Лиза Барр

Женщина в огне

Lisa Barr

WOMAN ON FIRE

Copyright © Lisa Barr, 2022

This edition published by arrangement with Massie & McQuilkin Literary Agents and Synopsis Literary Agency

Cover design by Andrea Guinn

Credit © Julie Kaplan Photography

© Распутина Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Захватывающий, острый и сексуальный триллер. Настоящее приключение к темной стороне искусства».

Яна Миа, KUDAGO

ЛИЗА БАРР

писательница

Лиза Барр – автор бестселлеров New York Times.

Она работала главным редактором в Today’s Chicago Woman и репортером в Chicago Sun-Times.

Ярким событием в своей журналистской карьере Лиза Барр считает освещение знаменитого рукопожатия Ицхака Рабина и Ясира Арафата, состоявшегося в присутствии Билла Клинтона в Белом доме.

Писательница живет в Чикаго с мужем и тремя дочерьми.

* * *

Перед вами художественное произведение. Все персонажи, места и события – плод воображения автора или используются исключительно в творческих целях. Все имена и сюжетные ходы в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, случайны.

* * *

Посвящается Дэвиду, Ноа, Майе, еще одной Майе и Иззи. Вы – моя жизнь.

Памяти моей любимой бабушки Рейчел – несгибаемому бойцу, Большой Медведице и шеф-повару «Хэвенс китчен». Твой голос до сих пор помогает выбрать верный курс.

* * *

Хорошие художники копируют, великие – крадут.

– Пабло Пикассо

Можно целую неделю смотреть на картину, а потом ни разу о ней не вспомнить. А можно мельком увидеть то, что не забудешь до конца своих дней.

– Жоан Миро

Пролог

Художественная ярмарка «Арт-Базель», Майами

Краем глаза Джулс отмечает устремленный на нее пристальный взгляд темно-серых глаз. Четко очерченные брови нахмурены, ее рассматривают, словно какую-нибудь картину. Сердце начинает биться быстрее, Джулс слегка поворачивается, чтобы женщине было лучше видно, и тут же напоминает себе: «Осторожнее». Каждое движение необходимо тщательно просчитывать.

Она долго готовилась к этому моменту, изучила предпочтения Марго де Лоран и теперь знает ее вкус и стиль лучше своего собственного. К образу для сегодняшнего вечера Джулс подошла основательно. Эрудированная журналистка исчезла, ее место заняла элегантная и соблазнительная девушка. Непокорные каштановые кудри уложены и струятся мягкими волнами. Очки в черепаховой оправе заменили контактные линзы. На Джулс малиновое платье от «Эрвэ Леже», плотно облегающее фигуру – все изгибы, которые она всю жизнь усиленно прятала под мешковатыми свитерами, одно плечо обнажено. Наряд принесли вместе с запиской: «Наденешь это». Так и просится добавить: «Иначе…»

Впрочем, отправитель не в курсе, что Джулс опережает его на шаг.

К платью прилагались туфли от «Аники Баум» на десятисантиметровой шпильке. Вполне ожидаемо. На «Арт-Базель» главное не искусство, а обувь. Она расскажет всю правду: кто ты на самом деле и что можешь себе позволить, создаешь ли видимость богатства или стоишь внимания. Если у тебя билет на однократное посещение ярмарки стоимостью пятьдесят долларов – считай, ты никто. Обладатели многоразового ВИП-пропуска знакомы с важными шишками. А у Джулс и вовсе заветная элитная малиновая карта – круче некуда. «Детали решают все, – сказали ей несколько месяцев назад, когда расследование только началось. – Марго де Лоран – одна из самых известных галеристов в мире. Не учтешь все мелочи – вылетишь из игры».

Марго не отрывает взгляда от Джулс. На блестящих темно-красных губах появляется обольстительная улыбка. Вот только девушка хорошо знает: это не демонстрация желания, а проявление самоконтроля. Марго ставит бокал с недопитым шампанским на поднос проходящего мимо официанта, берет два полных фужера и поднимает один, продолжая смотреть на Джулс. Намекает, что на карту поставлено больше, чем можно подумать. В конце концов, это вечер Марго, самое престижное мероприятие в Майами, где можно и на других посмотреть, и себя показать. Мадемуазель де Лоран ожидает, что Джулс станет играть отведенную ей роль.

Ярмарка, которую спонсируют компания «Моет-Хенесси и Луи Виттон» и крупнейший швейцарский холдинг «Ю-Би-Эс», – эксклюзивное событие. Приглашения на помпезную демонстрацию достижений как уже известных, так и только начинающих художников вручаются лично. Среди гостей самые влиятельные и знаменитые люди, наркоторговцы и политики, светские львы и те, кто занимает видное положение в обществе, критики и коллекционеры. Они бродят по двору особняка Версаче, ныне известному как вилла Каса Касуарина, и, скорее всего, задержатся здесь до рассвета. Цель Марго – не продать работы художников, а укрепить свой бренд и затмить конкурентов.

Мадемуазель де Лоран, одетая в весьма откровенное – почти до неприличия – блестящее платье-смокинг, наслаждается ролью королевы бала. Джулс противно даже смотреть на глубокое декольте, демонстрирующее высокую, покрытую загаром грудь. Все ненастоящее и безжизненное, как и сама Марго. Не более чем красивая картинка.

По коже Джулс бегут мурашки, когда мадемуазель де Лоран направляется прямиком к ней. «Ты должна выглядеть спокойной и уверенной», – напоминает она себе. Другого шанса не будет. Ставки сделаны. Джулс бросает взгляд на другой конец двора и отыскивает в толпе гостей Адама. Его окружили журналисты, обсуждают последние работы. Парень пока ее не видит, даже не подозревает, что она здесь. Как же он хорош собой. Слегка взлохмаченные волосы напоминают прически известных футболистов, на нем клубный пиджак – Адам их ненавидит. Куда комфортней он чувствует себя в рваных джинсах и футболке с изображением рок-группы, у него таких немало.

Джулс на секунду зажмуривается, стараясь не отвлекаться. Она должна защитить Адама – их всех – от Марго. Накатывает страх, она пытается совладать с эмоциями. Может ли кто-то чувствовать себя в безопасности рядом с этой стервой?

Джулс сжимает кулаки. Придется совершить невероятное, чтобы заманить Марго в ловушку и рассказать всем правду. Не то, что напишут о ней завтра в газетах, а то, что было на самом деле.

Марго дефилирует сквозь разряженную толпу, не обращая внимания на угодников, пытающихся привлечь ее внимание. Она решительно приближается к Джулс – словно пантера, готовящаяся совершить прыжок. Заискивающие гости, перемешавшиеся на площадке словно в диаграмме Венна, расступаются. Шелковое платье Марго касается оголенной кожи Джулс, у девушки перехватывает дыхание. Мадемуазель де Лоран так близко, что невольно приходится вдыхать сильный аромат ее духов, в котором нотки таитянской ванили переплелись с едва уловимым намеком на розу. Лимитированная серия «Империал меджести» № 1 от «Клайва Кристиана» входит в число самых дорогих парфюмов в мире. Об обязательных атрибутах Марго Джулс узнала из статьи в британской версии журнала «Вог».

– Выглядишь чудесно, – шепчет мадемуазель де Лоран ей на ухо. – Не забывай делать заметки.

И не успевает Джулс открыть рот, чтобы задать вопрос, как Марго целует ее. Приходится приложить огромные усилия, чтобы сдержаться и не начать отплевываться, пытаясь избавиться от вкуса сигарет и шампанского.

– И не суй свой нос куда не надо, – предупреждает мадемуазель де Лоран, всовывает ей в руку бокал шампанского «Рюинар» и плывет на другой конец двора.

Джулс поднимает глаза и натыкается на шокированный взгляд Адама. Парень ее заметил и видел поцелуй. У него отвисает челюсть, в глазах вопрос: «Какого черта?»

Она пытается сказать ему без слов: «Это не то, о чем ты подумал», потом смотрит по сторонам, собираясь смешаться с толпой гостей. Сейчас не время объясняться с Адамом…

Мадемуазель де Лоран поднимается на подиум, установленный рядом с богато декорированным фонтаном, который венчает голова Посейдона. Джулс чувствует, как бешено стучит сердце. Известный диджей выключает музыку, разговоры смолкают.

Марго обводит взглядом аудиторию – свое войско. Она наслаждается их лестью, откашливается и выжидает до тех пор, пока молчание не становится неловким. Играть и упиваться властью – в ее стиле. Все знают, что Марго де Лоран не может жить без внимания. Джулс изучает толпу: все глядят на владелицу сети известных галерей словно загипнотизированные. Хочется крикнуть: «Идиоты! Она же вас дурачит!»

Обстановка безупречна и продумана до мелочей, словно в сценарии к фильму. По всему богато украшенному дворику и на площадке перед бассейном среди гигантских ледяных скульптур и позолоченных подсвечников аккуратно размещены картины. Официанты все как на подбор – мускулистые молодые парни в обтягивающих черных джинсах и белых майках, они больше напоминают танцоров из стриптиз-группы «Чиппендейлс». Даже погода идеальна – непривычно теплая для зимнего вечера, с легким бризом, который дует словно по заказу. Все слишком хорошо. Джулс делает глубокий вдох. Что-то должно сорваться.

– Добрый вечер! Меня зовут Марго де Лоран, и я безумно рада, что вы пришли на наше мероприятие. – Ей даже не нужен микрофон. Глубокий голос разносится над толпой, британский акцент, намекающий на благородное происхождение, пафосно подчеркнут. – Мы в восемнадцатый раз открываем ярмарку «Арт-Базель». Сегодняшнее мероприятие для меня особенно важно: это не просто выставка художественных произведений, а нечто более личное. – Марго указывает на холст позади, накрытый тканью. Все взгляды устремляются туда. Мадемуазель де Лоран умело командует парадом. – Эта картина исчезла из нашей семейной коллекции восемьдесят лет назад. И вот… – Долгая пауза. Марго обводит взглядом забитый до отказа двор, затем поворачивается к стоящей рядом помощнице, с ног до головы одетой в черное. – Снимай.

Та одним движением сдергивает с полотна ткань. Джулс с ужасом взирает на огромный холст. Она шокирована: словно пришла в ресторан и узнала, что друзья устроили для нее вечеринку-сюрприз. Наверное, ей кажется, что Марго смотрит с подиума прямо на нее, и ядовитая улыбка превращается в ухмылку. Кровь шумит в ушах, девушка чувствует, что начинает закипать. У семейства де Лоран нет прав на эту картину!

«Лгунья!» – хочет крикнуть Джулс во весь голос. Однако горло сдавило и из него не вырывается ни звука. По спине струится пот. «Нет, не может быть!»

И все же холст на подиуме.

Раздаются аплодисменты – сначала робкие, затем оглушительные, словно любимая команда победила на Кубке мира. Лицо Джулс пылает, а руки ледяные, как будто тело разучилось регулировать температуру. Ее одурачили.

Марго наслаждается реакцией публики. Тяжелый взгляд снова останавливается на Джулс. Ледяная улыбка – не просто дань триумфу, а еще и свидетельство позорного провала противника.

Адам пытается пробраться к ней сквозь толпу. Джулс не успевает ничего предпринять: кто-то стучит по плечу. Она оборачивается. Перед ней молодая женщина с резкими чертами лица. На ней белое кожаное платье, настолько облегающее, что, похоже, его придется разрезать, чтобы снять. Дама стояла у входа в особняк, отмечая в списке прибывающих гостей. Непохоже, что это входит в ее обязанности.

– Следуйте за мной, – тихо командует женщина. Ну вот, началось. У Джулс подкашиваются ноги. Она смотрит на другой конец двора, но Адама уже не видно. Куда он делся? Голова кружится. «Думай! – приказывает она себе. – Думай!»

Интуиция подсказывает, что нужно бежать отсюда со всех ног, и вместе с тем ясно, что лучше делать как говорят. Иначе… Джулс не хочет даже знать, что произойдет в противном случае. Она идет за женщиной: сквозь почти незаметную боковую дверь, вниз по короткой узкой лестнице и дальше, в неизвестность. Внезапно чьи-то сильные мясистые руки выхватывают у нее сумочку и толкают на заднее сиденье ожидающего у дома автомобиля. Джулс даже не успевает понять, что произошло. Она оборачивается и сквозь тонированное стекло видит женщину в белом кожаном платье. Та стоит под пальмой, на лицо падают резкие тени.

Вдруг кто-то натягивает на голову Джулс мешок и связывает ей руки. Воздуха не хватает. Машина резко трогается, такое ощущение, будто голова сейчас оторвется. Джулс вжимается в кожаное сиденье. Почему она не ушла, не побежала и не позвала на помощь, пока была такая возможность? Разве ее жизнь и жизни близких стоят этой поганой картины?

За полтора года до ярмарки

* * *

Глава первая

Чикаго

Джулс выбирает одежду для собеседования: черные брюки, белая блузка, красные туфли без каблука. Совершенно не важно, что будущий начальник даже не подозревает о ее существовании и о том, что она скоро ворвется в его офис.

– Ты правда уверена, что правильно делаешь? – спрашивает мама, присаживаясь за кухонный стол. По дороге с работы Элизабет купила два кофе и пончики с посыпкой в заведении Стэна. – Скажу честно: если бы кто-нибудь пришел к нам без предварительной договоренности и начал клянчить работу, ему бы указали на дверь.

Мама весь день проторчала в суде и выглядит измученной. Они обе хватают по пончику – перед ужином нужно подкрепиться.

– Вообще-то, я пыталась с ним связаться по всем доступным каналам, но безрезультатно, – объясняет Джулс. – Ведь ты сама меня учила, что женщине порой приходится проявлять решимость.

Элизабет смеется, от ее усталой улыбки в кухне становится светлей.

– Верно. – Она кусает пончик и снимает пиджак, который сидит на ней как влитой. – Только к Дэну Мэнсфилду нельзя заявиться без приглашения. Кроме того, я слышала, что он козел.

– Правда? Кто так о нем отзывался?

– Стив. Дэн несколько раз брал у него интервью в связи с некоторыми крупными делами. И…

– Ух ты, твой начальник-козел обозвал Дэна Мэнсфилда козлом. Интересная картина получается. – Джулс засовывает в рот пончик с шоколадной пастой, наслаждаясь его ароматом.

– Точно! – смеется Элизабет. – Дурак дурака… Может, закажем пиццу, завалимся на диван и посмотрим «Холостяка»? Я бы с радостью расслабилась перед телевизором. Ну и денек выдался! – Она развязывает бант на кремовой блузке. – Я совершенно без сил!

Мама слишком много работает.

– Запиши передачу. Посмотрим, когда вернусь. Обещаю.

Джулс встает из-за стола, обнимает мать, затем идет к раковине сполоснуть кружку. Элизабет провожает ее глазами, но, судя по всему, мыслями она где-то далеко. Наверное, думает об одном из своих дел. Джулс постоянно твердит ей, что неплохо было бы отвлечься. Мама соглашается, вот только им приходится тянуть лямку вдвоем, мужчины в доме нет. Финансовая нагрузка ложится на плечи женщин. Отец исчез с горизонта задолго до рождения дочки. Джулс знает, что ее появление на свет не планировалось и стало результатом связи студентов юридического факультета. Впрочем, мама всегда говорила: «Моя ошибка – не ты, а он».

Джулс ставит грязные тарелки в посудомойку, целует мать в щеку и берет ключи.

– Не переживай, ладно? В худшем случае Дэн Мэнсфилд выставит меня вон. Подумаешь! До встречи на диване. Люблю тебя.

* * *

Джулс быстро идет по узкому коридору редакции «Чикаго кроникл». Откуда-то издалека доносится недовольный мужской голос:

– …да плевать я хотел, что там ел мэр на ужин! Черт возьми, откопайте материал, который можно пустить в печать!

Это он, сомнений нет. Джулс много раз видела репортажи Дэна Мэнсфилда по телевизору – в каких только экзотичных местах он не побывал. Она узнает его низкий голос с легкой хрипотцой заядлого курильщика. До сих пор Джулс не нервничала, однако сейчас слегка побаивается встречи со своим героем, чья ставшая бестселлером книга о журналистских расследованиях лежит на ее прикроватной тумбочке вместо Библии. Время она выбрала идеально. Натан, ее школьный друг, проходивший практику в «Чикаго кроникл», рассказал, что проще всего застать Дэна после семи вечера. Джулс видит коричневое пятнышко на блузке. Шоколадная паста. Как она не заметила? Да, мама права: проблема в том, что Дэн ее не ждет. Задача, пожалуй, не из легких.

Джулс проходит мимо закрытых дверей и удивляется, как в здании тихо. Совсем не похоже на редакцию, несмотря на достаточно позднее время. Словно очутилась в каком-то забытом богом месте. Судя по облупившейся побелке на потолке и отделанным коричневыми панелями стенам, ремонта здесь не делали годов с семидесятых. Где все сотрудники? Даже их школьная редакция в такой час выглядела более оживленной. Фиксированные часы работы с девяти до пяти – это не про журналистику. Самые интересные новости появляются после окончания рабочего дня.

Джулс идет на голос и останавливается, заметив полоску света из-под двери кабинета в конце коридора. Она у цели. Джулс оставляла сообщения на автоответчике Дэна и дважды отправляла ему резюме – без толку. Никакой реакции. Хуже ведь не будет?

Джулс останавливается у двери и читает надпись, выгравированную маленькими буквами на темной табличке: «Дэн Мэнсфилд, главный редактор». Нашла! Она шумно выдыхает, прикрывает пятно на блузке папкой с резюме и стучит.

– Кто там? – отзывается неприветливый женский голос.

– Джулс Роф.

– Вы договаривались о встрече? – секретарь явно раздражена.

– Я… его племянница.

Джулс переминается с ноги на ногу и желает лишь одного: чтобы ее впустили. Наконец дверь открывается. Грузная женщина неопределенного возраста – ей можно дать и сорок, и шестьдесят в зависимости от освещения – хмуро смотрит на Джулс. Невыразительное лицо, мешковатый бежевый свитер… Единственное, что ее спасает, – россыпь милых веснушек на носу.

– У Дэна нет племянницы. – Темные глаза прищуриваются, лоб собирается в гармошку, напоминая аккордеон. – Кто вы и зачем явились?

Секретарь стоит в проеме, словно вратарь. В узкую щель между ее рукой и косяком видно Дэна. Тот сидит в кабинете спиной к ним и что-то печатает. Джулс медлит несколько секунд, затем неожиданно отталкивает женщину и врывается внутрь.

Главный редактор поднимает голову и смотрит на нее с ухмылкой, словно молодые девушки берут приступом его рабочее место ежедневно.

– Я пыталась ее остановить, – оправдывается секретарь, уперев руки внушительных размеров в бедра. Ее глаза мечут молнии.

– Кто вы? – спокойно спрашивает Дэн, скрестив на груди руки.

Джулс хочет ответить, только заговорить ей удается не сразу. Перед ней сам Дэн Мэнсфилд! Густые волнистые седые волосы, мятая голубая рубашка с кучей шариковых ручек в кармане, черная повязка на левом глазу. Словно только что сошел в экрана.

Девушка начинает тараторить:

– Меня зовут Джулс Роф. Выпускница школы журналистики Медилла. Хочу у вас работать.

И тут же прикусывает нижнюю губу, как всегда, когда нервничает. Дурацкая привычка еще со школьных лет, все никак не получается от нее избавиться. Она понимает, что выглядит соплячкой. Ее сбивчивый пассаж совсем не похож на много раз отрепетированную солидную речь.

– Появление впечатляющее. Тебе удалось проскользнуть мимо надзирателя. – Дэн делает жест в сторону двери, где стоит покрасневшая секретарь, сложив на груди руки. – Многие пытались провернуть такой трюк, правда, конец неизменно был печальный. Спасибо, Луиза, я разберусь. Можешь идти домой.

Джулс с облегчением выдыхает, но не собирается терять ни минуты. Она вытаскивает из папки распечатку, наклоняется над столом главного редактора и кладет перед ним резюме. Тот смотрит на документ, затем комкает лист и швыряет в мусорную корзину, словно мяч в баскетбольное кольцо. Точный бросок!

– Начнем с того, что мне плевать, что ты там о себе пишешь. – Дэн отодвигает в сторону стопку бумаг и кивает на стоящий по другую сторону стола стул. Хороший знак. Джулс быстро садится. – Вот мне интересно: как ты проскользнула мимо охранника? Хотя вряд ли он что-то заметил, только и делает, что флиртует со стажерками.

Джулс почувствовала, что краснеет.

– Я с ним заигрывала. Сказала, что я ваша племянница и пришла вас навестить. Почти не соврала.

Дэн от души хохочет. Его хмурое лицо оживляется, на секунду являя взору молодого и веселого парня, которым некогда был главный редактор.

– Неплохо. – Впрочем, Мэнсфилд тут же снова мрачнеет, откидывается на спинку стула и внимательно изучает посетительницу. – Предлагаю не тратить ни времени, ни сил. У меня уже есть помощница – это раз, я не назначал тебе встречу – это два, и у меня совершенно нет времени и желания обучать тебя или кого бы то ни было – это три.

Пока он говорит, Джулс замечает сеть шрамов на его кистях – словно их опутала паутина. Следы ожогов. Левая рука без указательного пальца. И, разумеется, повязка на глазу… Травмы, полученные в результате взрыва в подпольной лаборатории по производству метамфетамина в Эль-Пасо. Несколько лет назад Дэн со своей командой расследовал это дело. Ему досталось по полной. Спецоперация пошла не так, как планировалось. Преступники узнали, что кольцо вокруг них сжимается, и подорвали лабораторию вместе с журналистом. Об этом писали в газетах, новость разлетелась по всему миру. Дэн выжил, а его коллега погиб.

Джулс отводит взгляд от шрамов и смотрит главному редактору в лицо. Она понимает, что тот не ждет ответа. Ей бросили вызов. Джулс откашливается:

– Мистер Мэнсфилд, у меня к вам деловое предложение…

Дэн поднимает вверх указательный палец, словно рефери.

– Первый промах. «Мистер Мэнсфилд» – это мой отец, а мы с ним не особо ладим. Однако деловые предложения я люблю. Продолжай.

Джулс смотрит на бесчисленное количество наград – ими уставлены три полки за спиной главреда. На стене висят фотографии молодого Дэна – военного журналиста, ведущего репортаж из горячих точек. На тумбочке у рабочего стола фотография маленькой девочки в гимнастическом трико – видимо дочки.

– Мое предложение, Дэн, – Джулс делает акцент на его имени, – заключается в следующем. Мои одногруппники из кожи вон лезут, чтобы устроиться в какой-нибудь журнал, газету или интернет-издание. Что касается меня, я рассматриваю лишь один вариант: хочу работать на вас и войти в состав вашей команды журналистов. Потому и пришла.

Главный редактор смотрит на нее словно на сумасшедшую. Джулс меняет тактику и принимается тараторить, перечисляя свои достижения.

– Я была главным редактором школьной газеты, изданий в колледже и в магистратуре… – Она ждет какой-нибудь реакции, но Дэн сидит не шелохнувшись. – Несколько лет подряд работала летом в редколлегии нашей районной газеты, мои статьи печатали на первой полосе. – Джулс понимает, что начинает говорить бессвязно. Она уже не интересная гостья, а хватающаяся за последнюю ниточку неудачница. – Во время учебы в колледже я проходила стажировку в трех местах…

Он что, закатил глаза? Господи… «Ну же, соберись!» – командует себе Джулс.

Она встает. Пусть Дэн считает ее нахалкой, но другого выхода нет.

– Послушайте, я готова на что угодно, лишь бы раздобыть для вас интересную историю.

– Я больше не занимаюсь журналистскими расследованиями. Теперь я – главный редактор издания. – Дэн резкими движениями перекладывает бумаги на столе, и становится ясно: он не особенно этому рад и не до конца с ней откровенен. Ни при каких обстоятельствах Дэн Мэнсфилд не откажется от журналистских расследований. Скорее Гордон Рамзи бросит свое кулинарное шоу и пойдет работать официантом.

Джулс осознает, что провалила миссию, и решает воспользоваться последним козырем.

– Помните дело, которое получило название «Порноворота»? – выпаливает она. – Шестилетней давности?

Брови Дэна сходятся на переносице. Он сцепляет руки в замок и подается вперед. Ага, ей удалось привлечь его внимание!

– Конечно, кто ж его не помнит? Правда, раскрыл это дело не я, а наши конкуренты. Использовали старшеклассницу в качестве приманки и в итоге обезвредили банду, наладившую крупнейшую в истории торговлю девушками. В результате за решеткой оказался один губернатор, четыре сенатора и множество менее высокопоставленных отморозков.

Джулс делает глубокий вдох, готовясь поведать главному редактору свою страшную тайну. Либо пан, либо пропал. А она однозначно настроена на победу.

– Вы сейчас на нее смотрите. На ту старшеклассницу-приманку. Это я вышла на преступников и рассказала о банде журналистам.

Дэн резко вскидывает голову – словно марионетка в момент, когда кукловод дернул за нитку.

– А почему ты не пришла с этой историей ко мне?

Джулс спокойно отвечает на его взгляд.

– Я пыталась. Но вы не отвечали на мои звонки. – И, набравшись смелости, добавляет: – Зато сейчас я здесь. Вы можете загладить свою вину.

Дэн фыркает.

– А ты бесстрашная. Мне это нравится. Значит, выступила приманкой?

– Да.

– Наши конкуренты в итоге получили Пулитцеровскую премию.

– Верно.

Джулс чувствует, что еще чуть-чуть – и главред улыбнется, поэтому продолжает:

– Вы уже однажды проигнорировали меня. Собираетесь совершить ту же ошибку снова? Я мечтала работать на вас с подростковых лет, следила за вашей карьерой с тех пор, как вы были военным журналистом.

– Ты тогда еще в подгузниках ползала, – замечает Дэн.

Так и есть.

– Да, я немного преувеличила, – признается Джулс. – Послушайте, вы беретесь за такие дела, которые никому не по зубам. И раскрываете их. Первые три месяца я готова работать бесплатно, хотя предпочла бы все-таки получать деньги.

Она расправляет плечи и ждет.

И тут Дэн начинает хохотать. Он смеется прямо ей в лицо. Джулс чувствует, что щеки вспыхнули, но продолжает стоять как вкопанная и ждет. Наконец главный редактор замолкает, наклоняет голову набок и внимательно рассматривает ее – на сей раз с неподдельным интересом. Она видит свое отражение в его зрачках: серьезная молодая женщина, которая считает, что в мире есть вещи поважнее, чем макияж. По поджатым губам и скрещенным на груди рукам она понимает, что тактику выбрала правильно. Джулс хорошо разбирается в людях, умеет читать язык тела. Да, сперва она облажалась, но финал получился отличный.

Телефон на столе Дэна оживает. Черт, как не вовремя!

Главред хватает трубку.

– Что? – кричит он. – Когда? Сколько? Господи… Разумеется! Я сейчас же пошлю людей.

Джулс замирает. Дэн кладет трубку, проходит мимо нее, словно она предмет мебели, и выскакивает из кабинета. Она следует за ним и попадает в редакцию, где за столами трудятся всего несколько человек.

– Где все? – орет главред. – В Инглвуде только что произошла перестрелка. Четверо погибших. Какой-то наркоша обдолбался, схватил винтовку и взял жителей дома в заложники. Грозится их убить. Нужно кого-то туда отправить. Где, черт возьми, Барб и Алан?

Слышится чей-то неуверенный голос:

– Ушли домой.

Дэн воздевает к небу руки.

– Ушли домой? Немыслимо! Я что, единственный, кто работает после пяти в этой любительской тусовке? – Он резко оборачивается и видит Джулс – та стоит в уголке с блокнотом и ручкой, которые захватила на всякий случай со стола помощницы. – Ты, приманка! Готова принести пользу? Идем в мой кабинет. Дам тебе список людей, обзвонишь их, чтобы получить нужную информацию. С этим ты справишься?

Не дожидаясь ответа, Дэн выходит из редакции. Девушка следует за ним, чувствуя, как по телу разливается адреналин. В висках стучит: ее ждет новая история!

Главный редактор не теряет ни секунды. Расхаживает по кабинету, говорит по телефону, кричит на Джулс и дает ей указания, словно повару в заведении быстрого питания. Одновременно работают три телевизора, звуча словно разноголосый хор, каждый со своей версией одной и той же леденящей душу истории.

– Возьми список пострадавших в полиции, – отрывисто командует Дэн. – Скажи, что я просил. Узнай, кто жив, а кто погиб. Свяжись с родственниками. Выясни, кто проживает в том здании. Мне нужны эмоции. Это худшая часть нашей работы, поверь. Цепляет не новость, а стоящая за ней история. Читателям неинтересны цифры, они хотят увидеть за числами людей. Аудитории не терпится узнать, кто умер, а кто остался сиротой: например, ребенок-аутист, который потерял мать. Раскопай все, что сможешь. Я попробую побольше разузнать о нападавшем и выяснить, кто за этим стоит. – Главред начинает кашлять и все равно продолжает говорить: – Джулс, ты сможешь это сделать? И почему ты не делаешь пометки? – Он смотрит на девственно-чистые желтые листы блокнота, который она держит в руках.

– Все здесь. – Джулс стучит концом ручки по голове, словно туда встроен микрочип.

– Печатаешь быстро?

Джулс заметила, с какой черепашьей скоростью печатает Дэн, когда ворвалась в его кабинет.

– Вполне прилично.

– Через два часа статья должна лежать у меня на столе.

– Будет.

Их глаза встречаются. Слова больше не нужны: она получила работу.

Глава вторая

Мюнхен, Германия

Окно в кухне приоткрыто. Марго раздвигает выцветшие клетчатые шторы, бросает взгляд на залитый солнцем тротуар, берет бинокль. Прошел уже час, но старик по-прежнему сидит в спальне в той же позе и, кажется, почти не моргает. Честно говоря, он больше похож на застывший труп.

Она наблюдает за ним уже три дня и чувствует себя так, словно получила срок. С пятого этажа прекрасно видно, что происходит в крошечной квартирке, такой же убогой, как и остальное жилье в ничем не примечательном здании с белой штукатуркой в Швабинге. Некогда район считался богемным, а сейчас выглядит обшарпанным – словно красивая женщина, переставшая следить за собой. Марго с легкостью обеспечила себе доступ к идеальной точке обзора. За двадцать тысяч евро и недельное пребывание в шикарном отеле пожилая квартиросъемщица, еще одна реликвия, предоставила доступ в свое жилье, не задавая никаких вопросов. Вполне понятно: такая сумма превышает доходы старушки за год. Жаль, не настояла на кондиционере – в этой вонючей дыре, пропахшей нафталином и топленым салом, совершенно нечем дышать.

Старик, он же Карл Гайслер, с каждым днем деградирует все больше. Наблюдать за проявлениями обсессивно-компульсивного расстройства невыносимо – все равно что постоянно перематывать и вновь просматривать одно и то же видео. «Моя цель того стоит», – напоминает себе Марго. Она берет с белого пластикового столика пачку «Житана», зажигает сигарету, курит. И ждет. Через десять минут в маленькой гостиной старика пробьют часы. И начнется привычный спектакль.

Ну вот, слышны куранты. Марго тушит сигарету, снова берет бинокль и смотрит, как Карл встает с потертого кожаного кресла, стоящего в углу спальни, надевает тапки – сначала на правую, потом на левую ногу. Затем снимает тапки и надевает ботинки, следуя тому же порядку. Повторив процедуру три раза, старик подходит к кровати, наклоняется и достает из-под нее обшарпанный кожаный чемодан. Кладет его на постель – всегда точно в одно и то же место, ни на сантиметр вправо или влево, и принимается измерять его с помощью допотопной деревянной линейки. Марго не переживает, что Гайслер засечет слежку. За три дня старик ни разу не выглянул в окно. Похоже, в его точно выверенном графике ежедневных дел такого пункта нет.

Мадемуазель де Лоран засучивает рукава и открывает окно чуть шире. Затем проверяет мобильный: электронные письма, сообщения – она разберет их позже. В Нью-Йорке разгар рабочего дня. Сотрудникам Марго сказала, что едет в Париж по делам. Она и в самом деле прибыла туда на собственном самолете, а через два дня тайком улетела экономклассом в Мюнхен по поддельному паспорту. Поступила засекреченная информация, и мадемуазель де Лоран поняла, что действовать надо без промедления, в одиночку и, что самое важное, не оставлять никаких следов.

Новости принес личный хакер Марго, бывший разработчик игр, трудившийся в Силиконовой долине и плотно сидящий на стероидах. Он узнал, что одна из журналисток, работающая в немецком издании «Спотлайт», похоже, близка к открытию, которое касается произведений искусства, пропавших после Второй мировой войны. Ее материал произведет сенсацию. Хакер подумал, что украденные им данные могут представлять интерес для мадемуазель де Лоран. «Представлять интерес»? Да если это правда, поездка Марго окупится с лихвой, а ее галерею не объявят банкротом.

Она засовывает руку в стоящую рядом серую сумку «Биркин»: там таблетки и пистолет с глушителем – на всякий случай. «Если старикашка снова начнет измерять чемодан, я ведь могу и не выдержать, пущу себе пулю в лоб», – думает Марго.

Она наблюдает за странным поведением Гайслера и думает о том, как жестоко обошлась с ним жизнь. Карл вырос в Майсене, в готическом замке, стоящем на вершине холма на берегу Эльбы, а последние дни доживает в ошарпанной убогой квартирке. Какая ирония. Качая головой, Марго вспоминает собственное безрадостное детство: мрачный особняк в Оксфорде, целых пятьдесят шесть комнат – самое унылое место на планете, вереница нянек с кислыми лицами, которые ненавидели ее даже больше, чем родители Марго ненавидели друг друга. К тринадцати годам в поместье сменилось пять гувернанток – старых дев. Последняя ушла внезапно, заявив, что ее отравили. Марго довольно улыбается, вспоминая, как подсыпала крысиного яду в чай, а потом наблюдала за мучениями этой вечно недовольной стервы. Лучше розыгрыша и не придумать.

Гайслер начинает считать до десяти. Марго видит, как шевелятся его губы. И вот самое интересное… Широким театральным жестом фокусника старик откидывает крышку чемодана и начинает доставать полотна – трепетно и нежно, словно впервые раздевает женщину. Хотя, судя по его виду, вряд ли у него вообще был в жизни такой опыт. Гайслер снимает с холстов бумагу, гладит их пальцами, беседует с ними. Мадемуазель де Лоран достаточно хорошо знает немецкий, чтобы понять, что шепчет старик: «Любимая!» Она терпеливо ждет, отмечая вспыхивающие в потухших глазах искорки, нежные поглаживания выполненных карандашом и углем рисунков. А ведь это не просто чья-то мазня и гравюры, а украденные шедевры Ренуара, Моне, Сезанна, Гогена… Марго вытаскивает из пачки очередную сигарету – уже четвертую, натягивает перчатки и закидывает на плечо ремень объемной сумки. Три дня – более чем достаточно. Пора.

* * *

Двадцать минут спустя мадемуазель де Лоран с легкостью вскрывает дверь квартиры Гайслера. Замок столь хлипкий, что она бы справилась и без инструментов, одними ногтями. Марго уверена: хозяин уже спит. Он принял таблетки, переоделся в ночную рубашку, выключил свет и к 20:47 уже вовсю храпит. Старик ни на минуту не отклоняется от распорядка, словно следующий по маршруту швейцарский поезд.

Мадемуазель де Лоран на цыпочках крадется из пропахшей плесенью прихожей мимо спальни прямиком в голую унылую кухню, где на плите скучают ржавый чайник да дешевая алюминиевая кастрюля. Марго осматривается: деревянные шкафчики, огромных размеров кладовая… Она открывает дверь кладовой и делает шаг назад, не в силах справиться с изумлением. На самодельных полках, занимающих все пространство от пола до потолка, между коробками с соком и консервными банками лежат бесчисленные свернутые в трубки холсты – примерно по сто штук на каждой полке. Сердце гулко стучит в груди, пока мадемуазель де Лоран вытаскивает один из потрепанных рулонов с ближайшей полки и разворачивает его. Яркие краски, танцующий раввин с поднятой над головой Торой, окружающие его женщины, дети и акробаты… Шагал. Марго достает следующее полотно. Обнаженные, похожие на фей купальщицы в лесу – Сезанн. На третьей картине сбившиеся в кучу танцовщицы – Дега, на четвертой – пшеничное поле и кипарисы Ван Гога.

Едва дыша, мадемуазель де Лоран разворачивает шедевры один за другим. Такое ощущение, будто ей дали ключи от Лувра и разрешили взять что угодно. Она находит под раковиной несколько больших мусорных пакетов и быстро набивает их до отказа холстами. Добытые хакером сведения оказались далеки от истины: никто даже не представляет себе точное количество сокровищ, похороненных в этой обшарпанной квартирке. Марго открывает кухонные шкафчики и обнаруживает еще полотна – их достаточно, чтобы загрузить небольшой прицеп. Тайник Гайслера потянет как минимум на миллиард долларов. Старые мастера, представители фовизма, импрессионизма, кубизма, экспрессионизма… Мадемуазель де Лоран начинает закипать. Как этому старикашке удалось заполучить такую коллекцию? Нет, нищий агорафоб здесь ни при чем. На картины наложил руки его отец, Гельмут Гайслер, главный торговец произведениями искусства при Гитлере, вор, оставшийся неизвестным.

Марго словно вросла в пол. В ушах звучит резкий голос деда: «Сосредоточься. Оставь только нужную информацию. Сдерживай эмоции. Сейчас речь не о тебе, а об искусстве и истории». Мадемуазель де Лоран расправляет плечи и пожирает картины глазами. Да, речь не о ней. А о деньгах. Ее слова, не деда. Она узнает полотна, и в голове будто мелькают записи из картотеки: Писсарро, Матисс, Кандинский, Клее, Бекман, Мунк, Дерен, Брак, Нольде, Дикс… Холстов так много, что мозг вот-вот взорвется от нагромождения имен.

Марго оглядывает унылую кухню, больше напоминающую декорации к какому-нибудь ужастику: голые, покрытые плесенью стены, облупившийся потолок. Ни одного произведения искусства в интерьере. Вот чудила. Мадемуазель де Лоран подходит к окну, отодвигает сломанные жалюзи, покрытые густым слоем пыли, и замечает на улице черный «фольксваген» с тонированными стеклами. Вчера она видела эту же машину трижды. Совпадение? Вряд ли. Видимо, об открытии журналистки кто-то пронюхал. Надо бы проверить. Марго поспешно подходит к двери спальни, прислоняется, прислушивается: громкий, заливистый храп. Ничего, старикашке недолго осталось.

Она снова медлит, вспоминая любимого деда Шарля. Он умер, когда ей было двенадцать. Что бы он сказал, если бы увидел внучку в квартире Гайслера? Это ж надо: дама, занимающаяся предметами искусства, стала взломщицей. Впрочем, с этим Марго бы поспорила. Украсть у того, кто обчистил тебя, – не преступление, а возмездие. В годы войны Гельмут Гайслер и его приспешники конфисковали у деда множество картин. Хотя и не все. Прознав о том, что коллеги и клиенты из Берлина и Мюнхена лишились своих сокровищ, которые нацисты забрали или уничтожили, Шарль прекрасно понимал, какая судьба ждет его коллекцию, и, как всегда, оказался на шаг впереди. Он был твердо намерен защищать семейные ценности, не дожидаясь, пока гитлеровцы постучат в его дверь.

Так и случилось. За год до оккупации Парижа нацисты ворвались в галерею деда на улице Ля Боэти и потребовали выдать произведения искусства. Шарль рассказывал, что ему пришлось отдать триста полотен, зато две тысячи шедевров из семейной коллекции удалось спасти, сначала отправив на юг Франции, а затем тайно перевезя в Лиссабон, Лондон и Нью-Йорк. Вот только одну картину не сумел он уберечь от кровожадного Гельмута Гайслера – ту, что была особенно дорога сердцу его юной, но смертельно больной жены. Дед долго медлил, не желая расставаться с сокровищем, пока не стало слишком поздно. Он так и не оправился от этой потери.

Внезапно Марго понимает, что ей наплевать, проснется ли хозяин. Она с шумом выдвигает ящики и хлопает дверцами шкафчиков. Тот холст непременно должен быть здесь. Сердце стучит в такт грохоту на кухне.

– Кто здесь? Кто здесь? – кричит по-немецки старик из спальни. Марго замирает и представляет себе, как он трижды засовывает ноги в протертые до дыр тапки. Хозяин появляется на кухне с фонариком, испускающим тусклый свет. В линялой ночной рубашке Гайслер напоминает святочного духа: испещренная прожилками вен тонкая кожа, бахрома седых волос, нелепо обрамляющих лысеющую, покрытую старческими пятнами голову. Он видит Марго, набитые полотнами мешки для мусора, открытые шкафчики, где уже нет так любовно разложенных рулонов.

– Нет! Нет! Нет! – Голубые глаза расширяются и сверлят незваную гостью.

– Да! Да! Да! – не выдерживает Марго. Она не испытывает ни капли жалости к этому плешивому наследнику нациста.

– Сокровища моего отца… – начинает старик дрожащим голосом.

– Где «Женщина в огне»? – перебивает мадемуазель де Лоран. Она надвигается на старика, сжав кулаки. Тот отступает к стене, прижимается, расставив в стороны руки, и застывает.

– Не надо, прошу вас, – умоляет Гайслер, испуганно глядя на незваную гостью. Его глаза поблескивают в темноте. – Этой картины здесь нет. Она в другом месте… Я охраняю полотна от воров. Я должен…

– Не ври, гад! – Марго едва сдерживается, чтобы не избить хозяина до полусмерти. – Ты сам и есть вор. Где холст?

– Я не знаю, кто вы, но оставьте меня в покое. Я всего лишь пенсионер, который любит произведения искусства…

– Украденные твоим отцом. – Лицо мадемуазель де Лоран вспыхивает. – Конфискованные из музеев, галерей, у коллекционеров и художников. У моего деда. Твоему отцу преступление сошло с рук. А вот тебе не сойдет. – Она тычет в Гайслера пальцем.

Усохшее тело хозяина съеживается еще больше.

– Мой отец герой! – Голос едва слышен, но кисти рук сжимаются в кулаки. – Он спас картины, которые нацисты просто уничтожили бы. Герой – слышите меня? А не преступник. У меня есть доказательства: документы, подписанные контракты…

– Документы, значит? – фыркает Марго, бросая взгляд на тщедушное тельце. На старикашку достаточно дунуть – и он упадет. – Подписанные контракты? С помощью угроз, разумеется. Твои доказательства сфабрикованы.

– Ложь, наглая ложь, – всхлипывает Гайслер. – Моя бабушка была наполовину еврейкой.

Мадемуазель де Лоран хохочет.

– Как же, как же, бабушка еврейских кровей… Слышали мы про это. Гельмут придумал эту сказочку для союзников, чтобы заполучить украденные им же картины. И эти придурки ему поверили. – Она с отвращением качает головой. – Сколько здесь полотен?

Гайслер молчит, прижав руки ко рту – словно ребенок, который боится нечаянно разболтать секрет. Тон Марго смягчается, голос становится сладким – проверенная уловка, когда нужно манипулировать людьми:

– И правда, Карл. Ты славно потрудился, оберегая собранные отцом сокровища от нехороших людей. Так сколько у тебя картин?

Старик выпрямляется, безумные глаза блестят от гордости.

– Пятьсот двадцать семь холстов и двадцать три рисунка.

Внезапно мадемуазель де Лоран перехватывает брошенный им на духовку взгляд и замечает выступившие на лбу капельки пота.

– Что там? – вопрошает она, направляясь к плите. – Она там, да?

– Нет-нет! Уходите. Не трогайте меня и мои картины.

Не сводя глаз с Гайслера, Марго открывает духовку, заглядывает в нее и ахает. Еще холсты, не меньше сотни. Правда, не свернутые в рулоны, а сложенные стопкой, будто старик собрался готовить из них лазанью. Сверху полотно Матисса. Вот придурок, хранит такие шедевры в духовке. Мадемуазель де Лоран читала об этой картине – за нее с легкостью можно выручить больше тридцати миллионов долларов. Что ж, неплохая находка. Далее следует работа маслом немецкого экспрессиониста Макса Бекмана, под ней оказывается сложенный вдвое холст с творением Пикассо… Марго выпрямляется, ее глаза мечут молнии. Гайслер словно прилип к стене.

– Ты сложил шедевр Пикассо пополам? Ты из него бутерброд собирался делать, идиот? – орет мадемуазель де Лоран.

– Нет-нет, вы не понимаете… Я не виноват. Я охранял произведения искусства, – причитает старик. Словно ребенок, утверждающий, что не ел печенья, хотя у него все губы в крошках.

– Не виноват? Значит, ты просто выполнял чьи-то приказы?

– Да, верно. – Гайслер даже перестает трястись.

– Где картина?

Марго понимает, что времени у нее в обрез. Она снова подходит к окну и выглядывает на улицу – «фольксваген» по-прежнему нарезает круги. Нужно убираться отсюда – с полотном или без него. Мадемуазель де Лоран нависает над старикашкой и достает из сумки пистолет.

– Где «Женщина в огне»?

– Не надо! – умоляет Гайслер, сложив на груди руки. – Картина у моей сестры.

– Да ладно! Она умерла три года назад.

– Нет, Беатриса работает в саду! В Зальцбурге! Шедевр у нее! – в панике выкрикивает старик. – Прошу… Мне нужно принять таблетки.

– Похоже на то. – Усилием воли Марго смягчает тон. Пора заканчивать этот цирк. Холст явно не здесь. – Лекарство в ванной?

– Да, только ничего не трогайте. Я разложил пилюли по порядку. У каждой свое место.

Все куда легче, чем она себе представляла.

– Я ничего не напутаю, Карл, обещаю. Сейчас принесу тебе таблетки и стакан воды, но только если ты ответишь на один вопрос – второго шанса не будет… Где та прекрасная картина?

– Мне нужны две штуки… Первая и третья. Не перепутайте. Клянусь, – снова начинает ныть старикашка, – у меня нет того, что вам нужно. В последний раз я видел холст в Зальцбурге. Мама…

«Умерла десять лет назад», – вспоминает Марго. У чувака явно беда с головой. Она снова смотрит на часы – из квартиры нужно было выйти пятнадцать минут назад. Мадемуазель де Лоран не боится, что Гайслер начнет кричать или сбежит. Ему некуда пойти. Жизнь несчастного оборвалась в ноябре 1972 года, когда его отец погиб в автокатастрофе, оставив сына сторожить позорными методами собранную коллекцию. У старикашки нет друзей и знакомых, он не общается с соседями, никто не будет его искать или оплакивать. Разобраться с Гайслером проще простого.

Марго идет в ванную и достает из сумки две таблетки с цианистым калием – по виду их не отличить от пилюль от давления, которые принимает хозяин. Надо накинуть хакеру еще десятку, он добыл немало ценных сведений. Она набирает стакан воды из-под крана и возвращается в кухню. Гайслер стоит у плиты, наклонившись – словно молится. Мадемуазель де Лоран дает ему таблетки, старик еще и благодарит.

– Давай поступим так: ты отправляешься спать, а я сложу все картины на место, – предлагает Марго.

– Вкус какой-то другой, – Гайслер облизывает губы. – Как у горького миндаля из садов Зальцбурга.

– Точно, – поддакивает мадемуазель де Лоран и провожает старика в спальню, не обращая внимания на его бормотание. Хозяин, не вполне понимая, что происходит, покорно следует за ней. Марго ждет, пока Гайслер повторит обряд с тапками и ляжет в кровать. Она укрывает его и подтыкает одеяло.

– Спокойной ночи, дорогой, – шепчет мадемуазель де Лоран, закрывая дверь и слыша, как старик начинает задыхаться.

Она абсолютно спокойна. Бросает последний взгляд в сторону спальни, спешит на кухню за сумками с полотнами и вдруг замирает. Дед не раз говорил, что картина больше него в высоту. Ни в шкафчик, ни в духовку она не поместится. В этой квартире есть только одно место… Марго оборачивается и бежит в спальню, сердце бешено бьется. Она сталкивает Гайслера с кровати, не обращая внимания на глухой стук, с которым тело ударяется о пол, и поднимает матрас. В точку! Под сетью пружин полыхает оранжевое пламя, словно женщину засадили за решетку.

– Я нашла тебя, – едва слышно шепчет Марго, не в силах сдвинуться с места. «Женщина в огне». Не в каком-то доме с садом в Зальцбурге, а здесь, в плену у ненормального. Любимая картина деда. Если бы он только мог ее увидеть! Выдержка изменяет мадемуазель де Лоран. Ее глаза, в жизни не пролившие ни одной слезинки, предательски поблескивают, когда она осторожно извлекает полотно из-под матраса.

Не обращая внимания на валяющийся в ногах труп, Марго достает из-за пояса джинсов мобильник и набирает сообщение хакеру:

Прикрой меня.

Затем скручивает холст в рулон и засовывает его под мышку, хватает набитые картинами мусорные пакеты и сумку с пистолетом и, ликуя, тихо выскальзывает из квартиры.

Глава третья

Манхэттен

– Мистер Баум, уже десять. У вас встреча. Репортер из «Вог», помните?

Эллис поднимает глаза от бумаг. Его помощница стоит в дверях и терпеливо ждет ответа. Он тепло улыбается и мысленно хвалит себя. Александра – одна из его лучших сотрудниц. Умная, организованная, терпеливая. И никогда не беспокоит по пустякам.

– Предложи журналистке кофе и проводи ее в конференц-зал. – Эллис бросает взгляд на газету. – Мне нужно еще несколько минут, появилась новая информация.

– Разумеется, все сделаю.

Александра смотрит на него так, словно хочет добавить что-то еще, но не решается и выходит. Эллис слышит знакомый стук каблуков по коридору. Каждой сотруднице, проработавшей в компании пять лет, он лично вручает сделанную по индивидуальному заказу пару туфель на шпильках. Одна из многочисленных привилегий тех, кого пригласили в «Анику Баум». Более девяноста процентов штата – женщины, и Эллис старательно поддерживает это соотношение. Возможно, его сочтут сексистом по отношению к мужчинам – плевать! «Я превозношу женщин, – говорит он репортерам, которые постоянно интересуются, почему так. – В офисе работает детский сад, маникюрный и массажный салоны. Работа у нас сложная, приходится задерживаться и выкладываться по полной. Женщины заслуживают достойного отношения. Подавайте на меня в суд, если не нравится».

Вручение туфель – вне зависимости от того, кто их получит, секретарь или вице-президент, – Эллис превращает в настоящую церемонию. Он приглашает сотрудницу на обед из особых блюд от шеф-повара, а затем вручает специально изготовленную пару обуви. И требует взамен лишь одного: стопроцентной лояльности. Сотрудников в компанию отбирают очень тщательно, плюс им приходится проходить серьезную стажировку. Едва увидев Александру, Эллис понял, что девушка отлично подходит на роль личного помощника. Одета со вкусом, способна сохранять хладнокровие в стрессовых ситуациях и держать рот на замке, трудолюбива, уважает ценности Среднего Запада. Для нее просьбы шефа всегда приоритетны.

На самом деле Эллису нравится, когда его туфли носят женщины, которые никогда не смогли бы купить себе такую обувь. Самая скромная пара марки «Аника Баум» стоит больше трех тысяч долларов, а самая роскошная – четырнадцать тысяч. Все равно что завернуть ноги в полотна Пикассо.

Эллис разворачивает удобное кожаное кресло и любуется панорамным видом Мидтауна и Центральным парком. Бледно-голубое небо создает идеальный фон для залитого ярким солнечным светом города – прекрасный пейзаж, вставленный в раму из панорамных окон. Они стали главным требованием архитектору. «У меня клаустрофобия, – пояснил Эллис. – Мне нужно открытое пространство».

Он отворачивается от окна и смотрит на стену с экспозицией лучших образцов своей продукции: каждая пара выставлена в отдельной ячейке с подсветкой и имеет собственное название – их Эллис продумывает очень тщательно. Ей бы понравилось.

Он снова смотрит на лежащую на столе газету и в шестой раз за последний час перечитывает статью: в одной из мюнхенских квартир обнаружен труп пожилого человека. Отравление цианидом. Погибший – живший затворником сын Гельмута Гайслера, похитителя произведений искусства, служившего Третьему рейху.

Эллис не плачет – слез уже не осталось, – и все же глаза застилает пелена. Его много лет преследует все то же лицо, которое он так хочет забыть, но неизменно видит во сне: Гельмут Гайслер. Не только вор, но и убийца. Он появился в квартире Баумов 16 ноября 1941 года и казнил мать Эллиса, заставив мальчика наблюдать за процессом.

«Знаешь, что происходит с арийкой, которая влюбилась в еврея? С “Мисс Германия 1927”, которая опустилась до жида, отвернувшись от себе равных? – спрашивал нацист. Эллис, чей рот был заткнул кухонным полотенцем, не мог ничего ответить и лишь чувствовал, как по щекам струятся слезы. – Она опускается на дно».

Эллис никогда не сможет стереть из памяти облик Гельмута: крошечные глазки за небольшими круглыми стеклами очков, мягкие черты лица, плотно сбитую фигуру, жидкие черные волосы, разделенные на прямой пробор и зачесанные назад. Эллис крепко зажмуривается, пытаясь отогнать следующее воспоминание: самодовольное выражение лица Гайслера, хитрую ухмылку, скривившую его губы в тот момент, когда Аника Баум рухнула на пол. В тот день она была в туфлях на шпильках – тех самых, которые маленький Эллис примерял чуть раньше, тайком пробравшись в мамину спальню.

Аника просто подвернулась нацисту под руку. На самом деле его интересовала картина.

Эллис вспоминает, как однажды, за несколько лет до гибели матери, к ним в квартиру пришел один известный художник по фамилии Энгель. За чашкой чая он рассказал об идее, будоражившей его сознание. Живописец хотел изобразить женщину – воплощение самой сексуальности, урагана страстей и желаний, которые ее раздирают. Своеобразное сочетание Медузы, Афродиты и самой матери-природы. Художник желал запечатлеть не просто женщину, а ее необыкновенную силу, водоворот красок. Он сказал, что этот образ породила в его мозгу мать Эллиса, Аника. Энгель спросил, будет ли она позировать ему обнаженной, и получил согласие с одним условием: ее мужчина не должен ничего узнать. Работать можно только в то время, когда Арно не будет дома. Ударили по рукам. Картина стала тайной, связавшей двоих… точнее троих, если считать маленького Эллиса, подслушивавшего у двери.

– Мистер Баум, простите, что снова беспокою. Журналистка ждет уже двадцать пять минут…

– Отмени интервью, – отрезает Эллис, не отрывая взгляда от газеты.

Александра молчит, а потом осторожно спрашивает:

– Вы уверены? Речь о передовице. Вы не можете вот так просто…

– Александра, – прерывает Эллис, поднимая руку, – я все могу. Извинись за меня. Сошлись на плохое самочувствие. Назначь интервью на другой день. Сейчас мне нужно побыть в одиночестве.

В глазах помощницы сквозит понимание. Она медленно расправляет плечи и идет к двери, постукивая каблуками «Аники Баум» из коллекции 2016 года – личных фаворитов Эллиса. Простые черные туфли с фирменным кожаным ремешком, охватывающим щиколотку, и тонкой шпилькой, усеянной бриллиантами – настолько крошечными, что они едва заметны.

Стараясь не обращать внимания на гулко бьющееся сердце, Эллис открывает средний ящик стола, отодвигает в сторону важные бумаги и вытаскивает документ, о котором хотел бы забыть: смертный приговор от онколога. Баум берет одноразовый телефон, какими пользуются наркоторговцы, – он использует его для разного рода личных вопросов. Затем делает глубокий вдох и набирает номер.

– Да, привет. Знаю, я тебя удивил, мы давно не общались. Все хорошо, спасибо.

Вранье. Чистой воды вранье. Никто не знает правду о прошлом Эллиса и историю создания «Аники Баум». Как в тринадцать лет он приехал в Америку – полуживой сирота-беженец, которому пришлось голодать и обитать в канализации и подвалах, чтобы дождаться конца войны. Об этом не знает никто: ни жена Эллиса, ни его трое детей, ни пять внуков, ни Генри, которого он скрывает вот уже двадцать лет. Прожив более семидесяти лет в США, Баум и сам уже подзабыл, через что пришлось пройти. Прошлое поблекло, краски смешались, картинка рассыпалась на отдельные точки – словно изображения с полотен Сёра. Не осталось ничего, что подкрепляло бы детские воспоминания. Гельмут Гайслер постарался уничтожить все свидетельства былой жизни.

Правда, кое-что осталось.

Эллис откашливается, стараясь взять себя в руки.

– Дэн, помнишь, ты обещал помочь, если мне что-нибудь понадобится? Так вот, время пришло.

Глава четвертая

Чикаго

Джулс, нервничая, идет по коридору в кабинет Дэна Мэнсфилда. Она миновала уже столов пять, за которыми трудятся журналисты и редакторы, но никто и головы не поднял. С ней не здороваются, не говорят «Добро пожаловать в команду», не угощают пончиками. Все молчат и не подают виду, что узнали ее, хотя Джулс прекрасно понимает, что за ней украдкой наблюдают. Причина в том, что ее взял на работу сам шеф. Ей не пришлось карабкаться по служебной лестнице и поначалу заниматься рутинной работой. Джулс перепрыгнула через несколько ступенек и получила привилегированное место, ее непосредственным начальником будет сам Дэн. Она беспокойно вздыхает. Журналистская зависть – это болезнь. Джулс поплатится за свой успех, которому обязана стрельбой в Инглвуде. Именно после того инцидента она привлекла к себе всеобщее внимание.

Джулс работала всю ночь напролет. По собственной инициативе отправилась в Инглвуд, считающийся одним из самых опасных районов в Чикаго, и побеседовала с несколькими жильцами дома, где преступник взял соседей в заложники. Джулс невероятно повезло: она разыскала мать стрелка – сотрудницу чикагской публичной библиотеки – и взяла у нее интервью. Заметка получилась очень эмоциональной, ее разместили на первой полосе, а Джулс получила работу в редакции – Дэн лично об этом позаботился. «Вот только друзей у меня теперь не прибавится», – подумала она, стараясь проглотить ком в горле.

Не опуская головы и не обращая внимания на перешептывания за спиной, Джулс негромко стучит в дверь кабинета шефа. Ей открывает Луиза и окидывает критическим взглядом, громко возвещая:

– Племянница пришла. – Правда, на этот раз секретарь не выгоняет Джулс, а предлагает пройти в приемную. – Он тебя ждет. Смотрю, сегодня ты причесалась. – Луиза улыбается, веснушки на носу растягиваются. – У Дэна встреча. Подожди пока и выпей кофе. – Она указывает на стоящий в углу наполовину полный кофейник.

Джулс садится, наполняет чашку – уже третья порция бодрящего напитка за утро – и читает лежащую на столике из оргстекла утреннюю газету. Из кабинета доносятся резкие голоса Дэна и еще какого-то мужчины. Остается лишь гадать, о чем они спорят. Наконец в проеме появляется голова шефа, он подзывает Джулс. Вид у него не особенно довольный – впрочем, как и у издателя, который вылетает из комнаты, ураганом промчавшись мимо.

– Заходи, – говорит Дэн.

Джулс кивает Луизе и направляется в кабинет.

– Доброе утро, мистер Мэнс… то есть Дэн, – поправляется она и садится на стул напротив главреда.

Шеф надевает очки для чтения и бросает взгляды на дверь – он явно раздосадован после встречи с издателем.

– Как насчет домашнего задания?

– Домашки? – удивляется Джулс, она же только пришла. – Если нужно, я с радостью.

Дэн снимает очки и соединяет ладони.

– Отлично. Очень нужно. Знаю, сегодня твой первый рабочий день, вот только не жди, что тебе помогут освоиться на новом месте. – Он делает жест рукой в сторону редакции. – Уверен, теплого приема ты не получила. Мне даже жаловались.

Джулс краснеет.

– Не принимай близко к сердцу. Первое, что я усвоил, оказавшись «в полях»: журналистика – это не конкурс на звание самого популярного. Просто добросовестно выполняй свою работу и остерегайся завистников. Я, черт возьми, могу брать на работу кого захочу. Я здесь уже двадцать лет, меня не уволят. Все Пулитцеровские премии, которые получило наше издание, принесли мои ребята. – Дэн грустно качает головой и указывает на дверь. – Команда, которую они развалили.

Глаза шефа блестят, и Джулс не знает, как реагировать. Видимо, главред вспомнил Эль-Пасо и погибшего коллегу. Как можно было так поступить с Дэном? Он же один из лучших журналистов в стране.

– В общем, не переживай из-за завистников. Они злятся, что не додумались выйти за привычные рамки, найти мать стрелка и написать захватывающую дух статью. – Шеф встает из-за стола, идет в сторону приемной, кивает Луизе и закрывает дверь в кабинет. – Хочу предложить тебе кое-что поинтереснее. – Дэн царапает что-то на листке бумаги и протягивает его Джулс. – Вот адрес. Встретимся там через час. Возьми такси, сохрани чек. – Он продолжает заговорщическим тоном: – На самом деле… работать ты будешь не в газете, по крайней мере официально.

Брови Джулс ползут вверх.

– Не в газете?

– Нет.

Глава пятая

Эванстон, Иллинойс

Джулс в кафе на Шерман-авеню. Она села за столик в углу, спиной к стене и теперь прекрасно видит все: уютный интерьер, огромную доску с меню, написанным цветным мелом, большие окна, барную стойку. Она изучает контингент – в основном студенты и преподаватели – и удивляется, почему Дэн назначил место встречи не рядом с офисом, а за городом. Прикончив половину чашки капучино с соевым молоком, она видит спешащего через улицу шефа. На нем очки «Рей-Бен» в стиле ретро и старомодная черная ветровка – отголосок восьмидесятых. Под мышкой портфель.

Дэн машет ей рукой, заказывает кофе и садится рядом. Швырнув портфель на стол, шеф высыпает в чашку сразу три пакетика сахара.

– К твоему сведению, я никогда не прихожу раньше назначенного времени.

– К твоему сведению, я всегда прихожу заранее, – с улыбкой парирует Джулс, наблюдая, как шеф залпом выпивает кофе. Лицо у него напряженное, здоровый глаз покраснел. – Все хорошо?

– Прекрасно. – Не теряя времени, Дэн открывает портфель и достает оттуда толстую папку. – Вот. Изучи до вечера. Кстати, все конфиденциально. Эти документы не должны попасть в чужие руки.

Шеф замечает висящий на стуле потрепанный рюкзак и приподнимает брови. Джулс слышит голос матери: «Ты уже не студентка. Избавься от этого старья – ты ходишь с ним со школы. Купи себе нормальную сумку, чтобы продемонстрировать, что ты серьезная девушка».

Джулс моментально смущается.

– Как раз собиралась прикупить что-нибудь новенькое.

Дэн машет рукой.

– Мне плевать, с чем ты ходишь. Главное, чтобы никто не узнал, что в папке. Обсуждать это можно только со мной. – Он наклоняется ближе: – И больше никаких вольностей, ясно?

Джулс поджимает губы. Она понимает, о чем толкует шеф: о ее поездке в Инглвуд. Не было и речи о том, чтобы она лично отправилась на место происшествия. Вот только Джулс решила добыть материал любой ценой.

Она ерзает на стуле.

– Ясно. Но, сказать по правде, я не понимаю, почему мы встретились здесь. Ты сказал, что я буду работать не на газету. Можно объяснить поподробнее? Ты будешь мне платить из своего кармана? Прости, что спрашиваю прямо, но хотелось бы ясности…

– И да, и нет.

– Теперь мне все понятно.

Они смеются.

– Как я уже говорил, эта задачка поинтереснее и посложнее. – Дэн скрещивает руки на груди. – Насколько я могу судить, дело как раз по тебе. Со многими переменными. Сказать по правде, у меня есть личная заинтересованность. Сейчас не могу посвятить тебя в детали, но документы в той папке, что я тебе дал, помогут пролить свет на ситуацию. – Шеф ставит локти на стол и подается вперед. – Что тебе известно о произведениях искусства, похищенных нацистами?

Джулс слегка прищуривается.

– Вроде тех, о которых рассказывается в фильме «Охотники за сокровищами»?

Картина Джорджа Клуни основана на реальных событиях и повествует об особом подразделении, задачей которого в годы Второй мировой стало спасение украденных произведений искусства, которые гитлеровцы собирались уничтожить.

– Именно.

– Кое-что я знаю. Много лет назад я ходила на выставку, посвященную Третьему рейху. Мама решила, что хорошо бы расширить мои познания накануне бат-мицвы. Дело было давно, но я помню, что нам показывали десятки картин, конфискованных нацистами. Они считали определенные произведения искусства признаком упадка, называли их аморальными и запретили. Я страшно удивилась, что Гитлер и кое-кто из его ближайшего окружения в юности увлекались живописью. Это стало настоящим открытием. – Джулс ловит на себе ободряющий взгляд Дэна. Он явно ждет продолжения. – Кроме того, я недавно слышала в новостях, что те, кто пережил холокост, и их наследники пытаются вернуть произведения искусства. Но процесс этот не быстрый из-за многочисленных юридических подводных камней. – Джулс наклоняет голову набок. – Ну как?

– Лучше, чем я ожидал. Базовая информация есть, это хорошо. Дело вот в чем. Ко мне обратился один человек. Он хочет разыскать весьма ценную картину, которая много для него значит. Думаю, мы вполне можем считать это полотно аналогом «Моны Лизы» – оно стоит миллионы. Впрочем, моего клиента деньги не волнуют, им движут личные мотивы. Хотя будем честны: любое украденное произведение искусства задевает чьи-то чувства. Я тут немного покопал и выяснил, что в итоге все гораздо серьезнее. – Дэн подзывает официанта и заказывает еще кофе. – На днях в Германии произошло убийство и кража большого количества картин. Ходят слухи, что коллекция покойного насчитывала свыше тысячи шедевров, которые многие десятилетия считались утраченными. Подозреваю, что картина, о которой идет речь, могла быть среди похищенных ценностей.

– Значит… вора обокрали? – спрашивает Джулс, чувствуя, как замерло сердце. Она ощущает знакомое покалывание: завязка, ожидание, призрак маячащей на горизонте тайны… – Зацепки есть?

Дэн поджимает губы.

– Так себе зацепки. Но для начала сойдет. Я уже говорил, что это дело имеет особое значение.

По глазам видно, что шеф мыслями где-то далеко.

Джулс терпеливо ждет. Она отлично усвоила, что молчание провоцирует собеседника, которому не терпится прервать дискомфортную паузу. Так ей удалось заполучить свои лучшие цитаты и материалы – просто выжидая и слушая.

– Звезда индустрии моды… – Дэн осекается. – Попался на старую уловку. Золотые правила журналиста. Отличный ход, Джулс. Итак, раскрываю карты. Тебя ждет вторая серия «Порноворот». Журналистское расследование, которое на первый взгляд кажется простым. Вот только на карту поставлено многое, и последствия могут быть весьма серьезными. Справишься?

Справится ли она? У Джулс пересыхает в горле. Дэн даже не подозревает, через что она прошла в ходе первой серии «Порноворота». В голове возникает куча вопросов.

– Мне нужно больше информации.

– Изучи документы, вечером поговорим.

– Можно спросить? Чем, по мнению издателей, я буду заниматься в редакции?

Дэн усмехается.

– Тем же, что делают все новички. Сортировать документы, искать источники, проверять цитаты и факты, помогать Луизе, делать рутинную работу.

Джулс втягивает носом аромат кофе и вздыхает. Помощница шефа, поди, возненавидела ее за вторжение на личную территорию.

– А что по этому поводу думает Луиза?

– Хороший вопрос. – Дэн откидывает голову назад и хохочет, словно заценив одному ему понятную шутку. – Помощница работает со мной с первого дня. Ей не нужно думать, она в курсе всего, что происходит. Это Луиза посоветовала тебя нанять. Ее впечатлило то, как ты промчалась мимо нее и взяла на абордаж мой кабинет. В редакции все ее боятся. Луиза сказала – цитирую: «Этой девочке смелости не занимать. Она из одного с нами теста». – Дэн расставляет руки в стороны. – Добро пожаловать в команду, занимающуюся журналистскими расследованиями. Нас расформировали, мы работаем неофициально, зато эффективно. Джулс, я могу тебе доверять?

Вопрос риторический. Девушка прорвалась мимо Луизы, получила сенсационный материал и готова начать. Для Дэна вполне достаточно.

Глава шестая

Чикаго

Уже поздно. Джулс сидит на кровати, обложившись бумагами, – даже ноги некуда деть. Стоящие на тумбочке часы показывают почти полночь. А она только начала вникать в ситуацию. Работы невпроворот. Джулс структурировала содержимое папки, пронумеровала все документы, разложила их по стопкам, отсортировав по датам и странам. Дэн предлагает ей проштудировать курс истории, рассчитанный на семестр, за один вечер.

Джулс вливает в себя еще кофе, чтобы не заснуть, и смотрит на внушительную пачку в углу кровати с пометкой «1939 год». Она, конечно, ходила с мамой на ту знаменательную выставку тринадцать лет назад, но только теперь осознает истинные масштабы неуемного стремления нацистов уничтожить авангардное искусство – в частности живопись. Гитлер и его приспешники охотились за немецкими экспрессионистами с невиданным рвением.

Джулс листает страницу за страницей, рассматривает черно-белые снимки. С 1933-го по 1945 год нацисты конфисковали у музеев, галерей, школ, частных коллекционеров и художников более шестисот тысяч произведений искусства. Сотни тысяч картин и скульптур были уничтожены. И в то же время, пока Третий рейх бесчинствовал на просторах Европы, приспешники Гитлера «спасали» самые ценные экземпляры. Запрещенные работы в огромных количествах продавали на аукционах – главным образом при содействии Швейцарии, – чтобы спонсировать нацистскую военную кампанию и набивать собственные карманы. Повезло ли «Женщине в огне» пережить гитлеровскую культурную зачистку?

Размышления Джулс прерывает телефонный звонок. Она смотрит на экран: неизвестный номер. Точно, шеф.

– Привет, Дэн.

– Какие впечатления?

– Удручающие. Просто невероятно. Я пытаюсь перемолоть эту кучу информации. – Она колеблется. – Какая у меня задача – помимо освоения непосильных объемов исторических данных?

Повисает пауза, Джулс слышит, как Дэн щелкает зажигалкой.

– Тебя никто не знает.

– Спасибо за напоминание.

– Я к тому, что сам я – персона известная. Если появляюсь на горизонте, все настораживаются. А вот ты можешь втереться в доверие к кому надо, пока я буду дергать за ниточки из-за кулис. – Джулс слышит автомобильные клаксоны и дыхание Дэна. Похоже, шеф вышел на улицу покурить. – У меня есть пара идей, жду, пока их одобрят.

Одобрят? Так кто же на самом деле командует операцией?

– И кто же одобритель?

– Нет такого слова.

– Правда?

– Продолжай изучать документы. Поговорим утром.

Дэн отключает телефон.

Джулс откидывается на спинку кровати. Поспать ей сегодня не удастся, это уж точно. Она снова станет приманкой. Джулс подтягивает колени к груди и обнимает их руками. Никто не знает правду о том, чем закончилась история с «Порноворотами» – ни мама, ни близкие друзья. Вместе с материалом, отмеченным Пулитцеровской премией, Джулс получила серьезный урок.

* * *

Материал «Порноворота» получил Пулитцеровскую премию. На следующее утро Джулс позвонил Рик Янус – репортер, сыгравший главную роль в проведении журналистского расследования, – и предложил отметить успешное завершение дела в составе всей команды в отеле «Хайятт». Чтобы пойти туда, пришлось умолять маму, которая отнеслась к приглашению крайне настороженно. Впрочем, не без причины: Джулс только исполнилось семнадцать, остальные члены группы – да и, пожалуй, редакции в целом – были как минимум лет на десять старше. Джулс обещала, что побудет на мероприятии совсем недолго. Что вернется не поздно. Что пить не будет – даже если все вокруг начнут налегать на алкоголь.

Она соврала.

Как и насчет того, в чем пойдет. Из дома Джулс вышла в темно-синем платье-футляре с поясом, в котором праздновала свой шестнадцатый день рождения. Но, прибыв в отель, сразу же отправилась в туалет и переоделась в черный облегающий трикотажный наряд с открытыми плечами, купленный тайком в одном из ведущих модных магазинов. Маму хватил бы удар. Джулс хотела выглядеть взрослее. Точнее, старалась привлечь внимание Рика. Они целых полгода работали вместе, чтобы разоблачить преступника, и Джулс не устояла и влюбилась в репортера. Что ж в том удивительного, если ведущий журналист издания, красавец мужчина постоянно повторял, что расследование не удалось бы завершить без помощи «приманки», что он не справился бы без Джулс… Рик хвалил ее навыки журналистской работы и анализа информации, дотошное отношение к документам. И постоянно повторял, что она справляется не хуже – а может, даже и лучше, – чем любой репортер из его команды.

Три бокала шампанского и два шота – и Джулс оказалась наедине с Риком в его номере. Она отправилась туда вместе с небольшой группой коллег, желавших продолжить праздник, и дождалась, пока все разойдутся. Рик стоял у противоположной стены, прижавшись к шкафу, и смотрел на нее. Джулс ощущала покалывание во всем теле и полагала, что объект ее страсти тоже испытывает нечто похожее. Не может такого быть, чтобы она все это нафантазировала. Правда, Рику уже за тридцать, он недавно развелся и вообще-то староват для нее. Вот только Джулс мнила себя зрелой женщиной. Ровесников она считала недалекими и несерьезными, они ее не интересовали. Не зря мама называла ее старушкой.

Джулс улыбнулась Рику. Он не отвел взгляд. Все ясно, ее симпатии взаимны.

– Мы классно провели время, – начала Джулс, слегка нервничая и одновременно чувствуя себя свободной и раскрепощенной.

– Согласен. – Рик слегка сменил позу. – Без тебя я не получил бы Пулитцеровскую премию. Впрочем, это лишь начало. Когда-нибудь ты станешь маститым журналистом.

Он слегка наклонил голову и окинул ее оценивающим взглядом. Джулс мысленно похвалила себя за то, что купила платье. Обычно она встречалась с коллегами в редакции, куда приходила прямо из школы, одетая в джинсы, кроссовки и свободные футболки. Сейчас Рик смотрел на нее совсем иначе. Он глубоко вздохнул, словно пытаясь успокоиться, и пробормотал, указывая на дверь:

– Знаешь, я слегка перебрал. Наверное, тебе лучше…

Рику не удалось договорить. Джулс много раз вспоминала этот момент и прекрасно понимала: она сама напросилась. Вместо того чтобы уйти, Джулс подошла к нему, опьяненная не только алкоголем, но и успехом, и сжигающим изнутри желанием. И поцеловала Рика.

Он не сопротивлялся, а обнял ее, крепко прижал к себе, дыша перегаром, а потом повалил на кровать. Чувствуя, как его руки быстро перемещаются по ее телу, Джулс поняла, что не готова, хотя до этого была совершенно уверена в обратном. Реальность разочаровала. Она хотела попросить Рика не спешить, но не могла связать слова в членораздельную фразу. Ее подташнивало, голова горела и кружилась. Она и опомниться не успела, как платье, лифчик без бретелей и трусики полетели на пол и Рик вошел в нее. Джулс закричала, и он сразу же остановился.

– Что такое? – Он сел на кровати и увидел стекающую по внутренней стороне бедра струйку крови. – Господи! Ты что, девственница?

– Да, – выдавила она.

Лицо Рика побелело, он хлопнул себя ладонью по лбу.

– Какой же я идиот! И о чем я только думал? Ведь сразу было понятно, что что-то не так.

Он вскочил с кровати словно ужаленный и принялся лихорадочно искать джинсы. Натянув их, Рик сел на постель рядом с Джулс, качая головой и тяжело дыша, словно только что пробежал марафон.

– Я слишком много выпил, но это меня не извиняет, я же взрослый мужчина. – Он слегка дотронулся до ее руки, и прикосновение обожгло. – Прости.

Джулс не могла выдавить из себя ни слова, лишь натянула простыни до подбородка, желая прикрыть и свое тело, и свой позор. В случившемся лишь ее вина. Она сама пришла к Рику в номер, сама его поцеловала. Джулс понимала, что это неправильно, и все же эмоции охватили ее с такой силой, что разница в возрасте казалась несущественным препятствием.

