. Но я повар, я знаю рецептуру и технологию. Он ведь жарится в свином сале…

– Уверяю, наша боязнь свинины – это не единственный стереотип, который я смогу развенчать.

Я смотрю на Федора Михайловича, который усердно делает вид, что занят картошкой фри, хотя я просто воочию вижу, как его левое, ближнее ко мне ухо чуть не на глазах увеличивается в размерах в мою сторону.

– Я хорошо отношусь к шницелю. Только я не один буду.

– Не один? А с кем?

– С кузнецом. – Я смотрю, как полковник ГРУ довольно щурится и уже откровенно улыбаясь смотрит на меня. – Я с кузнецом приеду, вы же свататься изволите?

Глава 19

Приглашая кого-то на ужин, вы вероятно заранее обдумываете несколько моментов. Какую кухню предпочитает тот партнер, которого вы приглашаете. В какое время и в каком районе города ему удобно встретиться с вами. Приглашаете вы его одного, или во время ужина ему может понадобиться помощь его ассистента или какого-то помощника, к примеру переводчика. Наконец, транспорт. Удобно ли вашему партнеру будет приехать самому, за рулем, с водителем или вообще лучше послать за ним шофера. А еще охрана. Согласитесь, сложно наслаждаться едой, если вы не предусмотрели фобии вашего гостя и в маленьком ресторанном кабинете вы сидите не вдвоем, а еще и с парой бодигардов.

Все это вы обдумываете для того, чтобы не поставить своего гостя в неудобное положение. Логично, что приглашающая сторона не только закрывает счет за ужин, но и старается сделать его максимально комфортным для приглашенной стороны.

Наш разговор с Бен-Гуром окончился тем, что он пообещал прислать приглашение. На почту. На мою электронную почту. Причем в разговоре не было этих привычных «Максим через икс, не ка-эс, а икс, собачка…». Генерал не спросил у меня мой электронный адрес, просто пообещав прислать приглашение. Вероятно, это такой ответ, восстановление реноме с его стороны, за мое замечание про не профессиональную работу его профайлеров.

Тем временем Федор Михайлович уже орет на кого-то в трубку:

– У нас тут моссадовский генерал по Краснодару ходит, рестораны на ужин бронирует, а вы молчите? – Дальше следует такой мат, от которого, подозреваю, умирает несколько самых стойких кактусов в моей зеленой зоне. – Бен-Гур. Понятно, что псевдоним, думаешь я кино не смотрю? Ты ищи, ищи давай. Если ты мне генерала не найдешь, ты у меня завтра лишайник оленям под снегом искать будешь, а не в южном округе кураторствовать!

Через несколько минуты я понимаю, что вероятно только я заморачиваюсь всеми этими условностями, как бы сделать встречу со мной комфортной для того, кого я хочу увидеть. Ну а полковник, Федор Михайлович, понимает, что напрасно кричал на своего сотрудника. Разумеется, я не говорю вслух о своем разочаровании, а он не перезванивает с извинениями.

Я вижу, что в мой почтовый ящик падает новое письмо. Не в мой корпоративный, открытый рабочий ящик, который знают плюс минус тысяча человек, не в мою личную рабочую почту, которую знают около сотни руководителей компании, не в мою личную почту, адрес которой известен только «малому совету» и еще дюжине самых близких людей. Мой телефон показывает, что письмо пришло в мою самую свежую почту. На адрес, который четыре дня назад сочинили я и сэр Александр, тот адрес, на который я отправлял письма с борта «Розы пустыни». Тот адрес, который должны знать лишь три человека, я, Федор Михайлович и сэр Александр.

Я тянусь к лежащему тут же на столе планшету. Пара нажатий, вход на почтовый сервер.

Сам себе я письмо не отправлял. Полковник сидит напротив, и разрывается между уже остывающим стейком и ором в трубку на подчиненных, пока он сам еще не остыл.

Значит письмо от англичанина. Почему же тогда тема письма «Приглашение на ужин», само оно начинается с приветствия «шалом», а в приложенном файле какой-то электронный билет?

Электронный билет на мое имя, рейс AUA608 Краснодар-Вена, вылет в 15:50 по Москве, прибытие в 16:55 по Вене. Место «2 В». Ну хоть тут спасибо.

Показываю экран полковнику.

– Федор Михайлович, у тебя не возникает ощущение дежавю? Позавчера мы ведь точно так же сидели с тобой, когда мне прислали билет в Стамбул.

– Позавчера? Летит время…

– Вылет меньше чем через три часа. Полковник, у меня к тебе два вопроса. Кузнец успеет приобрести билет?

– Максим, этот рейс полетит или со мной, или не полетит вовсе. – Судя по голосу, прецеденты были и спорить или сомневаться в словах половника ГРУ – не стоит. – А второй вопрос?

Я рассматриваю реквизиты электронного билета на мое имя.

– Федор Михайлович, как пограничник пограничнику, а вы данные загран паспортов в газетах бесплатных объявлений не печатаете?

Почему-то меня не удивляет, что полковник не только сумел купить билет на рейс, но и место у него оказалось соседнее, «2 А».

– Я распорядился забронировать нам номера в «Захере», люблю этот отель, – говорит мне полковник и, как будто извиняясь, добавляет, – жена оперу любит, а я ее терпеть не могу. Оперу. Я же военный, я одеться за сорок секунд могу. А вот в оперу мы всегда опаздывали. Из-за меня. Это ведь психосоматика. Голова не хочет в оперу, вот глаза штаны и не могут найти… Потому моя благоверная и требует, чтобы мы жили как можно ближе к опере всегда. Ну а мне и не сложно. Опять же торт их фирменный с их же шнапсом… Спустился, пока жена в ванне, и радость уже до завтрака…

Мы едем на моей служебной машине в аэропорт. До вылета остается меньше часа, но, впервые в моей очень большой практике полетов, я не переживаю об опоздании.

В широком подлокотнике между мною и полковником, в очень удобных углублениях, стоят пузатые бокалы с коньяком и бумажные стаканчики с кофе. Мягкий ход машины, плавные движения водителя и наши достаточно частые тосты не дают шансов напитку разлиться, бокалы чаше пусты, нежели наполнены.

Путешествие начинается очень даже позитивно. Если бы не предчувствия, навеянные воспоминаниями о вот точно таком же радужном настроении. Чуть больше суток назад я лежал на верхней, открытой палубе яхты, пил бренди с турецкими сладостями и думал, что путешествие начинается очень даже не плохо…

Вы знали, что модели Airbus А320 – второе по популярности семейство самолетов в мире? Они уступают только Boing 737. Под разными флагами в мире сейчас летает около десяти тысяч самолетов Аирбас. В том числе в это триста двадцатое семейство входит чуть укороченная модель Airbus A319. Именно эта модель судна ждала нас в краснодарском аэропорту.

Примерно 9 % бортов этой модели были выпущены как бизнес самолеты или как транспортники. 90 % всех А319 – это коммерческие пассажирские самолеты, имеющие компоновку салона два плюс двадцать один. То есть два ряда по четыре кресла бизнеса и двадцать один ряд по шесть кресел в экономическом салоне. Оставшийся 1 % самолетов был выпущен с моносалоном эконом-класса на 144 мест. Двадцать четыре ряда. По три кресла справа и слева от прохода. Узкие сидения, расстояние от пассажирских коленей до спинки впереди стоящего кресла не больше пятнадцати сантиметров. Если сидеть глубоко вжавшись в свое сидение.

Угадайте, кому повезло лететь из Краснодара в Вену, почти три часа, именно в редком, составляющем не более процента, самолете? Хотя, вспоминая полет в Стамбул, я перестаю верить в правдивость статистики. А может просто бог коммерческих авиа перевозок возмущен моим желанием купить самолет и, таким образом, мне мстит? Но, как бы там ни было, я умею получать удовольствие от тех карт, которые мне сдает жизнь. Наличие большого количества соседей, кричащий младенец в люльке на первом ряду (авиакомпании почти всегда сажают родителей с младенцами на первые ряды), и проведенная не вполне комфортно предыдущая ночь не дали мне и полковнику возможности пообщаться в полете. Поэтому я включил в голове музыкальный центр, откинулся, насколько это возможно, в кресле, и заснул.

Во сне, сквозь почему-то не очень любимых мною Битлов, я спорил с какой-то теткой, держащей в руках счеты и с нарукавниками, как у счетовода Корейко в фильме «Золотой теленок». Почему-то я требовал от тетки оплату суточных в фунтах, она же доказывала мне, что так как я еду в командировку по приглашению «Моссада», платить мне станут в шекелях. Но тут ко мне в сон ворвался Федор Михайлович и начал корить за то, что я беру деньги от иностранных разведок и вообще думаю о какой-то оплате, вместо благородной гордости за служение Родине. Мне удается уговорить полковника не буянить только тем, что я соглашаюсь на суточные в рублях, но обещаю потратить их вместе с ним на коньяк.

Приземлились по расписанию, в 16:50. Отстояли двадцатиминутную очередь на такси, я даже успел купить стаканчик кофе в автомате, и столько же ехали до отеля в центре, на пешеходной Кертнерштрассе.

Ни у меня, ни у полковника, с собой не было багажа. Все имеющиеся часы с момента получения мною письма с электронным билетом и до выезда в аэропорт мы проговорили. Меня, в основном, беспокоили мои перспективы в этой заварушке, Федор Михайлович же строил версии о сотрудничестве «Моссада» и МИб. По его выводам, это если не сепаратный сговор, то что-то в любом случае дурно пахнущее. На мое замечание о том, что если бы они договаривались за его (и моей) спиной, мы бы об этом и не узнали бы. Но логика полковника и коньяк призывали его к бдительности и рассмотрению исключительно негативных сценариев.

По-стариковски ворча, полковник получил ключи от номера и прервался лишь на мое предложение сходить за покупками. Растерянно оглядев свой костюм он проворчал что-то из разряда «вас богатых не поймешь», но все же согласился пройтись триста метров от отеля до магазина «Paul Vienna». Но все же мне пришлось, даже на этом коротком отрезке, несколько раз чуть не подталкивать Федора Михайловича и напоминать ему, что он не дома, тут никто его ждать не будет и магазин закроется в положенные шесть тридцать. В итоге нам все же пришлось просить продавца, недовольно морщащего нос под узкими прямоугольными очками, и пощипывающего себя за щеточку прокуренных серо-желтых усов, повременить с закрытием, чтобы успеть купить белье, брюки, рубашки и пиджаки. На возражения полковника я заявил, что лететь с ним рядом домой три часа в экономе, если он не сменит рубашку, я откажусь. Возможности получить австрийское гражданство я как-нибудь найду и гори вся Европа вместе с «Гринго» синим пламенем.

В итоге мы, таки, купили твидовые пиджаки в стиле джентльмен-фермер. Причем полковник купил костюм и классическую светлую рубашку, я же подобрал под пиджак отличные, очень плотные, но совершенно мягкие темно-синие джинсы неизвестной мне марки и отличное поло с мягким воротником.

В номер я попал только в половине восьмого по местному, пол десятого по Москве.

Ужин мой незнакомый моссадовский товарищ назначил на восемь тридцать. До ресторана Фигельмюллер, где должна была состояться встреча, идти минут десять. Пятнадцать с полковником. Спал я две предыдущие ночи не так, чтобы очень уж нормально. Поэтому я поставил в голове будильник на двадцать ноль ноль, веря в себя, но не доверяя своему организму, продублировал будильник на телефоне, и лег спать.

Встал за минуту до срабатывания телефона, легкая зарядка, контрастный душ и очень долгая чистка зубов. В 20:15 встречаю в лобби полковника. Я готов к очередным переговорам.

Я не очень люблю Вену. Пока что не очень. Возможно, через двадцать-тридцать лет, когда я стану пенсионером, я перееду сюда жить. Это замечательный городок для тихой, культурной старости.

А еще, я перееду сюда жить только тогда, когда полностью отойду от дел, из-за зависти.

Зависть, как кстати и жадность – это замечательное чувство. Как любовь к кофе, алкоголю или сигарам. Если у вас нет клинической зависимости, если это не мешает вам и вашим близким, если это не ваше постоянное состояние, а вы встречаетесь лишь изредка, то почему бы и нет? Я завидовал мудрости своих учителей – и я учился. Я завидовал своим более состоятельным друзьям – и я работал. Я завидовал людям, кайфующим от своей работы – и поэтому создал «Максим», где очень комфортно работать.

Но если перенести рецепты венских ресторанов и кафе в Россию можно, то привезти культуру общепита ну никак не удастся.

Вена – пожалуй единственный город в мире, где я никогда не заказываю завтраки в отелях. Культура неспешных, вкусных, долгих завтраков в венских кафе – это то, что наравне с предвкушением первой чашки кофе, способно поднять меня из постели.

После завтрака следует очень размеренный, даже у офисных или банковских клерков, обед. Возможно с бутылочкой пива или уж наверняка с бокалом белого вина. Затем, в уже начинающееся гастрономическое крещендо вступают венские кофейни, от знаменитых гранд десертов «Захер», «Эстерхази» или «Империал», до самых народных штруделей, линдсских тортов или венских вафель. И апогеем всего этого общепитовского марафона становится ужин.

Вероятно, если в Москве, Питере или Краснодаре вы подойдете в ресторан и вежливая девушка-хостес предложит вам подождать пятнадцать-двадцать минут, пока не освободится столик, вы пойдете в другое место. В лучшем случае вы порадуетесь за владельцев заведения и сделаете себе в голове пометку, забронировать тут столик, ведь аншлаг в ресторане практически кричит вам, лучше всякой рекламы, что здесь вкусно!

Ресторан «Фигельмюллер» находится в паре кварталов от церкви святого Штефана. На мой взгляд слишком туристическое место, но в нем делают действительно превосходные шницели. И я, и Федор Михайлович бывали тут неоднократно, поэтому нас совершенно не удивила выстроившаяся на пол квартала очередь желающих поужинать, ждущих, с бокалом вина из бара напротив, когда же освободится столик.

По дороге от отеля мы с полковником как-то упустили момент, а как же мы узнаем нашего моссадовского товарища. Но все оказалось проще. Как только мы подошли к зеленой остекленной двери ресторана, к нам на встречу вышел вежливый мужчина чуть за сорок и, остановившись взглядом сначала на полковнике, потом, чуть дольше на мне, произнес:

– Meine Herren, Sie werden erwartet, folgen Sie mir. – Слова мне были совершенно не понятны, но распахнутой двери и приглашающего жеста было вполне достаточно.

Мы проходим закрытую веранду, основной зал и подходим к неширокой каменной лестнице.

– Не люблю я эти казематы, – тихо шепчет мне полковник.

Мы спускаемся в подвал.

За дальним, угловым столом, под сводчатым кирпичным потолком, большой деревянный стол. На скамейке вдоль стены, лицом ко входу, сидят трое мужчин. На меня, совершенно равнодушно, смотрит сэр Александр.

– Надеюсь, сидеть спиной ко входу вы сможете, я где-то слышал, что шпионы никогда спиной к дверям не садятся. – Склоняюсь я к плечу полковника.

– Сынок, – не поворачивая ко мне головы тихим шепотом отвечает полковник, – то, что ты за мою рубашку заплатил, не дает тебе права… – он наконец поворачивается ко мне и, видя мою улыбку, сам растягивает губы, – запомни две вещи, во-первых, это вон, за столом шпиёны, а мы с тобой – разведчики. А во-вторых, нас учили затылком видеть, подрастешь – тоже научишься. У настоящего русского разведчика вообще уязвимость на уровне молотка. Ты можешь поцарапать молоток, но он не перестанет забивать гвозди, так и русский разведчик…

Глава 20

С улыбками, перешептываясь, мы с полковником подходим к столу. Правые руки опущены, но нервные окончания в них, по крайней мере у меня, уже готовы сократить мышцы для поднятия и рукопожатия. Я даже не исключаю обнимания и дружеские похлопывания по спине. Это сразу задало бы дальнейший тон встрече. Мне даже интересно, кто как из незнакомых мне мужчин, будет здороваться. По силе рукопожатия, а главное по тому, как, в какой плоскости человек при этом держит руку и что он делает левой, можно многое понять. Посмотрите на рукопожатия президентов, как каждый пробует похлопать коллегу по плечу или накрыть левой ладонью. Были у меня и встречи, на которых мне подавали, именно так, подавали для рукопожатия лишь кончики пальцев…

Разумеется я не думаю о том, как пожимать руки при знакомстве и не пытаюсь вспомнить все, что знаю о рукопожатиях из НЛП. Я просто подхожу к столику, радушно улыбаясь. Но то, что происходит в ответ, дает мне два, таких себе, интересных сигнала. Потому что когда я и полковник подходим к столу, не происходит ничего. Вообще ничего. Появление у стола официанта вызвало бы большее оживление. Возникает какая-то едва уловимая неловкость. Мы не садимся, потому как по логике, приглашенную сторону должны пригласить. Это нормально, встретить своего гостя встав, и как минимум протянув руку, ну или хотя бы словами или жестом показать мол, прошу, располагайтесь. Никто не требует отодвигать нам стулья и встряхивать салфетки.

Но трое мужчин, уже сидящих за столом, просто сидят на своих местах, смотрят на меня и полковника, и молчат. Если они и испытывают радость от нашего появления, то они ее очень умело прячут за абсолютно непроницаемыми, будничными лицами. Они просто смотрят на нас. И все.

Ну что же, а так даже будет интереснее. Моя радушная, но если честно все же не искренняя улыбка, которую я натягивал для знакомства, сменяется совершенно искренней улыбкой, которая, если я не контролирую свое лицо, появляется всякий раз, когда мне становится чертовски интересно.

Я отодвигаю стул от большой, длинной стороны стола и ставлю его в торце. Справа от меня, с совершенно равнодушным видом, Федор Михайлович берет второй стул и, чуть сдвинув его в мою сторону, садится. Таким образом, я сижу во главе стола, по правую руку – Федор Михайлович, по левую, напротив полковника, оказывается незнакомый мужик, лет пятидесяти пяти, внешне очень напоминающий режиссера Эльдара Рязанова. Даже то, что он сидел на скамье, завалившись вперед на стол, облокотившись на широко расставленные локти, не скрывало его большого роста. Вероятно он был никак не ниже моих 186, а весил явно за сто двадцать.

Следующим сидел пожилой европеец, судя по загару долго живший в жарких странах, а судя по сетке морщин, в жарких и сухих странах. Надменный взгляд выдавал в нем англичанина так же верно, как мог бы это сделать красный паспорт со львом и единорогом на обложке.

Я уловил чуть растерянный и даже раздраженный взгляд сидящего последним, в углу, сэра Александра.

Вероятно, англичанин рассчитывал, что я сяду напротив него, поближе к единственному знакомому человеку из троицы. Таким образом полковник должен был бы сесть слева от меня, напротив пожилого джентльмена. Итак, первый вывод – именно загорелый товарищ в этой троице главный. Понять, кто из твоих контрагентов принимает решение – это уже половина дела. Ну а второй вывод, который прям-таки напрашивается из дужного, коллективного молчания – это сговор. Джентльмены решили провести с нами не дружескую, партнерскую встречу, а показать, кто тут пишет сценарий, а кто лишь актер, произносящий реплики? Ну-ну…

– А что, товарищ полковник, стоит пожалуй с пива начать? – Совершенно не обращая внимания на троих, сидящих за пустым столом мужчин, говорю я. Говорю на английском, поскольку сегодня Федор Михайлович заверил меня в отличном знании языка Шекспира. Но мое обращение по-английски – это максимум, на что могут рассчитывать эти три импортных гражданина. Если они хотели поставить меня в какое-то неловкое положение, встретив молчанием – ну, кххм, может в их развед школах, в теории, это бы и сработало, а вот на практикующем бизнесмене такие заходы, ну не работают.

Полковник умен, он тут же ловит мое настроение и подхватывает партию.

– Согласен, по паре пива пока ждем, а под горячее шнапс.

Полковник оборачивается и взглядом, вот что значит школа, заставляет идущего к какому-то соседнему столику молодого официанта забыть предыдущие намерения и тут же подойти к нам. Федор Михайлович протягивает склонившемуся к нему парню, невесть откуда взявшуюся в зажатых пальцах раскрытой ладони голубую купюру и что-то негромко говорит на немецком. Лицо официанта чуть вытягивается в удивлении, но он тут же начинает улыбаться и протягивает нам отпечатанное на паре листов меню. Жестом оскорбленного завсегдатая полковник отводит меню и, театрально приложив указательный палец к губам, будто представляя воочию то, что говорит:

– Четыре пива, два просто холодных и два ледяных, бутылку грушевого, нет, яблочного шнапса. Сосисок-колбасок на свой вкус, пару картофельных салатов. Максим Александрович, на горячее шницель?

– Федор Михайлович, тут же конвейер, они тебе шницель за десять минут принесут, не заказывай пока.

– Шнапс будут пить все господа? – вежливо интересуется официант.

И вот тут я действительно понимаю, что в той школе, где я учился своему умению вести переговоры и общаться с контрагентами, полковник мог бы быть преподавателем.

С удивлением взглянув на официанта, будто бы не понимая сути вопроса, Федор Михайлович переводит взгляд на по прежнему молчащих мужчин напротив. Как будто только увидев, что мы не одни за столом, полковник оценивающим взглядом проходит по каждому, не долго, по секунде на лицо, но этого хватает, чтобы они смутились. Разумеется, никто из них не отвел, не опустил глаза, наоборот, были чуть раздвинуты губы, в инстинктивном, не контролируемом оскале, выпячены подбородки, пальцы получили импульс на сжатие в кулак. Все это было сделано не рационально, просто сидящие напротив полковника люди были далеко не мелкого калибра, и если бы я не умел видеть такие вещи, я бы решил, что они никак на осмотр не отреагировали.

– Мы продолжим пенисами меряться, или поговорим? – Спокойно спрашиваю я и, не дожидаясь ответа от сидящих за столом поворачиваюсь к официанту. – Десять пива, пять холодных, пять ледяных. Два шнапса, яблочный, – киваю полковнику, – и грушевый. Пить будут все. Поэтому с колбасами не жадничайте.

– И как там в коридорах власти?

– Все как всегда, темно, где-то пыль уже под дверями, где-то новую табличку владельца уже не прикрепить, так дверь шурупами истыкана. И за каждой дверью кто-то что-то шепчет.

– В коридорах так всегда…

Через двадцать минут, когда просто холодное пиво уже допито, а ледяное как раз нагрелось до нужной температуры, когда бутылки шнапса уже дошли до философского уровня наполовину полных, или наполовину пустых, за столом сидели не пятеро представителей трех стран, а просто опытные, интересные, не глупые, оттого обладающие отличным чувством юмора мужчины.

Я и сэр Александр, как единственные знакомые, представили всех всем. Мы же, на правах самых молодых участников застолья, заполняли паузы, то и дело возникающие в беседе.

Разумеется крупный, похожий на Рязанова, мужчина оказался целым израильским генералом, Бен-Гуром, а загорелый джентльмен представился как сэр Реджинальд, без звания, просто представитель спец служб ее Величества.

– Я заметил, что ты официанту двадцатку сразу дал, это что? В России новая культура давать чаевые? – Продолжая обычный застольный треп ни о чем Бен-Гур обратился к полковнику.

– В России вообще культуры чаевых нет. У нас половина не дает чаевых, потому, что на ресторан деньги есть, а оставить сотруднику – жалко. Вторая половина мнит себя интеллигенцией, и потому боятся обидеть официанта подачкой. Ну а третья половина, – полковник сам смеется над своей математикой, – третья половина говорит, мол, им ведь на работе чаевых не дают, а почему они должны…

– И вы боретесь со злом неблагодарности давая чаевые заранее? – Смеется сэр Александр. Он уже осознал тактическую слабость своего места за столом и пересел на сторону Федора Михайловича, справа от полковника.

– Отнюдь. У меня не высокие мотивы, а самые что ни на есть низменные. Вы замечали, что официанты становятся исключительно усердными, как только почуют запах денег. Например на банкете. Готов на пари. Никто не оставляет чаевые на банкете, верно? Ну в самом деле, когда вас и еще сотню гостей пригласили на ужин, ну какие тут чаевые? А мне, джентльмены, очень нравится, когда меня хорошо обслуживают. За это я готов тысячу рублей отдать. Вот я и даю официанту в начале банкета пятьсот рублей, и, чаще всего, мне начинает нравиться обслуживание.

– Только джентльмены, как человек ближе всего знающий внутреннюю кухню, – с улыбкой, но вполне серьезно говорю я, – рекомендую вам всегда, особенно когда, как сказал полковник, показываете запах денег, оставаться предельно вежливым с работниками ресторанов, иначе вам за ваши же чаевые в суп плюнут, просто так, из классовой ненависти.

Все сидящие за столом на мгновение задумываются и смотрят в свои тарелки. Я смеюсь и мы снова выпиваем.

– Кстати, Максим, как вы вообще решились открыть свои рестораны? – Ставя рюмку на стол спрашивает израильтянин.

– А это не я, это жизнь. Я просто увидел. – И видя непонимающий взгляд Бен-Гура я пояснил. – В жизни всегда есть дуальность. Черное-белое, мужчина-женщина, свет-тьма. То же самое и в экономике. Если появился один игрок на рынке, тут же появится другой, прямой конкурент. Кола и Пепси, Мерседес и Лексус, Макдоналдс и Максим. Вы знали, что после открытия первого Макдоналдса в России, в Москве, на Пушкинской, в девяностом году, в течении шести лет, до конца девяносто шестого, в России было открыто лишь двенадцать ресторанов? А в девяносто восьмом, за один только год их было открыто девятнадцать. Нам это на эконом теории, в самом начале обучения в универе рассказывали. Лекции были не особо интересными, поэтому времени подумать над словами преподавателя даже на парах хватало.

– И вы, студент, решили стать конкурентом Макдоналдсу.

– Хотел бы я ответить «да». – Я смеюсь. – Но откровенно, первую столовую я открыл, чтобы самому подешевле питаться.

– И сколько, вы уже двадцать лет работаете в «Максиме»?

– Ну, у моего директора по кадрам бонус зависит от средней продолжительности работы сотрудников, поэтому она в конце каждого финансового года бегает по отделам и просит никого не увольняться еще хотя бы годик. У женщины трое детей, все ее жалеют, вот и сидят, в «Максиме».

– Странно, у вас в России HR директора почти всегда женщины, у нас же наоборот, это чаще мужчины.

– Это оттого, что у нас руководитель отдела кадров подсознательно рассматривается как некая мать для сотрудников. Но зато у вас женщины вот, полевыми агентами работают.

– А вы против женщин в подобных делах? Вы сексист? – Видя мой смеющийся взгляд он продолжает. – Вы же в курсе. У нас женщины в армии служат. А знаете почему?

– Просветите, никогда не понимал этого вашего закона. – Подключается полковник.

– А вы, дорогой Федор Михайлович, в боевых действиях участвовали?

Полковник, нехотя, кивает.

– А вот вспомните, когда нужно без наркоза, в полевых условиях солдату рану прижечь, или внутренности ему в пузо впихнуть, простите что за столом, но раз уж зашел разговор. Сколько, четверо должны солдатика по рукам-ногам держать. Чтобы он не вырывался? И пятый ему еще рот должен затыкать, если кричать нельзя, верно? А можно вместо этого, чтобы его просто красивая девушка за руку взяла, просто его за ладонь подержала, и тот же эффект. Про отсутствие, ну или значительное снижение, дезертирства и даже просто трусости и рост героизма в смешанных частях рассказывать?