Рик уже не смотрел на нее виноватым взглядом, а уставился в стену, словно разговаривал с кем-то невидимым.

– Иногда приходится долго работать с кем-то, и случается принимать совместную увлеченность проектом за нечто большее. Так не должно быть, и все же происходит. Не вини себя, я должен был все понять. Хотелось бы повернуть время вспять, но тут я бессилен.

Рик смотрел на нее с жалостью, словно Джулс стала одной из сексуальных рабынь, схему поставки которых они только что раскрыли, и слегка покачивал головой с темно-каштановыми кудрями. Именно этот взгляд ранил сильнее всего. До этого Джулс планировала попросить Рика устроить ей летнюю практику в редакции, надеясь, что потом сможет получить там постоянную работу, но теперь об этих планах придется забыть. И чем она только думала? Что они рука об руку побегут в закат, сжимая в руках диктофоны?

Рик поднял с пола ее черное платье и протянул с таким видом, словно вручал оливковую ветвь.

– Давай сохраним все в секрете. Просто забудем о случившемся. Идет?

Он взял с тумбочки телефон и принялся читать сообщения. Джулс почувствовала себя лишней. Она прекрасно понимала, что сама все разрушила.

Рик встал и, не выпуская мобильник из рук, отправился в ванную. Как только за ним закрылась дверь, Джулс быстро скользнула в платье – вскоре оно окажется в мусорке. Она чувствовала себя использованной и ненужной и злилась из-за того, что неправильно интерпретировала ситуацию. Джулс быстро собрала вещи и вылетела из номера, не попрощавшись.

Садясь в такси, она поймала себя на мысли, что ее первый раз навсегда останется окрашен неприятными воспоминаниями. Но Джулс также знала, что сияние ее первой большой журналистской награды не померкнет. Она больше никогда не совершит ошибку, смешав чувства с работой. Впрочем, совет Рика Януса сохранить все в секрете и забыть пришелся как нельзя кстати. Хотя тот случай наложил отпечаток на всю ее дальнейшую жизнь, словно окутав душу жесткой, непроницаемой оболочкой.

Глава седьмая

Мизула, штат Монтана

Эллис никогда не бывал в Монтане. Надо же, весь мир объездил, а сюда не приезжал. Любителем природы его назвать сложно. Мистер Баум предпочитает безукоризненную чистоту, сдержанные интерьеры и прохладу пятизвездочных отелей, где чувствуешь, что все под контролем. Впрочем, поездку сюда он и так откладывал слишком долго.

Эллис смотрит в тонированное окно внедорожника. Вопреки опасениям, пейзажи здесь великолепные: на ярко-синем небе вырисовываются резкие очертания гор, у подножия которых сверкает лента реки. Местность будто из рекламных роликов «Руководство по выживанию» от «Ральфа Лорена». «Мои туфли такого путешествия не пережили бы», – думает Эллис. Он представляет себе каблуки, увязающие в навозе и грязи, и фыркает. Затем в сотый раз смотрит на часы – без пяти семь, раннее утро. Отлично, внук еще должен спать. Эллису хочется сделать сюрприз.

– Похоже, нам туда, – говорит он водителю. – Вот эта дорога без опознавательных знаков слева.

Пол, который работает на Баума вот уже десять лет и неизменно доставляет в любой пункт назначения, посматривает в зеркало заднего вида и бросает на хозяина ободряющие взгляды.

Никто из родных не знает, что Эллис сел в свой личный самолет и прилетел сюда. Он не сказал ни слова ни жене, ни дочери Ханне, матери Адама. У них появятся вопросы, а рисковать нельзя. Только Александра в курсе всего. Эллис попросил ее разузнать, как добраться до уединенного жилища внука, и проинструктировать Пола.

Внедорожник сворачивает на грунтовую дорогу. Впереди показывается домик, где живет Адам – любимый внук Эллиса, что ни для кого не секрет. Мистер Баум недовольно качает головой. Надо же, мальчик, выросший в роскоши, теперь живет словно Унабомбер[1].

В горле встает ком. Эллис вспоминает, наверное, худший момент в жизни, когда четыре года назад в его доме ночью раздался звонок. Им с Вивьен сообщили, что у Адама передозировка героина. Жизнь их красивого и талантливого внука, который уже в двадцать пять лет произвел фурор в кругах любителей живописи в Нью-Йорке, висела на волоске. Парень чудом выжил, провел две недели в больнице, а затем еще три месяца – в центре реабилитации. Выйдя оттуда, Адам поставил крест на блестящей карьере, порвал связи с тем сбродом, который называл друзьями, и уехал как можно дальше от родных и от всего, что связывало его с известной фамилией Баум. Жизнь затворника, которую вел внук, очень огорчала Эллиса. Но парень, по крайней мере, жив.

Внедорожник двигается по гравийной дорожке к дому. Грудь Эллиса внезапно пронзает острая боль. В последнее время она атакует его все чаще и становится все сильнее. По возвращении надо бы позвонить доктору. Возможно, он поторопился, решив приехать в Монтану. Может, это ошибка. Кто знает?

Эллис смотрит вперед, на аккуратно постриженный затылок, на темные волосы с проседью. Водитель умеет хранить секреты.

– Пол.

И ловит его взгляд в зеркале заднего вида.

– Да, мистер Баум? Вы хорошо себя чувствуете?

– Все в порядке, спасибо. – Эллису внезапно сдавливает грудь. Он чувствует, что не хватает воздуха, опускает стекло и, слегка высунув голову в окно, вдыхает. – Я здесь пробуду некоторое время. Когда соберусь уезжать – позвоню. Городок, через который мы проезжали, показался мне симпатичным. Поезжай туда, развейся, позавтракай где-нибудь.

Пол останавливает автомобиль, оборачивается и недоверчиво смотрит на шефа.

– Возможно, мне лучше подождать вас здесь.

Эллис не успевает ответить: в домике загорается свет, штора на окне отодвигается, и за стеклом показывается профиль внука.

– Я справлюсь, – неуверенно отвечает мистер Баум. Впрочем, он никогда не меняет своих решений. – Поезжай.

– Все-таки мне лучше остаться. А вдруг вы…

– Пол, уезжай, прошу тебя, – обрывает водителя Эллис и открывает дверь внедорожника.

Машина сдает задним ходом. Входная дверь домика распахивается. На пороге Адам – босой, во фланелевых штанах и с голым торсом. У его ног крутятся три собаки. За время разлуки тело внука стало более крепким. Давно не стриженные волосы торчат в разные стороны, а еще Адам отпустил бороду. Настоящий горец, по которому плачет бритва. Зато на щеках румянец, парень выглядит сильным и здоровым. Эллис вздыхает с облегчением и направляется к домику. Господи, как же он скучал по внуку!

– Дедушка? – Адам не верит своим глазам. – Что ты здесь делаешь? Тебя мама прислала?

– Никто не знает, что я в Монтане. Ни мама, ни бабушка. Мы так давно не виделись. Хорошо выглядишь. – Эллис вообще-то терпеть не может публичное проявление чувств и сторонится объятий, но сейчас прижимает молодого человека к груди. Мистер Баум чувствует целую палитру запахов: еще не чищенных зубов, мускуса, краски… Почему-то Адам занял особое место в его сердце. В детстве мальчик постоянно сидел где-нибудь в уголке и рисовал, пока остальные внуки Баума хулиганили или играли на детской площадке на заднем дворе их дома в Бедфорде. Адам же предпочитал одиночество – в точности как Эллис. Впрочем, позже, после окончания колледжа, ситуация радикально изменилась. Адам стал совершенно другим – звездой вечеринок, которого окружала стайка едва одетых девиц и покрытых татуировками и похожих на наркоторговцев парней. Внук вел беспорядочную жизнь, наполненную бесконечными выставками, вечеринками, тусовками, бессонными ночами и наркотиками, стараясь, чтобы родные не узнали, как он проводит время. Даже когда вся семья собиралась за одним столом, Адам и пяти минут не мог усидеть спокойно. Эллис был уверен, что причиной тому кокаин, и сильно переживал. Внук в один миг приобрел бешеную популярность в Челси, все искали его внимания. Адам потерял себя. Пристальное внимание и толпы поклонников поглотили его с головой.

Эллис делает жест рукой в сторону закрытой сеткой двери.

– Войти можно?

– Конечно.

Адам отходит в сторону, успокаивает возбужденных собак и приглашает деда в дом.

Эллис отряхивает ноги на коврике, проходит в комнату и застывает на месте. Снаружи дом выглядит как настоящая развалюха, зато внутри… Надо же, просто невероятно! Каждая стена представляет собой холст, наполненный жизнью и яркими цветами. Даже потолок покрыт энергичными мазками. Кругом чередуются текстуры и дерзкие оттенки: золото, насыщенно-винный, оранжевый, зеленый, лиловый, бирюзовый… Палитра счастливого человека. Эллис не спеша рассматривает рисунки. Здесь обнимаются влюбленные, а там компания друзей сидит в кафе. Веселящиеся в парке дети, обнаженные женщины на берегу моря, разнообразные пейзажи – горы, реки, леса, небо, разные растения… Зрелище ошеломляет, у Эллиса перехватывает дыхание. В отличие от знаменитой прежде техники Адама – жутковатого абстракционизма – эта комната светла и жизнерадостна. Впрочем, одно творение выбивается из общей картины. Эллис не может отвести глаз от дальней стены у входа в кухню. Он нерешительно подходит, чувствуя, что внук провожает его взглядом, останавливается и рассматривает изображение: пожилой человек в хорошо сидящем костюме. Копна густых седых волос, голова слегка склонена набок, задумчивый взгляд… Мужчина стоит, заложив руки за спину, словно дворецкий, а на него со всех сторон движется лавина обуви – словно пули с шипами. Туфли на шпильках. «Господи, это же я! Он меня изобразил!» Едва сдерживаясь, Эллис поворачивается к внуку. Слезы застилают глаза.

– Адам… – Голос предательски срывается и едва слышен.

Внук широко улыбается, и Эллис видит ямочки на щеках того, кто едва не загубил собственную жизнь, но сумел вернуться на путь истинный, осознав, что совершил ошибку.

На Эллиса нападает приступ кашля, и он прикрывает рот носовым платком.

– Прости меня. Похоже, я глубоко ошибся. Я приехал, чтобы попросить тебя об одолжении. Но теперь понимаю, что действовал неразумно, поддавшись порыву.

Эллис пытается успокоиться. Опять боль в груди, будь она проклята! Он садится в стоящее рядом видавшее виды кресло. Тело с благодарностью опускается на мягкое сиденье, словно вставший на якорь корабль. Адам подходит к нему.

– Давай принесу тебе что-нибудь выпить.

Однако Эллис ему не дает. Он хватает внука за руку и не отпускает.

– Поверь, я пытался… Хотел с тобой пообщаться. Но ты не отвечал на звонки, и я решил не надоедать. Мне стоило быть настойчивей, поддержать тебя. Я каждый день о тебе думал. – На глаза Эллиса снова наворачиваются слезы, впрочем, его мало это волнует. И с каких это пор он стал таким чувствительным? Из-за рака? Из-за того, что снова увидел Адама? Из-за своего портрета на стене? – Я считал, что отчасти виноват в том, что с тобой случилось. Владелец известной компании, постоянно в центре внимания, кругом папарацци… Тебе, должно быть, нелегко пришлось. Давление оказалось чрезмерным. В детстве ты ненавидел шумиху. Похоже, именно я взвалил на тебя непосильный груз…

Адам сжимает руку деда.

– Ты ни в чем не виноват. Это я не справился. Жил на полную катушку, был слишком беспечен. Я всегда любил лишь две вещи: живопись и одиночество. Но пошел против своей натуры и решил стать другим человеком, чтобы вписаться в окружавший меня яркий и безумный мир. И в результате все пошло прахом. Я видел, что ты звонил, получал сообщения от тебя и от бабушки. Но мне нужно было побыть одному, прийти в себя и привести мысли в порядок. – Адам слегка похлопывает Эллиса по сгорбленной спине. – Хотя я рад, что ты тут. – С едва заметной улыбкой он делает жест в сторону кухни. – Хотел бы я угостить тебя «Кровавой Мэри», ты так любишь этот коктейль. Вот только у меня лишь сок.

– Сок меня вполне устроит. Я больше не пью. Я ведь неспроста приехал, хотел тебе кое-что рассказать. – Эллису тяжело дышать, но он справляется с собой. – Я слишком много пил. Пристрастие к алкоголю превратилось в проблему. Конечно, все держалось в секрете.

«Которых в моей жизни как-то многовато», – думает Эллис, подается назад, и спинка кресла неожиданно откидывается. Они смеются, затем лицо модельера вновь становится серьезным.

– Пока ты проходил реабилитацию, я был занят тем же самым. Решил: раз уж ты смог, то и мне пора обратиться за помощью. Записался на шестинедельную программу, которая проходила за пределами Чикаго. Об этом знала только бабушка. Вместе со мной в центре находились и другие известные люди – наверное, нас можно назвать страдающими зависимостью знаменитостями. – Эллис выдавливает подобие улыбки. – Я всего три года как не пью.

Адам, явно ошеломленный таким признанием, во все глаза смотрит на деда.

– Спасибо за откровенность. Понимаю, как тяжело об этом рассказывать.

Внук идет на кухню, наливает два стакана свежевыжатого апельсинового сока, возвращается и садится на диван напротив Эллиса. Мужчины молчат и не сводят друг с друга глаз. Наконец Адам произносит:

– Но причина твоего визита в другом, так?

– Верно. – Эллис качает головой. – Помнишь, ты нарисовал мне картину, когда тебе было лет десять? Ты уже тогда восхищался природой, был одержим торнадо и изобразил один из них. С женским лицом внутри воронки.

Адам улыбается.

– Да, помню.

– Я сохранил тот рисунок. Очень им дорожу. Напоминает мне о прошлом.

На Эллиса снова нападает приступ кашля.

– Ты нездоров. Что случилось?

– Я просто стар, – отмахивается Эллис. – Видишь ли, меня мучают кошмары. Раньше они мне снились раз в несколько месяцев, а теперь – каждый день. – Воспоминания уносят куда-то далеко, мысли рассыпаются на отдельные звенья. Ему так много хочется рассказать внуку, стольким поделиться. – Да, я, похоже, сдал. У меня не так много времени. Но я прожил интересную жизнь, даже, можно сказать, замечательную. Встретил бабушку, потом родилась твоя мать, другие наши дети, внуки…

«А еще у меня есть Генри», – думает Эллис, но вслух, конечно, не скажет.

– Я создал компанию «Аника Баум», мое наследие.

Адам ставит стакан с соком на стол.

– Позволь тебя прервать. Я не тот, кто тебе нужен. Я не стану управлять компанией, даже не проси.

Эллис улыбается.

– Я приехал не за этим. Мое дело продолжат твои сестры. Они уже в курсе всего, что у нас происходит. – Он смотрит в окно на живописный горный хребет. – Я никогда никому не рассказывал… – Эллис вспоминает свою беседу с Дэном Мэнсфилдом, состоявшуюся на прошлой неделе. – До этого момента. Как ты знаешь, я родился не в Америке.

Адам откидывается на спинку дивана.

– Знаю. Ты из Бельгии. Твои предки занимались бриллиантами.

– Чушь собачья. – Эллис чувствует, что начинает раздражаться. Он погряз во лжи. – Не было ни Бельгии, ни бриллиантов, ни семьи. Эту сказочку придумали для журналистов, а со временем я и сам начал в нее верить. Мое детство – если это вообще можно назвать детством – пришлось на военные годы. С восьми лет я большую часть времени провел под землей – в канализационных сетях и подвалах. Жил даже в большой дымовой трубе. Знаешь, я ведь наполовину еврей. Когда мне исполнилось тринадцать, я приехал в Америку. Меня воспитывали в интернатах, пока я не стал совершеннолетним и не пошел работать. Зато я отличался умом, сообразительностью и творческими способностями. А главное, мне было нечего терять. В США легко раскрутиться, подняться на вершину, сделать себе имя. А свое мрачное прошлое я скрываю…

Адам вздергивает брови – в точности как Ханна, когда ее что-то заинтересовывало. Эллис смотрит на влюбленных, изображенных на стене позади внука. Молодая и беззаботная парочка, у которой все впереди. Если бы жизнь действительно была такой. Эллис тяжело вздыхает.

– Моя мать была редкой красавицей. Родилась в маленьком городке неподалеку от Мюнхена, а когда стала подростком – переехала в Берлин. Она победила на конкурсе красоты, работала манекенщицей, а затем влюбилась в моего отца. Его звали Арно Баум. Еврей, банкир, был женат, имел детей. А мама – католичка, беззаботный представитель богемы. Родители полюбили друг друга, но в брак не вступили, хотя мама называла отца мужем, взяла его фамилию и дала ее мне.

«А вот семья Арно меня возненавидела». В памяти всплывает лицо девочки с золотыми косами, которое до сих пор периодически преследует Эллиса в кошмарах. Она подошла к нему, когда он играл в мяч в небольшом парке неподалеку от дома. «Ублюдок, Арно не твой отец, а мой!» – с искаженным от ярости лицом выкрикнула девочка, плюнула в Эллиса и его мать и убежала. Мальчик разрыдался, а мама его утешала: «Не слушай ни ее, ни кого-либо другого. Арно Баум – твой отец и всегда им будет».

– Тебе плохо? – участливо спрашивает Адам.

Мозг взрывается от множества воспоминаний, голос Эллиса дрожит.

– Мне было лет пять, когда в нашей квартире появился художник. Он хотел нарисовать маму. Эрнст Энгель.

– Тот самый Эрнст Энгель?

– Да, тот самый.

– И что было дальше? – В зеленых глазах Адама – они такого же цвета, как у матери, – плещется любопытство.

«Слишком много всего», – думает Эллис. Он смотрит не на внука, а куда-то в сторону, но не видит ни парочку влюбленных, ни горы. Он вообще выпал из настоящего. Эллис снова в прошлом. В просторной квартире матери, в слабо освещенной прихожей, стоит на коленях с кляпом во рту, а вокруг солдаты с пистолетами, направленными на Анику. Но он глядит лишь на Гельмута Гайслера и слышит только его резкий голос. Нацист орет на мать, а Эллис не в силах это прекратить.

– Ты позировала для этого урода и дегенерата, Эрнста Энгеля, правда? У меня есть доказательства – его картина, – кричал Гайслер, и Эллис видел его мелкие и острые зубы, придающие гитлеровцу сходство с белкой. – Ты спала с евреем, родила от него этого ублюдка, а потом позировала для художника, которого считают врагом государства. Точнее, считали – он уже мертв. А значит, и тебе, мисс Германия, подписан приговор. – Гайслер повернулся и наклонился к Эллису. – Хватит рыдать, маленький гаденыш. Твоя мать – шлюха и сейчас получит по заслугам.

Аника упала на колени и принялась умолять нациста, чтобы тот отпустил мальчика. Она лгала, что на самом деле отец ее сына – не Арно Баум, а чистокровный ариец. Эллис начал кричать, что хочет умереть вместе с мамой, но из-за кляпа никто не мог разобрать слов. Впрочем, Гайслер не собирался убивать Эллиса. Нацист хотел, чтобы мальчик стал свидетелем небывалого шоу, которое навсегда врезалось в память и до сих пор жгло его сознание. Солдаты заставили Анику раздеться до белья, а затем облачиться в туфли на каблуках и нарядное красное платье – цвета крови и позорной картины, как сказал Гайслер.

Не теряя времени, нацисты повесили матери на шею плакат с надписью: «Я трахалась с жидом. Я шлюха». И вытолкнули Анику на улицу. Эллис остался в квартире один. Все так же с кляпом во рту он прилип к окну и видел, как солдаты вели маму по улице. Они заставили ее раз за разом обходить квартал в течение нескольких часов, пока Аника больше не могла идти и не рухнула на землю. Тогда нацисты схватили ее и потащили куда-то, и больше Эллис ничего не видел. Зато услышал пять выстрелов. А потом наступила тишина – страшная и оглушающая. Несложно было понять, что произошло.

– А твой отец? – прошептал Адам.

Эллис некоторое время молчит и часто дышит.

– Я больше никогда его не видел. Много лет назад я обращался в Музей холокоста в Вашингтоне в надежде добыть хоть какие-то сведения об Арно Бауме и его родных, но из моей затеи ничего не вышло. Больше я не пытался о нем разузнать. Впрочем, кое-что я помню, хотя и очень смутно. За мной пришла соседка – вдова, что жила рядом и боготворила мою мать. Добрая женщина накормила меня и уложила спать у себя в гостевой комнате. А несколько дней спустя посреди ночи отвела меня в местную пекарню и передала какому-то человеку в черном, который ждал в служебном помещении. Никто не знал его настоящего имени, но тот мужчина спас мне жизнь.

– Кем же он был?

– Этого мы теперь не узнаем. Человек в черном спас не только меня, но и других детей-сирот. Он тайком вывез нас из города, прятал в лесах, на фермах. Воспоминания о том периоде у меня связаны с канализацией, грязью, отвратительными запахами, холодом… Я голодал. Зато выжил. – Закончив рассказ, Эллис наконец смотрит на внука. Лицо Адама мокрое от слез. – Видишь ли, создавая каждую пару туфель, я думал о своей матери, об Анике. Чтобы почтить ее память и никогда не забывать о той страшной последней прогулке. Над ней смеялись, но мама не опускала головы. Наши соседи и те, кого я считал ее друзьями, швыряли в нее помидорами, мусором и даже обувью. В какой-то момент мама подняла глаза и увидела меня в окне. Не знаю, возможно, это всего лишь плод воображения, но я помню, будто мы обменялись взглядами. Она ободряюще улыбнулась. Ее улыбка научила меня не терять самообладания, несмотря ни на что. А затем мама исчезла. Ее будто и не существовало. Я не смог ее спасти…

Эллис смотрит на свои трясущиеся руки – некогда тонкие, с гладкой кожей, а теперь испещренные старческими пятнами.

Адам поднимается с дивана и подходит к деду.

– Так о чем же ты хотел попросить?

Эллис не спеша достает из кармана пиджака газету со статьей о смерти Карла Гайслера и похищенных сокровищах.

– Этот человек – сын того самого нациста. Его обокрали и убили. Полагаю, картина, на которой изображена моя мать, находилась в квартире покойного. Ходят слухи, что Гайслер-младший прятал у себя шедевры Пикассо, Шагала, Матисса, Сезанна, а также одно из полотен Энгеля. – Голос Элисса срывается. – Сердцем чую, что «Женщина в огне» – так Эрнст назвал свое творение – была там. Гельмут Гайслер сказал маме, что картина у него, – я слышал это собственными ушами. У меня не осталось ни одного изображения мамы, ни одной фотографии. Никакой связи с прошлым. Я твердо решил разыскать картину и вернуть ее туда, где ей место, – в нашу семью.

– Ты пытался проследить судьбу творения Энгеля? Может быть, нанимал кого-то для этих целей?

Эллис смотрит прямо в глаза внуку.

– Стыдно признаться, но я был слишком занят тем, чтобы скрыть свое прошлое. Но я все же провел небольшое расследование и заполучил несколько важных документов. Среди них каталог произведений современного искусства, проданных с аукциона в Люцерне в 1939 году. Там упоминается «Женщина в огне». Все перечисленные в брошюре работы – из числа награбленного нацистами. Имена большинства покупателей остались неизвестными. А вырученные деньги пошли на военную кампанию. Просто омерзительно. – Эллис вздыхает. – Я не знаю, кто купил картину, что с ней случилось дальше и как она в итоге оказалась в руках Гайслера-младшего. Однако у меня есть достоверная информация, что за несколько месяцев до аукциона творение Энгеля было в Париже и там тоже не обошлось без Гельмута. – Эллис подается вперед. – Вот почему я к тебе приехал. В мое распоряжение попал документ о перевозке холста из парижской художественной галереи в Люцерн, и подписан он лично Гайслером-старшим. – Эллис чувствует, как пульс учащается, а щека начинает дергаться. – А владелец галереи – де Лоран.

По лицу и шее Адама расползается краснота, он не мигая смотрит на деда. Эллис поджимает губы.

– Вот именно.

– Марго де Лоран, – произносит внук неестественным голосом.

– Да. «Женщина в огне» некоторое время находилась в коллекции ее деда, Шарля де Лорана. Его подпись тоже стоит на сопроводительной документации. Возможно, он купил картину. Или представлял интересы Энгеля в Париже. Вероятно, Гайслер заставил Шарля продать полотно. Неизвестно, сохранились ли какие-то записи о сделке. Вопросов слишком много. Кроме того, в 1939 году Эрнст Энгель был убит. «Женщина в огне» могла стать его последним творением – в таком случае она обладает исключительной ценностью. – На Эллиса внезапно накатывает усталость. – Если я предполагаю, что картина была в числе ценностей, похищенных из квартиры Гайслера-младшего, то и Марго пришла к такому же выводу. Не мне тебе рассказывать, на что способна эта безжалостная женщина…

Лицо Адама мрачнеет, и Эллис тут же жалеет о своей затее. С чего он решил, что бывший наркоман, совсем недавно возвратившийся к нормальной жизни, поможет ему вернуть давно утерянное полотно, прежде чем оно попадет в лапы Марго де Лоран? Как же он облажался!

Эллис встает, с трудом держась на ногах.

– Прости, что вывалил на тебя столько информации. В моем мозгу созрел какой-то безумный план. Но когда я увидел тебя и этот чудесный дом, то сразу передумал. Я пошел на поводу у эмоций – и ошибся. Я справлюсь со своими проблемами сам.

Адам тоже встает и начинает говорить – так тихо, что дед едва разбирает слова:

– Послушай… Я плохо помню, но мне кажется, что Марго упоминала об этой картине. Пять лет назад я был в их семейном замке на юге Франции. Помню, она показывала несколько полотен, которые Шарль спас во время войны. Марго тогда рассказывала об одном холсте, который деду не удалось сохранить и который очень много для него значил. Что-то об изображении женщины в языках пламени. Это все, что я помню. Правда, я тогда был под кайфом и не уверен, не придумал ли все это.

На Эллиса снова нападает приступ кашля. Он задыхается.

– Ты болен? Скажи как есть.

Теперь уже нет смысла что-то скрывать от Адама.

– Да. Но никто из родных не в курсе. – Эллис вспоминает о смертном приговоре, который получил несколько недель назад от онколога и спрятал в ящике рабочего стола. – Протяну еще год. Если повезет – полтора. – Он берет лежащую на кофейном столике газету и помахивает ей. – Новости об отпрыске Гайслера слишком взволновали меня и вызвали множество неприятных воспоминаний, от которых я пытался избавиться. «Женщина в огне» не отпускает меня. Я знаю, она ждет, когда я приду и спасу ее. Я совершенно в этом уверен – как и в том, что по запаху кожи, из которой изготовлена обувь, могу с легкостью определить ее качество и назвать производителя. – Эллис аккуратно складывает газету и убирает в карман пиджака. Затем достает платок и промокает покрывшийся испариной лоб. – Возможно, это мой последний шанс увидеть маму. Я должен найти картину, прежде чем до нее доберется Марго де Лоран.

Адам подходит к окну и смотрит на расстилающийся за ним чудесный пейзаж, который в шутку называет своим задним двором. Внук молчит, как кажется Эллису, целую вечность, а затем оборачивается – медленно, точно рассчитывая каждое движение. Прямо как маленький Эллис, крутившийся перед зеркалом в спальне матери, когда примерял ее туфли.

– Дед… Я сделаю все, о чем ты попросишь.

Глава восьмая

Корран, Франция

Марго полной грудью вдыхает свежий деревенский воздух, жадно стараясь уловить все знакомые нотки: ароматные травы, которыми заросли холмы, виноградники, лежащая по левую руку оливковая роща и даже пещеры эпохи неолита, изученные ею в детстве до последнего сантиметра. Как же она соскучилась по этим местам!

Марго не была в Корране несколько месяцев. Ее семья вот уже более века владела замком и двумя с половиной тысячами акров земли в небольшой провансальской деревушке неподалеку от Бриньоля. Именно сюда Марго приезжала на лето к деду. С фамильными владениями связаны бесценные воспоминания. Когда девочке исполнилось двенадцать, все резко изменилось: Шарль умер. И теперь семейный замок, очаровательный в своей деревенской простоте, служит не для приятного времяпрепровождения, а для деловых целей. Впрочем, прогулки Марго все-таки может себе позволить. В такие минуты она чувствует присутствие деда и слышит его зычный голос – словно Шарль идет по тропинке рядом с ней.

На Марго высокие ботинки, джинсы в обтяжку и любимый пушистый белый кардиган, который она носила, еще будучи подростком. Мадемуазель де Лоран быстро движется по тропинке, ведущей от замка к бункеру – убежищу площадью в десять тысяч квадратных футов, укрывшемуся среди виноградников и густых лесов. Дед построил его после Первой мировой. Сегодня здесь хранится впечатляющая коллекция произведений искусства. А еще, как любил хвастаться отец Марго, тут же разместилась самая внушительная в художественной среде разведывательная служба, собирающая материалы для шантажа. Теперь же в бункере будет храниться и коллекция Гайслера.

Приближаясь к убежищу, Марго явственно слышит звучный голос деда: «У тебя определенно глаз наметан, моя милая. Но знаешь, что отличает превосходного галериста от просто хорошего? В нашем деле важнее уши. Слушай, внимай, запоминай. Впитывай словно губка, стань экспертом, легко отличающим подлинник от копии, умеющим распознать талант. Великолепные коллекции и прекрасные галереи, конечно, важны, только больше всего люди ценят знания. Учись понимать желания клиентов. Изучай художников, с которыми сотрудничаешь, конкурентов, их заказчиков. И что самое важное – узнавай их секреты». Марго умиляется, вспоминая, как дед хмурил брови, стараясь вложить в ее голову накопленную мудрость. Она не особо вслушивалась в речи Шарля, хотя его слова все-таки отложились в голове. «Помни, – тряс дед пальцем перед ее носом. – Если ты оступишься или ошибешься, все это запомнят. И ты дорого заплатишь за свои промахи. Всегда будь на шаг впереди конкурентов, а для этого тебе иногда придется прибегать… – Шарль посмотрел вдаль, словно увидел на горизонте дикого зверя, – к сомнительным методам».

Да уж, точнее не скажешь. Марго ускоряет шаг. Она помнит каждое сказанное дедом слово, дорожит его наставлениями. Ее отец, Себастьян, – полная противоположность Шарлю. Безалаберный и беспечный, он стал управлять галереей после смерти деда. Вот только у этого клоуна, оступившегося бесчисленное количество раз, поучиться было нечему. За что он и поплатился.

По пути Марго останавливается у знакомого огромного валуна и взбирается на него – в точности как в детстве. Она садится на вершине, прижав колени к груди, и каждой клеточкой тела впитывает захватывающую дух панораму. Вдалеке виднеется Вердонское ущелье – великолепный каньон, где она бродила бесчисленное количество раз. После смерти деда ее никто ни в чем не ограничивал, не устанавливал никаких правил, не предупреждал об опасности. Никто не интересовался, чем занята Марго. Родители были слишком заняты собственными делами и любовными шашнями, чтобы заметить длительное отсутствие дочери. Поэтому она могла делать все, что душе угодно. К четырнадцати годам девочка научилась полагаться исключительно на себя. Мать с отцом не имели никакого авторитета в ее глазах. Марго считала их не более чем препятствием на пути к управлению семейным бизнесом. Впрочем, в один прекрасный день она это препятствие преодолела.

Марго на мгновение заколебалась: а не бросить ли ей все дела и не отправиться ли в каньон, к реке Аржанс. Она всегда любила эту часть прогулки больше всего, завершая утомительный поход по горной местности купанием нагишом. Марго испытывала настоящее блаженство, плескаясь в бирюзовой воде под обжигающими лучами солнца. В эти моменты она оставалась наедине с природой, и тогда возникало ощущение, будто весь мир принадлежит ей одной. Правда, однажды Марго решила впустить кое-кого в свой рай. Больше она не повторит эту ошибку.

Мадемуазель де Лоран спрыгивает с валуна и идет по тропинке дальше, пытаясь отогнать назойливые воспоминания о том, что случилось той злосчастной ночью, когда умер отец. Стоит ей сейчас закрыть глаза – и она услышит высокомерный зловещий смех мерзкого пьяного урода. Похоже, эти режущие слух звуки она будет слышать до конца своих дней.

Отец умудрился промотать практически все, что дед любовно собирал всю свою жизнь. Ее наследство. Никто в мире искусства даже не представлял, в каком плачевном положении оказался семейный бизнес де Лоранов после смерти Себастьяна, оставившего после себя огромные долги. Узнав, что компания практически банкрот, Марго сделала все возможное, чтобы ее инвесторы, художники, СМИ и особенно коллекторы не узнали правды. Она начала тайком продавать принадлежащее де Лоранам имущество в разных странах мира, чтобы самые крупные галереи в Париже, Нью-Йорке, Гонконге, Базеле и Лондоне могли продолжить работу. Если бы не нашлось другого выхода, замок во Франции – райский сад ее деда – стал бы следующим лотом на продажу. Правда, Марго спешить не стала, потому что виноградники – или, как любовно называл их Шарль, «жемчужинки» – приносили доход. Производимое семьей де Лоран розовое вино завоевало множество наград и позволяло платить зарплату сотрудникам. Но не более того.

Два месяца назад состоялось собрание с финансистами компании. Переговоры шли долго и сложно. Бухгалтеры сказали, что к концу года Марго придется объявить себя банкротом. Унизительно. Ей предложили серьезно подумать о продаже семейной коллекции. «Этому не бывать! – кричала тогда Марго. – Ни за что!» Ее имя смешают с грязью. Дед в гробу перевернется, если такое случится. Марго была твердо настроена найти другое решение. И дала задание своему личному хакеру. Как только она узнала о коллекции сокровищ Гайслера, добытой столь позорным путем, то сразу поняла: это выход. Ее шанс.

Марго смотрит на роскошные лозы, дивится спелым и сочным кистям, свисающим с веток, – наступил vendange, сезон сбора винограда. Ее матери он никогда не нравился из-за стоящих в воздухе ароматов – она жаловалась, что воняет отбросами. Что ж, ей, вышедшей из низов, виднее. Марго всегда нравился этот запах с нотками меда и керосина. Она чувствовала, что живет.

Она идет дальше по извивающейся тропинке и наслаждается хрустом веток под ногами – они словно возвещают о ее приближении. Достигнув убежища, Марго набирает на двери секретный код, входит в уютный дом с тремя спальнями и осматривается. Громко работает телевизор, на столе тарелка с остатками круассана с джемом и кружка из-под кофе.

– Уайатт! – кричит Марго. Ответа нет. Но программист точно здесь. Видимо, уже спустился в погреб.

Марго проходит в хозяйскую спальню, которую занимает Уайатт. Окна открыты, постель не заправлена, по полу раскидана одежда. Неряха. Она огибает валяющиеся вещи и входит в огромную гардеробную – размером с небольшую спальню. Затем опускается на колени и тянет за умело замаскированный рычаг. В полу открывается люк, за ним – самодельная лестница, ведущая в гигантских размеров винный погреб, оформленный в готическом стиле. Марго спускается и рассматривает голые каменные стены, стрельчатые арки. Полная копия винного погреба в замке, с той только разницей, что этот фальшивый: умелая маскировка на случай, если убежище обнаружат.

Марго спешит по холодному длинному коридору, минуя одну за другой деревянные двери в античном стиле. Еще одна фальшивка: ни одна из десяти дверей не открывается, за исключением последней. Марго снова вводит код и попадает в комнату. Если погреб выглядит так, словно переместился из Средних веков, то за массивной дверью прячется высокотехнологичный центр с самой современной компьютерной системой и базой данных, созданной по последнему слову техники. Пентагон бы позавидовал.

Из динамиков орет «Нирвана». Уайатт Росс сидит за рабочим столом, окруженный многочисленными устройствами и мониторами, его пальцы быстро мелькают. Ни дать ни взять известный диджей, играющий на Ибице. Бывший способный сотрудник Силиконовой долины нашел свое истинное призвание – теперь он хакер и вор. Марго платит ему неприлично много за эксклюзивные услуги, его мозги, безусловную верность, за то, чтобы держал рот на замке. И главное – за поразительную бессердечность. Уайатт живет в другом мире – мире технологий, где чувствует себя как рыба в воде и не допускает ошибок. По крайней мере, пока.

Увидев отражение своего босса на мониторе, Росс поднимет голову, имитируя удивление.

– Марго?

Но ее не обмануть. Система наблюдения охватывает весь замок. Разумеется, Уайатт видел, как она подошла к дому и спустилась в погреб. Он ее ждал. Впрочем, Марго ему подыгрывает.

– Давненько я сюда не наведывалась, – говорит она, холодно улыбаясь.

– Прекрасно выглядишь.

– А ты выглядишь как всегда.

Она ухмыляется, рассматривая Уайатта. Он выглядит как истинный хипстер: щетина на лице, поношенная черная футболка, убогие джинсы. Ну и, конечно, неизменные потертые ботинки «Доктор Мартенс». На запястье татуировка – похоже, какая-то цитата на санскрите. Марго ни разу не спрашивала, что означает эта надпись. Плевать.

– Кофе? Или вина? Рановато, правда, но почему бы и нет? Мы все-таки на винодельне.

Уайатт встает из-за стола. Он высокий, худой и долговязый – как те, кто постоянно курит и ест только по необходимости. Видно, что парень чувствует себя неуютно под ее взглядом. Нервничает. Марго это нравится.

– Вина. Для него никогда не бывает рано.

Она садится на кожаный диван, вытягивает ноги и закуривает. Предлагает сигарету Уайатту – тот берет ее на пути к барному шкафу, примостившемуся в углу большого кабинета.

– Картины доставлены к месту назначения в целости и сохранности, я восхищена, – начинает Марго. – Твои люди определенно свое дело знают. Они встретили меня, едва я вышла из здания с двумя доверху наполненными мусорными пакетами. Будто Санта-Клаус. И прекрасно уничтожили все улики – ни отпечатков пальцев, ни следов на полу. На мой взгляд, сработали безупречно. У немецких властей нет ни единой зацепки.

– Ну, кое-что они знают – правда, не о тебе, а о Гайслере, – возражает Уайатт. – Пока тебя не было, я еще немного покопался в файлах той журналистки. Мне удалось добыть конфиденциальную информацию: что небольшая группа чиновников узнала о тайнике старика как минимум год назад. Правда, они не могли решить, что делать с этим пожилым, выжившим из ума чудаком, поэтому не трогали ни его, ни полотна. Возможно, боялись, что разразится скандал, подобный тому, что вспыхнул сейчас. – Он хохочет. – Надо же, потомок нациста, расхитителя произведений искусства, спокойненько живет себе в квартире, где вся кухня забита крадеными шедеврами! Казалось бы, кто-то давно должен был разобраться с подобным безобразием.

Уайатт возвращается с двумя бокалами розового вина из семейных запасов и садится напротив Марго. Из всех производимых де Лоранами напитков этот она любит больше всего. Марго смотрит в бокал и, как ей кажется, различает в великолепном купаже отдельные сорта. Сенсо, Сира, Гренаш и ее любимый, белый виноград Верментино с тонкой кожицей и темно-зелеными пятиконечными листьями. Во время их долгих прогулок дедушка любил рассказывать об отличиях одного сорта от другого. А она, помнится, задавалась вопросом, что он любит больше: свои виноградники или живопись.

Марго поднимает глаза и видит, что Уайатт закинул ноги в грязных ботинках на кофейный столик. Она награждает его уничтожающим взглядом.

– Мне поинтересоваться, что стало с той женщиной, чью квартиру я арендовала?

Росс быстро убирает ноги со стола.

– На меня работают только лучшие в своем роде специалисты. И они умеют держать язык за зубами. Нет, можешь не интересоваться. – Уайатт говорит с легким южным акцентом. Это единственное, что напоминает о каком-нибудь захолустном городишке, заселенном сплошь представителями рабочих профессий, где парень родился, откуда сбежал и больше никогда не возвращался. А еще у него дергается правый глаз, и Марго не может отвести от него взгляд.

– А журналистка?

– Будет молчать.

– Могу я спросить почему?

– Лучше не надо.

Глаза Уайатта вдруг темнеют и становятся безучастными.

– Ясно. Что насчет «фольксвагена»?

– Пытаюсь выяснить, кто ездил на нем вокруг дома Гайслера. Пробил регистрационный номер. Автомобиль арендовали под вымышленным именем. Не волнуйся, я продолжу расследование. Теперь, когда картины у нас, меня больше волнует, как бы обтяпать дельце так, чтобы получить с этого максимальную прибыль. Ты и сама знаешь, что сбывать краденое рискованно. Как только произведение искусства похищено, оно сразу теряет свою ценность. Сейчас строятся разные предположения насчет того, какие полотна могли быть в тайнике Гайслера. Пока точно никто не знает… но правда всплывет. Нужно действовать быстро.

Уайатт машет рукой в сторону толстой стеклянной двери, ведущей в хранилище, где стоят три огромных сейфа и лежат полотна Гайслера. У каждого несгораемого шкафа свое назначение. Один используется для ценностей клиентов, в другом держат холсты, предназначенные для продажи, в третьем – шедевры из семейной коллекции, которые никогда не уйдут с молотка. Дед все предусмотрел.

– Будем действовать следующим образом, – инструктирует Марго. – Продаем не больше двух картин в одни руки – не важно, речь о частном коллекционере или музее. Работаем, не привлекая к себе внимания. Используй теневой интернет и любые другие средства черной магии, которыми располагаешь. – Марго повышает голос. – Что бы ни случилось, правило одно: полная анонимность. Контактируйте лишь с теми хранителями музеев, которых можно подкупить, и только с теми клиентами, которых в случае необходимости можно шантажировать. Предлагаю в первую очередь обратиться к наркоторговцам из Латинской Америки и русской мафии. Ну и, разумеется, к тем нечистоплотным китайским политикам, которые массово скупают шедевры. – Она сверлит Росса взглядом. – Те, у кого есть хотя бы зачатки совести, нам не подходят. Ни одно полотно не должно быть продано законным способом. Даже если возникнет спрос. Нам могут подстроить ловушку. Тебе все ясно?

– Предельно. – Уайатт делает глубокий вдох, а потом медленно выдыхает, издавая раздражающий шипящий звук – словно проколотый воздушный шарик.

– Я не хочу, чтобы кто-нибудь догадался, что я причастна к этим картинам. Отмывай деньги, сколько понадобится, чтобы к тому моменту, как они упадут на мой банковский счет, никаких вопросов не возникало. За каждое проданное полотно получишь солидный бонус. Думаю, это отличная мотивация. – Марго медленно окидывает Росса взглядом, словно желая напомнить, что и ему можно найти замену. – И вот еще что. Картина Эрнста Энгеля «Женщина в огне» останется здесь. Она не для продажи.

Уайатт поднимает брови, но Марго оставляет его жест без внимания и никак не объясняет свое решение. Росс допивает вино и снова наполняет бокалы.

– Еще один деликатный вопрос. Евреи будут прилагать максимум усилий, чтобы вернуть утраченные произведения искусства, – говорит он.

– Деликатные вопросы – не мой профиль.

– Послушай меня. Речь не о простой краже, а об истории холокоста. Сейчас начнется весь этот цирк с реституцией, особенно когда станет известно, какие неимоверно ценные экспонаты были в коллекции Гайслера. Такие сведения не скроешь, поверь мне. – Росс указывает на сейфы. – В частности, я говорю о работах Матисса, Шагала, Сезанна, Климта, Рембрандта и двух картинах Пикассо. Это же шедевры. Уверен, найдутся те, кто будет собирать информацию, шпионить, взламывать систему и ждать, пока мы ошибемся. Мы потратим миллиарды долларов, я сделаю все, чтобы нас не раскрыли, но не могу гарантировать полную защиту от хакеров и утечек информации.

– Все, закончил ныть? – Лицо Марго мрачнеет. – Ты примешь все необходимые меры – за что и получаешь баснословные гонорары. – Она подается вперед. – Ты несешь личную ответственность за любые утечки, так что лучше подумай, как защититься от хакеров. Ты, – Марго размахивает сигаретой перед лицом Уайатта, – решишь все проблемы. Расплачивайся криптовалютой. И не дай бог ты хоть где-то ошибешься.

Росс выдерживает ее злобный взгляд – он хорошо знает, что нельзя демонстрировать свою слабость. Впрочем, Марго замечает выступившие у него на висках капельки пота. Она откидывается на спинку дивана, курит и молча смотрит на Уайатта. Парню нравится, когда им командуют, а Марго получает удовольствие, заставляя его пресмыкаться. Она гасит окурок, смотрит на часы и встает.

– Пойдем посмотрим на картины.

Они покидают напичканную компьютерами комнату и подходят к первому сейфу. В нем не только шедевры, украденные у Гайслера, но и другие ценные произведения искусства, которые собирали и хранили под замком члены семьи де Лоран. Среди них работы Рембрандта, Тициана, Веласкеса, Рубенса, Моне и картина Пикассо периода сюрреализма в его творчестве, написанная специально для деда.

– Сколько полотен мы изъяли у Гайслера? – спрашивает Марго. Она уже знает ответ и просто проверяет Уайатта – как и всех, кто на нее работает.

– Все, что было, – отвечает он с довольным видом. Тысячу пятьсот двадцать семь плюс полный чемодан рисунков.

Правильный ответ. Хорошо.

– Где «Женщина в огне»?

– В последнем сейфе вместе с другими картинами, не подлежащими продаже. Туда же я поместил еще несколько полотен из коллекции Гайслера, которые нацисты изъяли из галереи твоего деда в Париже. Это «Старый гитарист» Пикассо, «Игроки в карты» Сезанна, «Ирисы» Ван Гога и «Портрет Жанны Эбютерн» Модильяни. Плюс два холста Сальвадора Дали, принадлежавшие твоему отцу. Думаю, ты не захочешь их продавать?

Росс правильно думает.

– Если только я не дам особого распоряжения. Завтра утром я просмотрю все картины Гайслера и отберу те, которые нужно будет сбыть в первую очередь. – Марго смотрит на Уайатта, склонив голову набок. – Отличная работа.

Тот улыбается – как мальчишка, получивший отлично за диктант.

– Это что, комплимент от Марго?

Она смеется.

Пользуясь ее хорошим настроением, Росс подходит ближе.

– Завтра мы возьмемся за дело. А сейчас ты не занята?

Его голос звучит хрипло, тело подалось вперед, от Уайатта пахнет табаком, вином и травкой.

Марго не в первый раз проводит с ним время – и наверняка не в последний. Несмотря на неряшливый внешний вид, в постели парень все делает правильно. Почему бы им не отпраздновать?

Она протягивает руку и проводит тыльной стороной ладони по его щетине – на удивление не такой жесткой, как можно было ожидать. И глаз, к счастью, перестал дергаться.

Поняв, что ему дали зеленый свет, Росс притягивает Марго к себе. Она обнимает его за шею, страстно целует в губы, а затем решительно засовывает язык к нему в рот. Уайатт громко стонет. Марго прижимается к нему упругими грудями и чувствует, как твердеет его плоть между ног. Изучивший предпочтения босса, Росс резко толкает ее к ближайшей стене, срывает с нее пуловер и рубашку. Лифчиков Марго никогда не носила. Уайатт берет из ее рук телефон и кладет на кучу брошенной на пол одежды. Не отрывая взгляда от выпирающего из штанов члена, Марго быстро расстегивает джинсы Росса, стягивает их и отбрасывает в сторону. Футболка летит следом. Уайатт прислоняется к холодной стене, а Марго берет набухшую плоть в рот. Росс стонет – похоже, ему хватит и тридцати секунд, чтобы кончить.

Внезапно он останавливает ее. Удивленная Марго поднимает глаза, вытирает губы и спрашивает:

– Что-то не так?

– Сначала ты, – настаивает Уайатт.

Понятно, хочет доказать, что он мужик. Марго в благодушном настроении, поэтому соглашается. Она позволяет Россу притянуть ее к себе, расстегнуть джинсы, снять ботинки и трусики. Теперь они оба совершенно нагие.

Уайатт слегка отстраняется, чтобы посмотреть на нее. Марго точно знает, что он видит: безупречную кожу, крепкие груди с розовыми сосками, аккуратно постриженную дорожку темных волос между ног.

– Какая же ты красивая, – бормочет парень.

– Мне это уже говорили, – равнодушно отвечает Марго.

– А тебе на это плевать. – Росс проводит пальцами по ее груди, затем спускается вниз, к плоскому подтянутому животу.

– Верно.

Она точно знает, о чем думает Уайатт. Все мужики одинаковы. Размышляют, женщина она или монстр? Второй вариант нравится Марго больше – помогает держать дистанцию и не позволяет окружающим расслабляться.

Росс увлекает ее за собой на пол, подстелив для мягкости одежду. А затем зарывается лицом между ее ног.

Марго собирается насладиться моментом, когда экран лежащего рядом телефона загорается. Пока Уайатт продолжает ласкать ее, она читает сообщение:

Это Адам. Позвони мне.

Адам… Внезапно Марго чувствует приближение оргазма. Росс ухмыляется, считая, что причиной тому он. Мадемуазель де Лоран теряет контроль над телом, утопая в водовороте ощущений, но голова остается ясной, и мозг уже вовсю работает. Впившись ногтями в плечи Уайатта, Марго кончает сильно и быстро. Утолив свое желание, она смотрит на сводчатый потолок и улыбается.

Адам Чейс наконец-то вернулся к жизни.

Глава девятая

Эванстон, Иллинойс

Джулс открывает новенькую сумочку от «Кейт Спейд», достает оттуда переведенную статью из немецкого журнала «Спотлайт» о смерти Карла Гайслера и бросает ее на столик.

– Замечаешь что-нибудь интересное?

Дэн надевает очки для чтения, которые болтаются у него на шее на хлипкой веревочке, берет листы и начинает внимательно их изучать.

– Ну что, здесь вся информация. Броские цитаты, фотографии пропавших шедевров. Снимок Карла – выглядит так, словно принял слишком много транквилизаторов. А вот и его отец – идет строевым шагом по Лувру вслед за Гитлером… – Он поднимает глаза от статьи. – Это вопрос с подвохом?

Джулс стучит по бумаге ручкой.

– Важно не то, что есть в этом материале, а то, чего нет. Кто автор?

Дэн подносит лист бумаги поближе к глазам.

– Черт побери!

Его здоровый глаз с восхищением смотрит на Джулс. Она с улыбкой принимает комплимент.

– Вот именно. «Редакция “Спотлайт”». Основная статья номера, главная сенсация за тридцать с лишним лет существования журнала – я проверила, – и нет имени автора? Как такое вообще возможно?

Дэн качает головой и делает большой глоток щедро сдобренного сахаром кофе.

– Никак. Ни один журналист на свете не согласится на анонимность в подобном случае. Даже если у материала несколько авторов, обычно перечисляют их всех. Если только…

Джулс не сводит с шефа глаз и ждет. Третья чашка кофе творит чудеса. Дэн оживляется, теперь он выглядит лет на десять моложе.

– Репортера либо охраняют, либо на него давят. Вопрос: кто и почему до него добрался?

– Или до нее, – поправляет Джулс.

– Или до нее, – ворчливо соглашается Дэн.

– Думаю, нам нужно выяснить, кто автор этой статьи, а также понять, что произошло до ее публикации и после.

– Беру этот вопрос на себя.

Дэн пишет заметку в телефоне. Джулс больно на это смотреть: шеф набирает текст одним пальцем.

– И вот еще что… Ты дал мне кучу материалов о похищенных произведениях искусства. Я прочла все. Сделала заметки и подготовила вопросы. – Джулс сцепляет пальцы в замок. – Мы ищем определенную картину, но мне не хватает одного ключевого элемента. Ты прекрасно понимаешь, что я не могу искать украденную фамильную ценность, не зная, кто ее разыскивает и почему. – Она подается вперед. – Кто охотится за полотном?

На лице Дэна появляется не то усмешка, не то ухмылка.

– Вопрос на миллион.

– Я не шучу.

Лицо шефа становится серьезным.

– Я тоже. Мой источник пожелал остаться неизвестным.

– Я понимаю и уважаю его решение. Но пока я не знаю, на кого работаю, действую вслепую. Ты говорил, что дело весьма срочное.

Дэн скрещивает на груди руки, сохраняя непроницаемое выражение лица.

Джулс закусывает губу.

– Ясно. Ты не знаешь, можно ли мне доверять. Понимаю, я работаю на тебя всего пару дней, но ты сам пригласил меня в команду… состоящую из нас двоих, – последние слова она особо выделяет. – Я не могу показать, на что способна, если не знаю существенных деталей.

Дэн начинает ерзать на стуле. Очевидно, ему неловко. Он понимает, что Джулс права, но не может решить, безопасно ли ей открыться. Шеф принимается гонять по столу сигаретную пачку, словно это хоккейная шайба. Джулс это ужасно раздражает, она протягивает руку и останавливает коробочку. Дэн смотрит на нее, словно на рефери, принявшего неверное решение.

«Ладно», – думает девушка, убирая руку с пачки. Она подождет. Джулс берет мобильник и делает вид, что читает сообщения, но мозг не в силах воспринимать информацию. Ободряющий смайл от мамы. Эсэмэс от подруги из колледжа – предлагает вместе поужинать. Дэн почти созрел – она понимает это, потому что шеф делает глубокий вдох.

– Расскажи о себе что-нибудь, чего никто не знает.

– Что? – Голос Джулс срывается. – Ты это серьезно?

Однако Дэн не шутит. По глазам видно, что он колеблется: стоит ли называть источник, пожелавший остаться неизвестным?

Джулс некоторое время молчит, потом наклоняет голову набок.

– Я уже призналась, что была приманкой.

– Недостаточно. Тогда ты хотела получить работу. – Шеф наставляет на нее палец. – Мне нужно что-нибудь личное.

– И тогда ты скажешь, кто наш заказчик? – Глупость какая-то, Дэн ведет себя как ребенок. – Так дело не пойдет. У меня нет секретов.

– Нет, Джулс, ты ошибаешься. То, кем мы хотим казаться и кто мы на самом деле, – совершенно разные вещи. Любой хороший журналист знает, что из этого важнее. – Он протяжно вздыхает. – Хорошо, я начну. Я бывший алкоголик. Я поставил на первое место работу, а не семью, из-за чего потерял тех, кого люблю больше жизни. – Дэн смотрит в пол. – У всего на свете есть цена. Вот кто я на самом деле. Твоя очередь.

– Мне безумно жаль. Тебе, наверное, нелегко пришлось. – Надо же, Дэн пил? Джулс вспоминает фотографию девочки в гимнастическом трико в рабочем кабинете шефа. Интересно, дочка хотя бы общается с ним? Джулс внезапно начинает нервничать. Что Дэн хочет услышать? У нее всего два варианта. Или рассказать про Рика Януса… Нет, исключено. Что ж, значит, у нее нет выбора. Джулс откашливается. – Ладно. Меня зачали по неосторожности. Лучшая ученица юридического факультета и парень, которого исключили из университета. Он исчез с горизонта еще до моего рождения. Трус. Ну как? – Джулс поджимает губы. – Зато мама у меня просто замечательная: умная, отличный профессионал. Правда, слишком много работает и чересчур часто беспокоится.

– Понятно. Яблоко от яблони недалеко упало, – ухмыляется Дэн.

– Точно! – смеется Джулс.

– Похоже, что тебе повезло с матерью, а ты – это лучшая ошибка, которую она совершила в жизни. – Лицо шефа смягчается. – Пыталась разыскать того недоучку?

Джулс кивает.

– Да. Женат. Детей нет. Живет в Сан-Диего, занимается недвижимостью. Похоже, полный отморозок. Решила, что не стоит тратить на него время.

Дэн смотрит в окно, потом снова на нее.

– Хотел бы я, чтобы мой папашка вот так же смылся. Нам бы не пришлось оплачивать огромные счета за лечение. После побоев мамина правая рука не функционировала как надо. А ты знала, что я получил свою первую Пулитцеровскую премию за материал о домашнем насилии? Я писал о том, насколько распространено это явление и что ублюдкам легко избежать наказания.

Они смотрят друг на друга через стол, чувствуя, что перешли на следующую ступень близости. Дэн аккуратно кладет пакетик сахара обратно в черный пластиковый контейнер, который стоит на столе, и произносит:

– Знаешь, как я всегда говорю? То, что нас не убивает…

– …становится темой для статьи, – заканчивает Джулс.

– В точку. – Тяжело вздохнув, Дэн подается вперед, вцепившись в края столика, и шепчет: – «Женщина в огне» принадлежит Эллису Бауму.

Джулс не может скрыть удивления, у нее отвисает челюсть. Такого она не ожидала.

– Да, тот самый Эллис Баум. Художнику позировала его мать, убитая Гельмутом Гайслером во время холокоста. Уверен, это имя много раз мелькало в документах, которые я тебе передал. Впрочем, Эллис скрывал свое прошлое – в том числе и от меня. А теперь он умирает – кстати, об этом тоже никто не знает. Он обратился ко мне за помощью. И я планирую сделать все возможное, чтобы выручить его. Эллис – мой близкий друг, а их у меня не много. – Дэн грустно улыбается. – Видимо, всех отпугивает моя яркая личность.

– Что есть, то есть, – признает Джулс, все еще пытаясь справиться с удивлением. Надо же, Эллис Баум, икона стиля. Правда, уже умирающая… – Как вы познакомились? Не могу представить вас вместе. Тебя точно не назовешь модным парнем. – Джулс указывает на потасканную ветровку.

Дэн смеется.

– Вы бы с Эллисом спелись. Да, нас действительно сложно представить вместе. Но это совершенно другая история. Пожалуй, на сегодня хватит откровений. – Дэн начинает собирать вещи. – Нужно действовать быстро. Важнее всего…

– Ты боишься его разочаровать, – перебивает Джулс. Дэн коротко кивает. Девушку несколько тревожит сложившаяся ситуация. Любой журналист знает: когда дело касается родных и друзей, люди перестают быть беспристрастными.

«Эмоции – серьезная помеха», – как-то сказал один из профессоров, который им преподавал. Необходимо сохранять ясность мышления и быть беспристрастным, чтобы замечать то, что важно, и принимать верные решения. Практика показывает: чем больше ты лично вовлечен в ситуацию, тем дальше ты от истины.

– Мы вернем картину Эллису, – заверяет Джулс Дэна. Он точно знаком с правилами игры. Наверняка эмоции не раз ему мешали. – Теперь, когда я знаю, кто наш клиент, я хотела бы сама с ним пообщаться.

– Смело, – отвечает Дэн, защелкивая портфель. – Отмени все планы на следующий месяц. Тебе будет чем заняться.

Глава десятая

Нью-Йорк

В прихожей хлопает входная дверь. Каждый раз, когда Генри входит в квартиру, сердце в груди Эллиса начинает биться быстрее. Он представляет себе, как Генри вешает свою зеленую куртку на антикварную деревянную вешалку, которую они купили на аукционе «Сотбис», и ставит запылившуюся сумку с фотоаппаратом на пол. Наверняка обувь Генри покрылась толстым слоем грязи. Не беда. Главное, что он благополучно добрался до дома. Шаги в прихожей замирают, и Эллис понимает, что Генри остановился перед испанским зеркалом семнадцатого века в позолоченной деревянной раме и провел ладонью по светло-коричневым волосам, слегка тронутым сединой. Эллис вздыхает.

– Эл, это я! – весело кричит Генри.

– Знаю. Я в кабинете.

Генри появляется в дверном проеме – загорелое лицо, белоснежные зубы…

– Как поживает мой повелитель туфель?

Эллис рассматривает самое красивое лицо, которое он когда-либо видел и которое с возрастом становится только лучше. Интересно, но лица Генри и Вивьен так похожи… Вивьен и Генри знают друг о друге, но у каждого своя жизнь. Генри осел в городе, а Вивьен кочует между их владениями в Бедфорде, Монтесито и Хэмптонсе. Жена – фигура публичная, а существование Генри – всем известный секрет.

– С приездом. Все прошло удачно? – спрашивает Эллис, когда Генри входит в комнату. Последние три недели он провел в Нигерии, делая фоторепортаж для National Geographic.

– Что я могу сказать… Это совсем не Бали, – смеется тот, и, как всегда, его раскатистый хохот окутывает Эллиса, словно теплый плед. – Полный хаос, гиблое место. Зато люди необыкновенные. Фотографии получились невероятные.

Баум познакомился с Генри Ламонтом двадцать два года назад, когда тот работал модным фотографом. Его пригласили на рекламную съемку. Если Эллис закроет глаза, то в подробностях вспомнит тот вечер, когда Генри, скромный тридцатилетний парень, покорил его. Баум помнит каждый взгляд, все запахи и прочие детали и мысленно возвращается к ним всякий раз, когда чувствует необходимость успокоиться. Несмотря на то что у Эллиса была жена и дружная семья, Генри каким-то образом понял, что из себя представляет его новый знакомый, какие желания он скрывает. Баум выбрал тот образ жизни, который понравился бы его матери. Хотя так ли это? Он задавался этим вопросом долгие годы. Насколько он помнил, Аника ценила искусство, никого не осуждала и была весьма прогрессивной. Она забавлялась, когда Эллис с важным видом рассекал по квартире в ее одежде и туфлях на шпильках. Он до сих пор слышал веселый смех матери – наверное, такие же звуки издавали бы букеты свежих цветов, если бы умели. Нет, дело не в Анике. Эллис сам запер под замок собственные желания – возможно, наказывал себя за то, что пережил войну, в отличие от матери. Мальчик-сирота, выросший без семьи, поставил перед собой задачу: свить собственное гнездо, в котором женщина стала бы центральным элементом. И тогда как Вивьен идеально отвечала этой цели, он подкачал. Эллис не мог объяснить себе, почему выбрал двойную жизнь, точно так же, как не мог объяснить, почему они с Генри до сих пор вместе. Но так уж сложилось.

– Что сказал онколог?

– Состояние стабильное, изменений нет, – лжет Баум.

Генри подходит к барному шкафу, делает «Грязный мартини» для себя и наливает газированную воду для Эллиса. Затем бросает взгляд на Баума.

– Врешь.

Карие глаза пронизывают насквозь, словно рентгеновские лучи.

– Верно. Положительных изменений нет. Давай не будем об этом.

Генри садится на диван рядом с Эллисом. Тот прекрасно знает, что Ламонт не верен, но обычно все заканчивается очень быстро. Всего лишь раз за все эти годы у Генри завязались более длительные отношения, и в тот момент ситуация казалась Эллису невыносимой. Но что он мог предложить? Баум никогда не оставит Вивьен. Впрочем, Генри и не просил об этом. Он уважает принципы Эллиса и ни разу ничего не потребовал. Он довольствуется теми редкими моментами, которые они проводят вместе в квартире в Трайбеке[2], которую снимает Эллис и где живет Генри, когда бывает в городе в перерывах между поездками в разные уголки мира.

– Я повидался с Адамом, – сообщает Эллис.

– С Адамом? И как он? Погоди… Ты что, ездил в Монтану? – Ламонт качает головой. – Там же сплошная дикая природа.

– Верно, – ухмыляется Эллис. – Я сам удивился, насколько она меня впечатлила. У Адама все прекрасно. Генри, мне нужно кое-что тебе рассказать… – Он замолкает, пытаясь привести в порядок мысли. – Кое-что, чем я давно должен был поделиться.

– Похоже, вопрос серьезный.

Генри откидывается на спинку мягкого дивана, обитого коричневой кожей, и внимательно слушает. Эллис выплескивает все, что у него накопилось. Рассказывает про мать, про военные годы, про картину, про тонны лжи, про подозрения в отношении Марго де Лоран, безжалостно разоблачая всю правду о своем прошлом.

– Почему ты не делился со мной раньше? – тихо спрашивает Генри, когда собеседник умолкает. – К чему вся эта туфта про бельгийские корни, про предков, занимавшихся бриллиантами? Ты же знаешь, мне все равно, откуда ты. Твой рассказ многое объяснил. Почему ты никогда не плачешь. Почему часами можешь смотреть в одну точку. Почему отталкиваешь меня. Видишь тот снимок? – Эллис смотрит туда, куда указывает Генри: на самую любимую его фотографию – большой черно-белый портрет, оправленный в раму из вишневого дерева. Ламонт снял Баума, когда тот и не подозревал, что его фотографируют. Эллис в широком свитере крупной вязки смотрит в заснеженное окно их квартиры. Лицо решительное, взгляд отсутствующий, губы сжаты. – Я никогда не мог понять, что означает это выражение, – вздыхает Генри. – Теперь все стало ясно. Хотелось бы, чтобы я узнал твою историю раньше. Чтобы ты мне доверял.

Эллис смотрит на длинные тонкие пальцы Генри, испещренные прожилками вен.

– Я не доверял себе. Правда в том, что я отвергал свое прошлое. Но сейчас оно стало осязаемым и даже затмило реальность. Прости меня.

Генри внимательно смотрит на исказившееся лицо Эллиса, пытаясь понять, что тот чувствует.

– Как я могу помочь? Я точно знаю, что ты хочешь попросить меня о чем-то. О чем же?

Баум долго смотрит на Ламонта, полной грудью вдыхая исходящий от него запах мускуса, чуть смешанный с потом.

– Гриффин Фройнд, – наконец произносит Эллис.

Ламонт изменяется в лице. Сбитый с толку, он смотрит на Баума.

– А что с ним?

Повисает долгая пауза. Когда-то Эллис и Генри серьезно поссорились, и причиной тому был именно Гриффин Фройнд, бывший хранитель Музея современного искусства. Любитель покрасоваться, прославившийся своими экстравагантными и сомнительными приобретениями. Впрочем, Эллис также считал его любителем повыпендриваться, манипулятором и аморальным человеком. Восемь лет назад Генри пригласили на фотосъемку для музея, и он сильно увлекся Гриффином. Эллис прожил семь месяцев словно в аду, пока Генри неожиданно не протрезвел. Не последовало ни извинений, ни объяснений. Но Бауму хватило того, что Ламонт вернулся в квартиру в Трайбеке.

Генри его идея точно не понравится.

– Я хочу, чтобы ты снова встретился с Гриффином Фройндом.

Глаза Ламонта широко распахиваются.

– Встретился? К чему ты ведешь?

«Господи, с чего же начать…» Эллис откашливается и делает глоток газировки.

– Сейчас я думаю только о том, как мне вернуть картину. Всем хорошо известно, что Гриффин Фройнд ушел из Музея современного искусства со скандалом. Ходили слухи, что он зарабатывал миллионы, консультируя всяких сомнительных типов: наркоторговцев, мутных дельцов с Уолл-стрит, разного рода преступников… Помогал им с произведениями искусства. Я сломал голову, размышляя об украденной у Гайслера коллекции – речь о шедеврах Пикассо, Шагала и Матисса. Невероятно ценные полотна. Их совершенно точно не будут продавать законным путем. – Эллис вытирает вспотевший лоб тыльной стороной ладони и оглядывается в поисках носового платка, но тот остался в кармане пальто, которое висит в прихожей. – Попомни мои слова: если эти картины решат продать, Фройнд попробует перехватить их в числе первых, чтобы толкнуть своей сомнительной клиентуре. Кроме того, он тесно сотрудничает с Марго де Лоран.

Лицо Генри превращается в маску. Он рассержен – и весьма справедливо.

– Другими словами, ты затеваешь все это только для того, чтобы…

– Да. – Эллис с трудом сглатывает – такое ощущение, словно вниз по горлу перемещается камень. – Ты должен быть рядом с Фройндом, чтобы сразу узнать, если моя картина вдруг попадет в руки этого негодяя или о ней что-нибудь станет известно.

Генри пристально смотрит на Эллиса.

– Значит, ты готов продать меня, словно сутенер, только ради того, чтобы найти этот холст?

Баум смотрит на стакан с мартини в руке у Ламонта. Сердце гулко стучит в груди, голос едва слышен:

– Да, именно так.

«Я меньше всего хочу, чтобы Гриффин Фройнд снова появился на горизонте».

Эллис умоляюще смотрит в карие глаза Генри, но натыкается на леденящий холод.

– Я знаю, это… – Гадко? Омерзительно? Отвратительно? Баум тщетно подбирает какой-нибудь более мягкий синоним. – Не оптимальный вариант. Тебе какое-то время придется притворяться. Ради меня.

– Притворяться? Не оптимальный вариант? Какого черта, Эллис? – Генри резко ставит стакан на журнальный столик, мартини выплескивается, но никто из них не спешит за тряпкой. – Мы жестко поссорились из-за этого человека. – Ламонт повышает голос и сжимает зубы, словно только что остановил лошадь на полном скаку. – Только подумай, о чем ты меня просишь. Ты сам этого не вынесешь.

Эллис закусывает губу. «Полтора года, если повезет. Вот и все. Не больше».

– Да, ради этой картины я вынесу что угодно.

Генри залпом выпивает остатки мартини, и в этом движении ясно читаются все чувства: гнев, боль, отчаяние, растерянность, ощущение, что его предали.

– Я понимаю, что требую слишком многого, – мягко говорит Эллис.

– Слишком многого? Господи, да я тебя просто не узнаю.

– Я сам себя не узнаю.

Снова повисает зловещая тишина, на этот раз она затягивается надолго. Баум чувствует, как сотни маленьких кинжалов пронзают его грудь, и даже радуется: он это заслужил.

– Ты даже не представляешь, насколько мне сложно, но мне нужна твоя помощь. Я должен знать, что просчитал все варианты. Прошу тебя, Генри. Я точно знаю, о чем говорю. У меня осталось не так много времени.

Ламонт встает, меряет шагами комнату, затем останавливается перед Эллисом и долго – кажется, целую вечность – на него смотрит.

– Ты совершаешь огромную ошибку. Но так и быть. Я сделаю, как ты просишь.

Глава одиннадцатая

Корран, Франция

«Тебя ищут, – говорит Марго необыкновенной картине, которую вчера принесла в спальню. – И вот ты здесь, со мной ты в безопасности». Она прикрепила холст кнопками рядом с кроватью, к выкрашенной желтой краской стене – словно постер какого-нибудь бой-бенда. Если бы дед знал, что она так обошлась с полотном…

«Размещение картин в галерее – особое искусство, – наставлял ее Шарль во время их долгих прогулок. – Рама, освещение, инсталляция в целом имеют решающее значение. Но будь осторожна: если клиент заметит сначала раму, а только потом картину – ты проиграла. Сделка упущена. Рама не должна затмевать произведение искусства, а, наоборот, выгодно его подчеркивать. Освещение задает тон, но следи, чтобы оно не бросало блики на полотно. Размещение тоже имеет ключевое значение, запомни это».

Марго впитала все, что говорил дед, каждое его слово. Шарль – единственный, кто что-то значил в ее жизни. Она смотрит на картину так, словно видит ее мудрыми глазами деда.

Когда ей было десять, Марго приехала в Париж, в галерею де Лоранов, и спросила деда:

– Какой холст нравится тебе больше всего? – Шарлю было уже восемьдесят, но он, все такой же энергичный, приезжал на работу каждый день. – Расскажи ту историю еще раз.

Улыбаясь, дед взъерошил ее длинные темные волнистые волосы. Они вместе рассматривали картину Моне. В стекле рамы Марго увидела свое отражение.

– Скажи, тебе нравится?

Она сложила на груди руки и склонила голову набок, рассматривая кувшинки, – в точности как делал Шарль.

– Нет. Слишком нереально. Красиво и предсказуемо.

Дед от души рассмеялся.

– Господи, в кого я тебя превратил, ma chérie?[3] Но если бы Клод был жив, ему понравилась бы твоя оценка, я уверен. Он терпеть не мог льстецов, которые его окружали. Знаешь, я как-то встретил Моне здесь, в галерее. Мне тогда лет двадцать было. Отец коллекционировал его работы. Ты странный ребенок. Умный и в то же время категоричный. – Шарль указал на другое полотно. – А эта? «Канатоходцы» моего старого друга Эрнста Людвига Кирхнера.

Дед любил эту игру: спрашивал мнение Марго о разных дорогих ему холстах. Ее лицо расплылось в улыбке. Неожиданно яркие цвета, фигуры, изображенные в движении, широкие абстрактные мазки… Резко и будоражаще. Никакой вычурности, как у Моне. Женщина, идущая по канату, выглядела сердитой и решительной. Марго чувствовала ее, понимала, какие эмоции испытывает циркачка, словно переживала их сама.

– Эта картина мне нравится. Я чувствую что-то здесь. – Девочка приложила руку к животу. – Когда внутри все сжимается, я понимаю, что полотно меня зацепило.

Дед заулыбался:

– А как же насчет сердца?

Марго помедлила. Ее сердце всегда молчало. Оно словно окаменело, не подавало никаких признаков жизни.

– Да, сердцем я тоже чувствую, – соврала Марго.

Глаза Шарля засияли. Как же много для нее значило его одобрение! Тогда семейным бизнесом занимался отец, однако Марго знала, что дед ему не доверяет. Она слышала, как Шарль орал на отца, называл его придурком, бранил за недобросовестность в работе и развратный образ жизни.

Дед мягко приподнял ее подбородок костлявым указательным пальцем.

– Ты – моя любимица. Знаешь почему? Инстинкт нельзя ни приобрести, ни выработать. С ним рождаются. У лучших торговцев произведениями искусства он есть. Как и у меня, и у тебя.

Марго выпрямилась.

– Ты тоже мой любимец. Знаешь почему? Потому что ты никогда мне не врешь.

В отличие от лгуна отца. Или матери-лицемерки. Марго посмотрела на выход из галереи: отец должен был забрать ее два часа назад. Дед перехватил ее взгляд и поджал губы, словно оправдываясь.

– Себастьян всегда был таким. Раздражительным, эгоистичным. А твоя мать…

Шарль покачал головой. «Мать еще хуже», – подумала Марго. Дед продолжил:

– Мне так жаль. Тебе несладко приходится, да? – Она кивнула, и Шарль крепко прижал ее к себе. – В минуты, когда мне тяжело, любимые картины помогают немного подсластить жизнь. Запомни: люди могут тебя бросить, но искусство навсегда останется с тобой.

Марго приникла к упитанному животу Шарля.

– Не оставляй меня.

– Буду стараться изо всех сил.

Это был единственный раз, когда дед солгал.

Марго доверчиво посмотрела на него снизу вверх темными глазами.

– Расскажи мне снова историю той картины. Твоей любимой. Как ты впервые ее увидел.

* * *

Тот день был особенным. Шарль ждал секретную поставку. Это уже двенадцатый шедевр, который Максу Крюгеру удалось тайком вывезти из Германии. Макс – двойной агент. Притворялся, что помогает нацистам, а сам прилагал все усилия, чтобы не дать погибнуть немецкому современному искусству, особенно абстрактным работам экспрессионистов, на которых ополчились гитлеровцы. Представители этого направления в живописи воплощали в своем творчестве то, что Третий рейх ненавидел: искажали реальность, чтобы пробудить определенные чувства, создать нужное настроение, натолкнуть на новые идеи. Шарль решил, что сделает все возможное, чтобы спасти полотна, которые нацисты окрестили плодами деятельности дегенератов, а их авторов возвели в ранг врагов государства.

В тот день в галерею должны были привезти картину, с которой Шарля связывало нечто личное. Печальная история. Полотно – последняя (насколько известно) работа его близкого друга Эрнста Энгеля, основателя модернистского движения «Мост», куда вошли представители экспрессионизма. Нацисты арестовали Энгеля примерно месяцем раньше, а помогавший гитлеровцам Макс Крюгер тайком вернулся в студию художника в Берлине, чтобы спасти его лучшие полотна. Эту картину – последнюю и, по-видимому, любимую – он отправил Шарлю, сопроводив ее зашифрованным сообщением: «Нацисты придут за ней. Сохрани холст любой ценой».

Шарль сидел в своем массивном кожаном кресле и нервно стучал ручкой по столу, сделанному в стиле бидермайер[4]. В ожидании доставки он с самого утра закрыл галерею: предположительно, полотно большого размера, его сложно провезти тайком. В половине пятого наконец раздался стук: три удара – пауза – два удара – пауза – снова три удара. Условный знак. Чувствуя прилив адреналина, Шарль вскочил с кресла и помчался к двери. За ней стоял какой-то человек, по виду напоминающий крестьянина, в мятой черной одежде и с пустыми руками.

– Месье де Лоран? – произнес незнакомец, безучастно глядя на Шарля бледно-голубыми глазами. – Похоже, скоро начнется дождь.

– Да, верно. – Пароль принят. Шарль оглядел улицу Ля Боэти – несколько пешеходов, ничего необычного. И прошептал: – Идите по переулку до конца. Буду ждать вас там.

Через полчаса Шарль заперся в подвале галереи. Рядом с ним стоял большой ящик – помимо картины Энгеля Крюгер отправил еще два полотна. Чувствуя, как на висках пульсируют вены, Шарль распаковал завернутую во множество слоев посылку. У Эрнста Энгеля, лидера «вражеского» движения, не было шансов выбраться из лап нацистов живым. Вероятно, он был уже мертв.

К горлу подкатила тошнота. За последние несколько лет, с тех пор как гитлеровцы устроили зачистку в рядах сторонников современного искусства, жизни многих талантливых художников оказались разрушены. Им запретили писать, закупать необходимые для работы принадлежности, продавать свои картины, встречаться с другими живописцами, покидать страну. Шарлю де Лорану, самому крупному торговцу произведениями искусства в Париже, не нужно было объяснять, что связать художнику руки равносильно смерти. Эти подонки убили Эрнста Энгеля задолго до того, как он испустил последний вздох.

Тяжело дыша и вытирая градом льющийся пот, Шарль снял и швырнул на пол пиджак, расстегнул рубашку. Он осторожно развернул драгоценный холст, затем выпрямился, чтобы внимательно рассмотреть его. Сделав глубокий вдох, Шарль не спеша изучал великолепную картину. Художник мастерски подобрал оттенки, которые выплескивались за пределы полотна: ослепляющие золотые проблески в сияющих волосах женщины, нежный абрикосовый оттенок кожи, небесно-голубые глаза, сочные темно-фиолетовые и синие акценты в пожирающих ее языках пламени. Шарль впитывал эту роскошную палитру всей кожей. Правда, об истории создания творения ничего не было известно. Кто эта женщина, где Энгель ее нашел?

Обычно Шарль угощал художника ужином и вином и долго с ним общался, выясняя, что подтолкнуло его написать ту или иную картину. Вот только историю этой женщины – богини огня – он теперь уже не узнает. Шарль легонько коснулся пальцами ее лица – одновременно и гладкого, и шершавого из-за мазков краски. «Такую женщину никто не отпустит», – громко прошептал он, хотя его слышали только бетонные стены.

* * *

– Видишь ли, Марго, когда я увидел эту картину, у меня перехватило дыхание, – объяснял Шарль. – Когда она прибыла в галерею, я сразу понял, что никогда не продам ее, а оставлю себе. Я забрал полотно домой, снял своего любимого Сезанна, который висел в спальне над камином…

– «Купальщиц»? – перебила Марго.

– Да, mon coeur[5]. – Шарль улыбнулся. Его развитая не по годам внучка так быстро соображала, что он едва поспевал за ней. – «Купальщиц». И повесил вместо них «Женщину в огне».

– А бабушка? Расскажи, расскажи снова! – просила Марго с обычной для нее настойчивостью. Ненасытный ребенок.

Шарль вспомнил молодую красавицу жену, Сильви, свою единственную любовь. Он не был таким, каким вырос его негодяй сын, изменяющий жене при любой удобной возможности. В молодости он, юный торговец произведениями искусства, управляющий самой популярной галереей в Париже, тоже допускал ошибки. В его владениях часто появлялись соблазнительные натурщицы и предприимчивые художницы и бросались в его объятия. Страсть одерживала верх. Но если говорить о любви, то его сердце смогла завоевать лишь одна женщина.

– Бабушка серьезно болела. Она умерла, когда ей было всего тридцать три года. Но с появлением картины «Женщина в огне» в нашем доме, клянусь, Сильви воспряла духом. У нее появились силы и желание жить. А все благодаря этому полотну – настоящему сокровищу. Уверен, бабушка прожила дольше лишь потому, что хотела видеть «Женщину в огне» каждое утро, открывая глаза. – Шарль зажмурился и сжал руку Марго.

– А что потом? – допытывалась она. Девочка не понимала, когда нужно остановиться.

– Не было никакого «потом», – резко ответил Шарль. – На этом история заканчивается. У меня забрали картину – точнее, украли. Нехороший человек по имени Гельмут Гайслер. Он всю жизнь посвятил борьбе с искусством и художниками. – Шарль быстро отвернулся, его глаза погасли.

У Марго было еще много вопросов, но, видя исказившееся от боли лицо деда, она в кои-то веки прикусила язык. Уже тогда знала – хоть и не понимала почему, – что это не конец, а только начало истории «Женщины в огне».

* * *

Марго взбивает подушку и глубоко затягивается. Думая о Шарле, она испытывает знакомое чувство утраты и гонит грусть прочь.

Мадемуазель де Лоран смотрит на картину и мысленно разговаривает с ней. «Подумать только, ты такая могущественная и непокорная. Мужчины дорожили тобой, охотились за тобой, но все же не смогли защитить тебя. Даже мой дед. Он позволил тебе оказаться в руках льстеца Гайслера, а потом и его никчемного сына. Мужчины не сумели тебя уберечь. А я смогу».

Марго берет наушники и врубает «Колдплей». И в этот момент слышит негромкий стук в дверь и садится на постели, злясь, что ее снова потревожили.

– Убирайся! – кричит она в сторону двери. Марго устала от назойливых слуг, которые ходят по пятам и постоянно спрашивают, не нужно ли ей что-нибудь.

«Нужно! Чтобы меня оставили в покое!» – уже рявкнула она, когда молоденькая Элиза – или Эльза, как там ее зовут – в очередной раз обратилась с этим вопросом. Марго хочет побыть одна и провести побольше времени наедине с «Женщиной в огне», прежде чем вернуть ее в сейф.

– Это я, – раздается из-за двери голос Уайатта Росса. – Разговор есть.

– Минутку. – Нужно одеться. Марго любит спать голой. Да, они всю неделю занимались сексом в убежище. Но спальня – ее храм, ее святилище. Она поднимает с пола халат, надевает его, затем открывает дверь и впускает Уайатта. Он, как всегда, в джинсах и черной футболке, во рту наполовину выкуренная сигарета.

Росс смотрит на стену, где висит холст.

– А вот и наша красотка.

Скрестив руки на груди, Марго садится на край кровати.

– Ну?

Уайатт встает перед ней, затем тянется к пепельнице на ее рабочем столе.

– Я не спал всю ночь, разрабатывал план. Завел фейковый аккаунт, буду обрабатывать две целевые группы в теневом интернете. Первая – итальянская мафия, дочка каморры[6]. Вторая – неонацисты, базируются в Хемнице.

– Почему именно они?

Уайатт ходит по комнате, разглядывая ее вещи, и Марго злится. Росс в ее спальне впервые. И этот раз станет последним.

– Несколько лет назад итальянская полиция обнаружила тайник с крадеными картинами, в числе которых были два холста Ван Гога, похищенные из Музея Ван Гога в Амстердаме. Помнишь тот случай?

– Естественно. Все его помнят.

Уайатт помахивает сигаретой.

– Полагаю, что каморра не просто ворует ценные произведения искусства, а «приобретает» их у тех, кто им должен. Или если мафиози считают, что могут перепродать холст подороже частному коллекционеру или музею. Они отлично подходят для наших целей. Разбираются в искусстве, используют теневой интернет для сбыта краденого и держат язык за зубами. Что же касается неонацистов… Здесь все очевидно. Они хотят, чтобы украденные гитлеровцами произведения остались в руках нацистов, и станут легкой добычей. Я собираюсь их подставить, если можно так выразиться. Пусть станут владельцами коллекции Гайслера. Сейчас разрабатываю подробный план. – Уайатт садится рядом с Марго на кровать. Похоже, он только что принял душ: волосы еще мокрые. – Хочу, чтобы ты выбрала четыре картины, которые мы им подсунем. Мой план предусматривает два этапа. За первую партию мы запросим скромную цену. И когда они поймут, что мы действуем в рамках закона, а у них есть возможность прилично заработать, сбывая картины, мы отправим им партию побольше и сорвем солидный куш. Я уже говорил: как только картины признают украденными, их ценность сразу же резко снизится. Так что мы должны действовать быстро и осторожно, чтобы нас не поймали.

– Четыре картины? Где гарантия, что я просто не выброшу на ветер несколько миллионов? Ты что, доверяешь этим пройдохам? – Марго встает с кровати и нависает над Уайаттом.

– Я доверяю своему чутью. Мы должны поступить именно так. Знаешь почему? Чтоб отвлечь внимание.

Губы Росса медленно растягиваются в соблазнительной улыбке. Он явно доволен собой. Марго внезапно испытывает желание прильнуть к его рту. Глаза Уайатта задерживаются на ее груди, и она поплотнее запахивает халат. Только не сейчас и не здесь.

– Отвлечь внимание, – терпеливо объясняет Росс, словно преподаватель перед студентами. – Чтобы все смотрели налево, тогда как наши картины уйдут направо. Пусть все думают, что ограбление и убийство Гайслера стало результатом мафиозных разборок. Мы закинем четыре известные работы в теневой интернет и выиграем время. Собьем всех со следа, а я тем временем разберусь с остальными полотнами.

– А ты не думал, что твоя схема может подставить нас под удар? – спрашивает Марго. – Что, если чиновники нападут на наш след?

– Под удар? – оскорбляется Уайатт. – Исключено. Ограбление Гайслера – самое громкое событие в мире искусства за последние десятилетия. Многие живо интересуются его коллекцией и пытаются нарыть информацию, какие же полотна в ней были. – Росс кивает на «Женщину в огне». – Но времени у нас совсем мало. Наше преимущество в том, что мы точно знаем, что хранил в своих тайниках Гайслер, и можем сбыть картины и заработать прежде, чем чиновники поднимут свои ленивые задницы и соберут пазл. – Уайатт вытягивает ноги, нагло устраивается поудобнее на сделанном по специальному заказу стеганом одеяле от «Эрме» и затягивается. – Решать тебе.

Брови Марго сходятся на переносице.

– Так твой гениальный план заключается в том, чтобы поднести мои картины на серебряном блюдечке благонадежным мафиози и нацистам? – Она издевательски смеется. – И как ты собираешься это сделать? Завернуть холсты в одеяло и оставить на ступеньках церкви? Подкинуть их на слет скинхедов? За каждым шагом и тех и других следят. Твою мать, тебя что, не учили хорошим манерам? – Марго сбрасывает ноги Уайатта с одеяла. – Твои доводы беспочвенны. Да и вообще ты псих.

У Росса снова начинает дергаться глаз, но он не сдается.

– Объясню по-другому. В наших хранилищах находятся произведения искусства стоимостью как минимум полтора миллиарда долларов. Сейчас всеобщее внимание приковано к делу Гайслера. Да и в бундестаге у всех голова кругом. Журналисты пытаются выяснить, как давно немецкое правительство узнало о коллекции Гайслера. Все усиленно роются в военной документации, пытаясь выяснить всю правду о Гельмуте Гайслере. Мафия и нацисты помогут нам выиграть время. Лучше плана и не придумаешь, поверь мне. – Уайатт протягивает руку и кладет ее на обнаженное бедро Марго. – Кстати, я и правда псих, но я диктую правила игры, которая выгодна для нас. Да, поначалу мы потеряем несколько миллионов. Зато потом получим намного больше. Возьми и посчитай.

Марго сбрасывает горячую руку Росса со своего бедра и свирепо смотрит на хакера. Она встает, затягивает пояс халата, подходит к окну и смотрит вниз, на ухоженную лужайку. Затем медленно оборачивается и говорит:

– Хорошо. Я приду в убежище позже.

– Это я и хотел услышать. – Уайатт встает и чешет голову. Он явно медлит.

Марго указывает на «Женщину в огне»:

– Пока раздобудь мне информацию об этой картине. Кто позировал, как полотно появилось на свет, что с ним происходило потом, особенно в военные годы. Должны были остаться какие-то свидетельства. Я хочу знать об этом шедевре все.

– Какое это имеет значение? Творение уже наше. Его история заканчивается здесь.

– «Наше»? Ты хотел сказать «мое»? Все имеет значение! – рявкает Марго. – Потому что это я буду устанавливать правила игры. Я хочу точно знать, кто еще будет разыскивать эту картину, чтобы смести их со своего пути.

Уайатт мнется у двери в надежде, что хозяйка передумает и предложит ему остаться. Когда этого не происходит, он молча выходит, тяжело ступая. Марго смеется про себя. Как он предсказуем!

Она ходит по своей спальне с подростковым интерьером. Марго не стала ничего менять, ей так больше нравится. Все тот же письменный французский стол кремового цвета и шкаф из этой же коллекции, книжные шкафы от пола до потолка, заставленные потрепанными оригинальными изданиями, многочисленные награды за верховую езду, разномастные камни, которые она натаскала из каньона, стеклянный кальян, приткнувшийся рядом с вставленной в рамку фотографией: Марго с дедом на виноградниках. Никаких снимков друзей и родственников – кому они нужны? Эта комната останется в неизменном виде, посторонним сюда вход воспрещен. Всего лишь раз границы ее владений были нагло нарушены. При воспоминании об этом грудь Марго сдавливает. Но такого больше не случится.

Она поднимает голову и смотрит на «Женщину в огне», взирающую на нее с другого конца спальни. Марго выдерживает этот властный взгляд. Белокурая богиня в языках пламени ростом сантиметров сто семьдесят – почти как ее новая владелица. На лице модели, представляющем собой идеальный овал, светятся большие миндалевидные зеленовато-голубые глаза. Высокие скулы, полные груди, пожираемые языками пламени, чувственные изгибы тела, теряющиеся в водовороте красок… Марго точно знает, что произошло. Предательство.

Она чувствует, что тело охватывает знакомый жар, у нее перехватывает дыхание – словно все происходит именно сейчас.

«Они думали, что им все сойдет с рук, – думает Марго, глядя в глаза женщине на картине. – Но они ошиблись».

Марго подходит к холсту вплотную.

«Кто ты? Ты была хорошим человеком? Или дрянью вроде меня? Жила ли на самом деле или ты плод воображения художника?»

Она осторожно снимает картину со стены и долго рассматривает, вбирая в себя сочные цвета, всю эту невероятную красоту.

«Теперь до тебя никто не доберется, – обещает Марго. – Ты принадлежишь только мне».

Глава двенадцатая

Мизула, Монтана

Затерянный в лесной глуши домик, окруженный соснами, которые возвышаются над ним, словно бдительные часовые… Кем бы ни был Адам Чейс, он точно не хочет, чтобы его кто-то нашел. Джулс устроилась на заднем сиденье автомобиля и вдыхает свежий, наполненный цитрусовым ароматом воздух, проникающий в открытое окно. Водитель притормаживает у самодельного почтового ящика, торчащего на толстом стволе и чем-то напоминающего забытый дровосеком топор.

– Да. Номер восемнадцать. Мы прибыли по адресу. Нам, видимо, по той дороге, – дает Дэн указания водителю.

Джулс вытягивает шею, чтобы разглядеть загадочный домик, который показался в просвете между деревьями. Автомобиль двигается по грунтовой подъездной дорожке и останавливается. Джулс хватает сумку и вытаскивает из багажника чемоданчик, пока Дэн расплачивается с водителем. Сердце выпрыгивает из груди. Она три недели собирала информацию, и вот момент настал! Звезда мира моды Эллис Баум и его внук-художник сойдут с печатных страниц и предстанут перед ней живьем.

Джулс прижимает к груди сумочку, чувствуя, как в животе порхают бабочки. Странное дело, куда больше она ждет встречи с Адамом, чем с Эллисом. Быстро пришедшая слава, тяжелые наркотики, репутация плохого парня, аресты, передозировка, реабилитация, таинственное исчезновение… Джулс даже пришлось подписать соглашение о конфиденциальности перед поездкой.

– Эй, ты чего застряла? – спрашивает Дэн.

– Иду.

Она снимает солнцезащитные очки, чувствуя на лице теплые лучи, и направляется к домику. Он на удивление маленький и непритязательный, а еще лишен любых деталей, делающих жилье уютным. Никаких ярких цветочных горшков, кустов или растений, нет коврика у двери, разноцветных кресел-качалок на крыльце, ничего, что говорило бы о личности владельца, помимо того, что он реально существует. С места, где стоит Джулс, хорошо видны пронзающие небо горные пики и сверкающая лента реки, протекающая позади домика. Вот и весь декор.

Входная дверь распахивается, и на улицу выбегают три дружелюбные охотничьи собаки шоколадного окраса. Джулс присаживается на корточки, гладит их и смеется, когда псы пытаются ее облизать. Она слышит, как Дэн представляется Адаму, встает, натыкается на пристальный взгляд изумрудно-зеленых глаз… Все настолько неожиданно, что Джулс замирает, словно получила удар под дых.

В жизни Адам выглядит лучше, чем на фотографиях в Сети. Намного лучше. Джулс не в силах отвести от него глаз и старается успокоить дыхание. Внук Эллиса Баума, стоящий в дверном проеме в рваных джинсах и линялой футболке Guns N’Roses[7], выглядит словно модель, снимающаяся для журнала. Взлохмаченные волосы, красиво очерченные полные губы, точеное лицо. Адам отпустил бороду, но и она идеально подходит его образу, словно нарисованная умелой рукой художника. А глаза! Сперва они кажутся ярко-зелеными, и лишь потом замечаешь, что они глубокого нефритового цвета, а зрачки окружены золотистой каймой… Неужели мужчина может быть настолько красив?

Джулс не замечает, что Дэн уже давно вошел в домик, а она словно приросла к крыльцу, будто ее ноги пустили корни в дощатом полу.

– Привет! Я Адам, – представляется парень, не вынимая рук из карманов.

«Соберись же!»

– Привет! Меня зовут Джулс Роф. – Она протягивает руку, стараясь произвести серьезное впечатление. В тот момент, когда Адам, слегка усмехаясь, пожимает ее ладонь, девушка замечает на его верхней губе небольшой шрамик и задается вопросом, откуда он. Эта единственная несовершенная деталь в облике внука Эллиса лишь добавляет ему привлекательности.

Адам приглашает Джулс пройти в дом и предлагает помочь с чемоданом. Когда он делает шаг вперед, чтобы взять багаж, Джулс чувствует свежий лесной аромат – словно парень только что катался по траве. Дэн говорил, что Адам живет один и ни с кем не общается, предпочитая одиночество. Но подруга-то у него должна быть? Когда парень забирает чемодан, в ручку которого Джулс вцепилась, и закрывает за ними дверь, девушка неожиданно краснеет и мнется у входа, не зная, как себя держать. Дэн уже на другом конце комнаты, поглощен беседой с Эллисом, который положил руку главреду на плечо. Джулс никак не может понять, что же связывает этих мужчин. Они совершенно разные.

Она начинает оглядывать комнату и от удивления открывает рот. Это не гостиная, а настоящая художественная галерея, все стены которой украшены картинами. Джулс медленно проходит вперед. Буйство красок и множество деталей ошеломляют ее. Надо же, какой контраст со скромным внешним видом жилища.

Джулс поворачивается к Адаму, который наблюдает за ее реакцией.

– Невероятно! Я околдована! Будто попала внутрь калейдоскопа.

Что она несет? Джулс понимает, что встреча с внуком Эллиса выбила ее из колеи. Он чертовски привлекателен. Ну и что с того? Что за ерунда с ней творится?

Адам пожимает плечами и делает жест рукой в сторону стены.

– Знаю, я слегка переборщил. Мама однажды приехала сюда, и у нее сразу же разболелась голова. Теперь, когда она меня навещает, мы встречаемся в отеле в городе. Она прозвала мой дом музеем мигрени.

Он смеется. Джулс вторит ему, но едва слышит, что говорит Адам. Она в полном восторге и рвется рассмотреть каждую деталь в подробностях. С трудом оторвавшись от ярких изображений, Джулс подходит к Дэну, который ждет возможности представить ее Эллису.

«Держи себя в руках, – в который раз напоминает себе Джулс. – Не надо говорить о том, как вы с мамой любите наблюдать за знаменитостями, дефилирующими по красной ковровой дорожке на вручении “Оскара” и демонстрирующими сделанные на заказ туфли от “Аники Баум”. Про калейдоскоп ты уже ляпнула».

Джулс протягивает руку и смотрит Эллису в глаза.

– Мистер Баум, очень рада познакомиться. Меня зовут Джулс Роф. Я работаю вместе с Дэном. Занимаюсь расследованиями.

Вот это хорошо. Прозвучало солидно.

– Весьма рад. – Эллис слегка кланяется и прикасается губами к ее руке, будто приветствует королевскую особу. Джулс импонируют его галантность и элегантная манера держаться. Несмотря на то что они сейчас посреди леса, на Бауме костюм и галстук. Девушка внезапно осознает, что сама она одета в мешковатые джинсы-бойфренды и простой черный свитер – офисная классика журналиста. Свои длинные непослушные волосы Джулс завязала в тугой пучок, а вместо линз надела очки. В общем, как обычно, стремится выглядеть серой мышкой. Хотя перед встречей с Эллисом Баумом стоило поднять свою планку.

– Дэн рассказывал о вас, мисс Роф. Вы так молоды, – замечает известный модельер.

– Зовите меня Джулс. И я… мудра не по годам.

В голубых глазах Эллиса проскакивает искра, и девушка мысленно себя хвалит.

– Прошу, садитесь, – говорит Баум, указывая на диван, а сам опускается на один из неудобных деревянных стульев по другую сторону журнального столика. Дэн садится рядом с Эллисом. Джулс продолжает ломать голову, как эти двое познакомились. Ничего, скоро она это выяснит.

Баум бросает взгляд на модные наручные часы.

– Внук приготовил обед. Мне хотелось бы поскорее приступить к делу, нам нужно многое обсудить. – Джулс без труда представляет, как Эллис сидит на совещании совета директоров и отдает указания с едва заметным акцентом. – У меня в шесть часов самолет. Я собирался улетать завтра, но, к сожалению, утром у меня срочное дело. Прошу простить.

Адам уходит на кухню и возвращается с подносом, на котором стоят тарелки с сэндвичами, фруктами и нарезанными овощами. Джулс отмечает, что в домике нет кухонного стола или обеденной зоны, только журнальный столик. Большую часть жилища занимает гостиная. Есть еще кухня, а рядом с ней – закрытая дверь, ведущая, видимо, в спальню.

Как она и ожидала, Дэн берет инициативу в свои руки и рассказывает несколько журналистских баек, а затем интересные случаи тех времен, когда он был совсем юным и освещал события на Ближнем Востоке. Постепенно лед тает. Джулс смеется, когда это уместно, и вставляет остроумные комментарии. Но ее отвлекает правое колено Адама, которое периодически случайно касается ее ноги, пока они беседуют. Как раз в этом месте на его джинсах дырка, и Джулс видит покрытую светло-коричневыми волосками кожу. Она старается не замечать неожиданную помеху и сосредоточить внимание на Дэне и Эллисе, который ест сэндвич с помощью ножа и вилки.

Закончив есть, Адам встает, отряхивает крошки с джинсов и начинает собирать грязную посуду.

– Я помогу.

Джулс встает с дивана и следует за Адамом, а Дэн и Эллис принимаются обсуждать политическую ситуацию в стране. Девушка осматривает небольшую, но чистую кухню: ни посудомойки, ни других современных устройств – за исключением кофемашины последнего поколения. «Даже отшельники не могут обойтись без хорошего кофе», – думает Джулс и смотрит на Адама.

– Я мою, ты вытираешь?

Он улыбается и кивает. Ополаскивая тарелки, девушка смотрит в окно и любуется виднеющимися вдалеке горами. Задний двор зарос деревьями и полевыми цветами, и везде, насколько хватает глаз, сверкает река. Неужели все эти земли принадлежат внуку Эллиса? Справа вдалеке Джулс замечает еще один домик.

– Твои соседи?

– Нет, у меня там студия. Соседей у меня нет. Точнее, я с ними незнаком.

Ни с кем не общается, с матерью встречается в городе… Кто ты, Адам Чейс?

– И давно ты здесь живешь? – продолжает расспрашивать Джулс, хотя прекрасно знает ответ.

– Почти четыре года.

– И до сих пор не познакомился с соседями? – подкалывает она.

«Он бывший наркоман, прошедший реабилитацию, сбежавший от славы и богатства. Разумеется, он сторонится людей. Прекрати уже этот допрос».

– Я предпочитаю тишину и одиночество.

– Да уж, кардинальное отличие от суеты и суматохи Нью-Йорка.

Господи, сорвалось же с языка! Адам заставляет ее нервничать. Он смотрит на Джулс, подняв брови. Внук Эллиса знает, что ей известно то же, что и остальным: слава, наркотики, вечеринки, передозировка, добровольное изгнание.

– Да.

Лаконичный ответ. Значит, не хочет говорить о себе. Во всяком случае, с ней. Джулс быстро домывает посуду и безуспешно перебирает в уме темы для разговора. Адам тоже не спешит нарушить затянувшееся молчание. Очевидно, что ему так даже комфортнее.

– Зачем ты вообще сюда приехала? – спрашивает он, поворачиваясь к Джулс и вытирая тарелку.

«Зачем я здесь?» Девушка краснеет.

– Помогаю Дэну вести расследование. Я думала, он предельно ясно выразился. – Она закрывает кран и натыкается на пытливый взгляд Адама. – У меня что-то не так с прической или очки запотели?

Его очередь смущаться.

– Один-ноль в твою пользу. Прости, что нагрубил. Давно ни с кем не общался. Такое впечатление, что у меня началась клаустрофобия. Предлагаю послать к черту все эти любезности. Ты прекрасно знаешь, кто я, откуда и сколько уже здесь живу. Потому что производишь впечатление человека, который умеет собирать информацию.

– Мне даже говорили, что я похожа на библиотекаря, – натянуто улыбается Джулс, пытаясь разрядить обстановку. Как-то она пошла на свидание с одним парнем – вот он-то и назвал ее страстной библиотекаршей, похожей на тех, кого можно увидеть в порно. Парень хотел сделать комплимент, но Джулс обиделась.

– Даю голову на отсечение, ты все обо мне узнала, – поддразнивает ее Адам, явно пытаясь сгладить ситуацию.

«Да, здесь мне нет равных». Джулс сдается.

– Ты меня раскусил. Я не только собрала информацию о тебе, но и распечатала статьи о твоих работах, интересовалась карьерой, выяснила, в какой видеопрокат ты любил ходить в детстве… – Все так и есть, правда, Джулс пытается обратить все в шутку. Она берет со столешницы грязное кухонное полотенце и вытирает руки. – А теперь к этому списку добавились неоспоримые доказательства, что домохозяйка из тебя никудышная. – Джулс указывает на стопку мокрых тарелок возле раковины.

Солнечный луч падает на лицо Адама, и в его глазах вспыхивают озорные искорки.

– Правда? Откуда у тебя эта засекреченная информация?

– Я никогда не раскрываю свои источники. – Джулс наконец-то берет себя в руки. Она круто поворачивается на каблуках поношенных сапог. Лучше закончить беседу на хорошей ноте. – Давай не будем заставлять твоего дедушку ждать.

Адам наклоняется к ней и шепчет:

– Заметила, что он ел сэндвич с помощью ножа и вилки?

– Еще бы, – фыркает она, и оба направляются в гостиную, где журнальный столик уже завален стопками бумаг, которые Дэн извлек из своего портфеля – шеф в своем репертуаре. Прекрасно, можно начинать.

Дэн поднимает на них глаза.

– Отлично. Занимайте места, перейдем к делу. – Он указывает на ближайшую к нему пачку документов. – Пока вопросов больше, чем ответов, и мы действуем наугад, что на этом этапе нормально. Когда начнется расследование, у каждого из нас будет своя роль. Так мы сможем мыслить ясно и координировать действия.

– Словно у актеров в пьесе, – вставляет Адам.

– Точно, – кивает Дэн. – С той лишь разницей, что это не игра. Любое расследование должно вестись с учетом определенных правил – лишь тогда команда трудится слаженно и достигает успеха. Во-первых, указания дает один-единственный человек – и это я. Иначе мы запутаемся и потеряем контроль над ситуацией. – Дэн искоса бросает на Джулс суровый взгляд. – Правило второе: никаких молодецких выходок. Не вздумайте отклоняться от плана, даже если вам кажется, что вы лучше меня знаете, что нужно делать. Это приказ. Не предпринимайте рискованных действий без моего одобрения. Если мы все будем соблюдать эти правила, то разыщем картину. Ясно? – Дэн прерывается, чтобы глотнуть воды. – Если вы перестанете следовать инструкциям, решите действовать самостоятельно, начнете утаивать информацию и считать, что правила не для вас, то…

«Почему он смотрит на меня?» – удивляется Джулс. Теперь уже и остальные не сводят с нее глаз. «Какие правила я нарушила? По собственной инициативе отправилась в Инглвуд, чтобы раздобыть сенсационный материал? Вообще-то Дэн радоваться должен. А он считает меня темной лошадкой».

* * *

Шеф вот уже битый час читает лекцию об украденных произведениях искусства, рассказывает о расследованиях, увенчавшихся успехом, и о тех, которые провалились из-за своеволия коллег. Джулс борется с желанием задремать и изо всех сил сдерживается, чтобы не закричать: «Мы поняли! Соблюдаем чертовы правила! Что дальше?»

Покончив с нравоучениями, Дэн достает из портфеля три небольших желтых блока для записей, а из кармана рубашки – три совершенно одинаковые ручки и раздает их присутствующим.

– Делайте заметки. Эллис, ты тоже. Главное, чтобы никто не узнал, о чем мы здесь говорили, если только я не дам иных распоряжений. Это понятно? – Дэн медленно обводит всех глазами.

Джулс замечает, что Эллис поджимает губы и несколько раз подряд быстро моргает. Он лжет. Неужели уже рассказал кому-то? Стоит ли сообщить об этом Дэну? Возможно, она все придумала. Да, Эллис выглядит лет на двадцать моложе своего возраста, и все же он не мальчик. Возможно, у него проблемы с глазами, потому и моргает. Но вот поджатые губы…

Дэн продолжает тоном инструктора по строевой подготовке:

– Эллис, чтобы начать расследование, нам нужно как можно скорее кое с кем встретиться. Но для этого придется лететь в Амстердам. Ты сможешь?

– В Амстердам? – Баум подается вперед, ослабляет узел галстука и откашливается. – Почему туда?

– Потому что именно там живет Брэм Бэккер. Знаешь, кто это?

Эллис кивает. Разумеется, все они знают, о ком речь.

– Ну конечно. Известный детектив, специализирующийся на произведениях искусства, – отвечает Баум. – Кажется, его называют Шерлоком Холмсом мира живописи? Это же он нашел украденного из Лувра Рембрандта в какой-то пещере в Словении?

– Верно. – Дэн чешет бровь тупым концом ручки. – Бэккер специализируется на разоблачении подделок. Также он тайно подрабатывает тем, что разыскивает украденные нацистами произведения искусства – и весьма успешно. Несколько дней назад я с ним пообщался. Представился, дал кое-какую информацию о картине. Брэм акцентировал внимание на одном важном моменте: чтобы мы нигде не размещали информацию о том, что полотно исчезло, и не обращались к властям. В противном случае тот, у кого сейчас находится холст, поймет, что мы его разыскиваем. Ясно?

– Ты имеешь в виду базу данных с украденными произведениями искусства? – спрашивает Джулс. Собирая информацию по делу, она узнала о существовании такого реестра.

– Именно. Есть и менее известные источники – например, разные сайты. Пока мы не добудем достаточно сведений, никто не должен заподозрить, что мы ищем картину. По всей видимости, Бэккер тесно контактирует и с полицией, и с преступным миром – и те и другие ему доверяют. С ним определенно стоит встретиться. – Дэн слегка толкает Эллиса локтем. – Так как насчет Амстердама?

Эллис смотрит на Джулс и делает жест в сторону кухни.

– Не принесете мою сумку? Она стоит вон там, в углу. Мне нужно заглянуть в ежедневник.

Джулс соскакивает с дивана, находит в указанном месте великолепную кожаную сумку от «Брунелло Кучинелли» – разумеется, Баум покупает только лучшее – и вручает ее Эллису. Тот извлекает из сумки портфель из телячьей кожи из той же коллекции, на портфеле эмблема золотыми буквами: «Э. Б».

– Так я и думал. – Баум указывает ручкой на запись в ежедневнике. – В следующем месяце в Амстердаме Неделя моды. Она проводится дважды в год: в феврале и сентябре. Я уже давно не ездил в Амстердам, посещаю лишь аналогичные мероприятия в Париже, Милане и Токио. Вот и отличный повод отправиться в Нидерланды. – Эллис делает запись в ежедневнике, потом подмигивает Адаму. – Не придется объясняться с твоей бабушкой, и это прекрасно. Разумеется, мы полетим на частном самолете.

– Отлично. – Дэн ставит галочку напротив первого пункта в своем списке. – Оттуда ты полетишь в Нью-Йорк, а я встречусь со своим источником в Германии и несколько дней проведу в Мюнхене, разведаю, что да как. – Он смотрит на Джулс. – Возможно, ты поедешь с нами. Я пока не решил.

Неужели она будет сопровождать Дэна в Амстердам и Мюнхен? Только вот что сказать маме? На прошлой неделе Джулс удалось уклониться от вопросов о поездке в Мизулу. Нельзя произносить имя Эллиса Баума, иначе вопросам не будет конца. Мама настойчиво интересовалась, зачем дочь летит в Монтану, какое дело расследует и кто ей помогает. «Знаю, что тебе уже двадцать четыре года. И я не слежу за твоей личной жизнью, меня волнует твоя безопасность». Мать не унималась. Джулс решила, что ею все-таки движет любопытство, и ответила, что не может говорить о расследовании. «Я же не расспрашиваю тебя о клиентах».

Пожалуй, пора переезжать в отдельную квартиру. Правда, жить с мамой очень удобно, к тому же Джулс существенно экономит. Она с удивлением смотрит на Дэна – о поездке в Мюнхен тот заикнулся впервые.

– Хочешь заглянуть в редакцию «Спотлайт»? – Джулс пробует прощупать почву. Шеф бросает на нее предостерегающий взгляд, а затем пожимает плечами, словно напоминая себе, что он больше не одинокий волк и должен доверять другим членам команды.

– Да. Надеюсь встретиться с редактором и побольше узнать о той разоблачительной статье о деле Гайслера. Попробовать стоит. – Здоровый глаз Дэна также говорит Джулс о том, что он постарается выяснить, почему под сенсационным материалом не указали имя автора. Вот только деду и внуку об этом знать ни к чему.

Дэн поворачивается к Адаму.

– Если я правильно понял, ты собираешься вернуться в профессию. В ходе расследования ты будешь играть самого себя – художника. Не так сложно, правда? Ты исчез с горизонта на пике славы. Предвижу, что в Нью-Йорке тебя встретят с распростертыми объятиями. – Дэн поджимает губы. – Скажи, ты уверен? Позволю себе говорить откровенно: возвращаться к обычной жизни после лечения очень тяжело. Слишком много соблазнов.

«Не о себе ли он говорит?» – думает Джулс.

Глаза Адама сужаются.

– Я понимаю, что будет сложно. И не собираюсь возвращаться навсегда. Это временная мера. – Адам потирает заросший щетиной подбородок, и Джулс вдруг испытывает необъяснимое желание протянуть руку и тоже до него дотронуться. А еще она видит выступивший на висках у парня пот. Нервничает. Интересно, Дэн заметил? – Как только мы найдем картину, я вернусь сюда, к привычной жизни. – Адам бросает взгляд на деда. – Я уже сделал кое-какие шаги в интересах расследования и связался с Марго де Лоран. – Парень пристально смотрит на Дэна. – Уверен, она следующая в вашем списке.

– Совершенно верно. – Дэн демонстрирует свои записи. – Значит, ты уже возобновил с ней контакт? Прекрасно, я как раз собирался это предложить. Тогда перейдем к мадемуазель де Лоран. Что нам известно? – Брови Дэна ползут вверх. – По имеющейся у меня информации, она беспринципна, прибегает к сомнительным методам и не останавливается ни перед чем, чтобы заполучить лучших художников. Правда, на данный момент о ее причастности к исчезновению картины ничего не известно. Я просто доверяю своей интуиции. – Дэн смотрит на Баума, который, кажется, готов взорваться. – Есть одна деталь, которая представляет для нас первостепенную важность: возможно, Марго – единственный человек, кроме Эллиса, лично заинтересованный в том, чтобы найти картину. Из сведений, которые передал мой друг, ясно, что холст в 1939 году побывал в Париже, а именно в галерее деда Марго, который поставил свою подпись на документах. – Дэн копается в бумагах и в качестве доказательства демонстрирует копию накладной об отправке «Женщины в огне» из Парижа в Люцерн. – Нам необходимо понять, владел ли Шарль де Лоран этой картиной?

– Не стоит забывать и о финансовой составляющей, – встревает Джулс.

– Я как раз к ней перехожу. – Дэн засовывает накладную обратно в папку и достает другой документ. – Согласно информации, которую раздобыла Джулс, «Галереи де Лоран» – компания Марго, владеющая двадцатью двумя галереями в разных странах мира, – в последние годы переживает финансовый крах и, возможно, близка к банкротству. Например, строительство их крупнейшей галереи в Челси приостановлено. – Дэн машет листом бумаги. – Этот проект стоимостью пятьдесят миллионов долларов начал покойный отец Марго, Себастьян.

Джулс наблюдает за Адамом, лицо которого то краснеет, то бледнеет. Любопытно.

– Насколько я вижу, Марго массово использует непокрытые чеки[8], – продолжает Дэн, глядя в документы. – Что же касается «Женщины в огне», то, по самым скромным оценкам, ее стоимость может превысить сто миллионов долларов – учитывая, что это последняя известная работа художника. Судя по тому, что я знаю о мадемуазель де Лоран, она может счесть идею завладеть картиной весьма соблазнительной. Учитывая финансовую ситуацию ее компании, это лучшее решение проблемы. Однако я всего лишь строю догадки, никаких серьезных доказательств у нас нет. – Дэн сцепляет руки в замок. – Адам, я ценю твое желание помочь. Ты возобновил контакты с Марго де Лоран в надежде что-нибудь разузнать, но, как я уже говорил, риск велик…

– Я справлюсь, ясно? – Адам выглядит смущенным, Джулс даже немного его жалко. – Давайте продолжим обсуждение.

Дэн наливает себе воды и наполняет стаканы остальных. Он поворачивается к Джулс.

– Что ж, твоя очередь. Начнем с того, что мы знаем о картине и ее судьбе, чтобы не осталось пробелов. Мы тебя слушаем.

Джулс кивает и достает из сумочки несколько документов.

– Итак… После того как «Женщина в огне» покинула Париж, она появилась на специальном аукционе, где продавали украденные нацистами произведения искусства. Он состоялся в Люцерне в 1939 году, и проводил его Теодор Фишер, владелец самого крупного на тот момент аукционного дома в Швейцарии. – Она смотрит на Эллиса. – Я изучила ваши документы, касающиеся того периода, а также раздобыла брошюру, предлагающую к продаже сто двадцать шесть картин и семнадцать скульптур – разумеется, только шедевры, и все краденые. Мы говорим о таких именах, как Гоген, Шагал, Матисс, Кокошка, Кирхнер и Пикассо. Однако самое важное то, что в моем распоряжении есть две бумаги, свидетельствующие о том, что среди них находилась «Женщина в огне». Смотрите. – Джулс демонстрирует выцветшую брошюру. – Заявлена и продана. Но личность покупателя остается загадкой. После чего о судьбе холста долгое время ничего не было известно – семьдесят девять лет, если быть точной. Похоже, в итоге полотно оказалось в руках Гайслера. Это опять-таки предположение, а не факт. – Джулс замечает, что Эллис сцепил руки в замок под подбородком, словно в молитве. – Я собираюсь заглянуть в каждый уголок, мистер Баум. Нацисты с поразительной дотошностью документировали каждый свой шаг, что в итоге обернулось против них. – Она смотрит на Дэна. – Итак, за дело.

Адам, который до этого момента молча слушал, подает голос:

– Хочу вернуться к Марго и добавить несколько штрихов к ее портрету. Она не просто беспринципна и склонна рисковать, как отметил Дэн. Это было бы слишком просто. Марго – умна, хитра и прекрасно говорит на четырех языках. Ее нельзя недооценивать. Она мастерски манипулирует людьми, шпионит за своими клиентами и конкурентами. На нее работают бывший агент ФБР, выполняющий всю грязную работу, и бывший сотрудник Силиконовой долины, решающий все остальные вопросы. Лично я с ними не встречался, знаю лишь об их существовании. Самое главное, что Марго важен не столько результат, сколько сама игра. Это нужно учитывать. Я сотни раз наблюдал, как она действует. Мадемуазель де Лоран в итоге достигает желаемого, при этом получая удовольствие от методов, к которым прибегает. Если Марго причастна к краже в квартире Гайслера и станет нашей целью – а чутье подсказывает мне, что так и есть, – необходимо понимать, что никакие правила нам не помогут. – Адам пристально смотрит на Дэна. Тот кивает и делает заметки. Парень ненадолго опускает глаза, а затем продолжает: – Еще кое-что, дедушка уже в курсе. Марго как-то упоминала эту картину, когда мы гостили в ее замке на юге Франции. Я смутно помню, что она рассказывала о любимом полотне деда – женщине в огне, – которое украли нацисты. – Адам откидывается на подушки дивана. – Сказать по правде, воспоминания весьма смутные. Я был под кайфом. Но решил, что упомянуть об этом стоит.

Ручка Дэна замирает, повисает долгая пауза. Затем главред снова принимается писать.

– Ценная информация. Что еще нам известно о Марго? Любая мелочь может оказаться полезной. Итак?

Эллис начинает перечислять:

– Она – член совета директоров Метрополитен-музея[9] и член комитета планирования – как и я, разумеется. Также мадемуазель де Лоран входит в состав правления Музея Соломона Гуггенхайма и Музея современного искусства в Нью-Йорке. Мы вращаемся в одних кругах, но я всегда ее избегал. – Баум смотрит на внука. – Не только из-за того, что Марго сотворила с тобой. Я никогда ее не любил. Если верить рассказам клиентов, у нее множество знакомых, а вот друзей нет. Как говорят в мире моды, «о тебе судят по тому, насколько ты заметен». Марго всегда стремится оказаться в центре внимания и окружить себя самыми известными людьми, особенно во время Недели моды. Я слышал, что она только и делает, что хвастается новыми знакомствами. – Баум проводит ладонью по густой копне седых волос. – На мое отношение к мадемуазель де Лоран повлияло и то, что случилось с Адамом. Он попал в поле зрения Марго, и вот… – Эллис пристально смотрит на внука, опасаясь, не сболтнул ли лишнего.

Джулс любопытно, что именно произошло между Марго и Адамом. По взгляду, брошенному Дэном на Эллиса, ясно, что шеф в курсе. Джулс сдерживает желание спросить – сейчас не время.

Дэн хлопает в ладоши, давая понять, что тему пора сменить, и поворачивается к ней.

– Вернемся к тебе…

– Вернемся ко мне. – Джулс театрально машет ручкой, Эллис и Адам смеются. Дэн даже не улыбается.

– Я придумал для тебя роль. Журналист, специализирующийся на произведениях искусства. Ты пишешь обширную статью для «Кроникл» о похищенных культурных ценностях. С такой легендой ты сможешь брать интервью у кураторов музеев, коллекционеров, чиновников, торговцев произведениями искусства – всех, кто нам интересен, а также приблизиться к Марго, если возникнет такая необходимость. Получается, ты будешь играть в открытую, а мы получим некоторое пространство для маневра. Есть вероятность, что в процессе мы поймем, что нужно проработать и другие версии, не связанные с мадемуазель де Лоран. Твоя роль, возможно, самая важная из всех. Я сам не могу этим заняться – у главного редактора газеты руки связаны. Но, как мы уже обсуждали, я буду действовать скрытно.

«Опять “приманка”, – думает Джулс. – Тебя знают все, меня не знает никто. У меня свобода действий». Дэн кивает, словно слышит ее мысли.

– Будь осторожна, – предупреждает Адам. – Марго умнее, чем любой из нас. И… ты – ее тип.

– Ее тип? – Джулс краснеет.

– Да. Она обращет внимание на серьезных благовоспитанных женщин, предпочтительно гетеросексуалок. Марго любит, когда ей бросают вызов. Ее манит идея управлять людьми. Марго соблазнила немало галеристок – так на профессиональном сленге называют девушек, работающих в художественных галереях. – Адам смотрит на Дэна. – Вот только потом мадемуазель де Лоран начинает сталкивать своих жертв лбами. Для нее это своеобразный спорт.

– Я могу за себя постоять, – возражает Джулс. Звучит так, словно она оправдывается.

– Видишь ли, в чем дело, – говорит Адам, наклоняясь вперед. Растянутый ворот футболки оттопыривается, и Джулс видит его голую грудь. – Если ты согласна на эту роль и планируешь собирать информацию, притворяться нельзя. Тебе придется вжиться в образ. В мире искусства ошибок не прощают. Ты должна разбираться в предмете, говорить на профессиональном сленге – не важно, общаешься ты с Марго или с кем-то другим. Иначе твоя легенда не стоит и выеденного яйца.

– А ведь он прав, – соглашается Дэн.

Джулс шумно выдыхает.

– Я, конечно, быстро учусь, но в искусстве разбираюсь плохо. При этом не хочу никого подвести.

Адам слегка толкает ее ногу своим торчащим из дырки коленом.

– Ты ведь задержишься здесь до среды, верно? Получается, у меня есть сорок восемь часов, чтобы провести для тебя небольшой тренинг. Ты должна понимать, что представляет собой культурная жизнь Нью-Йорка, кто основные игроки, научиться говорить на языке, который знаком Марго, и рассуждать об искусстве. Я тебе помогу. Если ты не против. – Он пытливо всматривается в ее лицо.

«Не против»? Джулс изо всех сил старается не выдать своих истинных чувств.

– А я даю голову на отсечение, что, приложив определенные усилия, ты и выглядеть можешь соответствующе, – подхватывает Эллис, осматривая девушку с головы до ног, словно она одна из его моделей. Джулс хочется залезть под журнальный столик. – Визит к хорошему парикмахеру и несколько штрихов – вот и все. Ты миловидна, так что преобразить тебя не составит труда.

Глаза всей команды обращаются на Джулс. Она чувствует легкое покалывание, которое распространяется по лицу и ползет вниз по спине, и надеется, что по ней не видно, насколько она смущена. Джулс ненавидит быть в центре внимания. Куда с большим удовольствием она почитала бы книгу или порылась в интернете, разыскивая какую-нибудь информацию.

– Отличный план, – наконец выдавливает она из себя.

Эллис смотрит на часы.

– Скоро за мной приедет водитель. Я хотел бы немного прогуляться с Дэном, пока есть возможность. – Баум смотрит на Адама и Джулс. – Считаю, что встреча прошла отлично. – Он кладет руку на плечо Дэну – точно в такой позе Эллис стоял, когда Джулс вошла в домик. Она замечает выражение лица шефа – как у мальчишки, который хочет получить одобрение отца. – Ну что, Дэнни, идем?

«Дэнни». Джулс не может сдержать улыбки. Похоже, Эллис – единственный человек, которому такое сходит с рук.

Дэн отводит взгляд, притворяясь, будто что-то ищет в портфеле, но Джулс замечает слезу, блеснувшую в уголке глаза. Она показывается на мгновение, словно крошечная жемчужина из приоткрывшейся раковины, и вот уже перед ними снова не ранимый Дэнни, а крепкий орешек Дэн. «Сколько же у каждого из нас тайн», – думает Джулс. Адам не сводит с нее глаз. Он такого же мнения.

Глава тринадцатая

– Умненькая девочка. Она мне понравилась, – говорит Эллис. Они с Дэном идут по густо заросшему лесом берегу реки Блэкфут, что протекает за домиком Адама. Баум снял пиджак и галстук, расстегнул рубашку и закатал рукава. Кажется, его не особенно заботит, что он гуляет по сельской местности в лоферах за две тысячи долларов.

– Джулс быстро ориентируется и чертовски сообразительна. Пожалуй, это лучший комплимент, который можно от меня услышать. И все-таки я за нее волнуюсь. Она из той породы людей, кто готов на все, чтобы заполучить материал. Мне придется не спускать с нее глаз. – Дэн находит плоский камешек и пускает его по воде. Вдалеке он замечает двух рыбаков. – Пусть тебя не вводит в заблуждение ее молодость. Эта девочка – крепкий орешек. Знаешь, как мы с ней познакомились? Она взяла штурмом мой кабинет и не собиралась уходить, пока не получит работу. Настоящая заноза. – Он смеется. – И в тот же вечер Джулс решила самостоятельно отправиться в самый опасный район Чикаго, где произошла перестрелка, найти мать преступника и взять у нее интервью для статьи, которая в итоге попала на первую страницу. И провернула все это меньше чем за шесть часов.

– Она напоминает мне тебя, – смеется Эллис.

– Это-то меня и беспокоит, – отвечает Дэн, указывая на закрытый повязкой глаз.

Баум откашливается и останавливается у зарослей елей.

– Я должен кое-что тебе сказать… что я утаил. Есть еще один человек, которому я рассказал о картине и о расследовании, но я ему полностью доверяю.

– Понятно. – Дэн скрещивает руки на груди, широко расставляет ноги, упираясь в грязную землю, и ждет.

– Его зовут Генри Ламонт, он фотограф. Мой близкий друг и… – Эллис осекается. – Нет, не просто друг. Из уважения к Вивьен и своей семье я хранил свои наклонности в тайне. Моя жена все знает, а вот Адам – нет.

Эллис наблюдает, как Дэн переваривает информацию. В его голове одна за другой пролетают мысли, словно цифры, сменяющие друг друга на табло кассы, – это видно по его здоровому глазу.

– Прости, что не рассказал тебе раньше, – продолжает Эллис, чувствуя, как гулко стучит в груди сердце.

– Похоже, ты многого не рассказал.

Дэн награждает друга недоверчивым взглядом, который тот уже однажды видел, когда они встретились в клинике. Баум прекрасно помнит тот вечер. Группа собралась на первую встречу, а Дэн опоздал. Выглядел он тогда кошмарно.

День был ветреный, шел снег. Реабилитация проходила в большом деревянном доме в забытым богом городе Галена штата Иллинойс. Дэн ворвался в комнату весь в снегу, взъерошенный и явно навеселе. Он изо всех сил старался контролировать себя, обводя взглядом полную людей комнату, и понять, кто заслуживает доверия, а кто предаст. Эллису было хорошо знакомо это чувство. Шестеро других пациентов уже расселись на потертые кожаные диваны: Эллис, два очень известных актера, два музыканта – один молодой и популярный, второй – закатившаяся звезда и первое лицо одной из компаний Силиконовой долины – изобретатель одной отвратительной видеоигры, которой стали одержимы подростки. Когда Дэн опустился на стул рядом с Эллисом, Баум понял, что прошел проверку на вшивость.

А сейчас его мысленно переместили в категорию предателей. И этот недоверчивый взгляд ранил больнее всего.

Здоровый глаз Дэна прожигает Эллиса.

– Не понимаю, почему ты не рассказал мне все, когда мы были в клинике? Мы постоянно гуляли и часами разговаривали. Я изливал тебе душу, описывая жизнь с отцом-алкоголиком, который использовал мою голову вместо боксерской груши. А ты говорил лишь о том, что не справляешься с нагрузкой на работе. А теперь оказывается, что у тебя на глазах нацисты убили мать, а сам ты – живешь двойной жизнью. Какого черта, Эллис?

– Дэнни, послушай… Ты абсолютно прав. – Баум чувствует, что ему тяжело дышать. – Да, я всю жизнь притворялся. Я похоронил прошлое – хотя, если честно, это оно похоронило меня. Приехав в Америку, я скрывался. Придумал себе легенду, чтобы выжить. В США ты можешь стать кем угодно. Бельгия и бриллианты – подходящая история. Я создал вымышленного персонажа, который идеально подходил для моих целей, позволил достичь вершины и стать великим модельером. Я отрекся от своего прошлого, однако теперь я проживаю его заново, и оно в буквальном смысле меня убивает.

Они смотрят друг другу в глаза, ощущая повисшее в воздухе напряжение. Затем переводят взгляд на появившуюся стаю птиц, парящую над водой.

– Ладно. – Дэн наконец сдается. – Почему ты рассказал Генри? На то есть причина, правда?

Эллис с облегчением выдыхает, пинает ногой попавшийся на пути камешек и царапает носок табачно-бурой кожаной туфли.

– Несколько лет назад мы с Генри на некоторое время расстались… Его звали Гриффин Фройнд, и он в то время был хранителем Музея современного искусства. Его выгнали оттуда за непригодность. По слухам, Гриффин тайком связался с воротилами черного рынка. Неудивительно, что он ближайший соратник Марго и тех подонков, которые способствовали разрушению жизни моего внука. В итоге Генри разорвал отношения с Фройндом, и мы сумели пережить кризис. – Эллис замолкает, смотрит на простирающиеся за рекой холмы и думает, какие в Монтане великолепные пейзажи. – Я рассказал Генри о «Женщине в огне» по одной причине. Я уверен, что, если кто-то попробует продать это полотно или другие холсты из числа украденных у Гайслера, Фройнд в числе первых будет искать покупателей. Он до сих пор тесно работает с Марго. Мне говорили, что он находит клиентов, а она толкает им картины. – Баум вытирает платком вспотевший лоб. – Поэтому я попросил Генри возобновить общение с Фройндом. Возможно, через него мы сумеем получить какие-то зацепки.

Дэн изучает исказившееся от боли лицо друга.

– Хочу расставить все точки над «и». Под «возобновить общение» ты имеешь в виду…

Эллис смотрит, как течение реки разбивается о большой валун неподалеку.

– Да, ты все правильно понял. Да, ради этой картины я поднес на серебряном блюде дорогого мне человека отвратительному чудовищу. Генри вне себя от злости, но согласился. Умирающий способен на такое, что другим и не снилось. – Баум смотрит на поцарапанную туфлю и еще сильнее втыкает ее в грязь, словно желая за что-то наказать. – Как видишь, я опустился ниже некуда.

Дэн приобнимает поникшие плечи друга.

– Нет, я понимаю, что «Женщина в огне» значит для тебя все.

– Точно. – Глаза Эллиса наполняются слезами, он начинает задыхаться. Слишком много слез скопилось в нем за восемьдесят лет. – Дэнни… Прости, что лгал тебе.

Глава четырнадцатая

Адам несет подушку, простыню и одеяло. Джулс следует за ним по пятам. На улице резко похолодало, в свитере уже зябко. Она обхватывает себя руками и втягивает носом свежий горный воздух. Вдалеке горный хребет – неровный силуэт на фоне темного неба. Над головой огромные яркие звезды, словно кто-то споткнулся и рассыпал тысячи бриллиантов из черной бархатной сумки.

«До чего же красивые здесь места», – думает Джулс, а вслух говорит:

– В жизни не видела столько звезд.

Адам замирает и оборачивается.

– Это главный плюс Монтаны. Вот, возьми-ка одеяло и накинь на плечи. Ты, похоже, замерзла. – Его зубы блестят в лунном свете, создавая жутковатое впечатление – как будто перед Джулс светильник Джека[10]. – Кстати, в студии есть телескоп. Если ты любишь наблюдать за звездами, могу вынести его наружу.

– Спасибо.

Они продолжают путь и проходят мимо круглого столика на одной ножке, какие обычно стоят в кафе. Джулс замечает, что рядом с ним один стул. Адам живет здесь в полном уединении и абсолютно не похож на того человека, которого полоскали в прессе. Он полная противоположность: скромный, милый, вежливый, спокойный. А еще жутко привлекательный и при этом держится так просто, словно даже не подозревает о своей красоте. Видели бы ее сейчас друзья. Разговоров хватило бы надолго.

Джулс пытается отогнать эти мысли. «Помни о правилах». Одно из них – о котором Дэн не упоминал во время своей нудной лекции – она открыла на собственном горьком опыте: никогда не спи с редактором и вообще с теми, с кем вместе работаешь. Иначе беды не миновать. И не заводи шашней с источником информации. Джулс мысленно читает себе наставления, а сама не может оторвать взгляда от широких плеч и красивого торса идущего впереди Адама. А какие у него руки! Она обратила внимание, когда они мыли посуду. Изящные, элегантные, жилистые. У Эллиса точно такие же. Когда Адам улыбается, в его глазах загораются огоньки, как у мальчишки.

«Прекрати, – одергивает себя Джулс. – Ты уже это проходила и поклялась, что больше такого не повторится».

Они входят в студию, Адам включает свет.

– Здесь пахнет красками – достаточно сильно, но я привык. Если тебе неприятно – дай знать. Я могу переночевать здесь, а ты ляжешь в моей спальне. – Он смеется и указывает за плечо, как будто домик совсем рядом. – Дэн отрубился прежде, чем я успел разложить диван. Завтра спина скажет ему спасибо.

– Он и ботинки не снял, – хихикает Джулс. – Все в порядке, не беспокойся. По правде сказать, у меня такое впечатление, что мы вторглись в твои владения.

В глазах Адама проскакивает искорка, словно она удачно пошутила.

– Похоже, меня и в самом деле считают отшельником – мать меня так называет. Не волнуйся, все в порядке. Никуда вы не вторглись. – Он кладет постельное белье и подушку на стоящую в углу койку и поворачивается к Джулс. – Дэн весьма напористый.

– Разве? – Она поднимает брови. – Знаю, он достаточно жесткий и стремится все контролировать. Зато за месяц работы с ним я узнала больше, чем за все годы учебы в университете. Похоже, они с твоим дедом достаточно близки. Что их связывает?

– Дэнни, – произносят они одновременно и смеются. Джулс чувствует, как между ними проскакивает искра.

Адам водит ногой по пыльному деревянному полу.

– Встретились в клинике, когда проходили реабилитацию. Дед говорил, что Дэн – единственный, кому можно было доверять.

«Реабилитация»? Джулс хлопает глазами. Неужели и Эллис тоже? Надо же, ее соратники – поголовно бывшие наркоманы и алкоголики. Впрочем, мысль быстро переключается с клиники на Адама, который стоит очень близко. Слишком близко. Джулс осторожно делает шаг назад и поворачивается к противоположной стене, где висит десяток картин.

– Ничего себе! Не возражаешь, если я взгляну?

Парень жестом показывает, что он не против.

Точно так же, как настоящий Адам отличается от созданного прессой образа, работы в студии совсем не похожи на изображения на стенах его домика. Абстрактные мрачные полотна создают впечатление дикого и манящего танца. Хаотичные резкие мазки в серых, темно-коричневых, зеленых и черных тонах и разные текстуры символизируют горе, жестокость, смерть и разрушение. Джулс чувствует, как начинает кружиться голова, а по спине стекает струйка пота. Полная жуть. Как ей теперь здесь заснуть? Вопреки желанию выбежать из мастерской и укрыться где-нибудь в безопасном месте, она подходит к картинам ближе, чувствуя себя так, словно приближается к чему-то опасному – как будто собирается тронуть горячую плиту.

Адам стоит позади нее, прислонившись спиной к тонкой деревянной балке, и наблюдает за ее реакцией. Правда, Джулс его больше не замечает. Он слился с фоном, фигура расплывается, сметенная с пути мощью его творений. Теперь Джулс понимает, как родился образ, нарисованный прессой. Адам Чейс под героином. Плохой мальчик, любитель вечеринок, разгуливающий в обнимку с полуодетыми девицами. Адам, балансирующий на краю пропасти.

Джулс холодеет. Она смотрит на парня по-другому, через призму его искусства, свидетельствующего о боли и страданиях. Веселые картинки из домика теперь кажутся просто ширмой, прикрывающей настоящего Адама.

Джулс медленно поворачивается, пытаясь подобрать правильные слова.

– Эти работы полны боли. Так отличаются от…

– Да, – перебивает он, подходя ближе. – Благодаря им я прославился и едва не погиб. Я создавал их, пребывая в аду. Марго понимала это лучше, чем кто-либо другой, и воспользовалась ситуацией. Я с детства страдал от депрессии. Теперь лечусь, принимаю лекарства. А тогда… – Голос Адама хрипнет. – Мадемуазель де Лоран наживалась на моем состоянии. Впрочем, я сам ей позволил. Она знала, что я создаю лучшие и приносящие наибольшую прибыль полотна, когда нахожусь на самом дне, и делала все возможное, чтобы там я и оставался. Моя зависимость от героина стала гарантией ее успеха. Разрушение весьма популярно у покупателей. А саморазрушение… Ван Гог знал об этом лучше других. Глядя на такое, люди забывают о собственных пороках. – Адам щурится, словно пытаясь отогнать приближающихся дементоров.

Джулс слушает его и чувствует, как по коже бегут мурашки. Возможно, Дэн прав. Наверное, возвращение Адама «на место преступления», к прошлой мрачной жизни, ознаменованной присутствием Марго де Лоран, – не лучшая идея. Хватит ли у него сил не сорваться? Стоит ли картина, которую хочет разыскать его дед, подобного риска?

Адам отворачивается, будто понимая, что рассказал о себе слишком много.

– Возможно, я лезу не в свое дело, – начинает Джулс, – но стоит ли тебе возвращаться к…

Взгляд парня становится жестким, и она осекается.

– Я должен. Во-первых, ради деда. А если уж быть до конца откровенным, после четырех лет добровольного изгнания пора взглянуть в глаза своим страхам, доказать себе, что я могу вернуться в реальный мир, в мир искусства, которому принадлежу. Так что я не отступлю.

Он поворачивается к стене с картинами.

– Иди сюда. – Адам подводит Джулс к большому полотну в дальнем углу студии. Она подходит ближе.

Огромный небоскреб наклонился вбок. Вдоль его края, словно по бульвару, прогуливаются хорошо одетые женщины в мехах и драгоценностях, ведя на поводках пуделей. Важных дам окружают попрошайки, бездомные и проститутки, на их лицах боль и отчаяние. Случайные зеваки, автомобили, такси и велосипеды свалены вокруг небоскреба в кучи, словно готовые к расфасовке по банкам шпроты. Богатые дамы не обращают на них внимания. Страдание наталкивается на безразличие в зажатом в тесные рамки городском аду.

– Расскажи об этой картине, – шепчет Джулс. «Тебе оно надо?» – спрашивает внутренний голос.

– У каждого холста своя история. Этот я назвал «Кошмар на Пятой авеню»[11]. – Адам смеется и вдруг резко замолкает. – Я никогда не объясняю, почему изобразил то-то и то-то. Не имеет никакого значения. Посмотри на полотно. Не описывай, что видишь, скажи, что чувствуешь.

«Я чувствую, как твоя рука касается моего плеча и мешает мне сосредоточиться. А запах терпентина[12] разъедает мне ноздри, вот только я скорее умру, чем пожалуюсь».

Джулс хочет что-то сказать, но не может подобрать слов. Адам смотрит уже не на нее, а на картину. Его лицо мрачнеет, словно он заново открывает для себя каждую жуткую деталь, видя ее глазами Джулс.

– Прежде чем приехать сюда, – начинает она тихо, – я несколько недель изучала искусство периода холокоста. Работы немецких экспрессионистов, и в частности Эрнста Энгеля – все, что он написал до «Женщины в огне». Твоя техника напоминает его манеру работать: хаотичные злые мазки, дышащие страстью и притягивающие взгляд. Он тоже изображал меняющийся и охваченный тревогой Берлин. Не могу описать, что я здесь вижу. Но чувствую себя так, словно внутри только что начал извергаться вулкан. Горячая лава движется под кожей, и я не в силах ее остановить. – Она смотрит Адаму прямо в глаза. – И не хочу. Это зловещее полотно наводит на размышления. Выдающаяся работа.

Лицо Адама смягчается – словно солнце выглянуло из-за грозовых туч. Он смотрит на Джулс, и у нее такое ощущение, что воздух вокруг них становится плотнее. «Правила. Помни о правилах».

– Мне многие льстили, потому что я внук Эллиса Баума, – с горечью говорит Адам, водя носком ботинка по полу. – А ты, кажется, говоришь искренне, не втираешь какую-то чушь. Мне это нравится. – Адам засовывает руки глубоко в карманы и шевелит пальцами, словно ищет мелочь. Затем отводит взгляд. – В холодильнике есть вода, ванная – в дальнем углу. Я встаю рано, вместе с собаками. Если услышишь около дома громкие шаги – не пугайся, это всего лишь я.

Он делает шаг назад, а затем направляется к двери. Слова застревают у Джулс в горле.

– Добрых снов, – говорит Адам. – Знакомиться с миром искусства начнем после завтрака.

Он берет телескоп и выходит из мастерской. Джулс не успевает ни поблагодарить его, ни пожелать спокойной ночи. Она смотрит на закрывшуюся дверь, потом запирает ее на замок. Вокруг так тихо, что слышны звуки шагов Адама, удаляющегося к дому. Под его ботинками хрустит гравий. Затем наступает тишина – может, он остановился у круглого столика? Джулс слышит лишь громкий стук своего сердца. Она прижимается спиной к стене и медленно сползает вниз.

Похоже, только что произошло нечто, что ей сложно объяснить. Джулс долго сидит на полу, успокаивая дыхание и рассматривая неординарные и вызывающие бурю эмоций картины – отражение натуры Адама Чейса. Ей на глаза попадается средних размеров холст без рамы – он не висит на стене, а лежит на полу в куче других неоконченных работ. Джулс встает, подходит к полотну, берет его и несет к свету. Картина маслом, абстрактный портрет женщины. Черные как смоль волосы, прожигающие насквозь глаза. На ней ничего нет, кроме туфель на шпильках с ремешками, оплетающими длинные ноги – такие же полоски кожи можно увидеть на калигах[13] римских солдат. Одна из моделей «Аники Баум»? У женщины крепкие высокие груди с торчащими вперед розовыми сосками. Она возвышается над какой-то планетой – круглым, объятым огнем шаром, состоящим из лаймово-зеленых и темно-синих завитков. Земля? Каблук женщины пронзает планету, словно бурильный молоток, вгрызающийся в поверхность, которую нужно разрушить. Джулс чувствует, что волоски у нее на коже встают дыбом. Это она. Марго де Лоран.

Глава пятнадцатая

В последний раз Марго видела Адама Чейса четыре года назад. Ровно столько она не ощущала его запаха. Ровно столько прошло с момента, когда у него случилась передозировка героина, который мадемуазель де Лоран щедро ему поставляла. Никто не знал, что парень не в первый раз оказался на грани жизни и смерти. Четыре года назад Марго и Адам в последний раз были вместе. Мадемуазель де Лоран, которая никогда не оглядывается, горько сожалеет о том, что случилось в тот вечер.

Если она когда-либо и испытывала нечто, похожее на нежные чувства, по отношению к мужчине (кроме деда, конечно), то только к Адаму Чейсу. Она упивалась его талантом и вкусом, его телом, любовалась им за работой – таким сосредоточенным. Лицо парня сияло, стоило кисти коснуться холста. Марго никогда не забудет, как впервые увидела его работы и оценила уникальную манеру письма в обшарпанной студии в Адской кухне[14] девять лет назад. Тогда она почувствовала, как сердце забилось быстрее, разгоняя кровь по телу, и поняла, что не отступит, пока юноша не будет принадлежать ей полностью – и как художник, и как любовник.

Адаму тогда только исполнился двадцать один год – невинный начинающий живописец. Однако он обладал редким качеством – дед говорил, что таких мастеров можно пересчитать по пальцам: врожденную способность создавать творения, неподвластные ни времени, ни веяниям моды. Экспрессионист старой школы, движимый новыми идеями, – потрясающее сочетание. Несколько лет спустя Марго довелось наблюдать, как Адам работает: под кайфом, полностью голый. Она никогда такого не видела. Он впадал в ярость, расшвыривал краски, холсты, кисти, стулья. Невероятное зрелище. Затем успокаивался, оставлял свои ребяческие замашки – и тогда миру являлся истинный художник. Адам садился на крошечный деревянный табурет и творил, проявляя свой гений в каждом мазке. Ни дать ни взять Моцарт за фортепиано, Эйнштейн у доски или Мария Кюри в своей лаборатории. Адам остался единственным, при виде кого у Марго замирало сердце. А секс – они занимались им постоянно – был страстным и потрясающим. Первоклассная находка, которая принадлежала лишь ей. Марго контролировала и тело, и разум Адама Чейса. А когда почувствовала, что парень ускользает от нее, на помощь пришел шприц. Пока все не зашло слишком далеко.

Она отгоняет воспоминание и рассматривает свое умытое, без макияжа, лицо в зеркале в ванной. Все любовники, побывавшие в ее постели, в один голос твердили, что Марго красивее всего утром, в том виде, в каком ее создала природа. Именно поэтому она нравилась себе больше по вечерам – когда наносила неизменную ярко-красную помаду, без которой никогда не выходила из дома. Макияж делал черты лица более жесткими, заставлял прохожих оборачиваться и задаваться вопросом: манит или пугает такая красота? Марго всегда нравилось сбивать окружающих с толку.

Но не сегодня. Сегодня она не будет краситься. Только ради Адама.

* * *

Они договорились встретиться в девять в одном из ресторанов сети «Буддака» в Митпэкинге[15]. Адам всегда предпочитал азиатскую кухню. Он приходит первым, даже не подозревая, что Марго прибыла двадцать минут назад и наблюдает за ним из окна тонированного автомобиля, припаркованного на другой стороне улицы. Она где угодно узнала бы его по походке. Адам идет, засунув руки в карманы, он одет в знакомую ей поношенную куртку-бомбер из коричневой кожи. Его любимая. Волосы, раньше коротко стриженные, отросли и лежат свободными густыми волнами. А еще появилась борода. Адам кажется более накачанным и сильным, чем она его помнит. Марго наблюдает, как парень медлит у входа, словно решая, войти или развернуться и сбежать. Ее сердце начинает биться быстрее. «Заходи, – мысленно командует мадемуазель де Лоран. – Заходи же!» Она наблюдает за Чейсом и ощущает что-то, отдаленно напоминающее материнский инстинкт. Адам жив, стоит на тротуаре. На этот раз ей не удается отогнать воспоминания о той страшной ночи, когда любовник едва не покинул этот мир, Марго проживает ее заново.

Адам лежал ничком в своей квартире в Трайбеке, изо рта и носа у него сочилась кровь. Ее было слишком много. Все случилось так быстро. Парень умолял дать ему еще одну дозу, хотя и так уже принял более чем достаточно, и Марго сделала инъекцию ему в шею. Она до сих пор помнит, как откинулась его голова, слышит глухой удар, когда тело упало на пол, видит рассеченную верхнюю губу. Прекрасное, изящно скроенное тело Адама корчилось, затем он застыл. «Не умирай, только не умирай!» – умоляла Марго. Но парень не двигался.

Она решила, что нужно убраться из квартиры как можно скорее. Вытерла отпечатки своих пальцев, поместила упаковку из-под героина и шприц в обмякшую руку Адама, схватила пальто и сумочку. Затем выскочила из здания и бежала по улице до тех пор, пока не оказалась достаточно далеко. Запыхавшись и все еще дрожа, Марго позвонила Уайатту Россу и велела решить проблему. «Скорая» прибыла как раз вовремя. Услышав вой сирен, мадемуазель де Лоран вернулась к дому, в котором жил Адам, и стояла на тротуаре в толпе зевак, наблюдая, как любовника выносят из здания на носилках. Разумеется, на месте происшествия уже были журналисты – естественно, они пронюхали, что с внуком Эллиса Баума произошло несчастье, и кружили, словно почуявшие кровь акулы. «Художник Адам Чейс… гений, пристрастившийся к наркотикам… Передозировка… Умер… Нет, кажется, еще дышит». Никто не подозревал, что виновата во всем случившемся Марго. Она достала героин и сделала смертельный укол.

Несколько дней спустя Марго вызвали на допрос в полицию. Она соврала, сказав, что в тот день была на деловой встрече со специалистом техподдержки по фамилии Росс. Разумеется, алиби проверили. Уайатт после ее звонка успел оперативно взломать систему видеонаблюдения в доме Адама и стереть нужные записи, прежде чем до них добралась полиция. А главное, Адам в тот вечер был в таком состоянии, что даже не помнил, что Марго была в квартире. Мадемуазель де Лоран вышла сухой из воды – впрочем, как всегда.

Но Адама она потеряла. Он покинул ее галерею и мир искусства в целом, исчез из ее постели, бросил принимать наркотики, оборвал связи с общими знакомыми… Бывший любовник не отвечал на звонки, он просто вычеркнул Марго из своей жизни – еще никогда она так остро не чувствовала, что ее оставили. Мадемуазель де Лоран не раз повторяла себе, что это временно. Бывших наркоманов не бывает, как и бывших художников. И вот и тот и другой к ней вернулись – думает Марго, глядя, как Адам входит в ресторан.

Она велит водителю подождать еще десять минут. Мадемуазель де Лоран никогда не приходит ни заранее, ни вовремя. Любое появление на людях должно быть тщательно продумано. Это единственное, чему Марго научилась у своей матери, светской шлюхи, которая достигла вершины в искусстве эффектно являть себя миру. «Никогда не приходи рано, не демонстрируй свое страстное желание и отчаяние. Если опаздываешь – значит, у тебя были другие, более важные дела. Ты показываешь силу и весомость». Марго смотрит на часы, ждет еще три минуты и выходит из машины.

Адам сидит к ней спиной в отдельной кабинке модного заведения – интерьер представляет собой экстравагантную смесь восточной утонченности и европейской роскоши. Парень поднимает глаза, когда Марго появляется перед ним, но не пытается обнять и не стремится к физическому контакту.

– Марго.

– Давно не виделись.

– Да.

Адам указывает на стул напротив себя, и она медленно опускается на него. Несколько минут они молча смотрят друг на друга.

– Ты не в черном? – наконец спрашивает Адам.

– Решила надеть белое… чтобы ты понял, что я сильно изменилась. – Марго рада, что он заметил.

– Перемены – для любителей. Не ты ли так говорила? – замечает он со смешком.

Она натянуто улыбается и внимательно изучает лицо, которое не видела несколько лет, сохраняя бесстрастный вид. Это ее главный козырь как в личной жизни, так и в работе – умение скрывать эмоции. Хотя они есть. Надо же, Адам жив. Сидит перед ней – трезвый, не под кайфом. У него ясный проницательный взгляд, не затуманенный наркотиками, глаза не красные из-за лопнувших сосудов и не опухшие по причине недосыпа, дури или депрессии. И борода ему идет: перед Марго уже не мальчик, а мужчина. Она скрещивает ноги и поплотнее сжимает бедра, понимая, что по-прежнему хочет его. Прямо здесь и сейчас. В былые времена они не теряли бы ни минуты. Один ее взгляд – и Марго и Адам занялись бы сексом в туалете ресторана. Или она залезла бы под стол и отсосала ему. Чем выше риск быть застуканными, тем лучше. «Вот что изменилось, – думает Марго, разглядывая собеседника. – Адам стал более осторожным».

Молчание тяготит обоих. Адам скрещивает на груди руки и смотрит на безвкусную золотую трехметровую статую Будды на другом конце зала. Марго прослеживает за его взглядом. Да уж, редкостное уродство. К счастью, к столику подходит официантка и спрашивает, принести ли винную карту. Вот оно! Марго замечает и паузу, и неуверенный вздох, и хорошо отрепетированное: «Нет, спасибо. Будьте добры минеральную воду». Адам настроен на трезвый образ жизни, но твердой уверенности нет. Она мысленно ставит галочку.

– И мне. – Марго тоже умеет притворяться.

Она продолжает рассматривать Адама. Он наклоняется и говорит:

– Я снова пишу.

Марго не сводит с него глаз. В голове роится куча мыслей, и главная из них – он может обратиться к любому другому галеристу, и все примут парня с распростертыми объятиями. Почему он пришел именно к ней, несмотря на их бурное прошлое? И почему сейчас?

– Ясно… – равнодушно произносит Марго. Нужно заставить его умолять.

Адам откашливается.

– Четыре года назад в моей жизни наступил очень сложный период. Ты и сама знаешь. Я разорвал отношения, оставил тебя и прошу за это прощения. Как и за то, что забрал все картины, снял их прямо со стен в галерее. Я сорвал выставку, которую мы планировали провести в Музее Соломона Гуггенхайма. Я прекрасно понимаю, что сделал с тобой, с нами, с твоей репутацией. Прости меня.

Надо же. Никто не говорил Марго де Лоран таких слов. Извинения неуместны. Если ты облажался, второго шанса уже не будет – все прекрасно это знают. Вот только речь об Адаме. Талантливом художнике, пережившем кризис и делающем вид, что смог вернуться к нормальной жизни. Ее бывшем любовнике, которому достаточно было взглянуть на Марго, чтобы она кончила. Нет смысла отрицать, что для нее он особенный. Значит, Адам снова пишет?