О серьезном начали говорить только через полтора часа. От свисающих за края тарелок шницелей уже остались лишь четвертинки выжатых лимонов. На большом блюде ледяными айсбергами лежали так и не тронутые никем белые свиные колбаски, только что была разлита третья, грушевая, бутылка шнапса. Голоса всех сидевших за столом снизились чуть не до шепота.

– Почему мы рассматриваем «Гринго» так серьезно? – Сэр Реджинальд водил пальцем по краю своей рюмки, отчего она издавала еле слышное поскрипывание. – Давайте порассуждаем. У нас с вами империалистическая экономика, которая глобализировала весь мир, согласны? Причем я не только о Европе, я даже шире. – Он говорит короткими рублеными фразами, будто стреляет из помпового ружья, при этом ни на кого конкретно не смотрит, а будто беседует со своей пустой рюмкой. – О том, что кризис две тысячи восьмого, за десяток лет уже вошел в прочное состояние рецессии тоже, надеюсь спорить никто не станет? То есть экономика с каждым годом становится, обывательским языком, все хуже и хуже. Ну а падение, или ухудшение экономики, неизбежно влечет и падение качества производимого продукта. И тут нет ровно никакой разницы, говорим мы об уровне медицины, производства ТНП, культуры, да да, культуры, образования, или политики. Все это продукт экономики. Вам наверняка знакомы высказывания о том, что политики мельчают? Фигур уровня, масштаба Сталина, Черчилля, Тэтчер или Де Голля уже и близко нет. Вам, в России еще повезло, я не про оценку действий вашего президента, а про его, кххм, калибр. А вот в свободном мире… У нас Джонсон, у них, – он тычет пальцем вверх, Трамп…

Бен-Гур пытается что-то сказать, но сэр Реджинальд останавливает его, кладя руку на его ладонь.

– Ваш премьер, Нетаньяху, уж не взыщите, но он же скорее политический долгожитель, чем тяжеловес… Кстати, я уже запутался, он у вас премьер, или министр обороны?

– И тут, как говорил Максим, вступает в силу закон дуальности. – Это Бен-Гур. Он смотрит на меня, но говорит так, словно ведет беседу с пожилым англичанином. – Всегда были, есть и будут организации, желающие изменить строй. Это принцип классового антагонизма, непримиримого противоречия корневых интересов социальных классов. Пока на Земле будут бедные и богатые, классы будут существовать, значит будет и классовая борьба, и социальные революции.

– Спасибо коллега. – Англичанин вновь не смотрит никому в глаза и продолжает беседу с рюмкой. – И вот, на фоне слабости правительства, не просто правительства отдельной страны, а вообще, на фоне крайне низкого среднего балла правящего, кххм, персонала, появляется этот некто, который возглавляет «Гринго» и ведет организацию к власти опять же не в отдельно взятой стране, а, на секундочку, на половине территории Земли.

– Джентльмены, я признателен за краткий курс политэкономии, вот только вопрос. – Я обвожу взглядом всех сидящих за столом. – Я не силен в истории, но уверен, что это не первый, да и не последний, лидер какой-то экстремистской организации, который отличается умом, энергией и вообще, чья харизма ведет за ним кучу народа. Хотя все это выводы, как я понимаю из косвенных данных потому как вы эту фигуру не знаете и его, а может кстати и ее, не анализировали. Собственно, а откуда столько откровенного страха перед «Гринго»? Пока из всех разговоров я понял только то, что у них есть желание разрушить весь мир, ну хорошо, половину разрушить, а затем построить на обломках новый, дивный мир. А я хочу, чтобы с рынка ушли Макдоналдс, КиЭфСи и все ларьки донер-кебаб, так и что?

Мои иностранные коллеги переглядываются, за столом повисает пауза.

– Максим. Еще три дня назад вся наша работа была направлена на превентивное противодействие «Гринго». Наш план был прост, включить вас, ну или любого другого умного человека в организацию, и попытаться расшатать ее.

Три дня назад я был в Лондоне, покупал самолет. А на следующее утро получил билет в Стамбул.

– И что же произошло три дня назад?

Снова пауза, как будто никто не решается сказать родственнику какую-то очень плохую новость о его близком.

– Вы ведь все равно скажете, давайте без театральных пауз. – Раздраженно бросает Федор Михайлович.

– Три дня назад, – голос сэра Реджинальда сух и даже чуть потрескивает, – «Гринго» обзавелся ядерной бомбой.

Глава 21

В «Ядерный клуб» входят девять стран: США, РФ, Великобритания, Франция, Китай, Индия, Израиль, Пакистан и КНДР. Эти страны официально обладают арсеналом ядерного оружия и уже проводили ядерные испытания. Но даже в этом, столь узком, закрытом клубе, есть внутренние противоречия. Первые пять стран, они же «великие державы» и постоянные члены совета безопасности ООН, считают участие в ядерном клубе всех, кроме себя – не легитимным.

Если де юре страны и высказывают какие-то претензии к «не законным» членам ядерного клуба, то де факто все уже давно смирились и лишь высказываются за то, чтобы членство в этом клубе не стало очень уж популярным.

Но есть и то, что объединяет всех, абсолютно всех тех, кто имеет государственный доступ к оружейным ядерным технологиям. Это опасение того, что эти самые технологии, а еще хуже готовое, физическое оружие, попадут в руки частных, не государственных или террористических организаций. Представляете себе некую коммерческую компанию, имеющую эдакую палочку-выручалочку в виде атомной бомбы? Куда там Жванецкому с его: «Я хочу купить танк на средства артиста, но пользоваться самому какое-то время… Заехать на базар и через щель спросить, скока-скока?».

Наша встреча продолжилась в каком-то маленьком особнячке в нескольких минутах ходьбы от границы Рингштрассе и в двадцати минутах от Фигельмюллер. Продолжить встречу с кофе и сигарами предложил сэр Реджинальд. Словно мышь Рокфор, услышавший слово «сыр», после упоминания кофе и сигар я сразу же согласился перейти в новое место. Всех остальных соблазнило заверение англичанина о наличии коньяка и виски. Не шумной толпой мы выходим из ресторана и, вслед на англичанином, идем по узким улочкам, через парк, мимо памятника Штраусу, куда-то на юго-восток, в сторону посольского квартала.

Огромная, чуть не в весь первый этаж особнячка, гостиная, с большим, и что особенно приятно, растопленным камином, огромными кожаными креслами, низкими кофейными столиками, хаотично расставленными у стен и большим, двенадцати футовым биллиардным столом.

Когда мы зашли в комнату, хотя правильнее было бы назвать это помещение залом, внутри никого не было. Белые костяные шары, будто стадо овец, разбежавшихся по зеленому сукну луга, лежали в перекрестии двух валяющихся на сукне киев.

Нас никто не встретил, но судя по выставленным на столиках бутылкам, бокалам, блюдцам и тарелкам с самыми разнообразными закусками, нас тут ждали. На одном из столов стоял большой, желто-янтарный лакированный хьюмидор, рядом в каком-то очень красивом беспорядке были разбросаны запечатанные пластиковые и металлические сигарные тубы, картонные коробки и пачки сигарилл. Странно, а ведь англичане никому не звонили и сообщений, насколько я заметил, не писали. Значит наше вечернее расписание было заранее прописано «импортной» стороной.

– Война – отец всего. Из всех стран-участниц ядерного клуба Пакистан и Индия – самые воинственные. У них только их собственных конфликтов, официально, на бумаге, названных войной, уже три было. А сам конфликт уже почти три четверти века тлеет. – Сэр Реджинальд гостеприимно окидывает гостиную широким жестом, сам направляется к ближайшему столику и берет в руки высокую, чуть сужающуюся к донышку, чем-то напоминающую контурами мужчину во фраке, бутылку с бледно-зеленой этикеткой Macallan.

Я люблю этот виски, но сейчас я хочу кофе. Капсульная машинка стоит, стыдливо спрятавшись за рядами вина, пива, виски и коньяка, на одном из низеньких столов. Кофейных чашек нет, ну и ладно, за неимением гербовой – пишем на простой… Я подставляю под тонкую струйку широкий хрустальный рокс, дожидаюсь окончания выжимки из первой капсулы и тут же заряжаю вторую.

– Я слышал, что офицера российской царской армии чуть не имения на биллиарде проигрывали? – Полу вопросительно, полуутвердительно говорит Бен-Гур, подходя к столу. – Федор Михайлович, не желаете партию?

– Отчего же не сыграть. – Федор Михайлович подходит к столу и проводит ладонью по сукну. – Тем более вижу тут пирамиду играют, не снукер какой-нибудь ваш английский. Вас начальство за любовь к русскому биллиарду не ругает?

– Русский биллиард это лишь упрощенный вариант снукера. – Начал было англичанин, но увидев уже готовящегося возразить полковника примирительно сложил руки. – Хорошо, признаю, я испытываю слабость именно к русскому биллиарду, к русской икре и, не поверите, русской гречке. Но мое руководство достаточно мудрое, пока я не полюблю российский флаг – я буду в списках благонадежных. У вашего триколора нет никаких шансов, на какие бы свидания ваш флаг меня не приглашал и как бы не ухаживал, но пока виски производится у нас. – Смеясь, сэр Реджинальд наполняет пять бокалов.

– Джентльмены, предлагаю тост за уничтожение «Гринго». Задача не простая. У нас есть циркули и линейки, а нам нужно найти квадратуру круга. У нас есть господин Патель, а нам нужно уничтожить его группу.

Все выпивают, только я так и не взял свой тяжелый, толстостенный стакан, я продолжаю маленькими глотками пить замечательный кофе. Странно, обычно капсульный, да и вообще машинный кофе мне не очень нравится, а сейчас… Нет, не об эту странность зацепился мой мозг.

Англичанин что-то продолжает говорить, его дополняют, все перекидываются какими-то фразами. Я же включаю внешний протокол «я вас внимательно слушаю». В нем прописаны и взгляд в глаза, и кивания, и даже иногда задумчивый прищур, как будто вы поймали мысль собеседника. Но голова при этом протоколе совершенно не задействована на говорящего и вы можете думать о чем угодно, решать свои задачи. Сейчас я концентрируюсь на хвосте, отблеске возникшей идеи. Вот оно, то, что меня резануло. В тосте англичанин сказал «уничтожить Гринго». Плохая, не верная цель.

Я живу на западе Краснодара, у меня большой, но аккуратный дом, окруженный очень красивым садом, есть небольшой пруд, много «диких» деревьев, заменяющих мне лес. А еще у меня есть соседи, с которыми я, если не дружу, то по крайней мере поддерживаю хорошие отношения. И разумеется, я бывал у них в домах и на участках. Знаете, наверное, все эти дни рождения, помолвки, просто барбекю, когда, для поддержания добрососедских отношений, просто необходимо принять приглашение, зайти «с визитом вежливости», сделать комплимент хозяйке и подарить бутылку вина хозяину.

Я люблю баню. Русскую парную, финскую сауну, иногда. Значительно реже, турецкий хамам. У меня на участке есть отдельный банный комплекс. И у всех, абсолютно у всех моих соседей, у кого-то отдельно стоящим зданием, у кого-то пристройкой к главному дому, стоят на участках бани.

Как-то я разговорился с одним из соседей и он, уж не помню по какому поводу, рассказал, что с момента постройки дома лет пятнадцать назад, он лишь дюжину раз пользовался баней. А домашним спорт залом и того меньше. Я помню, как он описывал свои ожидания, когда давал задания строителям. Он ожидал, что будет чуть ни ежедневно заниматься в шикарно оборудованном индивидуальном, своем собственном спортзале, а по выходным собираться с друзьями в своей собственной бане. В ожиданиях он был спортивным и гостеприимным. В реальности он предпочитал вино и жирное мясо, а еще у него не было друзей, с которыми можно было бы поговорить ни о чем, без какого-то делового интереса.

Я не стал ничего говорить этому соседу, но для себя сделал очень важный вывод. У соседа прям очевидно была нарушена связка образа цели и самой цели. Он мечтал о спортивном теле и общении, а строил баню и покупал тренажеры. Но наличие спортзала и бани не сделает его спортивным и не окружит общением. Так это не работает.

– Джентльмены. – Я прерываю что-то рассказывающего еврейского генерала, очень не вежливо, но моя идея важнее всего их сегодняшнего разговора. – А скажите, пожалуйста, еще раз, какова ваша цель в работе с «Гринго»?

Судя по выражению четырех лиц, у каждого из них возникли сомнения в моей адекватности.

– Дядя Петя, ты дурак? – Полковник, по-русски. – Максим, ты последнюю неделю где вообще был, на какой планете? – Уже по-английски, чтобы все поняли, продолжает Федор Михайлович. – Мы все знаем, что ты не идиот. Так зачем же ты им притворяешься, дурацкие вопросы задаешь? Думаешь, это показатель ума? Смотрите, мол, я не боюсь показаться тупым, вот насколько я умен? Хрен тебе. Никто таких выводов не сделает. Ведешь себя как дурак, значит ты дурак и есть.

– Просто на вопрос ответьте, профессионалы плаща и кинжала. – Вот не люблю я, когда на мои вопросы отвечают в том ключе, что это и так понятно. Если бы было понятно, я бы не спрашивал!

– Наш тройственный союз, замечу, одобренный на самых высоких уровнях, – Бен-Гур обводит взглядом англичанина и полковника, причем я замечаю две интересные вещи, взгляд еврея направлен только на сэра Реджинальда, он даже не посмотрел на сэра Александра, кивка пожилого представителя Альбиона ему достаточно, но и кивок, подтверждение от моего ГРУшника ему тоже потребовалось, а ведь Федор Михайлович разыгрывал передо мной обманутую невинность, мол, импортные товарищи против нас, россиян, в сговор вступили. Нужно это потом покрутить, тут интересно может быть. – Единственной нашей целью является уничтожение, ликвидация террористической группы «Гринго».

– Парни, вы уверены? – Всегда мечтал так обратиться к полковнику ГРУ, генералу «Моссада» и двум английским пэрам. – Джентльмены, судя по вашей цели, вы просто кучка злобных гоблинов, мечтающих кого-то сожрать. Может все же ваша цель – безопасность? Ну не знаю, сохранение карты континента, или даже всего полушария?

Ого, а они ведь задумались. Все же везет мне с знакомыми. Не многие люди их уровня способны просто задуматься над вопросом, а вдруг я не прав? В комнате с биллиардом находились умные люди, поэтому они не исключали возможность своей глупости.

– Говорите уже, Максим. – Вероятно сэр Александр, как самый молодой из троицы, имел самый нетерпеливый нрав.

Ну уж нет, так просто я интригу не сниму. Есть в этом какой-то мелочный, но очень вкусный кайф, подержать этих действительно мудрых людей в дураках.

– Еще один вопрос. А потеря ядерной боеголовки, это вообще насколько опасно? – Видя три поднятых в недоумении лица продолжаю. – В армию призывают в восемнадцать. Не самый мудрый, но вполне горячий возраст. Что-то мне подсказывает, что ни одна армия мира, обладающая ядерным оружием, не преминет снабдить его некой защитой от дурака. А еще я думаю, вернее надеюсь, что люди, проектирующие ядерное оружие, исходят из армейских реалий, в том числе того бардака, который легко может образоваться там, где любой объект из баланса может исчезнуть за секунду. Я слышал, на войне стреляют не только из автоматов, но еще и из пушек, танков и даже ракеты пускают. Все эти варварские, на мой взгляд, вещи, могут в секунду сменить баланс. В части числится сотня машин, залп вражеской артиллерии, в части числится десяток машин. Разница между записями минута.

– Вы это к чему? – Сэр Реджинальд вновь наполняет бокалы, демонстративно обходя мой.

– Я это к тому, что на мой не профессиональный взгляд воровство ядерной боеголовки должно быть по эффективности где-то на уровне склеенного из картона молотка. Я очень хочу верить, что посторонние люди укравшие, купившие, не важно как получившие ядерную бомбу, просто не смогут ее активировать, разве что распилят и станут горстями начинку раскидывать.

– Очень утрированно, но продолжайте, пожалуйста. – Это Бен-Гур, он в задумчивости почесывает затылок и смотрит на других.

Мои собеседники переглядываются и я вижу, что они скорее согласны со мной, знаков противоречия ни на их лицах, ни в движении тел я не вижу. Отлично.

– Максим Александрович, вы явно что-то придумали, может уже скажете, ну к чему это дешевое нагнетание интереса? – Сэр Александр с сожалением смотрит на раскурившего сигару израильтянина, но ничего не говорит по этому поводу, лишь недовольно хмурится, возвращая взгляд на меня.

– Вот так быстро? Я вам не начинающая стриптизерша, чтобы за пол песни раздеться, так в чулках ничего за сцену не унесешь. Профессионалка будет очень долго приоткрывать завесу. Конечно, любительница может тоже попробовать потянуть, но скорее она не заведет публику, а нагонит тоску.

– Меня пугает, что ты себя со стриптизершей сравниваешь. – Снова по-русски говорит мне полковник, и вновь продолжает на английском. – Ну не томи, Максим, что придумал?

Я молчу. Смотрю на них и молчу. Про мхатовскую паузу слышали все, но не все могут ею пользоваться, для этого нужно очень чутко слышать и видеть аудиторию. Я умею держать паузу.

– Господин Романов, я приказываю вам рассказать свою идею. – Тяжелым тихим голосом произносит сэр Реджинальд. Судя по тону, ему не очень часто в жизни приходится произносить такие слова, вероятно чаще до этого просто не доходит.

– Вы не можете мне приказать, вы не в моей вертикали власти. Да, черт побери, вы все не в моей солнечной системе власти. Вы, трое, представители параллельной мне вселенной, ваши приказы до меня просто не доходят, это законы физики, я вас не вижу и не слышу.

– Максим Александрович, палку не перегибай. – Это мой полковник.

– У вас есть только один шанс справиться с задачей. Я знаю как. И у вас есть только один кандидат, кто может это для вас сделать. Это снова я.

– Хорошо, мистер Романов, мы вас просим поделиться идеей.

– Сначала я бы хотел вот о чем поговорить. – Я встречаюсь взглядом с сэром Реджинальдом, лидером импортной тройки. Своего Федора Михайловича я отдельно через этот вопрос прогоню. – Джентльмены, вы все сейчас находитесь в командировке, верно? Вы, – ладонью показываю на пожилого джентльмена, израильтянина и полковника, – вы тут по службе. Сэр Александр тоже, как я понимаю, на работе, представляет правительство ее Величества. А я, между прочим, здесь исключительно как частное лицо, не по работе, а даже скорее я сейчас напрочь забил на свое собственное дело и занимаюсь черте какой не профильной активностью.

Все-таки сэр Александр самый мудрый из всех моих собеседников. А может он просто моложе, поэтому его мозговые импульсы движутся быстрее, чем у более старших коллег.

– Вы хотите на этом заработать? – Сказал спокойно, сухо, но, вероятно уже произнеся эти слова решил, что стоит добавить толику иронии, удивления и даже, может, презрения. Мол, как не стыдно, тут люди мир спасают, а Максим Романов о выгоде думает. Но так как слова уже сказаны, причем без нужной интонации, англичанину пришлось доигрывать лицом, поднимать брови домиком и выпячивать губу.

– Сначала еда, нравственность – потом. Одна из сторон уже предложила мне пост эмира Руссии. – Столь же спокойно говорю я.

Пауза длится очень долго. Три, возможно даже четыре секунды. Это хорошо. Эти люди за это время просчитают множество вариантов. Сейчас меня начнут стыдить, потом торговаться, в итоге в ближайший час я выведу группу компаний «Максим» на совершенно новый уровень.

За те секунды, когда, как я верил, мои товарищи рассматривали варианты, что же их страны могут мне предложить, я уже сформировал картину того, что я хочу. Образ цели. Тут были и кошерные рестораны в Израиле, и рыба с картошкой во всех ресторанах сети «по рецепту нашего лондонского филиала», тут, черт возьми, был дикий скачок стоимости акций и радостные вопли моих акционеров.

Я жил этим целых три секунды, пока мой полковник, Федор Михайлович, не испортил все.

– Господа, расслабьтесь, Максим не то, что бесплатно мир бросится спасать, он еще и свои деньги заплатит, лишь бы ему главная роль досталась. – И повернувшись ко мне полковник говорит тем тоном, с которым ни поспорить, ни обмануть не получится. – Максим, тут все и так понимают, что вся надежда на тебя. Не заставляй нас, стариков, унижаться, ты ведь не такой… Они, – он рукой указывает в сторону тройки иностранцев, – в курсе, что я их не очень люблю. Но уважаю. И тут я с ними в одной обойме, никто из нас по отдельности с «Гринго» не то, что справиться не может, мы к ним подступиться не знаем как. Да да, думаешь Россия не следит за ними? И мы тоже только Пателя, твоего, – взгляд на сэра Александра, – вашего приятеля, из всей конторы видим. Даже была версия, что «Гринго» – лишь миф, страшилка, нет его на самом деле. Но нет, он есть. – Полковник усмехается и тут я понимаю, что он очень, очень старый. – Максим, если ты знаешь, как «Гринго» уничтожить, или, что для нас равнозначно, обезопасить мир от «Гринго» – то говори, не томи.

– Вы же Пателя Сингха, как единственного известного вам гринговца должны были вдоль и поперек изучить, и что, вы не догадываетесь, как его на свою сторону привлечь?

– У нас, даже если все три наши страны согласятся инвестировать в этого человека, не хватит средств на его покупку. Вообще, как полковник Лоуренс когда-то говорил, араба нельзя купить, только арендовать. А даже если он согласится взять деньги, такой вариант просчитывался, не факт, что он станет нашем человеком, а не пустит наши же средства в оборот для «Гринго».

– Во-первых, он не араб, во-вторых, вы ему деньги предлагали? Серьезно? – Совершенно искренне смеюсь я. – Господа, да просто сделайте мистера Пателя президентом Пакистана!

Глава 22

В семидесятых годах позапрошлого века в Германии изобрели желтый краситель. И совершенно случайно выяснили, что он разлагается экзотермически, то есть с большим выделением тепла и энергии, проще говоря, этот желтый краситель взрывался. Так, совершенно неожиданно, в результате абсолютно иного производства, появился тринитротолуол, ТНТ, пожалуй самая известная после пороха взрывчатка.

Вы когда-нибудь слышали такой термин, «серендипность»?

Когда-то я считал, что я просто везучий человек, который способен замечать то, что другие видят, но на что они не обращают внимание. И делать из увиденного неожиданные, выгодные для меня выводы. Как-то, во время одной из командировок, мой потенциальный партнер прислал за мной в отель своего личного водителя. Разумеется, на своем личном автомобиле. До этого я никогда с тем бизнесменом не встречался, лишь наши ассистенты обменивались письмами для организации встречи. Все мои знания об этом человеке ограничивались подготовленными ассистентом данными из открытых источников. За двадцать минут в машине этого бизнесмена я составил себе его портрет, от психологического до внешнего.

Когда я рассказывал этот случай друзьям, я использовал такие слова, как «прозорливость», «наитие», «интуиция» и тому подобные неосязаемые вещи. Но один из моих товарищей просто сказал, что это серендипность. Это не дедукция в чистом виде, это нечто тоньше и, зачастую, непредсказуемее. Это способность запоминать какие-то случайные наблюдения и, на их основе, находить то, чего специально и не искал вовсе.

Я разговаривал с Пателем, я слушал его слова, они ложились на полученную от разведчиков информацию. Я не искал какого-то решения. Я просто сложил все свои наблюдения и понял, что нужно сделать, чтобы Патель пошел против «Гринго» и, тем самым, появилась бы возможность обезопасить континент.

– Просто сделайте мистера Пателя президентом Пакистана. – Я смотрю на четверых очень мудрых, очень опытных и очень удивленных людей. – Ну что вы рты пораскрывали, Мунка рядом нет, никто ваши немые крики не нарисует. – Смеюсь я.

– Мудрость ваших слов от меня ускользает. Вообще, ничего более несуразного вы, Максим, даже если бы постарались, не смогли бы предложить.

– Дворник в цилиндре.

– Что, простите?

– Однажды в Питере я видел, как улицу метет дворник в цилиндре, поэтому я могу предложить вам еще более нелепые, на ваш взгляд, варианты. Но, как дворнику его цилиндр не мешал убирать, так и нестандартность моего предложения не делает его менее реальным. И вообще, разве у вас есть выбор?

– Мессиры, погодите прерывать Максима, мне кажется он поймал за хвост фею, которую мы своими старческими газами только отпугивали все это время. Максим, расскажите, нам, пожалуйста, поподробнее…

– Я провел с мистером Пателем лишь немногим менее суток. Но за это время я увидел вот что. Он умен, и понимает, что в его организации он достиг того максимума, до которого может дорасти не член семьи руководителя. Еще у него есть какая-то детская травма, вероятно, связанная с тем, что его отец был продавцом. Для такого гордого человека видеть, как самый значимый для него человек, его отец, прислуживает и лебезит перед покупателем – было не просто. Этот детский комплекс движет его постоянно вверх, тем паче, что у него самого сын. Конечно я не Бог и не писатель, я судьбы людей не сочиняю, но если мистер Сингх поучаствует в конкурсе на вакансию президента? Вернее, если он, на калькуляторе, сможет просчитать что у него есть шанс получить президентское кресло своей страны, он ради этого шанса многое своим помощникам может отдать…

– Кххм, это плохая идея. – Начал было сэр Александр, но я его перебиваю.

– А кто сказал, что идея должна быть хорошей? Что за дискриминация идей на плохие и хорошие? Эдак мы и людей начнем делить по поступкам. А дальше что? По цвету кожи? По вере? Шучу, шучу. А если серьезно – по моему опыту плохие идеи – самые интересные и веселые.

Никто из четверых, слушавших меня мужчин, не возразил. Не было взмахов руками и слов о бреде, воспаленной фантазии или даже намеков на то, что вообще-то речь о независимом государстве. Они думали, и явно думали не над тем, можно ли это сделать, а над тем, как это провернуть.

И только сэр Александр как-то странно улыбался, как будто что-то вспомнил, и в его глазах загорелись огоньки азарта.

Ну что же. Пока старички думают, я могу и покурить. Вторая сигара за неделю – это конечно перебор, но уж очень антураж под сигару подходит. Какой-то особняк в столице маленькой Австрии, в комнате представители сильнейших разведок и целый пэр Англии. Сидят, над моими словами думают. Ну, думайте, а я вот маленькую «Коибу» вижу, минут на тридцать ее и «Макаллана» в бокале мне хватит.

Мы провели в особняке еще пару часов. Уже было почти два часа, когда я и полковник отправились в отель. Я было предложил вызвать машину, но Федор Михайлович обозвал меня лентяем и, чуть не в приказном тоне, велел идти и «вентилировать голову».

– Максим, а ты не обратил внимание, Бен-Гур с сэром Александром несколько раз перемигивались. Не заметил? – В ответ на мое отрицательное покачивание головой он продолжает. – Нужно будет записи проверить.

– Записи? Вы что, наш разговор записывали?