– Расскажи о своих работах, – спокойно просит Марго, стараясь сдержать бурлящие внутри эмоции.

– Серия картин, изображающих женщин. В абстрактной манере, разумеется. – Адам сцепляет пальцы вокруг стакана с минералкой. – Я назвал ее «Туннель», потому что в основе лежит движение от тьмы к свету.

– Мне уже скучно. – Марго делает вид, что зевает.

– Я так и думал. – Адам отодвигает стоящую перед ним тарелку и подается вперед. Его глаза блестят, словно бриллианты в сундуке с сокровищами, и Марго едва удается сдерживаться. – Я никогда раньше не писал ничего подобного. Женщины на моих картинах – не сексуальные объекты, а образы настроения. Серия начинается с очень мрачного холста – все, как ты любишь. Но постепенно тона светлеют, лица становятся возвышеннее – это новое поколение, более развитое и гибкое. – Красивое лицо парня озаряет широкая улыбка. – Отсылка к началу двадцать первого века.

– Меня сейчас стошнит.

Однако Адам так оживлен, что Марго не может сдержаться. Она должна увидеть его работы, почувствовать их. И, что самое главное, добраться до них первой. Марго смотрит на собеседника с притворной холодностью.

– И благодаря кому ты стал экспертом в женщинах?

– Благодаря тебе. – Голос Адама кажется ниже, чем ей помнится. – Серия как раз с тебя и начинается. Моя первая работа…

– В самых темных тонах, полагаю.

– Да.

Как просто он это сказал. Марго молчит, опасаясь, что голос может ее выдать.

– Я хочу вернуться. – Адам наклоняется и кладет руку на ее ладонь, вцепившуюся в край стола. – Никто не понимает мои картины так, как ты. Мы оба прекрасно знаем, что я мог бы пойти в галерею Пэйс, к Гагосяну или Цвирнеру[16]. Они подписали бы со мной контракт в мгновение ока. Только я выбрал тебя. Если ты мне не откажешь, конечно.

«Откажешь… Да я бы тебя целиком проглотила». От его проникновенного взгляда у Марго внутри словно фейерверк разрывается.

– Сначала хочу взглянуть на картины, а потом решу. – Она встает. – Приятного аппетита. Звони.

Марго идет к двери, словно модель по подиуму: голова высоко поднята, спина идеально прямая. Она чувствует на себе взгляд Адама, оценивающий ее фигуру, скромное короткое, но элегантное платье. Марго покидает ресторан и, не обращая внимания на водителя, который ждет прямо у входа, идет по улице, никого вокруг не видя. Уровень адреналина в крови зашкаливает. Она чувствует, как сильно бьется сердце – как у воина, услышавшего боевой клич. Марго сжимает зубы, чтобы никто не догадался, что она сейчас чувствует.

Адам Чейс вернулся.

Глава шестнадцатая

Амстердам

Прошел месяц после встречи в Мизуле. Дэн и Эллис стоят на углу улицы рядом с каналом Принсенграхт. Начинает моросить. Баум потуже затягивает пояс плаща, и они ныряют под ближайший навес, принадлежащий небольшому кафе. Дэн снова сверяется с картой в телефоне.

– Брэм Бэккер сказал, что его квартира находится рядом с музеем Рейксмузеум. Похоже, нам туда. – Он указывает вперед, на узенькую, мощенную булыжником улочку, и затягивается сигаретой. – Богом клянусь, именно так и пахнет Амстердам. Сыростью, колбасой, марихуаной и вчерашней рыбой. Очень напоминает ароматы, которые начинает распространять моя спортивная сумка, если я забуду вытащить мокрые плавки.

Эллис смеется.

– Помню, как много лет назад приехал сюда впервые в феврале по приглашению министерства культуры, чтобы открыть Неделю моды. Холод собачий. В Гааге нам устроили шикарный прием. Вот только когда мы приехали, начался ливень, а Вивьен только что сделала укладку. В тот вечер мы очень сильно поругались. Она взяла такси и уехала домой. – Баум не упомянул о том, что Генри в тот момент тоже находился в Нидерландах, проводил съемку для американского журнала «Вэнити Фэйр». Это был единственный раз, когда пересеклись пути Вивьен и Генри. Разразилась катастрофа. – В общем, ужас. Правда, музеи, а также молодежный дух и энергия, бьющая ключом в этом городе, с лихвой компенсируют паршивую зимнюю погоду.

Дэн бросает на друга косой взгляд.

– Как ты себя чувствуешь? Кстати, модная кепка.

Эллис слегка касается своей восьмиклинки. Сказать по правде, у него болит грудь – видимо, от волнения, да и долгие перелеты изматывают.

– Все хорошо. Знал, что оценишь мой головной убор. Кошу под Шона Коннери в «Неприкасаемых».

– Один в кепке, второй с повязкой на глазу – мы отлично смотримся, – фыркает Дэн и ведет Баума по улочке к зданию без лифта, где на третьем этаже расположилась квартира Бэккера с большими панорамными окнами, из которых открывался шикарный вид на канал. По-видимому, Брэм встречается с клиентами не только в офисе, но и здесь.

Когда они взбираются по лестнице, Эллис говорит:

– Надеюсь, Джулс не обиделась, что я решил ее не брать. Мне кажется, будет лучше, если первая встреча пройдет без нее.

– Она все понимает, – отвечает Дэн. – Джулс не из тех, чьи чувства легко ранить. Сам подумай, иначе как бы она смогла работать со мной? Она отправилась в дом Анны Франк. Мы встретимся позже.

Дверь им открывает Бэккер. На нем темно-синий пиджак спортивного кроя, бледно-голубая рубашка с пуговицами на воротнике и брюки защитного цвета. Ему за сорок. Зализанные назад волосы, стильные очки. Держится дружелюбно, словно клерк в банке. По виду настоящий джентльмен. Со слов Дэна Эллис знает, что Бэккер – самый уважаемый и нагоняющий страх сыщик, специализирующийся на произведениях искусства. Он вернул более двухсот украденных шедевров – полотна Рембрандта, Пикассо, Ван Гога, Климта, список весьма длинный.

Брэм забирает у гостей пальто, проводит в столовую и угощает поистине роскошным завтраком. Стол уставлен множеством тарелок с местными деликатесами: свежий хлеб, сыр, колбасы, разные виды джемов, мед, аппетитная на вид шоколадная паста.

– Уверен, вы голодны, – говорит Бэккер.

Эллис восхищается накрытым столом:

– Выглядит чудесно. Благодарю.

– Поосторожнее, а то мы еще переедем к вам, – шутит Дэн.

Брэм садится и делает гостеприимный жест в сторону стола.

– Кстати, мистер Баум, моя жена – большая поклонница вашей обуви.

Эллис вежливо улыбается, затем замечает картину Ван Гога, висящую на стене за спиной хозяина. Бэккер перехватывает взгляд гостя и оборачивается.

– Ван Гог написал ее, когда его заперли в психиатрическую лечебницу в конце девятнадцатого века. Этот холст определил мой выбор профессии.

От хорошей истории, как и от хорошего кофе, не отказываются. Дэн кладет в чашку три ложки сахара с горкой и просит рассказать, как так вышло. Бэккер снова смотрит на полотно.

– Когда нацисты захватили Амстердам, мои бабушка с дедушкой прятали у себя одну еврейскую семью. Вертхеймсы были их близкими друзьями. Летом 1943 года на них донесли соседи, и несчастных отправили в Освенцим. Вся семья, кроме одной девочки, погибла. – Брэм смотрит на своих гостей. – Эта картина принадлежала Вертхеймсам и стала первой, которую я разыскал, – ради той девочки. Я потратил три года, но в конце концов обнаружил полотно в небольшом музее подле Флоренции.

– Надо же, в Италии, – Дэн присвистывает от удивления.

Бэккер криво усмехается.

– Ничего удивительного. В пятерку стран-лидеров, где оказалось больше всего похищенных произведений искусства и чьи власти не стремились восстановить справедливость, вошли Италия, Испания, Россия, Венгрия и Польша. – Брэм широким жестом обводит комнату. – Восемьдесят процентов рабочего времени я занимаюсь тем, что консультирую коллекционеров о происхождении произведений искусства и предметов древности, чтобы они не приобрели подделку. Но я могу позволить себе спокойно спать по ночам, потому что оставшиеся двадцать процентов посвящаю поискам похищенных нацистами шедевров. – Он указывает на стол. – Еще кофе?

Эллис откидывается на спинку стула и чувствует, как кровь отливает от лица. Он залпом опустошает стакан воды.

– Что с тобой? – спрашивает Дэн.

– Все хорошо. Сказывается смена часового пояса, – с трудом выдавливает модельер. Хотя на самом деле все гораздо хуже.

Бэккер встречается глазами с Дэном.

– Я знаю, это очень тяжело. Ну что ж, мистер Баум, начнем? Поведайте свою историю. Все, что вам известно о пропавшей картине. А потом я, возможно, помогу вам составить план поисков.

Эллис рассказывает о «Женщине в огне». Дэн помогает ему, когда другу тяжело справиться с эмоциями. Аника Баум, Эрнст Энгель, смерть матери, аукцион в Люцерне, Шарль де Лоран. Дэн и Эллис делятся с Брэмом всем, что им известно, за исключением подозрений в отношении Марго де Лоран. Они решили придержать эту информацию до тех пор, пока не поймут, можно ли доверять Бэккеру.

Детектив что-то быстро пишет, и Баум задается вопросом, какая информация уже известна Брэму. Говорят ли ему о чем-то имена, которые упоминаются в этой комнате? Летающая по бумаге ручка сбивает Эллиса с толку, и в конце концов он отводит взгляд и старательно рассматривает минималистичный интерьер квартиры: стены цвета слоновой кости, самую современную бытовую технику, строгие линии и гладкие деревянные поверхности. Строго и дорого. Никаких штрихов, бросающих свет на личность хозяина, за исключением Ван Гога.

Бэккер молча просматривает свои записи, листая страницы, и наконец начинает говорить:

– Если я правильно понимаю, «Женщину в огне» продали на аукционе в Люцерне в 1939 году – тогда же, когда умер Энгель. Точнее, был убит. Скорее всего, картина стала его последней работой, что повышает ее ценность. Она должна интересовать многих и стоить миллионы, если мои предположения верны.

Эллис повышает голос:

– Дело не в деньгах.

– Для вас – нет, – возражает Бэккер. – А вот других интересуют только они. На черном рынке торговля произведениями искусства находится на третьем месте по прибыльности после наркотиков и оружия, принося около девяти миллиардов долларов в год. И это по самым приблизительным подсчетам, ведь невозможно точно вычислить, чем торгуют в теневом интернете. – Брэм откидывается на спинку стула, закуривает, но, видя скривившееся лицо Эллиса, тушит сигарету. – Начнем с самого простого. Попробуем отследить путь картины. Я постараюсь выяснить, кто приобрел ее на аукционе в Люцерне. У меня есть близкий друг в Швейцарии, он потомственный аукционист. Возможно, он сумеет нам помочь.

– Мы считаем, что коллекция шедевров Гайслера поможет нам напасть на след «Женщины в огне», – подчеркивает Дэн. – Ходят слухи, что среди работ было полотно кисти Энгеля. Мы уверены, что это та картина, которую мы ищем.

Бэккер кивает.

– Версия, несомненно, достойна внимания. Хотя, по собственному опыту, очевидное далеко не всегда оказывается правдой. Кроме того, я первым делом свяжусь со своими источниками, чтобы выяснить, не появлялись ли в последнее время на черном рынке какие-нибудь шедевры – потому что украденные картины всплывут, вне всяких сомнений. Как правило, преступники, в чьих руках оказываются похищенные произведения искусства, стремятся сбыть их как можно скорее, используя как средство расчетов или в качестве гарантий. Напоминает игру в «горячую картошку»: никто не хочет, чтобы его поймали с краденым шедевром на руках. Наверное, вы знаете: как только появляются подозрения, что картина получена незаконным путем или ее вносят в список похищенных произведений искусства, она тут же теряет ценность. – Некоторое время Брэм потягивает кофе из чашки. – Значит, преступники будут действовать стремительно: получат свои денежки и исчезнут. Нельзя терять время. Мы должны их опередить.

– А мы не опоздали? – спрашивает Дэн.

Бэккер обводит что-то в своих записях.

– Кража произошла два месяца назад. Поэтому и да и нет. Я знаю, у кого спросить, кто держит руку на пульсе. А еще втайне свяжусь с некоторыми хранителями музеев, которые продают сведения. Мир искусства обширен, а вот круг элиты в нем весьма небольшой. – Брэм переводит взгляд с Эллиса на Дэна. – Информацию можно купить.

– Тратьте, сколько потребуется. Я не ограничиваю вас в финансах, – тихо говорит Баум.

– Скажите, а правда, что крупнейшие музеи до последнего не признаются, что произведение искусства краденое? – спрашивает Дэн.

– К сожалению, да. – Бэккер стучит ручкой по листочкам с записями. – Они делают вид, будто ничего не замечают, или выставляют себя невиновными. Но абсолютно все знают: если в истории шедевра между 1933-м и 1945-м пробел, шансы, что его похитили у законного владельца, весьма высоки.

Эллис думает о Генри и Гриффине Фройнде. Вдруг он поторопился, втянув любовника в поиски картины? Дэн был прав. Встреча с Бэккером оказалась весьма полезной. Возможно, им стоит поделиться с детективом подозрениями в отношении Марго де Лоран. Время поджимает, а Брэм, по-видимому, надежный человек.

Бэккер между тем продолжает:

– Некоторые страны в попытках присвоить краденые произведения искусства используют ту же тактику, что в свое время нацисты. Отправляя еврейскую семью в концентрационный лагерь, те уничтожали архивные документы и данные о происхождении шедевров, заменяя их фальшивыми бумагами и купчими, подписанными под давлением. Или фальсифицировали налоговую задолженность, принимая в качестве «платежа» принадлежащие еврейским семьям ценности. Нацисты весьма дотошно относились к созданию «легальной» документации, которой прикрывали свою преступную деятельность. – Брэм берет кусок хлеба и намазывает на него шоколадную пасту. Дэн и Эллис не сводят с детектива глаз. – Многие музеи, не желающие расставаться с картинами, вытаскивают на свет божий эти липовые бумажки, утверждая, что евреи и в самом деле продали свое имущество нацистам. И вот уже произведение искусства не считается украденным, а музею не нужно отдавать дорогой сердцу экспонат. Прекрасный тому пример – портрет Адели Блох-Бауэр I кисти Климта. Вот с чем, друзья мои, нам предстоит столкнуться. Так называемые хорошие парни используют приемы плохих парней в собственных целях.

– Сплошная показуха, – вставляет Дэн.

– Верно. – Бэккер указывает на висящего за спиной Ван Гога. – Лотте Вертхейм, единственный выживший член еврейской семьи, которую прятали дедушка с бабушкой, умерла два года назад и завещала мне эту картину в качестве благодарности. Вы и представить себе не можете, как я удивился, когда получил полотно. – На его глазах появляются слезы. – Мы с Лотте вместе летали в Италию, чтобы вернуть холст в Амстердам. Это все, что осталось у нее в память о родных, о ее довоенной жизни. И я никогда не забуду, как хранитель музея неохотно снял картину со стены и отдал ей со словами: «Вам мало того, что вы выжили? Еще и шедевр у нас отобрать хотите?»

Лицо Эллиса вспыхивает. Дэн качает головой.

– Мистер Бэккер, эта картина мне очень дорога, – наконец говорит Баум.

Черты детектива смягчаются.

– Я знаю. Почту за честь помочь вам вернуть «Женщину в огне». Только вы должны понимать: даже если у нас все получится, прошлого не изменить, как бы нам этого ни хотелось. Многие называют украденные нацистами картины «последними военнопленными». Если мы разыщем этот холст, вы испытаете и радость, и боль. Сначала будете ликовать, вот только рана не заживет. – Бэккер хмурится. – Мистер Баум, вернув семейную реликвию, вы не вернете свою мать.

Эллис чувствует, как его душат эмоции.

– Видите ли, в моем случае это не совсем так. «Женщина в огне» – не просто фамильная ценность, не прославившееся на весь мир изображение вазы с фруктами, балерин или цветущих садов Живерни[17]. Картина для меня – воплощение матери, ее запечатленные на холсте черты незадолго до того, как эти негодяи убили и ее, и художника. «Женщина в огне» – и моя личная, и общая история. Это единственный сохранившийся портрет матери, моя единственная связь с прошлым и наследие, которое я передам потомкам, объяснив, кто я и откуда родом.

Не в силах больше ни сидеть, ни сдерживать эмоции, Эллис вскакивает. Ноги дрожат, суставы ломит, грудь болит. Баум ходит вокруг стола, а остальные не решаются нарушить молчание. Внезапно модельер останавливается, глядя перед собой и не мигая.

– Вступайте в контакт с кем нужно, чтобы прощупать ситуацию: с мафией, жадными до денег смотрителями музеев, швейцарскими банкирами, в чьих сейфах хранятся секреты и поддельные документы. Я очень состоятельный человек и готов заплатить за любую информацию, которая может привести нас к картине. Наш самый ценный актив – это время. – Эллис останавливается перед полотном Ван Гога: это автопортрет, на котором художник изобразил себя у зарешеченного окна. Баум продолжает: – У меня нет времени, чтобы копаться в воспоминаниях, приносящих и радость, и боль, или залечивать душевные раны. Слишком поздно. Я умираю, мистер Бэккер. Просто верните мне «Женщину в огне».

Глава семнадцатая

Джулс не идет в дом Анны Франк. Она проходит мимо длинной очереди в музей, заканчивающейся за углом здания, чувствуя, как лицо пылает. «Они должны были взять меня с собой!» Это Джулс собирала информацию о картине, добывала сведения, работала не покладая рук. И все, что удалось нарыть, передала Дэну. Ну, почти все. А чем отплатил он? Задвинул ее в угол, словно какого-нибудь стажера, которого отправляют за кофе, пока большие мальчики решают серьезные вопросы. Да пошел он к черту! Она оглядывается, словно опасаясь слежки, и внезапно принимает решение взять такси. Да, Джулс собирается нарушить правила Дэна. Ну, не то чтобы нарушить… Слегка раздвинуть установленные границы. Совсем чуть-чуть. В конце концов, она в Амстердаме. Первая половина дня свободна, и Джулс не собирается терять время, осматривая достопримечательности.

И вот восемь минут спустя она уже на улице Блумстрат в районе Йордан, где располагается множество картинных галерей. Джулс смотрит в заметки в телефоне, а потом на стоящее перед ней здание. Это здесь? Галерея Ван дер Пол? Наверное, она ошиблась. Джулс качает головой. Фасад, обшитый листами гофрированного алюминия, выкрашен зеленой краской, окон нет, обычная дверь… Больше напоминает авторемонтную мастерскую, чем место, где можно полюбоваться произведениями искусства. Нет даже вывески или таблички, дающей понять, что перед вами самая модная галерея современного искусства. Похоже на подпольный клуб, специально максимально замаскированный, чтобы пробудить интерес публики. Джулс внимательно осматривает здание, но так и не находит подсказок. Бросаются в глаза лишь позолоченные цифры «девяносто один» на двери и желтый велосипед с корзинкой, припаркованный рядом.

Джулс замечает у двери интерком, нажимает на кнопку и ждет. Мимо проходят претенциозные молодые люди. Все уткнулись в телефоны. Неожиданно из интеркома раздается женский голос, который что-то говорит на голландском. Джулс понятия не имеет, что ей сказали, поэтому называет вымышленное имя, добавив к нему «журналист». Входная дверь с жужжанием открывается, пропуская ее внутрь. Во рту пересохло, живот начинает урчать. Дэн ее убьет.

Ноги несут Джулс вперед, хотя здравый смысл подсказывает, что нужно развернуться и уйти. Она проходит по длинному узкому коридору, увешанному абстрактными полотнами, затем оборачивается и смотрит в сторону выхода. Ей следует быть в доме Анны Франк, а не здесь…

Коридор приводит в просторную галерею, уставленную огромными скульптурами и несколькими инсталляциями. Джулс останавливается в середине зала и ждет. Сердце гулко стучит в груди, становится жарко. Она расстегивает две верхние пуговицы блузы. Никого. Куда подевалась та, что ответила по интеркому?

– Добрый день! – громко говорит Джулс. – Здесь кто-нибудь есть?

Где-то вдалеке открывается дверь, откуда выходит элегантно одетая женщина и направляется к гостье. У Джулс замирает сердце. Это же Она. Джулс не предполагала, что наткнется на нее, а планировала передать сообщение через помощницу – или кто там окажется в галерее – и осмотреться. Старый шпионский прием. Но теперь придется действовать.

Кариса Ван дер Пол выглядит гламурно и стильно в черной юбке-карандаше, кремовом свитере с высоким воротником и черных замшевых ботинках. Ни ювелирных украшений, ни макияжа, за исключением нюдовой помады на губах. У Карисы ярко-синие глаза.

Пока хозяйка идет к ней, Джулс быстро воскрешает в памяти все, что ей известно. Кариса Ван дер Пол, тридцать один год, родилась в Мархезе, городке на юге Нидерландов. Родители музыканты. Училась в Сорбонне. Но единственный факт из биографии хозяйки этого ультрасовременного места, который действительно интересует Джулс, – то, что Кариса три года проработала в галерее де Лоран в Париже.

Ну и еще кое-что. О чем Дэн пока ничего не знает.

– Чем могу помочь? – Голос у Карисы низкий, говорит она отрывисто и с сильным акцентом.

Джулс представляется тем же вымышленным именем, которое использовала, когда была «приманкой».

– Меня зовут Миа Кларк, я журналистка из Чикаго. Пишу статьи об искусстве. Сейчас работаю над обширным материалом о самых заметных на международной арене галереях. И…

– Ясно, – перебивает Кариса. – Кто еще из моих соотечественников попал в ваш список?

«Осторожнее», – говорит себе Джулс и уходит от ответа.

– Вы его возглавляете, для начала я пришла сюда. Задержусь в Амстердаме на несколько дней, затем поеду в Берлин, Париж… Конечная остановка – Барселона.

– Масштабное путешествие. – Кариса смотрит с подозрением и скрещивает на груди руки. Рядом стоят два стула, но хозяйка не предлагает гостье присесть. Джулс понимает, что не проработала план как следует – точнее, и плана-то как такового нет. Непростительно.

– Да, – кивает она. – Много времени в дороге.

– Так чем могу помочь, мисс Кларк? – Тон у Карисы ледяной и сдержанный. – Я сейчас очень занята.

Джулс оглядывает пустую галерею – занята, как же… Она кивает на свою сумку.

– Я не задержу вас надолго. Можно записать нашу беседу на диктофон?

– Не стоит. – Кариса смотрит на часы, делано вздыхает, словно опаздывает на встречу, и отрезает: – Пять минут.

Джулс признательно кивает и вытаскивает из сумки ручку и блокнот. Хозяйка указывает на стул и сама тоже садится. Хороший знак. Теперь пять минут могут легко превратиться во все десять.

– Как вы пришли в мир искусства? – спрашивает Джулс.

«Дэн меня убьет».

Кариса не спеша кладет ногу на ногу.

– Галерея принадлежала моей тете. Она пятьдесят лет вращалась в этой сфере. Недавно дела переняла я. – Хозяйка указывает на скульптуры и инсталляции. – Мы представляем как никому не известных авторов, так и маститых. Только нидерландцев.

– А с чего вы начинали?

– Помогала тете, разумеется.

– Я имею в виду, работали ли вы в каких-нибудь других галереях?

«Например, у Марго».

– Какое это имеет значение?

«Огромное. Потому что вы были вместе с мадемуазель де Лоран на яхте в ту ночь, когда умер ее отец. Думай быстрее, иначе эта женщина выставит тебя вон».

– Нашим читателям нравится, когда мы рассказываем, кто и как начал свой путь.

Кариса поджимает тонкие губы.

– Что ж… Я училась в Сорбонне, а затем работала в галерее де Лоран в качестве… – Она медлит, словно подыскивая нужное слово. – …сначала в отделе продаж, затем стала куратором.

– Понятно. Де Лоран, говорите? Марго де Лоран – потрясающая личность.

На фарфоровой коже Карисы проступают розовые пятна.

– Да, потрясающая.

«Не спеши. Она сама заговорит. Прием действует безотказно».

Но Джулс ошибается. Хозяйка галереи одергивает юбку и встает.

– Ваше время вышло. Желаю удачи со статьей.

Но Джулс не двигается с места. Их глаза встречаются. «Давай же, Кариса, колись!»

– Не знаю, кто вы, – глаза нидерландки сверкают, – но рекомендую держаться от Марго де Лоран подальше.

«Потому что она западает на таких, как я», – читает Джулс во взгляде Карисы. И слегка подталкивает собеседницу:

– Это почему?

Хозяйка нависает над ней.

– Что-то мне подсказывает, Миа, – если это ваше настоящее имя, – что вы собираете материал совсем на другую тему. – Кариса упирает руки в бока. – Немедленно сообщите мне имя и телефон вашего главного редактора и уходите.

«Черт! Нужно срочно придумать что-то правдоподобное».

Джулс встает со стула.

– Да, вы правы, мисс Ван дер Пол. На самом деле меня интересует совершенно другое. – Она делает паузу. Во рту пересохло.

«Думай, думай же!» Дэн не разрешал ей упоминать об украденной картине. Похоже, это может навредить делу и затруднить работу Бэккера. Правду говорить нельзя. Мысли мелькают, словно карточки в быстро вращающемся каталоге. «Что-то модное. Выбери то, о чем сейчас много говорят».

– Я провожу расследование на тему сексуальных домогательств. Собираю информацию о владельцах галерей, которые используют своих сотрудников в качестве приманки, чтобы привлекать богатых клиентов. – Джулс водит носком ботинка по полу. – Откровения жертв домогательств в мире искусства.

Лицо Карисы непроницаемо, но глаза прожигают насквозь.

– А почему вы пришли ко мне?

Джулс решает рискнуть:

– Некоторых весьма известных в этой сфере персон обвиняют в сексуальной эксплуатации.

Кариса шумно выдыхает.

– Марго де Лоран.

Наконец-то она это сказала! А какое у нее лицо! Мисс Ван дер Пол напугана. Здесь явно что-то нечисто. Возможно, не совсем то, что интересует Джулс, и все же Кариса что-то скрывает. «Забудь о Дэне, с ним разберемся позже», – говорит себе девушка и выпрямляется.

– Марго первая в моем списке.

Кариса пристально смотрит в лицо Джулс.

– Это правда, Миа? Или есть что-то еще?

«Ей точно что-то известно. Аккуратнее».

– Возможно, есть…

Кариса качает головой.

– Я могу быть уверена, что мое имя не всплывет?

«Ну наконец-то!»

– На сто процентов. Мы с вами даже не встречались.

Фарфоровая кожа хозяйки галереи сереет, самообладание ее покидает. Но внезапно момент слабости проходит. Кариса только что была готова что-то рассказать, однако сдает назад.

– Как я могу быть в этом уверена? Вы хотели записать беседу на диктофон. Покажите мне его.

– На телефон. – Джулс протягивает хозяйке галереи мобильник. – Вот, взгляните. Ничего. Он выключен.

– Вам пора.

И все же Джулс не сдается. Кариса знает гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Нужно что-то сказать, чтобы подтолкнуть ее к откровенному разговору.

– Что ж, я раскрываю карты, – выдает Джулс. Правда, козыри она оставит при себе. – Несколько лет назад я помогла раскрыть банду, обращавшую людей в сексуальное рабство. Я выступила в роли приманки, и плохих парней взяли с поличным, благодаря чему множество жизней было спасено. Правда, для меня та история стала всего лишь началом. Поэтому я здесь. Решила, что смогу помочь кому-то еще. – На глаза Джулс наворачиваются слезы, но она их не вытирает. Пусть Кариса видит.

На лбу хозяйки галереи выступает пот.

– И вы пришли сюда, потому что…

– Вы знаете, зачем я пришла.

Взгляд Карисы становится мрачным, а тон – враждебным.

– Марго де Лоран должна стать вашей главной целью. Она использует своих сотрудников: спит с ними, контролирует их, издевается, подсаживает на наркотики… Для нее ломать жизни – всего лишь игра. Марго сделала так, что в мире искусства я оказалась в черном списке. Она обладает неимоверной властью.

– Почему? – не выдерживает Джулс. – Что между вами произошло? Причина в том, что случилось на яхте?

– Не понимаю, о чем вы, – отвечает Кариса. Но разливающаяся по лицу краска красноречиво свидетельствует, что она лжет. – Найдите себе другую тему для расследования, мисс Кларк. Ради вашей же безопасности. Если мое имя или название моей галереи хоть где-то всплывет, вы подвергнете мою семью огромному риску. Речь не о громкой истории или броском заголовке, а о моей жизни. У меня маленькая дочь. Вы поняли? Больше не появляйтесь здесь. – Кариса указывает на дверь. – Уходите. Это все.

В глазах хозяйки галереи плещется страх.

«Нет, не все, – думает Джулс. – А всего лишь начало».

Итак, портрет Марго де Лоран потихоньку вырисовывается. И совершенно ясно: на карту поставлено гораздо больше, чем «Женщина в огне».

Глава восемнадцатая

Через два часа Джулс встречается с Дэном в кафе «Кобра» на улице Хоббемастрат в двух минутах ходьбы от Рейксмузеум. Они вдвоем. После встречи с Бэккером Эллис направился прямиком на показ моделей «Аники Баум» в рамках проходящей недели моды. С ним они увидятся вечером. Дождь, периодически моросивший в первой половине дня, наконец прекратился, поэтому Джулс и Дэн садятся на веранде кафе и любуются видом Музейной площади.

Впрочем, Джулс никак не может сосредоточиться. После встречи с Карисой Ван дер Пол она в панике и, умирая от голода, немедленно заказывает себе patatje oorlog, нидерландский фастфуд, состоящий из картофеля фри с соусом, а также светлый лагер, популярное в Голландии пиво. Сейчас ей это просто необходимо. Джулс прекрасно видит, что Дэн пытливо на нее смотрит, и делает вид, что не замечает его взгляда.

– Пиво днем? – спрашивает он, мрачнея.

– Ха! – отвечает Джулс и переставляет солонку и перечницу, пытаясь выиграть время. Такое впечатление, будто Дэн все знает. Ну разумеется. Он со своей проклятой интуицией понял все еще до того, как она отправилась в галерею Ван дер Пол.

– Как прошел визит в дом Анны Франк? – продолжает Дэн, потягивая кока-колу и не сводя взгляда с ее пива. Первая ошибка – не стоило заказывать алкоголь. Как и скидывать Дэна со счетов. Чего он так на нее пялится? Джулс нервничает – да, она виновна по всем пунктам.

– Как прошел визит к Брэму Бэккеру? – парирует она.

– Ты отвечаешь вопросом на вопрос.

– Ладно, ладно! – Джулс разводит руками. – Твоя взяла. Я не пошла в музей.

Дэн качает головой, словно подтверждая очевидное.

– Так я и думал. И где же ты была?

Увиливать нет смысла.

– Почему ты не взял меня на встречу с Бэккером? – продолжает допытываться Джулс. – Я думала, что мы команда. Что ты ценишь мой вклад.

– Так и есть.

Подходит официантка и приносит заказ: картофель фри в кулечке из газеты, майонез и острый соус. Джулс и Дэн накидываются на еду.

– Так захотел Эллис. Сегодняшний день дался ему сложно. Сказать по правде, я тоже думал, что так будет лучше. Бэккеру лучше не знать всех деталей – я имею в виду Марго де Лоран. – Некоторое время Дэн молчит. – Как я уже говорил, у каждого из нас своя роль. У Бэккера есть связи в преступном мире, которые могут оказаться полезными. Важно, чтобы кто-то полностью владел информацией и следил, как идет расследование в целом. Этот «кто-то» – я. Есть определенные правила…

«Господи, он опять за свое!»

– Да, Джулс, правила!

Она ловит на себе его обвиняющий взгляд. И тут же, будто по заказу, звонит телефон. Мама. Ну конечно, кто же еще. Словно нутром чувствует, что у дочки неприятности. Джулс сбрасывает звонок и резко выдыхает.

– Тебе не понравится то, что я скажу. Совершенно не понравится.

– Не надо устраивать телешоу. Так куда тебя занесло?

Кариса Ван дер Пол… Галерея… Совет держаться подальше от Марго… Страх в синих глазах…

Джулс вываливает все разом, тщетно стараясь сдержать наворачивающиеся на глаза слезы. Ведь больше всего на свете она не хочет, чтобы шеф дал ей пинок под зад и отстранил от расследования.

Во время ее рассказа Дэн периодически скрещивает на груди руки, что-то бурчит и глядит то на Джулс, то на ее недопитое пиво. Она осторожно ставит стакан на середину стола, словно воздвигает между ними барьер, и готовится к худшему.

– Значит, так: ты больше не удираешь и не занимаешься собственным расследованием. – Дэн тыкает в нее солонкой. – Думаешь, что умнее всех, только ты ошибаешься. Когда я был молодым, бесстрашным и – что греха таить – глупым, я был готов идти по минным полям, стремясь докопаться до правды. – Его голос затихает, и Джулс понимает, что шеф сейчас взорвется. – Я не хотел, чтобы ты присутствовала на встрече, не потому, что не считаю тебя членом группы. А потому, что обязан предотвратить утечку информации. Это во-первых. – Ноздри Дэна раздуваются. Он с грохотом опускает солонку на стол. – Во-вторых, визит к Карисе Ван дер Пол без согласования со мной ставит под угрозу всю операцию. Разве ты можешь быть уверена, что эта женщина уже не связалась с Марго де Лоран? Ты ничего не знаешь об их взаимоотношениях. Ты прокололась по всем пунктам. – Он уже почти кричит. На них начинают оборачиваться люди. – Я бы немедленно уволил тебя, не будь ты нам нужна. Ты хоть осознаешь масштабы катастрофы?

Взгляд Дэна словно придавливает Джулс к стулу. И все же, несмотря ни на что, она понимает, что сделала бы это снова. Ею движет какая-то непреодолимая сила, которая заставила пройти мимо входа в Музей Анны Франк и сделать ставку на визит в галерею. Та же сила, что сподвигла Джулс в одиночку отправиться в Инглвуд, самый опасный район Чикаго, и разыскать мать стрелка. А также стать приманкой для поимки торговцев людьми. Если не кривить душой, Джулс каждый раз стремится пересечь границы дозволенного.

– Я видела выражение лица Карисы, – выпаливает она. – Она боится мадемуазель де Лоран. До ужаса. Кариса предупредила, чтобы я держалась от Марго подальше. Думаю, это говорит о том, что…

– Ты хоть слышала, о чем я говорил, черт побери? – взрывается Дэн. – Позволь, я объясню тебе, что происходит, если нарушить правила…

Джулс холодеет и думает: «Эль-Пасо».

– Погибают люди. Они подрываются, потому что думают, что умнее других. Глупые ребяческие выходки. Я должен быть уверен, что могу полностью тебе доверять. – Шеф наклоняется, его голос звучит тихо и угрожающе. Сидящая за соседним столиком парочка, несомненно, все слышит, хотя и не подает вида. – В противном случае твое участие в расследовании закончится. Усвоила?

– Усвоила.

– Надеюсь. – Дэн вытирает вспотевший лоб. Похоже, гроза миновала. Джулс с облегчением вздыхает, понимая, что второго шанса не будет.

Шеф достает из портфеля блокнот, а из кармана рубашки вытаскивает ручку.

– Теперь, когда мы все прояснили, я хочу, чтобы ты рассказала мне о той галерее и ее хозяйке. Не спеши, я должен разложить информацию по полочкам. Главный вопрос: с чего вдруг ты вообще решила туда отправиться? – Под взглядом его единственного глаза Джулс хочется чем-нибудь прикрыться, словно она сидит перед Дэном голая. – Ты явно рассказала мне не все. Что утаила?

«То, о чем узнала в Мизуле. И чем хотела бы поделиться, но не могу».

* * *

Дэн уехал в город с целью найти интернет-кафе и поискать кое-какую информацию, а Джулс осталась в домике, чтобы с помощью Адама погрузиться в знакомство с миром искусства. Сегодня она решила не собирать волосы. Золотисто-каштановые непослушные кудри волнами рассыпались по спине. Открывший дверь Адам явно оценил по достоинству ее роскошную шевелюру, несколько раз бросив на Джулс одобрительный взгляд. Она тут же смутилась и собрала волосы в пучок.

– Хорошо спала? – спросил парень, приглашая Джулс в дом. Он стоял перед ней босой, в джинсах и белой футболке. – Кофе будешь?

– Да и да. Давай помогу. – Она соврала насчет того, что хорошо спала, а вот кофе действительно не помешал бы.

– Не надо. Садись и жди. – Адам указал на круглый столик. – Принесу завтрак, а потом начнем. – Он с любовью посмотрел на крутящихся под ногами собак. – Возьмешь этих монстров с собой на улицу?

Джулс хлопнула в ладоши, и псы послушно последовали за ней, как дети за Гамельнским крысоловом. Она дошла до столика и уселась, думая о том, наблюдает ли Адам за ней через кухонное окно. Собаки легли у ее ног. Через несколько минут подошел хозяин домика с подносом в одной руке и складным стулом в другой и с улыбкой сел рядом. Джулс тут же схватила кружку с кофе. Ночью ей практически не удалось сомкнуть глаз: она все рассматривала висящие на стене картины.

– Значит, ты журналист, – начал Адам, протягивая руку за тостом. – Каким вопросом ты обычно открываешь интервью?

Джулс рассмеялась:

– Что это за игра такая?

– Почему игра? Мне просто любопытно. – Он сделал глоток кофе, не сводя с нее глаз, и Джулс снова смутилась. – Впрочем, потом вопросы буду задавать я. Раз уж мы собрались ввязаться в авантюру под названием «Как одурачить Марго де Лоран», ты должна понимать, как она действует. Эта женщина – профи в том, что касается игр. – Адам вытер губы салфеткой. – Во-первых, она психопатка. Ее красота, ум и манера держаться вводят всех в заблуждение. Марго – великий манипулятор. Возможность управлять людьми опьяняет ее. Она умеет завлечь, внушить, что ты делаешь то, что сам хочешь, тогда как именно Марго вложила тебе в голову определенные идеи.

Адам замолчал и принялся за яичницу-болтунью. Быстро расправившись с ней, он продолжил:

– Например, перед первой встречей с клиентом она всегда вешает картину, которую хочет продать, в рабочем кабинете, на стену у себя за спиной. В девяти случаях из десяти к вечеру картина уже продана. Я сам это видел. Еще Марго подбирает каждому клиенту сотрудника – словно вино к блюду. Она заставляет работающих на нее женщин спать с богатыми мужчинами, чтобы продать им произведения искусства. Чем старше потенциальный покупатель, тем моложе будет приставленная к нему ассистентка. И это еще не все. «Девочки Марго» – как называет их мадемуазель де Лоран – должны дойти до конца, иначе их вышвырнут на улицу. Остается лишь догадываться, где же проходит финишная черта. – Адам с отвращением качает головой. – Марго использует плотские желания и манипулирует людьми для повышения продаж. Она знает о клиентах все: их сексуальные предпочтения, образ жизни, странности… – Адам размахивает в воздухе рукой с зажатым в ней бутербродом. – Как я уже говорил, на мадемуазель де Лоран работает бывший агент ФБР. Он занимается сбором информации, ведет фотосъемку. Марго рассматривает клиента не как человека, а как сочетание желаний и потребностей. – Адам доел бутерброд и придвинулся ближе. – Так что, Джулс, с какого вопроса ты начнешь интервью?

Она поставила ноги на стул, прижала колени к груди и с некоторым волнением посмотрела на Адама.

– Почему героин?

Вот так, в лоб, без подготовки.

Адам отшатнулся, словно его ударили.

– Неплохо. Я подозревал, что тебе палец в рот не клади. – В зеленых глазах вспыхнули огоньки, словно он был одним из персонажей вселенной «Марвел», который только что казался нормальным человеком, как вдруг его глаза загорелись ярким неоновым светом. – Вполне закономерный вопрос. Я объясню, но сначала скажи мне: что ты чувствуешь, когда попадается отличный материал?

Джулс улыбнулась.

– Ты мне, я тебе?

– Что-то вроде того.

Адам внимательно смотрел на нее. Если честно, журналистика всегда привлекала Джулс тем, что вопросы задавала она. Ей не нужно было на них отвечать и что-то о себе рассказывать. Никакого обмена – вот в чем прелесть. Вот только взгляд парня…

– Ладно, – начала она, одновременно краснея от смущения и воодушевляясь. – Не знаю, как описать это чувство. Будто я умру, если не поведаю миру то, что знаю. Никогда не забуду свой первый опыт…

– Девушки всегда помнят свой первый раз.

Джулс засмеялась. Вдруг перед глазами встало лицо Рика Януса, и она умолкла. Ну уж нет. Джулс сделала глоток кофе, желая выиграть время и вернуть самообладание.

– Я тогда была редактором школьной газеты. Пошла на вечеринку. Все пили и веселились. Потом пошла в туалет и увидела там плачущую девушку. Я ее знала. Мы особо не общались, но здоровались при встрече. Я спросила, что случилось. Она в ответ разрыдалась. Я села на пол рядом с ней и ждала, пока девушка успокоится. Она была слегка пьяна. В конце концов она призналась, что ее соблазнил какой-то мужчина. Он сказал, что ищет моделей, и предложил ей сфотографироваться. Обычная фотосъемка превратилась в откровенную, затем в секс, затем мою новую знакомую продали другому мужчине, а потом начался шантаж и угрозы. Злоумышленник говорил, что опубликует ее снимки нагишом в Сети и расскажет обо всем родителям. Он мог часами кружить возле дома девушки, ввергая ее в панику. Я заметила следы порезов на запястьях – бедняга решила, что это единственный выход. Девушка призналась, что она такая не одна. Мы с несчастной заключили сделку. Она обещала, что не причинит себе вреда, а я – что постараюсь сделать все возможное, чтобы разоблачить того, кто разрушил ее жизнь. Мы с ней встречались каждый день в течение недели, пока я не собрала всю необходимую информацию. – Джулс замолчала, чтобы перевести дух. Адама история явно захватила: он смотрел на нее не мигая, даже забыл про свой кофе. – Я понимала, что единственный способ разоблачить шайку – стать их очередной «жертвой». Однако я прекрасно отдавала себе отчет, что в одиночку не справлюсь. Поэтому обратилась в редакцию одной из крупнейших чикагских газет. Преподнесла им всю информацию на блюдечке. – Джулс снова пережила тот момент и ощутила глубокое волнение. – Что еще я могу сказать? В ту самую секунду, как я увидела ту плачущую девушку на полу в туалете, я поняла, что нашла материал для сенсационной статьи. Это было похоже на экстаз. Я понимала, что в моих силах что-то изменить, меня просто распирало.

– Ты была не только репортером, но и участницей этой истории, – заметил Адам.

– Именно! – Глаза Джулс расширились. – Вот что мне нравится в журналистских расследованиях: ты копаешь, а потом вдруг понимаешь, что это только начало. Ты в зоне риска и в то же время владеешь ситуацией. Будоражащее чувство. – Никогда раньше она не признавалась в этом вслух.

Адам молчал. По его лицу было сложно сказать, о чем он думает. Джулс ждала, наслаждаясь всем одновременно: утренним солнышком, горным воздухом, видом лежащих у ног собак, ароматом горячего кофе и даже запахом геля для душа, который распространялся от сидящего напротив парня. Голова слегка кружилась. Джулс сказала:

– Теперь твоя очередь. Рассказывай про героин.

Адам посмотрел куда-то мимо нее, на горы и текущую по его участку реку. Джулс любовалась его идеальным профилем.

– Похожее чувство. Героин вызывал внезапный прилив удовольствия: словно внутри прорвало плотину и вода наполнила каждую клеточку твоего тела. Я одновременно ощущал эйфорию и спокойствие. Наркотик помогал забыть о депрессии, тревоге, стрессе – обо всем. Похоже на стремительный взлет, а затем медленное свободное падение. Пока я сидел на игле, то считал, что способен на все. Я был на волне. Но настоящее волшебство начиналось чуть позже. – Адам замолчал и повернулся к Джулс. – Марго всегда оказывалась рядом. Она выжидала и потом подсовывала мне кисти и холст. Точно подлавливала момент.

– Мадемуазель де Лоран… – Джулс подбирала слова осторожно. – Это она впервые дала тебе героин?

– Да. И в первый раз, и в последний – всегда она. – Адам стиснул зубы. – Она была и моим дилером, и моим куратором. Марго едва меня не убила. Впрочем, я сам виноват.

– Ты же писал и до того, как начал принимать наркотики. Ты талантлив, бесспорно.

– Верно. Только под кайфом я был в ударе. И принял несколько неправильных решений. Не позволял себе соскочить. Но давай вернемся к тебе. Ты разоблачила банду, продающую девушек в сексуальное рабство и действующую в национальном масштабе, еще когда училась в школе. Ты – правая руки Дэна Мэнсфилда, – а он человек жесткий. Я бы сказал, что ты та еще штучка. Под стать Марго.

Адам замолчал, вращая в руках кружку с кофе. Джулс рассматривала его руки: длинные пальцы, следы краски на ногтях, прожилки вен. Сердце бешено колотилось, и ей не удавалось его унять.

– Единственная слабость Марго – она сама, – продолжал Адам. – Ее страшит возможность упасть с пьедестала, который она сама возвела. Чтобы остаться там, мадемуазель де Лоран способна на самые отвратительные поступки. Если ты встретишься с ней – не пресмыкайся. Не давай понять, что Марго произвела на тебя впечатление. Не смотри в пол, выдержи ее взгляд. Мадемуазель де Лоран любит трудности. Ее прельщает перспектива сломать и унизить человека, заставить его чувствовать себя ничтожеством, одержать верх. В общем, если будешь вести себя точно так же, как она, ты победишь.

Джулс старалась переварить услышанное.

– Ты правда думаешь, что картина у нее?

Адам кивнул.

– Вне всяких сомнений. Я не особенно помню, о чем мы с ней разговаривали, но знаю, что дед – единственный, кого Марго любила. Или, по крайней мере, испытывала хоть какие-то теплые чувства. Если она заполучит «Женщину в огне», то сможет отомстить за деда, ощутит вкус победы. Ограбить Гайслера – вполне в ее стиле. Я уверен. – Адам пристально посмотрел на Джулс. – Марго точно замешана в этой истории. Только не знаю, какую роль она в ней сыграла.

– Ты… любил ее? – прошептала Джулс прежде, чем успела себя остановить. Вопрос давно вертелся в голове, перед глазами стоял холст из мастерской с изображением обнаженной Марго.

– Любил? – Адам расхохотался. – Я был ее вещью, созданным мадемуазель де Лоран шедевром, одуревшей от наркотиков сенсацией в мире искусства. Она стала в своем роде доктором Франкенштейном. Я благодаря ей зарабатывал, а Марго благодаря мне занимала место на пьедестале. Все по-честному.

Джулс заметила, что рука Адама, держащая чашку с кофе, слегка дрожит.

– Вчера ты сказал, что намерен помочь деду. Но разве можно вернуться к ней и не сорваться? На мой взгляд, это…

– Невозможно, – закончил Адам. Он потер ладони, словно они замерзли, затем прижал их к губам. – Видишь ли, я уже не тот. Я стал сильнее. Восстановил внутреннее равновесие – по крайней мере, я близок к этому. Я проделал огромную работу, провел четыре года в горах, в полном одиночестве. Знаю: если я вернусь, Марго совершенно точно попробует сломать и снова подчинить меня. Она не устоит перед искушением, такова уж ее натура. Мне придется бросить ей вызов и сделать вид, что все идет по ее плану. – Адам в упор посмотрел на Джулс. – А затем я намерен отыскать картину деда. И на сей раз выйти из игры победителем.

«Интересно, что для него означает победа?»

– Адам, – осторожно начала Джулс, следуя своему инстинкту. – Есть ли что-то такое, что я должна знать о Марго и о чем ты умолчал во время вчерашней встречи?

Он допил апельсиновый сок и осторожно поставил стакан на стол.

– Это останется между нами?

«Между нами»? Значит, она не сможет ни о чем рассказать Дэну. Джулс посмотрела в глаза Адаму и не отвела взгляд.

– Я могу тебе доверять? – настойчиво повторил он.

Она глубоко вздохнула и решилась:

– Да.

* * *

Телефон Дэна оживает в тот момент, когда он допил второй стакан кока-колы. На линии Брэм Бэккер.

– Нет, – говорит шеф. – Сегодня не получится. Эллис занят до вечера. Да, завтра утром. В девять? Отлично. До встречи. – Он поворачивается к Джулс и сурово спрашивает: – Так что ты хотела мне рассказать?

Она чувствует, как на верхней губе проступает пот.

– Кариса Ван дер Пол была на яхте в тот день, когда умер отец Марго. – Джулс делает паузу. – Я нашла эти сведения в отчете французской полиции. Поэтому и отправилась в ту галерею.

Заминка в речи настораживает Дэна. Такое впечатление, будто у него не один глаз, а десять. Джулс чувствует холодок в животе и изо всех сил старается сохранить непроницаемое выражение лица и сдержать данное Адаму обещание.

«Я могу тебе доверять?»

Дэн подается вперед и спрашивает:

– А кто еще был на той яхте?

Еще один человек. Джулс всем сердцем желает, чтобы его там не было. Адам Чейс.

Глава девятнадцатая

Эллис больше не в силах сохранять самообладание. Брэм Бэккер смотрит то на экран ноутбука, то в бумаги, лежащие стопкой рядом, и не торопится делиться новой информацией. Баум начинает закипать.

– Пожалуйста, – торопит он, – говорите уже. После того как Дэн сообщил, что вы выяснили что-то важное о судьбе картины, я всю ночь не спал.

Детектив поднимает глаза, снимает очки для чтения и кладет их на обеденный стол.

– Сейчас, я просто кое-что проверял. Вчера я упоминал, что у меня в Швейцарии есть друг, известный аукционист из Цюриха. Продолжает дело отца и деда. В тридцатые годы с его дедом тесно сотрудничал не кто иной, как Теодор Фишер, который проводил печально известный аукцион в Люцерне.

Бэккер делает глоток кофе и откусывает печенье. Такая беззастенчивая неторопливость откровенно бесит Эллиса. «Давай, говори уже!» – мысленно подгоняет он Бэккера.

– После нашей вчерашней встречи мой друг сделал несколько звонков, тайком собирая для меня информацию – в качестве одолжения. Вечером он связался со мной и сообщил имя покупателя «Женщины в огне» в 1939 году. – Глаза детектива сияют. – Теперь мы знаем, кто это.

– И кто же, черт побери? – взрывается Баум.

– Эллис, прошу тебя. – Дэн бросает взгляд на друга.

– Все в порядке, я вас понимаю. – Брэм отодвигает стопку бумаг и закрывает ноутбук. – Покупателя зовут Отто Дассель. Вернее, звали. Он умер. Был одним из руководителей высшего звена берлинского подразделения «Хьюго Босс». Нам удалось восстановить еще часть пути, который проделала картина. Ее вывезли из Берлина в Париж, затем она попала в Швейцарию, а оттуда – снова в Берлин. Я кое-что проверил. Стефан Дассель, внук Отто, живет и здравствует. Занимается кинопроизводством. Появилась еще одна ниточка. Впрочем, судьба картины нам до сих пор не известна до конца. Мы узнали лишь об очередной остановке на ее пути. По-видимому, в итоге холст оказался в руках Гельмута Гайслера. – Бэккер делает заметки. – Я это проверю. Похоже, после войны состоялось закрытое судебное заседание, на котором решался вопрос о том, что делать с коллекциями самых видных нацистов. Разумеется, Гельмут Гайслер входил в их число. Уверен, вы знаете о том, что комиссия по борьбе с дегенеративным искусством назначила его и трех других деятелей Третьего рейха ответственными за продажу конфискованных картин за границей. Насколько я понял, союзники сначала изъяли у Гайслера его коллекцию, но затем вернули ее. Почему? Не могу сказать, однако обязательно выясню. По крайней мере, теперь мы знаем имя покупателя. – Бэккер смотрит на своих гостей. – Отличная новость.

Отто Дассель, «Хьюго Босс».

Единственная причина, по которой Эллис не носит вещи этого бренда – у него нет ни одного предмета одежды с таким ярлыком, – заключается в том, что Босс разработал дизайн нацистской военной формы. А теперь еще и это. Что ж, в шкафу Баума точно не появится то, что создано их немецким домом моды. К горлу Эллиса подкатывает тошнота.

– Может быть, организовать встречу со Стефаном Дасселем, пока вы в Европе? – спрашивает Бэккер.

– Да, – сразу же отвечает Баум.

– Это я скажу «да», – вмешивается Дэн. – Эллису нужно вернуться домой из-за проблем со здоровьем. – Он качает головой, давая понять, что поездка друга в Германию – не лучшая идея. – Я возьму с собой помощницу.

Эллис вскидывает подбородок.

– Я поеду, – категорично заявляет он тем же тоном, каким говорит своим сотрудникам, что ему не нравится дизайн новых туфель, и велит немедленно исправить чертежи.

– Думаю, вы обсудите этот вопрос, – отвечает Бэккер, стараясь сгладить возникшее напряжение. – А что за помощница? Почему вы не взяли ее с собой на встречу?

Дэн и Эллис быстро обмениваются взглядами. Детектив замечает это и смотрит на гостей с видом директора школы, готовящегося задать трепку двум отъявленным хулиганам. – Вы что-то от меня скрыли? – На лбу у Бэккера начинает пульсировать жилка. – Я не люблю сюрпризы. Вы лишь тратите свое и мое время.

Дэн поворачивается к Эллису, тот кивает. Главред откашливается.

– Мы подозреваем, что поисками «Женщины в огне» занимается также Марго де Лоран. Уверен, вы знаете, кто она. Возможно, эта дама также имеет отношение к ограблению Гайслера. Мы уже упоминали, что картина когда-то принадлежала ее деду. Марго может быть заинтересована в ее возвращении. Вероятно, у нее даже есть законные основания претендовать на полотно.

– Марго де Лоран? – Бэккер не в силах скрыть изумление. – Я достаточно хорошо ее знаю.

– Неудивительно, – отвечает Дэн. – Именно поэтому я и не хотел озвучивать наши подозрения. Мир искусства, оказывается, очень тесен.

– И вы не были уверены, можно ли мне доверять. – Бэккер откидывается на спинку стула. – Мадемуазель де Лоран – весьма уважаемый человек. После смерти отца она взяла управление галереями в свои руки, несмотря на молодость. Несколько лет назад я даже общался с ней, когда разыскивал одну картину в Буэнос-Айресе. Она быстро свела меня с нужными людьми. – Детектив глубоко задумывается, а потом указывает на гостиную с удобными диванами и камином. – Давайте переместимся туда. Насколько я понимаю, вы другого мнения о Марго де Лоран. Я должен знать почему.

Дэн поджимает губы и кривится.

– Все, что я могу сказать, – она не та, за кого себя выдает.

– Никакой конкретики. Пока я понимаю только одно: вы сообщили мне лишь часть информации. Дали мне одну ниточку, а сами решили потянуть за другую.

Дэн смущенно кивает.

– Поймите нас правильно: разглашение определенных сведений может поставить кое-кого под удар.

– Вы плохо меня знаете. – Бэккер скрещивает руки на груди. – Я не работаю спустя рукава.

– Да, я вас не знаю, – соглашается Дэн. – Однако много о вас слышал. Вы весьма целеустремленный человек и добиваетесь успеха. Вы…

– Я не нуждаюсь в ваших комплиментах, – прерывает его Бэккер. – Я знаю себе цену. Но если в игре участвует Марго де Лоран, дело не ограничивается всего лишь поисками пропавшей картины. Я не могу собрать пазл, если не хватает каких-то кусочков. Это все равно что…

– Смотреть одним глазом, – вставляет Дэн. В комнате повисает молчание.

– Верно, – холодно говорит детектив. – Что недопустимо, ведь у нас есть возможность держать все глаза открытыми. Итак, у вас есть выбор. Хотите, чтобы расследование шло медленно или быстро? – Бэккер впивается взглядом в Эллиса. – Чем больше я буду знать, тем быстрее мы придем к разгадке. Het komt allemaal in één maag.

– Что это значит? – спрашивает Дэн.

– Голландская пословица, которая гласит: «Все в итоге попадет в желудок». Я настоятельно рекомендую рассказать мне все, что вам известно. Так мы сэкономим время, усилия и ресурсы. Доверьтесь мне, и мы узнаем, обоснованны ли ваши подозрения, если какие-то ниточки выведут нас к Марго де Лоран.

Глава двадцатая

Манхэттен

Гриффин Фройнд согласился встретиться за завтраком в их излюбленном месте в Сохо. Ни Бальтазару, ни Марго он никогда не отказывает. Гриффин обменивается с красивой молодой администраторшей игривыми взглядами, и мадемуазель де Лоран понимает, что Фройнд либо уже переспал с этой девушкой, либо собирается это сделать. Сложно найти того, кто не побывал в постели Гриффина. Даже она там оказалась несколько лет назад после крайне успешной выставки, посвященной творчеству начинающих художников, работающих с граффити. Тогда Фройнд был восходящей звездой Музея современного искусства. «Почему бы двум выдающимся личностям не отметить свою первую большую победу?» – сказал Гриффин, лежа с ней в постели. Они переспали всего лишь раз, и для обоих это ничего не значило, они смеялись, занимаясь сексом. Куда важнее все делишки, обтяпанные ими за много лет.

Марго занимает столик в углу и садится лицом к входу. Ей нравится наблюдать за теми, кто входит в заведение, и хочется, чтобы ее увидели вместе с Фройндом. Он – известная в своей сфере личность и никогда не скрывал своей ужасной репутации, так что сплетни на руку им обоим. Гриффина интересуют только деньги, и ничего больше. Марго таких уважает.

Фройнд наклоняется к ней.

– Скажи мне, это правда?

Она улыбается, понимая, о чем он спрашивает.

– Да. Он вернулся. Трезв и дьявольски скучен, но такой талант не испортит даже здоровый образ жизни. Адам написал серию картин. Женщины, изображенные в абстрактной манере. Техника отличается от прежней, однако работы будут пользоваться бешеной популярностью. Жду не дождусь, когда ты их увидишь.

«Вернее, когда я их увижу», – думает она, делая театральную паузу, а потом продолжает:

– Гениальные полотна.

– Скажи мне лучше, ты снова с ним спишь?

– Скоро начну, – отвечает Марго с хитрой улыбкой, вскинув голову. – Очень скоро.

– Не сомневаюсь. Так зачем я тебе понадобился? Давай к делу, у меня скоро свидание.

– Ты же всегда предпочитал не спешить, – дразнит она.

– Нет, я всегда предпочитал деньги, – парирует Гриффин, подмигивая.

Вот почему они в Фройндом отличная пара. Искусство, секс, добродушные шуточки – только ширма. Главное то, что за ней: вознаграждение. Деньги, власть, возможность контролировать людей. Они начинают игру с высокими ставками, и оба хотят победить. И так постоянно. Вот и сейчас Марго чувствует их неразрывную связь, видит впереди зеленый свет, и это лишь подстегивает.

– Идея тебе понравится. Я уверена. – Марго отодвигает тарелку с нетронутым омлетом. – Теперь, когда Адам отказался от прошлой жизни, я хочу, чтобы именно ты воскресил его из мертвых. Я хочу, чтобы он стал звездой «Арт-Базеля». Только вообрази: плохой мальчик, наркоман восстает из пепла. Это же голубая мечта устроителей ярмарки. А благодаря твоим обширным связям и хорошо подвешенному языку событие приобретет грандиозный масштаб.

– Ничего не выйдет, – возражает Гриффин. – До мероприятия осталось меньше двух месяцев. Мы уже все отправили, заняли лучшие места, нашли диджеев, разослали приглашения. Да ты и сама понимаешь, что опоздала примерно на полгода. Кстати, в числе участников – два твоих художника.

Марго закатывает глаза.

– Во сколько мне это обойдется?

– Ты не потянешь такую сумму. Давай посчитаем. Для начала мне придется переспать как минимум с тремя важными персонами, чтобы внести изменения, а потом…

– Позволь тебе напомнить, что пять лет назад в галерею выстроилась очередь из желающих хоть одном глазком взглянуть на картины Адама. Он был популярнее, чем рок-музыкант. Его возвращение – самое масштабное событие сейчас. Так что позаботься.

– По меркам «Арт-Базеля» пять лет – все равно что пятьсот. Это будет стоить тебе целое состояние. – Гриффин откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и застывает. Его характерная внешность запоминается мгновенно: один глаз зеленый, другой – коричневый, массивные острые скулы, гладкая темная кожа, неизменные длинные дреды, спускающиеся по узкой спине. Впрочем, этот яркий образ, бесчисленное количество раз мелькавший в различных журналах о культуре и искусстве, обманчив. Гриффин Фройнд – вероятно, самый умный и в то же время беспринципный консультант, хищник без капли раскаяния, с ног до головы одетый в «Гуччи». Судя по немигающему взгляду, он уже просчитал дальнейшие шаги. Фройнд оглядывает ресторан, затем шепчет: – Я не шутил, когда сказал, что ты не потянешь.

Марго замирает.

– Ты о чем?

– Предупреждаю как друг. Ты знаешь, в нашей сфере слухи определяют все. Особенно плохие. Пошла молва, что ты по уши в долгах. Три надежных источника поведали мне, что ты тайком распродаешь семейную собственность по всему миру, лишь бы остаться на плаву. А еще что строительство галереи в Челси приостановлено, а твои чеки наводнили город.

Марго испытывает жгучее чувство горечи и не может ничего поделать с собой.

– Где ты услышал такую чушь?

– А чего это ты занервничала? – Фройнд с подозрением смотрит на нее. – Как-то на тебя не похоже. Снежная королева начала таять?

Если бы они сейчас не сидели в ресторане и если бы он не был ей так нужен, Марго задушила бы Гриффина его же собственным шерстяным серым шарфом.

– Надо же, наркокороль подал голос?

– Ну ты и стерва. – И Фройнд замолкает. Явно ждет ответа – лицо принимает жесткое и бескомпромиссное выражение.

– Послушай, ни для кого не секрет, что отец жил не по средствам. Но дед все предусмотрел, у меня полно резервов. Не волнуйся, в империи де Лоран дела идут хорошо. Строительство в Челси вовсе не остановлено. Да, у нас возникли небольшие накладки, но из-за дизайна, а не из-за денег. Тебе надули в уши. – Марго думает, что в первую очередь надо открыть новую галерею, чего бы это ни стоило, чтобы заткнуть рты сплетникам. – Перепроверь информацию. Кроме того, если бы возникли проблемы, ты узнал бы об этом первый. – Ага, как же. Она не так глупа, чтобы дать Гриффину карты в руки, рассказав о своих финансовых трудностях.

По блеску сверлящих ее глаз Марго понимает, что он не закончил, это только начало.

– Твой отец не просто жил не по средствам, покупал повсюду недвижимость, спал со всеми подряд и пропивал баснословное наследство. Своим неумеренным расточительством он практически обанкротил галереи де Лоран. Он тратил деньги на покупку очередной яхты, закатывал вечеринки, снимал клиентам проституток, играл в азартные игры. Все об этом знают. И…

Марго поднимает руку и спокойно говорит, не подавая виду, что внутри у нее все кипит:

– Хватит. Даже для тебя это слишком. У меня нет времени на сплетни завистников.

– Позволь мне закончить. Адам Чейс будет на ярмарке «Арт-Базель». Считай, он уже там. Вот только тебе это не поможет. Тебе нужно что-то грандиозное, что-то необыкновенное, чтобы заткнуть рты мудакам, решившим смешать твое имя с грязью. Я говорю тебе потому…

«Потому что ты, Гриффин Фройнд, от меня зависишь», – мысленно заканчивает Марго.

Они смотрят друг другу в глаза, как делали уже не раз за эти годы. Этакие друзья с привилегиями. Мадемуазель де Лоран кивает, давая понять, что услышала предупреждение, и быстро меняет тему:

– Кстати, о грандиозном. У меня кое-что есть. Две картины…

Вилка Гриффина с нанизанными на зубцы ягодами замирает в воздухе.

– Вот это разговор. Известные?

– Настолько, что у тебя стояк будет.

– Кто художник?

– Художники. Найдешь покупателей – получишь десять процентов от неприлично большой суммы.

– Ты хотела сказать «двадцать пять»? Очевидно, что эти полотна жгут тебе руки.

– Двадцать пять? – фыркает Марго. – Да ты из ума выжил.

– Может быть, – мурчит Фройнд. – Ты помнишь, что говорил Энди? «Делать деньги – это искусство, работать – тоже искусство. А грамотно вести бизнес – лучшее из всех искусств».

– Да. А еще Энди Уорхол уникален тем, что он, похоже, единственный в Нью-Йорке, кто не побывал в твоей постели. Пятнадцать.

– Он рановато умер. Восемнадцать, и я плачу за завтрак.

– Идет.

Они чокаются чашками с капучино.

– Если удачно толкнешь эти две… – Марго делает паузу, – будут и еще. Из того же источника. Считай, что это тестовое задание.

Конечно, Гриффин вор. Высокого класса, очень талантливый. Тем не менее Марго точно знает, что если уж вор дает слово, то обязательно его сдержит.

Фройнд проверяет телефон, отправляет сообщения и делает знак официанту принести счет.

– Что мне нужно знать о картинах?

– Ничего, кроме того, что одну написал Гоген, а другую – Сезанн. И в течение последних восьмидесяти лет они нигде не всплывали.

Глаза Гриффина расширяются. Они оба понимают, что это значит.

– А что насчет их сомнительного прошлого?

– Все нужные документы будут, не волнуйся, – успокаивает его Марго. – Твоя задача – найти правильного покупателя. Какого-нибудь коллекционера, который не будет испытывать сожалений и чувства вины и повесит картину там, где ее никто не увидит.

– Подойдет любой из моего списка, – смеется Фройнд. – Ясно. Что еще?

– Мое имя не должно фигурировать. Я не имею никакого отношения к этим полотнам.

– Хм… Значит, вся ответственность на мне. Если что-то пойдет не так, под угрозой окажется мое доброе имя. – Гриффин сопит. – Я передумал. Моя доля только что выросла до двадцати процентов.

– Ты сволочь.

– Твоя сволочь. Я правильно понял, что ты согласна?

Марго оглядывает забитый ресторан: любители модных мест, замызганные, похожие на журналистов личности, одинокий старик, уткнувшийся в газету и осторожно постукивающий по сваренному вкрутую яйцу в старомодной рюмке, словно это как минимум яйцо Фаберже, парочка туристов, несколько двадцатилетних сопляков, косящих под французов и старающихся выглядеть непринужденно.

– Хорошо. Двадцать процентов твои, но ты сделаешь для меня кое-что еще. – Она вяло ковыряет завтрак. – Свяжи меня с Мило Вульфом.

– С Мило Вульфом? – Гриффин протяжно свистит. – На этот раз мы действительно играем по-крупному?

– Я думала, мы всегда так играем, – Марго делает вид, что шутит, хотя все серьезней некуда. У нее есть толстая папка с документами, описывающими аферы, которые втайне провернул Фройнд. Никто не обделывает грязные делишки лучше, чем он. Она знает, что у Гриффина тоже есть на нее компромат – вернее, он так думает. Ничтожная доля того, в чем она замешана. Парень любит напоминать об этом при любой удобной возможности.

– Вульф только что откинулся, пять лет отсидел, – говорит Фройнд. – Уверен, к нему уже очередь выстроилась длиной в пару километров.

– Я слышала. Сделай так, чтобы я оказалась в первых рядах. Хочу встретиться с ним на следующей неделе.

– Ты меня заинтриговала.

Гриффин зажигает сигарету, передает ей и зажигает еще одну для себя. «Житан». Ну разумеется. У них обоих слабость ко всему французскому. Они, не стесняясь, курят прямо в зале, несмотря на запрещающую надпись. Кому до нее есть дело?

– Так расскажешь, что собираешься провернуть? – спрашивает Фройнд.

Лицо Марго освещает недобрая улыбка.

– В таком случае мне придется тебя убить.

– Будь осторожна, ладно?

Надо же, решил проявить заботу. Как будто ему не все равно. Марго прекрасно знает, что Гриффин родную мать продаст за лишние десять штук.

– Твоя доля только что выросла до двадцати пяти процентов, как ты и хотел. – Пора заканчивать с дружеским трепом и расставить все точки над «и». Главное, чтобы овчинка выделки стоила. – За эту цену я хочу получить Адама в Базеле, продажу картин и встречу с Мило Вульфом.

– Пакет услуг? Я в деле.

Они встают, и Гриффин смачно целует Марго взасос. Губы у него на удивление мягкие, чего не скажешь о безапелляционной манере выражаться. Поцелуй, как и все происходящее между ними, – постановочный акт для жадной до сплетен журналистки из газеты «Нью-Йорк пост», собирающей материал для колонки «Пэйдж сикс»[18]. Она делает вид, что читает сообщения в телефоне, а сама тайком фотографирует Марго и Фройнда. Нелепая маскировка. Они с Гриффином прекрасно видели, как журналистка вошла и села за пару столиков от них десять минут назад.

Это все. Не нужны ни рукопожатия, ни слова, ни подписи, ни соглашения о конфиденциальности. Два высококлассных вора, промышляющие произведениями искусства, скрепили сделку поцелуем. Впрочем, по мнению Марго, они не воры, а самые честные в мире люди. Не притворяются, не обманывают, а показывают друг другу свои истинные лица.

Глава двадцать первая

Берлин

Частный самолет Эллиса мягко приземляется в аэропорту Берлин-Брандербург. Все начинают собирать вещи, и только Баум сидит, словно прикованный к месту, и смотрит в окно. Его королевский профиль как будто окаменел и напоминает Джулс гранитные лица президентов США, вырезанные в горе Рашмор. Она дотрагивается до руки Эллиса.

– Мы сели. Надо идти.

Он медленно поворачивает голову, глядя на нее потухшими и растерянными глазами.

– Я… Кажется, я не смогу.

– Мы будем рядом, Эллис. Все мы. – Джулс указывает на Дэна и Брэма Бэккера, сидящих по другую сторону прохода. Они слушают их беседу, но не вмешиваются. – Даже представить не могу, как вам тяжело. Я не отойду от вас ни на минуту.

– Спасибо тебе. Я думал, что смогу, но… – Губы Баума дрожат. Внезапно Джулс видит перед собой не восьмидесятилетнего старика, а испуганного мальчишку.

– Может быть, вам лучше остаться здесь, с пилотом, – ненавязчиво предлагает она. – А если передумаете, мы за вами вернемся.

– Не оставайся один, – вмешивается Дэн. – Я ошибался, дружище. Тебе нужно пройти этот путь. Если Дассель что-то знает о картине, я хочу, чтобы ты услышал его рассказ первым. Имеешь полное право. Поехали с нами. Мы правда ни на секунду не оставим тебя одного.

Дэн протягивает руку через проход, и Джулс снова поражается, с какой нежностью шеф относится к старику. Общаясь с Эллисом, резкий и категоричный главред становится другим человеком.

Они сидят молча несколько минут, предоставляя модельеру возможность собраться с мыслями. Едва перевалило за полдень, в иллюминаторы пробиваются солнечные лучи. Джулс наблюдает, как в глаза Эллиса снова возвращается жизнь, плечи расправляются, выражение лица смягчается. Баум поправляет галстук. «Верный себе, он отправляется на встречу с потомком нациста в костюме и галстуке», – думает она. Наконец Эллис встает. Джулс смотрит на Дэна, тот кивает. Пора.

* * *

«Нервничает», – думает Джулс, наблюдая за Стефаном Дасселем, который приглашает их пройти в просторный офис, расположившийся на втором этаже, над забитым хипстерами кафе в Кройцберге[19]. Стефану за сорок, он поджарый, с обветренной кожей, серыми глазами с нависающими над ними веками и седеющими спутанными волосами. Дассель выглядит в точности так, как Джулс представляла себе документалиста. Она идет позади всех и замедляет шаг, чтобы осмотреть ярко оформленный офис. Его стены изрисованы граффити неоновых оттенков – Джулс словно оказалась в подземном переходе. Интерьер ее шокирует. Она слышит, как Стефан просит помощницу с ярко-розовыми волосами, отлично сочетающимися с цветом стен, принести в переговорную кофе и воду.

– Вы проделали долгий путь, чтобы встретиться со мной, – говорит Дассель, занимая место во главе стола. Он переходит с немецкого на практически безупречный английский. – Чем могу быть полезен?

Брэм Бэккер берет инициативу в свои руки и церемонно представляет каждого.

– Спасибо, что согласились встретиться. Мы знаем, что вы очень занятой человек. Как я уже говорил по телефону, мы ищем картину кисти Эрнста Энгеля. От швейцарского коллеги я узнал, что ваш дед приобрел эту работу в 1939 году. Мы стараемся разузнать о дальнейшей судьбе полотна в надежде, что это поможет нам его отыскать.

Детектив бросает взгляд на Эллиса, который смотрит на Дасселя широко раскрытыми немигающими глазами. Джулс сидит рядом с модельером и жалеет, что не может обнять старика. По-видимому, Баум с трудом держится. Наверное, лучше было ему остаться в самолете.

– Точнее, вы хотите побольше узнать о моем деде-фашисте. – Стефан теребит шариковую ручку, перекладывая ее из одной руки в другую. – Послушайте, вы не первые, кто интересуется его прошлым, и уж точно не последние. Ни для кого не секрет, что дед нажил состояние, работая одним из высокопоставленных руководителей в «Хьюго Босс» в тот период, когда компания разрабатывала дизайн нацистской военной формы и поставляла ее. Он трудился бок о бок с самим Хьюго, рьяным антисемитом и приверженцем нацизма. Я отлично понимаю, что вы используете картину как повод подобраться к той информации, которая вас интересует на самом деле, мистер Бэккер. Я уже проходил через это неимоверное количество раз. – Стефан кладет ручку на стол и встает. Он вздрагивает, и Джулс прикидывает, не принял ли Дассель какой-нибудь препарат. – Поверьте, наша семья отнюдь не гордится своим прошлым.

– Нас не интересует ваш дед, – успокаивает его Дэн. – Мы пришли не затем, чтобы обличать нацистов. Мы ищем картину «Женщина в огне». Остальное нас не волнует.

Дассель снова садится в кресло. Похоже, слова Дэна его несколько успокоили.

– Понятно. Простите, я так от всего устал… Как я уже сказал мистеру Бэккеру по телефону, я действительно кое-что знаю об этом полотне. Правда, немного. Я никогда его не видел. Насколько я понимаю, картина принадлежала деду совсем недолго. – Стефан умолкает, словно пытается привести в порядок мысли. Джулс видит, как он нервно постукивает ногой. – У деда была обширная коллекция. Что касается «Женщины в огне»… – Дассель отводит взгляд. – Видите ли, с ней связана одна история. Потому-то я и согласился встретиться с вами.

Джулс протягивает руку и сжимает под столом ладонь Эллиса.

– Мой дед поддерживал идеалы нацистов, а сам во время войны прятал в подвале своего дома еврейскую семью. Да, это так. Он укрывал своего лучшего друга, известного потомственного банкира, по иронии судьбы помогавшего запустить компанию «Хьюго Босс». Его звали…

– Арно Баум, – шепчет Эллис едва слышно и встает. – Арно Баум. – Он закрывает глаза, хватается за грудь и падает обратно в кресло как подкошенный.

Дассель кивает, а Дэн подскакивает к другу и нависает над ним.

– Принесите воды! – кричит он. – Эллис, тебе плохо?

Модельер поднимает руку, откашливается, отмахиваясь от Дэна, и смотрит на вбежавшую в переговорную девушку с розовыми волосами.

– Тот банкир, Арно Баум, – мой отец. – Его низкий голос разносится по всей комнате. – Дэнни, прошу, хватит надо мной кудахтать. – Он шлепает главреда по руке и, тяжело дыша, берет стакан с водой. – Нас разлучили, когда я был еще маленьким.

Стефан молча смотрит на Эллиса.

– Ну конечно, у вас одна фамилия… Она очень распространена среди немцев – как Смит у англичан. – По его глазам видно, что он напряженно о чем-то думает. – Значит, ваш отец. Как я уже говорил, с картиной «Женщина в огне» кое-что связано. Мой отец, Франц, умер несколько лет назад и перед смертью рассказал мне и остальным своим детям историю нашей семьи. Мы прежде ничего не знали. Отец позвал нас всех к себе в хоспис. К тому моменту он уже был в горячке и бредил, поэтому мы не уверены, что все, что он говорил, произошло на самом деле. Мне пришлось поклясться на его смертном одре, что я не стану снимать фильм по мотивам его рассказа и что то, о чем он поведает, останется известно лишь родственникам. – Дассель небрежно проводит рукой по волосам, задержавшись на макушке, словно собирается их выдернуть. Он явно в затруднении. – Поймите, нашей семье пришлось несладко. Мы долго залечивали раны, связанные с нацистским прошлым.

– Мистер Дассель, – осторожно вставляет Бэккер, – мы не хотим ранить чувства ваших родных. И прекрасно понимаем сложившуюся ситуацию. Нас интересует только картина. Этот человек, – он указывает на Эллиса, – хочет собрать по кусочкам свое прошлое и вернуть то, что по праву принадлежит ему. Если вам хоть что-нибудь известно, любая информация может нам помочь.

– Эллис Баум – не кто-нибудь. Его знает весь мир, именно поэтому я сейчас в тупике. До сих пор мне и в голову не приходило, что он имеет отношение к картине «Женщина в огне». Послушайте, я не пытаюсь что-то от вас скрыть. Просто не хочу снова заставлять родных проходить все круги ада, открыв ящик Пандоры. Кроме того, я дал обещание отцу. Мне и самому пришлось бороться с искушением. Я стараюсь создавать провокационное кино, рассказывающее о моральных дилеммах. Фильмы, которые наводят на размышления. Я не раз думал: если бы я только мог поведать историю деда – нацист, укрывающий еврейскую семью, – возможно, это помогло бы восстановить репутацию нашей семьи. Но чем больше я узнавал, тем сильнее запутывался. – Дассель машет рукой в воздухе. – Достаточно ли спасения одной семьи, чтобы стереть позорное нацистское прошлое? Очевидно, нет. И я боюсь, мистер Баум, что все-таки… – Стефан замолкает и качает головой.

– Расскажите то, что вам известно, – умоляет Эллис. – Война давно закончилась. Все участники событий умерли. Мне тоже недолго осталось, а в голове еще столько вопросов, на которые я не нахожу ответа. Пожалуйста, прошу вас…

Дассель залпом выпивает стакан воды, словно испытывал жажду всю жизнь. Баум выпрямляется, он не намерен отступать. Все присутствующие понимают, что речь не просто о какой-то картине, а о судьбах людей. Стефан, кажется, в шаге от того, чтобы сдаться. Джулс внезапно пробирает дрожь. «Сейчас мы узнаем правду, – думает она. – Историю жизни Эллиса, которая закончилась, когда ему было восемь лет.

Глава двадцать вторая

Берлин, 1938 год

Арно Баум знал, что сегодня Аника его не ждет. Он собирался провести вечер с женой и дочерьми, а не с любовницей и сыном. Вот только заснуть никак не удавалось. Арно не выдерживал давления, постоянно испытывал беспокойство и страх. Мрачная политическая ситуация ухудшалась с каждым днем. Евреев преследовали, берлинский филиал его банка неделей раньше прибрали к рукам нацисты. Ходили слухи, что на очереди мюнхенское подразделение. Арно нажал на все возможные рычаги, чтобы защитить семью и бизнес. Вот только умаслить монстров с помощью взяток и откатов уже не получалось. Нужно немедленно вывозить родных из страны. Но как быть с Аникой и их сыном?

Арно долго ворочался в постели, весь вспотел и, наконец, встал, оделся и тихо выскользнул из спальни, стараясь не разбудить жену. Он страстно хотел увидеть Анику, в последний раз почувствовать, как ее прекрасное тело льнет к нему, и хотя бы на несколько минут забыть о проблемах. А потом придется сообщить, что он уезжает.

Пока Арно ехал в Пренцлауэр-Берг[20], грудь так сдавливало от боли, что едва удавалось сосредоточиться на дороге. Его лучший друг Отто Дассель, руководитель высшего звена в «Хьюго Босс», как раз втайне разрабатывал безопасный маршрут, чтобы вывезти Арно, Эвелин и их дочерей в Швейцарию. Надо же, Отто связался с нацистами. Как такое вообще могло произойти? Теперь придется заплатить гитлеровцам «сбор» – двадцать пять процентов от всех доходов – и до конца недели уехать из Берлина. Если все пойдет по плану. Сегодня он попробует убедить Анику взять сынишку и тоже покинуть страну. Она, конечно, не еврейка, зато состоит с ним в связи, а Эллис – его плоть и кровь. Все, кто живет в одном доме с Аникой, в курсе их истории. Еврей-банкир, его знаменитая любовница и их незаконнорожденный сын. Аника в опасности. Люди сходят с ума и ожесточаются. Действовать нужно быстро. Арно похлопал по карману, набитому деньгами, – наличных более чем достаточно, чтобы покинуть Германию.

Он добрался до квартиры Аники и несколько раз постучал. Никто не открывал. У Арно был ключ, но вламываться без предупреждения он не хотел из уважения к личным границам своей любовницы. Впрочем, уже поздно, Аника, наверное, легла.

Арно передумал, тихонько отпер дверь, вошел в прихожую и замер. Из гостевой комнаты доносился смех и музыка Бетховена. Затем раздался мужской голос, и желудок Арно словно свернулся в узел. Да, Аника ему не жена, какое он имеет право чего-то от нее требовать? Но они любят друг друга. Арно вообще планировал уйти от супруги, вот только приход к власти Гитлера скорректировал его планы.

Арно не собирался влюбляться в Анику, не хотел, чтобы роман с ней затянулся на целых семь лет. Он не повеса. Верный муж, цельная натура, всегда старается поступать правильно. Но после встречи с Аникой все изменилось. Арно согрешил и все же не мог остановиться, да и не хотел. Вот только теперь у него не было выбора.

Уже в который раз за последние семь лет Арно подумал о том, как повернулась бы жизнь, не попадись ему тогда на глаза Аника Лэнг – на годовщине свадьбы Отто и Клары Дассель. Вот только ничего изменить нельзя. Их взгляды встретились, и возникло впечатление, будто Арно и Аника знакомы уже давно. Он хотел отвести глаза, подавить импульсы, побежавшие по телу при виде этой красивой девушки. Знаменитость, Мисс Германия 1927, да еще и на двенадцать лет его моложе. Все журналы пестрят ее фотографиями. А он кто? Консерватор, банкир, принадлежащий к известной семье, состоит в браке с женщиной, которая много для него значит, отец двух дочек. «Я женат, – напоминал себе Арно, когда Аника в облегающем платье из белых кружев заскользила в его направлении. – Я женат». В тот вечер он пришел один: Эвелин пришлось остаться дома, так как старшая дочка заболела. Арно не хотел идти, но Отто умолял его заскочить хотя бы ненадолго. Не успев обменяться с Аникой и парой слов, Арно понял, что эта женщина кардинально изменит его жизнь.

Об их романе знал только Отто. Арно постоянно испытывал муки совести и все же не в силах был остановиться. Спустя восемь месяцев после первого свидания Аника случайно забеременела. Она родила ему сына. Арно втайне дал мальчику свою фамилию. Эллис, красивый и ранимый, был точной копией матери. Аника души не чаяла в своем возлюбленном и безоговорочно приняла далекий от традиционных устоев стиль жизни, хотя даже самому Арно ситуация порой казалась невыносимой.

Арно быстро прошел мимо двери в детскую, за которой спал его сын. Сердце сжала ледяная рука. Разве у него есть право чего-то требовать? Арно понимал, что ему следует развернуться и уйти. Вот только он не мог. Ему нужно было знать, кто там, в гостевой комнате. Арно остановился перед дверью, стараясь отдышаться, слегка приоткрыл ее и остолбенел.

В центре комнаты стояла и позировала обнаженная Аника – она напоминала Афродиту. А рядом с ней оказался не пылающий страстью любовник, которого рисовало воображение, а погруженный в работу художник. Арно одновременно испытал и облегчение, и разочарование, будто его предали, и любопытство. В щель был прекрасно виден огромный холст с изумительным изображением. Женщина на картине ошеломляла сильнее, чем настоящая Аника – если такое в принципе возможно. Волны золотых волос, выполненные широкими тягучими мазками, искорки в синих глазах, пухлые соблазнительные губы, сквозящая в выражении лица уверенность, округлые манящие формы… Полотно дышало энергией и словно оживало на глазах. Художник неожиданно повернулся, и Арно узнал его. Эрнст Энгель. Конечно, они не были знакомы лично, но фигура подобного масштаба известна всем. Эрнст, как и Аника, некогда считался цветом нации и стал лидером самого прогрессивного направления в немецком искусстве: экспрессионизма. Арно и сам приобрел для своего банка пару картин: одну кисти Пауля Клее, другую – Эмиля Нольде. Оба холста теперь оказались в руках нацистов, новых хозяев его компании. А Энгель, предводитель модного движения, первым был объявлен «представителем дегенеративного искусства» и врагом государства.

Восхищение Арно моментально сменилось страхом. Что творит Аника? Почему ничего не сказала? Впустив Эрнста в свой дом и позируя ему, она подвергает себя и сына огромной опасности. У Арно сдавило грудь. И Энгель, и его картина должны немедленно исчезнуть отсюда.

Сверкая глазами и сжав кулаки, Арно ворвался в комнату.

– Аника! – заорал он, пытаясь перекричать музыку. Их взгляды встретились. – Прекрати это немедленно.

* * *

Стефан Дассель замолкает, но его голос словно продолжает звучать в комнате. Эллис сидит, раскрыв рот, и молчит. Джулс чувствует, как дрожит его рука.

– Что случилось с Арно Баумом и его семьей? – выпаливает она. Очевидно, что все думают о том же самом.

Дассель тяжело вздыхает.

– Мне известно только одно: что в течение непродолжительного времени семья Баум пряталась в нашем охотничьем домике в лесах Груневальда. И что дед купил ту картину Эрнста Энгеля. Возможно, по просьбе вашего отца. – Он смотрит на Эллиса. – Правда, холст был у нас совсем недолго. Пока… – Стефан замолкает.

– Пока что, черт вас возьми?! – взрывается модельер. И куда только делись его благовоспитанные манеры. Джулс понимает, что он на грани. – Это невыносимо. Мы все прекрасно понимаем, что вы рассказываете не все, что вам на самом деле известно. Объедки нам бросаете! Говорите уже!

– Эллис, прошу тебя! – упрашивает Дэн, стараясь успокоить друга. – Я понимаю, тебе тяжело.

Лоб Дасселя покрывается испариной.

– Простите, мистер Баум. Вы не ошиблись. Есть еще кое-что. Вот только мне сложно об этом говорить. Я не уверен, находился ли отец в здравом уме, когда рассказывал нам эту историю. За несколько минут до смерти он признался, что это он сдал нацистам Баумов. По его словам – глупый поступок ревнивого четырнадцатилетнего мальчишки. Видите ли, ему нравилась одна из дочерей Арно… Младшая, Лилиан. Но она не отвечала отцу взаимностью. Он решил отомстить ей и рассказал директору школы, что их семья прячет в лесу евреев. – Глаза Стефана предательски блестят. – Баумы в тот же день покинули охотничий домик. Вот только было уже слишком поздно. Их поймали и забрали. Эллис, мне очень жаль.

Все молчат. Что тут можно сказать? И так понятно, что Дассель, сын человека, сдавшего нацистам родных Эллиса Баума, просто раздавлен чувством вины.

Некоторое время царит тишина. Бэккер делает заметки в блокноте, а потом спрашивает:

– А что случилось с картиной?

Остальные про нее совершенно забыли.

«Детективу не привыкать, – думает Джулс. – Он уже не раз сталкивался с подобными ситуациями, видел худшие стороны человеческой натуры… Пропавшие полотна оставляют след из горя и боли».

У Дасселя, по-видимому, ком в горле. Джулс чувствует, как ему тяжело. Предстоит рассказать еще часть семейной истории. Похоже, если они наберутся терпения, Стефан в конце концов признается, что «Женщина в огне» висит у него в офисе.

– Нацисты пришли за ней, – шепчет Дассель. – Вернее, только один из них. Вскоре после того, как Баумы покинули дом деда, на пороге появился Гельмут Гайслер. Уверен, вам знакомо это имя. Дед рассказывал, что гитлеровец нанес визит один, что на него не похоже. Нацисты вечно ходили группой – для устрашения. Но в тот вечер явился только Гайслер. Отец признался, что подслушивал у двери библиотеки и передал нам состоявшийся между дедом и нацистом разговор.

* * *

– В чем причина твоего внезапного визита? – спросил Отто. – Картина или поступок моего сына?

– И то и другое, – последовал ответ. – Именно я прикрыл твой зад, когда пацан сообщил директору, что ты укрываешь евреев.

– Ложь! – взорвался Отто.

– Возможно. Тебя ценят в партии, – продолжал Гайслер. – Я тоже тебя уважаю. Ты первый поддержал проект по созданию Музея фюрера[21]. Остальные сомневались, стоит ли это делать, но не ты. Я подобного не забываю.

– И поэтому ты здесь? – спросил Отто. – Уверен, ты не собираешься дополнить коллекцию этого музея полотном Эрнста Энгеля.

– Я по личному делу. Хочу оставить картину себе. Хотел еще до того, как Геббельс вынудил меня выставить ее на аукцион в Люцерне.

– А если я ее не отдам?

– Тогда придется арестовать тебя за укрывательство евреев. Или же сказать, что твой сын солгал, чтобы произвести впечатление на друзей и вступить в Гитлерюгенд. Что выбираешь?

– Почему именно «Женщина в огне»?

Гайслер замолчал, потом продолжал:

– Эрнст Энгель был… Просто отдай мне картину, черт побери, и следи за поведением своих отпрысков.

– Могу я оставить ее у себя всего на неделю? – спросил Отто. – А потом ты ее заберешь.

– Зачем?

– По той же причине, по которой ты хочешь получить это полотно. Никогда не видел подобной красоты. В такие времена, как сейчас… – Голос Отто звучал едва слышно. – Всего неделя, Гельмут. А затем будешь владеть ею безраздельно. Я как раз подготовлю все необходимые бумаги к моменту передачи.

– Ровно неделя, – уступил Гайслер. – И никому ни слова.

– Я буду молчать.

* * *

– Вот и вся история, – говорит Дассель и встает с кресла, давая понять, что встреча подошла к концу. – Ровно через неделю явился Гайслер и забрал «Женщину в огне». Слово свое он сдержал. Я так никогда и не узнал, почему нацист так хотел заполучить этот холст. Правда, нашу семью больше не трогали. Дед поддерживал рейх, отец вступил в Гитлерюгенд. Мой небольшой экскурс в историю закончен. – Стефан вытирает пот со лба рукавом рубашки, лезет в карман и достает таблетку. Судя по внешнему виду, Дассель постоянно принимает лекарства. – Думаю, на сегодня достаточно. Уж для меня точно.

– Вы нам все рассказали? – с нажимом спрашивает Дэн, с беспокойством поглядывая на Эллиса.

Стефан пожимает плечами.

– Да. Все.

По щеке модельера скатывается одинокая слеза.

«Он больше не выдержит», – думает Джулс и смотрит на Дэна. Тот понимает ее без слов и кивает. Она встает и аккуратно помогает Эллису подняться с кресла. Главред подскакивает с другой стороны. Бэккер собирает документы. В Берлине им больше делать нечего. Они восстановили еще одно очень важное звено в судьбе картины и выяснили, что она действительно попала в руки к Гайслеру. Слухи и догадки превратились в факты.

Джулс видит облегчение во взгляде Дасселя, когда они направляются к двери, и понимает, что он рассказал им не все. Интересно, о чем умолчал?

Они спускаются к машине, которая ждет на улице, и Дэн отводит Джулс в сторонку.

– Встреча выдалась эмоционально очень тяжелой. Даже для меня. Я совершенно равнодушен к религии, но поймал себя на мыслях о своем деде, который тоже был евреем. Я выбит из колеи, что уж говорить об Эллисе. Он сломлен. Поэтому план меняется. Ты не поедешь со мной в Мюнхен. Полетишь с Эллисом в Нью-Йорк, проследишь, чтобы он благополучно добрался до дома. Я останусь в Германии. Сегодня вечером подведем с Бэккером итоги встречи, а завтра я сяду в поезд и отправлюсь в Мюнхен на встречу с редактором журнала «Спотлайт». – Дэн бросает взгляд на автомобиль. – Прости, Джулс, но сейчас ты нужна Эллису.

– Но… – начинает она и замолкает.

Дэн вынимает бумажник и достает оттуда кредитную карту.

– Похоже, сейчас ты единственная, кто может его успокоить. – Он кивает в сторону Эллиса. – Мой друг ужасно выглядит. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Полетишь в Нью-Йорк. Адам сейчас там, на Манхэттене. Расскажешь ему о встречах с Бэккером и Дасселем и узнаешь, как обстоят дела с Марго де Лоран. Затем отправишься в Чикаго. Я хочу, чтобы ты разузнала о милой семейке Дассель, а также о Баумах. Очевидно, что Стефан рассказал не все. В конце недели я вернусь, и мы проанализируем ситуацию. Понятно? – Дэн пристально смотрит на нее. – Никакой самодеятельности. Помни о правилах. И сохрани все чеки.

Глава двадцать третья

Манхэттен

Марго тихонько стучит в дверь Адама. Он остановился в квартире в доме без лифта в Виллидже. Она хочет увидеть его, прежде чем отправится завтра во Францию. Ее не ждут, но Марго знает, что хозяин дома. С тех пор как он вернулся в Нью-Йорк, за ним следят вот уже несколько недель. Сегодня утром Адам купил кофе, целый час гулял по Вашингтон-сквер-парку, а потом вернулся домой. Если верить отчетам детективов, парень ведет весьма скромную жизнь: много гуляет, заходит в кафешки, глазеет на витрины магазинов в Сохо, посещает музеи – Соломона Гуггенхайма, Метрополитен и современного искусства. Но по большей части отсиживается в квартире. Вероятно, пишет. Никакой ночной жизни, алкоголя, вечеринок. Парень не встречается с друзьями – если они еще у него остались. Марго непривычно наблюдать за новым замкнутым Адамом, она его не узнает.

Наконец ей открывают. Хозяин стоит на пороге в спортивных штанах, расстегнутой фланелевой рубашке и черной шапочке. По спине Марго бегут мурашки и растекается тепло: она до сих пор его хочет.

– Что ты здесь делаешь? – Адам неприятно удивлен и явно не рад ее видеть. Даже не предлагает зайти. – И главный вопрос: как ты меня нашла?

«Я думала, ты меня лучше знаешь».

Марго выдавливает улыбку.

– И тебе привет. Я с утра прогуливалась в Вашингтон-сквер-парке и увидела тебя. Ну и проследила. – Целая комбинация, построенная на лжи. Она быстро меняет тему: – Я хотела лично сообщить тебе хорошие новости, прежде чем улечу во Францию. Ну и, разумеется, хочу взглянуть на картины.

– А позвонить ты не могла? – раздраженно говорит Адам, скрещивая на груди руки. – Хочешь меня убедить, что гуляла в парке? В этих ботинках? – Он указывает на ее десятисантиметровые каблуки.

– А что такого? – Она указывает на открытую дверь. – Что, даже не предложишь войти?

Адам отходит в сторону, и Марго устремляется внутрь.

– Я, конечно, могла позвонить, только это не в моем стиле. – Она пытается обернуть все в шутку, но Адам не оценивает ее усилий. Когда он был под кайфом, то много смеялся и веселился до тех пор, пока не прекращалось действие наркотиков. Новый, сошедший с «американских горок» Адам ничего не принимает и слишком серьезен.

Марго обходит скудно меблированную двухкомнатную квартиру и качает головой. Ну и дыра. Такое жилье сгодится для едва сводящего концы с концами студента, но не для первоклассного художника, некогда обитавшего в элитном дуплексе. Она осматривается. Кругом бардак. Разбросана одежда, краски и кисти, повсюду холсты – чистые или над которыми уже начата работа – и кофейные чашки. Привычный хаос, свидетельствующий о том, что Адам погружен в работу. Эта мысль успокаивает Марго.

В дальнем углу комнаты она обнаруживает доску с прикрепленными черно-белыми фотографиями. Женщины крупным планом, разный возраст, разные национальности. В падающем из окна свете можно различить выражения их лиц. Марго воодушевляется: она узнает знакомую технику, этап подготовки к работе. Снимки – это первый шаг. Адам переваривает ощущения и ждет прилива вдохновения. А потом, когда будет готов, на хостах расцветут яркие мазки.

– Вижу, ты фотографировал.

Марго подходит к дивану. Адам забирает стопку чистого белья, чтобы освободить для нее место, а сам садится в кресло напротив. Вот, значит, как? Она лениво скрещивает ноги и изучает его. В Адаме появилось то, чего не было раньше. Какой-то стержень. Тело стало более мускулистым. Впрочем, четыре года назад он едва ел.

– Да, – признается Адам. – Несколько полотен я уже закончил, их отправят из Монтаны. Пока брожу по паркам и готовлюсь продолжить работу. Зачем летишь во Францию? Проверить, как дела в парижской галерее или навестишь фамильное гнездо?

Марго бросает сумочку рядом со стопкой газет.

– И то и другое. Хочу быть в курсе всего. Сначала загляну в галерею. Мы получили несколько новых картин, я должна взглянуть на них перед выставкой. Затем отправлюсь в Корран и посещу винодельню. Меня интересуют лишь виноградники и шедевры.

Она сдержанно смеется. Адам смотрит на нее и натянуто улыбается, словно делает одолжение.

– Что за картины? – спрашивает он.

– А почему ты интересуешься? – Марго поднимает брови. – Раньше тебя такие вопросы не волновали.

– Я и не интересуюсь, – равнодушно отвечает Адам. – Просто хотел поддержать разговор. Ладно. Так зачем ты пришла? Ты не любительница пустой болтовни.

Интересно, все бывшие наркоманы после реабилитации становятся такими занудами?

– Ты прав. Что ж… Помнишь Гриффина Фройнда?

– Предпочел бы его забыть. – Адам громко хрустит костяшками пальцев, а затем закатывает рукава. Марго вспоминает, что у него была такая привычка. Всегда ее раздражала – впрочем, ничего не изменилось. Она видит едва заметные розовые точки, усеивающие его руки, и у нее перехватывает дыхание. Следы от иглы. Ее работа. Как и шрам на верхней губе – напоминание о той ночи, когда после передозировки Адам упал лицом вниз на пол. Марго никогда этого не забудет. В горле встает ком. Она отводит взгляд.

– Так что там с Фройндом? – спрашивает парень.

Марго тянется за сумочкой, достает пачку сигарет и замечает, что Адам морщится. Неужели он и курить бросил? Впрочем, она все равно щелкает зажигалкой – ей это нужно.

– Гриффин организовал твое участие в «Арт-Базеле». И не на какой-то проходной выставке, а в особняке Версаче. Масштабное мероприятие, где будут все. Я планирую добавить еще пару штрихов, чтобы эффект получился незабываемый.

Марго не нравится, как Адам на нее смотрит. Словно она кругом виновата. Он явно злится. Адам всегда был подвержен перепадам настроения.

Марго встает, обходит комнату, держа сигарету в руке, рассматривает прикрепленные к доске фотографии, затем медленно поворачивается.

– Еще я хотела сообщить, что у тебя есть шесть недель, чтобы представить мне серию, о которой ты с таким воодушевлением рассказывал в ресторане. Знаю, времени мало. Но я помню, что ты умудрялся писать картины для выставок и в более сжатые сроки. Мы должны участвовать в «Арт-Базеле». Это главное событие года, оно ознаменует твое возвращение. Не важно, какого ты мнения о Гриффине. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы обеспечить твое участие. На следующей неделе нам организуют статьи в ведущих изданиях. – Марго разводит руки в стороны, словно ожидает аплодисментов. – Не разочаровывай меня.

– А твой интерес в чем? – спрашивает Адам, откидываясь на спинку кресла и глядя на нее так, словно это Марго не следует его разочаровывать.

– Тебе что, больше нечего сказать? – Ей хочется дать Адаму пощечину. – Ответ очевиден, придурок. Реклама и продажи в нашем деле главное.

– Я имею в виду, что ты пообещала Фройнду в обмен на то, что ему пришлось немало покрутиться?

Адам никогда не любил Гриффина, но по лицу парня Марго видит, что дело не только в этом. Он сильно злится и отчаянно пытается контролировать свои эмоции.

– Я думала, ты будешь в восторге, – вздыхает она.

– Так и есть. Но мне не нравится, когда мной управляют. Я изменился. – Адам подается вперед. – Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к Фройнду и его веселой компании, состоящей из наркоторговцев. Я не желаю, чтобы подобные личности ошивались рядом.

– Гриффин незаменим в деловых вопросах, – возражает Марго. – Меня только это интересует.

– Да? Ну и чем он тебе помог? Круг его общения – мафия, наркоманы и прочие отбросы. Твоя репутация не пострадает?

Надо же, а ведь раньше Адам тусил на вечеринках с этими отбросами и умолял ее о встрече с ними.

– Верно. Но у этих сомнительных личностей карманы ломятся от бабла, которое перекочевывает на мой банковский счет. Они покупают дорогие картины, чтобы впечатлить своих дружков и поднять собственный статус. Какая мне разница, если я в плюсе?

– И чьи же полотна ты продаешь наркошам, которых тебе поставляет Фройнд?

«Краденые холсты общей стоимостью более сотни миллионов долларов. К чему он клонит?»

– Этого я тебе сказать не могу. – Марго тушит окурок о первую попавшуюся под руку крышку от банки с краской. – Скажи мне вот что. Если тебя так волнуют мои методы работы и то, кому я продаю картины, почему ты пришел именно ко мне? – Она понимает, что вопрос звучит несколько агрессивно, но ей нужен ответ.

Адам молчит. Такое впечатление, что думает он одно, а говорит другое. В чем дело?

– Потому что теперь я готов. И врага лучше знать в лицо.

Марго тычет в его сторону наманикюренным пальцем.

– Значит, я теперь враг? Ты прекрасно знаешь, что я единственная, кто тогда согласился с тобой работать. Я знаю твои полотна лучше, чем собственное тело. На самом деле ты пришел ко мне потому, что мы одна команда. Как ты и говорил в ресторане. Не важно, что осталось в прошлом. Нас никогда невозможно было остановить. Признай это.

Адам скрипит зубами.

– Да уж, не остановить. Отличная команда, затусившая на юге Франции. Интересно, что бы на это сказал твой отец?

Марго чувствует, как кровь отливает от лица.

– Он утонул, только и всего.

– Да, с чьей-то помощью, – не сдается Адам. – Я, конечно, был под кайфом, но как только меня отпустило, память вернулась.

– К чему ты клонишь? – спрашивает Марго, прожигая его глазами. – Что было, то прошло.

Адам ничего не отвечает. Воцаряется мрачная тишина. Они сверлят друг друга взглядами. Прошлое никуда не исчезло, оно до сих пор тяготеет над ними.

– Ты права. Я пришел к тебе, потому что никто так не разбирается в искусстве. И особенно в моих картинах.

Марго натянуто улыбается, испытывая некоторое облегчение.

– Так-то лучше.

– Послушай. Ты пришла, чтобы поделиться со мной хорошими новостями. Я тебе благодарен. Вот только я больше не желаю иметь ничего общего с ублюдками вроде Фройнда. И еще… Отзови своих шпионов, иначе я откажусь с тобой работать. Думаешь, я не заметил того парня, который целый час таскался за мной по парку? Да, когда-то я сидел на игле, зато хорошо тебя изучил и знаю все твои приемчики. – Адам встает и скрещивает на груди руки. – Мы с тобой команда. Но я не собираюсь возвращаться к тому, что было раньше.

Марго тоже встает и нацеливает на него палец.

– Ты не хочешь участвовать в «Арт-Базеле»?

– Хочу. Только без петли на шее. – Он указывает на доску с фотографиями. – Как я уже говорил, мы можем работать вместе и весьма успешно. Только не заявляйся сюда больше без предупреждения, словно я твой раб. – Его тон несколько смягчается. – Ладно?

– Я прекрасно тебя поняла.

Они снова молча смотрят друг на друга. Глаза Адама скользят вниз по ее фигуре. Марго понимает, что наконец-то он смотрит на нее как на женщину. Она тщательно выбирала наряд – простой светло-серый длинный жакет в тонкую полоску, высокие черные ботинки. Марго хорошо знает вкус Адама. Ему нравится, когда она выглядит одновременно и женственно, и строго. У нового Адама-лицемера остались прежние слабости.

– Моя очередь кое-что спросить, – тщательно подбирая слова, говорит он. – Вокруг тебя вертятся тысячи художников, готовых убить за то, чтобы именно ты представляла их работы. Почему я стану главной фигурой «Арт-Базеля»? Я тебе не нужен.

«Проблема в том, что как раз таки нужен».

Марго закатывает глаза.

– Только не говори мне, что превратился в одного из надоедливых нытиков, желающих лишний раз потешить свое эго. Я не вынесу. – Она подходит к Адаму. – Я скажу всего лишь раз, так что не поднимай эту тему снова. Ни один из тех художников, с кем я работала в течение последних десяти лет, не обладает и толикой твоего таланта. Вот почему я до сих пор здесь.

Марго испытывает непреодолимое желание коснуться Адама, дотронуться до его кожи. Она протягивает руку и медленно проводит пальцами по его заросшей щетиной щеке.

– Лгать не буду. Я пришла не только из-за работы. Скажи, что скучал по мне. Скучал по нам.

Адам закрывает глаза и резко вдыхает. Затем берет ее ладонь.

– Ты красива и сексуальна. Но я не собираюсь возвращаться к тому, что было в прошлом. – Он убирает ее руку со своего лица.

– Я не предлагаю возвращаться в прошлое. Мы можем приятно провести время в настоящем. – Марго смотрит на тренировочные штаны Адама и замечает бугорок в определенном месте. На ее лице появляется хитрая улыбка. – Твое тело хочет этого.

Он краснеет.

– Просто рефлекс. Как у собаки Павлова. Но на самом деле я помню, – он стучит по груди, а затем по голове, – все, что было. И понимаю, что побывал в аду. Чего же ты добиваешься? Чтобы я писал картины или спал с тобой?

– И то и другое. – Он хочет ее, это очевидно.

– В таком случае тебе придется уйти. Или уйду я.

Ледяной тон неприятно удивляет Марго. Что-то сжимается в груди – незнакомое и неприятное чувство, словно она потеряла способность себя контролировать. Что ж, пока придется играть по его правилам. Ей нужно, чтобы Адам участвовал в «Арт-Базеле». Марго собирается произвести фурор и заткнуть рты сплетникам, доказав, что она не только в игре, но и диктует ее правила. В клинике ему забили голову всякой чушью. Не стоит торопиться. Очень скоро Адам Чейс снова окажется в ее постели.

Марго поворачивается к нему спиной, идет к дивану и берет сумочку.

– Вернусь через неделю в это же время, чтобы проверить, как продвигается работа. Так что жди меня. Только я должна знать… и я спрашиваю совершенно серьезно: ты можешь работать без наркотиков?

Адам поджимает губы.

– Да, могу.

Марго направляется к двери и уже берется за ручку, но замирает. Раз уж он отказывается с ней спать, пусть видит, чего себя лишает. Она поворачивается лицом к Адаму и расстегивает единственную пуговицу на жакете, под которым больше ничего нет. Пиджак падает на пол, и Марго отбрасывает его в сторону ногой.

– Я передумала. Хочу собственными глазами увидеть, на что ты способен. Считай, что это экзамен. Напиши мой портрет… прямо в таком виде. Ты же говорил, что видишь женщину не как сексуальный объект, а как определенное настроение. – Марго с гордым видом направляется к Адаму и встает посередине комнаты, уперев руки в бока. – Вот тебе материал. Рассерженная и отвергнутая дама. Назовем это полотно «Неудовлетворенная женщина». Как тебе идея?

– Господи…

Марго видит, как Адам жадно пожирает ее взглядом. Разве он может устоять? Она довольно улыбается, представляя, как начинает твориться волшебство, как работает его воображение, мысленно рисуя ее – манящие изгибы тела, тонкие черты лица. Марго наблюдает, как Адам сжимает и разжимает кулаки и закусывает губу, явно борясь с собой. Теперь он точно сломается.

Глава двадцать четвертая

Эллис велит водителю остановить автомобиль на Пятьдесят второй улице. Он выходит из машины и останавливается перед своим бутиком. Бауму дорог каждый из его тридцати магазинов. Вот только этот особенный. Пятьдесят три года назад здесь, в отдельно стоящем здании, впервые появилась вывеска «Аника Баум». Эллис женился и в том же году открыл магазин. Он рассматривает выставленную в витрине новую коллекцию осень-зима и слегка улыбается. С этим местом связано столько драгоценных воспоминаний.

Пол паркуется на другой стороне улицы и готовится ждать. Эллис оглядывается. Товар выставлен по всем правилам: каждая пара под углом сорок пять градусов. Идеально. Баум отлично помнит каждый сверкающий экземпляр: его творение – часть его самого. Элегантный изгиб в подъеме, каблук, вкрапленные драгоценные камни, позолоченная подошва, мягкая кожа… Правда, в магазине удручающе пусто. Всего одна покупательница с дочкой, вокруг них кружат две продавщицы. Бухгалтер вот уже пять лет подряд советует закрыть эту точку продаж – она убыточна. Вот только Эллис не может.

Когда он входит, все умолкают.

– Доброе утро, дамы! – весело здоровается привыкший к такой реакции Баум. – Сегодня чудесный день. Я просто проезжал мимо…

Ему ни к чему объясняться, он – владелец империи. Продавцы застыли с изумлением на лицах и открытыми ртами. Одна из сотрудниц постарше бросает многозначительный взгляд на свою молоденькую коллегу, и та спешит предложить Эллису чашку зеленого чая с медом. Похоже, его предпочтения тоже внесены в должностные инструкции. Все, кто работает в компании, знают о его вкусах и спешат предложить любимый чай. Бауму сейчас не хочется пить, но он все равно берет чашку из дрожащих рук девушки.

– Большое спасибо. Я спущусь в студию и немного поработаю, – говорит Эллис и прямиком направляется в подвал.

Когда-то он организовал здесь себе рабочее место, где создавал уникальные модели. Сегодня все чертежи выполняются в головном офисе компании в Мидтауне. Но до этого в течение долгих лет Баум творил в подвале своего первого магазина, превратив создание туфель в настоящий ритуал. Дважды в год, работая над коллекциями весна-лето и осень-зима, Эллис запирался в просторной, оборудованной по последнему слову техники студии на несколько дней. У него под рукой был набитый продуктами холодильник, удобная кушетка, все необходимые бытовые приборы, стереосистема. Вивьен знала: если муж уходит творить, беспокоить его нельзя – если только что-то не случится с детьми. Когда Эллис закрывался в своей «обувной пещере» (так Вивьен называла студию), внешний мир переставал для него существовать. Баум брал колонковые кисти и акварель и часами безостановочно рисовал эскизы. Закончив работу над коллекцией, он садился в свой самолет и отправлялся в Марке[22], регион, больше известный как «долина обуви». Там раздражительный старик-сапожник Луиджи, мастер с золотыми руками, вдыхал жизнь в красивые картинки Эллиса.

Баум открыл дверь и вошел в студию. Его охватило чувство умиротворения. Именно здесь, в этой просто обставленной священной комнате, он по-настоящему чувствовал себя как дома. Эллис хотел прийти в себя после поездки в Берлин. Сколько он уже здесь не появлялся? Больше года? После того как врачи диагностировали рак легких, Баум неохотно доверил создание новых моделей креативному директору.

Эллис обходит аскетично обставленное помещение и осматривается – словно ребенок, получивший карманные деньги и прибежавший в кондитерскую. Безупречно белые стены, элегантная и в то же время выполненная в сдержанной манере хрустальная люстра в стиле ар-деко, яркие безделушки, разнообразные аксессуары в разноцветных корзинах – как в центрах декоративно-прикладного искусства. Вот только в студии пыльно. Впрочем, этим он займется позже. В его сокровенном уголке нет ни фотографий родных и друзей, ни хотя бы одной из бесчисленных наград за достижения в области моды. Только сотни снимков туфель, развешанных по стенам. И одна-единственная картина в рамке, написанная Адамом, когда ему было десять. Торнадо, безжалостная серо-черная вращающаяся колонна с женским лицом внутри и отдельными разноцветными мазками у основания. Так напоминает «Женщину в огне». Мальчик словно что-то знал или чувствовал.

Эллис заставляет себя отойти от притягивающего взгляд рисунка и садится за длинный рабочий стол. Он видит свою личную колодку, притулившуюся на ближайшей к нему полке – там, где он ее оставил. Баум даже имя ей дал – Хельга. Некрасивое, но вполне подходящее для деревяшки, такой же старой, как и сам магазин, прочной, исцарапанной от долгого использования, периодически требующей его пристального внимания и абсолютно бескомпромиссной. Эта колодка – талисман Эллиса. Именно с помощью ее он сконструировал свои лучшие туфли. Каждая модель «Аники Баум» получает свое название. Разумеется, есть линейка «Вивьен», а еще «Ханна» – в честь старшей дочери. Имена Эллис выбирает не случайно. Сегодня он создаст новую модель. «Джулс».

«Да, – думает Эллис, улыбаясь. – Да, старик, ты растаял». Он вспоминает доброту девушки, ее лицо, когда она хлопотала над ним в Берлине и без особой охоты отправилась обратно в Нью-Йорк, чтобы проследить, благополучно ли Баум вернулся домой. На обратном пути Джулс не выпускала его руки из своей и говорила о встрече с Дасселем. А Эллис глядел на нее и думал: «Когда-нибудь вы, юная леди, затмите всех». Умная, сообразительная, упрямая, скромная, уверенная в себе. Она больше чем помощница. А как смотрел на Джулс Адам, когда они были в Монтане! Баум снова улыбается. Эта девушка заряжает всех своей энергией и без устали генерирует идеи. Когда-нибудь она точно превзойдет Дэна.

Эллис хочет создать нечто совершенно новое – такое, что понравилось бы его матери. Обувь для сильной и трудолюбивой женщины, элегантные и в то же время практичные туфли.

Время летит быстро. Баум не знает, сколько уже прошло. Час? Два? Три? Телефон разрывается от звонков и сообщений, но он не обращает на него внимания. Закончив, Эллис берет эскиз и поворачивает его к свету. То, что нужно. Гусеница становится бабочкой.

Он тянется за Хельгой, чтобы продолжить работу, и вдруг его грудь словно пронзает клинок – острый, попавший точно в цель, беспощадный. Баум роняет эскиз на стол, локтем сбивает на пол чашку с чаем. Он пытается унять нестерпимую боль, но та лишь усиливается и все сильнее вгрызается в тело. Эллис хватается за грудь, ловит ртом воздух и молча сваливается на пол – у него даже нет сил, чтобы позвать на помощь. Из раны на лбу обильно льет кровь. Перед глазами все расплывается, и вот уже Баум не может различать очертания предметов и видит лишь калейдоскоп картинок, состоящий из таких знакомых и в то же время давних воспоминаний. Они бешено кружатся перед глазами – в точности как торнадо на рисунке внука.

Берлин, ночь – та самая, когда он в последний раз видел отца. Эллис уже давно лег спать, но его разбудили крики матери. Он спрятался за дверью спальни и смотрел в щель на мелькающие перед ним фигуры и лица – словно пейзажи за окном движущегося поезда. Аника мерила шагами комнату, широкие рукава ее ярко-оранжевого шелкового халата развевались. Эрнст Энгель направился к двери, неся в руках огромное полотно. Мать умоляла его остаться, а отец кричал, что художник должен уйти и не подвергать их опасности. Когда дверь за живописцем захлопнулась, родители продолжили ожесточенно ругаться, пока не выбились из сил и не упали друг другу в объятия. Шелковый халат соскользнул с Аники и упал на пол, словно осенняя листва с дерева. Эллис хорошо запомнил лицо отца, на котором одновременно отпечатались и боль, и упоение. Арно стоял, крепко зажмурившись и так сильно прижав к себе мать, что их тела словно слились в одно целое.

Усиливающаяся боль в груди возвращает Эллиса к реальности, картинка из прошлого меркнет, пока не растворяется окончательно. Было ли все это на самом деле? Будь Баум ангелом, он бы, наблюдая со стороны, оценил, как грациозно сполз со стула, хватаясь за грудь не хуже «умирающего» на подмостках актера. Правда, приземлился он совсем не изящно, а достаточно жестко и сейчас лежал лицом на холодном кафельном полу.

«Я жив или уже умер?» – думает Эллис, отчаянно стараясь оставаться в сознании. Еще рано. Мать… Картина… Он должен ее увидеть.

Где-то вдалеке слышится вой сирены, мозг постепенно отключается. Белизна стен ослепляет Баума, а затем – темнота и пустота.

Глава двадцать пятая

Корран, Франция

Марго меряет шагами первый этаж замка. Мило Вульф, знаменитый мошенник, подделывающий произведения искусства, должен был приехать еще час назад. Она презирает непунктуальных людей – особенно тех, кто тратит ее время. Не будь он ей так нужен…

Марго идет в гостиную, смотрит на прислоненную к стене картину, затем направляется в парадный зал и видит там Уайатта, который сидит и курит в любимом кресле ее деда с таким видом, словно он здесь хозяин.

– Быстро встал! – рявкает она.

– Господи, Марго, да расслабься ты! – Росс поднимается и пересаживается в неудобное на вид кресло с узкими подлокотниками, стоящее у другой стены. – Вот увидишь, Вульф скоро появится. Водитель прислал сообщение: полчаса назад он забрал Мило из аэропорта в Экс-ан-Провансе.

Марго смотрит на него исподлобья.

– Я передумала. Хочу поговорить с ним наедине. Оставь нас. Встретимся, когда Вульф уйдет.

Уайатт кивает, встает и указывает в сторону кухни.

– Ладно. Подожду там. Помни: дай ему возможность выговориться. Пусть бахвалится. Потешь его эго. Этот парень дурачил всех целых пятьдесят лет, пока его не посадили. Он называет свои методы работы системой Станиславского в живописи. Вульф – настоящий гений. Он ведь получил срок за то, что продал поддельного Ренуара канцлеру Германии! – Росс смеется. – Не дави на него. Если будешь общаться с Мило снисходительно, ничего не выйдет. – С этими словами Росс выходит из комнаты, и Марго слышит, как хлопает дверь.

«Снисходительно!» Она продолжает мерить шагами комнаты, пока наконец двадцать минут спустя не раздается звонок. Марго открывает дверь и видит на пороге высокого, тучного и неряшливо одетого мужчину с длинными, местами поседевшими волосами, морщинистой кожей и безумными глазами. Он чем-то напоминает ей постаревшего викинга.

– Проходите. – Марго приглашает гостя в парадный зал. – Уверена, вы хотите отдохнуть после перелета.

Она бросает взгляд на покрытые толстым слоем грязи ботинки, топчущие ее паркетный пол. Чувак ворочает миллионами, а выглядит как сборщик винограда в ее угодьях.

Мило осматривается и свистит:

– Напоминает Версальский дворец. Ваши дела идут успешно, мадемуазель де Лоран.

– Ваши, как я понимаю, тоже.

Марго старается не смотреть на грязные ботинки и предлагает гостю скотч, предполагая, что он не из тех, кто предпочитает вино. И оказывается права. Вульф одним глотком приканчивает винтажный «Макаллан»[23] – в точности как русские опрокидывают стопку водки. Марго вспоминает наставления Росса.

– Я большая поклонница вашего творчества, мистер Вульф.

– Учитывая, что вы занимаетесь предметами искусства, в это верится с трудом. Я – ваш ночной кошмар. – Мило обнажает в улыбке редкие зубы. – Хотя не стану отрицать, что я лучший.

– Я это слышала. Кстати, благодаря чему вы добились такого успеха? – продолжает Марго, теша эго гостя. Судя по всему, оно невероятных размеров. Уайатт был прав.

– В отличие от других мошенников, я следую определенным правилам. Именно поэтому меня никто не мог поймать в течение пятидесяти лет. То, что картина Ренуара – подделка, всплыло лишь потому, что я уволил одного из своих сотрудников за воровство и тот захотел мне отомстить. Я всегда следую правилам. – Мило тычет в сторону Марго пальцем.

– Я заинтригована. Расскажите поподробнее. – Она выдавливает из себя улыбку.

В госте происходит перемена. Напряжение уходит, Вульф расслабляется. Явно любит, когда есть слушатели.

– Простите, что испачкал вам пол. – Мило указывает на ботинки. – Я работал вплоть до отъезда в аэропорт, как всегда опаздывал. И только в самолете понял, что не переобулся.

– Я даже не заметила.

«Продолжаем его умасливать. Уайатт говорил, что Вульф не возьмется за работу, если ему не понравится картина или ее хозяин. По-видимому, его нельзя купить. Хотя купить можно абсолютно всех».

– Так какие же ваши главные правила? – продолжает спрашивать Марго.

Мило наклоняется, и в горловине мятой голубой рубашки она видит густые седые волосы у него на груди. Дуболом. Скорее всего, в постели требователен и эгоистичен.

– Во-первых, достоверная история. Правильная инсценировка – залог успеха. Когда я работал над картиной Моне – помните, из серии «Стога», ее еще продали за восемьдесят миллионов, – моя жена облачилась в элегантную одежду в стиле конца восемнадцатого века. Ведь именно тогда появилось это полотно. Затем мы делали снимок: жена в прелестном замке, похожем на этот, у нее за спиной висит картина. Фотограф использовал старую технику с ящичным корпусом, а проявку делал с использованием фотобумаги довоенного периода. – Мило хлопает ладонью по бедру. – Максимальная достоверность! Нужно использовать правильные материалы – прежде всего холсты. Рама должна быть изготовлена в те годы, когда жил художник. Обычно мы используем чайные пакетики, чтобы «состарить» картину. Большинство подделок раскрывают из-за того, что используются не те краски. Мы берем лишь те пигменты, которые мог использовать сам создатель. В противном случае химический анализ выявит несоответствие. Нельзя забывать о процессе старения. – Вульф замолкает, берет с огромного блюда с выпечкой, которое Марго поставила на журнальный столик, лаймово-зеленый макарон и отправляет его в рот. Мило продолжает говорить, размахивая в воздухе огромными руками: они больше подошли бы сварщику, чем художнику. – Жена обычно сушит картину феном, а потом мы запекаем ее в специальной печи, которую сами сконструировали. Так получается необходимый эффект. Мы не мошенники, а историки. – Неожиданно взгляд гостя становится жестким. – Итак, мадемуазель де Лоран, зачем я вам понадобился?

Марго ставит стакан на столик.

– Идемте со мной. Я хочу вас с ней познакомить.

Вслед за хозяйкой Мило проходит в гостиную и в благоговении замирает перед холстом.

– Эрнст Энгель, – шепчет он едва слышно.

Марго кивает.

– Да. Судя по всему, его последняя работа.

– Ходили разные слухи… Вот только эту картину после аукциона в Люцерне никто не видел. – Медленно и осторожно Вульф приближается к стене, словно жених к робеющей невесте, и останавливается, чтобы насладиться полотном. – Оставьте меня. Я должен побыть с ней наедине. Увидеть, понять, почувствовать.

Марго в нерешительности замирает. Этот мошенник что, и ее хочет облапошить? Рядом, в кабинете деда, в письменном столе лежит пистолет. Надо бы его взять.

– Я вернусь через несколько минут.

– Полчаса, – отрезает Вульф, не глядя на нее.

– Хорошо. – Несколько секунд Марго наблюдает, как Мило пожирает глазами «Женщину в огне». – Полчаса.

* * *

Ровно через двадцать девять минут Марго входит в гостиную. Довольно игр.

– Ну что? Вы можете ее написать?

Вульф сидит в кресле, которое подтащил и поставил перед картиной. Он не двигается и отвечает безжизненным голосом:

– Вы меня оскорбляете. Я не работаю с копиями, только с оригиналами. – Мило поворачивается и сжимает кулаки. – Я оставил все дела ради того, чтобы полюбоваться этой дрянью?

На несколько секунд повисает мертвая тишина. Марго нащупывает ладонью спрятанный под одеждой пистолет.

– Вы о чем?

Вульф встает и вытирает ладони о грязные штаны.

– Это подделка, а не оригинал.

– Что вы, черт возьми, несете?

Да она сейчас голыми руками удавит этого неандертальца!

Мило подходит к холсту и дотрагивается до него.

– Посмотрите сюда. Все дело в манере класть мазки. Она расскажет вам правду. Я не упомянул еще об одном правиле: досконально изучить почерк художника. – Он дает Марго знак подойти ближе. – Эта картина написана правшой. А Эрнст Энгель был левшой. Вот в чем дело. Судя по краске, ее текстуре и слегка кислому запаху, исходящему от старого лакового покрытия, полотно действительно появилось на свет в 1930-х годах. Эта часть соответствует действительности. А вот манера класть мазки… – Вульф язвительно хохочет. – Вас развели! Посмотрите на подпись, на хвостик буквы «Л» и на наклон «Т». Писал явно правша. Вам, мадемуазель де Лоран, досталась очень качественная подделка. – Мило встает и идет к двери. – Я сам найду, где выход.

Марго словно приросла к месту, не может ни двинуться, ни дышать. Она едва помнит следующие часы. Внутри закипает ярость, заполняет все тело, поднимается огромной волной и превращает ее в дьявола во плоти. Марго беснуется, словно в подделке обвинили лично ее.

* * *

Через несколько часов, так и не дождавшись своей хозяйки, Уайатт Росс возвращается к Марго и видит последствия разразившейся катастрофы. В замке будто взорвалась бомба. В парадном зале все разгромлено, словно по нему прошелся обкуренный поклонник тяжелого рока во время вечеринки. Огромное, во всю стену, старинное зеркало в позолоченной раме разбито вдребезги, осколки повсюду. Кругом черепки от ваз, свежие цветы валяются в лужах воды на полу, содержимое ящиков высыпано на пол, любимое дедушкино кресло лежит на боку, журнальный столик опрокинут, на стенах следы десертов и выпечки. Уайатт растерянно озирается. Он находит Марго в гостиной – такой же разгромленной. Мадемуазель де Лоран стоит и безотрывно смотрит на картину. Она босая, из ступней сочится кровь – похоже, Марго прошлась по осколкам. Росс зовет ее по имени, но та даже не оборачивается.

– Марго, – повторяет Уайатт и чувствует, как дергается мускул на щеке. Он подходит и поворачивает ее к себе лицом. Под глазами Марго потеки туши, помада размазана, руки в крови.

– Господи, что ты с собой сделала?

– Как ты мог это упустить? – презрительно усмехается она.

– Что я, интересно, упустил? – защищается Росс и прячет документы, которые хотел показать Марго, за спину. Сейчас не время.

– Ты должен был знать! Перед нами подделка! – Она тычет в сторону «Женщины в огне», и лицо ее искажается. – Все мои планы рухнули.

«Интересно, откуда я мог знать, что картина не настоящая?»

– Мы решим эту проблему, – осторожно говорит Уайатт, понимая, что глаза отводить нельзя. Марго в гневе, и Росс чувствует себя неуютно, так как не знает, что она может выкинуть дальше. Особенно его тревожит выпирающий из-под одежды пистолет.

Глаза Марго мечут искры.

– Вот и реши! – кричит она и отталкивает Уайатта.

– Просто небольшая неудача, ничего страшного. Мы перераспределим силы. – Росс сам себя успокаивает. – Мы найдем оригинал.

– Какие силы? Мы что, готовимся поглотить другую компанию?! – орет Марго. – Ты не понимаешь, что все пропало?!

– Ничего не пропало. В нашем распоряжении еще сотни картин.

– Мне нужна была только эта.

Марго быстро идет через всю комнату, даже не морщась, когда наступает на осколки. Уайатт не знает, что и думать. Волосы его хозяйки, обычно аккуратно причесанные, торчат во все стороны, словно она пыталась их вырвать. Лицо искажено от пожирающего ее изнутри гнева. Росс хочет отвести взгляд, но не может. Он заворожен преображением. Марго из красавицы превратилась в чудовище. Театрально изогнутые брови смотрятся нелепо, длинный и прямой нос напоминает ведьминский. Осознание того, что какой-то неизвестный, живший в тридцатых годах мошенник одурачил ее, совершенно выбило мадемуазель де Лоран из колеи. Уайатт здесь совершенно ни при чем, но разве ее это волнует?

– Убирайся! – шипит Марго. – Мне нужно подумать, что делать дальше.

Но Росс не уходит. Он словно прирос к месту.

– Давай вместе разработаем дальнейший план действий.

– Тебе больше нет места в моих планах! – визжит она и вдруг замечает документы, которые он держит в руке. – Что это?

Уайатт бросает опасливый взгляд на бумаги.

– Ничего срочного.

– Говори, иначе ты уволен.

Росс чувствует, что на коже выступает пот.

– Кариса Ван дер Пол. Как ты знаешь, мы установили прослушку в ее галерее в Амстердаме после… после несчастного случая. Почти пять лет она была тише воды ниже травы. Но только что мне прислали одну запись. Думаю, вряд ли она тебя обрадует. В галерею Карисы заявилась юная журналистка. Она работает над каким-то материалом и спрашивала о тебе.

Лицо Марго вспыхивает.

– Журналистка? Откуда она взялась? Что ей сказала Кариса? – Она снова толкает Росса. На этот раз он теряет равновесие и падает. Марго нависает над ним. – Тебе следовало избавиться от нее давным-давно, когда представилась возможность.

Ошеломленный Уайатт встает с пола.

– Прекрати. Зачем Карисе рыть себе могилу? Она не сказала ни слова о том, что случилось на яхте. У мисс Ван дер Пол тоже рыльце в пушку. Она изо всех сил старалась выпроводить журналистку. – Росс умалчивает, что у него на руках запись не всего разговора, а только его часть.

– И что это за птичка, черт бы ее побрал?

– Прилетела из Чикаго. Она назвала Карисе вымышленное имя и издание. Но камеры видеонаблюдения зафиксировали молодую женщину, ожидавшую у входа в галерею. С помощью технологии распознавания лиц мне удалось установить ее личность. Девушку зовут Джулс Роф, работает в редакции «Чикаго кроникл». – Марго, кажется, не слушает, ее взгляд прикован к «Женщине в огне». – Ты меня слышишь?

– Слышу ли я?! – рявкает Марго. Она тянется за китайской вазой эпохи династии Цин, стоящей на каминной полке рядом с картиной, и изо всех сил швыряет ее в стену. Росс наблюдает, как бесценный предмет интерьера разлетается на множество осколков. Марго свирепо смотрит на Уайатта. – А ты это слышишь? А теперь выметайся отсюда. Мне надо подумать.

– Отнести картину обратно в хранилище? – шепчет он, указывая на холст.

Марго несколько секунд молчит, ее черные как смоль глаза расширяются, голос обманчиво спокоен.

– Сохрани подделку, но избавься от мошенника.

Глава двадцать шестая

Позже, успокоившись, Марго приходит в офис Уайатта. Он ни слова не говорит о буре, разразившейся ранее, и протягивает хозяйке пачку документов, но оба ведут себя чересчур сдержанно.

– Я выяснил кое-что еще, – осторожно начинает Росс. – Журналистка, заявившаяся в галерею Карисы в Амстердаме, работает в «Чикаго кроникл» под начальством Дэна Мэнсфилда.

У Марго отвисает челюсть.

– Тот самого, прославившегося журналистскими расследованиями?

– Именно. Правда, его команду несколько лет назад распустили – похоже, после какого-то инцидента. Теперь Дэн занят офисной работой. Мне удалось узнать, что он стал неуправляемым. Втайне занимается расследованиями. Я прошерстил его переписку, но Мэнсфилд очень осторожен…

Уайатт замолкает, и Марго понимает, что сейчас услышит нечто еще более неприятное.

– Говори уже.

– Сядь, – настойчиво советует Росс.

К их обоюдному удивлению, Марго подчиняется.

– Похоже, Дэн собрал целую команду: Джулс Роф, Луиза Арчер, сотрудница газеты… Но есть кое-кто еще. – Уайатт вцепляется в край стола, словно боится упасть. – Адам.

Глаза Марго вылезают из орбит, в животе разливается неприятный холодок.

– Мой Адам?

– Да. И его дед, Эллис Баум, похоже, тоже как-то вовлечен в это дело. По-видимому, они объединили усилия, чтобы разыскать «Женщину в огне». Причины я не знаю. Судя по последнему письму, Мэнсфилд сейчас в Мюнхене. Полагаю, что…

– Погоди. Адам? – Мысли вихрем пролетают в голове у Марго. Она вспоминает их встречу в квартире в Виллидже, когда позировала ему обнаженная. Парень к ней тогда даже не притронулся – словно она прокаженная. Марго прикрывает рот рукой, ее глаза расширяются. Адам не собирается возвращаться в ряды живописцев. Его интересует только картина.

– Я думаю, что…

– Заткнись. Думать сейчас буду я.

Марго встает и начинает мерить комнату шагами. Краем глаза она замечает, что Уайатт быстро выключает часть оборудования – видимо, опасается, что она снова может впасть в ярость.

– Не волнуйся, – ледяным тоном цедит Марго. – Я ломаю мебель не чаще одного раза в день.

Росс прекрасно понимает, что лучше промолчать. Он идет к бару и, игнорируя семейные запасы вина, наливает в два стакана скотч. Марго покорно его выпивает.

– Итак, что Мэнсфилд делал в Мюнхене?

– Полагаю, встречался с редактором журнала «Спотлайт».

– «Спотлайт»? – Марго с размаху ставит стакан на стол, и его содержимое выплескивается на документы Росса. – Именно благодаря их журналистке мы узнали о тайнике Гайслера…

– Именно. Из Мюнхена Мэнсфилд через два дня должен вылететь в Чикаго и…

Адам. Черт побери, Адам!

Уайатт замолкает, вытирает разлитый скотч и откашливается.

– Новости, конечно, неважные, но мы справимся. Придется принять ряд непростых решений.

Марго зажигает сигарету, но не предлагает Россу закурить. Она облокачивается на его рабочий стол и смотрит куда-то в стену.

– Я не собираюсь тебе лгать, – продолжает Уайатт. – Есть и еще кое-что… Мэнсфилд, Роф и Эллис Баум недавно вместе летали в Амстердам, где, по-видимому, встречались с Брэмом Бэкккером, детективом, занимающимся произведениями искусства. Похоже, сыщик тоже участвует в расследовании.

– Брэм Бэккер! – вскрикивает Марго и резко оборачивается. – Какого черта! Тебе же известно это имя! За что бы он ни взялся – будет сенсация. Ну и каков твой план? Все так же предлагаешь перераспределить силы? – Уайатт молчит и водит носком ботинка по полу. – Да говори же, холера!

– Я разрабатываю план! – повышая голос, огрызается Росс. – Больше мне пока ничего не известно. Я связался с твоим парнем из ФБР, который следит за Адамом, и велел сообщить, что ему удалось узнать, но…

– Погоди-ка! – обрывает его Марго, щелкая пальцами. – Кое-что еще. Гриффин Фройнд недавно хвастался, что увел дружка из-под носа у самого Эллиса Баума. Господи, нас обложили со всех сторон!

Глаз Уайатта дергается все сильнее.

– Я понял. Хорошего мало. Но послушай. У нас есть возможность обернуть ситуацию в свою пользу. Мы можем использовать это сборище детективов, чтобы они нашли настоящую картину. А они даже подозревать не будут, что работают на нас. – Росс обходит стол, встает рядом с Марго и берет ее ладонь в свои. – Сыщики у меня в кармане.

Она выдергивает свою руку.

– У тебя в кармане дырка. Я не собираюсь сидеть и ждать, пока вокруг меня сожмется кольцо. Мы будем действовать на опережение и решать проблемы одну за другой – моими методами. Мы сами все сделаем. Мы, а не они. Ясно?

Уайатт кивает.

– Во-первых, что с нашим мошенником?

– Вопрос уже решен. – Росс потирает руки. – Мило Вульф так и не доехал из аэропорта до дома. Я испортил тормоза в машине его жены Терезы.

Марго одобрительно кивает.

– Не забудь послать венок. Далее. Брэм Бэккер?

Уайатт качает головой.

– Его трогать нельзя. Слишком много связей: полиция, политики разных стран, преступники. Его компьютер серьезно защищен, быстро взломать не получится, но я найду способ. Я планирую сбить Бэккера со следа. Очень скоро он узнает, что некоторые из украденных у Гайслера работ попали в руки мафии и неонацистов. Наш друг детектив займется этим направлением, а я буду следить, чтобы он не отвлекался.

– А я займусь номером три, – говорит Марго, снимая пальто со спинки стула. – Выясни, в каком отеле остановился Мэнсфилд в Мюнхене, и предупреди экипаж моего личного самолета. Дэн не должен вернуться в Чикаго.

Глава двадцать седьмая

Мюнхен, Германия

Полчаса назад Дэн принял болеутоляющее – исключительно из-за неудержимого желания выпить. Белая пилюля растворилась внутри тела. Он надеялся, что она поможет потушить пожирающий его огонь. Дэн увеличивает яркость настольной лампы, стоящей на тумбочке в его гостиничном номере. Обычно он предпочитает приглушенный свет, чтобы не спровоцировать мигрень, но только не сейчас. В данный момент ему нужен максимум, чтобы разглядеть, ощутить и почувствовать во всей полноте сокровище, которое оказалось у него в руках. Как только редактор журнала «Спотлайт» сегодня утром дал ему эту фотографию, Дэн сразу понял: она попалась.

Он внимательно изучает увеличенное изображение и думает: «Это просто чудо. Вот почему я не сплю и не вижусь с ребенком. Сенсационный материал преподнесли мне на блюдечке с голубой каемочкой, словно рождественский подарок». Дэн все еще в игре. Никому не удастся его сдержать или задвинуть в угол.

На фотографии Марго де Лоран в светлом парике и темных очках стоит на улице прямо напротив дома Гайслера за два дня до убийства старика. Явно шпионит за ним. Снимок сделан из автомобиля, который ездил вокруг здания, – не случайно, а по заданию редакции: журналисты поняли, что у них в руках сенсационный материал. Который, впрочем, так и не увидел свет.

В приватном разговоре редактор немецкого журнала рассказал, что властям было известно о существовании Карла Гайслера и его обширной коллекции картин. А также о том, что в семидесятых нацист Гельмут Гайслер, умирая, передал награбленные им сокровища своему сыну. Политики обо всем знали, но ничего не предпринимали. Вероятно, опасались скандала.

Журналисты проведали обо всем случайно. Одна из молодых сотрудниц редакции ехала в том же поезде, что и Гайслер, который возвращался из Зальцбурга в Мюнхен – по-видимому, навещал могилу матери. Старик так волновался и нервничал, что по прибытии полицейские решили его допросить. В старом портфеле, который вез с собой Гайслер, обнаружились девять тысяч евро. Старик сказал, что продал рисунок. Он говорил сбивчиво и путался в показаниях, поэтому представители власти решили проверить его личность и выяснили, что Гайслер вот уже двадцать лет не платит налоги. Кроме того, старик оказался сыном знаменитого нациста. Политики сразу поняли, что именно прячет Гайслер-младший в своей квартире, но не стали ничего предпринимать. Редактор «Спотлайта» поведал Дэну, что они уже готовились опубликовать обличительную статью, когда к ним нагрянула целая группа чиновников. Час спустя на самом сенсационном материале в истории издания поставили крест. Правда, через несколько дней Гайслера убили, и редакция, наплевав на запреты политиков, все же опубликовала статью, изложив все известные факты. Вот только имен авторов указывать не стали – чтобы защитить журналистов от репрессий со стороны властей. Главный редактор также сообщил, что журналистка, которая ехала в одном поезде с Гайслером, неожиданно уволилась и исчезла. Он был убежден, что девушку запугали, хотя доказательств не нашлось.

Дэн смотрит на бесценную фотографию и чувствует, что кровь быстрее бежит по венам, уровень адреналина повышается, а каждая клеточка тела ликует. Знакомое ощущение: когда ты был в тупике и вдруг нашел выход, ведущий точно к цели. Бывшая жена Пэм никогда не понимала его желания любой ценой докопаться до правды. Для Дэна же ничто не может сравниться с этим состоянием.

Он осторожно кладет фотографию на стол и проверяет мобильник: пять пропущенных звонков от Джулс и примерно столько же сообщений. Они встретятся через пару дней, и Дэн введет ее в курс дела. А пока нужна передышка, чтобы все хорошенько обдумать и разработать план действий. Главред достает из сумки ноутбук и отправляет короткое, тщательно продуманное письмо, чтобы дать Джулс знать, что он жив и здоров.

Дж! Прости, что не отвечал. Буду в офисе через два дня. Покажу тебе кое-что важное.

Д.

«Сегодня чертовски удачный день!» – думает Дэн. Он торжествует. Взгляд падает на мини-бар, и главред изо всех сил старается отвести глаза. Жутко хочется есть. Может быть, здесь найдется чем перекусить?

Дэн открывает холодильник. Сердце гулко бьется. Он прекрасно знает, что пытается обмануть самого себя, столкнувшись лицом к лицу с врагом. Батарея небольших бутылочек подталкивает его к тому, чтобы перейти черту. Дэн отодвигает ликер, берет водку и прижимает горлышко к губам, чувствуя знакомые ощущения. Один глоточек в такой удачный день не помешает. Тут же перед глазами возникает лицо Эллиса. Бутылочка падает Дэну на колени, он изумленно смотрит на нее. На глаза наворачиваются слезы.

«Кого я пытаюсь одурачить? Один глоточек меня убьет. Правила. Черт, нельзя нарушать правила!»

Дэн засовывает водку обратно, слышит, как бутылочки ударяются друг о друга, словно кегли в боулинге, и захлопывает дверцу. Затем берет кресло, подтаскивает его к холодильнику и ставит перед ним. Жалкая попытка забаррикадироваться. Дэн смеется. Можно подумать, кресло его остановит. Он хочет убрать его на место, как вдруг слышит странный звук: словно что-то упало в ванной. Он направляется туда и видит, что его несессер свалился с раковины на пол. Дэн поднимает его, решает не чистить зубы и просто полощет рот. Затем раздевается догола, оставив одежду лежать там, куда ее бросил, и озирается в поисках баночки с болеутоляющим. Где она? Он точно оставлял ее на раковине. Дэн хотел принять еще одну таблетку, чтобы сразу отрубиться и не лезть в холодильник. Может, остались на тумбочке? Он идет к кровати и не замечает черную тень, выскользнувшую из стенного шкафа около ванной. У Дэна нет сил, чтобы продолжать поиск пилюль, поэтому он ложится в постель и закрывает глаза. Когда в темноте раздается чей-то бархатный голос, Мэнсфилд решает, что ему это снится.

– Тяжелый день?

Акцент отдаленно похож на британский. Из темноты появляется стройный силуэт – Марго де Лоран. Словно выпрыгнула с фотографии. Одета во все черное, на шее бледно-голубой шарф, волосы стянуты в тугой пучок на затылке. Дэн застывает. В руках у нее пистолет и баночка с болеутоляющим – теперь все понятно. Он тянется к выключателю.

– Не стоит.

Рука Дэна безвольно опускается на кровать. Он начинает осознавать, что происходит.

– Значит, вот как нам суждено было встретиться? На этот раз ты без парика? – Дэн надеется, что голос не выдает его страха.

Марго улыбается. В темноте не видно, но он это чувствует и тем временем лихорадочно соображает, что делать. Раньше он носил оружие, а сейчас оно хранится в подвале дома, который больше ему не принадлежит.

– Я думала, мы сперва поболтаем. – Марго садится на край кровати, продолжая целиться в Дэна.

– Сперва? Предпочитаю знать, что будет потом.

Он четко следует правилу, которое выработал еще в те годы, когда бывал на полях сражений: никогда не показывай свою слабость.

Марго смеется, и вырывающиеся из ее горла мелодичные звуки никак не вяжутся с ее обликом.

– Думаю, все очевидно, – просто говорит она.

Дэна страшит не столько смерть, сколько перспектива не получить ответы на свои вопросы.

– Как ты оказалась в Мюнхене? – спрашивает он, пытаясь выиграть время. – И откуда узнала, что я здесь?

– Мир изменился. Ты что, не слышал о хакерах? Я скажу тебе правду – и ты, и я этого заслуживаем. Я пронюхала о твоем расследовании благодаря выходкам одной молодой пронырливой журналистки, которая расспрашивала обо мне в Амстердаме. Она сказала, что работает над каким-то материалом, и настойчиво интересовалась моей персоной. А за ней стоишь ты, верно? – Марго снова смеется, но на сей раз ее хохот звучит высокомерно. У Дэна сжимается сердце. Джулс. Ее единственная ошибка будет стоить ему жизни. – Я приехала, чтобы защитить свои интересы, – продолжает незваная гостья.

– Твои интересы? – Дэн пытается отвлечь ее и надеется, что она клюнет на приманку. – Зачем тебе понадобилось воровать произведения искусства? Одной из самых известных в мире арт-дилеров, продолжающей дело знаменитой династии? Значит, ты либо психопатка, либо испытываешь серьезные финансовые затруднения и не хочешь, чтобы об этом кто-то узнал.

– Или и то и другое, – продолжает Марго. – На твоем месте я надеялась бы на второй вариант. Кого прельщает идея оказаться в одном номере с психопаткой, которая тычет в тебя пистолетом? Уж точно не меня.

– Почему именно сейчас?

– Потому что я очень занята. Твое милое маленькое расследование не просто раздражает. Ты и твоя непослушная юная журналистка собираетесь смешать мое имя с грязью, а у меня совершенно нет времени разбираться с этой ситуацией. Я взломала твой телефон и компьютер, а также все аккаунты, поэтому знаю, с кем ты общался. – Марго несколько секунд молчит, давая Дэну возможность осмыслить ее слова и осознать, что Джулс, Адаму и Эллису грозит опасность. Она меняет позу и теперь прижимается к укрытым одеялом ступням Дэна. Пистолет по-прежнему нацелен ему в лицо, только дуло стало ближе.

– А чего ты ожидала? – Дэн не сводит с Марго глаз, хотя едва видит ее в темноте, лишь чувствует ее теплое дыхание. – Что можешь убить сына нациста, спокойно обокрасть его и никто ничего не заметит?

– Журналистка из «Спотлайта» заметила, – фыркает она. – А чиновники давно знали, что Гайслер втайне хранит у себя конфискованные нацистами шедевры, но ничего не предпринимали. Кто-то же должен был сделать решительный шаг. И этим кем-то стал ты. Молодец. Поэтому я сейчас здесь.

Марго целится Дэну в переносицу. Он чувствует запах оружейной смазки – видимо, пистолет недавно чистили.

– Почему тебя заинтересовало ограбление Гайслера? – допытывается Марго. – Почему Эллис Баум, Адам Чейс и Брэм Бэккер участвуют в расследовании? Я хочу знать все. Говори, и, если ты удовлетворишь мое любопытство, я, может быть, тебя отпущу.

«Может быть». Дэн молчит. Эту психопатку ничто не сможет удовлетворить. И она совершенно точно его не отпустит. Достаточно вспомнить участь Гайслера.

Марго склоняет голову набок и внимательно смотрит на него.

– Я восхищена твоей верностью друзьям, только это не поможет ни им, ни тебе. Посмотри на себя: голый и беспомощный. – Она бросает взгляд на баночку в руке. – Закидываешься таблетками? Сменил одну зависимость на другую? Да, мой хакер и об этой странице твоей биографии разузнал. У меня есть документы из клиники, если потребуются доказательства. Ты алкоголик. Так что секреты есть не только у меня. – Марго указывает на придвинутое к мини-бару кресло. – Хотел отпраздновать? Зачем ты затеял расследование? Отвечай! Тебе нужна картина, верно? Моя картина. Я хочу знать почему.

Дэн по-прежнему не говорит ни слова.

– Решил играть в молчанку? У тебя нет выбора.

Он решает изменить тактику и произносит:

– Ты позоришь мир искусства. Подумать только: еврейка наживается, продавая награбленные нацистами шедевры. Все знают, что твой дед во время войны спас множество картин. Он был героем. У тебя совсем нет совести?

Марго презрительно усмехается.

– Я наполовину еврейка и атеистка. Моральные принципы мне незнакомы, если уж на то пошло. И да, ты прав: совести у меня нет. Значение имею лишь я сама и мои галереи. Я все сделаю для их – и своего – процветания. На остальное плевать.

Если бы Дэн сейчас видел лицо Марго, он заметил бы, как ее смуглая кожа слегка побледнела, и понял бы, что задел ее за живое. Упомянув про деда, главред подстегнул мадемуазель де Лоран и сократил свою жизнь минут этак на десять.

– Выбор есть, – осторожно продолжает Дэн. – Отпусти меня, и я соберу всю необходимую информацию и обеспечу то, чего ты на самом деле хочешь: признание, возможность восстановить доброе имя семьи, которое твой отец практически втоптал в грязь. Я знаю, у тебя серьезные финансовые трудности. Я видел бумаги. А еще в последние годы пресса нелестно о тебе отзывалась – несколько твоих художников не произвели ожидаемого впечатления. Но все легко можно изменить. Ты станешь героиней, нашедшей украденные шедевры, а не той, кто пытается на них нажиться. Только вообрази. Издания по всему миру будут пестреть громкими заголовками и восхвалять тебя. Никто не способен предложить того же, никто не пишет так, как я.

– Ты? – взрывается Марго. – Неужели? Великий Дэн Мэнсфилд хочет быть у меня на побегушках и стать моим публицистом? Вот чему учат на факультете журналистики – лизать зад? И что, работает? – Она прижимает руку, в которой зажата баночка с таблетками, к груди и изображает удивление. – Если честно, я разочарована. Была о тебе куда лучшего мнения. – Марго качает головой. – Но вот в чем прелесть. Ты мне больше не нужен. Скоро я доберусь до твоей верной помощницы и начну делать, что захочу. Писать собственную историю. Судя по твоим письмам и сообщениям, ты очень ей доверяешь. Разумеется, девушке до тебя далеко, вот только я подумала, что в долгосрочной перспективе мне будет проще ею манипулировать.

Дэн думает о том, что Джулс окажется в руках этого монстра. Для него, вероятно, уже все кончено, но она…

– Возможно, ты думаешь иначе, – начинает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – однако Джулс молода и неопытна. Работает на меня всего пару месяцев, допускает глупые ошибки, много чего не знает. Я, разумеется, далеко не во все ее посвящаю. Это мой материал, а не ее. – Он указывает на пистолет. – Дело касается нас с тобой.

– Неужели? – Марго поднимает брови. – Похоже, твоя драгоценная Джулс прекрасно понимала, что делает, когда была в Амстердаме. А еще ты только что отправил ей письмо. – Марго смотрит на свои часы «Эппл», словно видит в режиме реального времени всю переписку Дэна, и читает: – «Дж! Прости, что не отвечал. Буду в офисе через два дня. Покажу тебе кое-что важное. Д.». Отправлено ровно девятнадцать минут назад. Похоже, вы партнеры. Дэн, ты ошибся. Недооценил меня. Все, пора заканчивать.

Марго нависает над ним и тычет пистолетом в горло, явно наслаждаясь тем, как главред ловит ртом воздух. Концы ее шелкового шарфа падают на голую грудь Дэна, и он не упускает возможности: хватает их рукой, резко дергает и начинает душить Марго. Внезапно они меняются ролями. Она роняет и пистолет, и баночку с пилюлями, которые рассыпаются по кровати. Дэн упирается коленями в грудь Марго и прижимает ее к кровати. Теперь она внизу, а он, голый, сверху. Всего одно резкое движение – и все закончится. Дэн безотрывно смотрит в ее горящие черные глаза. Даже сейчас, когда мадемуазель де Лоран лягается и молит о пощаде, она поражает своей особенной страшной красотой.

Он колеблется. Если он убьет Марго, то никогда не узнает, что она задумала или уже воплощает в жизнь. Всего на секунду хватка Дэна ослабевает. Он забывает одно – самое важное – правило, которое узнал, когда вел репортажи с полей сражения: никогда не останавливайся. Заминка может стоить жизни.