– Максим, своим удивлением ты оскорбляешь свою страну. Думаешь, наши партнеры этого не делали? У них было преимущество, они знали столик. А нам пришлось весь зал оборудовать. Ну ничего, этот труд тоже не пропадет, может кого из местных чинуш или политиков молодых на адюльтере поймаем, были прецеденты, приносили сети не только тину морскую.

– Полковник, ты правда считаешь, что они нас писали?

– Максим, ты понимаешь, с кем ты только что ужинал и сигары курил? Я не знаю этого твоего знакомого, сэра Александра, а вот Беня и Реджи… Как бы тебе объяснить. Ну вот возьми меня, я не самый последний человек в своем ведомстве. Вот понадобится мне, например наш ракетный бомбардировщик тут, в венском аэропорту. Вот с ума я сошел, нужен он мне. Я, значит, звоню главкому ВВС. Он, понятно, меня к министру. Министр матерится и меня к самому отправляет, мол, даст папа ок – будет тебе бомбардировщик в Вене. А вот Бен-Гуру и сэру Реджиналду по этому кругу ходить не придется, их главком только спросит, один или пару бортов прислать… Так что да, я уверен, что нас писали и даже сейчас, если вдруг какой эмигрант из неблагополучной страны на нас решится напасть, гарантирую, что за нами пару топтунов идет, охраняют.

– Ты поэтому от такси отказался…

– Умничка дочка, на лету схватываешь. А еще, разница меду нами в том, что мне после сегодняшнего ужина, хоть я и ажна полковник, отчетов придется столько написать, что, боюсь, пачки бумаги не хватит. Я конечно публичная фигура в нашем ведомстве, можно сказать официально по связям с общественностью прохожу, а все же после таких контактов мне писать и писать. – Полковник трясет головой, будто уже сел за ненавистную бумажную работу и хочет ее отогнать от себя. Пол квартала мы проходим в молчании. – Лучше скажи, ты там в особняке говорил, что уже на днях с Пателем пообщаешься. Откуда такая уверенность? Сэр Александр ведь рассказывал, что по своим каналам его найти никак не может, а он его все-таки дольше тебя знает, да и каналы у него, не чета твоим.

– А ты не понимаешь? – Я даже остановился и смотрю на полковника. – Я же не просто так спрашивал про публикацию моего паспорта в СМИ, уверен, что он сам меня сегодня-завтра найдет. – Если честно, я даже не исключал вероятность того, что сейчас, открыв дверь номера, встречу пакистанца сидящего в моем кресле.

В номере меня никто не ждал, я чудесно выспался, проснулся в отличном настроении и с диким голодом. Звоню полковнику, но трубка отключена, видно он все еще спит. Душ, зарядка и ровно в восемь я уже спускаюсь в лобби. И тут меня ждет первый сюрприз. Я прошу портье передать моему товарищу, что я отправляюсь завтракать в кафе «Моцарт» и планирую провести там часа полтора. Но мне отвечают, что Федор Михайлович ночью выписался из отеля и уехал, чем изрядно удивил сотрудников. Действительно, арендовать не самый дешевый номер и провести в нем пару часов… Вероятно, телефон полковника не выключен, просто он сам где-то на уровне десяти тысяч метров над землей летит сейчас домой. Он не оставил мне никаких сообщений, значит ничего критичного не произошло. По крайней мере думать об этом я буду лишь через полтора часа.

Я уже говорил, что Вена – единственный город мира, где я никогда не завтракаю в отелях. Выхожу на улицу, несколько шагов и толкаю массивную дверь кафе. Буквально через пару часов тут выстроится очередь, пока же занято лишь четверть столиков. Мой любимый стол, в правом углу, возле большого окна свободен. Улыбаюсь, вспоминая вчерашний разговор с полковником о глазах на затылке и сажусь спиной к залу, будто и правда в надежде развить в себе какое-то супер шпионское умение. В большое зеркало вижу, как за моей спиной какие-то студенты, парень и девушка, проводят вероятно собеседование на должность вторых половинок. До меня долетали только отрывки некоторых слов, ребята говорят на английском, но судя по тому, что я вижу иногда поглядывая в зеркало, именно девушка была нанимателем, а парень так, откликнулся на вакансию.

Подходит кельнер, женщина лет пятидесяти в мешковатом черном костюме тройке, бабочке, и с бритым ежиком вместо правой половины прически. Достает из широкого пояса картонку меню, но я, опережая ее жестом, вежливо благодарю и делаю заказ.

Яйца «Хемингуэй» на тосте с семгой, сосиски, круассаны с капучино, австрийский йогурт и почти пол литра черного кофе. Если это не идеальное для здоровья начало дня, то для настроения – лучшее, что может предложить общепит.

Студенты, вероятно успешно договорившись, покинули стол за моей спиной. Я тоже уже сыт, но все же решаю поставить точку в завтраке и прошу чашку кофе по-восточному, на песке, и счет. Чашка небольшая, граммов сто пятьдесят. Прикладываю карту к терминалу, оплачиваю счет и нюхаю ароматный дымок над кофейной чашкой. Пью кофе медленно, очень медленно. Пью и смотрю в зеркало на человека, занявшего столик студентов у меня за спиной. Он поднимает глаза и мы встречаемся взглядами. Киваем друг другу. Официант ставит перед ним тарелки с жареным беконом, яичницей и фасолью. Я вновь делаю глоток изумительного кофе. В голове у меня, перекрывая тихую классическую музыку кафе, поет Боб Дилан. Поет про чашку кофе перед дорогой, про то, что вот еще чашка и пора идти. Как раз про меня. Еще пара глотков, и пора на очередные самые важные переговоры. Я смотрю на мужчину за соседним столом. Интересно, а какой смысл приезжать в Вену и есть классический английский завтрак? И есть ли у него другой костюм, или это каждый раз новый, просто у него весь шкаф забит одинаковыми?

У меня за спиной сидит серый костюм, слуга мистера Пателя. Я же говорил, что переживать о том, как я встречусь с Сингхом, не стоит.

Прелесть завтраков в заведениях, которые на них специализируются, в том, что какой бы роскошный и обильный завтрак вы не выбрали, его сервируют за считанные минуты. Поэтому, если у вас нет приятного собеседника, если вы не читаете за едой утреннюю газету или не просматриваете ленту новостей на телефоне, ваш завтрак не займет много времени. Уже через тридцать минут я допил кофе, положил под чашку красную банкноту в десять евро на чай и встал из-за стола.

А когда я вышел из кафе, со мной произошло очень странное для любого человека событие. Только меня оно нисколько не удивило. Не то, что я привык к тому, что меня похищают посреди столицы европейского государства, но все же моя жизнь как-то подготовила мою психику к такому событию. Поэтому удивления я не испытал. Скорее даже восторг. Восторг от того, как меня похитили. Конечно, в городе Гайдна, Шуберта, Моцарта, Бетховена и Штрауса, быть похищенным на выходе из «Моцарт» кафе как-то иначе наверное просто невозможно. И все же, каким изысканным чувством стиля нужно обладать, чтобы в 2019 похитить человека на фиакре, экипаже, запряженном парой лошадей.

Я выхожу из кафе, мне нужно пройти какой-то десяток метров до входа в отель. Паспорт у меня с собой, это привычка иметь при себе документы за границей мне еще ни разу не пригодилась, но почему-то с книжицей в кармане мне комфортнее гулять. Поэтому причины возвращаться в номер вообще-то и нет, но и гулять мне отчего-то не хочется. По моим прогнозам, именно в моем номере должна состояться очередная встреча с мистером Пателем.

Мне не нужно переходить дорогу, поэтому я не смотрю на проезжающие мимо машины и туристические повозки. Погода хоть и теплая, но уже осень, поэтому практически все фиакры ездят с поднятыми кожаными навесами, а многие вообще с установленными деревянными стенками и крышами. Один из таких экипажей, сверкая черно-глянцевой поверхностью, резво подрулил к тротуару в семи-восьми метрах от меня. Из лакированного нутра вылезает пара упитанных мужчин в необъятных двубортных костюмах в широкую полоску. Один чуть выше второго, зато второй чуть тяжелее, но по ним сразу было видно, что они родились у одних родителей и с разницей не в годах, а в минутах. Словно оперные певцы, они встают посреди тротуара и разводят руки. Ну а кто сказал, что уличные музыканты должны приходить на работу пешком или что они не могут носить отличные итальянские костюмы? Возможно, это какая-то венская традиция, уличный батл басов, как бег быков в Памплоне. Вот только эти двое пытаются перегородить именно мне дорогу. А у меня совершенно точно нет намерения становиться частью их представления.

Повторюсь, в голове я готовился ко встрече с Пателем, поэтому сразу на этих Труляля и Траляля я даже внимания не обратил, настолько у меня в шаблонах не вязался конный экипаж и встреча с террористами, претендующими на звание номера один в мире. Я бы, наверное, даже задев плечом одного из них просто механически извинился бы и пошел дальше, так и не сообразив, что они пытались меня задержать. Но в этот момент сзади раздался голос, который я не слышал уже больше суток.

– Мистер Максим, полезайте в повозку. – Серый слуга Пателя. Судя по тому, что его завтрак сервировали буквально за минуту до моего выхода из кафе, из-за меня он не успел нормально поесть.

– Вы напрасно не взяли круассаны, они в «Моцарте» замечательные, у них своя пекарня… – Я приветливо улыбаюсь и разворачиваюсь к нему. Но вместо ответной улыбки вижу пистолет-шокер, направленный мне в живот.

Если кто-то мечтает стать миллиардером, чтобы жить спокойно, заявляю на своем примере, это миф, когда я был бедным, в меня не тыкали оружием с такой периодичностью!

– Мистер Максим, господин Патель приглашает вас на обед, будьте добры, полезайте в повозку.

– Вынужден отказаться, я только что плотно позавтракал. – Начинаю было я, но серый костюм прерывает меня просто чуть приподняв шокер.

– Уверяю, вы успеете проголодаться. А еще хозяин не уточнил, должны ли вы иметь возможность самостоятельно есть во время обеда, поэтому, если вы сейчас не выполните мою просьбу и не сядете в этот чертов экипаж, я, вернее мы, будем вынуждены вас обездвижить.

Оборачиваюсь на полосатых товарищей. Действительно, у них в руках такие же короткие, едва видные в их огромных ладонях, черно-желтые пистолеты шокеры.

Вообще, встреча с Пателем входит в мои планы, сопротивляюсь я скорее из чувства противоречия. Поэтому дарю серому слуге улыбку из разряда «подчиняюсь, но лишь потому, что не хочу тратить время на твои похороны» и поднимаюсь в фиакр. Вряд ли он понял смысл моей ухмылки, по крайней мере садясь рядом со мной на обитое темной скрипучей кожей сиденье его лицо выражало лишь облегчение от успешно выполненной работы. Рессоры взвизгнули и напротив нас, спиной к движению, уселись оперные певцы, передумавшие давать уличное представление.

– Телефоны будьте добры, оба. – Серый костюм протягивает ко мне руку.

А вот тут нет уж. Отдавать свои вещи я как-то не привык. Продать могу, а вот просто так отдать… Вероятно, на моем лице все же отразился решительный отказ от сотрудничества. А может просто двое в полосатых итальянских костюмах были садистами, и им особо и повод не требовался. Возможно. Они вообще просто исполняли приказ. Как бы там ни было, но после вежливой просьбы серого передать ему телефоны, сидящие напротив меня крепыши, так и не убравшие шокеры, нажали на курки. Две пружинки распрямились и металлические контакты на тонких блестящих проводах, впились мне в грудь. Больно было не долго. Да, меня всего скрутило и, одновременно, вяпрямило, словно мое тело за секунду стало деревянным. Я не мог пошевелиться, зато дикую боль в напряженных мышцах спины и, почему-то, пресса, я чувствовал замечательно. Но очень скоро боль прошла и я просто потерял сознание. Не от шокера. Просто серый костюм, пока меня корежило, очень спокойно, по деловому, вытянул из внутреннего кармана пиджака пакетик с зиплоком, неспешно открыл его, вынул влажный платок и пристроил его мне на лицо. Ровно так, чтобы дышать я мог только через него.

Если кто-то мечтает разбогатеть, чтобы жить спокойно, заявляю на своем примере, когда я был бедным, меня не травили хлороформом!

Глава 23

Мрачный сырой подвал. Простая бетонная коробка пять на пять с люком в потолке, до которого, если встану на носки – смогу дотянуться рукой. От пола к люку тянется простая деревянная лестница, с частыми узкими ступеньками, ограниченная с одной стороны стеной, а с другой высокими, почти в метр, перилами. Судя по пологому наклону лестницы, частоте ступеней и массивности перилл, подвал принадлежит какому-то престарелому пенсионеру. На стене справа тускло горит забранный в толстую решетку овальный фонарь. За стеной слышно как работает какой-то электроприбор, может несколько стиральных машин, или там какая-то печка то включает, то выключает вентиляцию.

Бетонная коробка совершенно пуста, если не считать тонкого тюфяка, на котором я очнулся, и металлического стула, стоящего чуть слева. Судя по грубо приваренным к ножкам металлическим уголкам, стул намертво прикреплен костылями к бетонному полу. Вспоминаются слова Натальи Андреевны из КВН: «Пытошная встретила приятной прохладой»…

Ну что за пошлость вообще? Почему такое многообещающее начало, двое оперных певцов в итальянских костюмах, конное похищение, почему все это скатилось до пошлого отравления и бросания в бетонный подвал? Почему мои противники так безоговорочно верят в силу страха?

Страх – это эмоция, возникающая из-за ощущения опасности. Он возникает в момент, когда человек распознает или воспринимает какое-то явление, событие или действие как представляющее угрозу.

В активизации эмоции страха участвует миндалевидное тело, которое находится в области височной доли больших полушарий головного мозга. Но страх «работает», только если этот орган функционирует нормально. Если же миндалевидное тело повреждается или изначально наблюдается его дисфункция, страх может и не возникнуть. Есть даже такое заболевание – болезнь Урбаха-Вите. У таких больных полностью отсутствует страх. И если кто-то считает, что это не болезнь, а благословение – то он очень ошибается. Страх играет огромную роль в выживании живого существа. Человек не испытывающий страха не проживет долго.

Но не бояться можно не только из-за какого-то генетического заболевания. Отсутствие страха может быть еще и следствием ума. На самом деле, страх – это эмоция, основанная на прошлом негативном опыте.

Итак, я очнулся в сыром подвале. На мне надеты чужие синие джинсы, чужие черные кроссовки, совершенно неуместные при таких цветах обуви и джинсов белые носки, теплая, хлопковая черная футболки, очень большая и совершенно не знакомая мне черная толстовка с принтом какого-то абстрактного клоуна на груди. Руки-ноги не связаны, голова ясная, хотя я и чувствую себя, будто накануне выпил граммов на сто больше своей акло нормы и спал на пару часов меньше, чем нужно.

Однако, никакого чувства страха. Я не боюсь не оттого, что моя фантазия не способна нарисовать мне возможные ужасы моего положения. Я не испытываю страха по двум причинам. Ум и опыт.

Если для доставки вас в некое помещение затрачивают усилия как минимум три человека, если для этого вас обездвиживают чем-то химическим, но, еще раз сканирую свое состояние, химическим но без явных отравительных последствий, если вы очнулись в комнате, не важно, бедненькой, без мебели и наверняка находящейся ниже жилого уровня, но комнате – значит вы нужны похитителям. А раз вы им нужны, значит у вас есть что-то для обмена, вы обладаете чем-то, ценным для них. УТП. Есть такой термин в продажах. «Уникальное торговое предложение». Это то, чем вы отличаетесь от семи с половиной миллиардов человек, живущих на Земле помимо вас. Если ваше УТП достаточно сильное, если вы обладаете неким товаром, качеством, умением или знанием, которыми не обладает никто кроме вас, то вам ничего не угрожает.

А еще опыт. Ну в самом деле, ну сколько человек могут похвастаться тем, что очнувшись после отравления в каком-то подвале они сильно пострадали? Вот лично у меня такого опыта нет. Фильмы? Я никогда не был поклонником жанра хорор, да если бы я даже смотрел их ежедневно – ну не стал бы я перекладывать это на реальную жизнь. Так что негативного опыта у меня нет.

Я не боялся. Напротив, я радовался. Ведь я стал на шаг ближе к своей цели. Вчера у меня спросили, как я доберусь до Пателя, и вот сегодня меня уже привезли на встречу с ним. А то, что мои визави так активно обставили этот шаг – наверняка даст им мнимое ощущение их доминирования. Иметь в переговорах контрагента, уверенного в своем превосходстве – это очень даже не плохая вводная. Эту карту я с удовольствием разыграю.

Я расправляю скомканный матрас. Он тонкий, но все же чистый, набит каким-то скрипучим материалом. В подвале чуть повышенная влажность, но достаточно тепло. Жаль, что толстовка без капюшона, но из-за огромного размера я могу увеличить количество ткани под шеей, сделав некое подобие валика. Ложусь на спину, руки за голову. Думаю, как только за мной придут – я проснусь, а пока можно и отдохнуть. Кажется, засыпая я даже улыбался.

По моим прикидкам я проспал около четверти часа. Если мой внутренний хронометр меня не подводит, то сейчас примерно десять часов. Меня разбудил не какой-то шум, а выпитый на завтрак кофе. Вероятно, придется все-таки проявить активность и постучать похитителям в пол.

Будто прочитав мои мысли, кто-то шумно откинул железную задвижку и люк в низком потолке открылся. После нескольких секунд, в течении которых мои тюремщики скорее всего разглядывали подвал, на лестницу ступили ноги в отличных кожаных ботинках на толстой каучуковой подошве. За ботинками последовали полосатые брюки, полы и рукава полосатого пиджака, и вот уже первый, упитанный похититель, стоит передо мной. В руках все тот же черно-желтый шокер, но оружие смотрит в пол, наверняка я не вызываю у него особых опасений. Через пару секунд в подвал спускается и второй персонаж, близнец первого.

– Джентльмены, наличие тут стула, да еще и привинченного к полу, предполагает, что вы станете меня на него усаживать, что-то от меня требовать и, возможно, даже чем-то угрожать. Давайте сэкономим друг другу время и нервы, я сразу же соглашусь на ваше предложение и мы поедем в ресторан отмечать сделку…

Либо у упитышей нет чувства прекрасного, либо они не знают английский. По крайней мере ответом на мое, вполне рациональное предложение, была простая тишина. Не часто мои слова игнорируют, что же, поздравляю себя, теперь у меня есть и такой опыт.

– Максим, я, признаться, по вам соскучился. – Сначала я слышу знакомый голос, затем на лестницу ступают мягкие, но в то же время классические черные ботинки, за ними темно-синие узкие брюки, приталенный пиджак, белоснежная рубашка и, наконец, весь Патель Сингх уже стоит на полу.

– Надеюсь вы в сказки не верите? Шарль Перо, Братья Гримм. – Я поудобнее перекладываю ноги и чуть привстаю на своем тюфяке, опираясь на левый локоть.

– Я тоже рад вас видеть в добром здравии, мистер Максим. Вы к чему о сказках вспомнили?

– Ну как же, это ведь ваше распоряжение было, усыпить меня. И не просто усыпить, но еще и в постель, – я киваю на тонкий матрас, на котором расположился, – уложить. Как тут классический сюжет со спящей красавицей не вспомнить. Вдруг вы себя в качестве принца рассматривали, торопились меня поцелуем разбудить, а я вот, видите, раньше очнулся. – Мне стоит больших усилий не расхохотаться, видя как вытягивается лицо пакистанца.

– Тьфу, Максим, только не говорите, что вы тоже из этих!

– Я – нет. Наоборот, у меня на ваш счет опасения были. Согласитесь, есть что-то странное в мужчине, посылающего своих сотрудников на карете за другим мужчиной, а потом этого самого гостя у себя в подвале прячущего. Кто вас после этого знает, какие демоны у вас в голове пляшут. От похищения до содомии, на мой взгляд, не очень далеко.

До Пателя наконец доходит, что я его просто провоцирую, он заметно расслабляется и даже как-то теплеет лицом и чуть заметно улыбается. Не радостно и не весело, а так, будто мудрый взрослый собрался растолковать карапузу как мир устроен.

– Я понимаю, Максим, у вас нервы выход ищут. Но не стоит…

– Нервы? – Я беззастенчиво перебиваю его. Я у него в доме, я в его власти, если дать ему понять, что мне не плевать – он может воодушевиться, хозяином положения себя почувствовать. А мне этого совершенно не нужно. Мне он сомневающийся в своих силах нужен. – Дорогой мистер Патель. А от чего мне нервничать та? От того, что кроме серого вы против меня своих Труляля и Траляля выставили? Так они меня только рассмешить до смерти могли бы. Или вы сейчас мне как-то грозить станете? Может на стульчик посадите? – Я киваю в сторону привинченного к полу железного стула. – Надеюсь у него сиденье чуть вперед наклонено? Чтобы я не мог спокойно сидеть и мне бы пришлось постоянно упираться ногами в пол, чтобы не соскользнуть. – Я кривлю губы в презрительной ухмылке. – Так ведь между нами все решено уже. Напрягите память, позавчера, яхта, я согласился убить Елену. Ну не могли ведь вы все так скоро забыть. Я добровольно с вами работать согласился, вы мне за это место руководителя России обещали.

– Но вы все же не убили Елену…

– Ну так это уже ваши проблемы, не организовали. Или вы считаете, что мне следовало на пограничном катере у русских военных автомат попросить на пару минут и очередью девушку прошить?

– Зачем же вы вообще с ними «Розу пустыни» покинули, могли ведь на яхте остаться?

– Вот вы сейчас серьезно? Зачем? Может затем, что некто, – тычу в него указательным пальцем, – некто по имени Патель собирался меня убить, если я не докажу свою преданность?

Патель в два шага, подходит ко мне. Он на голову ниже меня, и, судя по тонкой шее и запястьям, минимум вдвое меньше весит. Хоть я и лежу, смотря на него снизу вверх, но даже в таком положении я явно выигрываю физически. Мне на ум приходит забавная идея просто подняться, схватить его в охапку и сломать об колено. Хотя, думаю мои спецслужебные товарищи из всех трех стран будут не в восторге, если я вот так вот кардинально обрублю единственную ниточку к «Гринго».

– В итоге мы пришли к тому, с чего начали. Мистер Максим, вам нужно доказать мне свою лояльность.

– Мистер Патель, давайте продолжим нашу дружбу с посещения туалета. Я конечно могу, в доказательство отсутствия у меня перед вами секретов, отойти в какой-нибудь угол, но боюсь в последующем это отразится на моем имидже в ваших глазах, да и руки тут помыть негде, а я как-то привык…

Я много думал над ролью Пателя в его организации. Он сам дал мне информацию, один пассаж о корпоративном тотемном столбе чего стоил. И то, что даже сам Патель относится к «Гринго», как к нормальной бизнес корпорации – напрочь отнимает у него все козыри в этом разговоре. Потому что всегда, в любой организации, ответственность за ошибку ложится не на высшее руководство, потому что оно слишком высоко, и не на исполнителя, потому что он слишком низко. Ответственность всегда несет руководитель среднего уровня, начальник отдела, департамента или службы. Если в какой-то государственной организации отдел останется без бумаги, если сотрудникам нечем будет печатать приказы из-за отсутствия картриджей – виноват будет только руководитель отдела. Или, в случае с «Гринго», мистер Патель. Одно то, что Сингх является единственной публичной фигурой организации, уже говорит о том, что его положение не очень прочное. В такой корпорации публичную фигуру очень легко снимут с игрового поля, она не может быть слишком уж влиятельной и на ней не может быть завязано что-то глобальное. Ведь руководство «Гринго» отлично понимает, что Патель – потенциально может быть схвачен властями по любому поводу, значит от него нужно быть готовым легко отказаться.

– Мистер Патель, давайте начистоту. Мне совершенно не нужно никому ничего доказывать. А вот вам, вероятно, очень нужно, чтобы ваш проект, то есть я, оказался успешным.

– Если вы искренне считаете, что я мог поставить только на вас… Максим, найти в России человека, потенциально подходящего на роль коллаборациониста – совершенно не сложно. Больше вам скажу, ваши шансы даже с нашей помощью получить хоть видимость легитимности, народной поддержки, крайне малы. На эту роль гораздо лучше вас ложится любой мало-мальски известный политик, да взять хоть какого-нибудь регионального руководителя…

– Не скажите. Политик, текущий руководитель, однозначно сотрудничает с текущей властью. А значит, если он перейдет на вашу сторону, в глазах народа он совершит предательство. Поэтому политиков вы не рассматриваете.

– Вы умны, Максим, но вы не видите всей картины. Впрочем, не будем сейчас об этом. Мне передавали, что у вас был плотный завтрак, поэтому вы, вероятно не голодны?

– Вообще то ваш слуга меня на обед пригласил.

– Максим, буду с вами откровенен. Пообедать мы с вами сможем, если вы на убийство согласитесь.

– Ого. А если не соглашусь?

– Тогда ограбление. Но без обеда.

А, ну нормально. Либо меня покормят обедом, но за это нужно кого-то убить, либо я останусь без еды, но мне все равно придется нарушить закон и кого-то ограбить. Стандартный выбор для миллиардера. Мы вообще редко когда закон до обеда не нарушим.

– Вы как относитесь к «Риголетто»? – неожиданно задает вопрос Патель.

– Верди и Гюго? По мне все же она слишком мрачная. А что, у вас ложа на сегодня свободна?

Патель передает мне сложенный втрое лист-афишу венской государственной оперы. Даже моего знания немецкого хватает на то, чтобы прочесть: «Риголетто», опера с двумя антрактами, начало в 19:00, окончание в 22:00. Сегодняшняя дата.

– Максим, давайте опустим вопрос, кому больше нужно доказать вашу лояльность, вам мне или мне – моему руководству. Вопрос не в этом. Вопрос лишь в том, что вы либо доказываете эту теорему, и перед вами открываются интересные перспективы, либо отказываетесь, и любые перспективы для вас прекращаются.

– Я ведь могу согласиться и обмануть?

– Не можете. Потому что действие будет выполнено сегодня. Вы либо сегодня в восемь вечера взрываете венскую государственную оперу, либо сегодня же грабите лондонский Тауэр. Максим, выбор за вами.

– Вы хотите сказать, что подготовили две акции и только от меня зависит, какая из них будет осуществлена?

– Не льстите себе, от вас зависит только участие. Участие тут, в Вене, или там, в Лондоне. Но решайтесь поскорее. Если Лондон – то нам еще в Париж лететь.

Я не очень люблю Париж, но взрывать оперу мне хочется даже меньше, чем попасть во французскую столицу.

– А грабить вы планируете…

– Вы. Вы планируете грабить. Так же как и взрывать вы планируете. Максим, вы все еще не поняли? Сегодня будет совершено одно из двух преступлений века. Совершено вами. Вы только поскорее определитесь, будет это кровавое месиво в Вене или пощечина английской монархии. – Патель смотрит мне в глаза и уже вовсю улыбается. – Ну ладно, ладно, вижу, что вы взрывать никого не хотите. Признаться, я и сам надеялся, что вы Лондон выберете. Просто багет с соленым маслом в поезде «Евростар» – это лучшее, что могут сделать повара. – Патель смеется и продолжает. – Про Томаса Блада слышали? Давайте ка, пообедаем, и я вам расскажу.