Марго задыхается и не хочет умирать. Она пользуется моментом. Дэн получает сильный удар коленом в пах. Он падает на спину и корчится от боли. Марго быстро находит пистолет среди смятых простыней и ловким движением набрасывает шарф на горло Дэна. Она затягивает петлю, главред начинает задыхаться. Мадемуазель де Лоран наклоняется к нему и шепчет:

– Прежде чем ты умрешь, сообщу тебе, что придумала отличную версию. Самоубийство через повешение и таблетки. Только вообрази, какие будут заголовки! – Она улыбается, и ее белые зубы блестят в темноте. – Всемирно известный журналист покончил с собой. Да, кстати: картины Гайслера действительно у меня. Все, кроме той, которая действительно мне нужна. Однако твоя верная помощница найдет ее для меня.

Дыхание Марго обжигает Дэна. Когда он перестает подавать признаки жизни, она отпускает шарф, высыпает на ладонь горсть таблеток и засовывает их в рот Дэну, пропихивая поглубже в горло.

Глава двадцать восьмая

Манхэттен

Адам стоит у окна своей квартиры и смотрит на улицу. Ни дать ни взять Цезарь, размышляющий о судьбе Рима. Его профиль отлично вырисовывается в солнечном свете. Джулс видит, как напряжение сковывает мышцы.

«Он в тупике, – думает она. – И я тоже».

Эллиса ввели в искусственную кому, Дэн в Мюнхене и не выходит на связь, а она сидит в квартире в Виллидже и не знает, что дальше делать.

Три дня назад Джулс прилетела в Нью-Йорк вместе с Эллисом – как велел Дэн – и тем же вечером отправилась в Чикаго. Баум отправил ее домой. Он сам собирался рассказать внуку, как прошла поездка в Амстердам. Потом Эллису стало плохо, и Джулс вернулась. Хуже всего то, что Дэн не в курсе. И даже не выходит на связь. Она получила от шефа всего одно лаконичное сообщение – и все.

– По-прежнему тишина, – говорит она Адаму, сидя на диване и указывая на свой мобильник. – Я уже раз десять звонила. На Дэна не похоже. Я начинаю волноваться. Знаю, когда он занят расследованием, то погружается в него с головой. Только мне не хотелось бы сообщать шефу о состоянии его друга текстовым или голосовым сообщением. – Похоже, мысли Адама витают где-то далеко. – Ты меня слушаешь?

Парень кивает, идет к дивану и садится в кресло, стоящее напротив.

– Не знаю, что там с Дэном, но я попросил тебя приехать в Нью-Йорк, потому что, учитывая последние события, времени у нас совсем немного. Полагаю, нам следует ускориться. – Выдержка изменяет Адаму, глаза наполняются слезами. Джулс больно видеть его в таком состоянии. – Дед выйдет из комы. Он просто обязан, – шепчет парень, словно подбадривая сам себя.

– Да, так и будет, – тихо говорит Джулс. – Твой дедушка стойкий боец, он полон решимости. Уверена, он не хотел бы, чтобы мы бросили начатое.

«Вне зависимости от того, как сложатся обстоятельства», – мысленно продолжает она, и сердце сжимается. Шансов на то, что Эллис выкарабкается, очень мало. Рак пожирает его легкие, почки и другие органы отказывают, да еще и сотрясение после падения… Полный кошмар. Джулс даже не может навестить его в больнице – ведь о ее существовании родственникам не должно быть известно. Нужно соблюдать правила. Только бы Дэн наконец ответил!

Адам хлопает ладонью по лбу.

– Совсем забыл! На той неделе сюда неожиданно заявилась Марго, хотя я не давал ей адреса. Видимо, следила за мной. Это в ее привычках – шпионить за художниками и клиентами. Какой я идиот, что позвал тебя сюда. Следовало быть осторожнее. Возможно, приспешники Марго тебя сфотографировали. – Адам подается вперед и подпирает подбородок руками. – Если наш план рухнет, то по моей вине.

Джулс открывает от удивления рот. Как она не подумала об этом! Теперь ее легенда и яйца выеденного не стоит. Дэн и так жутко разозлится, что она помчалась в аэропорт и прилетела в Нью-Йорк, даже не посоветовавшись с ним, а теперь еще и прокол с квартирой. Но у Адама очень расстроенный вид, и Джулс старается, чтобы ее голос звучал спокойно и уверенно.

– Нам надо придумать новый план. И быстро.

Возникает неловкая пауза. Им нужно все обдумать. В дальнем углу комнаты Джулс замечает большую доску, к которой кнопками прикреплены фотографии женщин крупным планом. Их много, несколько десятков. Выглядит странно.

– Кстати, кто они? Твои бывшие? – Джулс выдавливает из себя улыбку. – Или потенциальные?

Адам оборачивается и смеется, хотя ему сейчас не до веселья.

– Знаю, выглядит нелепо. Но так я работаю. Фотография нравится мне почти так же сильно, как живопись, поэтому я комбинирую два вида искусства. Для создания новой серии картин я в течение недели снимал женщин в парке – с одной и той же точки и в одно время. Человеческая природа – удивительный мир. Я нахожу определенные закономерности, нащупываю ниточки, приходит вдохновение… Сложно объяснить.

– Творческий процесс, – говорит Джулс. Она смотрит на окна: они ничем не завешаны. – Может, закроем шторы? Вдруг агенты Марго тоже увлекаются фотографией.

– Точно. – Адам встает и задергивает занавески. Затем оборачивается. – Мне в голову пришла безумная мысль. Давай изменим твою легенду? Ты будешь не журналистом, пишущим на тему украденных произведений искусства, а одной из моих моделей. И если Марго снова неожиданно заявится или тебя сфотографируют, у нас будет правдоподобная версия о том, как ты оказалась в моей квартире. – Он несколько секунд молчит. – Знаю, план не идеален…

«Но и неплох», – думает Джулс. Правда, Дэн придумал для нее легенду, которая позволила бы ей расспрашивать людей на интересующие их темы. Да и какая из нее модель?

«Никаких диких выходок», – напоминает она себе. Особенно учитывая, как ее влечет к Адаму. Если она начнет ему позировать, устоять будет очень сложно, следует проявить осторожность. Сердце бьется все быстрее.

– Даже не знаю… Да, если Марго узнает, что я была здесь, моя легенда никуда не годится.

– Думаю, она уже никуда не годится.

Адам садится на диван – теперь он еще ближе. Впрочем, в его словах есть резон.

– Пока я не поговорю с Дэном – если он вообще выйдет на связь, – я продолжу играть роль журналистки, – категорично заявляет Джулс. – Но раз уж я здесь, ты можешь написать мой портрет. Вдруг шефу идея понравится. – Она смущается и молчит. – Я никогда никому не позировала. Что нужно делать? Такая одежда, как сейчас, подойдет?

– Все прекрасно, – улыбается Адам. – Делать ничего не нужно, просто сиди спокойно. Хотя для тебя, наверное, это самое сложное. Кстати, модель для художника – вовсе не обязательно манекенщица. Даже наоборот, писать обычных женщин намного интереснее. – Он указывает на доску с фотографиями. – Моя новая серия призвана запечатлеть настроение. Посмотри на их лица. Они настоящие. – Адам слегка краснеет. – Как и ты, Джулс. Теперь я понимаю, почему дед от тебя без ума.

Ну вот, теперь ее очередь залиться краской.

– Наши чувства взаимны, – говорит она. И быстро добавляет: – Я про Эллиса.

Адам улыбается во весь рот, и Джулс чувствует, как по телу разливается теплая волна.

– Когда дед вернулся из Берлина, он рассказал, что ты просто из кожи вон лезла, лишь бы он благополучно вернулся домой. Дэн профессионал, об этом все знают. Но, насколько я могу судить, ты ему не уступаешь. – Адам некоторое время молчит, затем продолжает: – Хочу запечатлеть твою решимость, всю палитру эмоций. Позволишь?

Он так на нее смотрит… Джулс надеется, что лицо не выдает ее чувств. Нога Адама слегка касается ее щиколотки – в точности как тогда, в лесном домике. Он наклоняется и снимает с ее волос резинку, распуская пучок. Водопад непослушных кудрей рассыпается по плечам. Джулс не останавливает его и лишь ненадолго прикрывает глаза, ощущая, как становится тяжелее дышать.

– Я хочу изобразить тебя так, как вижу, – шепчет Адам. В его глазах пляшут искорки. – Я должен тебя написать.

* * *

Сначала Адам берет коричневую краску, затем красную. Он нюхает баночки, словно это парфюм или вино, составляет насыщенный оттенок.

«Золотисто-коричневый, – думает Джулс. – Волосы».

Час спустя Адам в равных частях смешивает красный, желтый, голубой, добавляет белого и немного желтого.

«Моя кожа».

Джулс улыбается. Она чувствует дыхание легкого ветерка, врывающегося в приоткрытое окно. Висящая позади нее штора раздувается, как парус, и касается рук. Джулс не может вспомнить, когда в последний раз просто сидела, не за ноутбуком и не с телефоном в руках. Не работала, не доделывала что-то, а просто созерцала. Она устроилась в кресле и замерла, но, как ни странно, чувствует себя по-настоящему живой. Так интересно наблюдать за Адамом, который полностью погрузился в процесс: то кладет кисть, то берет ее, жует кончик, слегка касается полотна, а затем наносит резкие мазки, словно удары ножом. В течение нескольких часов Джулс наблюдает эту картину. Художник останавливается, когда солнце клонится к закату. Он кладет кисть, потягивается и встает. Адам приближается, не сводя глаз с Джулс. Она едва осмеливается дышать.

– Ты прекрасна, – хрипло говорит он. – На сегодня все. Давай сделаем перерыв. – Адам берет Джулс за руку. – Вообще-то, я нагло вру. Я остановился, потому что больше не могу писать, слишком хочу прикоснуться к тебе. Знаю, это неправильно, и Дэн точно оторвет мне голову, только… – Он пытается подобрать слова, а Джулс чувствует, как громко бьется сердце в груди. – У меня никого не было. После передозировки. Я не мог. Нужно было собрать свою жизнь по кускам. А теперь…

– Адам… – Его ладонь такая уютная, ее не хочется выпускать. Джулс борется с собой. Неожиданно в мозгу всплывает воспоминание: ночь в отеле с Риком Янусом. Правила. Не спи с тем, с кем работаешь. Она неохотно отнимает свою руку. – Я не могу. Мы в одной команде. Можно все испортить.

– Знаю. Поверь мне, я прекрасно все понимаю. А если нет? Вдруг мы исключение? – Он прижимается к ней коленкой, и на этот раз Джулс не отстраняется. – Меня потянуло к тебе с первого дня, еще тогда, когда мы с тобой вместе мыли посуду. Не самая романтичная обстановка, но я с удовольствием вспоминаю тот момент. – Под взглядом Адама ее решимость начинает таять. – Ты же тоже что-то почувствовала? Я не брежу?

Джулс прекрасно понимает, что тело говорит ей одно, а разум – другое.

– Ты прав. Просто дело не только в Дэне и его правилах. Однажды я крепко вляпалась и пообещала себе, что с тех пор работа всегда будет на первом месте.

Сердце Адама бьется так громко, что ей слышно. Или это в ее груди так стучит?

– Я просто хочу быть рядом, – говорит он и снова берет Джулс за руку. Она больше не пытается освободиться. Адам пытливо всматривается в ее лицо. – Это значит «да»?

– По крайней мере, я не скажу «нет», – нервно смеется Джулс.

Адам обнимает ее. Она закрывает глаза и растворяется в нем, тогда как мозг настойчиво советует немедленно все прекратить. Вот только желание чувствовать тело Адама слишком сильно. Джулс начинает дышать чаще. После той ужасной ночи с Риком Янусом она встречалась всего с парой молодых людей, не испытывая при этом к ним особых чувств. Адам – совсем другое дело. Если у них ничего не получится, будет катастрофа. А еще Эллис, Дэн, расследование…

Губы Адама легонько касаются ее шеи, и все сомнения улетучиваются. Джулс глубоко вдыхает и чувствует опьяняющий запах соснового леса, словно впитавшийся в его кожу. Начинает кружиться голова.

Адам отстраняется и, не отводя глаз, медленно снимает рубашку. Джулс не может удержаться, протягивает руку и проводит по золотисто-коричневым волосам на его мускулистой груди. Затем ее пальцы скользят по бицепсам, спускаются ниже и замирают, когда она видит следы от уколов. Джулс смотрит на Адама и натыкается на взгляд, полный боли. Она наклоняется и целует розовые шрамы. Его тело сначала напрягается, затем расслабляется. Адам тянется к ней и осторожно снимает с нее свитер с высоким воротником. На его руках следы краски.

Они начинают исследовать тела друг друга. Обнаженный Адам напоминает скульптуру Родена: точеные скулы, рельефное тело, мужественность в первозданном виде. Джулс чувствует, как нарастает его желание, и проводит пальцами по его волосам.

– Да, – шепчет Адам, – продолжай.

Он берет Джулс на руки и несет в спальню, где они целуются и продолжают изучать друг друга. Губы Адама скользят по ее шее, ласкают грудь, спускаются ниже… Он поднимает голову и вопросительно смотрит на Джулс. Она слегка кивает. Он сначала покрывает нежными поцелуями ее бедра, а затем жадно зарывается лицом между ног. Каждая клеточка тела Джулс кричит от восторга. Расследование, Дэн, Эллис, правила – все это где-то очень далеко и не имеет никакого значения. Она раздвигает ноги шире, и Адам медленно входит в нее.

– Посмотри на меня! – командует он. Его синие глаза словно прожигают насквозь. – Какая же ты красивая! Хочу запомнить этот момент.

«Словно рисует меня», – думает Джулс, ощущая, как он проникает все глубже.

Их тела ритмично двигаются. Адам внезапно останавливается, ждет, когда она достигнет пика, и лишь когда Джулс говорит: «Вот, сейчас», он присоединяется к ней, увлекая вслед за собой к оргазму.

«Вдруг мы и правда исключение?» – думает Джулс позже, лежа рядом с Адамом и глядя на его умиротворенное лицо. Он спит. Губы приоткрылись, руки лениво устроились у нее на груди. Она смотрит в окно и прислушивается к доносящимся с улицы звукам. Проезжают автомобили, слышны голоса прохожих, звуки музыки и клаксонов, вой сирены кареты «скорой помощи». На город спускается ночь. Адам слегка похрапывает, а Джулс наблюдает, как мерно вздымается и опускается его грудь.

Она умирает с голоду и хочет пить, поэтому осторожно освобождается из его объятий и идет в гостиную, по пути решив заглянуть в ванную. Рядом с ней, между стеной и бельевым шкафом торчит картина средних размеров. Видна только обратная сторона холста местами с пятнами красок. Джулс вытаскивает ее и с любопытством разглядывает. Полотно еще не совсем высохло и слегка липнет к рукам. В свете ламп в ванной комнате Джулс изучает абстрактное изображение – разумеется, женщины. С непослушными черными волосами, темными глазами, снисходительной улыбкой, безупречно гладкой смуглой кожей, круглыми грудями, увенчанными розовыми сосками, и длинными голыми ногами в высоких ботинках. Обнаженная и соблазнительная, роковая женщина. Джулс вспоминает, что уже видела это лицо в мастерской в Монтане. Марго де Лоран. Она была здесь и позировала Адаму. Без одежды.

У Джулс такое ощущение, словно ей выстрелили в грудь. Неожиданный визит? Вранье! Адам занимался с Марго сексом на той же самой кровати, что и с ней. Сознание услужливо рисует подробности этого свидания. Чтобы не упасть, Джулс облокачивается на стену. Что там Адам пел ей про мытье посуды на кухне и свои якобы чувства? Наглая ложь!

«Какая же я дура! – думает она. – Я снова нарушила правила».

Картина остается лежать на полу в ванной. Джулс ничего не чувствует, не может ни о чем думать. Она хватает брюки и свитер, небольшую сумку с вещами и кошелек, лежащий у входной двери, и выскакивает из квартиры. Затем одевается прямо в коридоре, не волнуясь о том, что кто-то зайдет в подъезд и увидит ее. Джулс ничего не чувствует, и в то же время ее раздирают эмоции. Она бегом преодолевает два пролета ступеней, так и не завязав кеды, ловит такси и просит отвезти ее в аэропорт.

Глава двадцать девятая

Чикаго

После отъезда из Манхэттена прошло два дня. У Джулс нет сил встать с постели. Все рухнуло. «Дэн умер, Дэн умер!» – кричит голос у нее внутри, вот только никто его не слышит. Мама уже встала, поцеловала еще толком не проснувшуюся дочь в лоб, пробормотала, что забежит в обед проверить, как у нее дела, и ушла на работу.

Слезы жгут глаза. Джулс вытирает их, облокотившись на подголовник кровати и глядя в стену. Она чувствует себя одинокой и растерянной. Дэн никогда бы не покинул этот мир по доброй воле – в разгаре расследования, так и не найдя ответов. Он страстно любил свое дело, отдавался ему полностью и не останавливался ни перед чем. Джулс не так давно знала шефа, но в последние несколько месяцев они работали бок и бок и полностью друг другу доверяли.

Она знала, что Дэн лечился от алкогольной зависимости и принимал обезболивающее. Видела, как он глотает таблетки, когда думает, что никто не заметит. Одно пристрастие сменилось другим, и Джулс не могла ничего сделать, чтобы помочь шефу. Она также была в курсе, что у Дэна натянутые отношения с женой и дочерью, потому что слышала их разговоры. Шеф переживал по этому поводу. Но суицид? Немыслимо. Дэн рьяно взялся за расследование и был полон решимости вернуть картину Эллису, который, по всей видимости, заменил ему отца. Шеф как раз до чего-то докопался, занимаясь любимым делом. Чтобы он покончил с собой? Такого быть не могло.

Кто-то ему помог. На это указывает и письмо, которое он ей отправил. Джулс снова и снова прокручивает в голове его содержание, пытаясь найти ответ между строк:

Дж! Прости, что не отвечал. Буду в офисе через два дня. Покажу тебе кое-что важное.

Д.

Шеф наткнулся на что-то серьезное, и это явно кому-то не понравилось. Плевать, что думают представители власти и пишут репортеры. Дэн никогда бы не бросил расследование, ни за что!

Вчера вечером к Джулс уже приходил детектив из полиции Чикаго, сотрудничающий с коллегами в Мюнхене, и допросил ее. Она старалась отвечать кратко и вместе с тем достаточно подробно, чтобы удовлетворить его любопытство. Да, Дэн принимал обезболивающее – беспокоили старые раны. Да, помимо исполнения обязанностей главного редактора он еще занимался журналистскими расследованиями. Нет, не для «Кроникл», а что-то личное, связанное с украденными произведениями искусства, но это все, что ей известно. Джулс ни слова не проронила об их команде – Эллисе, Адаме, Брэме Бэккере. И не только для того, чтобы защитить их. Она намеревалась закончить начатое шефом расследование. Больше всего на свете Дэн хотел именно этого. Джулс словно слышала, как он говорит: «Сделай все возможное. Найди картину, докопайся до правды».

Она одевается, вытирая безостановочно текущие по лицу слезы, и направляется в редакцию. Детектив сказал, что его коллеги тоже нанесут туда визит сегодня. Джулс намерена найти связанную с расследованием информацию прежде, чем до нее доберутся полицейские. Если, конечно, в офисе вообще что-то есть.

* * *

Джулс заходит в редакцию и сразу видит Луизу. Ну разумеется. Похоже, правая рука Дэна живет здесь – в точности повторяя привычки шефа.

– Луиза… – шепчет Джулс. В открытую дверь она видит кабинет Дэна, его старомодную ветровку, висящую на спинке кресла. В горле встает ком.

Луиза поднимает голову и смотрит на Джулс красными опухшими глазами.

– Бессмыслица какая-то. Шеф не мог уйти из жизни вот так.

Джулс моргает, пытаясь сдержать слезы. Ни для кого не секрет, что Дэн – душа «Кроникл», ее главная движущая сила. Благодаря Луизе все винтики механизма крутились без сбоя, но стоило шефу войти в здание, как всеобщее внимание тут же обращалось на него.

– Знаешь, я видела, что он глотает таблетки, – сдавленно говорит Луиза. – Вот только Дэн ни за что не стал бы себя убивать. Я проработала с ним более двадцати лет. Он был самым энергичным и целеустремленным из всех, кого я знала, и просто бредил своей работой. – В уголках глаз секретарши закипают слезы. – Ты ведь тоже не веришь в версию про суицид?

– Он точно не покончил с собой. – Джулс невыносимо видеть Луизу такой раздавленной. – Я пыталась с вами связаться, но не оставляла сообщений. Вчера ко мне приходил детектив и задавал вопросы. А сегодня представители власти нагрянут сюда.

– Знаю, мне с утра звонили.

Джулс проводит рукой по волосам.

– Полицейский сообщил, что Дэн накачался таблетками и повесился в ванной гостиничного номера, а по всей комнате была раскидана пустая тара из-под алкоголя. Я совершенно не верю в эту историю.

Луиза качает головой.

– Похоже, причина кроется в его расследовании. Пропавшая картина и та женщина, верно?

– Да. – Джулс прикидывает, насколько Дэн ввел свою секретаршу в курс дела.

Луиза трет виски, а затем громко сморкается.

– Я говорила с шефом в день, когда он умер. Он позвонил мне из отеля после встречи с редактором журнала «Спотлайт». Ни для кого не секрет, что Дэн не разбирался в компьютерах и вообще в технологиях, вот и связался со мной.

– А что он хотел? – спрашивает Джулс, подходя ближе.

– Он сказал: «Луиза, сегодня великий день!» И пусть кто-нибудь попробует мне доказать, что человек в подобном настроении собирается совершить самоубийство. Если честно, его голос звучал странно. Шеф не пил, нет. Он словно находился в состоянии эйфории. Дэн всегда так себя вел, когда чувствовал, что развязка близка. Когда я спросила, сохранил ли он в каком-либо виде добытую информацию, шеф рассмеялся и сказал, что у него есть фотография, которую он мне сейчас пришлет. И попросил положить снимок в папку. – Луиза замолкает, а потом показывает на свой компьютер. – Много лет назад я завела для Дэна секретную папку, где шеф хранил самые важные документы. Она называется «Эмили» – в честь дочери.

Джулс стоит рядом с Луизой и ждет, когда загрузится фотография, у нее потеют ладони.

– Этот снимок тебе о чем-нибудь говорит? – спрашивает Луиза.

На экране блондинка в темных очках. Она стоит перед выкрашенным в белый цвет жилым домом. В углу фотографии витрина магазина, вывеска, похоже, на немецком. Джулс чувствует, как по телу бегут мурашки. Это она. На голове явно парик, но те же нос, рот и фигура. Где же засняли Марго? Что это за здание? По-видимому, Дэн хотел показать именно эту фотографию, сопроводив ее объяснениями.

– Теперь мне все ясно. – Джулс наклоняется к уху Луизы и шепчет: – Встретимся на улице. Оставьте все электронные устройства в офисе и выключите телефон.

Спустя пять минут они проходят через лобби, покидают редакцию и направляются по Мичиган-авеню.

– Если я правильно понимаю, у вас не только эта фотография, но и вся информация и переписка Дэна, касающаяся расследования, верно? – начинает Джулс.

– Разумеется. Всеми документами занимаюсь я. Создаю копии файлов и храню на отдельных дисках. Самое важное Дэн снимал на старую камеру «Полароид», а я складывала все фотографии в сейф. Если помимо работы ты еще занимаешься расследованиями, приходится прибегать к старым проверенным методам. Так что да, я в курсе всего.

Джулс смотрит на часы. Полицейские приедут совсем скоро.

– Мне нужно, чтобы вы как можно скорее кое-что для меня сделали. Можете удалить со своего компьютера и с компьютера шефа всю информацию, касающуюся расследования? Мне нужно время, чтобы разработать план дальнейших действий. Сделайте копии, сохраните на дисках, спрячьте их, а позже, когда будет возможность, положите диски в сейф. – Джулс пристально смотрит Луизе в глаза. – Вы сможете сохранить все в тайне, что бы ни случилось?

Секретарша отбрасывает со лба растрепавшуюся челку.

– Я могила, но я должна знать зачем.

– Уверена, полицейские будут спрашивать о привычках Дэна и о том, над чем он работал в последнее время. В частности, про дело об украденной картине. Наши показания должны совпасть. Скажите, что вам известно, что расследование касается пропавших произведений искусства, но шеф с вами не откровенничал по этому поводу. – Джулс оглядывается. – Мне нужно время, чтобы понять, как обстоит дело. Дэн точно хотел бы завершить начатое. Женщина на снимке – Марго де Лоран, как вы, вероятно, знаете. Я должна выяснить, что она делала в Германии и когда и где ее сфотографировали. И, что самое важное, имеет ли Марго отношение к похищенным картинам и к смерти Дэна. Если да – а лично я думаю, что так и есть, – то сейчас мадемуазель де Лоран считает, что ей все сошло с рук. Она полагает, что все поверили в версию о совершившем самоубийство алкоголике. Пусть остается в заблуждении. Мне нужно выиграть время, чтобы возобновить расследование.

Луиза морщится. Джулс прекрасно ее понимает.

– Знаю, я прошу лгать полиции, это неправильно. Но…

Секретарша смотрит на небо и кривит губы, словно мысленно отчитывая шефа.

– Вечно его дурацкие расследования.

Она поворачивается и уходит в направлении редакции. Джулс интерпретирует это как согласие.

В задумчивости она проходит еще несколько кварталов, пытаясь привести в порядок мысли, собрать пазл и выработать план дальнейших действий. Затем останавливается в одном из переулков и включает телефон. Нужно связаться с Адамом – с момента приезда в Чикаго она не отвечала на его звонки. Он берет трубку после первого же гудка.

– Я слышал новости. – Судя по голосу, Адам крайне обеспокоен. – Такое горе. Я постоянно набираю твой номер с тех пор, как ты ушла… Все в порядке? Ты…

– Не в порядке, – обрывает его Джулс. – Слушай меня. Времени мало. Не говори Эллису про самоубийство, если… вернее, когда он выйдет из комы. Ни слова. А если тебя вдруг начнут допрашивать в связи со смертью Дэна или его расследованием – ты ничего не знаешь ни об украденных картинах, ни о подозрениях в отношении Марго де Лоран. Понял? Если придется, соври. Что для тебя явно не проблема, – не удержавшись, добавляет она.

– Джулс, постой. Я как раз хотел об этом поговорить. Все было не так.

– Теперь уже не важно. Сделай как я сказала, ради Дэна. Ладно?

– Да, но…

– Я позвоню.

Джулс отключается прежде, чем Адам снова успеет ей навешать лапши на уши. Она видит вдалеке две полицейские машины, подъехавшие к редакции «Кроникл», и собирается с духом. Затем расправляет плечи и идет к зданию офиса. Ее наставник погиб, пытаясь докопаться до правды. Теперь главное для нее – не картина. Важнее завершить начатое Дэном расследование.

Глава тридцатая

Манхэттен

Строительство в Челси возобновлено. Это первое, чем занялась Марго после того, как Гриффин Фройнд продал четыре картины Гайслера. Мадемуазель де Лоран заплатила подрядчикам вдвое больше, чтобы они работали сверхурочно и закончили объект как можно скорее. Возведение огромной башни на Двадцать пятой Западной улице – целых четыре с половиной тысячи квадратных метров – идет полным ходом, осталось урегулировать кое-какие мелочи. Несомненно, новая галерея станет любимым детищем Марго среди всех ее двадцати двух объектов.

Затейливо декорированную семиэтажную башню венчает обширная открытая терраса, где будут проводиться выставки и устраиваться вечеринки. Дед любил говорить, что богатым клиентам нравится, когда их арт-дилеры демонстрируют свое процветание и тратят деньги налево и направо. Ведущие игроки на рынке не просто продают произведения искусства, они предлагают свой личный стиль и вкус. В семидесятых и восьмидесятых главная галерея де Лоран в Сохо переживала расцвет, собрав под крылом всех выдающихся живописцев: де Кунинга, Ротко, Уорхола, Шнабеля, Рушея, Поллака, Митчелл, Краснер, Джонса, Смита, Хокни. Всех звезд мира искусства. Вот только отец Марго все испортил, обанкротил галереи и подмочил семейную репутацию. Постепенно компания приходила в упадок, художники один за другим отказывались работать с семьей де Лоран. Что еще хуже, конкуренты не дремали. Они накинулись, словно шакалы, почуявшие добычу, и увели всех важных клиентов. Слава галерей померкла. Пока не появился Адам Чейс. В тот момент все круто изменилось, началось возрождение семейного бизнеса.

Работы Адама были настолько оригинальными, поражающими воображение и злободневными, что Марго вновь быстро взлетела на вершину. Новая звезда привлекла всеобщее внимание. Впрочем, мадемуазель де Лоран прекрасно понимала, что просто пускает пыль в глаза, маскируя финансовые проблемы компании видимостью процветания, построенного на невероятном успехе одного-единственного художника. Как выяснилось, ее отец использовал бизнес для того, чтобы выплатить огромные долги, образовавшиеся благодаря его пристрастию к азартным играм. Судя по бухгалтерским отчетам, правда оказалась даже хуже, чем ходившие слухи.

Однако теперь ситуация круто изменилась. Благодаря позорной коллекции Гайслера вчера на счета Марго пришли первые поступления, что позволило расплатиться с кредиторами и погасить долги. Удивленные бухгалтеры пророчили скорую прибыль и говорили, что случилось чудо. Чудо, как же! А об участии Адама в ярмарке «Арт-Базель» говорит весь город. Телефон Марго разрывается, ее атакуют жадные до сенсационных новостей репортеры. Сегодня мадемуазель де Лоран в центре внимания. Она вернулась.

Вот уже в третий раз за утро Марго смотрится в висящее в кабинете зеркало. В любую минуту появится Адам с новыми картинами, она едва может усидеть на месте. После возвращения из Мюнхена прошла неделя. Марго больше не наведывалась в квартиру в Виллидже, однако продолжала следить за художником. Нанятый ею детектив подтвердил, что Адам почти не выходил из дома – значит, он с упоением работает. Этого ей достаточно. Впрочем, есть кое-что еще. Марго думает, что лучше бы она ничего не знала. Все вокруг врут, каждый ведет свою игру. Мадемуазель де Лоран подкрашивает губы красной помадой. Теперь она в полной боевой готовности.

Адам появляется в галерее, Марго слышит его голос через интерком. Художника приветствует ее новая сотрудница – очередная худая девица в непрозрачных колготках с дипломом в области истории искусств одного из университетов Лиги плюща. В стойке администратора на первом этаже установлена скрытая камера, так что мадемуазель де Лоран прекрасно знает, кто приходит и уходит. Она с раздражением отмечает, что галеристка флиртует с Адамом. Перед ним никто не может устоять.

– Марго, пришел Адам Чейс, – слышится девичий голос из интеркома.

– Пусть поднимается.

Через несколько минут Адам с важным видом входит в ее кабинет. На нем выцветшие джинсы, накрахмаленная белая футболка с треугольным вырезом и извечная кожаная куртка-бомбер – Чейс верен себе. В руках у него большая папка.

– Привет.

– И тебе привет. – Марго улыбается и с нетерпением смотрит на папку, а затем снова на Адама. – Ты побрился. Хороший знак.

Они смотрят друг другу в глаза. Мадемуазель де Лоран знает его привычки и причуды. Некогда они были единым целым. Искусство и наркотики объединяли их тела, мысли, души. Теперь все изменилось. Адам участвует в секретном расследовании, цель которого – уничтожить ее. Пусть думает, что им удалось одурачить Марго де Лоран. Она выжмет из него максимум на ярмарке «Арт-Базель», а потом раздавит. Но, черт, как же он хорош! Ее сердце начинает биться быстрее. Как бы Марго ни старалась, ей себя не обмануть. Она неравнодушна к Адаму. Ей нужно избавиться от всех чувств к нему.

– Хорошо выглядишь, – замечает Адам. – Поездка прошла успешно?

– Весьма продуктивно.

Брови юноши ползут вверх.

– Что-нибудь интересное?

«Да, сделала вылазку в Мюнхен и избавилась от вашего бесстрашного лидера».

– У меня все интересное, только сейчас речь не об этом. Покажи картины.

Марго обходит стол и встает рядом с Адамом. На ней короткое платье от «Стеллы Маккартни» с золотой цепочкой и тонкой прозрачной сеткой в зоне декольте. Наряд облегает фигуру, как перчатка. Марго замечает, что художник смотрит на нее, слышит резкий вдох и мысленно улыбается. «Посмотрим, долго ли ты продержишься. Я тебя сломаю. Во всех отношениях».

– Я поменял концепцию, – объясняет Адам, доставая из папки картины и расставляя их на подоконнике, где в предзакатный час свет идеальный.

Марго молча подходит к холстам. Она доверяет первому впечатлению. Только оно никогда не подводит, не обманывает, позволяет определить шедевр. Мадемуазель де Лоран никогда не ошибается. Несколько живописцев, с которыми она подписала контракты в последние годы, не в счет.

Марго не спеша рассматривает каждое полотно. Манера Адама, как всегда, безупречна: смелые и эмоциональные мазки. Структура красок, оттенки, толщина слоя – все идеально. Мадемуазель де Лоран словно чувствует запах и вкус картин, наслаждается ими, словно блюдом в ресторане. Несмотря на абстрактную манеру, понятно, что модель юна и свежа. Нежное гладкое лицо, взгляд не наивный и не усталый, скорее, в глазах сквозят ум и любопытство. Чувственные губы кажутся ненасытными. Интересно, чего хочет эта девушка? Водопад волнистых волос спускается на спину и струится по телу, которое художник изобразил с помощью чувственных изгибов.

Марго едва смеет дышать, рассматривая каждую из пяти картин. Везде одна и та же модель в разных позах. Полотна очень живые – такое впечатление, что девушку застали неожиданно в тот момент, когда она принимает душ, переодевается или мастурбирует. В работе художника чувствуется ожидание и предвкушение – ни дать ни взять Роден, ваяющий Камиллу Клодель впервые, еще до того, как они стали любовниками. Холсты Адама дышат такой страстью, что Марго понимает: ни ее дизайнерское платье, ни туфли на каблуках, ни белье от «Ла перла» не помогут.

А как же коллекция черно-белых фотографий женщин на доске в его квартире? Адам и думать про них забыл. Его прежняя идея, женщина-настроение, одна история, но здесь совершенно другая. Марго это чувствует не хуже, чем запах забродившего винограда в своем поместье во Франции. Чейс изобразил не какую-то случайную девушку – это та самая юная журналистка, что заявилась в галерею Карисы Ван дер Пол в Амстердаме. Она же приходила к Адаму в его квартиру в Виллидже, пока Марго была в Европе, детектив сделал фотографии. У мадемуазель де Лоран перехватывает дыхание. Надо же, как смело! Они что, полагают, что она ничего не знает?

Картины художника говорят больше, чем любые слова. Получается, молоденькая протеже Дэна Мэнсфилда не только в команде противника, но еще и украла сердце Адама. Марго не в силах отвести глаз от холста: насколько хороши и модель, и работа мастера.

– Знаю, мы обсуждали другую концепцию, – смущенно начинает парень, пытаясь оценить ее реакцию. – Только эти полотна намного лучше. Их пока всего пять и…

– Они прекрасны, – перебивает его Марго и быстро отворачивается, чтобы глаза не выдали истинных чувств. Если бы Адам поймал ее взгляд, то понял бы, что в душе мадемуазель де Лоран разверзлась бездонная пропасть. – Твои картины просто великолепны.

Глава тридцать первая

Чикаго

Джулс у себя в спальне. Рядом с ней компьютер, ноутбук, телефон, планшет – она работает со всеми устройствами сразу, словно рок-музыкант, играющий на разных инструментах и представляющий в одном лице целую группу. Она решила начать с самого начала – именно так поступил бы Дэн. Если застрял – вернись назад и проверь, не упустил ли чего-то.

Итак, начало расследования… Джулс смотрит на кипу документов, которую вручил ей шеф в тот день – страниц четыреста, не меньше, – и впадает в уныние. Она заставляет себя встать, обойти кровать и сосредоточиться. Все бумаги она разделила на категории и подкатегории: Вторая мировая и похищенные произведения искусства, «дегенеративное» творчество, Эрнст Энгель, галереи де Лоран, Шарль де Лоран, аукцион в Люцерне, молодой Эллис – Аника Баум – Арно Баум, старый Эллис и его компания, семейство Дассель, Гельмут Гайслер до и после прихода нацистов к власти, Карл Гайслер, Марго де Лоран – ее галереи, социальные и культурные связи, финансовое состояние, личная информация, Адам Чейс до и после передозировки, Брэм Бэккер, а также Кариса Ван дер Пол, Себастьян де Лоран и расследование журнала «Спотлайт».

Джулс делает заметку:

Связаться с Бэккером и редактором «Спотлайта».

– Ну вот, – громко говорит она и с удовлетворением осматривает сотни разноцветных липких листочков для заметок, большую белую доску у окна и кучу разноцветных маркеров, выстроившихся в ряд на столе и напоминающих работы представителя кинетического искусства[24] Якова Агама[25].

Джулс не слышит, как в комнату входит мать.

– Нам надо поговорить… Что это?

Ушедшая в свои мысли Джулс резко оборачивается. Элизабет стоит у двери, уперев руки в бока, и, открыв рот, осматривает спальню дочери.

– Ты что, работаешь на ЦРУ? Что здесь происходит?

– Ты не должна была входить в мою комнату. И потом, тебя стучать не учили?

– Не должна была входить? – изумленно переспрашивает мать. – Что происходит в моем доме? Во что ты вляпалась? – Она медленно обходит спальню, внимательно рассматривая каждое устройство, словно оценивает блюда на столах во время свадебного банкета. – Итак, тут у нас Вторая мировая, нацисты, произведения искусства, Эллис Баум… Ничего не понимаю. Но хочу, чтобы ты уяснила одно: я не уйду отсюда, пока ты все мне не объяснишь. – На серо-голубые глаза наворачивается пелена. – Я жду.

Джулс упрямо молчит.

– Так, значит? Давай проверим, что мне известно. – Элизабет словно выступает в суде. – Твой шеф, с которым вы ездили в Европу, найден мертвым в Мюнхене через несколько дней после твоего возвращения домой. Речь, кстати, об одном из самых известных в мире журналистов. – Она тычет пальцем в сторону дочери. – Ты никогда мне не лгала, но с тех пор как начала работать с Дэном Мэнсфилдом, я сталкиваюсь со сплошным враньем и недомолвками. А ведь я юрист, ты забыла? – Джулс закатывает глаза. – Да, милая, благодаря своему роду деятельности я хорошо читаю по лицам. Кроме того, я твоя мать и даже с закрытыми глазами пойму, о чем ты думаешь. Я никуда не уйду, пока не объяснишь мне, что это за калейдоскоп цветных бумажек.

Мать усаживается на кровать, прямо на стопку, посвященную семейству Дассель. По ее виду ясно, что спорить бесполезно.

– Ты права, – признает Джулс, шевеля пальцами ног и ощущая ворс пушистого ковра. – Я тебе врала. Ну, не то чтобы врала, просто не все рассказывала.

Элизабет откидывает голову назад.

– Я тебя умоляю! Это одно и то же.

Джулс понижает голос:

– Ну хорошо. Дэн не покончил с собой, и…

Глаза мамы расширяются.

– Ты полагаешь, его убили. Доказательства есть?

– Да… и нет. У меня только несколько рабочих версий.

Элизабет вскакивает с кровати.

– Я хочу, чтобы ты прекратила расследование. Ты считаешь, что умнее других. Но если убили такую важную птицу, как Дэн Мэнсфилд, твоя жизнь явно в опасности.

На это нечего возразить, все сказанное – правда.

– Я понимаю, мам, ты боишься. В отличие от меня. Видишь ли, в чем дело… – Теперь очередь Джулс привести свои аргументы. – Позволь тебя спросить. Испытываешь ли ты страх, когда ведешь дело против какого-нибудь убийцы, насильника или лица, совершившего иное преступление? – Она делает театральную паузу и ждет. – Нет. Верно? Ты принимаешь вызов и собираешься с силами, чтобы успешно выполнить свою миссию. Я – твоя копия. Разве ты не понимаешь? – Джулс протягивает руку и накрывает дрожащую ладонь матери. – Я не остановлюсь на полпути, и ты, как никто другой, должна это понимать. Я делаю то, что считаю нужным, и считаю своим долгом докопаться до правды. Ты поступила бы так же. – Она указывает на заваленную бумагами кровать. – Я пытаюсь проанализировать информацию.

– Это я поняла, – холодно отвечает Элизабет. – Вот только когда я берусь за сложное дело, то не работаю в одиночку. У нас целая команда, все роли расписаны. Дэна больше нет. Тебе всего двадцать четыре, у тебя вся жизнь впереди, ты только получила свою первую серьезную должность. Кто твоя команда? Похоже, ты решила играть в одиночку.

«Я и есть команда», – думает Джулс. Вот только маму такой ответ не устроит.

– Я не одна. Мне помогает Луиза Арчер – правая рука Дэна, она проработала с ним больше двадцати лет, а еще детектив из Амстердама. Плюс двое из Нью-Йорка тоже подключились к этому делу.

«Правда, один из них в коме, а второй спит с подозреваемой», – мысленно продолжает она.

– У меня есть команда. И я не собираюсь останавливаться. – Джулс закусывает нижнюю губу и воинственно скрещивает на груди руки.

Мать быстро моргает. «Ищет аргументы», – думает Джулс. Они совершенно одинаковые – две упрямые женщины.

Элизабет встает с кровати и подходит вплотную к дочери.

– Раз так, ты, по крайней мере, не будешь заниматься расследованием в своей спальне. Ты уверена, что за тобой не следят? Что наш дом не прослушивают? Что хакеры не взломали твой телефон? Что ты сама не стала целью? Я слышала, как ты разговаривала с детективом. Ты думала, я в полном неведении? Вот уже несколько месяцев я по крупицам собираю информацию. – Ее брови изгибаются. – Выкладывай все.

Джулс делает глубокий вдох.

– Я ищу похищенную нацистами картину.

– Картину? Все дело в ней?

Джулс кивает.

– Это шедевр. Прости, но больше я ничего не могу тебе сказать.

Глаза Элизабет, которая никогда не плачет, наполняются слезами.

– Прошу, не надо так со мной…

У Джулс сжимается сердце.

– Дело не в тебе.

Впрочем, мама права. Нужно принять меры предосторожности. Хорошо, что у Луизы есть копии всех материалов Дэна, только этого мало. Кто-то мог получить доступ к файлам шефа – и не только к его. Детектив сказал, что в мюнхенском отеле не оказалось ни ноутбука, ни потрепанного портфеля, с которым Дэн никогда не расставался и повсюду таскал с собой, в шутку называя «переносным шкафом». И компьютер, и портфель наверняка у убийцы. Шеф мертв, а ей теперь, по-видимому, грозит опасность.

Джулс поднимает вверх руки, демонстрируя, что сдается.

– Хорошо, я согласна, что нужно себя обезопасить. Что ты предлагаешь?

Вид у мамы по-прежнему обеспокоенный, и в то же время на лице читается облегчение. Она становится серьезной – хороший знак.

– Предлагаю тебе собрать все документы и переместиться в мой офис. А точнее, в специальный отдел, который мы используем, когда работаем с секретной информацией. Там установлены мощные системы сетевой защиты и соблюдаются все меры безопасности. Только сперва получу разрешение у Стива. Он лично знал Дэна, так что возражать не будет. Если уж я не могу тебя остановить, то, по крайней мере, попробую защитить. И не мешай мне в этом.

По лицу мамы Джулс понимает, что лучше не спорить.

– Ладно.

Элизабет указывает на фотографию туфель на шпильках, лежащую наверху стопки документов, относящихся к Эллису Бауму.

– Почему здесь повсюду снимки этого модельера? Какое отношение он имеет к смерти Дэна Мэнсфилда или украденной картине?

«Прямое, – думает Джулс. – Самое прямое».

Брэм Бэккер ее опережает. Два часа спустя, когда Джулс покупает капучино, раздается звонок. Увидев на экране надпись «незнакомый номер», она бросает деньги на прилавок и вылетает из «Старбакса» на улицу.

– Джулс, это Брэм. – Его голос доносится словно издалека. – Слышал про Дэна. Мне так жаль. Полагаю, ты очень расстроена.

Джулс сжимает стаканчик и видит, как из-под пластиковой крышечки лезет пена.

– Так и есть.

Брэм быстро продолжает:

– Я звоню по защищенной линии, а вот твой телефон могут прослушивать. Я хочу, чтобы ты сейчас загрузила одно приложение, а потом следовала моим указаниям. Есть важный разговор. Запиши то, что я скажу, только не в телефоне.

Джулс делает заметки на салфетке. Она решает отправиться домой не обычным маршрутом через город, а по берегу озера, застегивает пальто и надевает на голову капюшон. У воды холодно и ветрено, зато не так шумно. Кроме того, берег почти безлюден, только несколько стариков играют в шашки.

Джулс набирает номер детектива.

– Брэм, это я.

– Ну наконец-то! – Он несколько секунд молчит, словно проверяя свои записи. – Это было не самоубийство.

У Бэккера сильный акцент, Джулс с трудом его понимает.

– Не самоубийство, – повторяет она. – Пожалуйста, говорите погромче и помедленней.

– За несколько часов до смерти Дэн общался с редактором журнала «Спотлайт». Тебе нужно связаться с ним, представиться и постараться узнать, о чем они говорили. Если ты не уверена, что сможешь, я сам ему позвоню.

– Я уверена. Как раз планировала этим заняться. – Джулс смотрит на часы. – Вот только сейчас суббота, в Мюнхене уже почти полночь. У меня нет телефона нужного нам человека. Придется ждать до понедельника, я позвоню в редакцию.

– Не проблема, через десять минут я достану тебе номер его сотового. Не жди начала рабочей недели. Завтра прямо с утра набери редактору через приложение, что я посоветовал. Нам лучше не привлекать внимания.

– Хорошо.

– И еще. Знаю, вопрос может поставить тебя в тупик, но планируешь ли ты продолжать расследование или…

– Разумеется.

– Отлично. Мой источник сообщил, что четыре картины из коллекции Гайслера уже появились на черном рынке. Дам тебе знать, когда будут известны детали.

– Спасибо. – Джулс некоторое время молчит. – Вы кое-что должны знать. Эллис в больнице, в искусственной коме. Каким-то чудом его родным удалось избежать огласки в прессе. Мистер Баум неудачно упал, кроме того, раковая опухоль быстро распространяется. – Она переводит дыхание. – Не знаю, придет ли Эллис в сознание. Если это случится, я сделаю все возможное, чтобы вернуть ему картину. Мистер Баум должен ее увидеть. Дэн тоже бы этого хотел.

Повисает пауза. Затем Бэккер говорит:

– Значит, будешь вести расследование в одиночку?

Джулс думает об Адаме. Нет, не стоит упоминать о нем.

– Верно.

– Будь осторожна. Можешь на меня рассчитывать, если тебе что-то понадобится. – Он откашливается. – Есть еще кое-что. Возможно, куда более серьезное. После того как мы с Дэном расстались, я нарыл кое-какую информацию о семье Дассель. Стефан рассказал нам далеко не все… – Бэккера совсем плохо слышно.

– О чем он умолчал? Говорите громче, пожалуйста!

– О том, что его отец Франц в свое время не только возглавил Гитлерюгенд, но и стал членом Имперской палаты музыки[26]. Этот пост – один из лакомых кусков, его приберегали для нацистской элиты. Гельмут Гайслер тоже был членом палаты.

Джулс вспоминает, что в ее документах есть стопка с фиолетовыми стикерами, посвященная похищенным произведения искусства.

– Да, я знаю об Имперской палате музыки.

– Вот только тебе неизвестно, что Франц Дассель был помощником самого Йозефа Геббельса.

– Что?

– Да, он тесно связан с Третьим рейхом. Но это еще не все. Если помнишь из рассказа Стефана, одна из дочерей Арно Баума отвергла ухаживания Франца, и тот решил отомстить, выдав еврейскую семью нацистам. Впрочем, его чувства не ослабели, поскольку позднее отец нашего Стефана использовал свое влияние, чтобы вытащить девушку из Освенцима. Он ее спас. Лилиан – единственная из Баумов, кто выжил.

Джулс останавливается как вкопанная.

– Вы не шутите?

– Знаю, в такое сложно поверить. Девушке на тот момент было лет шестнадцать или семнадцать. Сначала она работала прислугой у Дасселей, а потом – и это самое интересное… – Брэм переводит дыхание, а Джулс крепче прижимает телефон к уху. – Лилиан была не просто служанкой. Вернее, я точно не знаю, в каком качестве она находилась в их доме, но она вышла замуж за Франца Дасселя и развелась с ним через несколько лет после окончания войны. Детей у них не было. Мать Стефана – вторая жена Франца.

Джулс смотрит на двух стариков, которые, несмотря на холодную погоду, увлеченно играют в шашки.

– Как такое возможно?

– И тем не менее. Сказать по правде, я уже много лет занимаюсь поиском похищенных произведений искусства, и вряд ли что-то способно меня удивить. Лилиан до сих пор жива, ей уже за девяносто. У меня есть ее контактная информация – адрес и номер телефона. Пока сложно сказать, будет ли она для нас полезной, но никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Записывай. – В трубке слышится громкий выдох, Брэм курит. – Дэн мне очень нравился.

– Как и вы ему. А мой шеф мало к кому испытывал симпатию.

– Спасибо, приятно слышать, – говорит Бэккер и кладет трубку.

Джулс смотрит на имя и номер телефона, которые записала на обратной стороне все той же салфетки из «Старбакса». Она идет дальше вдоль берега, подходит к самой воде и садится на влажный холодный песок. Озеро лижет носки ее ботинок. Затем Джулс смотрит в туманную даль, желая найти ответы. Вокруг лишь серые, тоскливые и размытые пейзажи. Даже верхушки возвышающихся вдали небоскребов теряются в облаках, словно богатыри, которым снесли головы с плеч. Информации стало слишком много, Джулс уже и сама не понимает, что в центре расследования. Украденная картина? Убийство Дэна? Нечистый на руку арт-дилер? Похищенные произведения искусства стоимостью свыше миллиарда долларов? Родные Эллиса Баума, которых судьба разлучила и раскидала?

Наверное, уже десятый раз за день Джулс спрашивает себя: что бы сделал Дэн? Вот только шеф мертв. Теперь ей решать. Она подбирает гладкий камешек и пускает его по воде подернутого дымкой озера – тот исчезает в тумане. Джулс встает.

«Надо потянуть за одну ниточку, – думает она. – Если повезет, я распутаю весь клубок. А если нет…»

Она гонит неприятные мысли прочь.

Глава тридцать вторая

Джулс пробуждается от глубокого сна и не может сообразить, где находится. Она трет глаза, думая, что мать ей пригрезилась. Однако нет, вот она, стоит у кровати. Джулс чувствует знакомую смесь запахов: кофе, зубная паста, духи «Джорджио Армани». Мама что-то говорит по поводу того, что внизу ее ждет молодой человек по имени Адам Чейс.

– Погоди… Что?

Джулс резко садится и сбивает с тумбочки стакан с водой. Элизабет его поднимает.

– Только что звонил Оуэн и сказал, что к тебе пришел некий Адам Чейс. Почему он заявился в столь ранний час? – Мать поджимает губы. – Один из тех, кто достоин упоминания на твоих разноцветных стикерах?

– Он что, здесь? У нашего дома? – Джулс думает только о том, не остались ли на лице следы засохшего крема от прыщей. – Адам художник. Внук Эллиса Баума. Передай, что я сейчас спущусь.

Надо же, приехал. Как вообще узнал, где она живет? Джулс бросает взгляд на телефон, лежащий рядом с подушкой. Три пропущенных вызова от Адама, он набирал ей вчера поздно вечером и сегодня рано утром. В последние дни она игнорировала его звонки и поток сообщений. И вот Адам явился лично, избегать его дальше не получится.

Джулс отбрасывает одеяло, выскакивает из кровати и, проходя мимо платяного шкафа, ловит свое отражение в зеркале. У нее вырывается стон. Это полный кошмар. Глаза опухли, и вообще она похожа на енота. Вчера Джулс допоздна сидела в офисе матери и изучала биографию Лилиан Баум и семьи Дассель – информации хватило бы на толстенный телефонный справочник. А еще исследовала фотографию Марго де Лоран в парике. Ночь выдалась длинная и трудоемкая, Джулс не вылазила из поисковика, зато ее усилия были вознаграждены.

Кроме того, она воспользовалась советом Брэма Бэккера и утром связалась с редактором издания «Спотлайт». Сначала тот сообщил лишь уже известную Джулс информацию: да, он слышал о смерти Дэна, ему очень жаль; да, он передал мистеру Мэнсфилду снимок, но больше ничего на эту тему сказать не может. Джулс пришлось надавить на собеседника. Она сообщила, что работала в одной команде с шефом и тоже видела фотографию, но ей нужно знать подробности. В конце концов редактор неохотно признал, что снимок сделали в Германии. Джулс не сдавалась и в итоге узнала дату, когда была сделана фотография, и город – Мюнхен. В половине второго ночи она обнаружила в Сети изображение небольшого продуктового магазинчика, запечатленного в левом углу снимка, рядом со зданием, у которого сфотографировали Марго. Торговая точка называется «Мюллер маркт», она расположена на той же улице, где проживал Карл Гайслер. Получается, мадемуазель де Лоран появилась у дома убитого за два дня до ограбления. Видимо, об этом Дэн и хотел сообщить.

Очередное открытие лишь породило кучу новых вопросов. Была ли «Женщина в огне» среди ценностей, похищенных у Гайслера? Это Марго его убила? Или наняла кого-то, чтобы сделали грязную работу за нее? Неужели мадемуазель де Лоран узнала, что Дэн за ней охотится, и расправилась с ним или заказала кому-то?

Что же касается истории взаимоотношений Франца Дасселя и Лилиан Баум, Джулс прошерстила файлы Библиотеки конгресса, просмотрела сотни бумаг, вырезок из старых немецких газет, потертых микропленок и архивных документов и наконец нашла свидетельство о браке, датированное 1945 годом, и свидетельство о разводе, который состоялся в 1948-м. Франц Дассель снова женился в 1951 году. О судьбе Лилиан ничего не известно. Выходила ли она еще замуж? Есть ли у нее дети? Где она работала? Никакой информации. Об Арно Бауме было известно лишь то, что он из известной семьи банкиров. Джулс просмотрела более сотни фотографий, снятых в Берлине в тридцатые годы, и нашла одну-единственную, опубликованную в газете «Берлинер моргенпост», снятую в одном из финансовых учреждений Арно Баума на праздновании двадцатилетия «Б-коммерц банка» в 1932 году. На черно-белом снимке запечатлели Арно и его семью: жену и двух маленьких дочерей. Джулс увеличила фотографию, чтобы получше рассмотреть Лилиан, и обнаружила, что она очень похожа на отца, а еще у нее такой же пронзительный взгляд, как у Эллиса. Снимков Аники Баум найти не удалось. Интересно, какая у нее девичья фамилия? Кем она работала? Если бы только можно было спросить у Эллиса.

Затем Джулс взялась за информацию, которую получила от Бэккера, и узнала, что Лилиан Дассель – она не стала менять фамилию – проживает в Баден-Бадене, в доме престарелых. Ей девяносто три года, родственников нет. Хорошо бы с ней пообщаться. Если, конечно, старушка еще в своем уме.

Слишком много «если».

Проведя девять часов за компьютером, Джулс наконец его выключила. Интуиция подсказывала, что она выбрала нужную ниточку.

А теперь у ее порога Адам. Ситуация усложняется. Джулс уже не в силах думать. Она выпивает две таблетки тайленола и копается в шкафу в поисках любимых черных штанов, в которых занимается йогой, и чистой толстовки. Затем умывается, полощет рот, собирает волосы в пучок, сует ноги в угги, на всякий случай берет куртку и выходит из квартиры. Она по-прежнему злится, но заледеневшее сердце начинает оттаивать. Адам приехал в Чикаго.

* * *

Адам сидит на скамейке, положив руки на колени, и смотрит в пол. За ним наблюдает Оуэн, их консьерж, проработавший в этом доме более пятнадцати лет. Мама всегда говорит, что он не просто привратник, а настоящий ангел-хранитель и защитник. Когда Джулс выходит из лифта, Адам поднимает голову и с надеждой смотрит на нее. Она осознает, что больше не сердится. Только внутри все болит.

– Привет, – говорит Джулс, не зная, с чего начать.

Адам нерешительно делает шаг ей навстречу.

– Привет. Знаю, я свалился как снег на голову. Приехал, потому что ты не отвечала на мои звонки.

Повисает молчание, в голове успевает промелькнуть множество мыслей.

– Что-то с Эллисом? – спрашивает Джулс, молясь про себя, чтобы для визита нашлась другая причина.

Адам с трудом глотает, видно, как ходит его кадык.

– Он по-прежнему в коме. Врачи надеются его вывести на следующей неделе… Посмотрим. Пока никаких точных прогнозов не дают. Родные не отходят от его постели.

«А ты здесь, в Чикаго», – думает Джулс, а вслух совершенно искренне говорит:

– Мне так жаль…

Адам пристально смотрит ей в глаза, словно пытается передать свои мысли. Он очень красив и в то же время довольно стеснителен, как неуверенный в себе подросток, слишком поздно осознавший собственную привлекательность. Джулс сразу это заметила, еще в Монтане, и подумала, что смущение и замкнутость совершенно не соответствуют рассказам о его диких выходках, которыми пестрила пресса.

– Как ты меня нашел? – спрашивает она, мечтая только об одном: чтобы сердце перестало так бешено стучать.

– Проще простого. Гугл. – Адам показывает ей шесть пальцев. – Ты знала, что в Чикаго шесть женщин по имени Джулс Роф и две из них ходят в начальную школу? – Он смотрит на Оуэна, который сверлит его глазами, словно разъяренный питбуль.

Джулс неожиданно для себя смеется.

– Впечатляет. Учитывая, что ты художник.

Адам улыбается, затем уголки его рта ползут вниз.

– Я знаю, что ты видела в моей квартире и что подумала. Ничего не было.

Она вспоминает изображение чувственного тела, дышащие страстью мазки.

– Я точно знаю, что именно я видела. Я ничего не придумала.

Оуэн по-прежнему бросает на Адама злобные взгляды. Джулс улыбается ему и машет рукой, давая понять, что все в порядке.

– Может, поговорим в другом месте? – спрашивает парень.

– Если тебе есть что сказать, говори здесь, – отвечает она ледяным тоном, который так противоречит водовороту чувств у нее внутри.

– Хорошо. – Адам тяжело вздыхает. – Я не спал с Марго, а писал ее портрет. Она пыталась меня соблазнить, даже разделась. Но между нами ничего не было.

– И все-таки ты изобразил ее голую, – констатирует Джулс и вспоминает другую картину, которую видела в лесном домике. Обнаженная Марго пронзает земной шар каблуком. – И не в первый раз…

– Верно. – Его голос переходит в шепот. – Но совершенно точно в последний. – Джулс молчит. Адам нервно трет подбородок. – Я очень расстроился, когда увидел в ванной на полу картину и понял, о чем ты подумала. – Он смотрит на нее, и в глазах плещется боль. – Как мне доказать, что ничего не было?

– Как это ничего? Ты сам однажды сказал, что у каждого холста своя история.

Адам трет глаза – они тоже красные, как будто он не спал.

– Что ж… Марго сообщила мне, что хочет выставить мои работы на ярмарке «Арт-Базель», а потом вдруг разделась и пыталась меня соблазнить. Вполне в ее духе. Она использует тело, чтобы получить желаемое. Для мадемуазель де Лоран секс – способ контролировать человека. Я бы не стал тебе лгать. Раньше у Марго получалось. Всегда. Когда я сидел на наркотиках, у нас были нездоровые отношения, основанные на взаимной зависимости. Я это понял, когда проходил терапию. – Джулс видит выступивший у него на лбу пот и чувствует себя виноватой. Она понимает, что заставляет парня пережить не самые приятные моменты. – Однако все изменилось. Марго больше не может меня контролировать. Она вызывает у меня отвращение.

Джулс все равно не сдается.

– Настолько, что решил написать ее портрет?

Теперь пот выступил у Адама и над верхней губой.

– Не знаю, как объяснить. Но в тот момент я смотрел на нее как художник, а не как мужчина. Красивая оболочка и уродливая натура. Медуза горгона. Я хотел передать эту двойственность, а не желал ее как женщину. Вот в чем разница.

Джулс молчит и обдумывает его слова.

– Это правда, пожалуйста, поверь мне, – умоляюще продолжает Адам. – Я здесь, и мне больно. Для меня важна лишь ты и та ночь, которую мы провели вместе. Как мне убедить тебя, что я испытываю к Марго лишь неприязнь? – Он подается вперед, берет ее за подбородок и приподнимает голову. – Посмотри на меня. У нас с тобой было нечто большее, чем просто секс. – Взгляд Адама смягчается, но руки он не отнимает. – Я впервые за много лет занимался любовью не под кайфом.

Джулс не готова так быстро сдаться, и все же…

– Прости, что причинил тебе боль, – проникновенно шепчет парень. Его рука безвольно падает.

– Ладно, – говорит она так тихо, что Адам, похоже, даже не слышит ее. Он не лжет. Его речи не так красивы, зато искренни. Джулс смотрит на Оуэна, который продолжает сверлить ее гостя взглядом. – Давай пойдем на озеро. Оно недалеко.

Они направляются к водоему, идут вдоль берега и садятся на выступ у воды. На улице холоднее, чем предполагала Джулс. Она застегивает куртку и засовывает руки поглубже в карманы, чувствуя, как соприкасаются их тела, и ловя на себе взгляды Адама.

– Мне нужно кое-чем с тобой поделиться, – тихо начинает Джулс. – Я только тебе могу доверять…

Он терпеливо ждет, пока она собирается с духом, втягивая холодный воздух и глядя вверх, на серое небо. Наконец ее прорывает. Джулс рассказывает обо всем: о смерти Дэна, о фотографии Марго в Мюнхене, о Лилиан Баум-Дассель, о беседе с Брэмом Бэккером и редактором журнала «Спотлайт», о том, что мать боится за ее жизнь…

Глаза Адама периодически расширяются от удивления, однако он ее не перебивает. Когда Джулс наконец замолкает, он берет ее руки в свои и говорит:

– Я еду с тобой.

– Ты о чем? Куда?

– В Баден-Баден, в дом престарелых. Ты ведь туда собралась?

– Да. Такой план, но…

– И оплачиваю все расходы, – с жаром продолжает Адам. – Даже не спорь. Перелет, отель и прочие траты. Деньги у меня есть. Я сидел на игле и много кутил, но не трогал свой основной капитал, а он весьма значительный. – Он смотрит на озеро, а затем продолжает: – Вру. Я изо всех сил старался получить к нему доступ, чтобы удовлетворить свою жажду наркотиков, но родители предприняли меры и сделали так, чтобы я не смог добраться до этих средств. Тогда я их возненавидел. Теперь все изменилось, я им благодарен. Деньги в целости и сохранности, и я могу ими распоряжаться по своему усмотрению. – Адам поворачивается и смотрит на Джулс. – Средств более чем достаточно, чтобы мы, и в первую очередь ты, сделали все возможное и отыскали картину, прежде чем…

«Прежде чем Эллис умрет», – думает Джулс. Адам молча кивает, словно прочитал ее мысли.

– Ты больше не будешь заниматься расследованием в одиночку. Хватит. Можешь передать мои слова маме. Впрочем, если мы с ней познакомимся, я сам ей скажу. – Джулс открывает рот, чтобы возразить, но он прижимает палец к ее губам. – Помни, речь о моем дедушке. Ставки слишком высоки. Дэн мертв. Я не могу допустить, чтобы и с тобой что-то случилось. Особенно теперь. – Он бросает небольшой камешек в озеро, и они наблюдают, как тот шлепается в воду. – Скажи, что ты согласна, иначе я никуда не уеду из Чикаго.

Джулс чувствует, как к щекам приливает кровь. У нее есть команда.

– Идет. С условием, что приказы отдаю я. – Она выпрямляется. – Ты финансируешь проект, а я разрабатываю план действий.

– Что ж, это справедливо.

Они смеются. Джулс смотрит, как мутная вода облизывает бока камней.

– Тебе нельзя отправляться в Баден-Баден. Ты и так рисковал, приехав сюда. За тобой могли следить. На носу выставка, тебе нужно закончить картины… И, что самое важное, – продолжать дурачить Марго, для чего ты должен быть в Нью-Йорке…

– Ты ни при каком раскладе не отправишься в Германию одна, – возражает Адам. – Если только…

– Ну уж нет, ни за что! – Она мотает головой. Этого еще не хватало.

– Вот именно, – улыбается Адам. – Возьмешь с собой маму. По твоим рассказам я могу судить, что она вполне годится для такой миссии и, что самое главное, позаботится о том, чтобы с тобой ничего не случилось и ты не пустилась в авантюры.

Прежде чем Джулс успевает ответить, Адам наклоняется к ней, обнимает и крепко прижимает к себе. Она утыкается лицом в мягкую куртку и вдыхает его запах, несколько резкий после долгого перелета и стресса. Он до боли знаком, словно Джулс впитала его с молоком матери. Они смотрят на озеро: еще несколько минут назад его поверхность бороздили волны, а теперь она на удивление гладкая.

«Поехать с мамой? – думает Джулс. – Ни за что».

Хотя, возможно, в этом что-то есть. Гениальное прикрытие.

Адам находит единственный незакрытый участок тела – ее шею – и прижимается к ней губами. А Джулс размышляет о том, как обманчиво спокойна поверхность озера и как в любую секунду все может измениться.

Глава тридцать третья

Корран, Франция

Марго снова летит в Корран. Последняя проверка перед ярмаркой «Арт-Базель»: нужно убедиться, что все идет по плану и она не упустила ни одной детали. Цель этой поездки, в отличие от предыдущих, – обеспечить себе гарантии. Мадемуазель де Лоран не хочет ничего оставлять на волю случая. Она видела картины Адама и понимает, что кольцо вокруг нее сжимается. Нужно найти документы, подтверждающие, что Марго – законный владелец «Женщины в огне». Они должны быть где-то здесь.

Она в бункере, перетряхивает семейный архив. Нужно найти справку-счет, договор о приобретении картины, чтобы доказать, что Шарль де Лоран получил ее законным путем. А во время войны был вынужден продать. В свете тенденции возвращать похищенные нацистами произведения искусства бывшим хозяевам это будет означать, что Марго имеет все основания претендовать на полотно, кто бы его ни нашел.

Дед весьма скрупулезно относился к документам, вел систематические каталоги отдельно по каждому из видных художников, арт-дилеров, коллекционеров, хранителей музеев после того, как был вынужден покинуть Париж в годы Второй мировой. Он укрылся в деревне и поддерживал тесные связи с сотрудниками Лувра, помог спасти наиболее значимые картины из их фонда. Бункер стал перевалочным пунктом, откуда холсты тайно переправлялись за границу, и каждый свой шаг Шарль фиксировал документально. Даже после окончания войны дед не забросил архив, продолжая собирать сведения о деятелях в области современного искусства вплоть до своей смерти.

Марго просматривает скопившиеся в бесчисленном количестве записи, сертификаты и договоры, оставляя после себя полный беспорядок вместо методично организованного каталога. Вдалеке слышатся приближающиеся шаги. Уайатт Росс. Только его не хватало.

– Я занята! – рявкает она.

Топот ботинок «Доктор Мартенс» стихает.

– Мне нужно с тобой поговорить! – кричит он в ответ, и его голос эхом разносится в заставленном стеллажами хранилище.

– Позже! – орет Марго. – Убирайся!

Росс что-то раздраженно бурчит и уходит.

«Вот и хорошо, – думает Марго, – вали в свою хакерскую пещеру».

Она не хочет никого видеть. У Уайатта был шанс самому найти документы, но он облажался. Вот только бумаги точно здесь, и Марго отыщет их, сколько бы времени это ни заняло. Она окидывает взглядом бесчисленные папки и вспоминает дни, проведенные в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета, ее alma mater. Марго развлекалась тем, что приходила в весьма обширный отдел, посвященный истории искусства, закрывала глаза и наугад вытягивала книгу, а затем заставляла себя прочитать ее от корки до корки вне зависимости от того, что ей попалось. Ей нравилось бросать себе вызов, ставить сложную задачу и в итоге выходить победительницей.

Марго вытирает рукавом выступивший на лбу пот и бросает взгляд на бесчисленные стеллажи и шкафчики в архиве. Здесь хранятся сотни тысяч документов. Если бы только дед был жив, он бы ей помог, все сложилось бы иначе. Он вышвырнул бы ее распутного отца из бизнеса прежде, чем тот все испортил. Марго с Шарлем завоевывали бы мир искусства вместе: его ум, проницательность и внимание к деталям отлично дополнило бы ее умение находить алмазы и превращать их в бриллианты. А теперь Марго приходится по кускам собирать империю, разрушенную казановой, любителем алкоголя и азартных игр, ничтожеством, промотавшим все семейные ценности, которые словно манна небесная упали прямо в его скользкие руки.

«Подумать только, отец уже мертв, а я до сих пор его ненавижу», – проносится в голове у Марго.

Прошло несколько часов. Архив выглядит так, словно здесь прошел ураган. Мадемуазель де Лоран не сдается и перетряхивает все папки, которые могут иметь хоть какое-то отношение к картине. Документы, касающиеся Эрнста Энгеля, – ничего. Гельмут Гайслер – тоже пусто. Немецкие художники – опять неудача. Марго перебирает стеллаж за стеллажом, но ничего не находит. Выбившись из сил, она садится у стены, мучаясь от жажды и умирая от усталости, отказываясь признать, что потерпела неудачу.

– Поговори со мной, – шепчет Марго, глядя вверх на сводчатый потолок с балками. – Хватит играть, скажи, где искать.

Внезапно в ее мозгу как будто загорается лампочка. Марго знает, где документы. Дело не в картине, а в ее владельце. «Женщина в огне» никогда не была для деда товаром, она стала частью его жизни.

Мысли в голове быстро сменяют друг друга. Марго встает и потягивается, чувствуя прилив энергии, которая побуждает ее действовать. Пиная ногами стопки бесполезных листов, она направляется к дальней стене архива. Дед как-то говорил, что невероятное полотно Энгеля продлило жизнь его жене, единственной женщине, которую Шарль любил. Картина наполнила радостью дни умирающей и помогла облегчить боль. Поэтому Марго и не нашла записей о сделке среди деловых бумаг. Они должны быть в личных папках.

Она направляется к шкафчику со скромной надписью «Сильви де Лоран» в последнем ряду. Еще до того как открыть папку, Марго знает: документы здесь. «Женщина в огне» не бросит ту, которая была Шарлю дороже всего на свете.

Когда мадемуазель де Лоран видит пожелтевший и выцветший договор, под которым стоит красивая подпись деда, по телу растекается обжигающая волна. Автограф Гайслера практически неразличим, видны только первые буквы имени и фамилии. В папке оказывается еще один бесценный подарок: дневник в кожаном переплете. Свидетельство из первых рук. Сердечный приступ слишком рано забрал Шарля на тот свет, поэтому Марго знает лишь часть истории. Листая потрепанные страницы, она понимает, что сейчас найдет недостающие звенья.

Глава тридцать четвертая

Париж, 1939 год

Кто-то начал колотить во входную дверь галереи – громко, нагло, настойчиво. Ничего хорошего. Шарль де Лоран покачал головой. Невероятно. Все возможные меры предосторожности приняты. Он не из тех, к кому можно вломиться без предупреждения. Существуют определенные правила поведения, этикет, Шарль – уважаемый человек. У него есть покровители, его друзья занимают высокие посты, все культурные учреждения Парижа прислушиваются к его мнению. Если Шарль де Лоран говорит, что художник талантлив, – значит, так и есть.

Он встал у рабочего стола, вцепившись в край и слушая непрекращающиеся удары. Это совершенно точно не визит вежливости. Дыхание Шарля участилось, глаза начало жечь.

– Де Лоран! – вопит кто-то за дверью. – Де Лоран!

Шарль повернулся к двум своим юным сотрудницам – те застыли на месте, разинув рты.

– Уходите! Берите свои вещи и улизните через подвал. Будьте осторожны!

В дверь продолжали колотить – словно отказывающийся сдаться капризный ребенок устроил истерику.

– Де Лоран, черт тебя подери, открой дверь!

Нежданный гость говорил по-французски, но с немецким акцентом. У Шарля сжалось сердце. «Картины, – подумал он. – Они пришли за картинами».

На лбу выступил пот, грудь сдавило. Что ж, по крайней мере, он успел спасти много бесценных полотен. Часть спрятана в его замке, часть уже в Соединенных Штатах, третья партия неделю назад отправилась в Испанию, в Малагу, к его коллеге.

«Спокойно, – сказал себе Шарль, направляясь к двери. – Нельзя показывать им, что ты боишься».

У входа стояли пять мужчин разного роста и возраста – мрачный отряд в кожаных куртках. Шарль остановился в проеме и изо всех сил старался, чтобы голос его не выдал.

– Чем могу быть полезен, джентльмены?

Тот из незваных гостей, что стоял в середине, самый низкий, ворвался в галерею так, словно он ее владелец. Шарль прекрасно знал, кто перед ним, и не переставал упрекать себя. Ему следовало подготовиться, предвидеть, что этот человек скоро появится.

Человек остановился в фойе и подождал, пока остальные его догонят. Они, словно роботы, зашли внутрь и выстроились полукругом рядом с начальником, ожидая приказов. Впрочем, тот не обращал на подчиненных никакого внимания, очарованный великолепной, известной на весь Париж галереей.

– Она еще лучше, чем я думал… – Человек медленно повернулся к Шарлю, сделал своим людям знак оставаться на месте и указал на следующее заполненное картинами помещение. – На пару слов.

Шарль проследовал за посетителем в главный зал – гордость галереи, просторное святилище с шестиметровыми потолками и хрустальной люстрой с подвесками, заливающей полотна теплым светом и подчеркивающей их красоту. Любое его новое приобретение начинало путешествие отсюда. Если покупатель не находился в течение месяца, холст перекочевывал на второй этаж. Но сейчас, когда незваный гость начал молча кружить по залу, сложив руки за спиной, Шарлю захотелось набросить покрывала на бесценные картины, защитить их от ядовитого взгляда негодяя.

– Модильяни. Леже. Пикассо. Сезанн. – Человек произносил фамилии таким тоном, словно был знаком с художниками лично. – Бесценные произведения искусства. Вам можно позавидовать, месье де Лоран. – Посетитель огляделся. – Глупо с вашей стороны не держать охраны.

«Верно, – подумал Шарль. – Еще как глупо».

На самом деле у его двери всегда дежурили два сотрудника, однако сейчас они ушли на обед. Скорее всего, за галереей следили и выбрали момент, когда владелец будет один.

– А вы кто такой? – поднял брови Шарль, изображая удивление, хотя точно знал, кто к нему пожаловал. Любому, кто читает газеты, знакомо имя его гостя.

– А, хотите поиграть? Что ж, давайте. – Посетитель изобразил поклон. – Гельмут Гайслер к вашим услугам. Разумеется, вы обо мне слышали. Как и я о вас, Шарль де Лоран. – Он презрительно улыбнулся. – Мне всегда смешно, когда натыкаюсь на «де» в вашей фамилии. И как это вам, еврею, удалось заполучить эту завидную приставку, которой могут похвастаться только знатные семьи? Кому вы заплатили?

Шарль даже не поморщился.

– Вот почему ваше лицо показалось мне знакомым, – язвительно сказал он, прекрасно понимая, что нельзя демонстрировать слабость. – Вот только тот Гельмут Гайслер, которого я знал, некогда был директором музея Кёнига Альберта в Цвиккау. Он специализировался на современном искусстве, болел им. Тот Гельмут Гайслер, которого я знал, обучался живописи в манере экспрессионизма, и его наставником был не кто иной, как Эрнст Энгель. – Шарль поднял вверх дрожащий палец. – Гельмут Гайслер, которого я знал, воспевал экспрессионистов. В его музее на последней выставке, которая называлась, – Шарль театрально щелкнул пальцами, – «“Мост” и “Синий всадник”[27]: экспрессионисты, новое поколение в современном искусстве», были представлены работы некоторых моих художников. А затем он покинул пост и предал движение, которое ранее превозносил. Это вам, герр Гайслер, можно было позавидовать. – Шарлю едва удавалось сдерживать закипающую ярость. – Что с вами произошло?

– Я бы посоветовал вам придержать язык, – ответил Гайслер, и все же его лицо нахмурилось.

«Худший из нацистов, – подумал Шарль. – Предатель». В отличие от Макса Крюгера, который лишь притворялся, что помогает Третьему рейху, а сам спасал произведения искусства. Гайслер же возглавил кучку воров, втаптывающих в грязь и уничтожающих произведения искусства и их создателей, которых сам же когда-то превозносил.

– Где она? – спросил нацист, обводя глазами стены галереи и останавливая взгляд на винтовой лестнице в центре зала, ведущей на второй этаж. Он указал на потолок. – Она там?

– Кто «она»? – Шарль притворился, что не понимает, о чем речь. За внешним спокойствием скрывалась охватившая его паника.

– Перестаньте корчить из себя идиота. Мне известно все о последней работе Эрнста Энгеля и истории ее создания.

«Истории ее создания»? У Шарля перехватило дыхание. Он провел множество бессонных ночей, размышляя, кем могла быть та женщина, ставшая для художника музой. А этой двуличной немецкой свинье известно все. Ну разумеется. Гайслер – продажная тварь. Он не смог смириться с талантом и славой Эрнста Энгеля, поэтому стал куратором экспрессионистского движения, чтобы сделать себе имя. Шарль знал, что нацист пробовал себя в качестве художника, но потерпел неудачу, и даже видел некоторые его весьма посредственные работы. По-видимому, Гайслер так сильно завидовал Энгелю и его друзьям, что, придя к власти, в первую очередь решил уничтожить человека, который некогда был его наставником, и развалить движение, в ряды которого не смог влиться. Нет никого опаснее живописца с ущемленным самолюбием, жаждущего отомстить.

– И что же это за история? – не сдержался Шарль.

Гайслер снисходительно улыбнулся и проигнорировал вопрос.

– Значит, она у вас, верно? Я так и знал. Давайте не будем усложнять ситуацию. Ваш дружок Макс Крюгер пока жив. Пока. Он сломался во время допроса. Его дом сожжен, коллекция картин в наших руках, родные арестованы. Мне продолжать? Герр Крюгер изменил своей стране и вел переписку с предателями. И все ниточки ведут к вам.

Черные глазки Гайслера сверкнули, словно у жутких персонажей с «Мрачных картин»[28] Гойи, и Шарль внезапно почувствовал, как его тело сковал холод.

– Я пришел за картиной, – отчеканил Гайслер. – И не уйду без нее.

Шарль сложил руки на груди и широко расставил ноги.

– Если вы немедленно не покинете галерею, я позвоню в полицию.

Нацист захохотал так, что его маленькие глазки превратились в узкие щелочки. Злобный язвительный смех разнесся по всей галерее.

– Не тратьте силы. Ваша бравая полиция отныне сотрудничает с нами. Контрабандистов никто не любит. А евреев-контрабандистов – особенно. В частности, французы, которые на первое место ставят культуру и моду, отводя своим жалким вооруженным силам далеко не первое место. – Ноздри Гайслера начали раздуваться. – Где картина?

Сердце Шарля гулко стучало. Он изо всех сил старался, чтобы выражение лица его не выдало.

– Ее здесь нет. Отправлена в Соединенные Штаты, там она будет в безопасности.

Нацист погрозил Шарлю пальцем.

– Вы врете. Я постоянно имею дело с лжецами. У вас дернулся глаз, искривились губы, ноги нервно шаркают по полу. Все признаки налицо. Или отдайте картину, или последствия будут крайне неприятными. – Гайслер указал на «Старого гитариста» Пикассо, выполненного в различных оттенках синего. – Рейх придет во Францию. Это неизбежно. И тогда я лично прослежу за тем, чтобы вы лишились всего имущества и всех картин. Более того, я заполучу список ваших драгоценных клиентов и конфискую произведения искусства и у них тоже.

Нацист подошел ближе, и по его дыханию Шарль понял, что на обед тот ел что-то с луком, чесноком и сыром.

– Стоит ли одна картина таких последствий? – прошипел Гайслер. – Отдайте холст, и я обещаю, хотя с евреями обычно не церемонюсь, что больше ни вас, ни клиентов никто не потревожит. Ваша бесценная галерея по-прежнему будет существовать. Как и личная коллекция – разумеется, кое-какие полотна мы конфискуем. – Нацист потер ладони, словно желая согреться. – Ну так как?

– Почему именно эта работа? – Шарль не мог не спросить. – Вы проделали столь долгий путь, чтобы заполучить всего одну картину. И потом, разве ваши люди не избавляют мир от так называемого «дегенеративного искусства»?

Гайслер немного помолчал, обдумывая ответ.

– Все из-за нее. Из-за модели.

– Из-за модели? – поинтересовался Шарль. – Кто она вам?

Нацист покачал головой, явно не собираясь вдаваться в подробности.

– Лучше спросите, кто она для Германии. Понимаете, в чем прелесть? Я не обязан перед вами отчитываться. Могу взять то, что захочу, когда захочу, и ничего не объяснять. Вот в чем власть. Она и есть настоящее искусство.

Он театрально развел руками, и Шарль понял, что этот безбожный человек нарушит любое данное им обещание.

Гайслер повернулся на каблуках, словно одна из балерин Дега, и сделал своим головорезам знак следовать за ним.

– Даю вам час, де Лоран. Или отдаете картину, или лишаетесь всего. – По пути к выходу нацист положил на стол заранее составленный договор. – Подпишите и получите деньги за холст. Мы всегда оформляем сделки согласно закону.

Хлопнула дверь.

Шарль посмотрел на договор – всего одна страничка. «Согласно закону», как же. Да они просто воры! Ему заплатят две тысячи франков за полотно, которое стоит в тысячу раз больше. Но разве он может подставить родных, клиентов, художников?

Со слезами на глазах Шарль потянулся за автоматической ручкой «Монблан» с таким чувством, будто даже она его осуждает, и подумал: «До этой минуты я еще никогда не заключал сделки, о которой буду сожалеть всю оставшуюся жизнь».

Глава тридцать пятая

Чикаго

Уже почти семь вечера. Адам стоит в дверях квартиры Джулс и не торопится уходить, несмотря на то, что несколько минут назад позвонил Оуэн и сообщил, что такси приехало.

– Я правда рада, что ты приехал, – говорит Джулс. Она не хочет с ним расставаться.

Адам придвигается к ней поближе.

– Я тоже. – Он хмурит брови и спрашивает отеческим тоном: – Пообещай, что не передумаешь и возьмешь маму с собой. Хочу снова это услышать.

Джулс указывает на мать, которая возится в другом конце квартиры, делая вид, что не прислушивается к их разговору.

– Ты же с ней познакомился. Все предпочитают не связываться с Элизабет Роф. – Она смеется. – В десятый раз: обещаю.

– Ярмарка «Арт-Базель» через несколько недель, – напоминает Адам. – Как я уже говорил, отработаю там, а потом…

Его губы совсем близко. Джулс чувствует аромат лаванды и ванили – после прогулки у озера Адам освежился в ванной и использовал ее гель для душа. А потом мама накрыла на стол и устроила Адаму настоящий допрос, будто они в суде. Никто из них двоих не отводил глаз.

– Сообщи, когда доберетесь до пункта назначения, – наконец говорит Адам.

– Мы же это обсуждали. Если за тобой следят…

– И сошлись на том, что я и так уже нас скомпрометировал поездкой в Чикаго. Верно?

– Да. – И в самом деле, если у Марго были какие-то подозрения, теперь она убедилась в том, что они не беспочвенны. – Я вообще не понимаю, что теперь делать, кроме как продолжать двигаться вперед. – Джулс слегка отстраняется, чтобы собраться с мыслями. – Возможно, мне стоит вернуться к легенде журналистки, которая собирает материал о похищенных произведениях искусства. Я подумаю, как лучше сделать, после возвращения из Германии.

Адам снова притягивает ее к себе.

– Буду скучать по тебе и этим непослушным кудряшкам. – Он берет непокорную прядь, наматывает ее на палец, а затем отпускает. Затем страстно целует Джулс в губы, неохотно разжимает объятия, поворачивается и идет к лифту.

– Сообщай мне о состоянии Эллиса! – кричит она ему вслед.

Двери лифта открываются, но Адам медлит. Их глаза встречаются в последний раз, и Джулс чувствует, как внутри что-то подпрыгивает. Адам входит в кабину, и по ее телу бегут мурашки. Дэн мертв, Эллис в коме. Бог любит троицу.

* * *

Похоже, поездка с мамой – лучший вариант.

Когда Адам уезжает, Джулс тут же звонит директору дома престарелых в Баден-Бадене, чтобы узнать, пускают ли к Лилиан посетителей. Она делает вид, что хорошо знакома с семьей Дассель, и объясняет, что они с мамой впервые путешествуют по Германии и будут проездом в Баден-Бадене. Возможно, Лилиан Дассель сможет принять их за чашечкой чая?

Сначала директор отказывает, говоря, что посещения разрешены только близким родственникам. Джулс тут же применяет заранее припасенный безотказный, как она надеется, прием.

– Мой дед был другом отца Лилиан – до того как мистер Баум погиб в концлагере.

Ей немного стыдно за эту ложь и попытку сыграть на холокосте, зато она уверена, что чувство вины, которое испытывают немцы, откроет ей доступ к Лилиан Баум.

Повисает долгое молчание. Наконец директор говорит:

– Что ж, в таком случае, думаю, мы можем сделать исключение. Один час. Госпожа Дассель неважно себя чувствует, боюсь, больше я ничего не могу предложить. Ждем вас.

– Прекрасно. Danke schön[29]. – Это одна из десяти фраз, которые Джулс может сказать по-немецки. Одного часа катастрофически мало. Ей придется напрячь мозги и действовать очень быстро.

Она кладет трубку и начинает готовится к поездке: скачивает немецкий разговорник, записывает номера посольства США, полиции, «скорой помощи». А затем идет в комнату матери и ненадолго останавливается в дверном проеме. Джулс до сих пор не верится, что она едет с ней, а не с Дэном. Как будто ей снова девять лет, когда школьные подруги создали «Группу принцесс» и решили, что раз в месяц будут устраивать посиделки с папами. Джулс прекрасно помнит, как вернулась из школы в слезах, чувствуя себя лишней, ведь у нее отца не было. С серьезным выражением лица Лиз Роф тогда сказала: «Я пойду с тобой. Я могу быть и мамой, и папой».

Джулс помнит, как смущалась, когда пришла в дом своей подруги Кейли. Когда они вошли в комнату, отцы с дочками сидели тесным кружком. Никто ничего не сказал, но по глазам было видно, о чем все думали. Джулс стало стыдно, все тело начало покалывать. Но мама никогда бы не позволила, чтобы окружающие их жалели. «Выше голову, дочка! У некоторых детей вообще нет родителей. У меня есть ты, а у тебя есть я». На следующее собрание «принцесс» Элизабет заявилась с гордо поднятой головой. И все единодушно признали, что капкейки мисс Роф – лучшие.

Джулс входит в комнату, садится на кровать в позу лотоса и наблюдает, как мать пакует вещи.

Элизабет стоит перед платяным шкафом и размышляет, что ей может пригодиться. Затем поворачивается к дочери.

– Позволь уточнить. Мы пролетим шесть с половиной тысяч километров лишь для того, чтобы часок пообщаться с какой-то старушкой? Оно того стоит?

– Позволь задать тебе вопрос. Как далеко ты готова отправиться, чтобы поговорить с ключевым свидетелем, который может решить судьбу твоего дела?

Элизабет расправляет плечи и выдыхает через нос, как всегда делает, когда ей приходится согласиться с аргументами адвоката противной стороны.

– Да я бы и за шесть тысяч километров отправилась. Твоя взяла, – признает мама и с сияющими глазами садится на кровать рядом с дочкой. – Кстати, мне очень понравился Адам. Если тебе, конечно, интересно.

– Мне он тоже нравится, – быстро говорит Джулс. Она довольна, но не собирается развивать эту тему. Сейчас нужно быть лишь журналистом – бескомпромиссным и сосредоточенным, а не проигрывать заново в голове все детали визита Адама.

Элизабет обнимает ее и притягивает к себе.

– Как ты? Я видела, как вы друг на друга смотрели. Никто из вас явно не хотел, чтобы Адам уезжал.

– Все хорошо. Мне сейчас нужно думать о предстоящей поездке. – Джулс прекрасно понимает, что мама наблюдает за ней и позже снова вернется к Адаму. Она решает сменить тему и указывает на черное платье, венчающее кучу вещей в небольшой дорожной сумке. – Ты решила, что мы пойдем в оперу?

Мать смеется.

– Баден-Баден – известный спа-курорт. Там есть казино, Музей Фаберже, а еще Зал музыкальных фестивалей – слышала о таком? Второй по величине центр исполнительского искусства в Европе. Раз уж мы отправляемся в путешествие, почему бы не развлечься как следует? – Элизабет с вызовом скрещивает на груди руки. – Так что да, я беру черное платье.

Джулс качает головой.

– «Развлечься»? Вообще-то мы едем работать. Всего на три дня. Два проведем в дороге, а еще один – в доме престарелых. Но если ты хочешь взять свой наряд…

– Я его беру.

Элизабет кладет платье в сумку. Джулс наблюдает за ней и думает: «Поверить не могу, что позволила Адаму себя уговорить».

Мама заканчивает собираться и аккуратно расправляет красный кардиган поверх остальных вещей – будто торт глазирует. Затем застегивает молнию и смотрит на Джулс.

– Я еще и весьма способная. Дай мне поручение. Например, изучить документы. Знаю, это твое дело, но я ведь могу не только играть роль сопровождающей. Как ты, наверное, знаешь, мои бабушка с дедушкой говорили на идише. Я его понимаю, а он очень похож на немецкий.

Джулс оценивающе смотрит на мать и думает о кипе документов, касающихся Дасселей. Наверное, Элизабет может принести пользу, особенно в том, что касается законов о реституции. Кроме того, у нее есть возможности изучить финансовое положение компании Марго. А еще Джулс точно пригодится лишняя пара глаз и ушей. Ее мать не только умна и компетентна; ей нет равных, когда нужно найти лазейку или несостыковку. «Хватит сопротивляться», – командует себе Джулс. «Дотошная Лиз» – как прозвали мать в офисе – может быть полезной в любом наряде.

Глава тридцать шестая

Баден-Баден, Германия

Самолет авиакомпании «КЛМ» приземляется в аэропорту Франкфурта утром. Джулс с мамой приняли бенадрил и крепко проспали в течение всего долгого перелета с остановкой в Амстердаме. Они садятся в такси, чтобы добраться до Баден-Бадена. Джулс смотрит на навигатор и понимает, что они приедут на час раньше назначенного времени.

Дорога к «Дому у моря» – так называется дом престарелых – настолько живописна, что у путешественниц захватывает дух. Водитель предложил им два маршрута на выбор: поехать по автостраде А8, где ведутся ремонтные работы и возникают пробки, или выбрать более длинный путь, проходящий по красивым местам, по равнинам, где протекает Рейн, и пересекающий северную часть Шварцвальда с его покрытыми снегом елями, тропинками и небольшими затерявшимися в глуши виноградниками. Элизабет роется в словаре и находит нужное слово:

– Szenisch! Живописный!

Джулс не спорит и улыбается: все равно у них много времени. Сев в машину, она слегка приоткрывает окно и вдыхает холодный воздух. Пейзажи за окном кажутся нереальными, словно сошли со страниц книжки со сказками. Небо затянуто облаками, вдоль дороги тянется густой лес, деревья запорошены снегом. Если бы только Адам мог увидеть и запечатлеть эти красоты!

Мама по привычке достает путеводитель и, к неудовольствию Джулс, сыплет интересными фактами.

– Ты знаешь, что сказал Марк Твен о Баден-Бадене? «Здесь через десять минут вы забываете о времени, а через двадцать – обо всем на свете».

– Никогда не слышала.

Они въезжают в пригород Баден-Бадена, вдалеке виднеется гора Меркур – знаменитый пик высотой шестьсот с лишним метров, названный в честь римского бога Меркурия. Десять минут назад мама уже поведала об этом в ходе своей лекции по истории. Джулс указывает вдаль, туда, где виднеется нечто, похожее на виноградник.

– Смотри! Видишь вон там, впереди? Это и есть «Дом у моря». – Она бросает взгляд на мать. – Говорить буду я, хорошо? У нас всего час, чтобы получить необходимую информацию. Помни, нас интересует только картина. Пожалуйста, не вмешивайся в беседу.

Элизабет смеется.

– Есть, шеф! Вряд ли тебе будет приятно это слышать, но сейчас ты очень напоминаешь меня. Я не привыкла выполнять чьи-то приказы. Впрочем, не волнуйся. Представлю, что я стажер, буду молча пить чай и не открывать рта. Если только…

Джулс бросает на мать полный упрека взгляд.

– Никаких «если». Люблю тебя.

Водитель останавливает автомобиль в конце длинной подъездной дорожки. Они договариваются, что такси заберет их отсюда через час и доставит в город, в отель, любезно оплаченный фондом Адама Чейса.

Джулс и Элизабет стоят перед большим занесенным снегом зданием в средневековом стиле с готическим фасадом, ажурными шпилями и горгульями.

– Больше похоже на королевскую обитель, чем на дом престарелых, – замечает Джулс, когда они входят внутрь. – Интересно, ров с водой тоже есть?

Они идут к стойке администратора через богато декорированное фойе: мозаичный пол, внушительные мраморные колонны, фрески на стенах, скульптуры. Элизабет шепчет:

– Господи, да это настоящий музей! Когда я буду на последнем издыхании, можешь поместить меня сюда, разрешаю.

Путешественницы называют администратору свои имена, и через несколько минут к ним выходит директор, представившаяся как Иоганна Луц. Она предлагает гостьям совершить небольшую экскурсию, Джулс с радостью соглашается. Иоганна больше похожа на стюардессу, чем на директора дома престарелых. Светлые волосы стянуты в небольшой хвостик, черные брюки дополняют белая накрахмаленная рубашка и галстук-бабочка. По-английски Иоганна говорит с сильным акцентом. Она быстро показывает огромную столовую, спортзал, небольшой кинотеатр, бальную залу – да, в этом доме престарелых есть даже бальная зала, отчего брови путешественниц дружно ползут вверх, – и внутренний дворик. Заведение явно предназначено для богатых и знаменитых.

«Интересно, – думает Джулс, – откуда у Лилиан такие средства? Дассель оставил ей щедрое содержание после развода? Запачканные кровью деньги, чтобы старушка не вспоминала о нацистском прошлом семьи бывшего мужа?»

– Откуда вы? – спрашивает Иоганна. – Сказать по правде, фрау Дассель живет здесь уже почти пять лет, но держится особняком. Она почти не общается с другими нашими постояльцами и не указала ни одного имени в списках посетителей. Ваш звонок потряс меня до глубины души.

– Мы из Чикаго, – говорит Джулс и тут же добавляет: – Но ведь кто-то же оплачивает содержание фрау Дассель в вашем заведении?

Иоганна натянуто улыбается.

– Она оплатила всю сумму сама, когда приехала к нам. Пребывание здесь до самой смерти.

Возникает неловкая пауза. Джулс смотрит на мать умоляющим взглядом. Та, прочитав мысли дочери, быстро берет инициативу в свои руки:

– Расскажите, как Лилиан проводит здесь время. Что ей больше всего нравится делать?

Элизабет произносит это таким тоном, словно знает старушку вот уже много лет.

Иоганна смягчается и с видимым удовольствием отвечает на вопрос, прижимая к груди папку-планшет:

– Фрау Дассель полюбилась наша творческая программа. Когда она приехала сюда, то много рисовала и вязала свитера. Она любит гулять, причем в любую погоду. У нее есть любимое место под деревом и… А вы что можете о ней рассказать? Мне всегда любопытно узнать что-то новое о наших постояльцах.

Джулс открывает рот, чтобы ответить, но не может произнести ни слова. К этой части представления – личной беседе с директором – она не готова. Элизабет смотрит на нее и, когда дочь кивает, давая ей зеленый свет, снова берет слово. Они обе знают, что в искусстве ведения светских бесед с целью получить нужную информацию Лиз Роф нет равных.

– Лилиан – из семьи банкиров. – Элизабет придерживается проверенной тактики и опирается на факты. – Мой покойный муж трудился в той же отрасли. Его семья уехала из Германии до начала войны. Супруг, разумеется, родился в Америке, но часто слышал рассказы о семье Лилиан… – Она бросает взгляд на Иоганну, которая поправляет бабочку с таким видом, словно хочет сказать: «Мы все это уже слышали».

– Надеюсь, вы приятно проведете время с фрау Дассель, – отрывисто бросает директор. – Сегодня на удивление хорошая погода. Я попрошу кого-нибудь доставить нашу постоялицу в сад, к ее любимому дереву. На улице есть обогреватели, – добавляет она с таким видом, словно их наличие способно компенсировать последствия войны. – Вас никто не побеспокоит. Напоминаю, у вас всего час. Таковы правила. Благодарю за понимание.

Иоганна наконец уходит, оставив путешественниц во дворике. Джулс поворачивается к матери.

– Спасибо, что помогла выкрутиться. Прости, что нагрубила тебе в такси.

– Рада, что смогла оказаться полезной. – Элизабет широко улыбается. – Теперь твой ход.

Спустя десять минут во дворике появляется Лилиан Дассель. Сиделка везет ее в кресле-каталке. Джулс и Элизабет стоят и ждут. Старушка тихо что-то говорит своей сопровождающей по-немецки. Та останавливает кресло и уходит.

Лилиан очень бледна, ее кожа кажется почти прозрачной. Густые седые волосы, неожиданно длинные для женщины столь преклонного возраста, обрамляют лицо, словно два кучевых облака. Скулы настолько острые, будто кости вот-вот проткнут кожу. Старушка похожа на привидение или какое-то существо из потустороннего мира – впрочем, по-своему даже симпатичное. Не успевает Джулс открыть рот, как фрау Дассель первой начинает говорить:

– Я все прекрасно помню. У меня нет родственников в Америке. – Голос Лилиан слегка надтреснутый, говорит она отрывисто. – Кто вы?

Джулс и Элизабет в растерянности. Они готовились к безучастности, деменции, отрешенному взгляду, однако фрау Дассель определенно в своем уме. Впрочем, даже хорошо. Возможно, поездка окажется не напрасной. Джулс воодушевляется и напоминает себе, что в их распоряжении всего лишь час.

– Вы правы, фрау Дассель. Мы незнакомы. Меня зовут Джулс Роф, я журналистка из Чикаго. Это моя мать Элизабет. Она адвокат. Боюсь, мы вас шокируем…

– Меня ничто не может шокировать, – холодно отвечает Лилиан, и Джулс отчетливо понимает, что так и есть. Она решает говорить без обиняков.

– Мы ищем одну картину. Ваш… – Интересно, как его назвать? Сын любовницы вашего отца? – Вы знаете, кто такой Эллис Баум?

– А должна? – Губы фрау Дассель растягиваются в улыбке, но по ее острому взгляду Джулс понимает, что старушка точно знает, о ком речь. Будет непросто.

– Он наш друг. Он ищет одну картину.

Голубые глаза Лилиан широко распахиваются, а затем происходит немыслимое. Лицо фрау Дассель искажается, и она начинает хихикать, словно одна из ведьм в «Макбете». Смех быстро стихает, глаза превращаются в узкие щелочки – теперь старушка плачет.

– Джулс! – Элизабет выразительно смотрит на дочь. Надо что-то делать.

Джулс собирается. Критический момент настал – она это чувствует. Нельзя утешать Лилиан, она не ищет жалости. Нужно подождать и дать ей высказаться. Смех сменился слезами, а за плачем последует исповедь. Джулс уже наблюдала такое раньше, она прислушивается к тому, что ей подсказывает инстинкт, протягивает руку и накрывает худенькую ладонь фрау Дассель, покрытую таким количеством старческих пятен, что под ними почти невозможно различить кожу.

– В чем дело? – осторожно, но настойчиво интересуется девушка и крепче сжимает пальцы пожилой женщины. – Вы можете мне все рассказать.

По лицу Лилиан бегут слезы.

– Я знаю, о какой картине вы говорите. Проклятое полотно разрушило мою семью – вы это понимаете, юная леди?

В окне показывается сиделка, вид у нее озабоченный. Джулс ободряюще ей улыбается, затем опускается на колени возле фрау Дассель.

– Больше всего на свете я хочу узнать, как так получилось.

Лилиан горько говорит:

– Маленький Эллис был желанным ребенком для моего отца. – Старушка смотрит прямо в лицо Джулс. – Нами, девочками, папа не особенно дорожил. У него появилась другая семья. Вот только мы родились раньше, чем тот сорванец. Однажды я отправилась в парк, где он играл. Наговорила ему и его мамаше гадостей. Она была красивой, как кинозвезда. Вот только кончила плохо, как я слышала. Франц рассказывал, что ее вели по улице, словно проститутку. – Проницательные глаза Лилиан смотрят куда-то вдаль, словно перед ними проплывают обрывки воспоминаний. – Отец в итоге выбрал нас. Но пока мы прятались в подвале, словно загнанные животные, не было ни дня, когда бы мы не понимали, что на самом деле он хотел остаться с ними. С Аникой и ее сыном. – Фрау Дассель свешивается с кресла и плюет на землю, словно произнесенное ей имя проклято. – Именно она изображена на той картине. Красавица Аника Лэнг, мисс Германия, тайно взявшая фамилию отца. Вы можете вообразить? Он в то время был женат на моей матери! Отец дорожил портретом больше жизни. Отто Дассель вручил ему полотно в качестве подарка. Какой позор! Он принес холст в подвал, где мы все прятались, чтобы отец мог смотреть на картину каждый день. Мама постоянно плакала. Вот так мы и жили в убежище: вечные слезы и полотно с изображением любовницы.

«Значит, девичья фамилия матери Эллиса – Лэнг. Надо запомнить». Джулс хочет прервать старушку, задать ей кучу вопросов, но знает, что этого делать нельзя. Мама смотрит на нее, словно говорит: «Дай ей излить душу».

Лилиан сильно подается вперед – Джулс даже боится, что старушка свалится с кресла.

– Незадолго до того как за нами пришли нацисты – а они пришли, – Франц Дассель, которому тогда было четырнадцать, извинился за то, что сдал нас. Только я даже не взглянула в его сторону – не заслужил. Позже он вытащил меня из Освенцима, но я никогда его не простила. – Лилиан наставляет скрюченный палец на Джулс. – Думаешь, почему я вышла за нациста? По любви? – Она смеется, но звук больше похож на стон. – Франц освободил меня из концлагеря, чтобы загладить вину. Только это не помогло. Мои родные уже погибли. Я вышла за него из мести. Глупый мальчишка влюбился в еврейскую девочку, которую его семья прятала в подвале. Он так и не смог справиться со своими чувствами. А я заставила Франца заплатить за все. За то, что отправил нашу семью в Освенцим, за то, что мою любимую сестру убили, а отца застрелили прямо у меня на глазах. – Старушка отводит взгляд. Ясно, что воспоминания до сих пор причиняют ей немыслимую боль. – Я ничего не чувствовала, когда Франц брал меня. Именно мое равнодушие ранило его сильнее, чем ненависть или чувство вины. Как вы думаете, что он мне дал на прощание, прежде чем мы расстались навсегда? Проклятую картину!

Джулс вздрагивает, однако быстро берет себя в руки. Значит, холст у Лилиан. Затем девушка вспоминает рассказ Стефана: Гельмут Гайслер заявился к его деду и потребовал отдать ему полотно в обмен на то, что не сдаст Отто за укрывательство евреев. Разве такое возможно? Как у Франца оказалась картина, которую много лет назад забрал Гайслер? Видимо, старушка что-то путает. Надо разобраться. Джулс делает глубокий вдох.

– Вы столько пережили, фрау Дассель, мне искренне жаль. И все же я должна спросить. Вы сказали, что у Франца был портрет… любовницы вашего отца и что бывший муж передал его вам. Как такое может быть? Ведь Гельмут Гайслер забрал картину себе. Он был…

– Я знаю, кем был этот негодяй! – кричит Лилиан. – Не надо разговаривать со мной свысока! – В глазах старушки полыхает ярость. – Отто Дассель вручил Гайслеру подделку. Видимо, понял, насколько важна эта работа, вот и пошел на такой шаг. Не забывайте, мы прятались в Груневальде, где жили и трудились многие художники. Настоящее полотно Отто отдал моему отцу, своему лучшему другу. Холст хранился у нас, в подвале.

Джулс изо всех сил старается, чтобы голос не дрожал.

– Фрау Дассель, у кого сейчас эта картина?

Лилиан снова начинает хохотать, словно бешеная гиена. Из дома вылетает сиделка и быстро идет прямиком к ним.

– Пожалуйста, скажите, – умоляет Джулс.

Старушка не унимается. На помощь дочери приходит мать и произносит не терпящим возражений тоном:

– Лилиан, вам выпал шанс раз и навсегда избавиться от проклятого полотна. Вы невиновны. Вы были всего лишь маленькой девочкой, готовой на все, чтобы выжить. Причина вашего горя в картине.

Почти сразу же смех стихает, и по лицу фрау Дассель начинают струиться слезы – свидетели перенесенной боли, секретов, немыслимых поступков, которые пришлось совершить, чтобы выжить. В конечном итоге все равно торжествуют преступники, оставляя после себя сломленных и раздавленных людей.

– Холст у меня, – тихо говорит Лилиан. Ее голос дрожит и стал тоньше. – Это все, что осталось от моего прошлого, от отца. – Затуманившимися глазами старушка глядит куда-то вдаль. – Когда он смотрел на портрет, его глаза сияли. Только благодаря картине отец прошел все унижения, которым нас подвергли. Некогда он был достойным и важным человеком, пока нацисты не забрали у нас все: наши банки, нашу жизнь, право быть человеком, загнав в темный холодный подвал. Я была совсем девчонкой, боялась пауков. А отец… Его согревала любовь. Полотно дало ему силы вынести все, пока его жизнь не оборвали пули. Нацисты истратили на отца двенадцать патронов, я считала. – Подходит сиделка, и голос старушки звучит совсем тихо, едва слышно. – Я любила папу, а он любил меня. Вот только картину он любил больше.

– А где холст сейчас? – торопливо спрашивает Джулс. Их час истек.

– Я его похоронила, – отвечает фрау Дассель.

Сиделка увозит ее в дом.

Глава тридцать седьмая

Корран, Франция

Поздно вечером Марго приходит в кабинет Уайатта в старых трениках, поношенных кроссовках и любимом белом кардигане, из которого не вылезает вот уже несколько дней.

– Завтра я отправляюсь в Нью-Йорк – на день раньше, потому что нашла нужные документы. Что с картиной?

– Упакована и готова в отправке, – отвечает Росс. У него начинает дергаться глаз. Дело плохо.

У Марго совершенно нет времени играть в шарады.

– Выкладывай.

Уайатт наклоняется над своим столом.

– Ты будешь рада узнать, что я выяснил, почему Эллис Баум разыскивает «Женщину в огне». Я только что закончил изучать файлы с компьютера Луизы Арчер, которая двадцать лет проработала секретарем у Мэнсфилда.

– И?

– В анкетных данных Эллиса сказано, что он родился в Бельгии, в известной семье, занимавшейся алмазами. Это ложь. У Мэнсфилда была секретная папка, где он хранил личные записи, там содержится совершенно другая информация. Похоже, Луиза Арчер пыталась удалить файлы с компьютера, но не догадалась очистить корзину. Модель на картине – мать Баума. Ее звали Аника. На самом деле Эллис родился в Берлине и…

Марго бледнеет. Она не слышит, что дальше говорит Росс. Аника Баум? Модельер назвал свой всемирно известный бренд в честь матери?

– Его мать? – Мадемуазель де Лоран даже не понимает, как произнесла эти слова. Не веря своим ушам, она смотрит на Уайатта. – У кого больше оснований претендовать на картину: у Баума или у меня? – Росс тянется за сигаретой, но Марго останавливает его, хватая за руку. – Не лги мне.

– Эллис Баум умирает, – осторожно говорит Уайатт. – Я и об этом узнал. Холст твой.

Она отнимает руку и целит указательным пальцем ему между глаз.

– Не смей мне врать!

– Принуждение к продаже – серьезный аргумент, но личность модели тоже имеет большой вес. – Росс не выдерживает сверлящего взгляда Марго и отводит взгляд. – Это его мать. Основание очень веское.

– Ты ведь еще не закончил?

Уайатт быстро хватает из пачки сигарету и зажигает ее.

– Тот снимок, который ты нашла в мюнхенском отеле… Фотография, где ты в парике… Дэну дал ее редактор журнала «Спотлайт». Буду с тобой откровенен – дело плохо. Возможно, тебя уже подозревают в убийстве и ограблении Гайслера. – Он собирается с духом, зная, что ничего хорошего его не ждет. – За тобой следили.

– Черный «фольксваген»… – шепчет Марго.

– Да.

– Черт бы тебя побрал!

Она чувствует, как кольцо вокруг сжимается. Марго с ненавистью смотрит на Уайатта, этого бездарного придурка, и готова поклясться, что в глубине души тот радуется ее неудаче и наслаждается ее мучениями. Она хватает со стола ноутбук Дэна и швыряет его в Росса. Тот уворачивается, словно ожидал чего-то подобного.

Уайатт смотрит на обломки на полу, тушит наполовину выкуренную сигарету и говорит:

– Зря ты это сделала.

Марго жалеет лишь о том, что у нее с собой нет биты, чтобы разгромить тут все. Она нависает над столом Росса.

– Узнай адрес и телефон той журналистки. Я хочу знать о Джулс Роф все: фамилию ее учителя в пятом классе, какое мороженое она любит, на какие темы писала статьи. Принесешь информацию сегодня. И чтобы больше ни единого промаха.

* * *

Марго вылетает из бункера и пускается бежать. На улице темно, хоть глаз выколи, но она знает каждый сантиметр тропинки и могла бы пройти по ней с закрытыми глазами. Мадемуазель де Лоран мчится мимо бесконечных рядов лоз, раскинув в стороны руки. Ветки хлещут по телу и царапают его, но она лишь радуется этому. Марго ускоряет бег и жадно ловит ртом свежий воздух – словно аквалангист, у которого вот-вот закончится кислород. Знакомый резкий запах сначала кажется сладким, однако затем явственно проступают острые кислотные нотки гниющих ягод, наполняя ноздри, проникая в мозг, одурманивая. Марго не в силах совладать с демоном внутри. Как бы быстро она ни неслась, от себя не сбежишь.

Та глупая девчонка хочет отобрать у нее все: любимое дело, картину деда, репутацию, Адама. У Марго начинают болеть ноги, но она только ускоряет темп, желая возвести страдания в новую степень, насладиться ими. Лишь совершенно запыхавшись, она останавливается и наклоняется, упираясь израненными руками в колени. Марго рвет. Она с удовлетворением изрыгает на тропинку остатки ужина и алкоголя.

Затем поднимает голову и смотрит на золотистую луну на черном как уголь небе. Дед очень любил прованскую природу, называл местные ландшафты «холстом Бога». «Нет более прекрасного произведения искусства, чем ночное небо в Корране. Ты это ощущаешь, детка?» Марго улыбалась, кивала и соглашалась, хотя не верила в Бога и ничего не чувствовала. Она понимала, что с ней что-то не так. Впрочем, Шарль видел во внучке лишь хорошее. Поэтому она притворялась и старалась казаться такой, какой он хотел бы ее видеть, пряча поселившегося внутри монстра.

После того как Марго пыталась отравить няню, родители показали ее психологу, который намекнул, что у девочки есть склонность к психопатии. «Склонность» – это весьма мягко сказано.

Она вспоминает один особенно печальный канун Рождества, когда была еще подростком. Родители собирались приехать в их дом в Оксфорде, чтобы вместе отпраздновать. Прислуге велели купить и упаковать подарки для девочки и ждать, пока хозяева вернутся из Лондона, куда отправились на вечеринку. Только родители так и не появились. Марго долго ждала их, сидя в парадной зале в окружении подарков, и сначала пила эг-нок[30] с дворецким, а затем накурилась с экономкой. Она сидела и тупо смотрела на ярко сверкающие серебряные, золотые, красные и зеленые банты на коробках с подарками, стоящих под роскошно украшенной елкой. Ее снова обманули.

На рождественской открытке значилось: «Счастливого Рождества, М.! С любовью, М. и С.». Мадлен и Себастьян. Родители не хотели, чтобы дочь звала их мамой и папой. Они предпочли тусить в Лондоне, откупившись новой кожаной курткой от «Ива Сен-Лорана».

«Я как оберточная бумага, – думала Марго. – Красивая, яркая, блестящая. Но стоит ее сорвать – внутри только темная и пустая коробка. Вот только моим родным не повезло: я не пустая».

Когда часы пробили полночь, она, к полному ужасу дворецкого, расшвыряла подарки по комнате и уничтожила их один за другим с помощью кованой каминной кочерги. Марго твердо решила, что М. и С. поплатятся за то, что оказались дрянными родителями. Пора ей использовать свою склонность к психопатии.

Порыв холодного ветра обдувает лицо Марго. Она раздевается до белья, чтобы почувствовать прохладу каждой клеточкой кожи. Ей нужно успокоиться, привести мысли в порядок. Марго стоит не двигаясь, пока бушующие внутри эмоции не стихают и не наступает умиротворение. Именно так всегда и происходит. Сначала все тело охватывает жар, затем Марго ощущает неудержимое желание что-то разбить или сломать. Она вспоминает юную журналистку: гладкая кожа, умные глаза, волосы, как у музы Боттичелли… Девчонка поплатится. Приняв решение, Марго спокойно выдыхает.

Глава тридцать восьмая

Чикаго

Мобильник Джулс звонит. Она откладывает недоеденный сэндвич, тянется за ним и видит надпись на экране: «Неизвестный номер». Наверное, Брэм Бэккер. Надо ответить.

– Привет, Джулс. Это Марго де Лоран. – Девушка застывает. – Похоже, ты меня искала.

Джулс инстинктивно хватает ручку и оказавшийся под рукой конверт, чтобы делать заметки. Господи!

– Мадемуазель де Лоран, как неожиданно… – выдавливает она. – Могу я узнать, кто сообщил вам такие сведения?

Сердце стучит как бешеное. «Откуда у тебя мой номер?» – думает Джулс.

– Ну разумеется, – неожиданно мелодично смеется Марго. – Моя давняя подруга Кариса Ван дер Пол упомянула, что видела тебя в Амстердаме и что ты работаешь над материалом о похищенных произведениях искусства. Она посоветовала связаться с тобой.

«Я представилась вымышленным именем и не говорила, что собираю информацию об украденных картинах».

С трудом переводя дыхание, Джулс смотрит на холодильник, увешанный магнитами с идиотскими надписями вроде: «В рецепте нет такого ингредиента, как “твое мнение”». Кариса – давняя подруга Марго? Как же. Бедняга была до смерти напугана и советовала держаться от мадемуазель де Лоран подальше. Джулс старается, чтобы голос не выдал ее эмоций, и пытается быстро сориентироваться, как себя вести.

– Спасибо, что связались со мной. Да, я с радостью возьму у вас интервью. Когда вам удобно?

Она осекается и думает: «А что бы сделал Дэн?» Вот только шеф мертв, а женщина на другом конце провода явно что-то знает.

– Отлично, – отвечает Марго. – Договоримся о личной встрече. Я сейчас в Чикаго, прилетела по делам. Собственно, потому и позвонила. Полагаю, у тебя будет возможность ко мне подъехать?

Личная встреча? Эта женщина в городе? Джулс начинает лихорадочно рисовать круги на конверте.

– Да… Отлично. Можем встретиться в кафе. – Нужно получить хоть какую-то информацию. – Где вы остановились и когда улетаете?

– Отель «Четыре сезона». Пока не знаю, сколько я здесь пробуду.

У Джулс пересыхает в горле. Нужно встретиться в каком-нибудь людном месте.

– Тогда я буду ждать вас в вестибюле гостиницы, – предлагает она. Сердце колотится так, словно вот-вот пробьет грудную клетку. – Вам удобно завтра утром?

– Я сейчас свободна. Приходи к пяти. Через два часа. До встречи.

Марго отключается.

Джулс с трудом соображает. Эта женщина опасна и точно знает, что они собирают о ней информацию. Зачем она приехала в Чикаго и поселилась в паре километров от ее дома? Джулс встает и начинает мерить шагами кухню. В одном месте ее ноги прилипают: она пролила апельсиновый сок и забыла вытереть. Никто не знает, как могут развернуться события. Нельзя действовать в одиночку.

Джулс бросает взгляд на кухонные часы. У нее мало времени. Нужно набросать вопросы для фальшивого интервью, все спланировать, вылезти из спортивного костюма и добраться до отеля. Она вытирает с пола сок и говорит себе: «Думай, думай!» По спине бежит холодок. Надо немедленно позвонить Адаму и сообщить, что Марго здесь. А еще предупредить маму – она сейчас на работе – и Луизу, которая по-прежнему в редакции. Джулс чувствует, что каждая мышца в теле напряжена. Нет, она сначала встретится с Марго, а потом расскажет остальным, как все прошло. Они же будут в общественном месте – в вестибюле отеля, а не в темной аллее, заброшенном подвале или где-нибудь под мостом. Разгадка совсем рядом, практически у нее в руках. Лучше пока ничего не предпринимать, чтобы не спугнуть Марго.

Джулс быстро набрасывает вопросы для интервью, однако потом сминает листок. Ей не нужны заметки, она изучила и эту женщину, и интересующую их тему вдоль и поперек, практически стала экспертом в области похищенных произведений искусства. Лучше импровизировать на ходу.

В четыре двадцать Джулс берет сумку, выходит из квартиры и направляется к лифту, но затем останавливается. В голове звучит голос матери: «Не глупи. Нельзя работать в одиночку». Джулс звонит Луизе и оставляет сообщение на автоответчике:

– Сегодня у меня интервью с нашей подругой в парике блондинки. Позвоню позже.

Затем набирает номер матери, но та не отвечает. Джулс отправляет ей сообщение:

Привет! В пять часов у меня важное интервью, касающееся нашего дела. В отеле «Четыре сезона». Поедим вечером в тайском ресторане? Люблю тебя.

Глава тридцать девятая

Сидя в вестибюле отеля спиной к стене, Марго осматривается. Роскошная элитная атмосфера, мягкий янтарный свет, с десяток столиков, за которыми устроились в основном бизнесмены и любители пройтись по магазинам на Мичиган-авеню – их можно узнать по огромному количеству пакетов и свертков. Никаких подозрительных личностей. «Кроме меня», – думает Марго, вдыхая насыщенный аромат жасмина.

Краем глаза она замечает, как в вестибюле появляется Джулс. Журналистка пришла на пятнадцать минут раньше – Марго это предвидела, поэтому спустилась заранее, чтобы не дать девушке времени освоиться. На Джулс черная кожаная куртка и шарф кремового цвета. Понятно, чем она зацепила Адама. В каждом движении сквозит уверенность. Узкие джинсы выгодно подчеркивают длинные ноги, каштановые волосы собраны сзади в хвост и волнами спускаются на спину. Девушка из тех, кто красив от природы, ей не нужен макияж. Небось и друзья близкие имеются. Марго презрительно фыркает.

* * *

У самой Марго подруг никогда не было. Другие девочки либо завидовали ей, либо боялись. Они считали, что у Марго есть все: красота, знаменитая фамилия, неограниченные ресурсы, возможность творить все, что вздумается. Все верно, только никто не знал, насколько она одинока, и не подозревал, что ей приходилось укладывать пьяных развратных родителей в кровать, вытирать блевоту с их отекших лиц и даже отбирать у них ножи, когда мать с отцом угрожали друг другу, узнавая о бесчисленных обоюдных изменах. Когда Марго исполнилось пятнадцать, она перестала убирать за родителями и оставляла их пьяных лежать на полу. Ей было плевать и на остатки рвоты, и на холодное оружие. Она просто перешагивала через их тела и шла дальше, словно они были попавшими под колеса животными. До тех пор, пока однажды, за неделю до того как Марго исполнилось семнадцать, мать не исполосовала себя ножом, который намеревалась воткнуть в мужа. «Это я сунула ей в руки клинок после очередной попойки и прошептала: “Давай уже, сделай это!”» – думает Марго. Впервые в жизни мать послушалась, пошла в спальню, разделась догола, оставив только любимый галстук Себастьяна на шее, и перерезала себе вены. Так себе зрелище.

Как бы Марго ни старалась маскироваться, ровесники сразу понимали, что она из другого теста. Ее не принимали ни в одну компанию. К моменту поступления в колледж она перестала пытаться влиться в коллектив. Марго даже нравилось быть изгоем. Она всем мстила, спала с парнями других девушек, воровала одежду и личные вещи, устраивала мерзкие розыгрыши, чтобы окружающие переругались. Марго наслаждалась своей жестокостью и получала удовольствие, разлучая счастливые парочки.

А потом в жизни бесшабашной мадемуазель де Лоран, которой уже было под тридцать, появилась Кариса Ван дер Пол – юная, умная, красивая, замкнутая и, как и Марго, страстно увлеченная искусством. Знаменитой семье молодой нидерландки принадлежало с полдюжины галерей в родной стране, вот только Кариса жаждала независимости и хотела продавать картины на собственных условиях. Она переехала в Париж, и компания семьи де Лоран с радостью наняла ее для помощи в управлении бизнесом. Кариса умела общаться с клиентами, у нее был нюх на одаренных художников и непревзойденный талант в области организации провокационных выставок. Этим она заработала немало очков в глазах Марго. Более того, у нидерландки завязались серьезные отношения с перспективным джазовым музыкантом, отчего желание заполучить юную Карису стало почти непреодолимым.

Все случилось во вторник – в день, когда галерея обычно закрыта. Марго знала, что сумеет улучить удачный момент. Они остались вдвоем и занимались подготовкой к выставке работ видных неоэкспрессионистов. Марго наблюдала, как Кариса взобралась по лестнице, чтобы повесить картину Баскии. Слишком короткая юбка с запáхом не скрывала длинных гладких ног. Марго встала рядом, делая вид, что придерживает лестницу, а сама легонько коснулась нидерландки. Та замерла, и мадемуазель де Лоран немедленно воспользовалась моментом. Когда обессилевшая Кариса лежала на паркетном полу, довольная Марго подумала, что у бойфренда-музыканта нет ни единого шанса.

Она отвела взгляд от нидерландки и посмотрела на самую известную работу Жан-Мишеля Баскии – лучшее приобретение галереи. С полотна скалился огромный черный череп, обведенный штрихами розовой помады. Так странно. Несколько лет назад, когда она накачала наркотиками отца и наблюдала, как он тонет рядом с собственной яхтой, его мученическое выражение лица чем-то напоминало эту картину.

* * *

Марго смотрит на подошедшую Джулс и снова думает о том, что у нее никогда не было друзей.

В карих глазах девушки чувствуется отражение внутренней силы. Что ж, достойно восхищения. В отличие от многих, журналистка не отводит взгляд, не дергается, не сжимается от страха. Марго кивает официантке, продолжая смотреть на Джулс.

– Капучино с соевым молоком. Ты его предпочитаешь, верно?

Выражение лица девушки мгновенно меняется, она больше не железная леди.

«В точку, – думает Марго. – Уайатт Росс, конечно, полный засранец, но, если старается, способен разузнать о человеке все до мельчайших подробностей».

– Да, – отвечает Джулс. Она открывает сумку, достает желтый блокнот и ручку, затем включает диктофон на мобильнике и кладет аппарат на стол. Марго едва сдерживает смех, наблюдая за этим представлением. Можно подумать, журналистка и в самом деле пришла, чтобы взять интервью. Сейчас есть возможность рассмотреть девушку получше. На щеках здоровый румянец, губы слегка обветрились на холоде. Марго представляет Джулс в постели с Адамом и мгновенно возбуждается.

Мадемуазель де Лоран не спешит начинать беседу. Она наблюдает за журналисткой поверх кофейной чашечки, неторопливо потягивая свой эспрессо. Джулс пытается придать лицу бесстрастное выражение, только ей это плохо удается. Наконец Марго решает, что пора, и для пущего эффекта со стуком ставит кружку на стол.

– Не будем ходить вокруг да около. Мы обе пришли сюда не ради какой-то там статьи. Ты ведешь расследование, и все ниточки ведут ко мне. Так давай же обсудим то, что волнует нас обеих.

Джулс открывает рот, но так и не произносит ни слова, будто у нее в легких не осталось воздуха. Ее глаза расширяются. Девушка быстро моргает и явно пытается сообразить, что делать дальше. Возможно, Дэн Мэнсфилд был прав: Джулс всего лишь любитель. Справиться с ней проще простого. Даже слишком легко.

– Давай расставим все точки над «и». – Марго тянется через стол, выключает диктофон на смартфоне Джулс и возвращает ей. – Мне нужны все твои записи и материалы – все, что касается «Женщины в огне», меня, Карла Гайслера. Все, над чем ты работала вместе с Дэном Мэнсфилдом, Эллисом Баумом, Брэмом Бэккером… и Адамом Чейсом. – Она поднимает брови. – Да, я в курсе всего: он тебя и трахает, и пишет твой портрет.

Похоже, Джулс хочет возразить, поэтому Марго поднимает вверх руки.

– Даже не пытайся. Хорошая новость: ты продолжишь свое милое маленькое расследование. Еще одна хорошая новость: теперь ты будешь работать на меня. И напишешь статью под мою диктовку.

Сжав кулаки, Джулс наклоняется над столом:

– Ни за что!

Марго удивлена и даже готова аплодировать мужеству девушки. Она молча с улыбкой наблюдает, как журналистка собирает вещи и встает. Как мило.

– Сядь! – холодно командует мадемуазель де Лоран, постукивая по столу. – Боюсь, у тебя нет выбора. Я еще не все сказала. Вернее, лучше я покажу.

Она берет свой смартфон, снимает блокировку и поворачивает экран к Джулс.

Девушка белеет как полотно и хватается за стол, чтобы не упасть.

– Нет! – кричит она и прикрывает ладонью рот. На них оборачиваются посетители. Официантка с подносом останавливается как вкопанная.

– Да! Поздравляю! – громко восклицает Марго, чтобы все слышали. – Я знаю, как усердно ты трудилась. Она тычет в экран телефона и переходит на шепот: – Твоя мать упряма, с ней трудно иметь дело. Не могу сказать, что мне доставляет удовольствие ее компания. Но уверяю тебя: она останется в живых только в том случае, если ты будешь следовать моим приказам.

Джулс, кажется, вот-вот грохнется в обморок.

– Где она?

«Наверху, в номере, прикована наручниками к стулу», – мысленно отвечает Марго, но вслух ничего не говорит. Она наслаждается, видя, в какой ужас повергла юную журналистку.

– Какая разница? Значение имеют лишь установленные мной правила. Ты готова их соблюдать? Если хоть кто-нибудь – Адам, Эллис Баум, Брэм Бэккер – пронюхает о нашем дружеском уговоре, твоя мать… – Марго не заканчивает предложения. Она обожает игры. Пусть воображение Джулс завершит работу. – И не будь слишком самонадеянной. Я могу получить доступ к любому устройству или локации: твоему мобильнику, компьютеру, попасть в квартиру, в редакцию, в компанию, где работает твоя мать… Впрочем, все это я и так уже сделала. – Она скрещивает руки на груди и откидывается на подушки кресла. – Ты хорошо знаешь, что со мной шутки плохи. Спроси у Дэна Мэнсфилда или Карла Гайслера.

«Или у старого мошенника», – добавляет Марго мысленно.

– Это вы их убили? – спрашивает Джулс.

– Ну, они уж точно не покончили с собой.

Марго явно наслаждается всем происходящим.

– Вы просто монстр, – с трудом произносит журналистка.

– Поверь, мне это уже говорили. – Марго делает знак принести счет. – Ну что, Джулс, стоит ли какой-то старый холст жизни твоей мамочки?

– Зачем он вам?

Глаза девушки мечут молнии. Если бы она могла, зарезала бы Марго прямо тут столовым ножом.

– Я лишь хочу вернуть то, что принадлежит мне по праву. Остальные картины – приятный бонус, вознаграждение за приложенные усилия. – Мадемуазель де Лоран наблюдает за журналисткой, которая едва сдерживает слезы.

– Я сделаю все, что скажете, только не трогайте мою маму. – В голосе слышны страх и отчаяние. – Не. Трогайте. Маму, – повторяет Джулс уже громче.

Марго вновь впечатлена такой демонстративной непокорностью этой взъерошенной птички. Она все-таки более серьезный соперник, чем кажется на первый взгляд. Можно было бы продолжить представление, но все и так ясно.

– Итак, мои условия. Я должна получить все: твои записи, контакты, полную информацию. Подробный отчет о поездках в Амстердам, Германию и Нью-Йорк. У тебя выстроился весьма плотный график. К девяти вечера пакет документов должен быть на стойке администрации. Сделаешь все в точности как я говорю – и Лиз Роф не умрет.

– Откуда мне знать, что с ней все в порядке? Я требую доказательства, фотографии, – не сдается Джулс.

– Ты такая сексуальная, когда злишься. Тебе это говорили? Вот только командую здесь я, а не ты. Если я не захочу, ты ничего не получишь.

У Джулс опускаются плечи, и Марго понимает, что боевой дух девушки иссяк. С довольным видом мадемуазель де Лоран расплачивается, встает и оправляет черный комбинезон – слишком нарядный для такого часа, зато вполне подходящий, чтобы отпраздновать победу. Она брезгливо смотрит на парочку за соседним столиком, держащуюся за руки.

– Да, и вот еще что: когда принесешь пакет, скажи, что он для Элизабет Роф. Советую хорошо подумать, если решишь связаться с кем-то или затеять игру против меня. Я тотчас обо всем узнаю. – Марго изображает улыбку. – Все просто: если я утону, вы все тоже пойдете на дно.

Глава сороковая

Джулс выскакивает из отеля, резко поворачивает налево, на Мичиган-авеню, и продолжает бежать. Сумка бьет ее по ногам. Нет сил ни дышать, ни думать. Джулс приближается к дому, не чувствуя ног. Она проносится мимо Оуэна, слышит, как тот спрашивает, все ли в порядке, и замирает. Ситуация хуже некуда.

Джулс медленно поворачивается и старается казаться спокойной.

– Оуэн, вы не заметили ничего странного, когда мама утром уходила на работу?

– Нет, ничего. – Швейцар внимательно смотрит на нее. – Что-то случилось?

Джулс изо всех сил сдерживает дрожь в голосе.

– Нет… То есть да… Все хорошо. Меня никто не спрашивал? Не пытался попасть в квартиру, пока нас не было? Может быть, приносили посылки?

Темные глаза Оуэна расширяются, он явно озабочен.

– Я никуда не отлучался и никого не видел. Джулс, в чем дело?

– Я спешу, – бросает она на ходу. – Позже поговорим, ладно?

Трясущимися руками Джулс открывает дверь квартиры, молясь, чтобы Марго блефовала, чтобы тревога оказалась ложной, а мама лежала на диване, свернувшись калачиком, и читала книгу с бокалом «Шардонне» в руках. Но, едва войдя в пустое жилище, Джулс понимает, что угрозы реальны. Она идет прямиком в комнату мамы, слезы струятся по лицу. Сама не зная, что ищет, Джулс проверяет все: ящики шкафов, гардеробную, ванную, заглядывает под кровать, выходит на балкон, затем отправляется в кабинет. Ничего не обнаружив, она идет в свою комнату и беспомощно оседает на пол.

«Мамочка, прости!» – кричит голос внутри. Ей следовало прекратить расследование после убийства Дэна и рассказать все полиции. Не стоило у всех на виду встречаться с Брэмом Бэккером в аэропорту Амстердама на обратном пути из Баден-Бадена. Кем она себя возомнила, решив потягаться с Марго де Лоран?

Джулс закрывает глаза и видит ту фотографию: всегда идеально уложенные коротко постриженные волосы мамы растрепаны, любимый темно-синий костюм помят, бант на шелковой лиловой блузе развязан. С утра они вместе позавтракали, все было хорошо. Где Марго успела перехватить Элизабет? Добралась ли мама до работы? Джулс берет мобильник и начинает набирать номер офиса, но вдруг спохватывается и сбрасывает звонок. В ушах звучат слова Марго: она пожалеет, если попробует связаться с кем-то. Джулс отбрасывает телефон, словно он заразный.

Проходит час. Она все так же сидит на полу своей комнаты, обдумывая возможные варианты действий. Их немного. Глаза скользят по стопкам документов, разложенных вдоль стены, по разноцветным листочкам с заметками. Похищенные произведения искусства, Эрнст Энгель, картина, Гельмут и Карл Гайслеры, Брэм Бэккер, аукцион в Люцерне, семья Дассель, Эллис Баум… Марго хочет заполучить все.

«Но только не мою маму», – думает Джулс.

Она вспоминает поездку в Баден-Баден, когда после встречи с Лилиан Дассель они отмокали в минеральном источнике отеля, запланировав на вечер поход в казино. Элизабет была права: почему бы не развлечься?

И вдруг мама сказала:

– Милая, кажется, я знаю, почему это расследование так много для тебя значит. Дело не в сенсационном материале, а в тебе, верно?

Она погладила Джулс по мокрым волосам и поиграла с несколькими отдельными прядями, которые уже начали виться.

– Ты о чем?

– О том, что Дэн в некотором смысле заменил тебе отца.

– Мам, ты серьезно? Дэн не заменил мне отца. Он стал наставником и другом. Давай не будем. Я никогда не испытывала каких-то комплексов. Ты прекрасно справилась с ролью обоих родителей. Здесь речь скорее о том, чтобы передать эстафету, докопаться до правды… Дэн начал расследование, а я его закончу. В том числе и потому, что не хочу подвести шефа. Да, он мертв, я понимаю. И все же у меня в голове до сих пор звучит его голос. Ты сама учила меня сражаться за правду, что бы ни случилось. – Джулс сжала кулаки. – Боюсь разочаровать вас, доктор Фрейд, причина не в отце, который некогда исчез с горизонта, а в том, что я хочу докопаться до истины.

Лиз Роф, которая обычно за словом в карман не лезет, долго молчала. Потому что дочь говорила совершенно искренне, а оспаривать можно что угодно, только не правду.

– Возможно, кое-что я забыла тебе сказать, – наконец подала голос Элизабет. – Иногда лучше, чтобы истина осталась похороненной. – Она взяла мокрыми руками ладонь Джулс. – Нужно понимать, когда продолжать, а когда остановиться.

Оставив последнее слово за собой, мать вылезла из бассейна, повернулась и замерла, снисходительно глядя на дочь – Лиз Роф во всей красе.

– Я очень тебя люблю, но ты слишком на меня похожа. Поэтому будь осторожна.

Джулс собирает бумаги для Марго де Лоран и молится про себя: «Мама, пожалуйста, держись! Я не могу тебя потерять!» Она идет в кабинет, чтобы сделать копии самых важных документов, затем засовывает все материалы в небольшую спортивную сумку. «Думай, думай! – командует себе Джулс. – Не позволяй эмоциям затмить разум!» Помни правила: досконально знать всю необходимую информацию. Марго де Лоран больше интересует не цель, а сам процесс игры – не об этом ли предупреждал их Адам, когда они впервые собрались в его лесном домике?

Джулс решает не раскрывать сведения, касающиеся Лилиан Дассель. Больше всего монстр жаждет получить именно их, но этот козырь лучше оставить при себе. Если Марго узнает про старушку из Баден-Бадена, она моментально получит желаемое. Тогда Элизабет обречена.

На телефон приходит уведомление. Сообщение от Луизы:

Все в порядке?

Куда уж лучше. Мама в заложниках у женщины, убившей Дэна, – и все по вине Джулс.

Опасаясь, что мобильник могли взломать, она отвечает:

Да, все хорошо.

А затем смотрит в открытую дверь комнаты на пустую гостиную. Сообщение Луизы напомнило, что у Джулс есть еще один козырь. Она делает глубокий вдох, встает с ковра, быстро идет в прихожую и берет сумку. Джулс шарит в ней рукой, чтобы убедиться, что не ошиблась. У нее появляется проблеск надежды. Как сказала бы Луиза, единственный способ выиграть – прибегнуть к старым проверенным методам.

Глава сорок первая

– Марго, ты чокнулась? Ты похитила ее мать? – вопит Росс в трубку. – У нас и так проблем по горло, а теперь еще и это? Ты должна была сначала сообщить мне. Я бы убедился…

– Вот я тебе и сообщаю, – обрывает его Марго и оглядывает вестибюль отеля. В половине десятого вечера он почти пуст. Типичный скучный Средний Запад. В Нью-Йорке в это время тусовка только начинается. – У тебя испытательный срок, забыл? Я снова у руля, как и должно быть. План такой. Через несколько часов два человека заберут мамашку и доставят в Корран. Мой самолет в аэропорту Мидуэй, на его борту будут моя заложница и спортивная сумка, набитая документами, которые любезно предоставила Джулс Роф. Заберешь все и отправишь борт обратно, в Нью-Йорк. А я вернусь туда завтра утром на коммерческом рейсе.

– Погоди, погоди. Ты похитила мать и заполучила все их бумаги? Как тебе это удалось?

«Без меня», – мысленно продолжает его мысль Марго.

– Поверь, операция оказалась самой простой из всего, чем я занималась всю неделю. – Пусть хорошенько над этим подумает. – Теперь рассказывай, что там с картинами.

Повисает долгая пауза. Уайатт откашливается.

– Мы заработали почти шестьдесят миллионов долларов в биткоинах. Чистыми – после того, как мафия и скинхеды забрали свой солидный куш, обещав, что наши имена нигде не всплывут. И всего за четыре полотна. Я рад, что не пришлось отдавать их по дешевке, как я предполагал, чтобы отвести от себя внимание. У меня также более семидесяти запросов на подобные холсты на теневых сайтах. Хорошая новость – спрос есть. Но…

– Но что? – перебивает Марго и долго затягивается.

– Мой источник на Сицилии сообщил, что Брэм Бэккер пытается что-то разнюхать, задает вопросы о коллекции Гайслера. Полагаю, нам нужно забрать прибыль, залечь на дно и пока не выводить на рынок новые картины. По крайней мере, до ярмарки.

– По-моему, ты говорил, что действовать нужно быстро, иначе шедевры потеряют ценность.

– Говорил, только до того, как детектив подобрался слишком близко.

Марго шумно выдыхает.

– Ладно, пока приостанови все операции. Хотя, с другой стороны, Гриффин Фройнд трудится не покладая рук и втюхивает полотна направо и налево своим криминальным контрагентам. А тех, в свою очередь, не волнует, что холсты краденые. Даже наоборот: так они поддерживают авторитет. У нас выстроилась очередь из преступных элементов, и я не собираюсь сбавлять обороты. За три дня Фройнд толкнул шесть картин и требует еще, – многозначительно говорит Марго. – И получит их. От тебя.

– Я все-таки настоятельно рекомендую поставить все на паузу, – настаивает Росс. – Подумай об этом, ладно? – Он театрально вздыхает. – И вот еще что, по поводу Бэккера. Твоя юная проныра из Чикаго встречалась с ним в аэропорту Схипхол на обратном пути из Баден-Бадена. У меня есть фотографии, где вся троица сидит в кафе. Нужно узнать, о чем они говорили.

– Даю зеленый свет. Кстати, Уайатт, тебе пора отработать деньги, которые я тебе плачу. Именно ты станешь нянькой для Элизабет Роф, пока я не вернусь в Корран. – Она мысленно улыбается, представляя его лицо. – Запри ее в подвале, корми и вытряси все, что сможешь. – Она делает паузу. – И не облажайся на этот раз.

* * *

Марго докуривает сигарету, допивает скотч и поднимается на пятый этаж. Мать Джулс там же, где она ее оставила: сидит в кресле в углу, во рту кляп, руки скованы наручниками. Она в чулках: черные туфли-лодочки на низком каблуке стоят рядом с кроватью, на которой лежит пиджак от костюма. Марго вынимает кляп изо рта Элизабет и снимает наручники, прижав пистолет к виску и давая понять, что кричать или дергаться не стоит. Затем садится на кровать, продолжая держать мать Джулс на мушке, и спрашивает:

– Наслаждаетесь пейзажем?

Лиз сжимает зубы и растирает запястья.

– Предпочла бы провести время иначе.

Марго хохочет.

– Ну разумеется. Кстати, хотела рассказать о дальнейших планах. Через несколько часов вы совершите еще одну поездку в Европу. Она вам понравится даже больше, чем визит в Баден-Баден. Ваша прилежная дочь теперь работает на меня, чтобы спасти жизнь мамочки. Пару часов назад мы заключили сделку. – Марго делает паузу, давая Элизабет возможность осмыслить сказанное. – А вам я дам шанс спасти дочь. – Она наклоняется ближе. – В обмен на информацию.

Лицо Элизабет бледнеет.

– Почему я должна вам верить? – с вызовом спрашивает она. – Это вы убили Дэна Мэнсфилда, правда? С какой стати отпускать меня и Джулс? Я требую ответа, прежде чем сообщу вам что-нибудь.

– Вы требуете? – Марго едва сдерживается, чтобы не зааплодировать. Мамаша такая же дерзкая, как и дочь. – Вы лишь предполагаете, что я убила звезду журналистских расследований. Вы же юрист. Поаккуратней с версиями, пока у вас на руках нет фактов. Но сейчас речь не о Мэнсфилде, а о Джулс.

Элизабет меняется в лице.

– Что вы с ней сделали?

– Ничего. Если откровенно, в моих интересах, чтобы девочка была жива и здорова и провернула для меня кучу работы. Она знает свое дело. Я понимаю, почему Дэн ее нанял. Джулс весьма организованная. Вот только я не все знаю – полагаю, вы поможете мне восполнить пробелы.

Элизабет скрещивает на груди руки и бросает на Марго злобные взгляды. Похоже, в суде с мисс Роф лучше не встречаться.

– А что будет, если вы получите то, что хотите? – спрашивает мать Джулс.

– Позвольте вас поправить: не «если», а «когда». Я в любом случае добьюсь своего.

Элизабет с вызовом смотрит в глаза Марго.

– А если я откажусь вам подчиняться?

– Воля ваша, – отвечает та. – Вот только стоит ли жизнь вашей дочери какой-то картины?

Элизабет морщится, понимая, что особого выбора у нее нет.

– Я не буду ничего говорить или делать, пока не получу солидных доказательств, что Джулс не пострадает.

– Яблоко от яблони недалеко падает, – натянуто улыбается Марго, думая о том, что покойная алкоголичка мать с радостью продала бы ее за бутылку элитного алкоголя и дозу первосортного кокаина. – Вам следует понять, что я Джулс не по зубам. На вашем месте я бы рассказала все, что знаю. Даю слово, что вашей дочери не причинят вреда. Вот мои условия. Я ищу картину, которая по праву принадлежит мне. Остальное меня не волнует. Вы делитесь сведениями, а взамен получаете награду.

– Вас не волнует ничего, кроме вас самой, – возражает Лиз. – Я вот уже много лет привлекаю к ответственности таких, как вы.

– Таких, как я? То есть психопатов? – Пожалуй, процесс оказался увлекательнее, чем предполагала Марго. – Прекрасно, по крайней мере, не придется объяснять мотивы своих поступков. Раз уж вы точно знаете, с кем имеете дело. Давайте не будем тратить время и силы. Мы обе понимаем, что я не остановлюсь, пока не получу желаемого.

– Вы и тогда не остановитесь. Вам всегда будет мало.

– А вы и правда хорошо изучили мою породу, – насмешливо улыбается Марго. – Что ж, тогда поиграем и посмотрим, чья возьмет. Итак, что делал Адам Чейс в вашей квартире?

Элизабет молчит. Марго делает вдох. Она могла бы ударить эту упрямицу. Или по очереди выдернуть из ее головы все обесцвеченные пряди. Это пара пустяков.

– Отказ от сотрудничества лишь навредит Джулс. Впрочем, решать вам.

Марго встает и нависает над заложницей. Лиз отшатывается.

– У меня есть фотографии, где Адам Чейс входит в ваш дом, сидит на скамейке в вестибюле. Зачем он приезжал? С какой целью вы ездили в Баден-Баден? Почему на обратном пути Джулс встречалась с Брэмом Бэккером в аэропорту Амстердама? Почему вы заинтересовались моим финансовым состоянием? Я получу ответы на все эти вопросы.

Элизабет не сдается и лишь крепче сжимает губы. Марго хочется ее ударить.

– Хочу еще раз пояснить: мой хакер взломал компьютеры в вашем офисе, госпожа адвокат. Скоро я буду точно знать, что вы затеваете. Всю информацию, которую вы собрали обо мне и моей компании, вы получили незаконным путем. Вы пока живы лишь потому, что мне нужно заполнить пробелы, времени очень мало.

– Вы в любом случае меня убьете.

– Может, да, а может, и нет. И, кстати, это буду не я. – Марго слышит три стука в дверь. Что-то они рано. Она идет открывать, отшвырнув с дороги удобные лодочки Элизабет. – Советую начать говорить. Ваша дочь будет из кожи вон лезть, чтобы спасти вашу задницу. Вы могли бы приложить хоть какие-то усилия, чтобы попытаться остаться в живых.

Глава сорок вторая

Художественная ярмарка «Арт-Базель», Майами

Марго скользит по двору особняка Версаче. Все взгляды прикованы к ней. Она позирует, наслаждаясь лестью, прижимая к себе декорированный кристаллами клатч от «Джудит Лейбер» и поставив руку на бедро. Своим триумфальным возвращением мадемуазель де Лоран обязана Гриффину Фройнду – с нее причитается. На мероприятие, которое разрекламировали как самое ожидаемое событие в городе, заявились все важные персоны. Адам Чейс возвращается в мир искусства. Марго широко улыбается, принимая поздравления. Сегодня ее день.

Мадемуазель де Лоран отыскивает глазами Джулс – та в другом конце зала. Девушка выглядит изумительно в бандажном платье с открытым плечом, которое ей прислали вместе с требованием надеть сегодня. Марго довольна. «Эрвэ Леже» никогда не подводит. Джулс тоже не подвела: волны спускающихся по спине кудрей, аппетитные формы, макияж… Она точь-в-точь выполнила все указания. Мисс Роф теперь ее марионетка. Вот в чем прелесть угроз – они предоставляют неограниченные возможности дергать людей за ниточки.

Марго замечает вдалеке Гриффина. Он тусуется с кучкой коллекционеров, готовит почву, чтобы пристроить последнюю партию украденных картин, которые она только что ему отправила. Фройнд свое дело знает. Одну руку он положил на плечо потенциального клиента, второй обнимает Генри Ламонта, всемирно известного фотографа. «И бывшего дружка Эллиса Баума», – мысленно добавляет Марго, сжимая кулаки. Ничего, после ярмарки она и с ним разберется.

В дальнем специально отведенном углу двора стоит Адам. У него берет интервью журналист из «АРТ ньюз». Полотна Чейса расставлены в разных местах, в том числе и на обширной террасе у бассейна. Вокруг каждой картины стоят свечи в золотых канделябрах, словно у алтарей. Серия под названием «Отдыхающая женщина» состоит в основном из портретов Джулс Роф, написанных в абстрактной манере. «Кого ты хотел одурачить?» – хитро улыбается Марго. После ярмарки она возьмется и за Адама.

Мадемуазель де Лоран одергивает сшитое по заказу короткое платье-смокинг от «Тома Форда» и переводит взгляд на накрытую тканью картину, занимающую центральное место. Сегодня ей отведена главная роль. Полотно ждет своего часа, робко прячась, словно школьница за шкафчиком. Марго чувствует прилив негодования, ей хочется крикнуть: «Ты фальшивка!» Она задерживает дыхание и усилием воли подавляет закипающий гнев.

Марго пообещала всем присутствующим на мероприятии журналистам, что сегодня их ждет кое-что интересное помимо воскрешения Адама Чейса из мертвых. И она сдержит слово. Едва с холста снимут ткань, все газеты мира будут говорить только о нем. Марго широко улыбается, видя вокруг вспышки многочисленных камер.

Взяв два бокала шампанского с подноса идущего мимо официанта, мадемуазель де Лоран направляется к Джулс. Та явно нервничает и не может этого скрыть. Марго гладит бархатную кожу на обнаженном плече девушки и с удовольствием отмечает промелькнувшее в карих глазах отвращение.

– Выглядишь чудесно, – шепчет Марго. – Не забывай делать заметки. Я обещала «Майами хералд»[31] эксклюзивное интервью для воскресного и международного выпуска и убедила редактора, что беседовать со мной будешь ты. Статью напишешь сегодня.

Краем глаза она видит Адама, который наблюдает за их беседой. Судя по ошеломленному выражению лица, он и понятия не имел, что Джулс сегодня будет здесь. Уайатт доложил, что девушка свято соблюдала свою часть уговора и всю неделю ни с кем не общалась, никакими устройствами не пользовалась, ни с кем подозрительным в контакт не вступала и была тише воды ниже травы. Чуть раньше возникла опасная ситуация: Адам заметил Джулс и хотел с ней заговорить, но Марго немедленно пресекла его попытки. Что касается девушки, она не нарушала правил, прекрасно понимая, что один неверный шаг может стоить ее матери жизни.

Марго проводит пальцами по руке Джулс, а затем целует – просто так, шутки ради. Она надеется, что Адам и это увидит, и думает: «Я тоже умею играть в такие игры, причем лучше вас». Мадемуазель де Лоран замечает, что помощница делает ей знаки, и кивает. Пора.

Она отходит от Джулс и поднимается на специально сооруженный подиум, встав рядом с картиной. Помощница передает ей микрофон. Марго ждет, пока разговоры стихнут. Если откровенно, хорошо бы еще потянуть время. Она это заслужила. Звучат фанфары, слышны аплодисменты и приветственные крики. Марго чувствует, что в потайном кармашке на груди без конца вибрирует телефон. Сначала она не реагирует, но жужжание не прекращается. Марго достает мобильник и вручает помощнице, продолжая дежурно улыбаться публике.

– Ответь.

Та наклоняется ближе:

– Говорят, дело очень срочное.

«Уайатт Росс», – думает Марго.

– Скажи, что я сейчас занята.

Помощница, кажется, напугана.

– Он просил передать: «Не своди глаз с девчонки».

Марго впивается взглядом в Джулс. Неужели та что-то затевает? Она собственными руками прикончит журналистку, еще и расчленит, если нахалка испортит вечер.

– Скажи, что у меня все под контролем.

Марго наклоняется к помощнице и шепчет ей что-то на ухо. Та вежливо улыбается гостям, затем спешит прочь. Мадемуазель де Лоран откашливается, слегка перемещается, чтобы свет свечей отражался в ее глазах: журналисты оценят.

– Добрый вечер! Меня зовут Марго де Лоран, – не спеша начинает она своим глубоким гипнотизирующим голосом, который кто-то даже счел идеальным. Уж что-что, а овладеть вниманием аудитории мадемуазель де Лоран умеет. Она не впервые принимает участие в ярмарке – впрочем, этот раз особенно всем запомнится. Только посмотрите на них: развесили уши и слушают ее необыкновенную историю о великом Шарле де Лоране, который во время войны целиком посвятил себя спасению произведений современного искусства, поставив на карту все… «Господи, я великолепна», – думает Марго.

Она не торопясь перечисляет все знаменитые картины, которые прошли через руки деда. Аплодисменты предсказуемо переходят в овации, гости встают со своих мест. Продолжая говорить, Марго наблюдает, как девушка, дежурившая у входной двери, – одна из шести тщательно отобранных сотрудниц охраны – пробирается сквозь толпу, направляясь к Джулс. Отлично.

– Эта картина, – мадемуазель де Лоран указывает на стоящее позади нее укрытое тканью полотно, – написанная несравненным Эрнстом Энгелем, основателем движения экспрессионистов, некогда принадлежала моему деду. – Ее лицо принимает торжественно-печальное выражение. – В 1939 году расхититель произведений искусств, приспешник Гитлера Гельмут Гайслер, забрал ее из нашей парижской галереи.