Глава 24

Если вас похитили, отравили, закрыли в каком-то подвале, отобрали телефоны, документы и кредитку, вообще раздели до нижнего белья и выдали новую одежду, а потом приглашают пообедать – не удивляйтесь, что обед будет проходить не в соседней комнате. И вообще не в этом доме. Собственно, к обеду мы приступили лишь через сорок минут, после того, как Патель пригласил меня поесть. За эти сорок минут мы вылезли из подвала, вышли в маленький дворик окруженный высоким забором, и сели в машину. В очередной раз я отметил для себя, что в Европе почему-то предпочитают универсалы седанам.

За рулем, во все том же сером костюме, слуга Пателя. Я загадал, что если он и в Лондон отправится с нами, то я обязательно узнаю, как его зовут. Третий день знаю человека, а как к нему обратиться – даже не представляю.

Десять минут по венским пригородам, и мы въезжаем на территорию аэропорта. Вдалеке виднеется примечательная диспетчерская башня Швехат, но мы подруливаем к каким-то коммерческим терминалам.

Винтовой Бомбардиер с откинутой дверцей и приставленным трапом. Не люблю этот самолет. Когда-то, когда я активно пошел из Краснодара и вообще с юга, развиваться со своими столовыми, я регулярно летал в Казань, Нижний Новгород и Самару. Соседний регион, в нем я в первую очередь, после домашнего юга, строил свою сеть. А в эти города из Москвы летали похожие Бомбардиер-200. Только в этих самолетах есть, как я их называю, места всеобщего презрения. Это когда салонная компоновка имеет два кресла справа и два слева, плюс одно кресло, по правой стороне, но смотрящее в салон, против движения. Это место продается всегда в последнюю очередь. И разумеется, я, как человек очень часто покупающий, в то время, билет в последний момент, прям регулярно сидел именно на нем. Вы представляете себе полтора часа полета, когда людям просто нечего делать, и есть лишь одно развлечение – лицо человека, сидящего в самом начале салона. Эти перелеты кстати дали мне, в плане умения сдерживать эмоции, куда больше, чем все тренинги от якобы искусных переговорщиков.

По привычке я попытался откинуть сиденье дивана, но никаких холодильников тут в сиденьях не пряталось.

Два кресла, причем не стандартной для бизнес джетов кожаной обивки, а обтянутые какой-то похожей на джинсовую ткань. Небольшой столик между ними.

Прелесть внутриевропейских перелетов в отсутствии каких-либо формальностей. Тридцать минут назад, в каком-то особняке в пригородах Вены, Патель пригласил меня на обед, и вот мы уже сидим в креслах самолета, а пилот, отделенный от нас лишь плотной, но сейчас отдернутой шторой, кричит нам сквозь шум двигателей, что мы первые на очереди на вылет и ждать не больше пяти минут.

Вероятно в прошлом пилот был военным. Иначе объяснить его резкий, чуть не вертикальный взлет я не могу. Возможно, отсутствие алкоголя обусловлено не экономностью владельцев, а их опытом. Дешевле не положить минибар, чем убирать последствия пьяных перегрузок.

Зато, как только мы набрали нужную высоту и легли на курс, серый костюм ушел куда-то в хвост самолета и, вернувшись, начал сервировать стол между мною и Пателем.

Обед напоминал пикник. Очень часто, когда я встречаюсь со своими французскими друзьями, именно так мы и обедаем где-нибудь на траве на Марсовом поле у Эйфелевой башни или в сквере Арсен де Лютез.

Свежая выпечка обернутая льняными полотенцами, несколько видов сыра, от каменных обломков пармезана в картонной коробке до тягучих шайб камамбера и овечьего рокфора, прозрачный хамон и толсто нарезанная палочки вяленной ветчины, заячий паштет, помидорки черри, оливки и каперсы. И белое сухое молодое австрийское вино «Грюнер Вельтлинер», с ящеркой и святым Урбаном на этикетке, нынешнего года, в маленьких, словно из гостиничного минибара, трехсот семидесяти пяти граммовых бутылках. Никаких бокалов, серый костюм вскрывает две винные бутылки, мы с Сингхом берем их за удобные зеленые пузики, чокаемся скрещенными горлышками и делаем по первому глотку.

Приятное, после хоть и теплой, но уже осенней погоды на земле, солнце светит в иллюминаторы, мини багеты явно испекли не больше пары часов назад. Вино идеально прохладное, но не холодное. Ко всему этому интересный, хоть и не понятый все еще мною, собеседник. А впрочем, именно тем, что я все еще не могу понять движущие силы Пателя, он мне и интересен. Это помимо того, что я вообще-то лечу не просто Тауэр грабить, я тут мир спасаю. Нет, все-таки, есть свои прелести в жизни миллиардера, пока я не был богат, от меня судьбы континентов не зависели. Да и питался я похуже…

– Томас Блад был сторонником Кромвеля, активно боролся против роялистов. – Патель добавляет в кофе сливки из пластикового контейнера и с интересом смотрит на распускающийся в черноте кремовый цветок.

Серый слуга уже прибрал стол и сервировал его кофейником и пузатой дымчатой бутылкой незнакомого мне армоньяка. Не очень люблю этот напиток, хоть некоторые и утверждают, что армоньяк богаче и насыщеннее по вкусу, нежели коньяк, но как по мне, это все не плюсы, а минусы отсутствия должной очистки. Но не стану привередничать, пара порций крепкого алкоголя сейчас очень хорошо поженятся с моим настроением.

Я слушаю Пателя и у меня уже начинают вырисовываться детали моего собственного плана. Так всегда бывает, когда кто-то навязывает мне свои правила игры. Вы можете попытаться это сделать, но даже пытаться отговорить меня заплести свой собственный узор, внутри вашего, не стоит. А мое плетение может быть очень интересным, электрические разряды азарта прям-таки искрятся на кончиках моих пальцев. Но не стоит отвлекаться, все же главная партия сегодня у Пателя, я тут так, для аранжировки. Пока…

– К концу войны круглоголовых и кавалеров, Томас Блад стал очень, чрезвычайно богатым человеком. Но не на долго. После смерти Кромвеля роялисты вернули себе власть, Карл I вернул свой трон, а Томас Блад потерял все. Вернее, почти потерял. – Патель смакует коньяк, по нему отчетливо видно, что история забавляет его. – Как бы там ни было, сэр Томас отчаянно нуждался в деньгах для того, чтобы скрыться из Англии. И он нашел способ поправить свое положение, он решил ограбить Тауэр, вынести оттуда королевскую корону, скипетр и державу. Забавно то, что ему это почти удалось. Его с добычей задержали на самом выходе из Тауэра. Не буду утомлять вас рассказами о том, как он использовал йоминов, хранителей замка. Главное, что раз смог он, сможем и мы.

– И вы планируете вынести из замка королевскую корону и другие регалии? – Спрашиваю я как можно более равнодушно, хотя от ответа зависит такая красивая, задуманная мною только что комбинация. Если я правильно просчитал психологию Пателя и его организации, то выбор объекта воровства очевиден, но это если я все правильно просчитал…

– Ну что вы. Сегодня это практически невозможно. Нет, мы лишь вынем из короны то, чего там не должно быть по закону.

Бинго!!! Я прав. А мои контрагенты – по прежнему предсказуемы. Ну а если я могу предсказать своих визави, то и обыграть их тоже смогу. А сейчас, пожалуй, стоит сменить тему, не нужно Пателю видеть мой интерес к этому делу.

– Мистер Патель, я все забываю спросить. Вы зачем у меня одежду отобрали? Да и телефон, часы, кредитку в конце концов, уж будьте добры, верните.

И тут Патель не сказать, что сильно меня удивил. Нет, нечто подобное я не мог полностью исключить, но все же надежда конечно оставалась.

– Простите, мистер Максим, но ни одежды, ни тем паче техники я вам не верну. Вы сами того не знали, но и в вашей обуви, и на вашей одежде были жучки. Причем мы нашли три абсолютно разных типа устройств, все очень современные и передовые, такие только у развитых государственных служб могут быть. Не ограниченных в средствах. Что уж говорить про ваши телефоны. В часах мы, правда, ничего не нашли, но и собрать их заново, уж простите, не сумели. Так что, ваши израильские, английские и русские друзья пусть уж погадают, поищут вас.

Конечно новость о том, что Патель в курсе моего сотрудничества с тремя разведками, не неожиданная, но отыграть изумление и, возможно даже раскаяние, стоит. Пусть он видит, что он на шаг впереди, противник всегда должен думать, что он чуточку умнее, чем он есть на самом деле. Я уже чуть было не начал изображать смущение, но, под изучающим взглядом пакистанца, за какую-то долю секунды, решил тотально сменить тактику. Он слишком умен, и от меня ожидает умного шага. Значит лобовое отыгрывание эмоций тут не сработает, тут не в лоб, тут нотивочка нужна…

– Так а что вы, любезный, хотели? Сами прекрасно знаете, где мисс Хелена трудится. И вы правда ожидали, что она про мое с ней знакомство, и про тот ультиматум, который вы мне поставили, никому ничего не расскажет? – А теперь добавим чуть наезда, праведного гнева. Нападение – лучшая защита. И если так считал Александр Великий, то я уж точно с ним спорить не стану. – Вообще очень странная картина, мистер Патель, вырисовывается. Вы вроде как представляете «серьезную» организацию, но уже на следующий день после нашего знакомства у меня следуют беседы с тремя государственными конторами, с которыми я никогда и ни при каких обстоятельствах знакомиться не желал. Объясните мне, мистер Патель, как вы планируете выполнить свое предложение, как вы там говорили, – я намеренно добавляю сарказма в голос, – стать эмиром провинции Русия? Может вы просто ищите людей, кто вам бы передачки в тюрьму приносил бы? Или даже проще, вы козлов отпущения ищите? Как-то на серьезную организацию пока что ваша контора ну никак не тянет.

Интересно, он мне выдаст наличие ядерного козыря? Если да, то действительно стоит поискать парашют и спрыгнуть с этого борта пока не втянуло. Это означало бы, что иных козырей у них нет и они станут разыгрывать бомбу. С такими не работать, таких поскорее уничтожать, без всяких вариантов. Это означало бы, что мои красивые рассуждения о цели и ее образе – дилетантская теория, и мои спецслужебные коллеги правы в том, что «Гринго» нужно просто уничтожить. Просто…

– Максим, я не стану тратить время на убеждение вас в серьезности наших намерений и возможностей. Не потому, что не доверяю вам, а совершенно наоборот. Потому, что вы и так уже наш. Вернее, вы либо наш, либо мертвый. Вы отлично понимаете, что просто так отказаться от работы с нами вы не можете. Ну не станете же вы вешать себе на спину мишень? Очень большую мишень. Конечно, пару-тройку лет вы сможете где-то прятаться, но всю жизнь… Всю жизнь жить оглядываясь и ожидая выстрела, ножа, яда или ледоруба… На суицидника вы не похожи, вы слишком кайфуете от жизни, поэтому давайте не станем унижать друг друга подобными разговорами, лучше я введу вас в курс, как вы станете грабить королевскую сокровищницу. У нас еще пол часа полета, как раз успею.

Через десять минут я знал, как «Гринго» планирует совершить ограбление Тауэра. И я верил, что это может сработать. По моим прикидкам шансы на успех были, разумеется, не сто процентов и даже не один к двум. Но они были. Потому что такой дерзкий, циничный и грубый план действительно мог сработать. Никакого изящества, тонкости и креативности. Наоборот. Мне бы в команду их креативщика. Я бы заплатил самым дорогим психиатрам за его коррекцию и лечение от социофобии и поручил ему кампанию по продвижению «Максима». С такой фантазией он обязательно нашел бы интересные маркетинговые каналы.

Мы приземляемся в Ле Бурже. Я много раз бывал тут во время проведения знаменитых авиасалонов, а вот в качестве пассажира впервые.

Никаких пограничников или таможенников и никаких трапов или автобусов для пассажиров. Самолет подруливает к низкому металлическому ангару и разворачивается хвостом к огромным, распахнутым воротам. Мы с Пателем и серым слугой выходим по приставному трапу и тут же к ангару подъезжает большой черный Range Rover с наглухо тонированными стеклами. Тем временем тягач вталкивает самолет в ангар.

Через двадцать пять минут мы выходим на площади Северного вокзала. Светлое каменное здание, фасад в форме триумфальной арки, литые чугунные конструкции поддерживают стеклянную крышу. Скульптуры на фасаде символизируют города, в которые можно отсюда попасть. На мой взгляд, это самый красивый железнодорожный вокзал, как сам по себе, так и как часть архитектурного ансамбля прилегающего района. Я невольно задираю голову и смотрю на фасад, но Патель, достаточно грубо, окликает меня и мы проходим внутрь.

Серый слуга передает мне глянцевый билет, напоминающий аэрофлотовский посадочный талон. На ходу смотрю в него. Отлично, «Бизнесс-премьер», высший класс обслуживания. «Гринго» заботится о своих сотрудниках.

По нижнему краю билета идет полоса со словами: «Вы можете брать жидкость на борт Евростар, без ограничений, вы можете взять на борт все свои туалетные принадлежности и даже бутылочку шампанского!». Как изысканно железнодорожники шутят над своими конкурентами, авиалиниями.

Мы поднимаемся по ступенькам и, через ворота со сканером билетов, проходим в зону «Евростар». У Пателя и серого слуги почему-то синие паспорта с орлом. С таким американским вездеходом их практически не досматривают, хотя и мой российский бордовый паспорт так же не вызывает особого интереса ни у французов, ни у англичан. Багажа у нас нет, лишь у Сингха в руках небольшая дорожная сумка, скорее напоминающая по объему деловой портфель, поэтому уже через семь минут после входа в вокзал мы вызываем лифт и едем на этаж с бизнес залами ожидания.

Следующие четверть часа я сижу у высокой стойки возле внутреннего окна, пью не самый вкусный, но все же приемлемый кофе из высокой белой чашки и смотрю на приходящие и уходящие поезда. Возле моей кофейной чашки уже стоит три пустых пятидесятиграммовых бутылочки Шартреза, лишь на донышках виднеются болотно-зеленые капельки. Последнюю из прихваченных бутылочек я выливаю в остатки кофе. Двенадцать пятьдесят, очень редко в это время я уже обладаю тем количеством алкоголя, которое сейчас находится во мне. Но я абсолютно, кристально, до безобразия трезв. Алкоголь, сахар и вода, содержащиеся во всех тех напитках, которые я сегодня выпил, моментально, со сверхзвуковой скоростью расщепляются в моем организме на элементарные составляющие. Я очень хорошо представляю, что долго мой организм в таком мобилизованном состоянии не проведет, напряжение выхлестнется наружу в виде ора, или какой-нибудь экземой или пошлой перхотью. Но это потом. А сейчас я, словно солдат во время боя, не способный заболеть на лютом морозе, не способный опьянеть от алкоголя…

Я предполагаю, хоть и не до конца, механику предстоящего дня. И я не вижу вариантов что-то сделать с теми инструментами, которые у меня есть. Как бы я не использовал свой мозг, свой опыт и свою фантазию, без телефона и денег я ничего сделать не смогу. Я знаю, что я смогу исправить свои действия. Но исправлять всегда хуже, чем сразу сделать как надо. Поэтому до физической боли в висках я думаю. Смотрю на поезда, пью дешевый туристический Шартрез и думаю. Как мне ограбить Тауэр так, чтобы потом не пришлось исправлять.

Через три минуты объявляют посадку, мы спускаемся на платформу, и еще через пятнадцать минут наш «Евростар» отправляется с Северного вокзала Парижа в Лондон.

Серый слуга куда-то подевался, я и Патель вдвоем входим в поезд. В нашем вагоне, помимо нас, лишь еще дюжина человек. Во всяком случае все места в радиусе четырех рядов кресел вокруг нас свободны, поэтому мы говорим хоть и чуть приглушенно, но совершенно не опасаясь того, что нас подслушают. Мы заняли ячейку для четверых, со столом. Милая девушка-стюардесса принесла нам маленькие бокальчики с шампанским и крошечные, двухсот пятидесяти граммовые тетрапаковские коробочки воды Radnor. Мы быстро пробежали предложенное меню и выбрали блюда. Как только стюардесса отошла от наших кресел, Патель выложил на треугольный в сечении стол какой-то дешевый кнопочный телефон, пластиковые спортивные часы и монетки, столбик из нескольких, будто бы обкусанных, фунтовых и такой же столбик нормальных, круглых двухфунтовых монет. Очень низенькие столбики. Очень, очень плохо. Для моего плана мне бы очень пригодился телефон с интернетом, чтобы заказать «Убер». Либо побольше налички. С этой жалкой десяткой я рискую действительно войти в историю, не как спаситель регалий королевы, а как их похититель.

Тем временем Патель ставит на стол вынутую из портфеля прозрачную пластиковую бутылку и объясняет мне ее назначение. Я лишь в очередной раз поражаюсь креативности того, кто разработал эту операцию. С такой фантазией им ядерная бомба не нужна, они могут и без нее мир захватить.

Итак, через два с четвертью часа я буду в Лондоне, на станции Сент-Панкрас. Оттуда, если мы поедем на машине, через час мы будем в Тауэре. Если воспользуемся подземкой, или, как лондонцы называют свое метро – «трубой», то у Тауэра мы будем через тридцать минут. В любом случае, в семнадцать ноль ноль я стану участником ограбления. И по тем вводным, которые есть у меня на сейчас, я действительно вынесу из Тауэра и передам «Гринго» сакральный символ королевской власти. Пока что я не вижу варианта сделать иначе.

Глава 25

Дорогу обычно кладут по земле. Исходя из ландшафта и местности, геодезисты прокладывают наилучший маршрут, как будущая дорога будет лежать на поверхности. Если дорогу кладут две компании, идущие навстречу друг другу, то это сокращает время ровно вдвое. И тут есть всего два измерения, геодезист может рекомендовать проложить дорожное полотно левее или правее. Чуть вправо или чуть влево. Если на пути гора, то этот изгиб может стоить нескольких миллионов денег и месяцев работы. И даже, если две стороны идущие навстречу друг другу, чуть ошибутся и место стыковки их дорог окажется на расстоянии, ну так и ничего страшного. Плавный поворот, едва заметный изгиб дорожного полотна и вот уже две бригады радостно пожимают руки и хлопают коллег по спинам. Пониковский умер, но северный и южный участок восточной магистрали встретились и Остап нашел своего Корейко. Слава строителям, связавшим Среднюю Азию с Сибирью.

Но все совершенно не так под землей. И все абсолютно не так, если под землей вы строите тоннель не для маленьких и маневренных автомобилей, а для высокоскоростной железной дороги. Мало того, что ваши риски промахнуться удваиваются из-за наличия, кроме фактора «лево» и «право» еще и параметров «выше» и «ниже», так еще и в случае даже минимального не попадания, вы не можете решить вопрос каким бы то ни было плавным поворотом тоннелей на встречу друг другу. Потому что скоростной поезд не может, даже плавно, повернуть на расстоянии меньше, чем в несколько километров.

Французы и англичане как-то с этой задачей справились. За семь лет строительства из земли было вынуто почти восемь миллионов кубометров грунта. Представьте куб со стороной в двести метров. Вот такой вот кубик строители двух стран выкопали за время работ. Полученным грунтом французы и англичане распорядились очень по разному. Французы просто смыли свою часть обратно в море, в то время как англичане из своих почти пяти миллионов кубов насыпали искусственный мыс, назвали его мысом Шекспира и разбили на нем парк.

Как-то мои дубайские друзья рассказывали мне историю, как появился знаменитый остров-пальма, Палм-Джумейра. По легенде, однажды шейх Дубаи ел суп с сухариками. Может суп был не очень вкусным, или настроение у властителя было задумчивое, но шейх больше играл с ложкой с сухарями, чем ел. Кто-то из сидевших за столом с шейхом людей спросил у владыки, почему он не есть. На что шейх ответил, что он придумал проект века!

Когда мне это рассказали, я, разумеется, вслух восхитился, а вот про себя я подумал о двух вещах. Во-первых, кто, кто может сидя за столом с правителем задать ему вопрос о том, почему он видите ли не есть, а гоняет ложкой сухарики по супу. Ну а во-вторых, я вспомнил именно о мысе Шекспира. Конечно пиар дубайского проекта не идет ни в какое сравнение с английским, но вот опыление идеей было явно с Альбиона…

Итак, пятнадцать лет назад, в 2004, Евротоннель под Ламаншем был открыт и по нему пошли скоростные поезда, связавшие перманентно воюющие друг с другом в прошлом и сотрудничающие в настоящем Великобританию и Францию. А сегодня по этому тоннелю из Парижа в Лондон еду я, Максим Романов, российский предприниматель, который через пару часов даст пощечину английской монархии, выкрав из хранилища королевские регалии. Какой не оригинальный ход со стороны «Гринго». Хотя, знание истории и умение повторять лучшее – признак мудрости. Откуда террористам взять деньги? Есть лишь два варианта, либо спонсоры, либо воровство. Ну, не работать же им, в самом деле. Экспроприации, или как их еще называли, «эксы» – давний источник финансирования для революционеров. Это вам любой советский школьник, конечно если он уроки истории не прогуливал, подтвердит и даже вспомнит примеры из биографии Камо или самого Сталина. Отличие «эксов» от классического пошлого ограбления в том, что вырученные средства идут не на личное обогащение исполнителей, а партийные, ну а в нашем случае, организационные нужды. А кроме того, ограбление столь знакового хранилища – это отличная пощечина не только английской монархии, но и всей старой Европе. Пара-тройка таких дел, плюс ядерная бомба в кармане – и «Гринго» становится если не ключевым, то явно заметным игроком на политической арене.

Когда-то Бертольд Брехт писал, что есть несколько основных видов убожеств, вид которых заставит человека поступить противоестественно и расстаться с деньгами. В том числе это радостный и беззаботный калека, желательно без пары конечностей, ветеран, покрытый ранами и работающий на отвращении, несчастный слепец, опустившийся бывший…

А прибавьте к этим, не самым радостным персонажам, образ Гавроша, отверженного подростка, живущего на улице. Разве у вас не дрогнет сердце при встрече с несчастным ребенком-калекой?

Говорят, на курсах писателей-сценаристов, запрещают слушателям использовать в своих произведениях спасение детей и котят. Потому что это не по правилам. Это удар ниже пояса. Потому что главный герой произведения, спасающий котика или белокурую девочку – это приторно сладкий персонаж, который вызывает приступ рвоты у зрителя.

Сидя в баре стамбульского клуба я смотрел на подростка, двадцатилетнего сына Пателя, и думал о том, что ну нет, ну нет же, нет на Земле таких террористов, которые могут использовать в своих целях глупых юнцов.

Я очень ошибался. Я недооценивал террористов, их холодный прагматичный мозг. Если для достижения цели нужно использовать ребенка, почему нет? Беременная женщина? Дайте двух. Дети-калеки – берем десяток.

Именно так. План «Гинго» по ограблению Тауэра строился на использовании пары дюжин детей-инвалидов.

В 16:00, на последнюю дневную экскурсию по Тауэру, должен прибыть автобус с двумя десятками детей-инвалидов. Коляски, костыли, рюкзаки с кислородными баллонами, сопровождающие с медицинскими приборами. Заявка в администрацию музея была направлена благотворительным фондом заранее, так что никаких сюрпризов для сотрудников музея не было.

После приветствия и вводной речи тауэрского йомина, после Мятного переулка и Монетного двора, после Водного переулка и знаменитых Врат Предателей, после посещения Белой башни, зверинца и кормления шести воронов, группу должны завести в казармы Ватерлоо. Финальной частью экскурсии должно стать посещение левой части дома Ватерлоо, королевской сокровищницы.

Разумеется, все королевские регалии надежно спрятаны под пуленепробиваемыми стеклами, снабжены сигнализациями и постоянно охраняются двадцатью охранниками, четверо из которых всегда находятся в зале.

Но что могут сделать охранники, отравленные газом. И как может противостоять стекло, даже самое прочное, специальному пневмомолоту?

Подумали организаторы ограбления и над тем, что дети, подростки, которые собственно и совершат ограбление, очень заметны. В самом деле, как только станет понятно, что ограбление совершает группа подростков, все что нужно охране замка – закрыть ворота и хватать всех людей, ниже ста шестидесяти сантиметров.

Вот именно на этой стадии, когда кража уже совершена, но ценности еще находятся на территории замка, и должен подключиться я. Моя задача – взять награбленное и вынести за пределы опасного периметра. Мой рост выше среднего должен способствовать тому, что охранники мною не заинтересуются. Ну и в помощь мне бутылка воды, имеющая очень широкое горлышко.

План был откровенно хорош. Дерзкий, непредсказуемый, циничный и выполнимый. А вот контр план, придуманный мною, был совершенно слаб. Положим, я даже смогу дозвониться с переданного мне Пателем телефона в Краснодар, своему безопаснику, Дзантиеву. И что? Он за час найдет полковника, Федора Михайловича, о котором знать не знает? Или сможет отыскать сэра Александра, о котором слышал, но про которого у него нет никакой информации? Или мне сразу на три девятки в Лондоне звонить? Алло, это полиция, я тут вынужден Тауэр ограбить… А потом на месте Лондона мы с товарищами столицу Халифата разместим…

Значит, надеяться можно только на себя. Придя к такому выводу я, если честно, даже обрадовался. Если ты четко понимаешь, что помощи извне не будет, то ты и рассчитывать на нее не станешь. Хочешь сделать хорошо – сде – ай сам. А сам я делать умею. Вот только наличных не хватает. Если на сувенир десяти фунтов монетками, переданными мне Пателем, еще достаточно, то на поездку, тем более в две стороны, точно не хватит. Насколько я помню, ценники в лондонском метро совершенно не гуманные, не говоря уже про расценки черных кэбов.

Я улыбнулся. Еще неделю назад даже подумать о том, что я не могу себе позволить поездку в метро, я не мог. Как интересно я живу.

– А чего вы, друг мой, улыбаетесь? – Патель что-то говорил, но вероятно моя улыбка была не той реакцией, какую он ожидал увидеть.

– Я улыбаюсь тому, что вы отправляете меня в центр самого дорогого в мире города с жалкой десяткой.

– Так это ведь я о вас забочусь, дорогой мистер Максим. Деньги это что? Это соблазн, это эфемерное чувство свободы и возможностей. Вы что же думаете, я просто так вам даже не банкноты, монетки выдал? Вот, положим, я вам не десять фунтов, а миллион наличными выдам, или карту безлимитную. И что? Ведь появится соблазн сбежать. И даже если и не побежите, то мысль такая точно возникнет. Разговор про мишень помните? Я вам уже говорил, я вашего соотечественника, мистера Троцкого очень уважаю. Вот он в свое время тоже думал, что сбежал. И у вас такая мысль возникнет. Сейчас, тут, вот в этой вот точке совершить преступление, которое вы совершенно совершать не хотите, или потом, когда-нибудь, гипотетически, потенциально получить опасность, угрозу. Что молчите? Именно так вы бы и рассуждали, имей возможность улизнуть. Всегда есть вариант, что за время, пока вы прячетесь, или вы, Максим, или мы, «Гринго» умрем, верно? – Патель берет в руки черный брусок телефона. – Кстати и телефон тоже не должен вас смущать. Тут все кнопки – бутафорские. На этот номер могу позвонить только я, при входящем вам нужно просто зеленую кнопочку нажать. И вы позвонить сможете только мне, просто дважды ту же зеленую кнопку нажмите. Как вы понимаете, никакого интернета или СМС тут нет…

Нашу беседу прервало появление стюардов, разносящих еду.

От алкоголя мы оба отказались, бокальчики с шампанским так и стоят, едва пригубленные.

Пара бутылок воды Radnor, мне с зеленой этикеткой, без газа, Пателю газированную, с белой наклейкой. Моцарела с томатами и песто для меня и копченая куриная грудка со шпинатом для Сингха. После стартеров принесли лосось с соусом тартар, пастой и кабачком с рукколой и куркумой, артишоки и карамелизированные полоски свеклы и печеный молодой картофель. Третья подача принесла нам шоколадный мусс с лимоном и имбирем. И конечно много кофе.

Я с удовольствием ем, еда не то, что для поезда, даже для обычного ресторана очень достойная. А этот десерт я однозначно введу в свое меню. А вот Пателю что-то не нравится, а может он нервничает. Он лишь отламывает кусочки от багета, небрежно кладет на них кончиком ножа масло из пластикового контейнера, и, словно эквилибрист, бросает их себе в рот.

– Мистер Максим, я чувствую, что вы мне не доверяете, вы не верите, вернее, не хотите верить в серьезность моей организации, нашего предложения, ваших перспектив, не важно с каким знаком, с плюсом или минусом для вас. Я прошу вас, доверяйте мне…

– А вы пошутите. – Я пью уже третью чашку кофе. Они не большие, граммов по сто пятьдесят. Нужно попросить стюарда, когда подойдет в следующий раз, принести целый кофейник, наверняка они тут есть, гонять человека туда сюда с чашкой мне уже стыдно.

Патель застывает с хлебом в руке.

– Что-что мне сделать? Пошутить?

– А вы знаете иной способ завоевать доверие? Многие ошибочно полагают, что доверие возникает после каких-то совместных событий, переживаний, стрессов… Нет. Доверие возникает после шуток. Если наши чувства юмора сойдутся, мы сможем доверять друг другу, доверие строится на юморе. – Почему-то я неожиданно даже для самого себя начинаю злиться. – Вообще, мистер Сингх, доверие это слово из лексикона лжеца. Честному человеку не придет на ум просить доверия. Это раз. – Делаю глоток кофе и рукой показываю ему, что не стоит меня перебивать, я еще не все сказал. – Во-вторых, не доверяйте человеку в том, что не входит в его собственные интересы. Вы совершенно точно сказали, если я откажусь с вами работать, я повешу себе на спину мишень. Так что работать я с вами буду. А вот если хотите, чтобы я еще и доверял вам, ну – пошутите! – Когда-то я использовал этот не вполне честный прием при собеседовании на работу. Попробуйте посреди совершенно серьезной беседы, когда кандидат рассказывает как он умело находит общий язык с кем угодно и вообще, какой он коммуникабельный, попробуйте в этот момент перебить его и попросить рассказать анекдот. В лучшем случае получите молчание. В худшем – совершенно идиотскую неуместную шутку. Ну и заодно увидите, как с кандидата облетает его напускная уверенность.

Но Патель в очередной раз доказывает, что он умен. Мне отчаянно нравится этот человек.

– Мистер Максим, вы правы, это неуместно с моей стороны просить вас о доверии, мне достаточно понимания того, что вы понимаете выгодность, или как минимум безальтернативность нашего с вами сотрудничества. Поэтому продолжим. В восемнадцать часов группа детей войдет в здание королевской сокровищницы…

Патель снова, поминутно, расписывал мне сценарий ограбления. Я много раз бывал в Тауэре, у меня замечательная память, поэтому никаких схем, рисунков или карт нам с ним не требовалось. Я слушал, уже наверное четвертую итерацию инструктажа. По совершенно уже мелким ремаркам было понятно, что пакистанец нервничает, из чего я вновь делал вывод о той ответственности, которую он лично, персонально несет за операцию перед своим руководством. Люблю авторитарные организации, в них можно просто приказать, и не нужно объяснять зачем, сотрудники готовы к приказам. Ничем иным объяснить ответственность финансового менеджера Пателя за проект «пощечина монархии» я не могу.

Патель говорит еще какое-то время, но видя мой отсутствующий взгляд как-то тушуется, сам умолкает, комкает так и не убранную со стола салфетку, извиняется и уходит в туалет.

Я допиваю кофе и передаю чашку подошедшему стюарду. Через тридцать секунд я вспоминаю про распространение ЛГБТ в Европе, думаю о том, что корпоративная песня ГК «Максим» могла бы стать отличным паролем, а еще через несколько минут я очень сильно сомневаюсь зато решаю свою проблему.

Глава 26

Патель бросает на стол скомканную льняную салфетку и уходит в туалет. Я отставляю пустую кофейную чашку и вежливо киваю стюарду, мужчине лет двадцати пяти, судя по жестким, чуть вьющимся черным волосам и выпирающему словно парус носу, чистокровному французу. Синий костюм, голубая рубашка, черный галстук и черные пенни лоферы на толстой резиновой подошве. Золотая окантовка ворота пиджака и такого же цвета пластиковая планка на левой груди с именем Patrice. Отчего-то я обратил внимание на бейджик. Патрис в Англии – наверняка женское имя, а вот во Франции – наоборот, мужское. Бедный мужик. Угораздило же его с таким именем работать на «Евростаре».

Стюард склоняется над моим столиком, протягивает руку к чашке и очень тихо, с заметной французской мягкостью произносит на английском: «Пожалуйста, когда вернется ваш друг, отлучитесь в туалет, зайдите в правую, по ходу поезда кабинку, я стукну три раза».

Вероятно на моем лице отразились все же мои мысли. А они были ну прям очень не печатными. Если этот товарищ с именем неопределенного рода принял меня за своего, наверное стоит что-то менять во внешности. Маникюр я разумеется делать не перестану, да и вообще, продолжу за собой ухаживать, но черт возьми, неужели меня не могла пригласить в туалет стюардесса, подававшая шампанское? Результат был бы таким же, но мое самолюбие бы не пострадало.

Я слышал про «Mile High Club», клуб для парочек, занявшихся любовью в самолете на высоте не менее мили над землей. А вот о том, что есть подобные железнодорожные клубы, да еще и с радугой на логотипе…

На моем лице точно отразились все эти, промелькнувшие за мгновение, мысли. Стюард, все еще склоненный над столом, поднимает чашку и говорит то, от чего мне становится стыдно и смешно одновременно. Стыдно за то, что я оказывается замшелый гомофоб, да еще и с раздутым самомнением.

– Вы месье Максим Романоф? – Тихо произносит мужчина. – Мне позвонили из МИб, мне приказано вам помочь.

Патель возвращается и начинает было что-то говорить, но я вежливо его перебиваю, прошу извинить и ухожу в туалет. За пять секунд, пока я иду к туалетным кабинкам, мне почему-то на ум приходит разница между словами «прости» и «извини». Только что я сказал Пателю «pardon me», это, наравне с «excuse me» уместно сказать до того, как я кого-то потревожил, до того, как я сделаю что-то. А вот «sorry» это уже после. Если бы вставая я его ненароком толкнул, тут только sorry man.

А вот в русском все сильно интереснее. Мы приносим извинения и просим прощения. То есть, говоря «извини» мы скорее проявляем вежливость и говорим, мол, исключи меня из вины, не сердись. А вот прося прощения мы просим пропустить нас с этой ошибкой дальше, да, я ошибся, но я сожалею, прости меня.

Интересные мысли лезут в голову перед странными встречами в туалете.

Я захожу в кабинку и буквально через несколько секунд в дверь трижды стучат, не дожидаясь ответа дверь отъезжает в сторону и в туалет входит стюард. Надеюсь, Патель продолжает сидеть спиной к движению и не оборачивается, иначе вопросов не оберешься. Хотя, возможно он смотрит не с удивлением, а просто для того, чтобы проконтролировать, как его сотрудник работает?

– Месье Макс, я Патрис. Я стюард «Евростар». – Мужчина зачем-то указывает пальцем на свой бейджик и замолкает.

Интересно, дальнейшая информация будет такой же полезной? Мое имя он мог уточнить в пассажирской декларации, мы с Пателем сидим на местах, указанных в билетах. Но вот упоминание МИб…

Мужчина явно нервничает, покусывает губы и даже на шее, над голубым воротничком рубашки, расползаются красные пятна. А вот это интересно. Отыграть повышение артериального давления и расширение сосудов человек не может. Если бы мужчина зашел в кабинку с пятнами, я бы мог предположить, что он просто заранее потер кожу, но я вижу, как эти пятна появляются. Значит он действительно нервничает. Поможем, а то от стресса он еще в обморок упадет, или его банально вытошнит на меня, хороша будет картина…

– Сделай вдох и выдох, еще раз вдох и выдох. – Нужно помочь ему. Кххм, интересно, приходится помогать человеку, якобы отправленному мне на помощь. – Спокойно, четко и очень коротко рассказывай, кто тебе позвонил? – Простые вопросы. Только так можно его вывести на нормальный разговор.

– Мне позвонил мой друг из Лондона. Через двадцать минут после отправления мне позвонил мой друг, сказал, что он служит в МИб и что его службе требуется моя помощь. Я единственный человек в поезде, с кем они могут связаться.

Интересно. Билеты на поезд сотрудники Сингха наверняка купили еще в Австрии, серый костюм никуда после посадки в Ле Бурже не отлучался и билеты достал из пиджака на входе в Северный вокзал. Значит он летел с ними из Вены. Уходит ли куда-либо информация о пассажире в момент приобретения билетов? Наверняка. Но предполагать, что МИб, или какая-то иная служба станет отслеживать все операции внутри страны с моими паспортными данными – прям бред в стиле «большого брата». Мои спецслужбисты «потеряли» меня в Вене, отслеживать все страны Евросоюза вряд ли возможно. А вот пересечение границы еврозоны…

Я вспоминаю пошагово. Вход в зону «Евростар» в Северном вокзале через скан билета. Вряд ли этот момент мог послать куда-то сигнал. А вот прохождение французского, а затем английского паспортного контроля – наверняка могло активировать какие-то триггеры. Где-то, не важно, в Лондоне или Брюсселе, сработал колокольчик с моим именем. На то, чтобы этот колокольчик услышал сэр Реджинальд ушло никак не меньше пяти минут. То есть за десять минут до отправления «Евростара» англичане знали, что я отправляюсь в Лондон. Найти агента до отправления поезда не смогли, да это и не реально, но зато нашли у себя кого-то, имеющего знакомого на борту. Тоже, кстати, везение несказанное.

– И о чем вас попросил ваш друг? – Очень, очень важный вопрос. Не могут сотрудники разведки не дать этому связному какую-то информацию для верификации, чтобы я наверняка знал, что он действительно послан ко мне сэром Реджинальдом.

– Меня просили вам помочь. – Тихо произносит стюард.

Ну нет. Ну так дела не делаются. Даже я, профан и невежда в таких делах, понимаю, что без пароля доверять кому-то глупо. Англичане могли бы напомнить про вино у камина в Гайд парке или биллиард в особняке в Вене. А если бы мы были в кино, в какой-нибудь бондиане, стюард мог бы напеть корпоративную песенку группы компаний «Максим», которая играет на телефонных заставках моего краснодарского офиса. Какая чушь лезет в голову… Просто дать мне трубку чтобы я сам поговорил с сэром Александром или его пожилым наставником, сэром Реджинальдом…

– Вас просили мне что-то передать? Пожалуйста, вспомните дословно, что вам сказали.

– Меня просто попросили найти вас, я в другом вагоне вообще-то работаю, найти и помочь. А еще попросили узнать, куда вы направляетесь и с кем.

Так, этот поток следует разделить на факты. Во-первых, никаких авторизационных грамот, паролей или подтверждений у товарища нет. Из чего следует плохой такой вывод. Либо мои английские друзья глупы, либо это все действительно проверка на лояльность со стороны «Гринго». Возможно даже не Пателя, а кого-то другого из организации. Ровно так же можно судить и о вопросе о том, с кем я еду. Не факт, что в американском паспорте пакистанца вписано имя Патель Сингх. Тогда триггер на его фамилию мог и не сработать. Но так же это может быть проверкой… Ну что за жизнь, никому доверять нельзя.

– Дайте мне телефон, я хочу поговорить с вашим товарищем. – Если товарищ из МИб действительно существует, то сейчас рядом с ним непременно находится кто-то из моих знакомых сэров.

– Мы уже в тоннеле, тут связь не работает, но я могу вам свой телефон отдать.

Что это? Я очень редко оказываюсь растерян, умение делать выводы всегда было моей сильной стороной. Но сейчас я в замешательстве. Два факта, напрочь противоречащие друг другу. Я точно знаю, что в Евротоннеле связь работает. Я отлично помню, что и интернет и связь в тоннеле не пропадала в мои предыдущие поездки, очень сомневаюсь, что сейчас что-то изменилось. А с другой стороны, он предлагает мне телефон. Возможность связи.

Рассказать ему куда, с кем и главное зачем я еду? Что я получу? В лучшем случае, если он и правда представляет, вернее имеет связь с МИб, в Тауэре меня будут ждать, ограбление сорвется, Пателя наверняка не арестуют. Если бы пакистанца хотели арестовать и заставить работать на правительство – это давно бы сделали. Он – публичная фигура. Значит, узнав о планируемом ограблении, власти точно остановят его, предотвратят. Никто не станет рисковать потерей ЭТОГО. И что я буду с такого расклада иметь? Это только отложит решение вопроса. А я уже все запланировал. По моим прикидкам «Гринго» осталось лишь несколько дней. Вероятнее всего уже сегодня, максимум завтра, я запущу механизм, который разрушит эту организацию. Так нужно ли мне вносить изменения в мой план?

Более того. Любое действие несет с собой риск. Сколько раз я, еще будучи студентом и подрабатывая в разных конторах делал что-то, за что ожидал получить как минимум похвалу, а то и премию. А получал жесткий разнос. Потому что не умел просчитать все возможные последствия и не видел всей картины.

Если я сейчас открываюсь этому стюарду, а он работает на Пателя или на других людей из «Гринго»? Вероятно, мое откровение будет наказано увольнением. Увольнением с потенциальной должности «эмира Русии». Увольнения с помощью, вспоминаю слова Пателя, выстрела, ножа, яда или ледоруба.

Ну уж нет, с таким раскладом я играть не намерен. А что если…

Есть люди, которые умеют из любого положения выйти в плюсе. Заработать на кризисе. Получить бенефит в безвыходной ситуации. Выиграть там, где возможность выигрыша не предусмотрена.

Стюард начал было медлить, но, не в обиду европейцам, за время своих якобы свобод они все же подрастеряли ту основу, которая и составляет мужчину. Гендерное равноправие хорошо ровно до тех пор, пока мужчина не превращается в слабый пол. Я просто говорю этому взрослому, здоровому мужчине, что мне нужно и протягиваю руку. Его хватает примерно на пол секунды. Ровно столько он сопротивляется взглядом, но уже через две секунды я забираю из его пальцев уже свою вещь. Задаю три вопроса, причем я на сто процентов уверен в положительном ответе на первый, сомневаюсь во втором и очень надеюсь на третий. Как я и предполагал, получаю в ответ четыре цифры и два отрицательных покачивания головой.

Я достаточно часто встречаю таких персонажей в Европе. Даю руку на отсечение, что этот двадцати пяти летний мужчина успел, после школы, попутешествовать, поискать себя, возможно начать учебу в каком-то колледже. Сейчас он наверняка студент, живет вместе с родителями и все еще определяется с будущей профессией. Стыдно, когда-нибудь я буду сидеть у камина, пить коньяк, курить «Коибу» и вспоминать вот такие моменты, когда я, по сути, отбирал конфетки у детей.

– Я дам вам парабеллум, мы будем уходить в горы, вы нас прикроете. – По-русски говорю я и, видя одновременно испуганное и совершенно безвольное лицо двадцати пяти летнего мальчишки, добавляю на английском. – А теперь иди. Я выпил много кофе, мне нужно тут задержаться, ты же не хочешь при этом присутствовать?

Я возвращаюсь к своему столику. Пакистанец бросает на меня мимолетный взгляд и, вероятно, делая какие-то неосознанные выводы, отставляет взятую в руки тетра упаковку воды.

Через два часа мы прибываем в Лондон, на второй этаж вокзала Сент-Панкрас. Я кладу кнопочный телефон в левый, а бутылку воды в правый карман джинсов.

Выходим из вагона и на перроне нас уже встречает серый костюм, слуга мистера Пателя. Очень аккуратно, пользуясь толпой, серый слуга охлопывает мои карманы. Если бы я не ожидал чего-то подобного, я бы даже не заметил, что меня только что обыскали. Выводы? Ровно одинаковые шансы на то, что я сделал глупость, не взяв телефон стюарда, и на то, что я все правильно сделал. Как бы там ни было, свой главный вопрос я в поезде решил. Очень на это надеюсь.

Понимаю, что это бред, но все же, оказавшись на перроне, оглядываюсь по сторонам. Если Патрис и правда представлял МИб, то сейчас меня встречает тут целый отряд агентов. К сожалению, людей в плащах, солнечных очках и надвинутых на лоб шляпах не замечаю, так же как и сидящих на скамейках скучающих джентльменов, рассматривающих приехавших через дырочку в газете. Других внешних признаков шпионов я не знаю, поэтому исхожу из того, что за мной следят. Либо МИб, либо люди из «Гринго».

Мы втроем проходим мимо совершенно отвратительной, на мой взгляд, кичевой и нарочито сентиментальной статуи «Место встречи», эдаким лондонским синонимом фонтана в ГУМе, кстати стоимостью в миллион фунтов, спускаемся на первый этаж и выходим из здания вокзала.

Черные цифры на сером фоне моих новых часов показывают 15:28. Добро пожаловать в Лондон. Давно не виделись. Целых три дня. Только если в прошлый раз я пил чай с королевой, то сегодня я планирую выкрасть сакральный символ ее власти. Прости меня, Елизавета. Я постараюсь переписать выданный мне сценарий.

– Дальше вы поедете сами, вы ведь отыщите Тауэр, мистер Максим? – Патель смотрит на свои стальные часы. – Только поторопитесь, у вас экскурсия через тридцать минут, а вам еще в метро ехать. Да, и не забывайте, что где-то рядом с вами всегда будет мистер, – Сингх делает паузу, смотрит на серого слугу, я замираю в ожидании имени, – мистер он. Что делать вы знаете, когда выйдите из замка, вы где-нибудь на скамеечку присядьте, отдохните, я вас наберу, телефон кстати не потеряйте, я вам скажу куда ехать. – Патель снова смотрит на часы. – Да, поторопитесь, и смотрите, деньги не тратьте, вода у вас если что есть, туалеты в замке бесплатные, вы сыты. А десятка вам как раз на метро, в Тауэр ну и потом, куда скажу… Удачи не желаю, вы лучше только на себя рассчитывайте…

Патель отходит куда-то в сторону и растворяется в привокзальной толпе. Серый костюм передает мне картонный билет. Справа, после перфорации, нанесен длинный штрих код, а на левой стороне, словно намекая на мои ближайшие планы, нарисован Белый замок Тауэра с коронационной короной над ним. С усмешкой поднимаю голову и смотрю на серого слугу. Вернее на то место, где он только что стоял, потому что его там уже нет.

Лучший способ не дать сотруднику испортить ваш план – это просто не дать ему возможности внести в него что-то самому. А самый простой способ освободить человека от самой возможности импровизации – поставить его в жесткие временные рамки. Бегом, бегом, бегом! Нет времени думать.

По моим прикидкам только на метро у меня уйдет минут пятнадцать, лондонская подземка не самая удобная, по крайней мере человеку, избалованному логикой, четкостью и наглядностью московского метро, потребуется некоторое время на понимание лондонской схемы. Да и вообще, не сказать, что я прям такой знаток поездок в общественном транспорте…

Я бегу к метро, покупаю билет почти за пять фунтов, и спускаюсь в подземку.

На перроне несколько подростков в пиджаках и теплых, красно-желтых, полосатых шарфах. Ну конечно, станция под вокзалом Сент-Панкрас, куда прибыл мой поезд, объединена со станцией под вокзалом Кинг-Кросс, откуда, с платформы девять и три четверти отправляется поезд в Хогвардс. На ходу я думаю о том, что благодаря книгам о Гарри Поттере дети вновь стали читать. Кстати, йомины, охранники Тауэра, куда я сейчас еду, иногда называются «бифитерами», «поедателями говядины». Возможно, именно это название подсказало Джоан Роулинг имя для охранников Азкабана.

Выхожу на станции «Тауэрский холм» за десять минут до начала тура. Отлично, успею даже поглазеть на сувениры. Очень надеюсь, что смогу найти то, что мне нужно. Именно о продаже сувениров на борту «Евростара» был мой третий вопрос к стюарду. И если на первый, о ПИН коде отобранной у него кредитки, которая все еще лежит, заправленная в правый носок, он назвал мне четыре цифры, то на вопрос о наличке и о сувенирах он лишь отрицательно покачал головой. А мне очень нужна сувенирная лавка. Даже не столько мне, сколько Елизавете второй.

Замечательно, прямо напротив входа в замок, напротив рва разводного моста, стоит блок с магазинами. Озираюсь вокруг, разумеется не вижу ни серого слуги, ни каких-либо типов с логотипами «Гринго», но все же легендирую вход вопросом о туалете к подметающему дорожку служителю. Дворник отрицательно машет головой, но я этого не замечаю и вхожу в магазинчик. Пока вслед за мной никто не вошел успеваю спросить продавщицу, вероятно кореянку, есть ли в продаже Кохинуры.

Перед тем как сказать «нет» продавщица порылась где-то у себя под прилавком. Это отлично. Просто замечательно. Не то, что в продаже не оказалось стекляшек, отлитых в форме самого знаменитого бриллианта в мире, а то, что она поискала его перед отказом. Я был совершенно не уверен в том, что такая позиция в сувенирных лавках вообще есть. Значит, просто нужно еще поискать. И кстати, слова продавщицы «нет сэр, у нас нет, но в других магазинах вы это найдете», услышал вошедший вслед за мной молодой парень. Если это шпион «Гринго», то он подтвердит, что я заходил в магазинчик в поисках туалета и вышел, как только узнал, что тут его нет. Косвенно подтверждением того, что парень следит за мной, стало то, что он выскочил из магазина сразу же вслед за мной.

До начала экскурсии еще три минуты. А вот и дети. На площадку перед билетными кассами выплескивается стайка тинейджеров двенадцати-пятнадцати лет. Кто-то едет на электроколяске, кого-то, со смехом и заносами, катят товарищи. Есть несколько парней на костылях и с палочками. Странно, ни одной девушки среди них нет, лишь несколько пожилых тучных матрон, словно овчарки подгоняющие овец в загон, корректируют направление движения этой небольшой шумной толпы.

Я ухожу вперед. Мне не нужен бесплатный экскурсовод-йомен. Я не хочу смотреть на казематы, в которых одни персонажи английской истории держали других, равно мало значащих для меня. Место казни узников Тауэра тревожит меня не больше, чем Лобное место на Красной площади. Может быть я бесчувственный чурбан, но на меня никогда не действовали все эти места силы или скорби. Есть история, ее просто нужно помнить и из нее нужно делать выводы. Я всегда помню, что было раньше, но смотрю вперед. И сейчас мне нужно просто спасти престиж Елизаветы, ответственной квартиросъемщицы этого замка.

Глава 27

Сколько обычный человек сможет стоять на месте и ждать кого-то? Если это не влюбленный юноша, ожидающий девушку на вокзале, не отец, встречающий ребенка, не профессиональный снайпер, замерший на позиции. Хатико приходил на вокзал встречать профессора каждый день в течении девяти лет и ждал его по шесть часов. Люди очень редко бывают столь же преданы, тем более если это всего лишь работа.

Я рассчитывал на две вводные. Английскую чопорность, чрезмерную строгость в соблюдении приличий и условностей, и на нетерпеливость, свойственную всем людям, может лишь за исключением некоторых восточных народов. Если «Гринго» наняли следить за мной японцев, то весь мой план идет прахом. Потому что японец будет сидеть под дверью туалета и ждать, когда я выйду. Будет сидеть и тридцать минут, и сорок, и пятьдесят. Я намерен провести в туалете час. И если у «Гринго» нет на службе японцев или корейцев, то следящие за мной сдадутся первыми.

Прохожу по Водному переулку, мимо Ворот предателей, мимо Кровавой башни, по внутреннему двору, справа Белая башня но мне дальше, в казармы Ватерлоо. Обойду их и там, где находится выход из королевской сокровищницы, рядом с самым большим на территории замка сувенирным магазином, на который у меня очень большие планы, захожу в туалет. Ого, на одной из кабинок висит табличка «out of service». Вот это везение. Вот в ней то я и подожду час. И не надо морщить носик, конечно такие сцены в фильмах про Бонда не показывают, но отчего то я уверен, что и он не только в смокинге с бокалом мартини мир спасал, но и вот так вот, орлом…

Я вспомнил, как когда-то приезжал на переговоры в Грозный Сити. Мега современное, красивейшее тридцати этажное здание. Ультра современные офисы, в которых кстати нужно разуваться, словно в Индии или Японии. А вот в туалете над унитазами висят распечатанные объявления с просьбой не вставать ногами на сантехнику, помнить «адат».

Ну что же, я не в Грозном, могу себе позволить взобраться ногами на унитаз. При этом дверь кабинки, с висящей надписью о поломке, я открываю так широко, как только могу с тем, чтобы из туалетного холла меня не было видно. Закрытую дверь наверняка попробуют открыть, а вот открытую кабинку проверять мало кто придумает…

У меня есть час. Через шестьдесят минут я куплю сувенир, через девяносто получу сокровище, через два часа спасу британский престиж, через два с половиной подложу мину под положение Пателя Сингха и, вероятно, уже сегодня ночью завербую его.

Отличный план. Если на какой-то из стадий меня не застрелят террористы, охранники Тауэра, полицейские… Если незнакомый мне человек окажется дома… Если меня просто не найдут вот тут, в туалете, тогда все будет хорошо.

Когда меня потеряют, а я на это очень рассчитываю, мне могут позвонить. Как перевести в бесшумный режим телефон с единственной активной кнопкой я не знаю, поэтому просто снимаю футболку и, плотно обмотав трубку материей, засовываю аппарат в карман.

Я сделал все, что мог. Больше от меня ничего не зависит, переживать о том, на что я повлиять не могу я не умею, поэтому прислоняюсь спиной к сливному баку, поудобнее обхватываю руками колени и слушаю музыку. У меня в голове уже поет Мик Джагер. «You’ll never break this heart of stone». Тебе никогда не сломать это сердце-камень… Если все будет так, как я запланировал, то через час я куплю стекляшку, напоминающую по форме бриллиант Кохинур. Через полтора часа какой-то подросток уронит, а я подберу настоящий, ста пяти каратный камень, пожалуй самый известный бриллиант в мире, и спрячу его в карман, положив предварительно стекляшку из сувенирного магазина в бутылку с водой. Через два часа я буду у дома садовника в Гайд парке и передам ему настоящий камень, а с сувениром в воде вернусь в Тауэр. Передам страз людям Пателя, которые, вероятно очень скоро поймут, какое «сокровище» они получили. И это станет тем, что очень сильно ослабит позицию Пателя Сингха, когда я, уже сегодня вечером, стану привлекать его на сторону света, предлагая за переход целую страну.

Когда-то в универе, наш куратор на военной кафедре говорил, что первое, что погибает в реальном бою – это план боя.

Я очень хочу верить, что мой план не погибнет. «You better go home ‘cause you’ll never break this heart of stone». Вот только я уже бывал в Тауэре. Я уже ходил по залам сокровищницы и слушал рассказы йоминов-экскурсоводов. И я помню, что Кохинур носят только женщины, потому что мужчинам он приносит несчастья.

Час это очень много. Особенно если сидеть на корточках. Тем более, если сидеть на корточках на унитазе. Рост под сто девяносто и вес под девяносто – не способствуют комфортному сидению в этом положении. И то, что ваш унитаз находится в центре Лондона, в Тауэрском замке, забавляет вас лишь первые три минуты. Остальные пятьдесят семь – это очень, очень долгая йога. Примерно на исходе первых тридцати минут я пообещал себе увеличить время ежедневной утренней зарядки вдвое. На исходе часа я пообещал себе купить фитнес клуб.

На удивление, в кабинку особо не ломились. Хорошо, что на территории нет пабов. Лишь один раз кто-то толкнул дверцу, но заранее услышав шаги я предусмотрительно придержал ее и удовлетворившись видом большей части неработающей кабинки, гость перешел в соседнюю. Если кто-то и следил за мною, то либо они ждали меня все это время снаружи, либо, уже смирились с тем, что потеряли меня и бегали сейчас по территории в поисках.

Телефон дважды вибрировал, но закутанный в футболку и спрятанный в карман, звуков наружу не выдавал. Разумеется я сам его не вытаскивал и никуда не перезванивал. По контракту я лишь способствую ограблению, беседы в описание вакансии не входили.

Час это очень много. За это время я успел послушать лучшие хиты Роллингов, Битлов, Тирекса. Все они хранятся у меня в памяти и, при необходимости, я легко могу вынуть их и включить в своей голове.

А еще я думал. Представьте, просто на минуту представьте, что вы находитесь в столице иностранного государства, у вас в руках символ власти этого государства стоимостью, не важно, назовите самую фантастическую цифру, которая придет вам на ум и которая отразит слово «бесценный» в описании камня. От вас требуется передать этот камень террористической организации, уже имеющей в своем арсенале ядерную бомбу и ставящей целью уничтожение всех нынешних стран на половине земного шара. Разумеется вы не хотите передавать такой камень таким людям. Ваши варианты?

Первое, что пришло мне на ум – камеры хранения на вокзалах. Вот только я ни разу в жизни ими не пользовался и, учитывая, невероятный цейтнот, в котором я буду находиться как только получу камень – этот способ не подходит.

Второй идеей стала передача Кохинура садовнику в Гайд парке. То, что сэр Александр вербовал меня неделю назад в домике садовника непрозрачно намекает мне на его сотрудничество с властями. От Тауэра до парка на такси можно доехать за десять минут. Застану и я его дома? Вопрос… Но именно так я и решил поступить. Решил еще в «Евростаре», как только узнал планы «Гринго».

Я никогда не сомневаюсь в уже принятых решениях. У меня был план, сложный, но осуществимый. В нем были узкие места, например встреча с садовником. Но других способов отдать камень властям я не видел. Ну не закапывать же его на лужайке, на глазах сотен туристов. И прилепить жвачкой к бордюру или урне тоже не подходит.

Я делаю глоток воды из бутылки с широким горлышком и поудобнее опираюсь на бачок унитаза. Какого черта? Изумительно простое и оттого надежное решение находится у меня перед глазами, а я размышляю о каких-то садовниках, поездках на такси и беге по парку.

Все, теперь я спокоен. Как будто при игре в преферанс мой противник заказал мизер, а я пошел на десятерную игру и открыл в прикупе пару тузов.

Выхожу из туалета, пользуясь тем, что никого нет приседаю, прыгаю и вообще, как могу разминаюсь. Прохожу несколько шагов до входа в магазин и понимаю, что реальность может внести в любой план не только отрицательные, но и очень даже положительные коррективы. Прям на входе в магазин стоит манекен в огромном ярко оранжевом худи с принтом Тауэрского моста на груди. А вот и полки с этими кофтами, причем тут же сложены какие-то футболки и бейсболки. Замечательно, был в белой толстовке, буду в оранжевом худи и кепке. Ну разве может Патель предположить, что я так рачительно обращаюсь с его десяткой, что мне хватит на переодеться?

И в этот момент я увидел его. Блистер с прозрачным кристаллом висел на металлическом крючке, между зонтиками в тонах Юнион Джека и кружками с картинками Тауэра и медвежонка Тэдди.

Семьдесят пять за худи, двадцать один за футболку, двадцать семь за бейсболку и целых восемь фунтов за стекляшку в пластиковой упаковке. Не ровный счет. С улыбкой снимаю с крючка холщевую сумку с длинными лямками, с одной стороны все в тех же полосках Юнион Джека, с другой – черный трафарет Биг Бена на белом фоне. Ничего более кричащего о том, что я турист, быть не может. И всего то девятнадцать фунтов. Вот теперь ровно. Ничто так не замаскирует вас в таком месте, как такая вот одежда.

– Где я могу примерить худи?

– У нас нет примерочных, это магазин сувениров, а не Харродс. – Не глядя на меня отвечает азиатка-продавщица.

Я уже даже соскучился по таким ответам. Что-то давно я не бывал не то, что на рынках, а даже просто в, как бы лучше выразиться, в масс маркет магазинах. Но это как езда на велосипеде, если студентом ты ездил через пол города чтобы купить крупу подешевле, благо проезд бесплатный, то разговаривать с продавцами ты умеешь.

– Я беру это, на сто пятьдесят фунтов, плюс еще вот этот зонт. – Я уже достал кредитку Патриса, стюарда из «Евростара», которую я так цинично у него отобрал, и, держа ее на виду у продавца, беру первый попавшийся зонт-трость, по размерам скорее даже претендующий на название садового. – Итого двести восемь фунтов. Плюс вот эта вода, итого двести десять монет. Я либо заплачу вам и примерю тут, либо оставлю все и поеду в Харродс. И дайте мне ножницы, бирки отрезать.

Разговаривая с продавцом держите деньги, хотя бы пару банкнот, или кредитку, но так, чтобы продавец их видел. Продавец уже считает их своими, он уже владеет этими деньгами, и если вы сейчас развернетесь и уйдете, он не просто не заработает, он потеряет то, что уже считает своим. А еще заканчивайте разговор так, будто продавец уже согласился с вами.

Азиатка меня не разочаровала. Она молча протянула ко мне терминал и указала куда-то в сторону двери, завешанной шторой. Я прикладываю карту, очень надеясь, что она еще не заблокирована, ПИН код испуганный железнодорожник назвал верный, и вообще, у него на счету есть эти деньги.

Выдыхаю вместе с зеленым огоньком на терминале и радостным бипом, подхватываю вещи и захожу за указанную продавщицей занавеску. И тут я удивляюсь первый раз, но не очень сильно. По крайней мере через минуту, когда я уже натянул на себя футболку, я удивляюсь намного сильнее и приятнее.

Я отдергиваю занавеску и обнаруживаю за ней обычную примерочную. Метр на метр, одна стена зеркальная. Несколько крючков для вещей, крохотный табурет и коврик на полу. Ну ладно, продавщице просто было лень пускать меня в примерочную, ничего такого сверх странного или необычного. Стягиваю черную толстовку, в которой очнулся в подвале в Вене каких-то шесть часов назад, сворачиваю ее плотной трубкой и оставляю на табурете. Кручу в руках кредитку и ножницы. Очень хочется обрезать карту, уменьшить ее, меня наверняка за сегодняшний день еще не раз обыщут. Разумеется, искать будут не маленький прямоугольник карты, а бриллиант весом в двадцать граммов. Если карту снова спрятать в носок, ее никто не найдет, а вот если ее обрезать… Я не специалист и я не представляю, как у карты располагается антенна. Решено, пусть неудобно, но с наименьшим риском, прячу кредитку француза в левой кроссовке. И в этот момент я удивляюсь очень сильно и очень приятно.

Занавеска чуть отдергивается и в примерочную проникает наверняка женская рука, держащая парочку наушников AirPods. Никто ничего не говорит, но догадаться, что это меня, совершенно не сложно. Надеваю наушники.

– Мистер Максим, как же я чертовски рад вас слышать. – Сэр Реджинальд, старый джентльмен, друг Александра, какая-то шишка в МИб. – Вы можете рассказать, что вы делаете, черт вас подери?

Нужно очень быстро принять одно простое решение. Либо я сейчас говорю англичанину о планах детей-экскурсантов разнести витрины королевской сокровищницы в дребезги, вытащить коронационную корону королевы Елизаветы, матушки ныне правящей Елизаветы второй и выковырять из оправы Кохинур.

Что я получу? Через минуту Тауэр будет окружен плотным кольцом спецназа, внутрь ворвется кавалерия в бронежилетах и противогазах, всю площадь зальют какой-нибудь химией. Я уверен, что никто не станет слушать меня, никто не сделает так, как я предложу. Потому что ставка слишком высока.

– У меня просто было некоторое время, вот я и решил приобщиться к вашей культуре.

Пауза. Сэр Реджинальд молчит очень долгие две, три секунды.

– Мистер Романов, на вас есть микрофон, нас кто-то слушает? Если так, кашляните.

– Не переживайте, нас никто не слушает, я могу обоснованно надеяться, что сумел оторваться от людей «Гринго», хотя, даже если и нет, теперь это уже не важно.

– Мистер Романов, вы понимаете ответственность, которую вы на себя берете, отказываясь посвятить нас в свои планы?

– Всецело. Я полностью осознаю все, что я делаю. Так вообще очень часто бывает.

Смотрю на часы. 17:19. Через минуту все начнется, уж не знаю, насколько тут громкие сигнализации, но то, что о переполохе уже через пару минут станет известно всем вокруг – это наверняка.

– Простите, сэр Реджинальд, я еще не смотрел на королевских воронов, а замок скоро закроется. Всего доброго.

Оставляю наушники на табурете, белые капельки отчетливо видны на черной толстовке.

Через минуту мне нужно сидеть на первой от Белой башни скамье, напротив Места казни, спиной к Тауэрскому лугу и лицом к казармам Ватерлоо. Мне обещали, что на скамейку заранее прольют воду, поэтому нужное мне место гарантированно будет свободно.

Выхожу из магазина, надвинув кепку и даже натянув на голову капюшон. Мне уже совершенно не нужно прятаться, но отказываться от выполнения так долго обдумываемого плана даже мне тяжело, да еще и ветер, все-таки октябрь в Лондоне не самый ласковый.

Еще в примерочной я освободил телефон от футболки и замотал в нее пластиковую упаковку сувенирного бриллианта. Отправляю комок в ближайшую урну.

Ровно в 17:20 сажусь на нужную мне скамейку. Насколько я знаю план, от того, узнает ли меня подросток с Кохинуром или нет ничего не зависит. Скорее он вообще не увидит меня. Водители хороших, быстрых машин могут столкнуться с проблемой тоннельного зрения. На большой скорости наши глаза перестают воспринимать область периферического зрения. Взгляд будто бы концентрируется на том, что находится непосредственно перед водителем, словно он въехал в тоннель с серыми стенами. Это всего лишь защита нашего организма, он, даже без нашей команды, концентрируется на наиболее важной информации, отсекая все второстепенные вводные. Точно так же произойдет с подростком, который через несколько минут будет бежать мимо меня. Он не увидит ничего, кроме каменной кладки под ногами. И бриллиант он выбросит на расстоянии плюс минус сотни метров от меня. Мне просто нужно внимательно смотреть и ловить блеск.

И вот тут все и началось.

Глава 28

Ограбление музея это наверняка очень шумное мероприятие. Нужно разбить кучу стеклянных витрин, при этом начинают визжать сирены, с металлическим лязгом откуда-то сверху падают тяжелые железные решетки, начинают моргать лампы, непременно красного, в крайнем случае оранжевого цвета.

Именно так представлял себе начало ограбления я. Картина в моем воображении дополнялась бегающими в беспорядке йоминами-бивитерами, теряющими на бегу свои неуклюжие мягкие цилиндры. Солдаты в красных мундирах бегали бы, стараясь одновременно удержать ружья и высокие медвежьи шапки. Все это в мерцании сирен и под вой сигнализаций. Красота.

На самом деле я понял, что все началось в тот момент, когда все закончилось.

Не было никаких сирен, беготни и переполоха. Хотя нет, бег как раз был. Мимо меня пронесся парень, мальчишка лет тринадцати, в ярко зеленой болоньевой куртке. Именно шуршание материала, мальчишка интенсивно работал согнутыми в локтях руками, отвлекло меня от созерцания фантазийной картины ограбления. Из-за этого, приближающегося ко мне шуршания, я вскинул голову и заметил, как пробегая мимо меня мальчишка выпустил из правой ладони какой-то сверкающий голыш.

Черт возьми, да ведь все уже началось. Вернее, все уже закончилось. Я чуть было не прозевал свое участие в самом громком преступлении, ну или подвиге, за триста пятьдесят лет. Когда там, по словам Пателя, Тауэр был ограблен полковником Бладом?

А вот и охрана засуетилась. Ну да, за несколько веков спокойствия опыт видно поутратился.

Из дверей хранилища выбегают, выезжают на колясках и выпрыгивают на костылях подростки, вперемешку со стариками в форме йоменов. Причем охранники то хватают кого-то из подростков за руки, то отталкивают, чтобы схватить кого-то другого. А вот и солдаты. От правого крыла дома Ватерлоо к сокровищнице бежит дюжина военных, причем кто-то действительно, словно подсмотрев мои фантазии, придерживает высокую черную шапку рукой, а кто-то уже и потерял ее на бегу.

Не буду дальше смотреть этот спектакль. Мне пора в знакомую кабинку.

Поднимаюсь, совершенно непроизвольно потягиваюсь, делаю пару шагов, наклоняюсь и подбираю правой рукой пару камешков. Один, серый, гладкий, чуть поменьше, подкидываю и ловко ловлю той же рукой, в которой зажат и второй камень. Пол секунды рассматриваю маленький гладкий серый камешек и бросаю его куда-то за спину, на газон. Второй камень, тот который чуть больше, чуть острее и намного холоднее, зажат между пальцев. На него я не смотрю, опускаю руку, ни в коем случае не в карман, просто вниз, и иду в сторону дома Ватерлоо, но не к левому крылу, куда уже бегут какие-то черно-белые полицейские, а в правое, туда где магазин и туалет. Надеюсь, на записях видеокамер. Которыми утыкан весь внутренний двор, будет четко видно, что я поднял простой камушек, выбросил его и, ничего не кладя в карманы, сумку или даже рот, просто пошел по своим делам.

Как только вхожу в здание у меня прям руки начинают чесаться, так мне хочется взглянуть на Кохинур, прижатый средним пальцем к ладони. Но я понимаю, что уже через какой-то час все записи всех камер наблюдения будут пристально изучены и лучше я буду тем человеком, который просто спас имидж королевы, чем тем, кто принимал непосредственное участие в ограблении. А еще я понимаю, что вероятно уже сейчас единственный известный мне выход из замка перекрыт и торопиться некуда, но мне очень хочется пробежать этот десяток метров до кабинки, чтобы поскорее спрятать бесценный камень. Но я просто иду, спокойно, даже заинтересованно разглядывая витрину сувенирной лавки, спокойно вхожу в туалет, захожу в кабинку, не ту, в которой провел целый час, а в обычную работающую кабинку, приподнимаю крышку бачка унитаза и бросаю бесценный камень в воду. Достаю из кармана стеклянный эрзац и, с небольшим усилием, проталкиваю его в широкое горлышко бутылки. Возвращаю воду в сумку и выхожу из туалета.

При моем росте даже обычная походка, когда я никуда намеренно не спешу, чуть быстрее чем средняя скорость пешехода. А сейчас я спешил. Я разумеется не бежал, но уже через две минуты я был у выхода из замка. И что странно, никто меня не задержал, не остановил, не обыскал. Ох и полетят сегодня головы. Какая там структура у англичан? МИб это спец отдел министерства иностранных дел, а МИ5 – это нечто вроде полиции, МВД? Могу предсказать, что в министерстве внутренних дел Великобритании уже сегодня вечером будут очень крупные перестановки.

Но это будущие проблемы каких-то полицейских шишек, на которые мне откровенно плевать. У меня есть мои собственные вопросы. И один из них – отсутствие дальнейших планов. Ну а раз у меня нет планов, значит я совершенно свободен. Подхожу к набережной Темзы, сажусь на очень удобную деревянную скамейку, причем именно на ту, которая очень хорошо попадает в объектив круглой видео камеры на ближайшем столбе. Это еще один актив в мой кошелек безопасности. Ну кто может предположить, что участник кражи выбравшись из опасного периметра присядет на лавочку отдохнуть и посмотреть на проплывающие баржи? Так может сделать лишь турист с чистой совестью, вот как я например. Бегущий заметен. Это эволюция. Смотрим на то, что движется. А нужно быть белым медведем, способным часами караулить тюленя у лунки, ожидая когда тот всплывет подышать воздухом. Медведь у лунки становится невидимкой. Так же и я, сидя на скамейке, спиной к Тауэру, стал невидимкой для подъехавших ко входу полицейских автобусов. У меня за спиной начинается какая-то беготня, крики, я, разумеется оборачиваюсь и вижу, что вход в замок наконец-таки перекрыт и через ворота внутрь вбегает чуть не сотня затянутых в сплошное черное полицейских.

Скучно, девочки. Отворачиваюсь и смотрю на крейсер-музей Белфаст на противоположном берегу Темзы. Нет, наша Аврора в сто раз красивее.

Сначала телефон завибрировал, и только через несколько секунд я услышал увертюру из «Вильгельма Телля». Интересный выбор мелодии звонка. Возможно, это намек на мою роль «Одинокого рейнджера»?

– Максим?

Я впервые слышу злобу в голосе пакистанца. До этого, даже рассуждая о моем или Елены убийстве, даже угрожая мне расправой, он всегда был спокоен и тих, его голос был уверенным, беспрекословным и очень убедительным. А сейчас, лишь в мое имя ему удалось вложить столько истерики, что хватило бы на дюжину девочек-подростков.

– Шеф? – Совершенно спокойно, буднично и бесцветно. Либо мое спокойствие осадит его, либо он еще больше взбеленится. И в том, и в другом случае мне все равно. У меня есть то, что нужно ему, а у него нет ничего. Ну разве что он может приказать меня убить, но вот об этом я думать как-то не хочу.

– Почему. Вы. Не брали. Трубку. – Именно так, отдельными предложениями. Я даже отодвинул телефон от уха, словно в опасении выдвинувшегося из динамика кулака.

– Простите шеф, я был в туалете. – Всегда говорите правду. И чем проще и правдивее она будет, тем легче в нее поверят.

– Вы где сейчас? – А ведь он уже успокоился. Голос снова стал тихим, правда прежние уверенность и властность в него еще не вернулись.

А ведь он очень переживал. Вместе с результатом сегодняшней экспроприации на кон была поставлена и его голова тоже. Для Пателя это ограбление было тем социальным лифтом. Который может вознести его из мрака бухгалтерии в заоблачные выси глобального руководства корпорацией. А с другой стороны… На свете нет ничего более короткого, чем корпоративная память. Пакистанец мог сколь угодно долго выполнять свои задачи, быть каким угодно успешным финансистом, но стоит ему лишь раз оступиться и все, его карьера, вероятно вместе с жизнью, полетит вниз. А ведь у него сын, причем избалованный, то есть очень, даже слишком сильно любимый…

– Я сижу на берегу Темзы, смотрю на корабли. Сколько раз бывал в Тауэре, а ни разу на эту набережную не выходил.

– Вы на набережной? Внутри замка? – Судя по голосу он представил, что я сижу где-то в окружении солдат, в ожидании неминуемого обыска.

– Нет, я вышел, а что, не следовало?

– Ждите, к вам уже идет человек, передайте ему бутылку воды. У вас ведь есть бутылка?

– Да, но в нее что-то попало, поэтому лучше воду из нее не пить.

Не знаю, какое расстояние нас разделяет, телефон, не дорогая китайская трубка, обладает не самым мощным и чистым динамиком, но я отчетливо слышу его выдох. Ну что же, тем горше тебе будет принимать новости и тем легче мне будет с тобой разговаривать через несколько часов. Никогда не нужно расслабляться раньше времени, пока точно не уверен, что надежно держишь главный приз обеими руками.

В пятидесяти метрах от меня стоит трейлер с уличной едой. Продавец высунулся из витрины и глазеет на шоу, устроенное полицейскими вокруг входа в замок. Солнце уже почти опустилось, но все еще светло и нам с продавцом, как и еще целой толпе зевак, отлично видны метания копов, заполонивших даже ближайшие лужайки.

А ведь я голоден. После плотного завтрака в Вене, перекуса в самолете и ланча в поезде, я потратил миллионы калорий. Казалось бы, ну не мешки ведь я таскал, и не в забое кайлом уголь рубил. Просто думал, анализировал прошлое, планировал будущее. Чуть-чуть переживал. Но от этого мои затраты энергии не стали меньше. Мозг человека вообще способен потреблять до тридцати процентов энергии, которая нужна всему организму. Треть энергии получаемой с пищей идет на обслуживание мозга. В моем случае, подозреваю, даже больше. Я уже было поднялся, чтобы купить себе какую-нибудь сосиску, но тут к моей скамейке подошел серый костюм. Ну конечно. А я переживал, что смена толстовки и кепка помешают моему связному забрать у меня краденое. Или краденое забирает дилер?

– Как тебя зовут? Я Максим. – Может уже настало время познакомиться, а там глядишь и подружимся, в гости начнем друг к другу ходить.

Вместо ответа серый слуга протягивает руку. Молча. Ну нет, так нет. У меня итак телефонная книжка распухла от имен друзей, зачем мне еще один. Так же молча вытаскиваю бутылку с широким горлышком из сумки и передаю ему. Он берет и, видимо не удержавшись, взбалтывает воду. Удовлетворенно услышав биение стекла внутри и не увидев ничего сквозь пластиковые стенки, он кладет бутылку в карман.

– Мистер Патель будет ждать вас на остановке автобусов Тауэрский холм. Через десять минут. В сторону Сити.

Подходя к остановке я как раз успеваю доесть сэндвич с плавленым сыром и почти опустошил бумажный рожок с картошкой фри, посыпанной чеддером и пармезаном.

На остановке, в нарушение всех правил, стоит черный Range Rover с тонированными окнами. Точно на такой же машине мы приехали из Ле Бурже на Северный вокзал. Возможно, это корпоративная марка машины у «Гринго». Range Rover или повозка-фиакр.

Демонстративно неспешно вытираю руки бумажными салфетками, выкидываю обертки в урну и сажусь в машину.

И как только я откидываюсь на мягкое кожаное сидение, Патель Сингх приставляет к моему боку невесть откуда взятый шокер. Ну а дальше все стандартно. За секунду до того как отключиться я вижу приближающийся к лицу белый платок, смоченный чем-то в самом центре.

Подвал, тонкий тюфяк, лестница к люку под потолком. Тусклая длинная трубка лампы дневного освещения. Ну вот никакой фантазии у людей. Вероятно в «Гринго» есть отдельная должность. Какой-то сотрудник ездит по европейским столицам и арендует дома с однообразно унылыми подвалами. А затем скупает на каких-то армейских распродажах пришедшие в негодность матрасы. В требованиях к вакансии наверняка есть такие пункты как занудность, отсутствие вкуса, любовь к однообразию.

Хотя нет, отличия от пробуждения в венском подвале все же есть. Во-первых я все в той же одежде, видимо тут меня решили не переодевать. А еще, у меня на руке по прежнему есть часы. 18:50, я снова был в отключке около часа, есть все шансы, что против меня использовали ту же химию, что и в Австрии, значит голова болеть не должна.

Интересно. Связавшись со спецслужбами и, таким образом, вступив в команду спасителей мира, я конечно чуть понизил свои стандарты проживания в командировках. Все-таки, гос бюджет, нормативы суточных и командировочных расходов отстают от инфляции на десяток лет, да и сами нормативы ну никак не предусматривают пять звезд. Но не до такой же степени, чтобы меня второй раз селили просто в подвал. И что это вообще за метод кнута и пряника, то высшим классом обслуживания из Парижа в Лондон, то шокер и хлороформ. И вообще, в чем смысл? Если я не сбежал из Тауэра, то зачем вот так вот перевозить меня после? Я бы порадовался глупости «Гринго». Вот только… Нелогичность противника не всегда означает его глупость. Может это я просто логику не вижу. И кто тогда глуп?

От размышлений меня отвлекает открывшийся в потолке люк. Ко мне никто не спускается, наоборот, чуть искаженный расстоянием голос Пателя просит меня подняться.

– Мистер Патель, вы ведь финансист, верно? – Я выхожу в какую-то скромную комнатку, скорее даже коридор, совмещенный с гостиной и кухней. – А вы в курсе, что такое инфляция?

– Инфляция? Максим вы вроде головой не бились, ну-ка, подойдите, в глазах не двоится, не подташнивает?

– Нисколько, все исключительно здорово. Ваши химики подбирают идеальную концентрацию, никаких последствий.

– Значит, вопрос про инфляцию, это не продолжение беседы с кем-то из невидимых друзей? Ну что ж. Инфляцию своему сыну я объяснил на таком вот примере. Производство «Титаника», корабля, обошлось в семь с половиной миллионов долларов, а фильм «Титаник» стоил около двухсот миллионов. – Патель делает приглашающий жест и мы вместе проходим в соседнюю комнату, где стоят несколько глубоких кресел под какими-то совершенно бабушкиными покрывалами в цветочек, такой же диван. – Вы к чему этот вопрос задали?

Я сажусь в кресло, Патель, чуть медлит, но тоже присаживается по соседству.

– К тому, уважаемый господин Патель, что кроме финансовой, может быть еще и моральная инфляция, инфляция страхов, ну и так далее. Это я к тому, что хватит уже меня шокерами бить и в сырые подвалы прятать. Тем более смысла в этом никакого. Вот скажите, что бы изменилось, если бы я не в подвале, а в спальне в себя пришел? И вообще, вы слышали про шарфы? Можно ведь, если вы так переживаете, что я буду знать ваш адрес, можно ведь мне просто глаза завязать.

– Это вынужденная мера. Пока мои товарищи не получили бутылку с бриллиантом я не мог знать, работаете вы снами или против нас.

– То есть теперь все в порядке? Бутылка с Кохинуром попала по адресу и сейчас вы станете меня благодарить и делать предложение о работе? Надеюсь, стоматология, фитнес и представительские в ваш соц пакет входят?

– Максим, вы я вижу все еще не вполне серьезно относитесь к моей организации. Я бы подумал, что это отголосок нервных переживаний, вот только, я вас не первый день лично знаю, и материалы о вас я изучал. Так что…

Какой вывод из всего сказанного сделал мистер Патель я не узнал. У него зазвонил телефон, он взглянул на экран и встал. При взгляде на номер звонящего пакистанец натурально вскочил из кресла и разве что не вытянулся по стойке смирно.

Начальство. Очень высокое начальство. Настолько высокое, что даже по телефону оно нагоняет на Сингха страх и трепет.

Сейчас закончится одна история и начнется другая. Сейчас Патель Сингх, успешный и перспективный менеджер международной организации «Гринго», узнает, что провалил задание и вместо бесценного бриллианта Кохинур, сакрального символа, основы легендарной королевской короны, передал руководству стеклянный голыш с розничной ценой восемь фунтов.

На этом разговоре закончится история Пателя – члена «Гринго» и начнется новая, как я надеялся, Пателя – кандидата в президенты Пакистана.

Разумеется, я не исключал, что он может разозлиться. Разозлиться до такой степени, что это станет угрозой моей жизни. Но это ничего. Просто нужно хорошо провести с ним переговоры. Просто еще одни, самые важные в моей жизни переговоры.

Я смотрю на Пателя. О говорит на каком-то незнакомом мне языке и я даже не могу вычленить хоть какие-то международные слова, чтобы понять о чем речь. Патель больше молчит, отвечает какими-то односложными, похожими на команды в восточных единоборствах, словами. Но комната очень мала, он стоит рядом с моим креслом и динамик его телефона очень громкий. Поэтому я слышу голос из телефона. Четко слышу этот громкий, и в то же время уверенный голос.

Я совершенно не понимаю, о чем они говорят. Больше того, с каждым словом этого гортанного языка я все больше и больше понимаю, что я совершенно ничего не понимаю. Потому что с каждым словом невидимого собеседника, которое раздается из трубки пакистанца, Патель Сингх все больше и больше улыбается. Улыбается самой искренней, радостной и какой-то долгожданной улыбкой. Будто высокое начальство не ругает его за сорванную операцию, а благодарит за отлично проделанную работу и сулит какие-то совершенно невообразимые награды.

До меня доходит, что мое положение очень, чрезвычайно, умопомрачительно плохо. Вероятно жить мне осталось несколько часов и все, о чем я могу сейчас мечтать – это быстрая, безболезненная смерть.

Глава 29

Страх – это эмоция, возникающая из-за ощущения опасности. У человека умного, а себя я отношу именно к таким, страх не может возникнуть просто так, из неоткуда. Для появления этого ощущения мозгу требуется сравнить текущие вводные с неким пережитым опытом. И вот уже в том случае, если у вас был негативный опыт в подобной ситуации, ваш мозг может, вполне обоснованно, выдать эмоцию, страх.

Никакого подобного опыта у меня нет. Хотя, моя жизнь, особенно в последние несколько лет, почему-то слегка отличается от стереотипа, как себе представляют жизнь миллиардера обыватели. Может вообще уволиться? Пойти в укротители тигров, или в пожарные, может спасателем в МЧС? Хоть отдохну, нервы успокою.

Смешно. Было бы смешно, если бы весь мой мозг аналитика не кричал бы мне сейчас о том, что как бы все. Конец. Фенита. Сейчас вот звонком представители «Гринго» удостоверились, что Патель и его русский друг находятся там, где нужно. Уверениями в успехе проекта и посулами наград успокоили пакистанца. А сами уже мчат сюда, не забыв по дороге заехать в хоз маг за утюгами, паяльниками или чем еще нынешние террористы пытают своих бывших сотрудников и не оправдавших доверие сторонников?

Хотя? А собственно, почему я все вижу в таком мрачном свете? Если разобраться… Ну обнаружили в «Гринго», что получили вместо оригинального бриллианта, символа королевской власти, стекляшку. Так в чем же вина моя или Пателя? Это хранители сокровищницы, никому не доверяющие параноики, выставляют в витрины подделки. А мы, что сказано, то и воруем.

Значит единственный вариант моего поведения – считать себя героем темной стороны, человеком, участвовавшим в похищении века. Сейчас Патель договорит и обязательно поделится со мной радостью. Радостью вообще невозможно не поделиться. Если бы его в трубку ругали – он мог бы промолчать. А его хвалят, значит он мне об этом непременно расскажет.

А потом для него будет неожиданный сюрприз. Он будет ожидать орден и лавровый венок, а ему карандаши между пальцами вставят и пытать начнут. Или просто застрелят. Но это плохой вариант. Лучше пытки. Они шанс дают.

А вот для меня пытки – это плохо. Я не Муций Сцевола, я от одного вида открытого огня во всем признаюсь и всех выдам. Да что там огонь. Просто, в разговоре со мной поставьте в одно предложение слова «напильник» и «зубы», и я вам выдам все ПИН коды, все коммерческие тайны и даже еще и придумаю что-нибудь, лишь бы вам угодить. Потому что я очень плохо переношу физическую боль. Значит, мне никак нельзя допустить возникновения такой ситуации, при которой у кого-то возникнет идея меня поколотить.

Я бы мог еще долгое время размышлять над тем, как я не люблю все эти садо-мазо. Ни с какой из сторон. Я бы мог еще долго строить планы и прорабатывать в голове сценарий разговора, как мне избежать рисков и получить желаемое. Я бы еще мог прогнозировать, думать, планировать свои и чужие ходы. Но мне не дали такой возможности.

Патель кладет трубку и, лучезарно улыбаясь, садится в кресло. Все это время он так и стоял, вытянувшись, выпятив вперед свою тощую грудь, будто уже подставляя ее под орден. Сейчас я, в полном соответствии со своим, вновь измененным планом, обработаю его. Он умный, он очень умный, но тем легче с ним работать. Ум очень часто сопровождается логикой. А там, где логика – там есть все шансы переубедить контрагента. Легче переубедить умного, чем дурака. Потому что у умного дважды два может быть три, четыре или пять. Это предсказуемо, с этим можно работать и ему можно доказать, что дважды два это четыре. А вот у дурака дважды два может быть апельсин. И тут доказательства не работают.

Я уже было собрался задать вежливый вопрос, в ключе, кто звонил и что за радостная новость. Но тут все мои планы пошли в Тартарары. Возможно, я не понял намек вселенной. Когда я, сидя на берегу Темзы, услышал звонок мобильника, переданного мне Пателем, я решил, что мелодия звонка намекает на мою роль Одинокого Рейнджера. Сейчас я понял, на какую роль мне намекала мелодия. Роль овоща «Бондюэль». Это для американца увертюра из оперы Вильгельм Телль Россини прочно ассоциируется с сериалом и фильмом про храброго ковбоя. В России это просто музыкальный фон для рекламы соревнования консервов. И в этой ситуации я понимаю не больше, чем консервированный горошек. Потому что входная дверь, которую я и Патель, сидя в креслах, видим через небольшой коридорчик, открывается и в дом входят два человека. Их тут не может быть. Они не могут входить в дом вместе. И они просто не имеют права входить в дом, держась за руки. Это не честно. Это разбивает все мои размышления вдребезги. Какого черта они, словно студенты на третьем свидании, в обоюдном предвкушении, держат кончики пальцев партнера и боятся даже на миг отпустить? Да лучше бы в дом вошел Доктор Зло, Саддам Хусейн или Ганнибал Лектор. По крайней мере это было бы логично.

Дверь открывается и в коридор входит сын мистера Пателя, двадцатилетний парень, чьего имени я так и не узнал. Он входит первым, все-таки, восточные стандарты вежливости несколько отличаются от европейских. Вслед за ним, держа его левую руку в своей правой, с улыбкой, словно она входит в зал выпускного вечера с капитаном школьной сборной по баскетболу, в дом входит Елена Исааковна Эглит.

Только очень большим усилием воли я заставил себя сделать одну вещь и не делать другую. Я заставил себя оторваться от этого зрелища и посмотреть на Пателя. Мне важно увидеть его первую реакцию. Это тот ингредиент, из которого, позже, мне предстоит вылепить блюдо. А еще, я заставил свою челюсть не упасть в изумлении. И, если говорить откровенно, я не знаю, что было сложнее.

Патель владел своими эмоциями хуже меня, поэтому я четко увидел, что у него очень хороший дантист. Через открытый от удивления рот пакистанца не то, что зубы, я мог изучить его гланды. Настолько он был удивлен видом вошедшей парочки.

Любовь и обида. Два таких разных и таких схожих чувства. Хотя обида скорее даже не чувство, а реакция. Но в любом случае и любовь, и обида, направлены на кого-то. Просто, в случае любви на партнера направляется симпатия, забота и привязанность. С обидой сложнее, тут есть и гнев к обидчику, и жалость к себе…

Через двадцать минут я и Патель Сингх сидели рядом и говорили о том, что привело нас в эту точку, в этот момент. Мы сидим на знакомом мне тюфяке, именно на нем я очнулся меньше часа назад. Мы не видим друг друга, потому что в подвале темно, ни один лучик света не проникает через плотно закрытый люк, а лампу нам выключили как только стянули руки за спиной. Но даже если бы нам оставили освещение, мы бы не видели друг друга, потому что мы сидим спина к спине. Кстати, пока что так сидеть даже удобно. По крайней мере мне. Под моим весом Патель чуть склонился вперед, к коленям, поэтому у меня получилась вполне себе удобная, чуть жестковатая от торчащего позвоночника, но пока что приемлемая спинка. Что будет через двадцать минут, когда мышцы затекут, я старался не думать.

Вместе с молодым Сингхом и Еленой Эглит в дом вошли еще три человека. Двое из них были явно простыми солдатами, а вот третий, с острым носом, рыжеватой бородой и шляпе, просто вылитый Ван Гог, наверняка был какой-то фигурой. При его появлении Патель весь как будто сжался и, даже стал каким-то серым, словно из него за секунду выкачали всю кровь.

Ничего не говоря, никак не приветствуя ни меня, ни отца, молодой Сингх подошел к Пателю и с размаха ударил его по лицу. Ладонью. Не кулаком. Так араб может ударить только кого-то, кого искренне презирает.

– Ты испортил мою кровь. Ты, жалкий, больной пакистанец. Не знаю, каким колдовством ты обольстил мою мать, но я знаю, что она умерла от позора. Как только твое колдовство перестало на нее действовать она умерла.

После этих слов на Пателя не нужно было направлять пистолет. Он сам, будто во сне, встал из кресла, сам повернулся спиной и позволил стянуть сзади руки пластиковыми стяжками. Будто сомнамбула, он спустился по лесенке в подвал и сел на тюфяк.

Я проделал все то же самое, только с более осмысленным взглядом и под дулом пистолета. Но результат был один и тот же. Мы сидим в темноте, руки сцеплены пластиковыми наручниками за спиной и еще и связаны теми же пластмассовыми хомутами друг с другом. Мы сидим и ждем, когда придет кто-то и решит нашу судьбу. Но вот о том, что это решение ни мне, ни Пателю не понравится, я даже не гадал.

– Яровизация. – Это первое слово, которое произнес Патель за те десять минут, которые прошли с появления в доме его сына.

– Яровизация, что это?

– Если зерно на ранней стадии развития подвергнуть яровизации, оно меняет свои видовые свойства. – Он не отвечал на мой вопрос, он просто разговаривал с кем-то, кого я не видел и кого вообще не было в этом подвале. – А ведь это была моя идея, мой проект. Работать с мальчиками лет десяти. Они такие восприимчивые, их так легко и просто подтолкнуть туда, куда нужно. Особенно, если у этих мальчиков нет родителей и они ищут их в любом взрослом, кто хоть на минуту посмотрит им в глаза и поинтересуется их жизнью. Минута. Да, на каждого достаточно минуты. С нашими ресурсами это вполне допустимо. Это не стоит каких-то денег. Просто один воспитатель в приют. И через три года у нас в распоряжении будущий директор, бизнесмен или даже министр. Мы все вышли из детства. Нас всех сконструировали те взрослые, которые нас окружали.

Патель умолкает, а я почему-то вспоминаю свое детство. Друзья, знакомые, даже враги. И много книг. Дюма, Белянин, Дрюон, Жюль Верн. В моем детстве не было Джоан Роулинг, зато был Владислав Крапивин. Вообще, если есть термин «Тургеневская девушка», то обязательно должно быть и понятие «Крапивинский мальчик». Переходящее в «Ремарковского юношу»…

– Это была моя идея, натренировать пару-тройку подростков для ограбления Тауэра. – Меж тем продолжает Патель. – Это очень просто, у подростков и так психика не совсем устойчивая, а у инвалида она и подавно битая может быть, если ее конечно в нужном месте надавить. И вы не представляете себе, Максим, на что готов мальчишка, ради приключений. – Я понимаю, что мистер Сингх уже осознанно говорит со мной. Вот только я все еще не понимаю, к чему все это. Не тот он человек, кто станет просто так о прошлом переживать. Хотя… Не зря я его топливо как «мессия» когда-то опознал. Меж тем он продолжает. – А если дать пацану возможность бегать… Вы не поверите, Максим, но иногда у семей нет какого-то вшивого миллиона фунтов на операцию своему ребенку. И вот если вы им эту сумму дадите… Вы знали, что за миллион можно получить не то, что раба, а, ну не знаю, руку что ли. За какой-то миллион вы получаете человека, который не думает, не строит планы на будущее, не живет своей жизнью. Это просто ваша конечность, которой вы даете сигнал, и она действует. Вот так же и с этими детьми. А ведь они еще вырастут, они еще кем-то станут…

Пакистанец умолкает. Я тоже ничего не говорю. Потому что сейчас, вот прям в эту минуту он идут в нужную мне точку. Я долго размышлял над тем, как мне перевербовать Пателя. Как, какими словами сделать так, чтобы он согласился предать «Гринго». Он слишком умен для простого, прямого захода, но и кривой посыл, манипуляцию, он моментально увидит и отторгнет. И второго шанса у меня не будет. А тут он сам, самостоятельно идет туда, куда я не знал как его отправить. Вселенная, ты снова мне помогаешь. Спасибо. Осталось только остаться в живых, а в остальном все складывается удачно.

– Максим, вы никогда не думали над тем, что наши враги – это та цена, которую мы платим за успех? У неудачников нет врагов. – Патель вновь умолкает. Я тоже молчу, только сложил пальцы крестом, чтобы он продолжал. Пальцы крестом, пожалуй, это все, что я сейчас могу сделать. – В моей организации я поднялся от простого аудитора, можно сказать бухгалтера, до уровня финансового директора. Это очень крутой взлет. Вы не знаете наших цифр, но поверьте, это очень круто. Однако я не араб. И я не вхожу в семью. А значит, я не выросший внутри лидер, пусть и из запасного состава, а выскочка, занимающий чье-то место. Место какого-то глупого, никчемного специалиста, но с правильной кровью в жилах. Да, наверное мой сын прав. Я действительно испортил ему кровь…

Патель замолкает, а я вновь топорщу голову мыслями. Словно ведущий онлайн шоу, работающий без сценария, имеющий лишь общую канву, точку, куда все действие должно прийти, я думаю над тем, а не пора ли уже… Еще раз сложив скрещенные пальцы в кулак я ныряю в эту беседу.

– Мистер Патель. Вам ведь не жаль сына. Вы не о нем думаете. Он – всего лишь один человек. Он ваш сын, но тем правильнее вам думать не о нем одном, а о двух сотнях миллионов ваших соотечественников…

Я говорю, а сам превращаюсь в локатор. Если я не прав, если ему плевать на его имя в истории, на спасение мира, на все эти мессийные спасения человечества, то сейчас он взорвется. Я сказал, что ему плевать на его сына. И сейчас он либо станет глух к любым моим словам, либо сейчас мы станем врагами и я совершенно точно умру в этом подвале, либо он промолчит и я смогу работать дальше.

Он молчит. Мы оба молчим долгую, очень долгую минуту.

– Я, словно воробей, построивший гнездо в водосточной трубе, радовался все эти годы тому, какое у меня красивое гнездо. – Я впервые с момента нашего знакомства слышу голос Сингха без каких-то эмоций. Всегда, даже когда он просто предлагал выпить, в его голосе был призыв, азарт, страсть, словно этот бокал коньяка или эта сигара были самыми вкусными, драгоценными и желанными. А сейчас голос пакистанца был серым, словно покрытым толстым слоем пепла. Остывшего пепла вчерашнего костра.

А вот апатии мне не нужно. Мне нужен партнер, а не балласт. Я и сам та не очень представляю, как отсюда выбираться, а с довеском в виде хоть и тощего, но все же человека, мне легче не станет. Надавал бы ему пощечин, да вот в нынешнем положении максимум, что я могу, это за зад его ущипнуть. Но, думаю, что это не поможет.

Как там говорил мой профессор по маркетингу в универе? Продавай не то, что у тебя есть, а то, что они хотят купить? Ну что же. А ведь я знаю, что ты хочешь.

– У вас прям как у римлян, закон для всех и все для своих?

Мне нужно его подвести к мысли о том, что он уже не «Гринго», он либо ушел из организации в большой мир, либо подвал, пластиковый хомут и презрение сына. Но он сам должен к этому прийти, только так это понимание станет его. А еще, сейчас для меня мир из трехмерного, из возможных векторов вверх-вниз, вперед-назад и вправо-влево, превратился в четырехмерный. Фактор времени. Если я прав, то тугое переплетение наших рук пластиковыми стяжками означает не просто желание доставить какие-то неудобства, но еще и скорый момент развязки. Кто-то, возможно тот, с кем Патель говорил по телефону, уже летит в Лондон. И как только он окажется тут, время на переговоры, на аргументы и логику закончится.

Потому что с этим человеком языком логики говорить будет нельзя. Организация, построенная на фанатической идее не может быть рациональна, логична и последовательна. Стоит начать искать логику или рационализм в действиях такой организации и она посыплется, участники движения увидят, что за речами их фюрера стоит только злоба и ненависть. А на этих двух скрепах организация долго не протянет. Поэтому фюрер никогда и никому свой микрофон и не отдает… И поэтому окружает себя не сторонниками, а фанатиками, которые ему верят. А таких как Патель, которые еще не верят, как бы они не работали и какой бы результат не показывали, никогда наверх не поднимут. Поэтому мне нужно работать сейчас с Пателем, потому что как только приедет тот, кого мы ждем – никаких разговоров уже не будет.

Значит у меня есть минут двадцать, хорошо если пол часа. Сколько там три спец службы наикрутейших стран, России, Великобритании и Израиля, искали выходы, варианты развалить «Гринго»? Десять лет? У меня нет ни их ресурсов, ни их времени. У меня есть двадцать минут и я один. За это время мне нужно убедить Пателя сменить работодателя. В помощь мне темнота и связанные руки. Даже жестикулировать нельзя. Это я что там раньше называл «сложными переговорами?».

С другой стороны, я могу говорить что угодно, он будет слушать и никуда от меня не сбежит. Вот только, даже если он и станет на сторону света, что это поменяет, когда люк откроется и в него заглянут стволы пистолетов? Но, не буду забегать вперед, о возможной пуле в голову подумаю, когда увижу этот самый пистолет. Очень многие путают «срочно» и «важно». Я – вижу разницу…

– У нас не как у римлян. У нас, Максим, как у викингов. Вы знаете, что бог Один потерял глаз, взглянув в колодец знаний? Глаз за знания. Вот так и у нас, я заплачу своей жизнью за знание того, что не смог остановить того монстра, в которого превратилась моя организация. Вы Максим, наверняка в музее Прадо бывали. Помните, «Сатурна», Рубенса или Гойи? Милые картинки, на которых Кронос-Сатурн пожирает свое дитя? Мне кстати более поздний Гойя нравится, он сильнее, мощнее как-то. Вот и «Гринго» меня сегодня сожрет. А все по той же причине. Потому что боится, что я ему угрожать стану. Я, его сын, ему угрожать… Смешно. А сына жалко. Моего сына жалко. И его тоже так же сожрут. Ему отца не араба может не сейчас, может потом вспомнят. А может он и сам себя убьет. Если он и в правду эту девочку, еврейку, любит, если у них все всерьез, то он, после того как ее убьет, и сам человеком не останется. А он ее непременно убьет. Ему с ней быть не позволят. Я же вам говорил Максим, лучше бы вы ее там, на яхте… Сколько проблем бы решилось…

Мы снова сидим в темноте. Мне нравится ход мыслей Пателя, поэтому я не прерываю его. Я его очень внимательно слушаю, а сам вспоминаю. По шагам. Выход из подвала в коридор. Комната, кухня, небольшая гостиная. Я сканирую каждый сантиметр памяти, в поисках оружия. Нас наверняка вытащат из подвала. С нами наверняка побеседуют. И не только потому, что будут искать Кохинур, но и просто для удовлетворения садистских потребностей. Монолог злодея в кино это не просто фантазия режиссера. Признание нужно всем, и получить признание правоты, или страх, или ненависть в глазах жертвы – это то, что, как я надеюсь, нужно любому злодею. Очень надеюсь, что я прав.

– Кстати, все забываю спросить, откуда у вас новая одежда? – Вероятно тело Пателя уже затекло, по крайней мере он начинает ерзать, чтобы как-то сменить положение рук. – Я ведь вас с десятью фунтами пару часов назад отпустил, откуда вещи? Или вы помимо хранилища, еще и магазин ограбили? Так ведь в Англии сроки суммируются, здесь сидят по совокупности преступлений…

– Ну что вы сразу о преступлении. Я заработал около двух миллиардов за двадцать лет, это, – я делаю небольшую паузу, чтобы прикинуть цифры, – это почти двести пятьдесят тысяч в день. Почему сегодняшний должен был стать исключением?

Сингх едва слышно хрюкает, вероятно так он смеется.

Мне тоже весело. Но от веселья я тут же перехожу на менее приятные мысли. У меня нет плана, я не вижу выхода, я не знаю, как мне отсюда выбраться. Причем из-за того, что вот уже почти который день я почти исключительно говорю на английском, думал я тоже на нем.

Наверное, я слишком задумался. Потому что я даже не понял, как я произнес вслух: «Господи помоги мне!».

И в этот момент из-под потолка раздался такой знакомый, такой приятный и впервые приятный голос:

– Я бы не уповал на супер героя из библии, а заручился поддержкой более материальных ребят.

Глава 30

Возможно, дверь люка уже была какое-то время открыта. Дом был совершенно темным, не горела ни одна лампа, а шторы на окнах, даже небольшое окошко на входной двери, были задернуты плотными портьерами.

Мои глаза отлично привыкли к темноте, но все же я опознал его по голосу, спортивную фигуру и серый костюм дорисовало уже мое воображение.

По лесенке в подвал спускался серый слуга. Щелкнул выключатель и помещение сначала наполнилось каким-то электрическим пощелкиванием, и только через пару секунд осветилось тускло-белым светом.

Он что-то говорит на незнакомом мне языке, Патель ему даже отвечает, но это не диалог шефа и подчиненного. Это разговор друга, пришедшего к умирающему больному, и самого больного, который уже смирился с исходом болезни. В этом царстве уныния и безнадеги совершенно не хватает лучика света. Как там Добролюбов писал о героине «Грозы»? Я не специалист по этим вопросам, но мне срочно нужно вызвать в этот подвал Катерину!

Я уже пускал пробный шар, когда говорил, что Сингху не так важна судьба его сына, как судьба Пакистана. Он в ответ промолчал. Как «сплит» в боулинге, когда после первого броска две кегли остаются стоять по разным сторонам дорожки. Шансы выбить все конечно есть, но нужно очень постараться…

– Мистер Патель. А вам не приходило в голову, что ваши знания и опыт могут быть применены не только внутри какой-то организации, но и в масштабах, прям не знаю, страны?

Мимо. Он меня не слышит. А ведь сейчас все может окончиться очень плохо. Очень скоро и очень плохо. Для меня. Ведь я не нужен ни Пателю, ни тем более его серому слуге. Сейчас они пустятся в бега а меня, либо сами убьют, либо, что будет иметь такие же результаты, оставят меня тут.

Время, очень мало времени. Мне нужно очень быстро стать лучшим другом для Пателя. А кто такой друг? Это тот, с кем тебя связывают отношения, основанные на понимании, уважении и наличии общих интересов. А еще, друг готов подставить тебе плечо, чтобы подтолкнуть из темного здесь и сейчас в светлое там и скоро. Ну что же, не самый оригинальный прием. Показать проблему и даже чуть сгустить краски вокруг нее, а потом дать понять собеседнику, что только ты можешь его из этой ситуации вытянуть. Я уже набрал воздух в грудь, чтобы начать рассказ, но Патель меня опередил.

– Вы знали, что в бутылке с водой простая стекляшка?

Два варианта ответа. Либо «да», либо «нет». И у обоих вариантов есть и плюсы и минусы.

Мой мозг заточен на то, чтобы получать прибыль, получать выгоду из любой ситуации. Может я неисправимый оптимист, но я и правда не вижу смысла планировать что-то с отрицательным результатом. Я не буду браться за дело, если допускаю проигрыш. А если я вынужден за него взяться, если у меня нет варианта отказаться от участия – ну ок, просто буду рассматривать плюсы и к ним идти.

– Да, я знаю, что в бутылке стекляшка за восемь фунтов.

Я впервые вижу, как мои слова бьют человека. Он умен. Он очень умен. И он отлично знает свою организацию. Не может террористическая группа быть «социально ориентированной». По определению, по самой сути такой организации, все, кто не стоит в самом верху – материал. Расходники. Солдаты. Если солдат ошибается – его наказывают. Если его ошибка фатальна – таким же будет и наказание. И причина ошибки никого не волнует. Так же, как и предыдущие заслуги. Корпоративная память она такая…

Патель очень умен. Он отлично знает, что означает мой ответ. Вероятно, в отличие от моих эмпирических размышлений о жестокости его организации. У него есть вполне конкретные примеры, это доказывающие.

Никому не интересно, почему человек, на которого Патель поставил – предал. Этого человека разумеется убьют, но и пакистанца наверняка накажут. Значит у нас уже есть общие интересы, а это первый шаг к дружбе.

– И вы скажете где находится Кохинур?

– Это не тот вопрос, который вы хотите задать. Вас интересует, поверят ли вам, что вы не знали про подлог. Но даже это не главное. У нас в России есть такой анекдот, про украденные ложки. То ли он украл, то ли у него. Главное, что он был замешан в истории с воровством.

Он это знал. Но одно дело просто знать что-то внутри себя, и совершенно другое, когда это говорит кто-то еще. Свои мысли еще можно спрятать за ширму «это я так думаю, другие так не решат». А вот когда вам вслух говорят…

– А вы Максим, храбрый человек. Ведь вы не можете не понимать, что мне ничего не стоит вас убить.

– Я не храбрый, я умный. Храбрец может выиграть бой, а войну выиграет только умный.

Тем временем серый костюм освободил руки пакистанца от пластиковых стяжек и помог ему подняться на ноги. Вот он, момент истины. Либо сейчас они вдвоем поднимутся в дом и я их никогда больше не увижу, либо мы сделаем это втроем. Во втором варианте у меня появляется шанс прожить чуть больше, чем несколько часов.

– Мистер Патель, помните, вы говорили про мишень на спине? Если вы оставите меня тут и просто попытаетесь спрятаться, вы всегда, всю оставшуюся жизнь, станете искать маленькую красную точку лазерного прицела у себя на груди.

– У вас есть план?

План? Есть ли у меня план? Да откуда? Я конечно умею видеть во всем позитив и находить лазейки в самых плохих обстоятельствах, но, черт побери, подвал, скованные руки и международная группа террористов с ядерной бомбой в качестве противника. Да тут без вариантов, самое время начать молиться!

– Разумеется, вы же не думаете, что я бы ввязался в такой переполох без четко подготовленного плана. – Едва заметная улыбка. Даже если он на меня не смотрит, в голосе она будет очень четко заметна. А еще снисхождение. В моем голосе явно слышны нотки превосходства человека, все заранее предусмотревшего и радующегося тому, что все идет по его сценарию. – Вы не забыли, что за мной стоят разведки не одной, а трех стран? Просто следуйте за мной и вы не только снимите с себя метку, но еще и, вполне возможно, сможете восстановить отношения с сыном.

Резкий, неожиданный рывок. Я и не предполагал, что он может так стремительно двигаться. Я все еще сижу на тюфяке со скованными пластиком за спиной руками, Патель уже успел, с помощью серого слуги подняться и даже чуть размяться. Поэтому ему было очень не трудно подскочить ко мне и ударить ногой. Я заваливаюсь на бок, стараясь оказаться лицом к пакистанцу. Поджатые колени и лицо прижатое к груди это все же хоть какая-то защита. А еще бить человека в лицо сложнее, чем в спину.

Меня бьют, а я радуюсь. Это было бы замечательным началом какого-нибудь женского романа из серии пятидесяти оттенков чего-нибудь. Только тут не книга. Тут подвал. И меня бьет человек, от которого зависит, выйду я из него или нет. И я радуюсь. Не потому, что бьет – значит любит. А потому что бьет – значит видит во мне что-то. Когда-то в детстве я, как и все мои одноклассники, ходил на занятия в спортивные секции. Один из тренеров как-то, в ответ на жалобу моего товарища о том, что тот на него постоянно орет, ответил, что он ругает только тех, в ком видит потенциал, кто может чего-то достигнуть. На простых увальней, у которых нет будущего в спорте, тренер никогда не орет. Зачем?

Так же и тут. Худший из вариантов, если пакистанец просто уйдет из подвала вместе со своим слугой. А то, что перед тем как нам втроем выйти, он чуть выместит свою злость – ну и ладно, он не так уж крепок физически, на нем мягкие кожаные ботинки, да и я, спасибо спорту, могу напрячь тело так, что скорее он ногу травмирует, чем сделает мне больно.

– Ну хватит уже истерить, что вы как женщина, хотите подраться – так дайте мне встать.

Я, пользуясь передышкой Пателя, смотрю ему в лицо. Снизу вверх. Слабый на сильного.

Патель и в лучшие времена не выглядел особо здоровым человеком. Когда наверху, в комнате, он увидел человека с рыжей бородой он стал каким-то серым. Сейчас лицо Пателя побелело. Словно в кофе налили слишком много молока. А вот инфарктов мне тут не нужно.

– У нас есть минут пять на то, чтобы отсюда выбраться. Вы со мной, или остаетесь тут? – Вот именно так. Вы со мной, или я вас бросаю и спасаюсь один. Спасибо покеру за умение блефовать.

Патель, молча, смотрит на слугу и кивает в мою сторону.

Так же молча серый костюм склоняется ко мне и разрезает хомуты. Без всякой театральщины, вроде потягиваний и растирания запястий встаю на ноги и иду к лестнице. По моим расчетам у нас есть минут пять. Поднимаюсь в темный коридор и слышу, как вслед за мной по лестнице проходит еще две пары ног.

Свет не зажигали. Только чуть отдернули плотные шторы, так, что свет с улицы смог осветить лежащие на полу фигуры. Их было трое, рыжебородый, похожий на Ван Гога мужик лежал, скрючившись, держа рики на животе, в блестящей луже крови. Двое бойцов, с которыми он вошел в дом, лежали тут же в коридоре. Никто не шевелился.

– Это личный представитель Халифа. – Патель ногой толкает плечо рыжебородого. Оборачивается к серому слуге и говорит что-то на гортанном языке. – Вы знаете, что в ножевом спорте нет весовых категорий? На соревнованиях пятнадцатилетний мальчишка может оказаться против тридцатилетнего мастера. Потому что нож это универсальный уравнитель. Мне повезло, Азиз лучший мастер ножа в мире, нож – это единственное оружие, в котором этот человек уступал моему Азизу… Халиф мне этого не простит. Если у меня был шанс, то теперь будет мудростью мне самому повеситься. Всем нам лучше самим покончить с жизнью…

Патель говорит со мной, но глазами обшаривает комнату. Это заметил не только я.

– Они ушли, хозяин. Твой сын и его женщина ушли, мы бы не посмели навредить твоему сыну…

– Это хорошо, спасибо тебе, Азиз. Я так редко говорю тебе спасибо за то, что ты делаешь. А вот сейчас я благодарю тебя за то, что ты не сделал. Спасибо, что не тронул моего мальчика.

– Мессиры, мы можем сейчас рассыпаться во взаимных благодарностях и, с чистой совестью, встретить ваших бывших коллег, а можем уехать из этого дома и пообщаться где-нибудь в более спокойном месте.

– Нельзя. В моей машине стоит транспондер, во всех наших машинах есть такой маячок. И в телефонах…

А ведь это идея! Когда я признавался самому себе в отсутствии плана, в том, что у меня нет следующего адреса, это было основной проблемой. Три мужика, одного из которых разыскивает вся полиция острова как подозреваемого в ограблении Тауэра, а двоих оставшихся будет искать, несколько менее многочисленное чем Скотланд Ярд, но зато и не обремененная никакими рамками закона боевое крыло «Гринго». И куда этим трем богатырям податься? Причем гарантии, что если мы сдадимся властям, к нам не подберутся товарищи из «Гринго» – никакой. Что уж проще, прослушивать полицейскую волну и приехать в тот участок, куда отвезли подозреваемых.

Я, было подумал о домике садовника. Ну в самом деле, если я был готов спрятать Кохинур в Гайд парке, то почему бы и мне самому там не отсидеться? Только вот если рисковать бесценным бриллиантом я был готов, то своею жизнью нет. Кто гарантирует, что садовник окажется дома, что он нас впустит, что вообще кто-то откроет двери? Да и вообще, к домику на машине не подъедешь, а идти по одному из самых густо утыканных камерами месту на земле, учитывая что даже у меня дома, в Краснодаре уже давно используется программа распознавания лиц… Так себе идейка.

Но кто сказал, что все нужно делать самому? Мне нужно встретиться с властями, причем не с какими-то абстрактными полицейскими или даже сотрудниками МИб, а именно с теми, кто знает меня, кто не станет сначала стрелять в нас, а потом уже уточнять детали. И как мне найти сэра Реджинальда и его протеже, Александра? Да никак. Сами найдут.

– Джентльмены, мы вообще в каком районе находимся? Где-то в пределах пешей доступности наверняка есть стоянка такси, или просто с бордюра поймаем.

– И куда мы едем?

– Как куда? Разумеется в паб! Или вы, дорогой мистер Сингх, знаете другие места, где три джентльмена могут выпить и поговорить?

Глава 31

Дом, из которого мы вышли, находился в южном пригороде, где-то между Лондоном и аэропортом Гэтвик. Телефоны, и вообще всю электронику, Сингх и Азиз оставили на столике в гостиной, свой телефон, выданный мне Пателем каких-то шесть часов назад я даже не стал разыскивать, где бы он ни валялся, там ему самое место. Взвесив риски, мы все же не стали заказывать Убер с телефона, поскольку ближайшая машина находилась чуть не в двадцати минутах от нас. Никаких стоянок такси в округе не было, но нам посчастливилось остановить ехавший из аэропорта черный классический кэб. Такси явно доживало свои последние дни перед утилизацией. Все сиденья в машине имели форму ковша экскаватора. Но не по замыслу конструкторов. Это был результат использования дешевых материалов на автозаводе и долгого сидения в них предыдущих пассажиров. Мы с Сингхом сели на жестко скрипнувшие подушки, Азиз откинул сиденье на спинке водительского кресла и сел к нам лицом. Благодаря отсутствия в лондонском кэбе багажного отделения, места между нами было вполне достаточно.

Как только я понял, что мы находимся на юге города, я сразу решил, куда нам нужно отправиться. Есть в этом некое изящество, сэр Реджинальд должен это оценить.

– Район моста Воксхолл, пожалуйста, не доезжая галереи Тейт.

Через сорок минут мы подъехали и Азиз расплатился с водителем наличными. Просто я решил, что мне платить еще не время, я хотел сначала сам поговорить с Пателем.

Еще в такси Патель начал о чем-то увлечено говорить с серым слугой, тот ему отвечал, иногда поглядывая на меня. Вообще, в машине Патель отошел, оттаял, в его голос вернулась былая властность и уверенность. А вот эту мысль лучше сразу у него убрать.

– Мистер Патель. – Мы идем к набережной, в бар можно войти и через здание, но я хочу пройтись, чтобы купировать как мне показалось возникшую у пакистанца идею. – Мистер Патель, если вы рассматриваете вариант в третий раз бросить меня в подвал и под пытками выведать где находится бриллиант, чтобы обменять его на свою голову, вынужден вас разочаровать. Он уже у кого-то из русских или израильских спец служб. Так уж вышло, что именно они знали, где я его оставил, англичане, не в пример нам и евреям, пить совершенно не умеют, вот они в обсуждении канала связи и не участвовали.

Сделать так, чтобы в вашу историю поверили, можно разными способами. Самый простой – это раскраска. Добавьте в ваши слова цвета, эмоции, любые мелкие подробности. В мою встречу с Елизаветой второй никто не поверит, а вот если я добавлю, что прощаясь она увидела в окно, что начался дождь, и предложила мне зонтик…

Итак, я не знаю, где Кохинур. Бред, но бред убедительный. Англичан я не упомянул, поскольку в баре может быть телевизор, а по нему могут передавать новости, а в новостях могут упоминать о поиске пропавшего сокровища…

Этот бар мне нравился еще до того, как я познакомился с сэром Реджинальдом, моим единственным знакомым из МИб. Собственно, я и познакомился та с ним позавчера. Абсолютно все, что мне нравится, произошло до моего знакомства с англичанином.

На часах почти десять, будний день, значит в баре должно быть не очень многолюдно. Англичане, в отличие от любой другой нации, заходят в пабы выпить кружку или поужинать прям по дороге с работы. Это у нас в норме после работы заехать домой, переодеться, возможно даже поесть перед встречей в баре.

Столик у окна нашелся. Бар вообще был почти пуст, лишь несколько клерков в пиджаках и уже приспущенных галстуках сидели на высоких барных стульях у стойки и за угловым, тоже возле окна, за большим столом сидела компания азиатов, судя по кепкам посетившая Вестминстер и пришедшая сюда выпить перед возвращением в отель.

Мы с Пателем занимаем столик посередине оконной витрины, Азиз садится отдельно. Причем, он подождал, пока я и Сингх сядем, и только после этого выбрал себе стол, сев таким образом, чтобы при моем разговоре с пакистанцем я его не видел, а вот Патель мог встретиться с ним взглядом просто подняв глаза.

– Попросите Азиза платить наличными, – начал было я, но судя по улыбке, это распоряжение Патель уже сделал.

О том, что у моих новых друзей есть наличные я знал, поскольку еще в такси заметил достаточно пухлый кожаный кошелек, из которого Азиз доставал банкноты для водителя. У них есть деньги, у меня аппетит, мы в баре. В голову приходит песня Лолиты, про то, что еще один мучительный день закончится и захочется жить…

– Кухня еще работает? – Зная традиции английских баров уточняю я у подошедшего молодого официанта, получаю в ответ кивок и, совершенно наплевав на приличия, даже не глядя в ламинированное меню, делаю заказ первым, не дожидаясь Пателя. – Ойстерс стаут, аберфильди, двойной, без льда, ребрышки, печеный картофель, – делаю паузу и оцениваю свои силы, – а, давайте еще ростбиф, хороший такой ломоть. И большую кружку кофе. Кофе сейчас, все остальное потом.

– Мы не подаем кофе, – начал было официант, но у меня не то настроение, чтобы вежливо убеждать его в обратном.

– Я не прошу ТЕБЯ подать, просто сделай этот чертов кофе, черный, без сахара, я сам за ним схожу к стойке.

Видит Бог, я не хотел пугать мальчишку, просто, сегодня был конечно не худший день в моей жизни, но плохой, очень плохой. Дважды за день прийти в себя в подвале, причем в разных странах… Это чей угодно голос сделает не похожим на добрые серебряные колокольчики.

Патель делает свой заказ, а я смотрю в окно. Мне нравится это бело-зеленое здание. В темноте оно смотрится еще интереснее. Замок, сложенный из кубиков лего. Вавилонский зиккурат. Храм майя. Штаб-квартира английской разведки МИб на набережной Альберта. До него всего каких-то сотня метров. Поэтому, когда я подам сигнал, мне не придется долго ждать, кавалерия прибудет за пару минут.

Стол заставлен тарелками, в основном моими, поскольку Патель заказал лишь бургер и гиннесс. Тоже самое, только с водой вместо пива, заказал и Азиз.

Официант не только сам принес мой кофе, но и даже, забирая чашку, поинтересовался не нужна ли мне добавка. Обязательно перед уходом возьму у Азиза двадцатку ему на чай.

– Нужно всегда заканчивать начатое. Особенно, если начал делать сальто. Нельзя подпрыгнуть, передумать и просто приземлиться на место. Так не получится.

В отличии от меня, Патель даже не притронулся к своей еде, да и свой пивной бокал он поднял лишь пару раз, сделав небольшие, какие-то робкие глотки. Пакистанец сидит, уставившись в тарелку, иногда поднимая глаза на ярко освещенное здание на противоположном берегу реки.

– Я начал делать сальто. Когда ушел из дома с трупом посланника. Теперь у меня есть только один вариант, закончить этот кульбит.

Я молчу. Во-первых, я действительно голоден а еда, пиво и виски очень вкусны. И во-вторых, никто не может убедить человека так, как это сделает он сам. Мне лишь нужно внимательно слушать, кивать в нужных местах. Иметь понимающий вид. И чуть корректировать вектор рассуждений, если он направится не туда. Вот как сейчас.

– У вас, у христиан, есть очень интересное представление об аде. Для тех, кто предал доверие ближних, есть особый, девятый круг, именно там собираются специалисты по ударам в спину, неожиданным подножкам и пригреванию на ничего не подозревающей груди. Иуда, Брут, практически все политики… Вы знаете, что тут, в Англии, до сих пор, каждый ноябрь, жгут чучело Гая Фокса?

– Спасти человечество, очень большую его часть, от насилия, от угрозы ядерной бомбы… – Начал было я, поскольку классификация своих действий Пателем как предательства, это как раз и был тот поворот не туда, которого мне нужно избегать.

– А кто сказал, что Хиросима это плохо? – Перебивает меня Сингх. – Этого взрыва хватило на семьдесят пять лет мира. Если бы человечество не увидело последствий Хиросимы и Нагасаки, кто знает, сколько и каких ядерных войн нам бы уже довелось пережить. Или не пережить. Может как раз человечеству нужен еще один урок, еще одно локальное бедствие, чтобы избежать беды масштабной, глобальной.

– Вы готовы положить на это небольшое локальное бедствие жизни двух сотен миллионов пакистанцев? Вашего сына? Вы за них готовы решать?

После ответа Пателя я, впервые за всю последнюю неделю, выдохнул. Я выиграл. Я победил. И вместе со мной победило все восточное полушарие Земли. Королева Великобритании может спокойно пить чай с огурцами.

– Я готов решать за них. Я готов взять на себя ответственность за судьбы двух сотен миллионов пакистанцев. Но вы правы, я не готов положить их головы на алтарь. Я не готов пожертвовать малым количеством жизней даже для счастья остальных людей. Это не математика, тут калькулятор не работает. – Он делает третий глоток, такой же маленький, будто просто смачивает губы. – «Гринго» обещает построить социальную справедливость, коммунизм. – Еще одна пауза и еще один глоток. – По справедливости. А разве справедливость, это когда всем одинаково плохо? Было плохо кому-то, а кому-то хорошо, зато стало справедливо, всем одинаково. А за что, за то? Я в детстве, в Карачи, видел такие стройки, которые должны улучшить жизнь горожан, превратив общественные песчаные пляжи в бетонные платные отсеки для купания по билетам. Так и «Гринго»…

– Насколько вы любите свою родину, мистер Патель? Или даже не так, насколько вы хотите сделать свою страну, своих людей, счастливыми? То, что вы за них готовы взять отвественность вы уже сказали, но есть ли у вас такое желание?

– Очень странный вопрос, Максим. Однако я отвечу. Девятка. По шкале моих желаний это девятка. – Видя мой непонимающий взгляд Сингх поясняет. – Представьте, что ваша голова в воде. Кто-то, да пусть даже мой слуга, взял вас в охапку, связал руки-ноги, и сунул головой в ведро с водой. Десять секунд, тридцать, минута. В этот момент у вас наверняка уже появится желание вдохнуть. Вот степень этого желания это и есть десятка по шкале желаний. Вы не думаете о еде, о здоровье, о мире во всем мире. Вам на все наплевать, кроме вдоха. Это десятка. Двести миллионов моих сограждан – это девятка. Мой сын – десятка.

Ну вот и все. Он подумал, он произнес вслух, теперь он в это верит. Пожалуй, можно уже и звать кавалерию из здания за рекой.

– Мистер Патель, мы уже говорили, что я, в некоторой степени, представляю государственные структуры трех стран. Хотя, возможно уже двух, потому что пассия вашего сына не только сотрудник «Моссада», но еще и падчерица генерала из этого ведомства, и ее демарш, возможно, омрачит карьеру отчима. Не стану гадать, как минимум от лица российской и английской разведки я говорить могу. Вы сами выбрали Лондон. Значит и работать с вами будет МИб. Вы согласны встретиться с представителями Ее Величества?

– А я все думал. Зачем вы нас сюда, в этот бар привезли… Вы что, сейчас станете выключать и включать свет, морзянкой маяковать на ту сторону? Или у вас есть прямой номер?

– Положим, прямой номер для связи со спец службами никому не нужен. Я точно знаю, что в США после сентября все диспетчеры девять один один имеют кнопку переключения на ФБР. Уверен, нечто подобное есть и в русском сто двенадцать и тут, в английском три девятки. Но нет, звонить никуда не нужно. – Я наклоняюсь и достаю из левого носка кредитку француза-проводника. – Уверен, что мне достаточно оплатить счет вот этой вот картой и через несколько минут за нами уже заедут. Хотя, может нам посчастливится и пешком прогуляться, погода просто замечательная для Лондона и октября… Просто распорядитесь, пожалуйста, чтобы Азиз не стал доставать свой ножик.

Глава 32

Больше я Пателя Сингха никогда не видел. Через шесть минут после оплаты мною счета, к зданию, прям на набережную, подлетело с пол дюжины черных джипов Land Rover и пара таких же черных седанов Jaguar.

Бар наполнился мужчинами в идеальных приталенных костюмах, черных бронежилетах поверх таких же черных свитеров и просто солдатами, от сапог до шлемов закатанных в кевларовую броню.

Схватившие было телефоны азиатские туристы были вежливо, но беспрекословно, выдворены из заведения.

Меня подводят к одному из «Ягуаров». Значит поеду с начальством. А вот то, что меня поддерживают за локоть да еще и, прям как в фильмах, за голову и буквально усаживают в салон – уже не столь приятно.

– Где бриллиант?

– Мы конечно расстались всего двадцать часов назад и вы не успели по мне соскучиться, а вот я очень рад вас сидеть.

Судя по лицу сэра Реджинальда, он очень сильно старается сдержаться и не ударить меня. Эдак его еще Кондратий хватит. Ладно уж, не будем мхатовскую паузу держать.

– Туалет возле сувенирного магазина в Доме Ватерлоо, в Тауэре, вторая слева кабинка, в бачке унитаза.

Долю секунды старик смотрит на меня водянистыми глазами, а потом он поплыл. Я не долго с ним знаком, но его лицо всегда было для меня загадкой. Я бы очень хотел сыграть с ним в покер, по его мимике невозможно прочесть его мысли. Потому что мимики нет. Но сейчас я и вправду очень беспокоюсь за его сердце. Наш организм одинаково реагирует и на плохую, и на хорошую новость. Реагирует стрессом. И чем больше новость, тем больше стресс. А сейчас я снял с него очень, чрезвычайно большой груз…

– Все окончилось, дышите, все хорошо, Патель станет работать с вами. Вам нужен был человек из «Гринго», вы его получили. Причем он будет работать с вами не потому, что вы его купили, а потому, что это его единственный способ остаться в живых. Хотя, он мог бы и на свою жизнь наплевать, но работа с вами – это его единственный шанс вернуть уважение сына. А это для него важно. А еще работа с вами – это его шанс сделать что-то для людей, для Пакистана. По сумме баллов вы получаете преданного партнера, заметьте, не сотрудника, именно партнера. – Я вижу, что лицо сэра Реджинальда из серо-бледного вновь становится коричнево-загорелым. – Ну и главное, камень никуда из Тауэра не выходил, все хорошо, дышите, сэр Реджинальд, дышите, все закончилось хорошо.

– Мистер Романов, я не знаю, что мне делать, застрелить вас, или расцеловать.

– Если честно, оба варианта так себе…

Пол ночи я провел в каком-то кабинете. Удобном, с большими креслами, хорошей кофе машиной и бутылкой шестнадцатилетнего «Лагавулина».

Пол ночи ко мне заходили совершенно разные люди, одни просто просили поминутно рассказать им события прошедшего дня, другие напротив, совершенно не интересовались хронологией, и задавали вопросы только о моих впечатлениях, выводах, уточняли, как я могу охарактеризовать те или иные слова Пателя, его сына и даже Елены Эглит. Был даже один, кто попробовал было копнуть поглубже и задать вопрос вообще о Стамбуле и ночном клубе, но я, взяв спрашивающего товарища за руку и повернув запястье так, чтобы мы оба видели часы, очень спокойно и не обсуждаемо сказал, что все последующие вопросы только через двенадцать часов. Десять из которых я буду спать, а оставшиеся два – завтракать.

Почти три часа ночи. Я в том же Мариотте у Гайд парка, в котором уже провел ночь неделю назад. Я засыпаю и думаю о том, что вот и закончилась эта безумная неделя. Завтра, в это время, я буду в своем доме. Конечно, нужно будет подумать с Русланом Дзантиевым и Федором Михайловичем над возможными проблемами с «Гринго», хотя, вероятнее всего, в ближайшее время им будет не до меня.

Я засыпаю, думая, что все окончилось. Как бы не так…

Судя по свету за окном, уже утро, но явно сильно более раннее, чем мне бы того хотелось. Кто-то трясет меня за плечо. Не люкс в международном отеле, а какой-то проходной двор. Еще не раскрыв глаза, я подбираю несколько английских ругательств, при этом думаю, не добавить ли еще парочку русских. Но тут знакомый голос говорит мне, что нас ждут, и я, потеряв всякий сон, уже лечу в душ. Наверное, вы бы поступили так же на моем месте, услышав слова сэра Александра: «Максим, Ее Величество приглашает вас на завтрак».

По дороге в Букингемский дворец сэр Александр рассказывает мне о тех событиях, которые я проспал.

Во-первых, Патель Сингх еще ночью, сразу после ареста, начал давать показания и активно сотрудничать. А после того, как, по совету Максима, ему намекнули на возможную поддержку его кандидатуры на президентских выборах в Пакистане, его энтузиазм вырос до невероятного уровня. Насколько знает сэр Александр, группа сэра Реджинальда все еще беседует с Пателем, и даже на короткий сон они еще не прерывались.

Во-вторых, в Лондон уже прилетела целая делегация моих соотечественников, во главе с полковником Федором Михайловичем. Так что шансов присвоить все результаты развала международной террористической организации, получить себе ее наследство, у Англии нет. Придется делиться с Россией. А еще и борт с «Моссадом» на подлете…

Кстати про «Моссад». Елена Исааковна Эглит, оказывается, все время люто ненавидела эту организацию, что-то там связанное с детской психологической травмой из-за генерала, занявшего место ее родного отца. Поэтому она совершенно искренне примкнула, вместе с Пателем младшим, к «Гринго». Оба находятся в розыске.

И главное, в Лондоне находится Валерий Золотухин, Руслан Дзантиев, Хачатур Казарян и Семен Панов (имена сэр Александр читает по бумажечке). Приобретенный группой компаний «Максим» самолет полностью готов, все формальности соблюдены, бумаги оформлены. Борт готов отправиться в первый полет на свою новую родину. Правительство Великобритании предоставит двух ассов ВВС для пилотирования…

– В прошлый раз вы проявили себя истинным рыцарем, отказавшись от подарка. – Если бы я только что прилетел с другой планеты, я бы решил, что пью чай с обычной бабушкой, милой, веселой, немного властной. Но никак не с Ее Величеством, Королевой Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии. – Вы и сейчас намерены проявить столь же твердый отказ от почестей?

– Ваше величество. Если бы сэр Александр пригласил меня на работу, я непременно потребовал бы плату. Но ваши люди схитрили и просто попросили им помочь. Мы, русские, за помощь деньги не берем.

Мы оба улыбаемся.

– Господин Романов, я ведь не говорила о плате и уж тем более я бы не оскорбила вас упоминанием денег. Я хорошо помню ваш ответ неделю назад. И признаюсь, ваши сегодняшние слова меня вполне удовлетворяют и даже радуют. Они означают, что я по прежнему, – королева улыбается и в ее глазах блестят совершенно молодые огоньки, – что я по прежнему неплохо разбираюсь в людях, несмотря на свой преклонный возраст.

Рукой она одновременно пресекает мой, чуть было не сорвавшийся с языка комплимент, и одновременно подает знак кому-то у меня за спиной.

– Господин Романов. Я не могу посвятить вас в рыцари, вы, к сожалению, не являетесь моим подданным. Но в моей власти возвести вас в кавалеры Превосходнейшего Ордена Британской империи.

К столу подходит невесть откуда появившийся сэр Александр с темно синей подушечкой, на которой лежит серебряный крестик с перекладинами в виде лилий, исходящих из круглой середины. Крест крепится к бордовой планке замысловатой застежкой в виде короны. От неожиданности я встаю, хотя про это движение было бы уместнее сказать «подпрыгнул».

– Но и это еще не все. Господин Романов, я решила, что будет справедливо, если нас объединит одна маленькая тайна… – Огоньки в глазах Елизаветы пляшут какой-то совершенно дикий танец.

К столу, абсолютно бесшумно, но при этом четко печатая шаг, подходит солдат, словно робот, на согнутых в локтях руках он несет корону.

– Господин Максим, наша маленькая тайна будет состоять в том, что вы никогда и никому не расскажите, что камень покидал свое место. Если вы согласны, вы можете оставить на бриллианте отпечаток своего пальца. Этой почести еще никто не удостаивался. Вы станете первым и единственным человеком, чей отпечаток хранится на Кохинуре.

Солдат протягивает мне корону и я прикладываю большой палец к бриллианту, скрепляя договор с королевой.

Content

Александр Мокроусов
Террорист из «Гринго»

Предисловие первое, от главного героя

Предисловие второе, выдержка из меморандума международной организации «Гринго»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32