Марго делает небольшую паузу, чтобы присутствующие успели переварить информацию. Посетители ярмарки знают о бесценной коллекции Гайслера, убийстве его сына и пропаже холстов, чья стоимость исчисляется миллиардами долларов. Мадемуазель де Лоран продолжает свою речь, рассказывая о том, какое исключительное значение приобрела картина для их семьи – особенно для умирающей бабушки, и как она еще в детстве решила, что положит всю жизнь на то, лишь бы разыскать фамильную реликвию. Марго отмечает, что испытала невероятное волнение, прослышав, что среди украденных у Гайслера холстов была работа кисти Энгеля. В глубине души она всегда верила, что исчезнувший портрет, представлявший неимоверную ценность для ее родных, сохранился.

– А потом, – мадемуазель де Лоран вытирает несуществующие слезы с глаз и добавляет дрожи в голос, – я узнала, что картина оказалась в плохих руках. Да, друзья мои… Можете себе представить, какие неимоверные усилия мы приложили, чтобы вернуть ее.

Она замолкает, якобы чтобы справиться с эмоциями. Помощница, которая уже вернулась, как по заказу вынимает из кармана носовой платок и передает Марго. Та благодарно кивает, думая, что девушка точно заслужила премию. Вокруг щелкают камеры. Лучшего момента для съемок и не придумаешь.

– Когда я буду готова, то поделюсь с вами подробностями нашей охоты за этим великолепным полотном. – Она снова указывает на холст. – Без лишних слов представляю вам последнюю работу Эрнста Энгеля «Женщина в огне»!

Помощница театральным жестом сдергивает с картины ткань.

Толпа ликует. Марго чувствует, как помост трясется от аплодисментов. На глазах гостей выступают слезы, репортеры бешено строчат в своих блокнотах и проталкиваются к ней. Марго натыкается на ошеломленный взгляд Адама. «Да, я только что взорвала бомбу. И передай своему умирающему деду, что холст теперь в моих руках».

Ее мобильник, лежащий на помосте у полотна, безостановочно вибрирует. Марго смотрит на экран. Снова Уайатт Росс. Ее начинают окружать журналисты.

– Надеюсь, ты с хорошими новостями? – шипит Марго в трубку.

– Не спускай глаз с девчонки!

– Это я уже слышала. Почему?

– Она знает, где настоящая картина! – кричит Росс в трубку.

Глава сорок третья

Девушка, дежурившая у двери, заталкивает Джулс в машину и отдает ее сумочку водителю. Заложница не успевает позвать на помощь: ей на голову надевают мешок, а на запястьях защелкивают наручники. Джулс едва может дышать. Куда ее везут? Горло сдавливает так, словно на шее затягивают петлю. Она вжимается в холодное кожаное сиденье, дрожа в коротком платьице.

Автомобиль набирает скорость. Джулс силится взять себя в руки, сфокусироваться на деталях, восстановить ход сегодняшних событий… Адам. Она вспоминает, как вышла на террасу у бассейна и увидела серию его работ – не тех женщин, фотографии которых он приколол к доске в своей квартире, а себя. Ту картину, для которой она позировала, и другие – их он, должно быть, написал по памяти, изобразив ее в разных позах. Джулс Роф – главная тема новой выставки Адама Чейса.

Фатальная ошибка. Зачем он это сделал? Можно подумать, Марго не знает, кто стал его моделью.

Джулс крепко зажмуривается и вспоминает ошеломленное лицо Адама, когда он увидел ее на ярмарке и помчался к ней через весь зал.

– Зачем ты здесь? Что за наряд? Почему не отвечаешь на мои звонки?

Джулс быстро обернулась и бросила взгляд на стоящую неподалеку Марго, окруженную толпой почитателей.

– Почему я? Что случилось с поисками моделей в парке? – буркнула Джулс, наблюдая, как мадемуазель де Лоран свернула разговор и направилась к ним.

– Все произошло неожиданно. На меня… нашло вдохновение.

– Господи, Адам… – Джулс знала, что у нее считаные секунды, чтобы предупредить его. – У нее моя…

Но договорить не успела. Марго моментально перехватила инициативу, непринужденно обняв Адама.

– Вижу, ты знаком с Джулс, журналисткой из Чикаго. Она работает… над статьей о похищенных произведениях искусства. Я пригласила ее на ярмарку в качестве гостьи. Джулс, – мадемуазель де Лоран указала на группу людей, с которыми только что общалась, – вот тот редактор, о котором я тебе говорила. С нетерпением ждет встречи с тобой. Иди. – Марго подтолкнула ее в нужном направлении и бросила предостерегающий взгляд, словно говоря: «Даже не думай».

На этом все и закончилось. Мадемуазель де Лоран взяла Адама под руку и увела в сторонку. Парень бросил вопрошающий взгляд на Джулс, и она покачала головой. Как же ей хотелось закричать во весь голос, рассказать всем правду! Наверное, Адам решил, что Джулс обманула Марго, сказав, что якобы собирает материал об украденных картинах, что она здесь поэтому. «Адам, у нее моя мать!» – пыталась сказать Джулс глазами. Но парень уже отвернулся. Видимо, решил, что таким образом помогает ей играть роль.

А затем, когда с картины сдернули ткань, когда Джулс едва понимала, что происходит, и не успела ничего сказать Адаму, пособница Марго крепко схватила ее за руку и безапелляционным тоном велела следовать за ней, иначе Элизабет Роф придется несладко. Разве у Джулс был выбор?

Но откуда у Марго картина? Как она ее нашла? Не могла же мадемуазель де Лоран так быстро узнать о существовании Лилиан Дассель, а уж старушка точно будет держать рот на замке. Если только… «Если только маму не вынудили сказать правду», – с ужасом думает Джулс. Впрочем, есть еще один вариант. Сердце бешено стучит, и в душе, несмотря на безысходную ситуацию, загорается искорка надежды: Марго представила подделку.

* * *

Примерно полчаса спустя машина останавливается. Центральный замок разблокирован, мешок с головы Джулс снят. Водитель бесцеремонно вытаскивает ее из автомобиля и ведет к невероятных размеров вилле с плоской крышей и опутанными бугенвиллеей стенами. Двор безвкусно залит неоновым светом. Теперь Джулс может хорошо рассмотреть своего тюремщика: на вид лет тридцать, большие круглые глаза, коротко стриженные рыжие волосы, бородка-якорь… Он подталкивает ее к дому, отпирает входную дверь – и вот они уже внутри, стоят рядом с огромной цветочной композицией из свежих калл.

Джулс обводит взглядом вестибюль, выложенный черным и белым мрамором, и отмечает, что стены от пола до потолка увешаны картинами. Винтовая лестница ведет наверх. Водитель вталкивает ее в примыкающую к вестибюлю библиотеку, указывает на диван и велит сидеть и не двигаться. А сам устраивается напротив и спокойно кладет на колени пистолет. Глядя на Джулс бездушными круглыми глазами, водитель говорит лишь одну фразу:

– Ты не похожа на мать.

У нее сжимается сердце. «Он видел маму. Она жива?» Джулс хочется задать ему сотню вопросов, только ее охранник выглядит как настоящий бандит, поэтому она молчит. Сбежать не получится, Джулс пленница. Она пытается успокоиться и смотрит на большую картину, висящую на стене напротив. Шагал. Разноцветная аллегорическая сцена, которую Джулс уже где-то видела. У нее вытягивается лицо: согласно предположениям, полотно находилось в коллекции Гайслера. Нацисты конфисковали его у известного немецкого коллекционера еврейского происхождения во время войны. Когда Джулс собирала информацию, то видела фотографию этой работы.

«Где я? – думает она. – Чей это дом?»

И в поисках ответа осматривает комнату, не поворачивая головы и двигая только глазами, чтобы не провоцировать водителя.

Через несколько часов появляется Марго. Она сняла свой вечерний наряд и переоделась в мешковатые джины, низкие ботинки и свободный белый свитер. Мадемуазель де Лоран что-то шепчет на ухо водителю. Тот кивает, отдает ей пистолет, снимает с Джулс наручники и выходит из библиотеки.

Марго садится, закуривает и указывает на картину у себя за спиной.

– Я знаю, о чем ты думаешь, потому что мне уже знаком ход твоих мыслей. Этот холст попадался тебе, когда ты собирала информацию, верно? Кажется, отмечен розовым стикером с пометкой: «Похищен». Хотя лично я считаю, что спасла шедевры. – Мадемуазель де Лоран глубоко затягивается, затем задирает голову и выпускает дым в потолок, словно какая-нибудь юная актриса из Голливуда. – Боюсь, твой старый друг Брэм Бэккер, непревзойденный детектив, так и не отследил судьбу этого полотна. – Марго медленно кладет ногу на ногу с таким видом, будто у нее впереди весь день, который она хочет провести, болтая с подружкой. – Если тебе интересно, мы в доме одного из наших ВИП-клиентов, который с радостью предоставил свое гнездышко в наше пользование. Сегодня я имела бешеный успех. – В ее глазах вспыхивают огоньки. – Через несколько минут возьмешь у меня интервью. Расскажу захватывающую историю о том, как отыскала картину, полноправным владельцем которой можно считать мою семью, в каком-нибудь захудалом городишке. Как насчет Пьяченцы?[32] Мне всегда там нравилось. Ни у кого не должно остаться сомнений в законности моих притязаний. Можешь упомянуть о принуждении к продаже, сослаться на законодательство. Все необходимые документы у меня есть. Ты же знаешь о принуждении к продаже? В собранных тобой материалах об этом упоминалось. В разделе, где говорилось о положениях Вашингтонской конференции, отмеченной желтым стикером. В ходе этой международной встречи политики решили считать все произведения искусства, проданные с 1933-го по 1945-й, «подозрительными» и провести дальнейшее расследование. – Один уголок рта Марго ползет вверх, ее кривая ухмылка пугает. – Похоже, у нас моральная дилемма. Я украла картины у воров. Кто я: злодей или герой? – Марго опирается на сложенные под подбородком руки: ни дать ни взять профессор, обсуждающий со студентами извечный философский вопрос. Джулс молчит и не двигается. – После того как я прочитаю статью и одобрю ее, мы с тобой летим в Баден-Баден, проведать твою старую знакомую. Сказать по правде, я несколько устала от поездок, которых в последний месяц у меня было немало. Только что-то мне подсказывает, что в Германию определенно стоит отправиться. Похоже, кое-кому известно, где настоящая картина.

«Настоящая картина», – мысленно повторяет Джулс. Значит, сегодня мадемуазель де Лоран демонстрировала подделку. И она знает про Лилиан. Значит, мама…

Джулс крепко зажмуривается.

– Моя мама жива?

– Пока да. – Марго бесстрастно наблюдает, как на лице девушки проступает облегчение. – Ты правильно догадалась: на «Арт-Базеле» все любовались подделкой. Пусть это останется нашим маленьким секретом. Впрочем, не пропадать же добру. Фальшивка отправится в какой-нибудь музей, а я буду почивать на лаврах. Подлинник мы отправим на юг Франции, в семейное гнездо. Ты лично за этим проследишь…

«А иначе…» – мысленно заканчивает Джулс. Глаза ее наполняют жгучие слезы. Все пошло совсем не так, как они планировали, а расплачиваться теперь придется маме.

Марго передает ей платок, а затем извлекает из своей сумки «Биркин» миниатюрный диктофон и ставит на журнальный столик перед Джулс.

– Ты начала подбираться ко мне с того дня, как познакомилась с Дэном Мэнсфилдом. Я решила тебя вознаградить за проделанную трудоемкую работу. Расскажу все как было. Так что вытирай слезы и готовься: сейчас получишь ответы на свои вопросы. Ты же ради этого живешь… и даже готова умереть? Да?

Джулс страшно говорить и даже думать. Она наблюдает, как мадемуазель де Лоран нежно гладит рукоять пистолета, склонив голову набок. Нарциссизм во всей красе. Ей прекрасно знаком такой взгляд. Джулс не раз видела его у многих политиков, знаменитостей и других важных персон, которые считают себя пупом земли и воображают, что без них все рухнет. Марго хочет пооткровенничать, похвастаться своими злодейскими выходками, запугать ее. Впрочем, есть кое-что еще. Мадемуазель де Лоран нужны зрители. Какой смысл обвести всех вокруг пальца, если об этом никто не узнает?

«Вот только если она все расскажет, ей придется меня убить», – в панике думает Джулс.

– Начинай! – приказывает Марго.

Девушка смотрит на нее не мигая и словно до конца не осознавая, что происходит.

– Черт возьми, начинай интервью!

Джулс включается и втягивается. Она не готовилась, не делала записи. Сейчас на кону две жизни – мамы и ее собственная. Это так называемое интервью позволит выиграть время.

– Вас зовут Марго де Лоран, верно? Расскажите, откуда вы родом и как провели детство?

Вопрос следует за вопросом – каждый из них означает, что Элизабет Роф пока жива. Джулс углубляется в тему и заставляет Марго погружаться в детали. Как бы журналистка ни презирала мадемуазель де Лоран, в руках этой женщины ключ к разгадке, пропуск в мир искусства, с которым Джулс лишь начала знакомиться, тогда как Марго провела в нем всю жизнь. По ходу беседы личность мадемуазель де Лоран кажется все более неоднозначной: великолепный арт-дилер, психопатка, выдающийся преступный гений, мастерски играющий судьбами людей. Все это маска, за которой прячется грустная, страдающая и совершенно одинокая женщина.

Джулс прижимает пальцы к вискам.

– Расскажите об убийстве Гайслера. Как вам удалось выйти сухой из воды?

– Я лучше расскажу о другом случае, когда выкрутиться было куда сложнее, – широко улыбается Марго. – Как умер мой отец примерно пять лет назад. Его убил Адам Чейс. Ты ведь знаешь Адама? Художника, которому я тебя представила сегодня? – Мадемуазель де Лоран облизывает губы. – Вы разыграли милую сценку, учитывая, что несколько недель назад ты побывала в его постели. А потом Адам приезжал к тебе в Чикаго. И на всех его новых картинах тоже ты. Я что, похожа на дуру? – Марго встает, идет к стоящему в углу барному шкафу и наливает себе вина. Еще один бокал она наполняет для Джулс. – Давай-ка сопроводим мой рассказ глотком отличного «Шираза». Тебе точно не помешает.

* * *

Марго никогда никого не приглашала в Корран, который стал ее святилищем, убежищем, где она могла укрыться от всего мира, где жили воспоминания о деде. Никто не заслуживал чести прикоснуться к этой части жизни мадемуазель де Лоран, и она ревностно охраняла свой заветный уголок. Пока не появилась отличающаяся от всех Кариса Ван дер Пол. Впервые Марго почувствовала, что значит родственная душа. Они смеялись, обсуждали искусство. Мадемуазель де Лоран даже рассказала правду о своих незадачливых родителях, потому что семья Карисы немногим отличалась от ее собственной. Нидерландка стала ее первой настоящей подругой. Если кто-то и любил Марго де Лоран, так только Кариса Ван дер Пол. Впрочем, ее чувств не хватало, чтобы заполнить душевную пустоту. Марго по-прежнему спала с Адамом.

Она отлично все продумала: встречалась с художником, когда была в Штатах, а с нидерландкой общалась во время пребывания в Европе. Пока не совершила роковую ошибку, пригласив Адама и Карису в самое дорогое ей место.

Когда Себастьян де Лоран сообщил, что в честь тридцатилетия дочери устроит вечеринку на виноградниках, которые Марго обожала, а потом они несколько дней проведут на яхте, мадемуазель де Лоран опешила. Отец будет праздновать ее день рождения? Он впервые выразил желание провести с ней время. Марго согласилась не сразу, прекрасно зная, что Себастьян ничего не делает просто так. Наверняка преследует какие-то корыстные цели. В тот день мадемуазель де Лоран дважды проигнорировала свой внутренний голос, который подсказывал, что не надо соглашаться и не стоит приглашать и Адама, и Карису.

Вечеринка удалась на славу: секс, еда и напитки в неограниченном количестве. Себастьян обнимал дочь, когда они праздновали в доме, а потом и во дворике, освещенном гирляндами. Марго смеялась. Она позволила себе поддаться чарам хитрого и обаятельного отца и наконец поняла, почему окружающие так к нему тянутся. Она словно увидела своего родителя другими глазами и впервые в жизни не испытывала к нему ненависти.

Однако Адам не справлялся. С героином возникли проблемы, а художник уже не мог скрывать свое пристрастие к наркотикам от окружающих. Когда Марго была с Карисой, пришел дворецкий.

– Мадемуазель де Лоран… Простите… Ваш друг, молодой человек. Он очень плохо себя чувствует. Прошу, пойдемте со мной.

Марго сбежала вниз и помчалась во двор, к бассейну. Адам лежал лицом вниз и бился в конвульсиях. Лицо побледнело, как у мертвеца, а губы стали темно-красными. Художник хватал ртом воздух. Она приподняла его.

– Адам, прошу, только не сегодня, не здесь. Мы же это обсуждали.

– Я не мог, мне было нужно…

Парень начал бредить, его рвало, он задыхался. Марго не знала, сколько он принял. Адама нужно было везти в больницу, но она не хотела, чтобы наутро о происшествии написали во всех газетах. А еще больше она не хотела, чтобы вечеринка закончилась вот так. В городе у нее был проверенный доктор. Она позвонила ему, умоляя встретиться в клинике, в отдельном кабинете, попросила дворецкого перенести Адама в ее машину и уехала. Марго оставила Карисе и отцу записку, объяснив, что, скорее всего, проведет всю ночь в больнице, пока Адаму, которому ввели огромную дозу наркана[33], не станет лучше.

Шли часы. Марго почему-то захотелось вернуться домой, она передумала оставаться в больнице.

Было примерно четыре утра, когда мадемуазель де Лоран, уставшая и измотанная, поднялась по винтовой лестнице к себе в спальню. Она вошла в комнату и застыла, увидев сначала поднимающуюся и опускающуюся попу Карисы, по форме напоминающую сердечко, а затем две волосатых ноги. Отец. Вечером Марго наблюдала, как ее подруга и Себастьян танцуют, тесно прижавшись друг к другу, – впрочем, он танцевал так со всеми. Отметила мадемуазель де Лоран и взгляды, которые отец за ужином бросал на Карису, – но он вел себя точно так же по отношению к любой другой женщине. Вот только Марго не заметила, что нидерландка отвечала Себастьяну не менее пылкими взглядами. Они с подругой оказались слишком похожи: Карису игра захватывала еще больше, чем приз.

Парочка не заметила стоящую в дверях Марго. Ну и хорошо. Пусть думают, что она до сих пор с Адамом. Мадемуазель де Лоран выскользнула из комнаты. Пусть трахаются, смеются и думают, что обвели ее вокруг пальца.

На следующий день вечеринка продолжилась – уже на яхте. Шампанское лилось рекой, музыка не смолкала всю ночь. Пьяный Себастьян сжал дочь в объятиях.

– Ты навсегда запомнишь свой день рождения, mon coeur.

– Не сомневаюсь. – Марго тоже его обняла.

Она ждала подходящего момента.

Некоторое время спустя она сидела в кресле в каюте и смотрела на Адама и Карису, мирно спавших на кровати. Они устроили секс втроем. Вот только Марго мыслями витала где-то далеко. Ее тело двигалось на автопилоте в такт с партнерами, тогда как она сама словно окаменела и будто наблюдала за ними со стороны. Измены, наркотики. Мадемуазель де Лоран обдумывала план действий.

Через полчаса она разбудила Адама, держа шприц.

– Не хочешь расслабиться? – спросила Марго художника, едва тот пошевелился, еще слабый после передозировки и пребывания в больнице. И показала ему шприц.

– Да. – В глазах Адама вспыхнул огонек. – Больше всего на свете.

Марго отдернула руку.

– Скоро получишь. – Она прижала палец к губам. – Не разбуди Карису, сохраним наш маленький секрет. Идем. Сначала кое-что для меня сделаешь, а потом получишь дозу. – Марго знала, что Себастьян лежит на палубе в шезлонге, практически в отключке. Она посмотрела на Адама, который не отводил глаз от иглы в ее руке. – Папа хочет искупаться. Помоги столкнуть его в воду, и получишь что хочешь… и сколько хочешь. Обещаю.

По лицу Адама было видно, что он в замешательстве.

«Хороший мальчик, ступивший на опасную дорожку», – подумала мадемуазель де Лоран.

– Марго, не стоит этого делать.

Она покачала шприцем перед его глазами, затем подошла к борту и притворилась, что бросит наркотик в воду.

– Делай как говорю. Иначе…

«Иначе». Ее волшебное слово.

Они с Адамом подтащили тучного Себастьяна к борту, его руки безвольно болтались. Марго сделала шаг назад.

– Давай! – приказала она. – Толкай!

Однако художник колебался.

– Давай же, чертово ничтожество, толкай!

Но Адам застыл, держа в объятиях Себастьяна.

Марго не была намерена терять время. Она ринулась вперед и отцепила руки художника, чувствуя, как выплескивается наружу накопившаяся за тридцать лет одиночества злость. А затем отошла назад, наблюдая, как отец переваливается через борт и практически без брызг входит в воду, словно огромный камень-голыш, падающий в бассейн с желе. Себастьян начал молотить руками по волнам, стуча зубами и глядя обезумевшими от страха глазами. Он понял, что смертный приговор ему подписала собственная дочь. Марго ликовала.

Когда отец был на последнем издыхании, она обернулась и увидела Карису. Та, открыв рот в немом крике, стояла в белой футболке, сквозь которую хорошо просматривались твердые соски. Нидерландка догадалась, что Марго видела ее и Себастьяна.

– Смотри, Кариса, как он осклабился, – спокойным безжизненным голосом произнесла мадемуазель де Лоран. – Правда, похож на картину Баскии?

* * *

Марго заканчивает свой рассказ. Джулс в ужасе.

– Ну что я могу сказать. – Мадемуазель де Лоран вытирает ладони о джинсы. – Адам Чейс, твой любовник и портретист, к тому же еще и убийца. Кроме того, я позаботилась о том, чтобы на всех упаковках от наркотиков, которые принял мой отец перед смертью, остались пальчики Карисы. И заплатила местной полиции, чтобы смерть Себастьяна сочли несчастным случаем.

– Неправда, – спорит Джулс. – Вы накачали отца. Вы подстроили так, чтобы он упал в воду. Вы дали наркотики Адаму и подставили Карису. Вы убийца.

Марго складывает пальцы пистолетом и целится в девушку.

– Не искажай факты. Я не давала твоему милому наркотики, он просто хотел дозу. Настолько хотел, что был готов спихнуть моего папашку в море ради одного укола. Да, режиссер этого спектакля я, зато Адам думает, что Себастьяна столкнул он. Сам виноват. Хочешь, еще кое в чем признаюсь? Папаня в любом случае умер бы. Коктейль, который в тот вечер ему принесла Кариса, был щедро приправлен стрихнином – ядом, которым травят крыс. Разумеется, бедняжка об этом не подозревала. Здорово я придумала, да? Моя нидерландская подруга думает, что непреднамеренно отравила Себастьяна де Лорана. Так я заткнула ей рот. Пока ты не начала рыскать вокруг ее галереи. Джулс, ты хоть понимаешь, что я мастерски сплела интригу? Да я могу пособия писать. Быть или не быть. Это я решаю. – Марго встает, оборачивается и смотрит на книжный шкаф. – Я испытываю кайф не от того, что убиваю. Вовсе нет. Значение имеет то, что происходит до и после. Важно все спланировать и не попасться. – С самодовольной улыбкой мадемуазель де Лоран поворачивается к Джулс. – Скажи мне, кто контролирует ситуацию: марионетка или кукловод? Все ведь очень просто.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – спрашивает Джулс, стараясь не выдать свой страх, и думает: «На этот вопрос есть лишь один ответ».

– Я прекрасно тебя изучила. Тебя манят загадки. Ты хочешь получить ответ, невзирая на риск. Я только что лишила тебя удовольствия разузнать все самой. – Мадемуазель де Лоран перестает улыбаться, ее лицо каменеет. – Интервью закончено. У тебя есть три часа, чтобы написать статью, которую прочитает весь мир. Водитель принесет тебе ноутбук и сменную одежду и будет сидеть здесь, а я пойду отдохну. А потом…

Джулс ждет, когда Марго объявит, что ее ждет. Но та лишь хватает со стола диктофон и уходит, так и не закончив фразу.

Глава сорок четвертая

Баден-Баден, Германия

Будь Лилиан Дассель лет хотя бы на десять моложе, столь интригующий поворот событий ее даже позабавил бы. Вот только она старше большинства людей, устала и чувствует себя истощенной после бесконечных попыток отомстить жизни за трагедию, произошедшую еще в детстве.

Фрау Дассель смотрит на стоящих перед ней женщин. С одной она уже встречалась, другая, модно одетая, смотрит на нее так, словно готова съесть. Лилиан понимает, что самое интересное только начинается.

Вчера директор передала ей срочное сообщение от Джулс: «Предупредите фрау Дассель, что к ней приедут поговорить о картине». Директор спросила, знает ли Лилиан, о чем речь. Та соврала и ответила утвердительно. Поскольку не собиралась умирать, не узнав, что же станет с картиной.

Модница начинает говорить первой:

– Лилиан, меня зовут Марго де Лоран. Я торгую произведениями искусства. – Она протягивает руку. – Возможно, вы слышали обо мне.

– Боюсь, не слышала.

Фрау Дассель игнорирует протянутую руку и смотрит на Джулс, которая бросает на нее странные взгляды. Девушка выглядит совсем не так, как в прошлый раз. Она напугана и будто пытается что-то скрыть. Либо ее заставляют. Лилиан слишком часто видела такие глаза: расширившиеся от страха, с маленькими зрачками. Этот затравленный взгляд преследовал ее каждый божий день в Освенциме, а затем в ночных кошмарах. Здесь что-то нечисто.

– Зачем вы приехали? – спрашивает Лилиан, отбрасывая прядь густых седых волос с лица. Она настояла, что будет разговаривать с гостьями в саду, несмотря на холод и покрывающий землю снег. Все знают: если Лилиан Дассель хочет на свежий воздух, значит, ей необходим кислород. Это уже вроде рефлекса. Она задыхается от похороненных внутри воспоминаний.

– У вас есть картина, которая принадлежит мне, – просто отвечает Марго.

– Вам? Вам?! – Лилиан начинает громко хохотать. Да кто такая эта женщина? Теперь понятно, почему у девочки такой перепуганный вид. – Вы о том проклятом холсте, который унес столько жизней? И почему же он ваш, мисс Модница? – фрау Дассель смотрит на Джулс. – Почему не ее? Или не его? – Она указывает костлявым пальцем на прогуливающегося вдалеке мужчину, укутанного так, что он больше напоминает палатку. – Скажите мне, мисс де Лоран, почему же это ваша картина?

Марго скрещивает на груди руки. Явно не привыкла, чтобы ей перечили.

– Она принадлежала моему деду. Ее украли во время войны. Я хочу передать ее в музей, чтобы отдать дань уважения художнику… и вам.

Пронизывающий взгляд Лилиан становится ледяным.

– В музей? Этим негодяям? Меньше всего я хочу передать свое полотно туда. И вы не производите впечатление женщины, которая способна хоть кому-то отдать дань уважения. – Фрау Дассель смотрит на Джулс. – Я права, юная леди? – А затем снова сверлит взглядом Марго.

Та бросает на девушку угрожающий взгляд, который не остается незамеченным для Лилиан. Она и такие видела не раз.

– Давай, скажи ей, у меня мало времени, – цедит мадемуазель де Лоран.

Джулс осторожно начинает:

– Фрау Дассель, прошу, выслушайте ее… У нее моя мать. Которая приезжала вместе со мной, помните? Пожалуйста, скажите, где картина, и маму отпустят. – На глаза девушки наворачиваются слезы, она смаргивает их, но от Лилиан ничего не укрывается.

Теперь фрау Дассель хорошо понимает, кто перед ней, и не может сдержаться.

– Я встречала таких, как вы, в лагере. Капо[34]. Считаете себя лучше других, всех терроризируете, клянчите хлеб в обмен на услуги. Вы же еврейка, так? Как минимум, наполовину. Я же вижу. Прекрасно знаете, что происходило во время войны. Стыд и срам. Я вас раскусила, потому что тоже когда-то была капо. Мне пришлось стать такой, чтобы выжить. – Голос Лилиан звучит пронзительно. – И я когда-то была хорошенькой, еще красивее вас. Но разница между нами в том, что я лишь хотела отравить жизнь Францу Дасселю и заставить заплатить за то, что сгубил мою семью. – Лилиан указывает на Джулс. – Ее мать сразу мне понравилась. Вы знаете, что после встречи она в благодарность сделала мне подарок? Хотя вам не понять… – Фрау Дассель грозит Марго пальцем, напоминая ведьму, которая вот-вот наложит проклятье. Мадемуазель де Лоран вздрагивает и отшатывается. – Я скажу, где картина. А вы взамен сделаете то, о чем попросит эта юная леди. Вы поняли?

Марго кивает, однако Джулс прекрасно понимает, что она лжет. Мадемуазель де Лоран намерена воздать ей, как считает, по заслугам.

– Картина там… – говорит Лилиан, глядя вдаль, словно перед ее глазами материализуется «Женщина в огне». – В подвале дома, где начался кошмар. Франц отдал мне полотно, когда я уходила. Он умолял, чтобы я не бросала его. Единственное, что осталось в том забытом богом доме, – проклятая картина. Я ее ненавидела, но не могла уничтожить. Она давала отцу силы жить, заставляла его улыбаться. Франц не понимал… – Фрау Дассель тихо смеется, погрузившись в воспоминания. – Только не морочьте голову, портрет не ваш. Он мой. И я решу, кто его получит.

– Он в доме Дасселя? – спрашивает Марго, поднимая брови. Она не знает подробностей, не улавливает сути.

– Спросите ее. – Лилиан указывает на Джулс. – Она знает. Картина достанется ей, а не вам. Вы не понравились мне с первого взгляда. – Фрау Дассель протягивает руку и сжимает ладонь Джулс холодными посиневшими пальцами. – Скамейка… – Она указывает на лавочку, на которой сидит. – В нашем бездушном мире это бесценно. Я всегда буду помнить.

На глаза Джулс наворачиваются слезы. «Мама была права, – думает она. – Как всегда».

Элизабет настояла, чтобы на деньги, выигранные в казино Баден-Бадена, они купили Лилиан подарок. На следующий день по пути в аэропорт мать и дочь заехали в дом престарелых и побеседовали с директором. Они сказали, что хотят приобрести красивую скамью, которую установят под любимым деревом фрау Дассель. И попросили вырезать ее имя, чтобы это место осталось у всех в памяти как «Лавочка Лилиан Баум-Дассель».

Гостьи уходят. Джулс оборачивается, и фрау Дассель в последний раз ловит ее взгляд. Что-то изменилось. Девушка уже не столько напугана, сколько что-то обдумывает. Лилиан никогда никому не доверяла и хорошо читает по лицам – они всегда говорят правду. Эта малышка не сдастся без борьбы – фрау Дассель и таких видела в лагере. Обычно непокорные не выживали, зато дарили надежду другим, которые начинали понимать: можно истязать тело, но нельзя сломить дух. Ни при каких обстоятельствах.

Глава сорок пятая

Груневальд, Берлин

Перелет из Баден-Бадена в берлинский аэропорт Брандербург был недолгим – всего два часа. Еще двадцать минут они ехали до Груневальда.

Джулс смотрит в окно автомобиля. Они медленно приближаются к родовому гнезду Дасселя, расположенному посреди леса. Огромный трехэтажный особняк, обшитый деревом, окруженный березами и соснами и припорошенный снегом, напоминает населенный привидениями дом охотника. Над ним нависло пасмурное тускло-серое небо – по нему словно прошлись ластиком. Не видно ни облаков, ни солнца, сплошное марево. Джулс охватывает благоговейный страх, от ее дыхания запотевает окошко: именно здесь несколько десятилетий провела «Женщина в огне». Неудивительно, что ее не нашли – кому придет в голову искать здесь?

Автомобиль двигается вперед по петляющей подъездной дорожке, усыпанной щебнем, вокруг ни души. Под шинами скрежещет гравий, а Джулс кажется, будто это ее царапают изнутри. Она смотрит на затылки своих похитителей, вцепляется в край кожаного сиденья и сжимает зубы, когда машина останавливается.

«Здесь я умру».

– Ну и местечко, – говорит Марго водителю, все тому же парню из Майами с короткой стрижкой и большими полупрозрачными глазами, напоминающими затянутое льдом озеро. На затылке неумело выбрита небольшая буква «М». Интересно, что она означает. «Марго»? Джулс пристально смотрит на неровные края буквы, чтобы хоть как-то отвлечься и успокоить дыхание.

– Думаю, вполне подходит, – говорит водитель.

– Ну еще бы. – Мадемуазель де Лоран оборачивается и с хмурой ухмылкой смотрит на свою пленницу. – На курорт не похоже, да?

Джулс молчит. Она не собирается доставлять Марго удовольствие, демонстрируя свой страх.

Мадемуазель де Лоран смотрится в зеркало и подкрашивает губы – ее что, сейчас заботит, как она выглядит? Затем проверяет пистолет и спрашивает у водителя:

– Привез то, что я просила?

– Разумеется.

Парень с короткой стрижкой достает чемоданчик с инструментами и большой фонарик. Лилиан сообщила, что картина спрятана внутри стены в подвале, куда можно попасть по потайной лестнице с западной стороны здания. Марго перекладывает инструменты и фонарик в огромную сумку, выходит из машины и щелкает пальцами, приказывая Джулс последовать ее примеру. А затем говорит:

– Здесь никто не живет, кроме двух дряхлых стариков – сторожа и его жены, а они сейчас в церкви. Как видишь, я тоже умею собирать информацию.

«Или кто-то собирает ее для тебя», – думает Джулс, наблюдая, как Марго засовывает пистолет за пояс джинсов и прикрывает его курткой.

– Если мы на кого-то наткнемся, не смей разевать рот, – командует мадемуазель де Лоран. А затем просовывает голову в открытое окно автомобиля и велит водителю: – Отъезжай и припаркуйся где-нибудь в укромном месте. Здесь повсюду деревья, так что проблем быть не должно. Как буду готова, позвоню. До этого момента не появляйся. Понял, Мартин?

Похоже, «М» означает «Мартин». От Джулс не ускользнуло и то, что Марго сказала «как буду готова», а не «как будем готовы». Сердце бешено бьется в груди.

Они с трудом продираются по тропинке сквозь густые заросли деревьев и кустарников и наконец находят увитую плющом и засыпанную мусором потайную лестницу. Мадемуазель де Лоран вытаскивает складной армейский нож и освобождает себе путь, затем легко взламывает замок и открывает дверь. Петли жалобно стонут. Они входят в темный сырой подвал, и у Джулс внутри все сжимается. Марго освещает просторное помещение фонариком. Оно напоминает подземелье, кишащее пауками и заваленное старой мебелью. Джулс представляет себе, как юная Лилиан была вынуждена прятаться здесь, и к горлу подкатывает тошнота.

– Старуха сказала, что картина в дальнем левом углу, прямо за печкой. За досками, прибитыми шестью гвоздями, по три в ряд. Она точно указала место, – говорит Марго. Джулс тяжело дышит и смотрит на пистолет, который высунулся из джинсов. Всего одно движение, и можно его схватить. – Хватит пыхтеть у меня за спиной, отойди назад.

Мадемуазель де Лоран дергает за свисающий с потолка шнур, и подвал озаряет тусклый свет единственной лампочки. Марго указывает на дальнюю, обшитую панелями стену, где поблескивают шляпки вбитых в два ряда шести гвоздей – в точности как говорила Лилиан. У Джулс перехватывает дыхание. Мадемуазель де Лоран подталкивает ее вперед.

– Держи. Вытаскивай гвозди. – Она открывает сумку и протягивает молоток. Затем вытаскивает пистолет и прицеливается. – Быстро.

Джулс тяжело дышит и не может унять дрожь. Она извлекает из стены длинные ржавые гвозди, те падают на пол. Третий гвоздь цепляется за свитер. Марго этого не замечает, и Джулс быстро засовывает его за пояс джинсов и сразу же принимается за следующий, чтобы отвлечь внимание своей надзирательницы. Покончив с работой, она смотрит на мадемуазель де Лоран, которая кивает.

– Теперь обшивка.

Джулс вытаскивает деревянные панели – настолько хрупкие, что они рассыпаются в руках, и ахает. Внутри действительно лежит холст, скрученный в тугой рулон и завернутый в брезент. Джулс делает шаг в сторону, чтобы Марго тоже его увидела. Глаза мадемуазель де Лоран блестят, словно у грабителя, обнаружившего никем не охраняемые сокровища.

– Осторожно вытащи полотно и передай его мне.

Картина огромна, ее размер превышает рост Джулс. Она застряла в тайнике и покрылась сажей и паутиной. Девушка кашляет. Ей с трудом удается извлечь сверток. Наконец она справляется, поворачивается и смотрит на Марго.

– Положи и разверни. Хочу увидеть ее собственными глазами.

Джулс кладет рулон на пол и медленно его раскручивает. Мадемуазель де Лоран освещает холст фонариком.

Перед ними предстает «Женщина в огне» во всем своем великолепии, словно крича: «Да, это я!» Несмотря на то что картина долгие годы провела в спячке, краски ярче и более насыщенные, чем на поддельном полотне. Околдованные столь невероятной красотой, две ненавидящие друг друга женщины переглядываются. Марго стоит над холстом и светит фонариком прямо на едва различимую подпись в нижнем правом углу.

– Эрнст Энгель… Хвостик буквы «Л»… Наклон «Т»… Мазки… – Ее глаза лихорадочно сияют, а лицо озаряет счастливая улыбка. – Явно работа левши. Черт возьми, это она!

«Она не твоя», – думает Джулс. Голова поразительно легкая и ясная, но к щекам приливает кровь. Девушка думает об Эллисе, Дэне, Адаме – когда впервые увидела его в лесном домике в Монтане. Они – ее команда. Шеф погиб из-за этой картины. А Эллис…

Джулс слышит, как Марго снимает пистолет с предохранителя. Она поднимает голову и затаив дыхание смотрит на наведенное на нее дуло.

– Вы заберете картину, а меня оставите здесь умирать. Так?

Свет фонарика отбрасывает блики на лицо мадемуазель де Лоран, отчего она похожа на привидение.

– А у тебя есть план получше?

Желудок Джулс сжимается в комок. Сейчас или никогда.

– Вообще-то есть.

Марго хохочет, ее смех разносится эхом по подвалу.

– Ну еще бы. Только хеппи-энда не будет. Твою статью сегодня опубликовали в «Майами хералд». Настоящая картина теперь у меня, подделка отправится в музей, и все будут мной восхищаться. – Мадемуазель де Лоран разводит руки в стороны, словно ее вызвали на поклон. – Злодеи получают все.

«Игра. Она любит игры».

– Вообще-то, злодей может остаться с пустыми руками, – выпаливает Джулс. В подвале повисает оглушающая тишина.

– Что за ересь ты несешь?

У девушки дрожит голос, но она старается взять себя в руки.

«Я должна оставить ее в дураках», – думает Джулс, смело делает шаг вперед и говорит уже увереннее:

– Когда я еще училась в школе, я принимала участие в расследовании деятельности банды, продававшей людей в сексуальное рабство. Меня использовали в качестве приманки. Все закончилось успешно: преступников поймали и посадили.

– Какое, черт возьми, мне до этого дело?

Джулс глубоко вдыхает затхлый воздух.

– Просто тогда я кое-что усвоила. То, что никогда не забуду. – Джулс думает о Рике Янусе, каким он был до той ночи. – Не важно, над чем ты работаешь, всегда подготовь запасной вариант. В моем случае запасной диктофон.

У Марго отваливается челюсть.

– О чем ты? Я выключила твой телефон, когда мы были в гостинице, а в Майами забрала свое устройство. Ты блефуешь.

– Верно. Вот только вы не учли, что в Чикаго у меня с собой был старый верный диктофон. – Сердце Джулс бьется так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. На кону ее жизнь. – Он лежал в сумке, в боковом кармане, и все записал. Вы признались, что убили Гайслера и похитили его картины. – Несмотря на парализующий все тело страх, она замечает, что Марго побледнела. Сработало. Ненадолго воцаряется тишина. – Объясняю доступно: если я утону, вы все тоже пойдете на дно.

– Сучка!

Мадемуазель де Лоран бьет Джулс рукоятью пистолета по голове. Та падает на спину и чувствует пульсирующую боль, но, чувствуя прилив храбрости, тут же собирается и прижимает ладонь к кровоточащей ране.

«Ну же! У тебя получилось. Тяни время».

– И вот еще что… Вы взломали все устройства – мой телефон, ноутбук, прослушивали нашу квартиру и мамин офис. Надо отдать вам должное, вы загнали меня в угол. Забыли только об одном: о человеческих отношениях. Вы ведь не человек. – Джулс произносит последние слова в запале. Ей уже нечего терять. – Мой старый диктофон уже у коллеги из редакции. Но я не ограничилась лишь этим, а решила еще подстраховаться, поэтому написала всю правду от руки. Эта история совершенно отличается от той чуши, которую сегодня опубликовали в газете. Да-да, по старинке. И если со мной что-нибудь случится… Ну, вы прекрасно знаете, что плохие новости распространяются быстрее, чем хорошие. – По щеке ручьем течет кровь, но Джулс не обращает на нее внимания. – Представьте, какие будут заголовки: «Марго де Лоран, убийца и грабитель…»

Марго взводит курок.

Джулс задерживает дыхание. Каждая клеточка тела дрожит, но она упрямо продолжает:

– Можем заключить сделку. Новой публикации не будет. Но все зависит от вас.

– Я не заключаю сделок, – отвечает мадемуазель де Лоран. Но и на спусковой крючок не нажимает.

– Отпустите маму, передайте картину Эллису Бауму и…

– Надо же, это еще не все? – хохочет Марго. Вот только она уже втянулась в игру. – Спрашиваю исключительно из любопытства: а что взамен?

Она прожигает Джулс глазами, но девушка выдерживает взгляд.

– Сохраните свою репутацию. Никто и никогда не узнает правды.

«Пока. Только пока, – мысленно продолжает Джулс. – Нельзя заключать сделки с преступниками. Но иногда, Дэн, правила приходится нарушать. Если это необходимо, чтобы выжить. И вернуть картину Эллису».

– Та история, которую вы хотели поведать миру, уже опубликована, – продолжает девушка. – У вас есть шанс впервые поступить правильно. Я знаю, что вы не боитесь смерти. Зато вас страшит разоблачение. А еще больше – возможность проиграть.

Марго приставляет дуло к виску Джулс.

– Я не проигрываю. Никогда.

И в эту самую секунду, пока мадемуазель де Лоран еще не успевает нажать на спусковой крючок, Джулс со всех сил вонзает ей в шею гвоздь, выплеснув в этом движении всю накопившуюся ярость.

Марго вопит и падает на бетонный пол. Из шеи хлещет кровь, пистолет стреляет. Пуля царапает плечо Джулс, девушка чувствует резкую боль. Мадемуазель де Лоран отчаянно пытается извлечь гвоздь, который, похоже, пробил артерию. Пространство вокруг залито липкой красной жидкостью. У Джулс все плывет перед глазами, она тоже оседает на пол. В спину впивается что-то острое. Гвоздодер молотка. Девушка нащупывает его, собирается с силами, замахивается и всаживает зубцы глубоко в бедро Марго, не давая той возможности дотянуться до пистолета и изо всех сил налегая на рукоять. Это месть – за Дэна, за Адама, за Эллиса, за маму.

Марго истекает кровью и кричит от боли.

– Я согласна. – Она резко и отрывисто дышит. – Дед… Сохрани его доброе имя, мои галереи. Сделаю все, что хочешь.

Подтягиваясь на одной руке, словно раненый солдат в джунглях, Джулс подползает ближе. Плечо горит, рана на голове кровоточит. Усилием воли она сдерживает дрожь в голосе.

– Освободи мою маму. Немедленно.

Джулс поднимает пистолет с пола, шарит рукой в сумке Марго, достает телефон и прижимает к нему палец хозяйки, чтобы разблокировать. Затем просматривает контакты, но перед глазами все плывет.

– Уайатт… Уайатт… – с трудом выдавливает мадемуазель де Лоран.

У Джулс кружится голова.

– Сири! Звони Уайатту! – кричит она.

«Господи, скорее!» Начинается набор номера. Джулс включает громкую связь и молится про себя: «Только бы не опоздать!»

После первого же гудка отвечает мужской голос:

– Марго?

Джулс наставляет на мадемуазель де Лоран пистолет. Та из последних сил кричит в трубку:

– Отпусти мать! И убирайся – нам устроили ловушку, загнали в угол. Немедленно уходи!

Джулс надеется, что теперь мама в безопасности. Голова просто раскалывается, однако ей удается выдавить:

– Где остальные картины? Коллекция Гайслера?

«Ради Дэна. Ради журналистики».

– Сначала дед… Пообещай… – В голосе Марго явственно звучит мольба. Шарль – единственный, кому она была небезразлична.

– Я буду всеми силами защищать его доброе имя, – клянется Джулс. – Где картины?

Дыхание Марго едва слышно.

– Корран… Хранилище… Пообещай! – испускает она последний истошный крик уже на полпути в ад.

– Обещаю.

Мадемуазель де Лоран хрипит и затем умолкает. Джулс с облегчением вздыхает, но ее тут же охватывает ужас. «Господи… Я ее убила».

Она снова берет телефон Марго и прижимает палец для разблокировки, набирает 112 и кричит в трубку:

– Помогите!

Безуспешно пытаясь справиться с нестерпимой болью, Джулс бросает взгляд на мадемуазель де Лоран, из шеи которой, словно дротик из мишени, торчит гвоздь. Затем смотрит в дальний конец подвала. Как же это далеко. Нужно убираться отсюда вместе с картиной, пока Мартин не заподозрил неладное и не явился сюда. Он ее прикончит. Она спрячется в лесу и будет ждать помощи… если та вообще появится. Других вариантов нет. Джулс подползает к ближайшей стене и, опираясь на нее, пытается встать, но ноги ее не держат. Она прислоняется спиной к холодной поверхности, замечает луч света, падающий от фонарика, следует за ним взглядом и видит «Женщину в огне». Не веря своим глазам, Джулс обхватывает себя руками.

Вся нижняя часть холста пропитана кровью Марго. Голубые, коралловые, золотые и алые языки пламени теперь окрасились багряным, сформировав демоническое сочетание цветов и текстур. Джулс смотрит на тело Марго, лежащее на холодном бетонном полу. Мадемуазель де Лоран не солгала и оставила последнее слово за собой. Ее кровь, ее фирменная подпись навсегда останется на полотне. Марго выиграла.

Ошеломленная и теряющая связь с реальностью Джулс ложится и ползет в сторону картины. В этот момент она слышит вдалеке вой сирены, а где-то рядом – визг шин сорвавшегося с места автомобиля.

Глава сорок шестая

Манхэттен

Эллис слышит, как они входят в палату, как Джулс шепчет Адаму, чтобы шел вперед, потому что ей надо собраться с духом, прежде чем увидеть «его».

«“Его” – это меня», – думает Эллис.

Удивительно устроена жизнь: когда один орган чувств отказывает, другой начинает работать за двоих. Глаза больше не видят, зато улучшился слух – стал острым, как в молодые годы. Звуками по-прежнему можно наслаждаться.

Джулс уже в палате, Эллис это чувствует и представляет себе, что предстало ее взору: обмякшее тело, принадлежащее некогда королю мира моды – человеку, скрывавшему свое прошлое. Когда он входил в комнату, разговоры смолкали. Теперь все изменилось, он просто кусок мяса.

Вчера приходил Адам и прочел ему статью Джулс, которая попала на первые полосы газет и рассказала миру о прошлом Эллиса Баума. О том, как его мать убили нацисты, как он бежал в Америку, рос в детских домах, стал всемирно известным дизайнером обуви, а еще о его неразрывной связи с последней работой Эрнста Энгеля. Мисс Роф написала и о преступлениях Марго де Лоран – убийстве, похищении человека, – а также о ее безграничной алчности. А еще о местонахождении похищенной у Гайслера коллекции. Ну и, наконец, Джулс помогла восстановить репутацию Дэна Мэнсфилда. О нем будут вспоминать не как о человеке, павшем жертвой собственных соблазнов, а как о знаменитом журналисте, погибшем, пытаясь разоблачить преступников. Есть еще одна приятная новость, которую Эллис втайне смакует: Гриффин Фройнд отправится в тюрьму за торговлю произведениями искусства, украденными нацистами. Что же касается картины… Мама скоро будет дома.

– Джулс! – зовет Эллис. – Это правда?

– Да, правда! – смеется она, теперь уже звук идет от изножья кровати. Впрочем, даже смех теперь другой: нарочито веселый, предназначенный для того, кто страдает и умирает. Эллис слышит такой уже целую неделю.

Внезапно он ощущает пальцы Адама на своей ладони. Мальчик навещает его почти каждый день. Поток посетителей не прекращается. Все, кто дорог Эллису, в последние дни приходят в больницу – отдать дань уважения и на всякий случай попрощаться: жена, дочери, внучки, кое-кто из сотрудников, его водитель Пол, ну и, конечно, Генри. Он в подробностях рассказал, как передал в полицию все сведения, которые ему удалось собрать о деятельности Фройнда в течение последнего месяца. Гриффин хвастался, рассказывая о своих криминальных клиентах и о краденых картинах, которые им толкал. Об остальном Эллис знать не хочет.

«Я скучал по тебе, – сказал фотограф, когда они остались наедине. – Каждый божий день. И буду скучать каждый день, когда тебя не станет».

– Эллис, – начинает Джулс, прерывая поток воспоминаний. – Картина… Она здесь. Ее сейчас поднимут. Я нашла ее.

Ну что за девушка! Дэн мог бы ею гордиться.

«Только не плачь, – говорит себе Эллис. – Они пришли посмотреть не на рыдания старика, а на его радость от воссоединения с мамой». Вдалеке слышится звук тяжелых шагов, кто-то приближается к палате. Эллис неожиданно осознает горькую реальность и хватается за грудь, пытаясь усмирить грозящее выскочить наружу сердце. Полотно здесь, только он не сможет его увидеть.

– Не волнуйся, – успокаивает его Адам. – Это охранники. Мы приняли меры безопасности, чтобы холст больше никто не смог похитить.

«Мой мальчик, – думает Эллис. – Это ведь все Джулс, так? Именно из-за нее ты снова полон жизни, а не погружен в себя. Она особенная…»

Он слышит, как разворачивают рулон, и больше не может сдерживаться.

– Я не увижу маму. Я не смогу… – стонет Эллис.

Джулс берет его руку.

– Она сейчас здесь, вот что важно. – Голос звучит мягко, в нем слышна материнская нотка, в точности как тогда, когда они возвращались из Берлина после встречи со Стефаном Дасселем. – Помните, что однажды сказал Эрнст Энгель? Искусство нельзя увидеть, его можно почувствовать.

По лицу Эллиса струятся слезы. Адам и Джулс сажают его перед картиной, которую он не видит. Охранники кладут полотно на кровать, на укрытые одеялом ноги Эллиса. Адам берет руку деда, и они вместе исследуют холст – сверху донизу.

– Это ее волосы… Золотые, как солнечные лучи. Помнишь, как они пахли?

– Да. Цветами. – Эллис зажмуривается и видит, как мама расчесывает длинные светлые пряди, глядясь в овальное зеркало туалетного столика.

– Глаза у нее голубые. И не просто голубые, а того оттенка, который приобретает морская вода в пять утра, – тихо продолжает Адам. – Представил?

– Да, да, я вижу. – Эллис не кривит душой. Мозг услужливо воскрешает нужное воспоминание: мама сидит рядом с ним на кровати и гладит по голове. Ему приснился страшный сон.

Джулс берет другую руку Эллиса и проводит ею по полотну, следуя изгибам тела Аники, к пожирающим ее языкам пламени.

– Эллис, вы чувствуете эти цвета? Страсть, которой дышит картина? Здесь сплелись малиновый, синий, золотой, зеленый, оранжевый… – Джулс осекается. Она знает, что к пигментам примешалась высохшая кровь Марго. – Даже фиолетовый. Эрнст Энгель использовал всю палитру.

– Да, я чувствую.

– Эллис, – мягко говорит девушка, – холст останется здесь, присмотрит за вами. Вы его не видите, зато будете чувствовать. Пока… – Она замолкает.

Эллис крепко сжимает пальцы Джулс – так малыш цепляется за руку взрослого.

– Спасибо, что вернула ее мне.

Он вспоминает свою красивую и смелую мать – такой, какой она была в последний день. Эллис, маленький беспомощный мальчик, наблюдал из окна, как ее вели по улице, одетую в любимое платье и туфли на каблуках, на последнюю смертельную прогулку. А все вокруг смеялись и глумились над ней – солдаты, соседи, владельцы магазинчиков. Тогда он не смог спасти маму или защитить ее.

– Наконец-то она в безопасности.

«Теперь я могу уйти», – думает Эллис. Его тело замирает.

Эпилог

Пришли все. Церемонию прощания организовали в штаб-квартире компании в Мидтауне. Взгляд Джулс скользит по знакомым лицам собравшихся в богато украшенном вестибюле, чтобы почтить память выдающегося человека Эллиса Баума. Его родные, Генри, сотрудники фирмы, известные дизайнеры и знаменитости, прилетевшие со всех концов света, Брэм Бэккер, мама, Луиза. Даже их портье Оуэн пришел, чтобы отдать дань уважения не только удивительному человеку, но и его истории, его картине.

Джулс смотрит на Оуэна. В тот день, когда она узнала, что маму похитили, именно он, их ангел-хранитель, помог довести до конца расследование. Джулс поняла, что Марго добралась до всех ее электронных устройств, кроме блокнота – самого важного инструмента любого журналиста. На листках, которые она тайком, стараясь не попасть в камеру, сунула Оуэну по пути в отель, когда шла передавать Марго материалы, была от руки написана вся правда. А также содержались подробные инструкции, как доставить материалы в редакцию и передать Луизе. Джулс также указала номер линии засекреченной связи Брэма Бэккера, а еще контакты полицейского, занимающегося расследованием дела Дэна – на тот случай, если с ней или с мамой что-то случится. Джулс улыбается, вспоминая огромное количество стикеров, которыми снабдила свои записи. Ее фирменный знак. Она знала, что Оуэн, тертый калач из Саутсайда[35], будет в точности следовать ее указаниям, и доверяла ему безоговорочно.

Джулс тихонько кладет руку на плечо, пожалуй, самой важной гостье, прибывшей засвидетельствовать свое почтение, – единственной, кто в этой комнате сидит. Лилиан Дассель, с ее облаком густых белых волос, несгибаемой волей и живым взглядом. Она приехала ради своего прославившегося незаконнорожденного брата и ради картины. Иоганна Луц, директор дома престарелых, сопровождающая старушку в поездке, прямо перед церемонией сообщила Джулс, что фрау Дассель была решительно настроена совершить весьма утомительное путешествие, потому что «проклятая картина наконец-то послужит на благо», и хотела увидеть это своими глазами.

Адам наклоняется и слегка касается губами шеи Джулс.

– Пора.

Она кивает, убирает руку с плеча Лилиан и медленно идет к микрофону. Затем смотрит на помещенную в стеклянный короб картину, которая обрела новый дом и стала главной достопримечательностью штаб-квартиры компании.

– Всем добрый вечер! Меня зовут Джулс Роф. Я журналист и друг семьи мистера Баума. Мой наставник, великолепный Дэн Мэнсфилд, научил меня, что попытки докопаться до истины – дело долгое и неблагодарное. Это длительный процесс, начинающийся с одного события и заключающийся в поисках ответов на все новые вопросы. Нужно соблюдать определенные правила и понимать, что легкого пути нет. – В горле Джулс встает ком. – Этот момент имел бы огромное значение для Дэна, который приложил все силы, чтобы вернуть великолепную картину своему другу Эллису. К сожалению, в поисках полотна мой наставник лишился жизни. – На глаза наворачиваются слезы, поэтому Джулс делает паузу и смаргивает их. – Сегодня я расскажу вам историю, связанную с этим холстом, который повлиял на жизни стольких людей и совершил удивительное путешествие…

Когда она заканчивает речь и аплодисменты наконец стихают, Джулс показывает на большую золотую табличку рядом с картиной и громко читает надписи на ней:

«Женщина в огне», Эрнст Энгель,

Берлин, 1939 год

В память о художниках, лишенных и права творить,

и жизни во времена нацистской Германии.

Светлой памяти Аники Баум – матери и музы,

а также Эллиса Баума, Арно Баума и Дэна Мэнсфилда.

В знак признательности Лилиан Дассель,

которая сохранила этот шедевр, и Шарлю де Лорану,

храбро пытавшемуся спасти современное искусство

и противостоять тем, кто хотел его уничтожить.

Только Джулс известно, что языки пламени на холсте пропитаны кровью Марго де Лоран – ее фирменной подписью. Этот секрет девушка унесет с собой в могилу. Она знает, что снова нарушает правила, однако вспоминает слова, которые произнесла ее мама в Баден-Бадене: «Иногда лучше, чтобы истина осталась похороненной».

Джулс спускается с подиума. К ней, робко улыбаясь, подходит Адам.

– Ты чудесно выступила. Идем со мной, я тебе кое-что покажу.

Джулс оглядывается на галдящую толпу.

– Мы не можем просто взять и исчезнуть.

– Вообще-то можем. – Он указывает на неприметный лифт в дальнем углу вестибюля. – Всего несколько минут. Никто и не заметит.

Джулс смотрит на группу журналистов, двигающихся по направлению к ним.

– Думаю, все заметят.

– Ну и пусть. Мы ведь вернемся.

Адам берет ее за руку и ведет мимо охранников, которые молча кивают. Похоже, он все продумал заранее.

– Мы что, поднимаемся в номер в пентхаусе? – спрашивает Джулс, когда двери лифта закрываются, и краснеет.

Он обнимает и целует ее.

– Было бы неплохо… Но, увы, нет.

Они выходят в узкий коридор, ведущий прямиком в кабинет Эллиса. Стены увешаны фотографиями разных знаменитостей на красной ковровой дорожке в сделанных по индивидуальному заказу туфлях от «Аники Баум». Кабинет Эллиса представляет собой противоположную картину: никакого бахвальства и демонстрации достижений, а отражение его личности.

Джулс осматривается. Белый цвет, строгие линии, полный аскетизм. В тусклом освещении выделяются лишь два цветовых акцента: семейные фотографии на шкафчике в углу и украшающие целую стену образцы любимых туфель Эллиса. В панорамных окнах за массивным рабочим столом виден весь город, Джулс смотрит на огни и ощущает его пульс. Потом оборачивается и видит перед собой Адама. У него в руках коробка с огромным золотым бантом.

– Это тебе, – робко говорит он. – Последнее, что он сказал… Вернее… – Адам отводит взгляд, словно собираясь с духом. – Он велел мне: «Передай это Джулс и запиши слово в слово то, что я скажу». А последние его слова были: «Не упусти ее».

Джулс чувствует, что ее кожу начинает пощипывать.

– Полагаю, речь шла обо мне.

Она смеется, берет коробку и, пытаясь успокоить колотящееся сердце, читает надпись на открытке:

Одной необыкновенной девушке, несгибаемому борцу и правдоискателю, практичной и очаровательной. Я никогда не забуду свою первую пару туфель… и последнюю. Спасибо тебе, Джулс.

Эллис.

Она смотрит на Адама полными слез глазами.

– Помнишь, я рассказывал, что деда нашли в студии, в подвале его первого, самого любимого магазина? По-видимому, он как раз занимался разработкой этой модели… – Адам слегка качает головой, словно представляя Эллиса за работой, и продолжает дрожащим голосом: – Ее закончил главный дизайнер как раз незадолго до того, как дед нас покинул. Неудивительно, что он отказывался умирать, пока не утвердит окончательный вариант. Уверен, дед продержался так долго именно потому, что ждал, пока закончат работу над твоей моделью. – Он указывает на коробку. – Открой.

Чувствуя на себе взгляд Адама, Джулс медленно снимает крышку и вытаскивает последнее творение Эллиса Баума – изысканные черные туфли с золотыми подошвами. Слезы градом катятся по ее лицу. Вместо тонких высоких шпилек знаменитый модельер на сей раз отдал предпочтение устойчивым и одновременно изящным каблукам, инкрустированным россыпью мелких бриллиантов и одним-единственным крошечным сапфиром в центре – камнем-талисманом Джулс. Она не верит своим глазам.

– Как он узнал…

– Дед точно был к тебе неравнодушен. – Адам нежно убирает упавший ей на глаза непослушный локон. – В этом весь Эллис Баум, мастер своего дела, для которого каждая деталь имеет значение. – Он протягивает руку и нежно гладит сапфир. – Но и это еще не все. Загляни внутрь.

Джулс подносит туфлю к свету и видит, что на подкладке выгравирована надпись, в точности повторяющая почерк Эллиса:

Для Джулс – женщины в огне.

Она крепко прижимает пару к груди, словно это сам модельер. Адам осторожно вынимает туфли из ее рук и ставит их на пустой рабочий стол деда. А затем страстно притягивает Джулс к себе – в точности как в тот вечер, когда она вернулась в Чикаго со швами на плече и гематомой на голове. Их с матерью сначала допрашивали в посольстве США в Париже, прежде чем отпустить домой. Адам встречал их в аэропорту О’Хара вместе с двумя полицейскими.

– Кстати, – говорит он, – я понимаю, что теперь на тебя градом посыплются предложения о работе. Только больше не исчезай вот так, без звонка и предупреждения. – Адам долго и внимательно смотрит ей в лицо. – Я серьезно.

От его слов Джулс бросает в жар. Она прекрасно знает, каково это: так сильно переживать за кого-то, что едва можешь соображать.

– Я не могу обещать, что не погонюсь за очередным сенсационным материалом, но постараюсь сделать так, чтобы ты за меня не волновался.

Джулс надеется, что ее слова несколько успокоили Адама, хотя они оба отлично понимают: она никогда не устанет докапываться до правды. Журналистика для нее все равно что воздух, даже не сознательный выбор, а судьба.

– Я очень горжусь твоей работой, просто… – Адам водит носком ботинка по светлому паркетному полу, затем поднимает на нее свои сияющие изумрудные глаза.

– Я знаю.

Джулс слегка дотрагивается до щетины на его подбородке и обещает себе: «Больше никаких рискованных выходок. Есть же правила…»

На лице Адама появляется озорная улыбка, и он наклоняется, чтобы поцеловать ее. Джулс вспоминает, как увидела его впервые на пороге лесного домика: одинокий скромный красавец в рваных джинсах и футболке с фотографией любимой рок-группы, отказавшийся от своего темного прошлого и начавший новую жизнь. В тот момент ей было интересно, о чем Адам думает. Теперь она знает ответ: он не думал, а мысленно писал ее портрет, пока она сочиняла очередную историю, улавливая малейшие детали и приберегая их на потом.

Благодарности

День клонится к вечеру. Дома никого – лишь я, ноутбук да бокал «Шардонне». Я вспоминаю всех замечательных людей, которые способствовали тому, чтобы эта книга увидела свет, дали мне возможность творить и разделили мою страсть. Как всегда, в первую очередь хочу поблагодарить свою семью: любящего, великодушного и постоянно поддерживающего меня мужа Дэвида; моих дочерей, трех прекрасных муз – Ноа, Майю, еще одну Майю, а также моего пушистого спутника Иззи. Вы – самое главное в моей жизни.

Каждому писателю нужен отважный рыцарь, который будет сражаться с драконами и бороться со злом. Для меня им стала Стефани Абу из литературного агентства Massie & McQuilkin Literary. Мой нереально крутой агент, спасибо, что веришь в меня! Я ценю и твои профессиональные советы, и твою дружбу, а также нашу переписку по пятницам и совместное времяпрепровождение в шаббат.

Издательство HarperCollins и его подразделение Harper Perennial позволили моим романам увидеть свет, а мой редактор, Сара Нельсон, пожалуй, лучшая в своем деле. Сара, ты, разумеется, была права. Те сюжетные поправки, которые ты предложила и с которыми я с трудом согласилась, – именно то, в чем так нуждалась книга. Я рада, что прислушалась к твоему совету. Твой инстинкт, как всегда, не подвел, за что я очень благодарна.

Мэри Гол, спасибо за правки и поддержку. Как здорово, что мы обе любим поп-культуру.

Огромное спасибо моему агенту по рекламе Кристин Чиполле, а также гуру в области маркетинга Лизе Эриксон. Благодарю редактора по производству Сьюзи Лэм, которая, как всегда, поднимает планку. Я невероятно признательна тебе и твоей команде: выпускающему редактору Марте Чиполле и корректору Джейн Каволине. Спасибо Андреа Гуинн из отдела художественного оформления, обложка получилась просто очаровательной! Очень напоминает мне книги о Нэнси Дрю – а ведь все знают, что она – мой любимый литературный персонаж, благодаря которому я полюбила детективы.

Анна-Мари Ньевес из агентства Getred PR, ты лучшая! Ты всегда меня понимаешь, отвечаешь на мои поздние звонки, решаешь мои глобальные проблемы и всегда достигаешь поставленных целей.

Благодарю своего веб-дизайнера Стива Францкена – я очень ценю прекрасные результаты твоей работы. У меня бессонница, а ты предпочитаешь работать по ночам, так что мы отличная команда!

Спасибо агентству Current Agency: вы помогли старомодной писательнице, которая до сих пор предпочитает клеши – писк моды семидесятых, – освоиться в мире ТикТока и поколения зумеров.

Выражаю бесконечную признательность моей большой семье за их безусловную любовь и поддержку. Мои родные – лучшие друзья, именно к ним я прихожу за советом и помощью. Они никогда не отказывают и всегда поддерживают меня, так что я самая счастливая старшая сестра в мире. А еще и самая счастливая тетушка – не могу не похвалиться огромным количеством племянников и племянниц!

Особую благодарность выражаю родителям за их поддержку, а также свекру и свекрови, которые считают меня дочерью и рекламируют мои книги по всему городу.

Лиза Айзен, Лиза Ньюман, Жюли Кример, Ребекка Фишман, Рэнди Джидеон, Эми Кляйн, Дина Каплан, Лесли Кауфман, Бонни Рошман, Малина Саваль, Шэрон Фельдман, Марджори Пик, Стэйси Чейз, Лорен Джилирд, Кэти Левитт, Жюли Сэмсон, Карла Ким, Мелисса ван Пельт, Лорель Хансен и Эллен Кац, женщины до кончиков ногтей… Люблю вас всех!

В мире, где рождаются мои книги, множество невероятно талантливых авторов, книголюбов, устраивающих жаркие дискуссии в сетях, критиков, блогеров, подкастеров и тех, кто ведет библиотеки. Мне повезло иметь столько друзей, разделяющих мою любовь к книгам и постоянно поддерживающих и рекламирующих друг друга. Как я всегда говорю: «Для каждого найдется место на полке». Особенно хочу отметить Рошелль Вай Эм Вайнштайн, Франси Аренсон Дикман (мою соучастницу – мы вместе пишем в кафе), «Фею хороших книг» Лорен Марголин, Андреа Пескинд Кац, Элиссу Фридленд, Эми Поппель, Джейми Розенблит, Джейми Бреннер, Сэма Бейли, Зибби Оуэнс, Дженну Блюм, Кортни Марцилли, Патрисию Сэндс, Салли Кослоу, Эбби Стерн, Рене Розен, Элисон Хаммер, Кристи Харвей, Али Венцке, Ким Габриэль, Эми Блюменфельд, Джеки Фридленд, Керри Лонсдейл, Орит Мерлин, Хэнка Филлипа Райана, Хизер Вэбб, Ханну Мэри Маккиннон, Лесли Хутон и мой подкаст «Женщины пишут». Ну и «великолепную четверку»: Мэри Кубицу, Элисон Ричман, Фиону Дэвис и Кристин Хармель. Именно благодаря вашим великолепным аннотациям началась история успеха «Женщины в огне».

Поднимаю бокал за своих первых читателей – талантливое трио, первым знакомящееся с рождающейся рукописью: Брюса Балоника (моего счастливого талисмана), Бет Ричард (мою младшую сестру и лучшую подругу) и Лизу Айзен (лучшую подругу с ненавистной мне красной ручкой и добрым сердцем).

Благодарю своих читателей – как с моей родины, так и из-за рубежа (а особенно Яффу Симон-Тов, Хилу Шапир и Yediot Books из Израиля), книжные магазины (особенно мне милы те, что на северном побережье: The Book Stall, Book Bin, Lake Forest Book Store, and Barbara’s Bookstore), книжные клубы, сообщества в социальных сетях, книжные ярмарки, библиотеки и Еврейский книжный совет. Без вашей любви к книгам и помощи я бы не справилась.

Действие романа начинается на художественной ярмарке «Арт-Базель» в Майами. Александра Ньюман, ты оказала неоценимую помощь, познакомив меня с миром искусства. Не хватит слов, чтобы отблагодарить тебя за то, что провела меня по ярмарке и показала яркие детали, которые так украсили мое произведение.

Кори Чейс! Да, Адам получил свою фамилию благодаря тебе. А Артур Брэнд, бесстрашный и известный детектив, проживающий в Амстердаме, также известный как «Индиана Джонс мира искусства», вдохновил меня на создание образа Брэма Бэккера. Очень жаль, что встречу с Артуром, запланированную на 17 марта 2020 года, пришлось отменить из-за ограничений, введенных в связи с пандемией. Я надеюсь, что когда-нибудь я смогу послушать его удивительные рассказы лично. Профессия Артура – он разыскивает украденные картины и возвращает законным владельцам – требует невероятной смелости. Исправление ошибок истории сродни исполнению заповедей.

В процессе работы над романом я прочла множество книг и документов и не могу не отметить труд «Галерея аферистов. История искусства и тех, кто его продает» Филипа Хука[36]. Это захватывающее произведение повествует об исторических событиях и фактах, однако от него невозможно оторваться.

Ну и, наконец, у кого же из писателей нет своего кафе с любимым столиком в углу. That little French guy в Хайленд-парке, штат Иллинойс: ваш отличный капучино и свежий круассан позволяют мне зарядиться энергией на весь день. Благодарю всю вашу команду.

Об авторе

Лиза Барр – автор романов «Женщина в огне», «Несломленные», а также исторического триллера о Второй мировой войне «Нестойкие краски», который в 2014 году был отмечен золотой медалью на вручении премии независимых книгоиздателей за лучший сюжет, а также получил награду Opus Magnum Discovery на Голливудском кинофестивале. Кроме того, Лиза работала редактором газеты Jerusalem Post, Чикаго, главным редактором издания Today’s Chicago Woman и журнала Moment, а также редактором и журналистом Sun-Times. Помимо прочих достижений, она освещала в прессе знаменитую встречу покойного премьер-министра Израиля Ицхака Рабина, покойного лидера Организации освобождения Палестины Ясира Арафата и бывшего президента Билла Клинтона. Лиза также принимала участие в телепередачах Good Morning America и Today в качестве автора книг, журналиста и блогера. Вместе с мужем и тремя детьми она живет в Чикаго.

Примечания

1

Теодор Джон Качинский, встречается вариант написания фамилии Казински, также известен как Унабомбер, англ. Unabomber – сокращение от «University and airline bomber»; американский математик, социальный критик, философ, террорист и неолуддит, известный своей кампанией по рассылке бомб почтой. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Трайбека – (TriBeCa от англ. Triangle Below Canal Street – «Треугольник южнее Канал-стрит») – микрорайон Округа 1 (Manhattan Community Board 1), расположенный в Нижнем Манхэттене крупнейшего города США Нью-Йорка. Входит в топ-список районов с самой дорогой арендой жилья.

3

Моя дорогая (фр.).

4

Бидермайер (нем. Biedermeier) – художественное течение в немецком и австрийском искусстве, главным образом в живописи, графике, оформлении интерьера и декоративно-прикладном искусстве, получившее развитие в 1815–1848 годах.

5

Сердце мое (фр.).

6

Каморра (от неап. morra «глава игры Морра») – неаполитанская преступная структура, аналогичная мафии.

7

Американская рок-группа из Лос-Анджелеса, получившая широкую известность в конце 1980-х – начале 1990-х гг.

8

Непокрытые расчетные чеки – чеки, по которым банк гарантирует платежи чекодателю при временном отсутствии средств на его счете за счет средств банка.

9

Метрополитен-музей (англ. The Metropolitan Museum of Art) – один из крупнейших и четвертый по посещаемости художественный музей мира. Расположен в Нью-Йорке, США.

10

Светильник Джека (англ. jack-o’-lantern) – фонарь из тыквы, один из самых узнаваемых атрибутов Хеллоуина. Представляет собой фонарь, традиционно вырезаемый из тыквы или репы, напоминающий голову с пугающим или забавным лицом и свечой внутри.

11

Пятая авеню (англ. Fifth Avenue) – улица в центре Манхэттена в Нью-Йорке; одна из самых известных, респектабельных и дорогих улиц в мире, на которой находится множество эксклюзивных бутиков.

12

Терпентин – разбавитель на основе скипидара для масляных красок.

13

Калиги (лат. Călĭgae – «сапоги») – у римлян солдатская обувь, полусапоги, покрывавшие голени до половины. Они состояли из кожаных чулок и сандалий с ремнями. Переплеты ремней часто доходили до колен.

14

Адская кухня (англ. Hell’s Kitchen) – район Манхэттена, также известный как Клинтон. Границами района являются 34-я и 59-я улицы, 8-я авеню и река Гудзон. Свое название район получил из-за высокого уровня преступности, делавшей Адскую кухню одним из криминальных центров Нью-Йорка с середины 1800-х до конца 1980-х годов.

15

Митпэкинг – исторический район на западе Нижнего Манхэттена.

16

Ларри Гагосян и Дэвид Цвирнер – известные галеристы и арт-дилеры.

17

Живерни – коммуна во Франции в департаменте Эр в регионе Нормандия. Прославилась благодаря нахождению здесь сада, дома и могилы Клода Моне.

18

«Пэйдж сикс» (англ. Page Six) – рубрика сплетен в газете «Нью-Йорк пост», построена на инсайдерских утечках, анонимных информаторах и традиционной репортажной журналистике.

19

Кройцберг – район в составе административного округа Фридрихсхайн-Кройцберг в Берлине.

20

Район Берлина.

21

Музей фюрера (Фюрер-музей, нем. Führermuseum) – нереализованный проект Гитлера по созданию в городе фюрера Линце художественного музея в его честь на основе конфискованных и приобретенных Третьим рейхом произведений искусства.

22

Марке (итал. Marche, от le marche di Ancona – «марки, то есть пограничные земли Анконы») – административная область на адриатическом побережье Италии.

23

«Макаллан» (англ. The Macallan) – шотландский бренд (марка) виски из региона Хайленд.

24

Кинетическое искусство (от греческого κινητικός – «движущийся») – это направление искусства, зародившееся в XX веке. Художники-кинетисты создают произведения, которые двигаются и изменяются.

25

Яков Агам – израильский скульптор и художник-экспериментатор, широко известный своим вкладом в оптическое и кинетическое искусство.

26

Имперская палата музыки (нем. Reichsmusikkammer) – структурное подразделение Имперской палаты культуры в нацистской Германии. Она занималась пропагандой «хорошей немецкой музыки», написанной арийцами и соответствующей нацистским идеалам, в то же время подавляя другую, «дегенеративную» музыку, к которой причисляли атональную музыку, джаз и музыку еврейских композиторов. Палата была основана в 1933 году Йозефом Геббельсом и функционировала до падения нацистской Германии в 1945 году.

27

«Синий всадник» (нем. Der Blaue Reiter) – творческое объединение представителей экспрессионизма (в основном художников) в начале XX века в Германии.

28

«Мрачные картины» (исп. Pinturas negras, встречается буквальный перевод «Черные картины»; 1819–1823) – название серии из четырнадцати фресок Франсиско Гойи, написанных в технике al secco (на стене по увлажненной штукатурке).

29

Большое спасибо (нем.).

30

Эг-нок – напиток из взбитых яиц с сахаром, ромом или вином.

31

The Miami Herald – американская ежедневная газета, издающаяся в Майами с 1903 года. Нынешнее название носит с 1910 года.

32

Пьяченца – город в итальянском регионе Эмилия-Романья, административный центр одноименной провинции.

33

Наркан – препарат, который содержит налоксон, вещество, способное противодействовать действию опиоидных препаратов.

34

Капо – в 1940-е годы привилегированный заключенный, сотрудничавший с администрацией в концлагерях нацистской Германии.

35

Район Чикаго.

36

Филип Хук. Галерея аферистов. История искусства и тех, кто его продает. Издательство «Азбука», 2021.

Content

Лиза Барр
Женщина в огне

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания