Трейси Деонн

Наследники легенд

Tracy Deonn

LEGENDBORN

Text copyright © 2020 by Tracy Deonn Walker

Перевод с английского М. Кармановой

Художественное оформление Я. Клыга

© М. Карманова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моей матери

Пролог

Фигура полицейского расплывается, а затем снова становится четкой.

Я не смотрю прямо на него. Я вообще не могу сфокусировать взгляд ни на чем в этой комнате, но, когда смотрю на полицейского, его лицо мерцает.

Его значок, прямоугольная табличка с именем, булавка для галстука? Все эти металлические предметы у него на груди переливаются и мерцают, словно серебряные монеты на дне фонтана. Весь он кажется зыбким. Нереальным.

Но я об этом не думаю. Не могу.

Кроме того, если плакать три часа подряд, нереальным начнет казаться все.

Полицейский и медсестра привели меня и отца в крошечную мятно-зеленую комнатку. Теперь они сидят за столом напротив. Они говорят, что «разъяснят нам ситуацию». Эти люди кажутся нереальны, как и то, что они говорят.

Я плачу не о смерти матери. И не о себе. Я плачу, потому что эти незнакомцы в больнице – медсестра, врач, полицейский – совершенно не знают мою мать, но они были рядом с ней, когда она умерла. Когда родные умирают, приходится слушать, как незнакомцы озвучивают твои самые страшные кошмары.

– Мы нашли ее на семидесятой трассе около восьми, – говорит полицейский. Включается кондиционер. Острый запах больничного мыла и чистящего средства дует нам в лицо.

Я слушаю, как незнакомые люди говорят в прошедшем времени о маме – о человеке, который привел меня в этот мир и создал мое настоящее. Сидя прямо передо мной, они говорят в прошедшем времени о моем сердце, которое бьется, кровоточит и рвется на части.

Это надругательство.

Эти незнакомцы в форме режут меня на части своими словами, но они просто делают свою работу. Нельзя кричать на людей, которые просто делают свою работу, правда же?

Но мне хочется.

Папа сидит в кресле, обтянутом искусственной кожей. Оно скрипит, когда он наклоняется вперед, чтобы прочитать мелкий шрифт на листах бумаги. Откуда взялись эти документы? Чьи они, эти документы о смерти мамы? Почему они готовы, когда я – еще нет?

Папа задает вопросы, ставит подпись, моргает, вздыхает, кивает. Не знаю, как он функционирует. Мамина жизнь остановилась. Разве все живое не должно было остановиться тоже?

Ее раздавило внутри нашего седана, искореженное тело зажало под приборной панелью, а тот, кто с ней столкнулся, скрылся с места происшествия. Рядом никого не было, а потом какой-то симпатичный, вероятно, перепуганный добрый самаритянин заметил ее перевернутую машину на обочине дороги.

Кроваво-красные нити соединяют последние слова, которые я сказала маме прошлой ночью со зла, с другой февральской ночью. С ночью, когда мы с моей лучшей подругой Элис сидели вместе в комнате на нижнем этаже дома ее родителей и решили, что программа раннего обучения в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилл и есть то, о чем мы мечтаем. «Талантливые студенты старшей школы могут в течение двух лет изучать в Каролинском университете предметы, которые будут зачтены при дальнейшем обучении, пожить в общежитии и стать независимыми». По крайней мере, так было написано в брошюре. Раннее обучение в университете – единственная возможность для двух девочек из этнических меньшинств выбраться из городка в глуши Северной Каролины. Для нас этот шаг означал смелые идеи и более просторные классы – и приключения. Мы написали заявления вместе. После школы вместе пошли прямо к бентонвильскому почтовому отделению. Вместе кинули конверты в почтовый ящик. Если мы попадем на раннее обучение, то выберемся из Бентонвильской школы и будем жить в университетском общежитии в четырех часах езды от дома – и вдали от родителей, которые иногда контролировали нас так крепко, что нам было не вздохнуть.

За десять лет до моего рождения мама тоже училась в Каролинском университете. Перспективная молодая исследовательница. Я из года в год слушала рассказы о тех временах. Видела на стенах фотографии сложных химических экспериментов: мензурки и стеклянные пипетки; защитные очки, упирающиеся в ее высокие скулы. На самом деле именно она натолкнула меня на эту мысль. По крайней мере, так я себе говорила.

Ответы пришли вчера. Родители Элис знали, что она подала заявление. Они радовались так, будто это их приняли.

Я знала, что мне на такое рассчитывать не стоит: я подала заявление тайком от матери, уверенная, что, как только меня примут, как только я получу ответ, она откажется от своего стремления всегда удерживать меня рядом. Я передала ей письмо с сине-белой эмблемой Каролинского университета, улыбаясь, словно получила приз.

Я никогда не видела ее в такой ярости.

Сейчас мое сознание просто не понимает, где находится тело. Оно снова и снова пересматривает последние тридцать шесть часов, пытаясь понять, как мы оказались в этой больничной палате.

Прошлая ночь. Она кричала о доверии и безопасности, и о том, что не нужно стремиться повзрослеть так быстро. Я кричала о несправедливости, о том, что заслужила, и о том, что хочу оказаться подальше от грунтовых дорог.

Это утро. Я по-прежнему сердилась, когда проснулась. Лежа в постели, я мысленно пообещала себе не разговаривать с ней до конца дня. Тогда это мне понравилось.

Этот день. Ничего такого, обычный вторник, за исключением того, что для меня он крутился вокруг сообщения «Мы поговорим позже».

Этот вечер. Она выехала с работы.

Потом. Машина.

Сейчас. Бледно-зеленая комната и запах антисептика, который обжигает легкие при каждом вдохе.

Навсегда. «Мы поговорим позже» – не то же самое, что «Мы не поговорим больше никогда».

Нить, которая тянется из февраля, туго обвивается вокруг меня, будто я никогда больше не смогу вдохнуть. Но почему-то я все еще слышу, как полицейский говорит, мерцая и сияя.

Воздух вокруг него кажется живым. Будто он пропитан магией.

Но когда весь твой мир рушится, немного магии – это… ничто.

Три месяца спустя

Часть 1

Орден

1

Первокурсник проносится мимо меня в темноте и бросается с обрыва в освещенную луной ночь.

От его крика сонные птицы вспархивают со своих мест. Звук эхом отражается от поверхности скал, окружающих карьер Эно. Лучи фонариков следят за трепыхающимся телом студента, за тем, как он размахивает руками и болтает ногами, а потом ударяется о воду с оглушительным всплеском. Вверху, на краю обрыва, тридцать студентов вопят и гикают, так что их радость разлетается среди сосен. Словно подвижное созвездие, конусы света скользят по поверхности озера. Все дружно задерживают дыхание. Глаза всех присутствующих высматривают ныряльщика. Затем парень с рыком выныривает, и толпа взрывается криком.

Прыжки с обрыва – идеальное воплощение веселья, которому предаются белые мальчишки с Юга: деревенское безрассудство, карманный фонарик в качестве единственной меры предосторожности, риск и дерзость. Я не могу отвести взгляд. Каждый раз, когда кто-то из них бежит вперед, мои ступни сдвигаются чуть ближе к краю. Каждый прыжок в пустоту, каждый момент, когда они зависают в воздухе перед падением, разжигают в моей груди искру безумного желания.

Я подавляю его. Запечатываю. Заколачиваю двери и окна.

– Повезло, что он не сломал на хрен свои ноги, – бормочет Элис, мягко растягивая слова. Она хмыкает, глядя через край на то, как улыбающийся ныряльщик хватается за выступающие из воды камни и вьющуюся лозу, чтобы взобраться наверх по скалистому склону. Ее прямые угольно-черные волосы прилипли ко лбу. Влажный августовский воздух прижимается к ее коже, как теплая липкая ладонь. Мои кудрявые волосы и так уже собраны в пучок, как можно дальше от затылка и шеи, так что я отдаю Элис запасную резинку, которую всегда ношу на запястье. Она молча берет ее и собирает волосы в хвост.

– Я почитала про этот карьер по пути сюда. Каждые несколько лет кто-то получает травму, падает на камни, тонет. Мы точно не будем прыгать, и к тому же становится поздно. Нам пора.

– Почему? Мошки заели? – Я прихлопываю крошечное насекомое, жужжащее у ее руки.

Она пристально смотрит на меня.

– Ваша попытка сменить тему оскорбительна для меня. Вы уволены. – Элис хочет изучать социологию, а потом, может быть, заняться правом. Она допрашивает меня с тех пор, как нам исполнилось десять.

Я закатываю глаза.

– Как лучшая подруга ты уволила меня пятьдесят раз с тех пор, как мы были детьми, и все равно продолжаешь нанимать снова. Отвратительная работа. Быть кадровиком – сущий кошмар.

– А ты все возвращаешься. Это улика, пусть и косвенная, в пользу того, что ты любишь свою работу.

Я пожимаю плечами.

– Хорошо платят.

– Ты же знаешь, почему мне это не нравится.

Я знаю. Не то чтобы я планировала нарушать закон в наш первый вечер в кампусе, но после ужина возможность предоставилась сама – в лице Шарлотты Симпсон, девочки, которую мы знали еще по Бентонвильской старшей школе. Она просунула голову в дверь нашей комнаты, когда мы еще не успели даже распаковать вещи, и потребовала, чтобы мы присоединились к ней. После двух лет на программе раннего обучения Шарлотта официально была зачислена в Каролинский университет и, похоже, в какой-то момент на этом пути полюбила вечеринки.

Днем национальный парк Эно-Ривер открыт для походов, кемпинга и катания на каяках, но, если пробраться туда после закрытия, как сделали ребята вокруг нас, это, вероятно (вернее определенно), считается незаконным проникновением. Обычно я таким не занимаюсь, но Шарлотта объяснила, что ночь перед первым днем занятий особенная. У некоторых студентов младших и старших курсов есть традиция устраивать вечеринку на карьере. А еще какие у них есть традиции? Первокурсники прыгают с края обрыва в озеро с минеральной водой. Парк находится на границе между округами Оранж и Дарем, к северу от шоссе I-86, примерно в двадцати пяти минутах от кампуса Каролинского университета. Шарлотта отвезла нас туда на своем старом серебристом джипе, и всю дорогу я чувствовала, как Элис, сидящая на заднем сиденье рядом со мной, поеживается от незаконности всего происходящего.

Безудержный смех ныряльщика долетает до обрыва раньше, чем из-за края показывается его голова. Не помню, когда в последний раз я сама так смеялась.

– Тебе это не нравится, потому что это, – я перехожу на театральный шепот, – против правил?

Темные глаза Элис пылают за стеклами очков.

– Если нас поймают ночью за пределами кампуса, то автоматически исключат из программы.

– Притормози, Гермиона. Шарлотта говорила, что некоторые студенты делают это каждый год.

По лесу пробегает еще один ныряльщик. Раздается более глубокий всплеск. Радостные крики. Элис дергает подбородком в сторону остальных студентов.

– Это вот они. А скажи мне, почему ты хочешь здесь быть?

«Потому что сейчас я не могу просто сидеть в нашей комнате. Потому что с тех пор как мамы не стало, внутри живет другая я, которая хочет ломать вещи и кричать».

Я приподнимаю плечо.

– Потому что щепотка бунтарства – лучший способ начать наше приключение.

Она явно не в восторге.

– Кто-то сказал «бунтарство»?

Под ногами Шарлотты шуршат листья и еловые иголки. Резкий звук выделяется на фоне гудения сверчков и глухого биения басов, доносящегося из колонок на вечеринке. Шарлотта останавливается рядом со мной и отбрасывает с плеча стянутые в хвост волосы.

– Прыгаете? Это традиция. – Она ухмыляется. – И это прикольно.

– Нет, – почти сразу же срывается с губ Элис. Наверное, на лице отразились мои мысли, потому что Шарлотта снова ухмыляется, а Элис говорит: – Бри…

– Шарлотта, ты на медицинском учишься или где? – спрашиваю я. – Как ты можешь быть настолько умной и при этом настолько плохо влиять на других?

– Это колледж, – пожав плечами, говорит Шарлотта. – «Умный, но плохо влияет на других» – это примерно про половину студентов.

– Шэр? – окликает ее мужской голос, доносящийся из-за ободранного остролиста. Шарлотта тут же расплывается в широкой улыбке, а затем оборачивается и смотрит на высокого рыжего парня, идущего к нам. В одной руке у него красный одноразовый стаканчик, а в другой – фонарик.

– Привет, крошка, – мурлычет Шарлотта, приветствуя его хихиканьем и поцелуем.

– Шэр? – одними губами произношу я, а Элис морщится.

Когда они отделяются друг от друга, Шарлотта жестом подзывает нас.

– Крошка, это новые девочки с программы раннего обучения. Бри и Элис. – Она обвивает руку парня, словно коала. – Это вот мой парень. Эван Купер.

Эван рассматривает нас достаточно долго, чтобы мне стало интересно, что же он о нас думает.

Элис – американка тайваньского происхождения, низкого роста, жилистая, с внимательными глазами и ухмылкой, которая почти не исчезает с ее лица. В ее манере одеваться так, чтобы производить хорошее впечатление, «просто на всякий случай», и сегодня она выбрала темные джинсы и блузку в крупный горошек с широким воротником а-ля Питер Пэн. Под пристальным взглядом Эвана она поправляет на носу круглые очки и смущенно машет ему рукой.

Во мне сто семьдесят два сантиметра роста – достаточно высоко, чтобы я могла сойти за студентку, – и я темнокожая. От мамы мне достались скулы и округлые формы, а от папы – пухлые губы. На мне старые джинсы и футболка. Стесняться не в моем духе.

Глаза Эвана расширяются, когда он смотрит на меня.

– Это ты девочка, у которой умерла мама? Бри Мэтьюс?

Внутри пробивается боль, но затем моя стена встает на место. Смерть создает альтернативную вселенную, но за три месяца у меня появились инструменты, чтобы в ней жить.

Шарлотта пихает Эвана локтем в ребра и пронзает его взглядом.

– Что? – Он поднимает руки. – Ты же так и ска…

– Извини, – она перебивает его, виновато глядя на меня.

Моя стена имеет два эффекта: она скрывает то, что мне нужно скрыть, и помогает показать то, что я хочу показать. Особенно полезно, когда все вокруг сожалеют-о-моей-потере. Сейчас я мысленно укрепляю стену. Она крепче дерева, железа и стали. Она должна быть крепче, ведь я знаю, что будет дальше: Шарлотта и Эван обрушат на меня предсказуемый поток слов, как и все, кто говорит с девочкой-у-которой-умерла-мама.

Это все равно что собирать бинго «Как утешить скорбящего человека», только когда все квадраты закрыты, все проигрывают.

Шарлотта оживляется. Ну поехали…

– Как ты держишься? Могу ли я что-то для тебя сделать?

Два пункта с одной попытки.

Настоящие ответы на два вопроса? Настоящие-настоящие ответы? «Не очень» и «Нет». Вместо этого я говорю:

– Все в порядке.

Никто не хочет слышать настоящие ответы. Вот чего на самом деле хотят те, кто сожалеет-о-моей-потере: чувствовать себя хорошо, задавая мне эти вопросы. Отвратительная игра.

– Представить не могу, – бормочет Шарлотта, закрывая еще одну клеточку в моем бинго. Они могут это представить, они просто не хотят.

Некоторым истинам может научить только трагедия. Первое, чему я научилась: когда люди признают твою боль, они хотят, чтобы в ответ ты признавала их. Они хотят видеть это в реальном времени или сочтут, что ты не отвечаешь им должным образом. Голодные синие глаза Шарлотты высматривают слезы или дрожащие губы, но моя стена крепка, так что она не увидит ни того, ни другого. Жадный взгляд Эвана выискивает во мне боль и страдание, но, когда я непокорно вскидываю подбородок, он отводит глаза.

Хорошо.

– Сожалею о твоей потере.

Проклятье.

И со словами, которые я ненавижу больше всего, Эван закрывает бинго.

Если у людей проблемы с памятью, они теряют вещи. Потом они снова находят их там, где потеряли. Но моя мама не потеряна. Ее больше нет.

Той Бри, которая была раньше, тоже больше нет, хотя я делаю вид, что это не так.

Бри-После появилась на следующий день после того, как умерла мама. Я легла спать той ночью, а когда проснулась, она была здесь. Бри-После присутствовала на похоронах. Она была со мной, когда соседи стучались в дверь, чтобы предложить соболезнования и запеканку с брокколи. Она была со мной, когда скорбящие гости наконец разошлись по домам. Хотя о больнице у меня лишь смутные обрывки воспоминаний – травматическая потеря памяти, если верить странной нравоучительной книжке о потерях, которую читает папа, – у меня есть Бри-После. Она – тот непрошеный подарок, который вручила мне смерть.

В моем воображении Бри-После выглядит почти так же, как я. Высокая, спортивная, с теплой коричневой кожей, с более широкими плечами, чем мне хотелось бы. Но если мои темные густые кудри обычно стянуты на макушке, у Бри-После они разбросаны свободно, как ветви дуба. У меня глаза карие, а у нее – цвета темной охры, алые и обсидиановые, как расплавленное в горне железо, потому что Бри-После всегда на грани взрыва. Хуже всего ночью, когда она прижимается к моей коже изнутри и боль становится невыносимой. Мы обе хором шепчем: «Прости меня, мама. Это все моя вина». Она живет и дышит в груди, отставая на один удар сердца, следуя за моей жизнью, за моим дыханием, как злое эхо.

Сдерживать ее – непрестанный труд.

Элис не знает про Бри-После. Никто не знает. Даже мой папа. В особенности мой папа.

Элис откашливается, этот звук ударяется о мои мысли, словно волна. Как надолго я выпала из реальности? На минуту? Две? Я сосредотачиваюсь на них троих, отгораживаясь и изображая спокойствие. Молчание нервирует Эвана, и он выпаливает:

– Кстати, волосы у тебя невероятно офигенные!

Даже не глядя, я догадываюсь, что из-за влажного ночного воздуха кудри выбиваются из пучка и торчат во все стороны, тянутся к небу. Я настораживаюсь, потому что у него такая интонация, будто он не комплимент делает, а просто наткнулся на что-то забавное и странное – а именно на темнокожую меня с типичной афроамериканской прической. Чудесно.

Элис бросает на меня сочувственный взгляд, которого Эван вообще не замечает, как же иначе.

– Думаю, нам пора. Может, пойдем?

Шарлотта надувает губы.

– Еще полчаса, и пойдем, обещаю. Я хочу посмотреть, что там за веселье.

– Ага! Приходите, посмотрите, как я хлещу пиво! – Эван обнимает Шарлотту за плечи и уводит ее прочь, прежде чем мы успеваем возразить.

Элис ворчит себе под нос, но идет следом, высоко поднимая ноги, когда ступает по разросшейся траве у края леса. В основном там растут ветвистое просо и мелколепестник. Когда мама была жива и рассказывала мне о травах, она называла подобные растения «ведьминой травой» и «блошницей».

Только почти дойдя до деревьев, Элис понимает, что я не иду следом.

– Идешь?

– Секунду. Хочу посмотреть еще на пару прыжков. – Я тыкаю пальцем через плечо.

Она шагает обратно.

– Подожду с тобой.

– Не, все нормально. Иди туда.

Она пристально рассматривает меня, явно разрываясь между желанием поверить и надавить и узнать больше.

– Посмотреть, не прыгать?

– Посмотреть, не прыгать.

– Мэтти. – Моя детская кличка – сокращение от фамилии – заставляет сжаться что-то в груди. В последнее время все старые воспоминания вызывают такой эффект, даже те, которые не связаны с ней, и это в некотором роде невыносимо. Взгляд туманится, я чувствую, как подступают слезы, и мне приходится моргнуть, чтобы лицо Элис снова обрело четкость – бледное, с очками, постоянно сползающими на нос. – Я… я понимаю, что это все не так, как мы ожидали. Я про Каролинский университет. Но… я думаю, твоя мама в итоге согласилась бы. В конце концов.

Я отвожу взгляд настолько далеко, насколько это возможно при лунном свете. На другом берегу озера верхушки деревьев образуют темную границу между карьером и сумрачным небом.

– Мы никогда не узнаем.

– Но…

– Всегда есть «но».

В ее голосе появляются жесткие нотки.

– Но если бы она была здесь, не думаю, что она хотела бы, чтобы ты…

– Чтобы я что?

– Стала кем-то другим.

Я пинаю камушек.

– Мне нужно минутку побыть одной. Наслаждайся вечеринкой. Я скоро вернусь.

Она смотрит, словно оценивая мое настроение.

– «Ненавижу небольшие вечеринки – они требуют постоянных усилий».

Я прищуриваюсь, выискивая в воспоминаниях знакомые слова.

– Ты что… подсунула мне цитату из «Джейн Остин»?

Ее темные глаза сверкают.

– Ну и кто тут книжный червь? Тот, кто произнес цитату, или тот, кто ее распознал?

– Подожди. – Я задумчиво качаю головой. – А теперь из «Звездных войн»?

– Не. – Она ухмыляется. – Из «Новой надежды».

– Где вы там? Идете? – бесплотный голос Шарлотты стрелой пронизывает лес. В глазах Элис по-прежнему заметна щепотка беспокойства, но она сжимает мою руку, а затем уходит.

Как только шорох ее шагов по траве стихает, я выдыхаю. Вытаскиваю телефон.

«Привет, доча, вы с Элис устроились, все в порядке?»

Через пятнадцать минут второе сообщение.

«Я знаю, что ты, наша смелая Бри, давно хотела сбежать из Бентонвиля, но не забывай нас, простых людей, оставшихся дома. Пусть твоя мама тобой гордится. Позвони, когда сможешь. Люблю. Папа».

Я убираю телефон обратно в карман.

Я хотела сбежать из Бентонвиля, но не потому что была смелой. Сначала я хотела остаться дома. Это казалось правильным после всего, что случилось. Но когда я месяц за месяцем проводила под одной крышей с отцом, мой стыд становился невыносимым. Мы оплакивали одного и того же человека, но оплакивали по-разному. Это как с теми постоянными магнитами из кабинета физики: сколько ни пытайся сблизить одинаковые полюса, ничего не получится. Я не могла коснуться печали моего отца. На самом деле и не хотела. В конце концов, я уехала из Бентонвиля, потому что оставаться было слишком страшно.

Я прохаживаюсь по обрыву вдалеке от остальных, так что карьер остается по левую руку. С каждым шагом в воздух поднимаются запахи сырой земли и сосен. Если я вдыхаю достаточно глубоко, заднюю стенку горла царапает минеральный запах щебня. В нескольких десятках сантиметров от меня земля разверзается и открывается широкое озеро, в котором отражаются небо, звезды и все бескрайние ночные возможности.

Отсюда я вижу, с чем приходится иметь дело ныряльщикам: не знаю, что рассекло землю и камни, создав этот карьер, но у его склонов угол градусов в тридцать. Чтобы преодолеть его, нужно как следует разбежаться и прыгнуть далеко. Сомнениям тут нет места.

Я представляю, будто разбегаюсь, словно луна – финишная черта. Бегу, будто могу оставить за спиной гнев, стыд и слухи. Я почти ощущаю сладкое жжение в мышцах, выступающий пот, прилив адреналина, когда я проплываю над краем обрыва и погружаюсь в пустоту. Без предупреждения неугомонная искра Бри-После вырывается из моего нутра, как горящая лоза, но на этот раз я не сдерживаю ее. Она разрастается в грудной клетке, и ее горячее давление становится таким сильным, что мне кажется, будто я вот-вот взорвусь.

Какая-то часть меня хочет взорваться.

– Я бы на твоем месте не стал.

Насмешливый голос, доносящийся сзади, пугает меня и заставляет взлететь в небо нескольких птиц, прятавшихся в кронах деревьев.

Я не слышала ничьих шагов, но высокий темноволосый парень небрежно прислоняется к дереву, словно стоял там все это время. Он сложил руки на груди и скрестил ноги в темных берцах. Выражение лица у него ленивое и презрительное, будто он не хочет даже утруждать себя тем, чтобы как следует изобразить нужную эмоцию.

– Извини, что вмешиваюсь. Мне показалось, будто ты собираешься прыгнуть с обрыва. Одна. В темноте, – протяжно произносит он.

Он пугающе красив. У него аристократичное, четко очерченное лицо, его обрамляют высокие бледные скулы. Остальное едва проступает из тени: черная куртка, черные штаны, черные, как тушь, волосы, которые падают на лоб и завиваются в кудри чуть ниже ушей правильной формы, в которых виднеются небольшие затычки из черной резины. Ему не больше восемнадцати, но что-то в его лице делает его непохожим на подростка – очертания подбородка, линия носа. Неподвижность.

Этот парень, одновременно старый и молодой, позволяет его рассмотреть, но совсем недолго. Затем он поднимает на меня свои темно-оранжевые глаза, словно бросая вызов. Когда наши взгляды встречаются, меня словно пронизывает электрический удар, от головы до ног, а после него остается страх.

Сглотнув, я отвожу взгляд.

– Я смогла бы допрыгнуть.

Он фыркает.

– Прыжки с обрыва – идиотизм.

– Тебя забыла спросить. – У меня есть дурацкая черта – я становлюсь невероятно упрямой, когда мне попадаются другие упрямые люди, и этот мальчишка явно из их числа.

Я встаю справа от него. Ловко, как кот, он дотягивается до меня, но я уворачиваюсь, прежде чем он успевает ухватить. Он поднимает брови, уголок его рта дергается.

– Не видел тебя здесь раньше. Ты новенькая?

– Мне пора. – Я поворачиваюсь, но он в два шага нагоняет меня.

– Ты знаешь, кто я?

– Нет.

– Я Сэльвин Кейн.

Его взгляд излучает крошечные невидимые электрические искры, которые танцуют на моих щеках. Вздрогнув, я поднимаю ладонь между нами, словно закрываясь щитом.

Пальцы – слишком горячие, слишком сильные – тут же сжимаются на моем запястье. Покалывание пронизывает руку до локтя.

– Почему ты прикрываешь лицо?

Мне нечего ему ответить. Или себе. Я пытаюсь вырваться, но у него железная хватка.

– Отпусти!

Глаза Сэльвина слегка расширяются, затем сужаются – он явно не привык, чтобы на него кричали.

– Ты… ты что-то чувствуешь? Когда я на тебя смотрю?

– Что? – Я дергаюсь, но он удерживает меня без малейших усилий. – Нет.

– Не ври.

– Я не…

– Тихо! – приказывает он. У меня в груди вспыхивает негодование, но необычные глаза этого парня словно впитывают его. – Странно. Я думал…

Внезапно ночь разрывают крики, но на этот раз они исходят не от ныряльщиков. Мы оба разворачиваемся в сторону леса и поляны, на которой происходит вечеринка. Еще больше криков – и на радостные вопли пьяных студентов они не похожи.

Рядом раздается глухой рев. Я подпрыгиваю на месте, когда осознаю, что этот звук исходит от Сэльвина, который по-прежнему сжимает мое запястье. Он смотрит в сторону деревьев, его рот изгибается в довольной улыбке, обнажающей два клыка, которые почти касаются его нижней губы.

– Поймал.

– Кого поймал? – спрашиваю я.

Сэльвин вздрагивает, словно совершенно забыл, что я здесь; потом, разочарованно хмыкнув, выпускает меня. Он срывается с места, уносясь в лес – безмолвная тень между деревьями. Он исчезает из виду, прежде чем я успеваю что-то сказать.

Пронзительный крик доносится со стороны поляны. Справа, где были ныряльщики, слышно все больше громких голосов, они тоже бегут на шум. Кровь застывает у меня в жилах.

Элис.

Сердце колотится в груди. Я бегу к началу тропы следом за Сэльвином, но как только я ступаю под кроны деревьев, различить ее в темноте становится невозможно. Сделав три шага, я спотыкаюсь и тяжело падаю в заросли ежевики. Руки царапаются о ветви. Я судорожно вздыхаю раз, затем другой. Даю глазам привыкнуть к темноте. Встаю. Прислушиваюсь к воплям студентов. Затем на адреналине я пробегаю почти километр в нужном направлении быстрыми осторожными шагами, не понимая, какого черта Сэльвину удается так быстро перемещаться по этому лесу без фонарика.

К моменту, когда я вываливаюсь на поляну, вечеринка уже превращается в хаос. Студенты отталкивают друг друга, стараясь пробраться по длинной узкой дорожке к машинам, припаркованным на посыпанной щебенкой площадке. За деревьями с ревом оживают двигатели. Два парня изо всех сил пытаются поднять бочонки с пивом и взвалить их в кузов грузовика, а столпившиеся вокруг пытаются «облегчить» им работу, отпивая прямо из кранов. По другую сторону костра человек двадцать, столпившись кольцом, кричат, подняв вверх пластиковые стаканчики и мобильные телефоны. Непонятно, на что или на кого они смотрят, – но явно не на Элис. Она, должно быть, пытается найти меня, как я пытаюсь найти ее. Я достаю телефон, но пропущенных звонков или сообщений нет. Наверное, она перепугана.

– Элис! – Я пытаюсь рассмотреть в толпе ее, хвост и футболку Шарлотты, рыжие волосы Эвана, но их не видно. Полуголая, настолько мокрая, что с нее капает, студентка проталкивается мимо меня. – Элис Чен! – Густой дым от костра вздымается в воздух, почти ничего не видно. Я проталкиваюсь между потных толкающихся тел, выкрикивая имя Элис.

Высокая блондинка бросает сердитый взгляд, когда мой крик раздается у ее лица, и я возмущенно гляжу на нее в ответ. Она прекрасна, как кинжал, о котором заботится владелец: острая, блестящая, угловатая. Слегка надменная. Абсолютно во вкусе Элис. Проклятье, где же…

– Все, сваливайте, пока никто не вызвал полицию! – кричит девушка.

Полицию?

Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда стоявшие в кругу ребята с одноразовыми стаканчиками расступаются. В следующую секунду я вижу, почему все кричали раньше и почему могут вызвать полицию теперь – драка. Причем нехорошая. Четыре пьяных огромных парня, сбившись в кучу, катаются по земле, размахивая руками. Вероятно, ребята из команды по американскому футболу, как раз закончившие предсезонные соревнования, переполненные адреналином, пивом и кто знает, чем еще. Один из гигантов хватает другого за рубашку, ткань натягивается, и я слышу, как разрывается шов. Третий встает на ноги, замахивается, чтобы пнуть в живот четвертого. Все равно что смотреть на схватку гладиаторов, только вместо доспехов они покрыты мышцами, шеи у них толщиной с мое бедро, а вместо оружия они размахивают кулаками размером с премиальные грейпфруты. Они подняли в воздух целый ураган пыли, и кругом столько дыма, что я не сразу замечаю мигающий свет и движение у них над головами.

Что за?!

Вот оно! Вот опять. В воздухе над парнями что-то танцует и мерцает. Что-то зеленовато-серебристое мечется в воздухе, пикирует, мерцает, то появляясь, то исчезая, словно глючная голограмма.

Эта картина пробуждает что-то в моей памяти. Мерцание света… само его ощущение… от него у меня перехватывает дыхание.

Я видела это раньше, но не помню где…

Охнув, я поворачиваюсь к студенту, стоящему рядом – широко открывшему глаза парню в футболке с эмблемой Tar Heels[1].

– Ты тоже это видишь?

– Имеешь в виду, как эти козлы подрались неизвестно из-за чего? – Он что-то нажимает на своем телефоне. – Ага, а думаешь, почему я снимаю?

– Нет, вон там… свет. – Я показываю на мерцание. – Вот!

Парень рассматривает воздух, затем презрительно кривится.

– Накурилась чего-то?

– Давайте же! – Та блондинка проталкивается через кольцо наблюдателей, а затем встает между дерущимися и остальными, уперев руки в боки. – Пора убираться!

Стоящий рядом со мной парень отмахивается от нее.

– Не лезь в кадр, Тор!

Тор закатывает глаза.

– Ты бы лучше уходил, Дастин! – Под ее свирепым взглядом большинство зевак разбегается.

Нечто до сих пор там, за головой блондинки. Сердце колотится, и я снова осматриваю все вокруг. Никто больше не заметил серебристый сгусток, который колышется в воздухе, зависнув над головами парней, – либо дело в том, что никто другой не способен его увидеть. Желудок сдавливает холодный ужас.

Горе делает с человеческим сознанием странные вещи. Это я понимаю. Однажды утром, через пару недель после того как умерла мама, папа сказал, что ему показалось, будто он чует, как она готовит на кухне кукурузную кашу с сыром – мамино фирменное блюдо, мое любимое. Однажды я слышала, как она что-то напевает без слов дальше по коридору, рядом со спальней. Что-то такое обыденное и простое, такое привычное и незначительное, что на мгновение все предыдущие недели показались просто кошмаром, будто теперь я проснулась и она жива. Смерть движется быстрее осознания.

Я выдыхаю воспоминания, крепко зажмуриваюсь, затем снова открываю глаза. «Никто больше не может этого видеть, – думаю я, в последний раз осматривая группу. – Никто…»

За исключением человека по другую сторону костра, спрятавшегося между двумя дубами.

Сэльвина Кейна.

Он смотрит вверх с таким выражением, будто что-то высчитывает. Он чем-то раздражен. Его острый взгляд тоже видит этот сгусток, то появляющийся, то исчезающий. Его длинные пальцы подергиваются, серебряные кольца поблескивают в тени. Неожиданно сквозь облака дыма, которые волнами и вихрями поднимаются над костром, мой взгляд и взгляд Сэльвина встречаются. Он вздыхает. Действительно вздыхает, словно теперь, когда существо-голограмма оказалось здесь, я вызываю у него скуку. Сквозь страх пробивается укол оскорбленной гордости. По-прежнему глядя мне в глаза, он быстро, резко дергает подбородком, и мое тело словно обвивает невидимый электрический заряд, который дергает меня назад, как веревка – подальше от него и от этого нечто. Меня тянет так сильно и быстро, что я едва не падаю. Губы Сэльвина двигаются, но я не слышу его.

Я сопротивляюсь, но невидимая веревка реагирует на это, и ощущение сдавливающей боли, пронизывающей тело, расцветает, превращаясь в одно слово.

Уходи.

Оно материализуется в голове, словно собственная мысль, которую я просто забыла. Команда прожигает мозг, отдается глубоко в груди, словно колокольный звон, пока не становится единственным, что я могу слышать. Она заполняет рот и нос одуряющими запахами – немного дыма, а затем запах корицы. Потребность уйти заполняет мой мир, пока ее давление не становится настолько сильным, что мои веки смыкаются.

Когда я снова открываю глаза, оказывается, что я уже повернулась в сторону стоянки. В следующий момент я уже иду прочь.

2

Уходи. Сейчас же.

Я ухожу. Немедленно.

Это кажется правильным. Хорошим. Даже наилучшим.

Дастин тоже идет рядом со мной.

– Пора идти. – Он трясет головой, словно не может понять, почему еще не ушел. Я обнаруживаю, что согласно киваю ему. Тор сказала нам уйти, и мы должны так и сделать. Мы уже вышли на присыпанную гравием дорожку. Еще несколько минут пройти среди деревьев, и покажется парковка.

Я спотыкаюсь о ветку, шарахаюсь в сторону, хватаюсь за ствол, чтобы не упасть, упираясь ладонями в зазубренную сосновую кору. Острая быстрая боль в уже пострадавших ладонях пробивается через пахнущее дымом «Уходи» и пряное «Сейчас же», пока слова не растворяются. Вместо того чтобы придавить меня тяжелым грузом, команда кружит вокруг моей головы, будто комар. Дастин давно ушел.

Я жадно глотаю воздух, пока мысли не становятся снова моими, пока я не получаю достаточно контроля над своим телом, чтобы ощутить, как промокшая от пота футболка липнет к спине и груди.

Воспоминания поднимаются, как пузыри в масле, медленные и неспешные, а потом взрываются красочной кинолентой.

Сэльвин. Его скучающее лицо. Его рот, выплевывающий в ночь слова, похожие на порыв холодного ветра. Эти слова заменяют мое желание остаться на его команду уходить. Его воля окутывает мою память о летучем существе и перемалывает его, превращая в кучку пыли и разрозненных образов, а затем перестраивает его в нечто новое: непримечательное пустое пространство над костром, в котором нет никакого существа. Но это новое воспоминание не кажется реальным: это тонкий, хлипкий слой, сплетенный из серебристого дыма, за которым остается конкретная, видимая правда.

Он дал нам обоим ложные воспоминания, но теперь я помню правду. Это невозможно…

Чей-то голос заставляет меня спрятаться за деревом.

– Только эти четверо. Остальные добрались до парковки. – Это Тор – блондинка, которая кричала на всех. – Можем быстро разобраться с этим? У меня встреча с Сар. Собирались выпить в Tap Rail.

– И Сар поймет, если ты задержишься. – Сэльвин. – Этот почти успел воплотиться. Мне пришлось стереть воспоминания тем двоим просто на всякий случай.

Я сдерживаю вскрик. Они по-прежнему тут, на поляне, в шести метрах от меня. Что бы они ни делали, они работают вместе. Я замечаю Тор и Сэльвина между деревьями. Они обходят костер, смотрят вверх. Мутный зеленый сгусток по-прежнему там, в небе, то появляется, то исчезает. Четверо регбистов, наверное, пьяны в хлам, поскольку только сейчас замечают, что им не хватает воздуха. Они садятся, тяжело дыша, с окровавленными лицами и растерянными взглядами. Один из них встает, но Сэльвин в мгновение ока оказывается рядом с ним. Его рука опускается на плечо парня, как наковальня, заставляя этого внушительного типа снова опуститься так резко и быстро, что я слышу, как его колени ударяются о землю. Парень кричит от боли, падает вперед на руки, и я сама едва подавляю крик.

– Эй, приятель! – кричит другой парень.

– Заткнись, – отрывисто произносит Сэльвин. Пострадавший парень пытается вырваться из его хватки, но тот без усилий удерживает руку, даже не глядя. Сэльвин не отрывает взгляда от блестящей штуки, которая движется у них над головами. Несколько раз болезненно вздохнув, регбист снова испускает стон.

– Остальные сюда, к нему. – Другие три парня молча переглядываются. – Сейчас же! – рявкает он, и трое быстро подбегают на четвереньках, чтобы сесть рядом с пострадавшим приятелем.

В эту секунду я понимаю, что у меня есть выбор. Я могу пойти искать Элис и Шарлотту. Элис наверняка с ума сходит от беспокойства. Я могу уйти, как и сказал мне Сэльвин. Я могу снова выстроить стену, на этот раз вокруг того, что происходит здесь, с незнакомыми мне студентами в университете, куда я только-только поступила. Я могу спрятать свое любопытство так же, как прячу Бри-После, так же, как прячу свою скорбь. Или я могу остаться. Если это не просто горе шутит надо мной, то что это? Пот струится по лбу, от него щиплет глаза. Я прикусываю губу, взвешивая варианты.

– Как только я уберу их с дороги, оно сбежит, – предупреждает Сэльвин.

– Да что ты говоришь? – сухо спрашивает Тор.

– Издеваться потом будешь. Сейчас время охоты.

Охота? Мое дыхание ускоряется.

– Горшок, чайник, черный. – Тор фыркает и тянется через плечо к чему-то, чего я не вижу.

Все варианты, которые у меня были, рассыпаются в пыль, когда из ниоткуда появляется серебристый дым. Он клубится, окутывая Сэльвина, словно живое существо, охватывает его руки и грудь, скрывает его тело. Его янтарные глаза светятся – буквально светятся, – как два солнца, а кончики его темных волос загибаются вверх, подсвеченные ярким сине-белым пламенем. Пальцы свободной руки сжимаются и разжимаются, словно тянут и скручивают сам воздух. Невозможно, но он становится еще более пугающим и прекрасным, чем был до того.

Серебряный дым материализуется и окружает парней. Они даже не моргают – потому что не видят его. Но я вижу. Сэльвин и Тор тоже.

Когда Тор делает шаг назад, я наконец понимаю, что у нее в руках: темная металлическая палка, изогнутая дугой. Она резко опускает ее, и та раскладывается, превращаясь в лук. Черт побери, лук.

Увидев ее оружие, спортсмены кричат и расползаются, как крабы.

Не обращая на них внимания, Тор берется за один конец палки и вытягивает из него серебристую тетиву. Отточенными движениями цепляет ее за другой конец. Проверяет натяжение. Тор, которая показалась мне чопорной и надменной, достает стрелу из спрятанного за спиной колчана и не глядя кладет ее на тетиву. Вдыхает и одним решительным движением натягивает лук, так что оперение стрелы оказывается у ее уха.

Один из спортсменов показывает на нее трясущимся пальцем.

– Что…

– Куда предпочитаешь? – спрашивает Тор, словно не слыша его. Видно, как напрягаются ее бицепсы и мышцы предплечья.

Сэльвин наклоняет голову, оценивающе глядя на существо.

– В крыло.

Тор целится.

– По твоей команде.

Мгновение.

– Сейчас!

Одно за другим стремительно происходят три события.

Тор выпускает стрелу. Сэльвин бросается к парням, широко расставив руки и бормоча слова, которых я не слышу. Парни встают. Выстроившись в линию, обходят костер и направляются в мою сторону.

Выпущенная Тор стрела пронзает мерцающий сгусток. На мгновение я вижу крылья в дыму, поднимающемся от костра. Когти. Удар – и существо корчится на земле, разбрасывая листья и грязь. Из него торчит половина стрелы. Что бы это ни было, оно не больше опоссума. И такое же злобное. Меня пробирает дрожь. Опоссум с крыльями.

Спортсмены подходят совсем близко, и я приседаю, когда они проходят мимо, чтобы меня не заметили. Кровь холодеет, когда я вижу их лица: приоткрытые рты, расфокусированные взгляды. Они словно под наркотиками.

Я что, выглядела так же?

Воздух пронзает скрежет, и мое внимание снова возвращается к Сэльвину и Тор. Шипение. Голос, будто металл скрежещет по металлу. «Мерлин…»

Я растерянно моргаю. Мерлин, в смысле, как в легендах о короле Артуре?

Сэльвин подходит к мерцающему существу, которое дергается, пронзенное стрелой Тор. Он вытягивает руку, и на кончиках его пальцев появляются острые, как иголки, лучи света. Он взмахивает кистью руки, и в землю вонзаются копья из света. Существо кричит – Сэльвин пригвоздил его к месту, как бабочку к картонке. Он глухо усмехается, и я вздрагиваю.

– Не просто какой-то там мерлин.

Существо снова шипит от боли и ярости:

– Королевский маг!

На лице Сэльвина появляется хищная ухмылка.

– Так-то лучше.

Мое сердце сбивается с ритма. Маг. Магия.

– Это просто мелкая тварь, Сэл, – морщится Тор, уже наложив на тетиву следующую стрелу.

– Какая бы маленькая она ни была, – возражает Сэльвин – Сэл, – ей здесь не место.

Существо снова пытается высвободиться. Хлопает крыльями.

Сэл цокает языком.

– Что ты здесь делаешь, маленький исэль?

Он произносит слово «исэль» с ударением на первом слоге – и с презрительной ухмылкой.

– Пронырливый легендорожденный! – Исэль фыркает. – Пронырливый преда… – Сэл наступает ногой ему на крыло. Сильно. Существо визжит.

– Хватит о нас. Почему ты здесь?

– Кормежка!

Сэл закатывает глаза.

– Да, мы заметили. Нашел себе искру агрессии и раздувал ее, пока не устроил настоящее пиршество. Так хотел нажраться, что даже не заметил нас, хотя мы были прямо под тобой. Но так далеко от кампуса? Ты слабое, ничтожное создание. Едва воплощенное. Тебе ведь явно было бы проще питаться там, поближе к твоим вратам?

С земли доносится ритмичный скрежещущий звук – оттуда, где лежит пригвожденный к земле исэль. Только спустя мгновение я понимаю, что существо смеется. Сэл тоже это слышит, его губы кривятся.

– Я что-то смешное сказал?

– Точчччно, – каркает исэль. – Очень смешшшное…

– Ну давай уже. Мы не собираемся тут болтать всю ночь, – предупреждает Сэл. – Или мне уточнить, что конкретно ты не будешь торчать тут всю ночь? Ты здесь умрешь – или ты и об этом не подумал?

– Не моиии врата, – хрипит существо.

Сэл стискивает зубы.

– В смысле не твои врата?

Тварь снова смеется. Это звучит диссонансно, неправильно. Сэл бросает быстрый взгляд на Тор. По-прежнему целясь в исэля, она качает головой, затем пожимает плечами. Они оба не знают, что это означает.

– Не мои врата. Не мои врата…

Без предупреждения Сэл резко сжимает пальцы в кулак. Светящиеся колья сдвигаются. Ярко вспыхивает свет, раздается крик, пробирающий до костей, и мерцающие очертания твари рассыпаются зеленой пылью.

Мои ноги приросли к земле. «Они обнаружат меня, – думаю я, – потому что я слишком испугана, чтобы убегать».

– Их может быть больше. – Тор убирает лук. Сэл задумчиво опускает голову. – Сэл?

Молчание.

– Ты меня слышишь?

Он резко поднимает взгляд на нее.

– Да, слышу.

– Так что, будем охотиться или нет, о королевский маг? – фыркает она.

Он поворачивается к лесу, в противоположную сторону от места, где прячусь я. Его спина и плечи сильно напряжены. Он принимает решение.

– Охотимся.

Он негромко произносит что-то, чего я не понимаю, и снова появляется серебристый дым. Он клубится вокруг костра, пламя вскоре гаснет, и поляна погружается во тьму.

– Выдвигаемся.

Я задерживаю дыхание, но Тор и Сэл не поворачиваются в мою сторону. Они углубляются в другую часть леса. Я жду, пока их голоса не удалятся совсем. Хотя уже не нужно бояться, что они меня найдут, уходит немало времени, чтобы взять под контроль дрожащие руки и ноги. Наконец Тор и Сэл точно уходят.

Мгновение тишины, затем другое, и снова начинают трещать сверчки. Я и не осознавала, что они смолкли.

С ветки у меня над головой тихо и неуверенно чирикает птица. Я сочувственно выдыхаю. Я почти уверена, что понимаю, как она себя чувствует: исэль – невозможный монстр, который каким-то образом кормится от людей, но Сэльвин – это нечто большее… нечто худшее.

Все живое в лесу пряталось от него.

Я стою там еще мгновение, по-прежнему застыв на месте, а затем бегу. Я бегу сквозь тени со всех ног, не оглядываясь назад.

3

Выбежав на открытое пространство, я замедляю шаг. Все мысли о невозможном исчезают.

Ночное небо освещают вспышки синего и красного света, ужас, тяжелый и горький, сдавливает живот. Патрульная машина шерифа округа Дарем стоит на стоянке, мои друзья рядом с ней. Они рассказывают что-то помощнику шерифа, который записывает все в блокнот.

Шарлотта и помощник замечают мое приближение. Белый мужчина лет сорока захлопывает блокнот и опускает руку на пояс, словно напоминая мне, что убегать бесполезно. Я не могу не заметить пистолет у него в кобуре.

Элис выглядывает из-за него – тихая тень со склоненной головой. Волосы падают ей на лицо густой черной завесой, скрывая его. От этой картины у меня щемит сердце.

Когда я подхожу к машине, помощник шерифа смотрит на Шарлотту.

– Это твоя подруга?

Она кивает, а затем продолжает что-то быстро объяснять и извиняться.

Я подхожу к Элис и осматриваю ее.

– Ты в порядке? – Она не отвечает и не смотрит мне в глаза. Я касаюсь ее плеча, но она отшатывается подальше от моих пальцев. – Элис…

– Теперь, когда мы все собрались… – растягивая слова, произносит помощник шерифа. Испустив протяжный страдальческий вздох, он подходит к водительской дверце патрульной машины – уверена, он специально тянет время, – и прислоняется к капоту. – Мисс Симпсон, вам выносится предупреждение. В следующий раз выпишу вам штраф. Мисс Чен и мисс… – Он выжидательно кивает в мою сторону и поднимает бровь.

Сглотнув, я ощущаю, как колотится сердце.

– Мэтьюс.

– Ага… – Он кивает на заднее сиденье патрульной машины. – А вы обе со мной.

Элис сидит рядом со мной, руки дрожат у нее на коленях. Я смотрю на светящиеся синим часы в патрульной машине. 22:32. Мы едем по темной пустой дороге, ведущей к кампусу, уже десять безмолвных минут. Мы обе никогда раньше не ездили в полицейских машинах. Здесь пахнет кожей, оружейным маслом и еще чем-то острым и мятным. Мой взгляд цепляется за круглую черно-зеленую жестянку с жевательным табаком Skoal Classic Wintergreen в подставке для стакана между двумя сиденьями. Фу. За металлической сеткой, разделяющей задние и передние сиденья, виднеется пыльный ноутбук, прикрепленный к центральной консоли. Под ней свалены в кучу какие-то электронные приспособления с извивающимися проводами, переключателями и шкалами. Помощник шерифа, на форме которого написана фамилия «Норрис», возится с радиоприемником, пока из трескучего динамика не раздается припев Sweet Home Alabama.

Мне шестнадцать. Я достаточно бдительна. Я слышала истории от дядей и двоюродных братьев – да даже от папы – об облавах и задержаниях. Я смотрела видео в Интернете. Сидя в машине, я вспоминаю эти картины, и сердце начинает гулко колотиться. Не знаю, найдется ли в этой стране хоть один темнокожий, который со стопроцентной уверенностью сможет сказать, что чувствует себя в безопасности рядом с полицейским. Не в последние несколько лет. А возможно, и никогда. Может, кто-то где-то есть, но я уж точно таких не знаю.

Элис сидит неподвижно и прямо, как доска, пристально глядя в окно на бесконечную стену проносящихся мимо темных деревьев. Сидящий впереди Норрис постукивает большими пальцами по рулю и тихонько подпевает: «Боже, я иду к тебе домой…»

– Элис, – шепчу я. – Кое-что случилось.

– Я с тобой не разговариваю.

– Ну же, – шепчу я. – Там, у костра, там было… – Боже, я даже не знаю, с чего начать. – Похоже, там была драка…

– Прекратить болтовню, – приказывает помощник шерифа. Я ловлю в зеркале его взгляд. Он поднимает бровь, словно говоря: «Ну, рискни же, скажи что-нибудь». Я опускаю глаза и отвожу взгляд.

Через несколько минут Норрис заговаривает сам.

– Каролинский, значит. Мой сынок подавался туда пару лет назад – и не прошел. Трудно туда попасть. И дороговато.

Ни я, ни Элис не знаем, что на это сказать.

– Как вы все это проворачиваете?

Мы обе молчим. Проворачиваем что? Как проходим туда или как оплачиваем? Элис отвечает первой:

– Стипендия.

– А ты, подружка? – Норрис ловит в зеркале мой взгляд. – Полагаю, как малоимущая?

Элис застывает, а у меня волосы на затылке встают дыбом. Я не его подружка, и мне не стыдно получать финансовую помощь, но он спрашивает не об этом. «Позитивная дискриминация?» – как бы говорит его понимающая ухмылка.

– За хорошую учебу, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, хотя это в любом случае не его дело.

Он усмехается.

– Как же.

Я выдыхаю, ощущая волну бессильной ярости. Пальцы впиваются в бедра, напряжение сковывает меня из-за всего, что я хочу, но не могу сказать сейчас.

Через несколько минут машина замедляет ход. Мы по-прежнему далеко от кампуса, здесь нет перекрестка, нет никаких других автомобилей, просто прямая двухполосная дорога, подсвеченная фарами патрульной машины. Затем я вижу, почему Норрис остановился. Две фигуры вышли из-за линии деревьев на другой стороне дороги. Когда он подъезжает ближе, включив фары на полную, они прикрывают глаза поднятыми руками. Норрис останавливается рядом с ними и опускает стекло.

– Поздновато для прогулки.

– Норрис, да?

Когда я слышу этот голос, кровь отливает от моего лица.

Плечи помощника шерифа напрягаются.

– Кейн. – Его взгляд скользит влево. – Морган. Простите. Не узнал вас.

Элис наклоняется к окну, чтобы получше рассмотреть тех, кого я знаю как Сэльвина и Тор. Пронырливых легендорожденных.

– Я заметил, – мягко произносит Сэл. Он наклоняется, и я смотрю вперед с невозмутимым видом. Краем глаза я замечаю, как его взгляд на секунду останавливается на мне, а затем перемещается на Элис. Его внимание заставляет меня нервничать.

– В каньоне заблудились?

– Ага, – соглашается Норрис. Немного помолчав, он откашливается. – Есть какие-то поводы для беспокойства?

Сэльвин выпрямляется.

– Больше нет.

– Рад слышать.

Норрис улыбается напряженно. Нервно.

Норрис знает. Он знает.

– Это все? – сухо спрашивает Сэл. Если Норрис и оскорблен, что ему, помощнику шерифа округа Дарем, взрослому мужчине, буквально приказывает подросток, он этого не показывает.

– Просто отвожу этих двоих обратно в кампус.

Сэл уже идет дальше по дороге, не обращая внимания на нас.

– Продолжайте движение.

Продолжайте движение. Не просьба. Не предложение. Приказ.

Остатки чувства безопасности, которое я еще могла испытывать, находясь в этой машине, испаряются от этих трех слов. Вне зависимости от того, каким властям подчинен помощник шерифа, эти два подростка старше его по званию.

Норрис отдает честь Тор, и она направляется следом за Сэлом; затем он трогается с места и едет дальше по дороге к кампусу. Через минуту он снова включает радио и начинает напевать себе под нос. Набравшись смелости, я оборачиваюсь как можно аккуратнее, чтобы посмотреть назад.

Тор и Сэл исчезли.

Рядом со мной Элис снова откидывается на сиденье. Я не пытаюсь еще раз заговорить с ней. Если я раньше не знала, что сказать, то теперь точно не знаю – я видела, как представитель власти общается с так называемыми легендорожденными. Остаток поездки я провожу, обдумывая то, что сказала Элис ранее, и в итоге испытываю одновременно облегчение и ужас. Облегчение – поскольку не сказала в присутствии Норриса ничего, что показало бы, будто я знаю, что на самом деле случилось в карьере. Ужас – поскольку я увидела то, чего не должна была, и, если Сэльвин Кейн захочет что-то предпринять на этот счет, помощник шерифа Норрис не станет ему мешать.

Всю дорогу до кампуса в голове крутятся три мысли, которые сливаются в единый поток: Магия. Здесь. Существует.

Норрис высаживает нас перед «Старым Востоком» – историческим зданием, в котором живут студенты программы раннего обучения. Мы молча поднимаемся в нашу комнату на третьем этаже. Элис переодевается в пижаму и отправляется спать, не пожелав мне спокойной ночи. Я растерянно стою посреди комнаты, не зная, что делать.

На стороне комнаты, которая принадлежит Элис, на полке над столом в ряд выстроились фотографии в рамках – ее брат, сестры и родители на каникулах в Тайване. Ее родители сразу заявили, что будут забирать ее из общежития каждую пятницу, чтобы она могла проводить выходные дома, в Бентонвиле, но это не помешало ей украсить комнату так, будто она живет здесь постоянно. Сегодня днем она повесила на стену несколько постеров с актерами романтических комедий и протянула над кроватью двухметровую гирлянду.

На моей стороне фотографий нет. И постеров тоже. Вообще никаких украшений. Дома мне было невыносимо больно ходить по комнатам, где я провела детство, и видеть в них фотографии матери – живой и улыбающейся. Я даже спрятала ее безделушки. Любые ее вещи разрывали мне сердце, так что, когда пришла пора переезжать в Чапел-Хилл, я мало что взяла с собой. Все, что у меня здесь есть, – несколько пластиковых коробок с книгами и канцелярией, чемодан с одеждой, любимые кроссовки, ноутбук, телефон и небольшая коробка с косметикой.

После того, что случилось сегодня, все это выглядит как артефакты из другого мира – мира, где магии не существует.

Она существует. Здесь.

К потоку мыслей присоединяются еще три слова. Мерлин. Королевский маг. Легендорожденные.

Я не надеюсь заснуть, но все равно забираюсь в кровать. Детское воображение сталкивается с адской реальностью, свидетельницей которой я сегодня стала. Когда я была маленькой, мне нравилась сама идея о магии, вроде той, что можно встретить в «Перси Джексоне» или «Зачарованных». Иногда магия казалась мне инструментом, который мог бы сделать жизнь лучше. Иногда средством сделать невозможное возможным.

Но реальная магия означает, что существуют твари, которые питаются людьми. Тихий голосок внутри подсказывает, что, если легендорожденные охотятся на этих тварей, значит, они хорошие. Должно быть так. Но когда ночь сменяется ранним утром, этот голосок смолкает. К моменту, когда я засыпаю, в ушах эхом отдается другое: вопль боли парня, которого Сэл заставил встать на колени; невнятное бормотание Дастина, когда он шел к стоянке; и визг уничтоженного Сэлом исэля.

4

Меня будит голос Элис.

– В чем дело? – со стоном спрашиваю я. Меня затягивает в сон, и я не хочу сопротивляться.

– Вставай! – Элис уже одета, она стоит, скрестив руки на груди и отставив ногу в сторону. – Декан звонил. Мы должны быть у него через пятнадцать минут!

Сердце сжимается в груди, а мысли мечутся. Сэльвин. Существо. Поездка домой с Норрисом. Магия. Это все по-настоящему. Погодите – декан тоже знает? Он тоже в сговоре с Сэльвином и Тор, как и полиция? Я сглатываю, ощутив прилив паники.

– Из-за чего?

Она с упреком смотрит на меня.

– А ты как думаешь? – У меня уходит целая минута, чтобы осознать, о чем она говорит. Исключать будут. Нас. Одним движением я встаю и выбираюсь из кровати. На лице Элис смесь гнева и беспокойства. Повернувшись на месте, она выходит из комнаты. – Я пойду. Не задерживайся.

Дверь с хлопком закрывается.

Я хватаюсь за телефон и нахожу сообщение, пришедшее от Шарлотты поздно ночью.

«БОЖЕБОЖЕБОЖЕ!! Черт, черт!! ПРОСТИТЕ, пожалуйста!! Копы никогда, НИКОГДА не приезжали на вечеринку в карьере! Напишите, когда получите!!!!»

В игнор.

Затем пропущенный звонок и голосовое сообщение с неизвестного номера с кодом округа Оранж и университетским префиксом. Мне звонили из деканата.

Я мечусь по комнате в поисках чистой одежды. Через несколько минут я уже выхожу, спешу по коридору, спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Я нажимаю на ручку входной двери и сбегаю по каменным ступенькам крыльца.

Справа от меня студенты выстроились в длинную очередь на мощенной кирпичом площадке вокруг Старого колодца. Они ждут возможности сделать глоток, чтобы заполучить немного удачи в первый день занятий. Дальше тянется газон, усеянный старыми деревьями и низкорослыми кустарниками, за которыми виднеется памятник какому-то стороннику Конфедерации.

Перейдя улицу, быстрым шагом прохожу между корпусом, который называется «Юг», и старинным зданием «Театра игроков». Как только я прохожу мимо них, мне открывается живописный вид на Полк-плейс – главный двор университета. В этот момент возникает ощущение, будто весь кампус площадью семьсот акров уставился на меня.

Со всех сторон стоят учебные корпуса, соединенные сложной сетью мощенных красным кирпичом тропинок, которые разделяют двор на части и пересекаются друг с другом, будто сеть. Сотня зевающих ошалевших студентов пересекает двор, будто перелетные птицы в небе. Некоторые ориентируются в кампусе по памяти, уткнувшись в телефоны. Другие идут парами или группами, срезая дорогу через газон по направлению к столовой, чтобы позавтракать перед началом занятий в восемь утра. Облака, типичные для раннего утра в конце лета, затягивают небо приглушенно-серой пеленой, а листья кажутся насыщенно-зелеными.

Наверное, это всего одна десятая территории кампуса, но я столько ни в одном учебном заведении не видела. Мне не сразу удается сориентироваться. Я просматриваю карту кампуса на телефоне и пускаюсь бегом сквозь низко висящий над землей туман и мокрую от росы траву к зданию «Студенческих и академических служб».

Сознание подбрасывает мне образы прошлой ночи, будто темные, сбивающие с толку конфетти. Мне хочется рассказать обо всем Элис, но поверит ли она, что я видела парня с золотыми глазами, который использует магию, чтобы гипнотизировать студентов, и девушку, которая носит с собой лук и стрелы в заднем кармане? А что насчет помощника шерифа – а может быть, даже всего полицейского отделения, – который явно знает правду и помогает держать ее в тайне? Элис не видела исэля, но она видела, как Сэльвин разговаривал с Норрисом. Возможно, она признает, что это был нетипичный разговор между полицейским и подростком, но согласится ли она вместе со мной броситься с берега ненормального в бескрайний непостижимый океан совершенно ужасного?

– Мисс Мэтьюс, мисс Чен, пожалуйста, садитесь.

Декан Маккиннон выглядит, как бывший игрок в американский футбол: его широкие плечи натягивают швы синей полосатой рубашки, застегнутой на все пуговицы. Я благодарна, что он быстро предложил нам сесть. Я выше его по меньшей мере на пару сантиметров даже в балетках, и это не считая волос, уложенных в высокий узел. Тем, кто старше меня, часто некомфортно, когда наши глаза находятся на одном уровне.

Иногда мне хочется превратиться в кого-то более удобного.

Он обходит стол и усаживается на свое место. Через окно кабинета проникает солнечный свет, он отражается белым, синим и золотым от серебристой таблички с именем, которая стоит на ближайшем к нам крае стола из красного дерева. Декан открывает файл на компьютере и начинает проматывать его, а мы сидим и ждем. Волосы декана коротко острижены у висков и уже начали седеть – словно раньше времени. Как будто работа с тысячами студентов ускоренно состарила его. Наверное, так и есть. Возможно, я одна из таких.

Элис рядом со мной сидит неподвижно, словно штык проглотила, но я покачиваю коленом в ожидании. Я мысленно сочиняю речь под названием «Не выгоняйте нас», еще с того момента, как лифт поднял нас на второй этаж административного здания. Я не собираюсь возвращаться в Бентонвиль. В особенности после того, что я видела прошлой ночью.

Декан открывает рот, собираясь заговорить, но я его опережаю.

– Мистер Маккиннон…

– Доктор Маккиннон, мисс Мэтьюс. – Его голос звучит так строго, что я на мгновение забываю продуманную речь. Он складывает пальцы домиком. – Или декан Маккиннон. Я заслужил свою должность. – Элис нервно ерзает на стуле, сжав губы в тонкую линию.

– Да, конечно. – Я замечаю, как мои интонация и акцент меняются, подстраиваясь под декана. – Декан Маккиннон. Прежде всего, я хотела бы сообщить вам, что это была моя идея уйти с территории кампуса той ночью, Элис ни при чем…

Декан Маккиннон смотрит своими синими глазами то на нее, то на меня, а потом мягко перебивает меня снова:

– Вы приковали мисс Чен к себе наручниками, чтобы заставить ее пойти с вами?

Я переглядываюсь с Элис. Она наклоняет голову, словно говоря: «Заткнись, Бри!»

– Нет.

– Хорошо.

Он открывает другой файл, и на экране компьютера появляются мои данные и студенческое удостоверение. Он проматывает их не глядя.

– Потому что мы не занимаемся обучением студентов, которые не умеют думать самостоятельно. Хотя учебные успехи мисс Чен блестящие – практически идеальные на самом деле, – если она настолько покорна, что готова последовать за кем-то, рискуя исключением, я начну сомневаться, стоит ли ей на самом деле здесь находиться.

Элис делает резкий вдох. Я была бы не прочь пнуть этого человека.

Декан Маккиннон откидывается в кресле и испускает долгий вздох.

– Вы превосходные ученики, иначе не попали бы в число тех тридцати, кого приняли на программу раннего обучения. Для студентов вашего возраста, впервые столкнувшихся с жизнью без присмотра, делать ошибки вполне типично. К счастью, шериф округа Дарем облагодетельствовал вас устным замечанием, а не протоколом. Следовательно, я не планирую исключать вас. Считайте это вашим первым и единственным предупреждением.

О, слава богу. Мы обе облегченно вздыхаем.

– Однако. – Во взгляде декана Маккиннона мелькает что-то острое. – У вашего грубого нарушения правил учебной программы и пренебрежения вашим собственным письменным согласием выполнять эти правила будут последствия. – Я открываю рот, но он взглядом заставляет меня замолчать. – После этой встречи я позвоню вашим родителям, а также вы обе будете отчитываться перед наставником в течение всего семестра. Наставником станет студент второго курса программы раннего обучения, который добился успеха, принимая более удачные решения.

Я открываю рот от удивления, чувствуя, как жар поднимается к затылку.

– Нам не нужны няньки.

– Похоже, – произносит декан Маккиннон, подняв бровь, – нужны.

– Спасибо, декан Маккиннон, – говорит Элис ровным голосом.

– Вы свободны, мисс Чен.

Мы обе встаем, но он жестом приказывает мне остаться.

– Мисс Мэтьюс, минутку.

Желудок ухает вниз, словно брошенный в пучину якорь. Зачем ему говорить со мной наедине? Элис задерживается на несколько секунд, и наши глаза встречаются. Затем она выходит, и дверь с тихим щелчком закрывается за ней.

Декан рассматривает меня, постукивая пальцами по столу в наступившей тишине. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Сердце колотится все сильней, пока я жду, что он скажет. Знает ли он, что я видела? Знает ли он о легендорожденных?

– Помощник шерифа Норрис сообщил, что вы… дерзко вели себя с ним прошлой ночью.

Я невольно открываю рот.

– Дерзко? Я едва пару слов ему сказала. Это он сам…

Декан Маккиннон поднимает ладонь, заставляя меня замолчать.

– У неуважения к представителям закона нет оправданий. Никаких оправданий для вашей дерзости.

– Я не…

– Я закончу, если позволите, – говорит он. Я стискиваю зубы, а руки, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. Элис пассивная, а я неуважительная? Раскаленная добела ярость поднимается внутри, доходит до сердца, до сжатых челюстей. – К счастью, я объяснил помощнику шерифа Норрису, что вы сейчас переживаете трудный период и попали в новую среду, которая, – он по-отечески улыбается мне, – отличается от той, к которой вы привыкли.

К чему я привыкла? Мысли бешеным вихрем крутятся в голове. Сначала коп-расист, потом декан, который верит ему, не давая мне шанса объясниться, а теперь…

– Ваша мать является…

– Являлась, – на автомате поправляю я его, в то время как мозг пытается осмыслить резкие повороты этого разговора.

Он наклоняет голову.

– Являлась. Разумеется. Ваша мама была уважаемой выпускницей своей кафедры. Она была успешной студенткой: патенты на процессы биохимического тестирования, новаторские работы по почвоведению. Я не знал ее лично, но мы вместе учились в Каролинском университете.

Мне хочется, чтобы руки перестали дрожать, и я медленно вдыхаю. Он застал меня врасплох, но я умею защищаться. Я закрываю глаза и представляю, как стена поднимается передо мной вверх, вверх, вверх.

– Я просто хотел сказать, что сочувствую вашей…

Я открываю глаза.

– Она не потеряна, – выпаливаю я.

Декан Маккиннон сжимает губы.

– Элис Чен – образцовая студентка. Но вы, мисс Мэтьюс? С наследственностью вашей матери, вашими баллами и аттестатом – я бы сказал, что у вас есть потенциал стать блестящей студенткой.

Я не знаю, что на это сказать. Я не знаю, можно ли назвать меня блестящей. Я знаю, что моя мама была блестящей, и я знаю, что я – не она. Декан переводит взгляд на дверь у меня за спиной.

– Наставник, назначенный вам, свяжется с вами сегодня. Вы свободны.

Я выскальзываю за дверь. От расстройства и унижения у меня кружится голова. Элис, неподвижно сидящая на скамейке в конце коридора, вскакивает на ноги. Я подхожу ближе и вижу ее покрасневшие глаза и следы от слез на лице. В дрожащих пальцах она держит смятую салфетку, скручивая ее в подобие веревки.

– Элис, – начинаю я, оглядываясь на дверь декана. – Ты не поверишь, что там случилось. Я так зла…

– Ты зла?! – выдыхает Элис. – А ты думаешь, как я себя чувствую?

Я вздрагиваю, сбитая с толку от ее ярости.

– Нас не выгоняют. Это хорошо.

– Это нехорошо! – Она прикрывает рот рукой, подавляя всхлип, который вырывается из самой глубины ее груди.

Я протягиваю руку к ее плечу, но Элис отступает так, чтобы мне было не достать.

– Я…

– Прошлой ночью все не было хорошо! – Ее голос эхом отражается от стен пустынного административного здания, от перегородок между рабочими местами и кафельного пола. – Нас почти исключили. Мои родители кишки бы мне выпустили, если бы это случилось. Мне и так достанется после того, как он им позвонит!

По ее лицу снова текут слезы.

– Я понимаю, но…

– Не всем удается получать хорошие оценки, ничего не делая, как тебе, Бри. Некоторым из нас приходится упорно трудиться. Мне пришлось упорно трудиться, чтобы сюда попасть. Это была моя мечта с тех пор, как… с самого начала! И ты это знала.

Я поднимаю руки.

– Извини! Мы больше не будем уходить из кампуса.

– Хорошо.

Я качаю головой.

– Но в каком-то смысле я рада, что мы это сделали, ведь в этом университете происходит кое-что реально странное. Прошлой ночью там был этот парень…

– Ты серьезно пытаешься сменить тему прямо сейчас? – Элис делает шаг назад. – Чтобы рассказать мне про парня?

– Нет! – восклицаю я. – Ты меня не слушаешь…

– Так вот почему ты так себя ведешь? Из-за парней? Теперь учеба для тебя – это просто большая вечеринка? – Ее глаза расширяются, а голос становится холодным, словно она только что застала меня за воровством или списыванием. – Вот в чем дело, да? Вот почему ты записалась на те курсы.

Я моргаю.

– Какие…

Она горько смеется.

– «Английский 105: Композиция и риторика»? Да ладно, Мэтти! Ты во сне доклады пишешь, ты никогда не готовишься к выступлениям и все равно получаешь отличные оценки. «Биология 103: Введение в растения Пьемонта»? Твоя мама была ботаником! Я ничего не говорила раньше на этот счет, но теперь все ясно. Ты записалась на занятия, где сможешь отсиживаться, ты почти все пропустила мимо ушей на экскурсии по кампусу, а теперь мы влипли из-за тебя. Ты просто приехала потрахаться, да?

Стыд расцветает в животе. Стыд и немалая доля смущения. Мне самой не казалось, что я выбрала курсы, чтобы отсиживаться. Может быть, они не такие трудные, как другие, но просто находиться здесь – уже непросто. Поддерживать стену, скрывать существование Бри-После. А теперь еще и магия. Следом за стыдом тут же приходит и гнев, сжигающий стыд в огненном вихре. Элис даже не знает о Бри-После. Элис вообще ничего обо всем этом не знает!

– Тебя не заставляли ехать на карьер, – резко отвечаю я. – Ты могла отказаться.

Элис тяжело вздыхает.

– Ты все лето так себя вела. Словно ничто не имеет значения. Я не могла отпустить тебя одну с Шарлоттой Симпсон!

– Так что, теперь ты тоже моя нянька?

– После прошлой ночи ясно, что тебе без няньки не обойтись. Если ты… – Она останавливается и отводит взгляд, крепко стиснув зубы, сдерживая слова, которые собиралась произнести.

Я развожу руками.

– Говори уже, что собиралась, Элис.

Она отворачивается.

– Мы подали документы, когда твоя мама была еще… Я понимаю, что для тебя все изменилось. Я пытаюсь понять, но если ты не хочешь здесь находиться, если ты не собираешься относиться к этому всерьез, то, может, тебе лучше поехать домой.

Мне будто отвесили пощечину. Я чувствую, как под веками скапливаются горячие слезы.

– Домой? Куда именно? Вернуться, чтобы снова стать девочкой-у-которой-умерла-мать в маленьком городке сплетников?

Каролинский университет был нашей мечтой.

Элис смотрит на меня, и по ее глазам я понимаю: за последние двадцать четыре часа она уже успела представить, как делает все в одиночку. Без меня.

Внутри растет стена. Я позволяю ей стать настолько высокой и широкой, что мне не видно ее краев. Преграда так надежно встает на свое место, что все мышцы моего лица одновременно застывают. Я представляю плоскую непроницаемую поверхность и чувствую, как мой взгляд тоже становится плоским и непроницаемым.

– Моя очередь. А как насчет того, чтобы повзрослеть и перестать винить меня за свои решения?

Элис отступает назад, и боль в ее голосе ранит в самое сердце.

– Бри, я не знаю, кто ты сейчас.

Она смотрит на меня еще некоторое время, а затем наклоняется, чтобы взять свои вещи. Я не могу пошевелиться, не могу заговорить.

Мне остается лишь смотреть, как она уходит.

5

Гнев, который пронизывает меня, настолько силен, что я чувствую его вкус.

Я успеваю пройти половину пути до «Старого Востока», прежде чем останавливаюсь и перевожу дыхание. Я стою на краю Полк-плейс, и мне кажется, будто все тридцать тысяч студентов Каролинского университета единой волной переходят двор, направляясь на первое в семестре занятие.

Раньше мы с Элис говорили о программе раннего обучения как о великом приключении, которое мы сможем пережить вместе. Теперь, глядя на всех остальных студентов, которые целеустремленно расходятся по корпусам, я чувствую, что здесь сама по себе. Хитрый горький голос доносится из темного угла: «Возможно, так и надо было. Одним воспоминанием о Бри-До меньше». Я сглатываю, ощутив тихое удовлетворение, но оно никуда не девается. Прямо сейчас одиночество кажется… правильным.

В кармане вибрирует телефон. Сообщение с неизвестного номера.

«Привет, Бриана! Это Ник Дэвис. Декан Маккиннон дал мне твой номер, чтобы мы могли начать сегодня. Хочешь встретиться после занятий?»

А вот и нянька. Я смахиваю сообщение. Затем телефон вибрирует снова. Звонок. Когда я вижу имя на экране, у меня сдавливает горло, но я все равно отвечаю.

– Привет, папа.

– Привет, моя студентка.

Голос у папы теплый и знакомый, но мой пульс ускоряется. Успел ли декан ему позвонить?

– Это еще не настоящий университет, папа.

Я сажусь на каменную веранду за одной из массивных библиотечных колонн, спрятавшись от взглядов прохожих.

– Но это настоящий кампус, – возражает он. – И я заплатил за обучение реальные деньги.

Проклятье. Тут мне ответить нечего. Я сказала Норрису правду: я получила награду за отличную учебу. Мои родители не богаты, но они хорошо умели копить. И все же той небольшой суммы, которую они собрали на оплату обучения, не хватило бы, чтобы оплатить бакалавриат, не влезая в кредиты. Единственная причина, по которой папа смог заплатить за два года раннего обучения, не влезая в долги, заключалась в том, что награда за успешную учебу позволила уменьшить эту сумму вдвое. Он не распространяется на этот счет, но я понимаю: он сделал ставку на то, что вложения в раннее обучение сейчас помогут мне поступить в университет позже, а может быть, даже получить стипендию. Я морщусь, по-прежнему переживая из-за того, что Элис сказала о выбранных мной курсах.

– Пожалуй, так и есть, – бурчу я.

– Угу-угу, – он усмехается. – Как твоя первая ночь в настоящем общежитии?

Папа не силен в подтекстах. С ним что ты видишь и слышишь, то и получаешь. Если бы ему позвонил декан, он бы уже дал мне это понять. Ясно и четко. Я тихо вздыхаю.

– Первая ночь здесь? Тихая, – вру я. Мне это не по душе, но мне сегодня все не по душе.

Я жду следующего вопроса, и он звучит как по расписанию.

– Не видела других афроамериканцев?

В старшей школе единственные темнокожие ученики были на год старше меня. Тихий мальчик по имени Эрик Роллинс и девочка Стефани Хендерсон. Когда мы проводили время вместе, белые ребята всегда нервничали, будто их это как-то странно будоражило. Все остальные темнокожие, кого я знала, были либо родственниками, либо прихожанами церкви, до которой нужно было ехать через два городка. В Каролинском университете было больше темнокожих, чем в Бентонвильской старшей школе, в этом я была уверена. Это была одна из причин, почему я подала документы сюда.

– Пока нет. Я еще не побывала ни на одном занятии.

– Что ж, тебе нужно общение. Когда у тебя первое занятие?

– В десять.

– Позавтракала?

– Не голодна. – Я вспомнила, что последний раз ела перед тем, как мы отправились на карьер.

Папа хмыкает. Я представляю, какое у него при этом выражение лица: рот изгибается, его уголки опущены вниз, густые темные брови нахмурены, все морщины на его темно-коричневом лице хмурятся одновременно.

– Аппетит по-прежнему то есть, то нет?

Я не отвечаю. Я пока не готова соврать еще раз. Он вздыхает. Он говорит медленно, осторожно, так что его ричмондский акцент становится незаметен.

– В книге написано, что, если ты не чувствуешь голода или не ешь, это физический симптом переживания утраты.

Я знала, что он упомянет книгу. У меня перед глазами звучит ее название: «Отпустить: утрата, любовь и потеря». Я зажмуриваюсь, пытаясь воссоздать стену.

– Я ем. Просто сейчас не голодна.

– Дорогая, пока тебя нет рядом, мне нужно, чтобы ты заботилась о себе. Ешь, отдыхай, получай оценки, заводи новых друзей. Если ты будешь закрываться, вернешься домой. Мы же так договорились, верно? – Теперь я сама хмыкаю, и его голос словно обретает острые края. – Прости, что? Я, кажется, не расслышал. Мы же договорились. Верно?

– Верно, – бормочу я. Мы действительно договорились. Он знал, что дома я чувствую себя ужасно, поэтому он отпустил меня, но предусмотрел запасной план. – Папа, я очень ценю, что ты спросил, правда. Но я в порядке. Быть здесь… – Страшно. Одиноко. Хаотично. – Мне на пользу.

– Малышка… – От едва заметной дрожи в папином голосе у меня стискивает грудь. – Ты постоянно говоришь, что ты в порядке, но то, что с нами происходит… Я тоже это чувствую. Я понимаю, что это и правда тяжело.

– Все в порядке, папа, – выдавливаю я. Смотрю на веранду под ногами, мое зрение то расплывается, то снова становится резким.

– Ладно, – вздохнув, говорит он. – Что ж, попробуй немного поесть перед занятиями, ладно, дорогая?

– Попробую.

Пауза.

– С чего мы начинаем?

Я крепко сжимаю телефон у уха. Эту фразу мы говорим, когда одного из нас переполняют чувства.

– С начала.

– Умница моя. Поговорим позже.

Когда я вешаю трубку, меня трясет. Я дышу прерывисто, жар подбирается к шее. Я упираюсь локтями в колени и прижимаю ладони к глазам. Вот почему я уехала. Я люблю папу, но его слова пронзают мою стену насквозь, превращая ее в ничто. Его скорбь заставляет мои собственные эмоции вырываться на поверхность, как землетрясение, оставляя меня беззащитной перед…

– Нет, – шепчу я, уткнувшись в ладони. – Нет-нет-нет. – Но уже слишком поздно: воспоминания накатывают, поглощая меня.

Острый запах больничного антисептика. Горькая желчь в горле. Дешевая мягкая древесина подлокотника, в который я впиваюсь ногтями.

Моменты той ночи крутятся вокруг меня, подобно урагану, заслоняя мир вокруг. Память утаскивает меня из настоящего в прошлое, одно чувство за другим, пока я не оказываюсь в обоих местах одновременно, в обоих временах…

Голубая сойка насмешливо посвистывает, сидя на дереве надо мной.

Пронзительный писк систем жизнеобеспечения дальше по коридору.

Часы на башне бьют девять.

Глубокий ровный голос полицейского. «Шоссе 70, около восьми… скрылся с места происшествия…»

Знакомое, пугающее, всепоглощающее – как только это воспоминание приходит, я уже не могу сбежать. Остается только позволить ему продолжаться…

Медсестра выходит. Полицейский смотрит ей вслед. Он вздыхает. «Сочувствую вашей потере…»

Уже почти все.

Затем мы встанем, он пожмет руку папе, и мы поедем домой – без нее. Я буду всхлипывать, раскачиваться на месте и ждать, чтобы эта ужасная ночь закончилась…

Но не на этот раз.

Я охаю, когда с резким щелчком высвобождается новое воспоминание, словно айсберг в океане откалывается от ледника.

Серебристый значок на нагрудном кармане сверкает. Фигура полицейского мерцает. Его голубые глаза смотрят на меня, потом на папу. Его тонкие сжатые губы бормочут неслышные мне слова. Слова втекают в комнату. Холодный ветер проносится по моему сознанию…

Воспоминание обрывается так же резко, как возникло.

– Но этого не было… – Произнеся эти слова, я тут же понимаю, что это неправда.

Во второй раз за двадцать четыре часа в моем сознании борются друг с другом два противоречивых воспоминания одновременно.

Я крепко зажмуриваюсь. Память об исэле в карьере никуда не делась, когда ее скрыл мутный серебристый дым ложных образов. Правда, скрытая под ложью Сэльвина.

Теперь новые воспоминания о больнице сражаются со старыми, пока наконец ложь не растворяется.

Сэльвин и тот полицейский. Они оба произносили какое-то заклинание. Оба подчиняли мое сознание своей воле.

Я резко открываю глаза.

Впервые я увидела магию, когда умерла мать.

Мое первое занятие, английский в корпусе «Гринлоу», проходит как в тумане. Я не помню, как туда дошла. Я сижу на задней парте. Вопросы вращаются по кругу в моей голове.

Был ли тот полицейский в больнице таким же, как Сэл? Мерлином? Королевским магом? Насколько велика сеть легендорожденных? Почему я запомнила то, что Сэл пытался заставить меня забыть? Почему я только сейчас вспоминаю то, что случилось тогда? Какие еще воспоминания забрал тот полицейский? Ее убило это? Сколько я на самом деле знаю о смерти мамы?

Я теряю счет времени. Преподаватель что-то говорит. Я ничего не записываю.

Мой телефон вибрирует.

«Бриана. Мне позвонили Чены, а потом декан. Выход за пределы кампуса? Проникновение на чужую территорию? Полиция? Позвони мне НЕМЕДЛЕННО».

Папин гнев едва считывается, но я заставляю себя написать ответное сообщение.

«Мы отделались предупреждением. Сейчас я на занятии. Можем поговорить позже?»

«Ты скрыла это от меня, когда мы разговаривали. Умолчание – это тоже ложь».

«Я знаю, папа. Я позвоню тебе после ужина».

«Непременно позвонишь!»

Два часа спустя занятия заканчиваются. Я прохожу сквозь толпу, словно призрак, расфокусировав взгляд и глядя внутрь себя.

Кампус, который казался огромным и устрашающим, теперь выглядит тесным и клаустрофобическим. Деревья заслоняют газон, словно завесы, за которыми скрываются тайные истины. Возвышающиеся над ним дубы – стражи, следящие за каждым нашим словом. Я снова выпадаю из времени, сидя на скамейке, – настолько сильно, что подпрыгиваю от неожиданности, когда телефон вибрирует снова.

«Привет, Бриана! Это снова Ник. Надеюсь, твой первый день проходит хорошо! Мое последнее занятие кончается в 17:30. Хочешь встретиться за ужином?»

В игнор.

Когда заканчивается второе занятие, я не могу отделаться от одной мысли, засевшей в сознании как заноза.

Кто-то использовал магию, чтобы скрыть, что на самом деле случилось в ту ночь, когда умерла мать, и я этого так не оставлю.

6

С чего мы начинаем? С начала.

Что ж, к ужину у меня уже складывается набросок плана. В шумной столовой я занимаю стол и жую сэндвич, набирая сообщение единственному человеку, у которого могут быть какие-то ответы.

«Привет! Нас не исключили».

Ответ приходит мгновенно. Шарлотта из тех, кто не выпускает телефон из рук, никогда не ставит его на беззвучный, никогда не включает режим «не беспокоить».

«ДАААаааа! Но серьезно, мне правда жаль, из-за меня вас чуть не выперли!! Мне прям отстойно от этого».

Мне должно быть стыдно, что я использую ее чувство вины в своих целях, верно?

«Все в порядке. Вечеринка была сумасшедшая. Так много разных людей».

«РЕАЛЬНО! Кто-то донес на этих спортсменов! Им придется посидеть на скамейке запасных всю первую игру, а еще они закон нарушили!»

«Вот хрень!

(Я не разбираюсь в футболе, но подобная грубость кажется мне подходящим ответом.)

А что это за девица кричала, чтобы все уходили? Высокая блондинка, с хвостом?»

«Виктория Морган. Кличка Тор. Девушка с наследством».

(Она добавляет несколько эмодзи с опущенным вниз пальцем.)

«А что с ней не так?»

«Ее папа и дедушка, и черт знает кто еще в стародавние времена учились в Каролинском. Пару лет назад ее семейка пожертвовала столько бабок бизнес-школе, что в их честь переименовали здание. Старые деньги, старые добрые друзья. Приходят богатые наследнички, получают черт знает какие оценки и уходят четыре года спустя на перспективную стажировку и тепленькую вакансию».

Старые деньги, старые добрые друзья. Почему я не удивлена? Это же Юг. Тесные группы, лояльность в цене, сложившиеся сети, много ресурсов. Держу пари, для легендорожденных самое то.

«А что насчет парня, с которым она была?

(Я подбираю характеристики, которые кажутся наиболее… разумными.)

Темные волосы. Сердитый. Желтые глаза».

«ТАМ БЫЛ СЭЛЬВИН КЕЙН?!?!? И я пропустила?!!! Он никогда НИ НА КАКИЕ вечеринки не ходит. Боже, боже, он такой классный».

Поток эмодзи: улыбающаяся рожица с высунутым языком, поднятые руки, сотня, поцелуй.

Меня передергивает. Мне не кажется, что Шарлотта добавила бы эмодзи поцелуя, если бы видела, как Сэл рычит, будто лев, и едва не ломает кому-то колени одной рукой. Она пишет мне снова, прежде чем я успеваю ответить.

«Но Сэльвин разве не с Тор?»

«Нет! Они всегда будто вот-вот поцапаются».

Все верно. Это любому видно.

«Я никогда не видела, чтобы они даже РАЗГОВАРИВАЛИ друг с другом. Они из разных кругов, дорогая. Даже не близко! Он на последнем курсе программы раннего обучения, как я, а Тор старшекурсница».

Я усиленно соображаю. Значит, легендорожденные избегают друг друга на публике, но действуют согласованно, оказавшись наедине. Организованно. Они упомянули врата на территории кампуса. Это там они обычно охотятся? Если Сэл скоро закончит программу раннего обучения, значит, его возраст все же можно определить – ему восемнадцать.

«Мне пора. Сегодня вечеринка в братстве «Сигма»! Пойдешь?»

«Не. Декан уже записал меня в свой сраный список».

К моменту, когда я доедаю ужин, солнце уже село, и по темнеющему небу протягиваются полосы темно-красного и жженой охры. Я выхожу на улицу, ощущая густой влажный воздух, погрузившись в мысли.

– Бриана Ирен Мэтьюс!

Я застываю, а затем медленно поворачиваюсь, чтобы выяснить, что это за скотина окликает кого-то полным именем прилюдно, чтобы привлечь внимание.

Прислонившись к стене, как раз рядом с выходом, стоит высокий светлокожий парень со взъерошенными соломенными волосами и самыми синими глазами, которые я когда-либо видела. Он выглядит, будто сошел с обложки рекламной брошюры университета: невозможно яркий и радостный, в обычных джинсах и синем худи с символикой университета. Когда он смеется, это звучит тепло и искренне.

– Вот это я понимаю, убийственное выражение лица!

– Хочешь стать моим сопровождающим? – рявкаю я.

Он улыбается, одной ногой отталкивается от стены и шагает ко мне.

– Тебя сложно отловить. – Он поднимает на меня взгляд, словно что-то обдумывая. – А еще это невежливо – весь день читать сообщения и не отвечать на них.

Прикрыв веки, я бурчу:

– А, ты нянька.

– А ты, значит, ребенок? – Широко раскрыв глаза, я вижу, что Ник Дэвис стоит прямо передо мной и в его глазах искрится едва сдерживаемое веселье. Он по меньшей мере сантиметров на десять выше меня, а это, я вам скажу, кое-что, хотя, раз он учится на втором курсе программы раннего обучения, значит, он всего на год старше. Он явно не похож телосложением на знакомых мне семнадцатилетних. Широкими плечами и узкой талией он напоминает мне олимпийского гимнаста.

Я разворачиваюсь, намереваясь уйти. Этот парень не входит в мой план. Ни в его начало, ни в середину, вообще никуда.

– Бриана, подожди! – Ник бежит следом за мной. – Я провожу тебя до общежития.

– Бри. И спасибо, не надо.

Когда он догоняет, до меня доносится запах кедра и кондиционера для белья. Конечно, он хорошо пахнет.

– Бри, сокращенно от Брианы. – Его улыбка с ямочками, наверное, изображена на плакате в каком-нибудь кабинете стоматолога. – Буду рад тебя проводить. Взаимное обучение и все такое, – говорит он без тени сарказма. – Как говорит декан, ты склонна забредать куда-нибудь ночью и случайно оказываться на заднем сиденье полицейской машины?

Я вздыхаю и ускоряю шаг, но он догоняет меня, не теряя ни секунды.

– Как ты меня нашел?

Он пожимает плечами.

– Попросил у декана Маккиннона твое расписание и фото. – Он поднимает руку, прежде чем я успеваю возразить. – Личную информацию обычно не выдают студентам, но согласие, которое подписывают, поступая на раннее обучение, дает такое право наставникам, помощникам и другим лицам, выполняющим подобные функции. Я узнал, когда у тебя заканчиваются занятия. Решил, что после этого ты двинешь ужинать, а затем прикинул, сколько ты простоишь в очереди в «Ленуаре», как быстро найдешь столик и как быстро поешь в это время дня. Мне осталось только явиться сюда и подождать снаружи у выхода, ближайшего к «Старому Востоку».

Я останавливаюсь, открыв рот от удивления. Он ухмыляется – его это явно веселит, и он доволен собой.

– Значит, ты меня преследуешь?

Он прижимает руку к груди, будто я ранила его.

– Вовсе нет, я просто умный! И я действовал в соответствии с прямыми указаниями декана Маккиннона – вступить в первый контакт с тобой сегодня. – Голубые, как океан, глаза на загорелом лице внимательно рассматривают меня, а от его понимающей улыбки к ушам поднимается волна тепла. – И отлично рассчитываю время. Ты явилась через пять минут после того, как я пришел.

– Быть умным и преследовать людей – не взаимоисключающие качества.

– О, я согласен. – Он трет подбородок. – Наверное, где-то есть диаграмма Венна на этот счет или график прямой пропорциональной зависимости…

Я издаю стон.

– По определению это означает, что ты используешь свой ум во зло.

Ник наклоняет голову.

– Верно. На самом деле на двух уровнях. – Он поднимает палец. – Использование сообразительности, чтобы кого-то преследовать, и, – он поднимает второй палец, – использование сообразительности, чтобы изобразить соотношение между сообразительностью и преследованием.

Я открываю рот, закрываю его, поворачиваюсь и иду прочь. Он идет следом.

Несколько минут мы идем молча, а вечер обтекает и окружает нас. Я оглядываюсь назад. Ник ступает легко, словно танцор: длинные шаги, прямая осанка. Когда мои глаза поднимаются к его лицу, я вижу, как в уголке его губ прячется улыбка. Я резко отворачиваюсь.

Через минуту он заговаривает снова. Его голос раздается у меня за спиной, и в нем звучит любопытство.

– Так ты прыгнула с обрыва? Там, в карьере?

– Нет.

– Что ж, – задумчиво произносит он, – с попаданием в кабинет декана в первый учебный день не сравнить – думаю, это рекорд, так что поздравляю, – но опыт вполне неплохой. Обрыв не очень высокий, а прыгать довольно весело.

Я поворачиваюсь лицом к нему, невольно удивившись.

– А ты сделал это?

Он усмехается.

– Ага.

– Но разве ты не любимчик декана?

Он поводит плечом.

– На бумаге у меня все отлично.

Несколько минут спустя мы доходим до перекрестка, где дорожки расходятся в разные стороны, как спицы колеса. Он ступает рядом со мной, и мы вместе идем по правой дорожке, ведущей к «Старому Востоку». Сверчки и кузнечики гудят вдалеке.

Интересно, вернулась ли Элис в нашу комнату. Мы ссорились и раньше, много раз, но так – никогда. Никогда у меня не оставалось такого чувства холода. Я вспоминаю взгляд Элис – сердитый и презрительный. Последним человеком, кто так меня отчитывал, была мама. Почему у меня так хорошо получается причинять боль тем, кого я люблю? Причинять им столько боли, что они кричат, ругаются мне в лицо.

– Декан Маккиннон сказал, что ты поступила вместе с подругой.

У него хорошая интуиция. Пугающе хорошая.

– Элис. Она всегда хотела попасть сюда.

Он меряет меня взглядом.

– А ты нет? – Я моргаю, не зная, как ответить, и он принимает мое молчание за ответ. – Тогда зачем ты здесь?

– Я отличница.

Он бросает на мое лицо быстрый оценивающий взгляд.

– Разумеется, – бормочет он. – Но это о том, как ты попала сюда, а не почему. Никто не поступает на раннее обучение просто ради учебы.

Я фыркаю.

– Скажи это Элис. Она будет в шоке.

– Уходишь от ответа. Вижу. – Его внимательные глаза скользят по мне, будто он видит мои внутренности и хочет от нечего делать их изучить. Никакой спешки. Не обращай внимания. Просто покопаюсь у тебя внутри. – Декан Маккиннон попросил меня рассказать тебе о требованиях к студенческой активности, поскольку несколько групп в кампусе начинают набирать участников в первые недели занятий. Уже попалось что-нибудь по душе? – Я совершенно забыла об этой части программы. Ник замечает выражение моего лица и прикрывает рот ладонью, пряча ухмылку. – Ты даже не знаешь, что такое студенческая группа?

– Могу догадаться, – рычу я. – Клубы. Профессиональные организации для тех, кто собирается получать степень по праву или медицине. Не знаю… студенческие братства и сестринства?

– В целом так, – говорит он, – только студенты с раннего обучения не могут вступать в братства. Несовершеннолетние в сообществах, известных вечеринками и пьянством? Ну уж нет. Какой родитель согласится отправить свое драгоценное несовершеннолетнее дитя в Каролинский, если будет думать, что днем мы изучаем органическую химию, а по ночам хлещем пиво из бочонка?

– А ты в какое вступил? Чтобы мне знать, куда не соваться.

– Второй отвлекающий вопрос. В клуб крикета.

– Крикет. В стране баскетбола и футбола?

Он пожимает плечами.

– Я знал, что это выбесит папу.

Что-то сжимается в моем сердце, сильно и остро.

– М?

– Мой папа – здешний выпускник. Теперь профессор психологии.

– И он хочет, чтобы ты занимался чем-то, кроме крикета?

– Ага. – Ник запрокидывает голову и рассматривает ветви деревьев, нависающие над дорожкой. – Чтобы пошел по его стопам.

– Но ты не собираешься заниматься этим чем-то?

– Не-а.

– Почему же?

Он опускает взгляд и смотрит мне в глаза.

– Я не стану делать что-то просто потому, что мой отец этого хочет.

Внезапно, совершенно иррационально, боль в сердце превращается в нечто более агрессивное.

– Он просто хочет поддерживать связь.

Ник фыркает.

– Уверен, что так и есть, но мне все равно.

Я останавливаюсь на дорожке и поворачиваюсь к нему.

– Тебе не должно быть все равно.

Ник тоже останавливается. И теперь отвечает мне так же, как раньше я ему.

– М?

– Да, – настаиваю я.

Мы смотрим друг другу в глаза, карие и синие, и между нами происходит что-то неожиданное. Веяние дружбы, капелька юмора.

– А ты настойчивая, – отмечает он и улыбается.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто иду дальше.

«Старый Восток» появляется перед нами – желто-бежевое кирпичное здание с непримечательными одинаковыми окнами по бокам. По его виду не скажешь, что ему уже почти двести тридцать лет – самое старое здание государственного университета в стране.

Не знаю, почему меня напрягает, что Ник не хочет поддерживать отношения с отцом. Мы только встретились, едва знаем друг друга, и он не обязан в подробностях рассказывать мне о своей жизни. Это не должно меня волновать.

Но волнует.

Презрение и зависть переплетаются и пронзают мне желудок, как зазубренные когти. Я хочу направить их на этого Ника, чтобы он понял, что я думаю о том, как он впустую тратит такую роскошь: один из его родителей жив, и он может восстановить связь с ним. Я поворачиваюсь к нему, слова вертятся у меня на языке, но тут замечаю вспышку неземного света вдалеке, где-то у него за плечом.

Магия Сэльвина была дымом и клубящимся серебром. Это пламя, пульсирующее в небе над деревьями, тлеет неоново-зеленым.

– О боже, – шепчу я, чувствуя, как ускоряется биение сердца.

– Что? – спрашивает Ник.

Не успев еще ничего толком подумать, я бегу мимо него. Я слышу, как он кричит за спиной, спрашивая, что не так, но мне все равно. Сейчас я не могу на него отвлекаться.

В это время суток по кампусу невозможно пройтись по прямой. Повсюду расхаживают студенты, сидят парочки, мне приходится зигзагом обегать игроков во фрисби. Прошлой ночью я убегала от магии. Сегодня мне нужно бежать прямо к ней. Ради мамы, ради папы, ради меня самой. Я должна узнать правду. Я должна знать, виновата ли я в том, что нам не представилась возможность поговорить снова, или…

Я огибаю живую изгородь, и мир уходит у меня из-под ног.

Между двумя зданиями лабораторий к земле прижалось нечто, существования чего я не могла и представить.

Существо окружает тонкий ореол зеленого света. Его тело мерцает, обретает плотность, затем истончается, затем снова уплотняется. Его можно было бы назвать волком, но он в два раза больше и вместо меха покрыт полупрозрачным слоем растянутой и потемневшей кожи, которая облезает с суставов его лап. Он скалит два ряда зубов, загнутых назад, как серпы. Тонкие струйки дымящейся черной слюны стекают с нижних клыков и скапливаются на траве.

Сложно описать, какой звук я издаю – вскрик, почти беззвучный испуганный всхлип, – но тварь тут же поворачивает голову в мою сторону, ее красные глаза и уши с красными кончиками теперь направлены на меня.

Существо приседает, из его горла доносится глухой рык, а затем оно бросается на меня.

Я готовлюсь ощутить его укус, но внезапно кто-то врезается в тварь и сбивает ее с ног.

Существо ударяется в кирпичную стену с тяжелым хлюпающим звуком, оставляя на ней черное пятно.

– Беги! – Ник стоит между мной и тварью.

Существо поднимается на ноги. Отряхивается, как собака, так что во все стороны разлетается черная жидкость. Там, где она касается земли, трава съеживается, как ветчина на сковородке.

– Бри! – Ник опускается на одно колено. – Беги!

Удары сердца гулко отдаются в ушах, я спотыкаюсь и падаю. Боль пронзает ладони, отдаваясь в локтях.

Ник вытаскивает из ножен, прикрепленных к бедру, тонкую серебряную палку. Он приседает, затем взмахивает ею, словно рассекая воздух. Палка раздвигается, превращаясь в тонкий острый клинок.

Скрытое оружие. Как у Тор.

Ник вращает меч в руке. Когда он достигает самой высокой точки дуги, появляется крестообразная гарда, прикрывающая его пальцы.

Существо прыгает, отталкиваясь мощными задними лапами, и Ник уклоняется, одновременно рассекая его ребра. Тварь приземляется и взмахивает хвостом. Ник приседает, едва уклонившись от его шипастого кончика.

Эти двое танцуют быстрее, чем я могу уследить. Ник наносит удар. Тварь взмахивает черными когтями у его груди. Ник ранит тварь, и ее кожа начинает испускать мертвенный свет.

Они кружат вокруг друг друга, оба тяжело дышат. Затем рисунок танца нарушается.

Ник отступает назад, тварь следует за ним. Ник опускает подбородок и делает еще один осторожный шаг назад – в узкую аллею между зданиями.

Там некуда бежать.

Он в ловушке и даже не понимает этого.

Тварь приседает, готовясь к прыжку…

Я невольно вскакиваю на ноги и кричу:

– Эй, сюда!

Ник мгновенно переводит взгляд на меня, одновременно с этим уши твари поворачиваются, реагируя на голос.

– Нет! – кричит Ник, но уже поздно. Я бегу, а тварь несется за мной. Я поворачиваю, чтобы бежать перпендикулярно к ее траектории. Краем глаза я замечаю, как она меняет направление, продолжая преследовать меня.

Она быстрая. Она щелкает зубами у меня за спиной, в паре десятков сантиметров. Наклонив голову вперед, я бегу изо всех сил. Быстрее. Быстрее. Вопль боли – не моей. Тяжелый удар.

Не в силах удержаться, я оглядываюсь.

Меч Ника глубоко погружен в спину поверженной твари. Ее тело трясется и дергается и клинок вместе с ним. Передние лапы твари выброшены вперед в мою сторону. Так близко.

Ник пронзил ее мечом, когда она прыгнула.

На миллисекунду позже…

– Назад!

Одним движением тварь, которую я считала мертвой, подбирает лапы и прыгает. Я прикрываюсь руками. Тварь взвизгивает, застрявший в ней меч не дает ей атаковать в полную силу. Ее челюсти щелкают, брызги черной слюны разлетаются в воздухе – я падаю на землю.

Мои руки горят.

Кто-то кричит.

Думаю, это я.

Чернота поглощает мир, закрывая его, словно чернила, наползающие от краев поля зрения к центру.

Последнее, что я вижу, – как Ник выдергивает меч из тела твари, а затем пронзает им ее череп.

7

Голоса то появляются, то исчезают.

– Что случилось?!

– Слюна адского пса.

Кажется, будто мою голову сунули под воду. Вытащили. Снова сунули.

– В кампусе? Воплощенного? Это невозможно…

– Помогите положить ее на стол!

Падаю. Падаю глубоко, в холод и темноту. Голоса угасают.

– Кто она? Эфир не предназначен для единождырожденных. Если она…

– Оно разъедает ее кости. Не медлите. Действуйте.

Пронзительное ритмичное пение сверчков пульсирует в моей голове.

Открыв глаза, я вижу белый потолок с широкими деревянными балками. Потолочный вентилятор описывает ленивые круги. Я пытаюсь сесть и терплю полный провал. Руки не работают.

– С тобой все в порядке.

Ладонь мягко прижимается к моему плечу. Ник убирает руку. Он стоит рядом с кроватью. Рукав его худи изорван в клочья.

Остальную часть моего тела покрывает белая простыня, но под ней что-то усиленно чешется – это ощущение поднимается все выше по рукам. Неловко повернувшись, я высвобождаю одну руку и чувствую, как накатывает паника. Правую руку, от костяшек до локтя, покрывает толстый слой марли. Я дергаю левым плечом, чтобы подтвердить то, что уже поняла по ощущению зуда, но рука цепляется за постель.

– Осторожней, – предупреждает Ник. Он откидывает простыню, чтобы я могла увидеть левую руку, забинтованную так же, как и правая. – Ты пострадала.

– Где я? – мой голос звучит хрипло. В горло словно натолкали подгорелую наждачную бумагу.

– Я отнес тебя к нашему целителю.

Ник берет стакан воды, стоящий на прикроватном столике. В нем торчит изогнутая соломинка, и он подносит ее к моему лицу. Это неловко, и я чувствую себя как ребенок, но я слишком сильно хочу пить, чтобы отказаться.

Он не дал настоящего ответа на мой вопрос, и уверена, что он это понимает, но есть и другие способы разобраться, где я.

Комната выглядит комфортной и дорогой, как на горнолыжном курорте, но здание кажется старым: мебель и стены отделаны тяжелыми тканями, а таких узоров и текстур не встретишь в недавно отремонтированных домах. Высокие потолки, полы из красного дерева. Справа от меня стоит стул с мягкой обивкой, над ним высокое окно, открытое в ночь – оттуда доносится стрекот сверчков. За стеклом не видно никаких огней. Где-то вдалеке Часовая башня начинает играть «Вестминстерские четверти»[2] – я отчетливо слышу вступительные ноты мелодии, но не слишком громко. Значит, мы рядом с кампусом.

Я допиваю воду. Ник ставит стакан на место и садится у окна. Он очень сосредоточен. Совершенно не похож на того Ника, которого я встретила у «Леноры».

– Что ты помнишь?

Я хмурюсь, образы вспыхивают в сознании. Свет в небе. Бег. Ник, взмахивающий мечом. Монстр.

Я смотрю в глаза Нику.

– Ты убил его.

Он кивает.

– Я убил его.

Часовая башня отбивает час. Один. Два.

– Ты спас меня.

Три.

Он выдерживает мой взгляд – четыре, – кивает еще раз. Пять.

Я понимаю это отчетливо и явно, прежде чем произношу вслух:

– Ты легендорожденный.

Шесть.

Он наклоняет голову.

– Ага. А ты, наверное, новый паж? Уильям сказал, что тебя не знает.

Я качаю головой. Семь.

Он хмурится, рассматривая мое лицо.

– Но ты увидела адского пса…

Когда часы бьют восемь, Ник замирает, словно статуя.

На самом деле я не знаю, кто потрясен сильнее – он или я. Мы всматриваемся в лица друг друга, словно последующие слова в этом разговоре могут быть написаны на нашей коже. Девять. Десять. Я вижу лишь четкие очертания его подбородка и глаза, широко раскрытые и настороженные. Пряди его соломенных волос по-прежнему темны от пота. Одиннадцать. Тишина.

Одиннадцать – не прошло и трех часов с тех пор, как мы встретились. Мы недалеко от кампуса. Мы в старом здании. Возможно, в каком-то старинном доме. Все улики сходятся.

Он щурится, размышляя.

– Если ты знаешь, что я легендорожденный, значит, ты должна знать, что наш разговор находится в рамках Кодекса. Ты можешь свободно отвечать мне. Откуда ты знаешь это слово?

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы выиграть время. То, как он произносит слово «Кодекс», звучит так, будто между нами должно быть формальное доверие. Конечно, Ник сейчас не демонстрирует ту суровую безжалостность, которую я замечала в лицах Сэла и Тор, но это не означает, что я в безопасности. Если он легендорожденный, он наверняка опасен.

– Что ты сделаешь со мной, если я отвечу на этот вопрос?

Он не может скрыть удивления.

– Сделаю с тобой?

Я киваю, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

– Будешь угрожать? Сломаешь что-то, что я предпочла бы сохранить целым? Сдашь меня копам?

Его синие глаза темнеют, словно голубое небо затягивают тучи.

– Я не собираюсь делать ничего такого. – Он показывает на мои руки. – С какой стати я стал бы приносить тебя к нашему целителю, если хотел бы причинить тебе вред? Если бы я хотел, чтобы ты попала в полицию, что мешало мне просто оставить тебя у входа в какую-нибудь больницу?

– Может, ты еще собираешься выбросить меня у какой-нибудь больницы, – возражаю я. – Может, полиция уже едет сюда.

Он широко улыбается и снова превращается в того Ника, которого я видела у столовой – веселого и язвительного.

– Бри, она же Бриана. Настойчивая и упрямая. Она не принимает то, что видит своими глазами, и не примет то, что слышит своими ушами. – Кажется, он некоторое время обдумывает, подходит ли фраза, прежде чем припечатать ею меня. – Или, по крайней мере, она хотела бы, чтобы я в это поверил. Бри, это вообще твое настоящее имя?

Я возмущенно отвечаю:

– А что насчет моей памяти? Ты все еще можешь ее стереть.

Его улыбка исчезает.

– Нет. Я не смог бы.

Страх делает меня смелой.

– Ты не мерлин?

– Ты же знаешь, что нет.

Он прищуривается, и уголки его рта опускаются, выражая одновременно смирение и разочарование. Едва заметная усмешка окрашена усталостью и легкой примесью злости.

– Ладно, я понял. Ты знаешь о мерлинах и их гипнозе, значит, ты приносила Обет, но ты не из пажей нашего капитула. Тогда какой из них тебя послал? Западный? Ты здесь, чтобы оценить меня?

Я открываю рот, затем закрываю, поскольку понятия не имею, что ответить. За кого он меня принимает? За кого я хочу, чтобы он меня принял?

Я решаю, что мы играем в странную игру, он и я. Каждый пытается понять, что знает другой, прежде чем раскрыть свои тайны. Я знаю, почему мне нужны его ответы, но не знаю, зачем ему нужны мои.

Я поднимаю подбородок, ощущая крошечную искорку решительности, которая возвращается ко мне, когда Бри-После поднимается чуть ближе к поверхности. Ее достаточно, чтобы разыграть джокера – попытаться не выглядеть полностью невежественной и при этом сказать достаточно много, чтобы ему пришлось проявить себя.

– Я знаю, что легендорожденные любят охотиться на исэлей вроде того, которого я помогла тебе найти сегодня.

Игра выходит мне боком.

– О, ты хочешь меня проверить, вот как? Отлично. – Ник встает с подоконника, и его глаза сверкают так, что я вздрагиваю. – Во-первых, это был не просто какой-то исэль. Это был ci uffern, адский пес. Самый глупый из младших демонов, не способный к речи, но самый злобный, кроме разве что лисиц. Частично воплощенный, так что он оставался по-прежнему невидим для единождырожденных, но был способен наносить ущерб живой плоти. Еще несколько эфирных вливаний, и он оказался бы таким же вещественным, как ты и я. А во-вторых…

Он проводит рукой по волосам – жест, который выражает отчасти недоверие, отчасти разочарование.

Уместная пауза, потому что, хотя я лежу, от слова «демон» мир вокруг меня покачнулся. Незаконченное предложение Ника заставило меня застыть, как в самой высшей точке американских горок. Следующие слова обрушивают меня вниз.

– Во-вторых, ты не помогла мне найти его. Ты побежала прямо к нему. Ты привлекла внимание адского пса, будучи невооруженной и необученной, и чуть не лишилась обеих рук в результате. Кто бы ни отправил тебя на эту маленькую разведывательную миссию, в твоем лице он послал самого невежественного пажа, какого я только видел. Я передумал. Если это игра, я больше не играю. Ответы. Немедленно.

Демон.

Обеих рук.

Эфир.

Я сглатываю страх, комом вставший у меня в горле.

– Я… я не знала, что это… демоны. Я…

– Боже, ты либо невероятно упертая и следуешь своей игре, либо ты настолько зеленая, что тебя отправили туда сразу после чертова Обета. – Ник проводит рукой по лицу и тяжело вздыхает. – Да, они демоны. Это базовая информация. Даже дети знают.

Демоны. Это слово пробуждает детское воспоминание. Мама берет нас в церковь на службу жарким влажным летом. Все места на скамейках заняты, люди обмахиваются бумажными веерами на деревянных ручках. Я сижу рядом с ней, чувствуя себя полным ничтожеством: пот стекает по спине, пропитывая мое платье из синтетики, белые колготки прилипают к ногам. Я листаю лежавшую на скамейке Библию, чтобы отвлечься от жары. Разноцветные тонкие страницы с картинками раскрывают то, чего не может показать текст: святой Петр у золотых врат, солнечные лучи пронизывают белые облака, которые простираются в бесконечность; священный свет сияет вокруг головы Иисуса; невидимые нечистые духи – демоны – терзают зазевавшихся верующих ложью и обманом.

– Как в Библии?

Ник всматривается в мое лицо. Когда он вздыхает, серьезность постепенно исчезает с его лица, словно он снимает плащ. Он делает шаг вперед и протягивает руку ко мне, но останавливается, когда я вздрагиваю.

– Я не собираюсь тратить силы на то, чтобы исцелить тебя, а затем снова причинить вред, – произносит он и ждет моего ответа.

Помедлив, я киваю. Он осторожно берет мою правую руку и медленно разматывает бинты, качая головой.

– Полуобученный паж… это… Поверить не могу, какой козел отправил тебя сюда, не научив хотя бы основам. Честно говоря, тебе следовало бы сказать мне, кто это, – нужно подать жалобу на этого человека за такую небрежность.

Я просто смотрю на него. Он чешет в затылке.

– Я не могу отпустить тебя, не рассказав об основах, иначе какой-нибудь bwbach утянет тебя в свою яму, или тебя задушит sarff uffern, или еще чего похуже. Тенерожденные – те, кого мы называем демонами, – приходят к нам через врата, которые они открывают между нашим миром и их.

Тенерожденные. Это странное слово скользит в сознании, но я слишком напугана, чтобы перебить Ника, попросив объяснения.

– Никто не знает, где появятся врата, но их скопления возникают в одних местах чаще, чем в других, и почти всегда ночью. Большинство тенерожденных, которые пересекают границу, невидимы и бестелесны. Они приходят в наш мир, чтобы питаться и приумножать негативные эмоции людей – хаос, страх, гнев. Эти чувства подпитывают их. Если они станут достаточно сильными, чтобы использовать эфир, они применят его, чтобы воплотиться – стать телесными, – и тогда они смогут атаковать нас и физически тоже. Мы охотимся на демонов не просто ради убийства. И не потому, что нам нравится, что бы там ни говорили в других капитулах. Мы делаем это, чтобы защитить людей.

Его пальцы оставляют теплые следы на моей коже. Когда он снимает марлю с моих рук, от нее исходит отчетливый пряный запах цитрусовых деревьев и мокрой земли.

Опустив глаза, я вижу, что мою кожу будто облили кислотой – не сегодня, а словно несколько недель или месяцев назад. Полосы блестящей розовой кожи разбегаются от ладони к локтю. Новая кожа очень чувствительная – когда Ник обхватывает мою руку, осторожно поворачивая ее, чтобы осмотреть, я чувствую мозоли, оставшиеся на его ладони от долгих тренировок с оружием.

– Слюна адского пса достаточно едкая, чтобы разрушать сталь, – объясняет он. – Я видел, как несколько капель проделывают дыру в паре десятков сантиметров бетона. Тебе повезло, что Уильям был дома. – Он складывает на тумбочку остатки марли. – Остальное заживет к утру.

– Как это возможно?

– Мы серьезно это обсуждаем?

– Да, – шепчу я. – Пожалуйста.

Он фыркает.

– Именно из-за такого невежества пажей ранят или убивают. То, что ты видела в небе, – магическое пламя. Побочный продукт эфира – вещества, которое находится в воздухе. Его могут видеть лишь немногие, и еще меньше людей способны им манипулировать. Разные легендорожденные могут использовать эфир в своих целях. Некоторые создают предметы, например оружие, броню, щиты. Уильям использует его, чтобы ускорять лечение.

Опять это имя. Их целитель. Кто-то, кто помог мне, хотя и не знал меня. Внезапно меня окатывает волна стыда. Ник спас меня, проследил, чтобы о моих ранах позаботились, а я относилась к нему враждебно.

– Спасибо, – наконец шепчу я. – За то, что мне помог. И Уильяму спасибо.

Он снова смотрит на меня и замечает, как дрожат мои пальцы. Его лицо становится терпеливым и открытым.

– Я ему сообщу. Но если ты хочешь что-то подарить мне в благодарность, то знай: я большой любитель честности.

Я пытаюсь подобрать слова.

– Я просто хотела понять, что я увидела. Что я вижу, – мягко произношу я. На поверхность всплывает воспоминание о другом мерлине из больницы – и я тут же чувствую горечь. Флешбэк угрожает поглотить меня прямо на глазах у Ника, которого я толком не знаю. Мне нужно это воспоминание. И я им воспользуюсь. Но я не могу позволить ему завладеть мной. Не сейчас. Вместо этого я укрепляю стену и окружаю себя более простыми фактами. – Прошлой ночью, в карьере Эно, я кое-что видела. Мерцающий свет в форме летающей… твари. Сэл и Тор были там. Сэл сделал что-то со мной и другими ребятами, чтобы мы забыли все и ушли. Это гипноз, я полагаю? Но через минуту он перестал на меня действовать. Я спряталась. Тогда Сэл и Тор…

– Погоди! – Ник вскидывает руку. – Повтори-ка.

– Сэл и Тор…

Он нетерпеливо машет рукой.

– Нет-нет, перед этим.

– Сэл сделал что-то, чтобы я ушла и все забыла, но через минуту это перестало на меня действовать?

– Ага, вот это. Невозможно, пажик. Стертые воспоминания не возвращаются. – Его глаза отражают непонятные мне эмоции. – Поверь мне, я знаю.

Я пожимаю плечами, теребя пальцами край простыни.

– Что ж, мне жаль, – говорю я, копируя его высокомерную интонацию, – но именно это и случилось, легендорожденный.

Ник всматривается в мое лицо. Он смотрит так долго, а в комнате так тихо, что он наверняка слышит, как ускоряется мое сердцебиение. Его глаза опускаются на мой рот, подбородок, дрожащие руки, по-прежнему сложенные на коленях. Он резко втягивает воздух.

– Ты… ты серьезно, да? Про это все? Ты не шпион с Севера или Запада?

– Нет.

– Но если ты смогла разрушить заклятье Сэла, то он, наверное… – Ник замирает, глаза у него делаются огромными, как кухонные блюдца, кровь отливает от лица, он понимает обо мне что-то, чего я сама не знаю.

Я выпрямляюсь на кровати, чувствуя прилив адреналина.

– То он, наверное, что?

– ГДЕ ОН?!

Мы оба подпрыгиваем, когда раздается громкий голос, – эхо от крика разносится по соседней комнате и, судя по звуку, по длинному коридору.

Ник переключает внимание на дверь, все его тело напрягается.

– Черт.

Хлопает еще одна дверь. Торопливые шаги, и еще один, более спокойный голос перебивает первый.

– Сэл, подожди…

Ник быстро смотрит то на меня, то на дверь.

– Слушай меня. Я сначала решил, что ты одна из нас, но если сейчас ты говоришь мне правду, а если нет, то уже неважно, что случится… В общем, когда он войдет сюда, не дай Сэлу понять, что его заклятье не сработало. Он собирается попытаться снова, и ты ему позволишь. Поняла?

Снова хлопает дверь, на этот раз ближе.

– Нет! Что…

– Мне нужно, чтобы ты доверилась мне, – шипит Ник. Я смотрю на него, потеряв дар речи, и он встряхивает меня за плечо, привлекая мое внимание. – Ты понимаешь?

– Да!

– Оставайся тут.

Не говоря больше ни слова, он бежит к двери, открывает ее, а затем выходит, закрыв ее за собой.

Ну уж нет, я тут не останусь.

Я сбрасываю одеяло с кровати. На другом конце комнаты я вижу роскошное кресло, на котором лежат мои кроссовки. Бросившись туда, я быстро натягиваю их, но, когда встаю, накатившее головокружение заставляет меня прислониться к креслу.

Холодный сдержанный голос Сэла доносится из-за двери.

– Блудный сын вернулся. И с каким блеском. – Он так близко. Слишком близко. Я перевожу взгляд на открытое окно и поднимаюсь с кресла, чтобы добраться до него, хотя пол уходит из-под ног при каждом шаге. – Ты хоть убил его, Дэвис?

– Да, убил. – Голос Ника похож на натянутую веревку, которая вот-вот лопнет. – Хочешь изучить кровь на моем клинке?

Сэл не оставляет удар без ответа.

– Может быть, если бы ты не был так занят, изображая единождырожденного и оставив нам всю грязную работу, ты бы знал, что нужно было немедленно вызвать меня, чтобы я нашел его врата и закрыл их. Или ты хочешь, чтобы с другой стороны заявилось еще больше адских псов?

Добравшись до окна, я мысленно ругаюсь. Я на третьем этаже. Где бы ни находилось это музейное здание, оно окружено густым лесом. Даже если бы я была на первом этаже и чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы выбраться наружу, идти было некуда.

– Ты хочешь, чтобы во время сражения я прервался, чтобы набрать сообщение? Каким эмодзи ты обозначаешь адского пса? Огонь, потом песик?

Слышатся шаги, и снова вмешивается третий голос.

– Это не помогает! Сэл, ты закрыл врата. Ник уничтожил пса. Остальное неважно.

– Еще как важно, Уильям. Это пятое нападение за неделю. Они нарастают. И становятся сильнее. Буквально прошлой ночью я выследил почти воплотившегося исэля в нескольких километрах от ближайших врат. Защищать этот капитул – моя работа, – рычит Сэл. – И подчищать за тобой – тоже моя работа. Уильям говорит, я нужен здесь. Это так?

– Она человек, Сэл. – Не знаю, может быть, Ник просто тянет время, но его голос звучит слишком устало. Словно этот спор ему уже слишком хорошо знаком.

– Она единождырожденная, – возражает Сэл. Что-то в том, как он произносит слово «единождырожденная», заставляет меня содрогнуться, хотя я даже не знаю, что это означает. – Как она вообще получила ранение?

– Он был частично воплощенный. А она оказалась в плохом месте в плохое время.

– Частично воплощенный демон, способный охотиться на людей – и причинять им вред. Чудесно. А потом ты принес ее сюда. Мило.

– Ты бы предпочел, чтобы я оставил ее валяться там, потерявшую сознание от боли?

– Разумеется, нет. Ее травмы вызвали бы слишком много вопросов.

– Это единственное, что тебя беспокоит, да? Кодекс секретности. А не то, что пострадал невинный!

– Наследие – это Закон, Николас, – голос Сэла звучит низко и угрожающе. – Наши Обеты превыше всего!

– Джентльмены! – кричит Уильям. – Кстати о Кодексе. Могу ли я напомнить вам обоим, что эти стены не звукоизолированы? Чем больше вы спорите под дверью, тем больше Сэлу придется стирать.

Мое сердцебиение ускоряется еще больше, переходя от ритма бешеной скачки к ритму отбойного молотка, включенного на полную.

– Спасибо, что напомнил, Уильям. – Дверная ручка поворачивается, и Сэл влетает в комнату. Его лицо искажено гневом. Когда его взгляд останавливается на мне, он хмурится с некоторым удивлением. – Ты.

Прошел всего день, но я каким-то образом успела забыть, насколько жуткое впечатление Сэл производит. Даже не обладая ростом и фигурой Ника, он словно занимает весь дверной проем. Мое сознание заполняет трескучее, клубящееся облако страха – страха такого ощутимого и живого, что он удерживает меня на месте, словно чья-то тяжелая рука. Затем я вспоминаю такого же человека, как он – мерлина, – который врал мне о смерти матери. И поднимающаяся ярость сжигает этот страх, превращая его в пепел.

– Держись от меня подальше! – рявкаю я.

– Хм. – Сэл наклоняет голову набок. – Вторую ночь подряд ты путаешься у меня под ногами.

Ник проталкивается мимо Сэла, чтобы посмотреть на него и меня.

– Ты знаешь ее?

Он действует быстро – любой другой вопрос выдал бы, что я рассказала Нику про карьер.

Я крадучись иду вдоль стены, пока моя спина не оказывается у окна. Стекло скрипит под моим весом, и я задумываюсь, достаточно ли у меня сил, чтобы разбить его. И что я буду делать, если получится.

– Мы встречались. – По лицу Сэла проскальзывает что-то вроде подозрения, но тут же исчезает без следа. – Но она этого не помнит.

Он хочет войти в комнату, но Ник встает на пути и кладет широкую ладонь ему на грудь. Сэл опускает взгляд на его пальцы, растопыренные и прижатые к его темно-серой рубашке. Он хищно ухмыляется.

– Возможно, наступит день, когда ты сможешь остановить меня, но мы оба знаем, что это не сегодня.

Ник раздувает ноздри, и на краткий миг мне кажется, что он вот-вот ударит противника. Что воин, который сражался с адским псом, с легкостью бросит Сэла через плечо или ударит его о стену так сильно, что в ней останется трещина. Но пальцы Сэла подергиваются, серебристые кольца вспыхивают на фоне темных штанов, и Ник не наносит удара. Он зажмуривается и опускает руку.

Сэл выглядит почти разочарованным, но он аккуратно обходит Ника, бросив ему через плечо:

– Тебе необязательно смотреть.

Под гранитной тяжестью его голоса слышится отзвук какой-то эмоции.

Ник смотрит мне в глаза из-за спины Сэла, и на его лице отчетливо читается все та же просьба: «Не дай ему понять».

Сэл встает напротив и смотрит на меня сверху вниз, словно изучая.

– Я не верю в совпадения. Возможно, мне стоит переживать, что я сталкиваюсь с тобой два дня подряд, но никакой тенерожденный не стал бы показывать себя таким уязвимым, как ты сегодня, а значит, ты просто… неудачница.

Опять это слово. Тенерожденные. Когда Сэл произносит его, на его лице появляется презрительная ухмылка.

– Ты unanedig. Единождырожденная.

Глаза королевского мага – изучающие, оценивающие – следят за каждым моим движением.

– Поэтому твое тело не приспособлено к эфиру. Вот почему у тебя кружится голова.

– Иди к черту.

– Сядь. – Голос Сэла накатывает на меня, как волна. Когда я не подчиняюсь, он делает шаг вперед, и этот глубокий первобытный страх, исходящий от него, придавливает меня. Я сажусь.

Ник делает полшага вперед.

– Принцип минимального вмешательства, – напоминает он. – Достаточно последней пары часов.

Сэл закатывает глаза.

– Приказываешь, Николас? Как будто меня не связывают те же законы, которыми ты так беззаботно пренебрегаешь?

Я перевожу взгляд на Ника. Он кивает, словно подтверждая то, что вот-вот случится. Он снова собирается стереть мою память. Сэл опускается на колени передо мной, и тот же пьянящий пряный дымный запах окутывает меня.

– Как тебя зовут? – спрашивает он все тем же раскатистым голосом.

– Ее зовут Бриана. – Ник сообщает Сэлу мое официальное имя, а не то, которое я предпочитаю.

Мысли мечутся. В прошлый раз заклятье Сэла сработало, но ненадолго. Как я его преодолела? Был свет, потом боль в ладонях…

Сэл с интересом наблюдает за тем, как на моем лице отражается внутренняя борьба.

– Должен признать, Бриана, мне любопытно. Какой изгиб Вселенной заставил наши пути снова пересечься? – спрашивает он тихо, задумчиво. – Увы, некоторые тайны должны навсегда остаться тайнами.

Я дергаюсь, когда его длинные пальцы тянутся к моему лицу. У меня остается как раз времени, чтобы прикусить нижнюю губу. Сильно.

Последнее, что я помню, – как его горячая ладонь прижимается к моему лбу.

8

Писк будильника сверлит мой череп. Я вскакиваю, в панике нащупываю телефон на тумбочке и наконец затыкаю его.

– Охх… Слишком яркий свет.

Я откидываюсь обратно на кровать и прикрываю лицо подушкой. Мозг словно расколот на отдельные фрагменты. Как кусочки фруктов в желе.

– Ты невероятна, – доносится голос Элис с ее половины комнаты.

– У меня глаза болят, – ною я. – Вообще все тело болит. Все палочки и колбочки, Элис.

– Что ж, пора вставать, – ее голос сочится ядом. – Если ты не хочешь добавить прогулы к списку своих проступков.

Я хмурюсь, откинув подушку в сторону.

– Что с тобой не так?

Элис встает с кровати, уже одетая в юбку и кофту. Она дожидалась, пока не сработает мой будильник, чтобы отчитать меня. Злобный библиотекарь в засаде.

– Со мной? Из-за тебя нас чуть не выгнали из университета в первые же сутки, а на второй день ты пришла домой в час ночи!

Я щурюсь, глядя на нее.

– Вовсе нет. То есть да. Первое верно. А второе нет.

Элис скалит зубы. Опасный злобный библиотекарь.

– Поверить не могу, что у тебя от выпивки память отшибло.

Я сажусь, качая головой.

– Я не пила.

– Ты с ума сошла! – Она так вопит, что я испуганно сглатываю. Ненавижу, когда она расстраивается. Ненавижу, когда мы ссоримся. – Тебя сюда притащил какой-то блондинчик, ты спотыкалась и что-то бормотала. Он сказал, что ты переусердствовала с весельем на вечеринке «Малого братства». Вечеринка студенческого братства, Бри? Серьезно?

Вот теперь я выскакиваю из постели.

– Элис, – медленно произношу я, подходя к ней и выставив вперед руки в предложении мира. – Понятия не имею, о чем ты говоришь. Я не перепила.

Она топает ногой, и если бы я не была настолько сбита с толку, то рассмеялась бы.

– Разве не это сказал бы на следующий день человек, напившийся до потери памяти?

– Ну, – говорю я, обдумывая ее слова. – Да, но…

– Я понимаю, что мы впервые реально свободны. Я много слышала о том, как люди попадают в колледж и начинают слишком много пить, не зная своих пределов. Я просто не думала, что ты…

Внезапно у меня пропадает желание смеяться.

– Ты не думала, что я кто?

Она вздыхает, скрестив руки на груди.

– Воплощение заурядности.

Я моргаю.

– Это опять что-то из «Джейн Остин»?

Элис медленно выдыхает через нос.

– Все происходит точно так, как все говорят. Ты поступаешь в колледж с подругой, вы обе находите кого-то нового… какую-то группу или что-то такое, и ваши пути расходятся. Я просто не думала, что это случится с нами.

Элис хватает сумку и топает к двери. Меня добивает печальное смирение в ее голосе и еще слова, которые она произносит, прежде чем выйти за дверь:

– Тебе нужна помощь.

Слезы едва не застилают глаза еще до того, как дверь закрывается за ней, затем их сменяет волна обжигающего гнева. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, оставляя на них алые полумесяцы.

Через пять минут, чистя зубы в общей ванной, я вскрикиваю так громко, что девушка, стоявшая рядом, испуганно отпрыгивает.

– Какого черта?

– Извини, – бормочу я с полным пасты ртом. Ссадина на нижней губе такая глубокая, что, когда я сплевываю, алая кровь и пенящаяся паста уходят в раковину водоворотом, смешиваясь в отвратительно гармоничной пропорции. Глядя в зеркало, я оттягиваю губу, чтобы оценить повреждения.

– Я прику…

Еще один укол боли. А потом я ощущаю странную суетливую панику, словно я только что споткнулась на лестнице, но вместо того чтобы удариться об пол, долетев до низа, я падаю вперед – в воспоминания.

Где он?

Курс «Генетика-201» начинается через пять минут, а Ника еще нет.

Я пришла пораньше, чтобы убедиться, что не пропущу его, и теперь держусь у заднего ряда большой аудитории, наблюдая, как студенты заходят внутрь. Мимо проталкивается девушка с густыми черными волосами, на мгновение заслоняя от меня дверь. Когда она проходит мимо, я вижу Ника в синей футболке и джинсах – он идет вдоль задней стены к углу аудитории.

Я пробираюсь через поток студентов, следуя за ним. Когда часы бьют одиннадцать, худой мужчина средних лет в сером твидовом костюме выходит с переднего ряда, ступая по скрипучему деревянному полу. Он останавливается у кафедры и хмурится, глядя, как остальные, включая меня, ищут места.

– Как указано в расписании, это «Генетика-201». Не «Геология-201». Не «Антропология-201». Не «Германистика-201». Если вы пришли на какой-то из этих предметов, пожалуйста, выйдите прямо сейчас и уделите некоторое время изучению сокращенных названий курсов и карты кампуса.

Раздается глухая волна смеха. Полдесятка студентов встают и начинают проталкиваться к выходу, расположенному в задней части аудитории.

Ник плюхается на деревянное сиденье в самом верхнем ряду, каким-то загадочным образом делая это с изяществом. Я спешно пробираюсь на соседнее место.

– Ник, сокращенно от Николаса.

Он вскакивает.

– Бри. Привет. – Я замечаю, что он окидывает быстрым взглядом мои предплечья. – Как дела у моей подопечной?

У него такая восхитительно искренняя улыбка, что я бы поверила ему, если бы не знала правду. Он раскладывает подставку для письма, прикрепленную к подлокотнику, и кладет на нее тетрадь для записей, которая, похоже, когда-то побывала в воде. Затем прищуривается.

– Не знал, что ты ходишь на этот курс.

– А я и не хожу. Я попросила у декана твое расписание.

Он расплывается в улыбке.

– И кто теперь пугающе умен?

Я фыркаю.

– Все еще ты. Кстати. – Я откидываюсь назад на своем сиденье. – Я никогда в жизни не напивалась до потери сознания, и я скорее умру, чем переступлю порог студенческого братства. В следующий раз скажи Сэлу, чтобы гипнотизировал лучше. – Я снова выпрямляюсь, широко раскрыв глаза. – Или что, это и был дом студенческого братства? А мне показалось, ты сказал, что нам нельзя в них вступать.

Ник слегка приподнимает бровь, его глаза расширяются, но он не отвечает.

Преподаватель прерывает наш разговор громким хлопком ладоней. Ник поворачивается вперед, а я подавляю возглас разочарования. Профессор окидывает студентов страдальческим взглядом.

– Теперь, когда здесь находятся все, кто должен здесь находиться… Я доктор Кристофер Огрен. Мы будем устраивать перекличку сегодня и в случайные дни в течение семестра. – Раздаются возмущенные возгласы. – Передайте по рядам список. Пожалуйста, распишитесь рядом со своей фамилией – и только рядом со своей.

– Ник, – начинаю я, повернувшись к нему.

Он подносит палец к губам, а затем показывает вперед.

– Я пытаюсь слушать. – Его голос звучит серьезно, но я замечаю в глазах крохотную искорку юмора. Не говоря больше ни слова, он склоняется над тетрадью и начинает что-то писать.

Невероятно.

Наклонившись к нему, я шепчу:

– Я сумела запомнить.

Он перестает писать, но не поднимает головы.

– Запомнить что?

– Ты серьезно…

Меня перебивает смуглый парень с короткой стрижкой, который передает список на наш ряд. Схватив его, я пишу в нем: «Сам знаешь что!» – а потом передаю его Нику.

– У тебя ужасный почерк. – Он подписывается в нужном месте, а затем передает планшет со списком дальше. Я сержусь настолько сильно, что стискиваю зубы, едва сдерживая возмущенный возглас.

Доктор Огрен снова обращается к нам.

– Отлично, давайте начнем с получасового предварительного тестирования. – Снова недовольные вздохи. Он улыбается. – Расслабьтесь, это не на оценку. Это просто чтобы понять, в общих чертах, кто из вас какими знаниями владеет, прежде чем мы начнем курс. Выясним, что вы помните с тех пор, как изучали генетику в последний раз. Работайте в парах, делитесь идеями, записывайте ответы.

«Работайте в парах» – почти самое худшее, что можно услышать на занятиях. Хуже только «разбейтесь на группы». Но сегодня это радует меня больше, чем что-либо.

– Работаем в паре? – чинно спрашиваю я.

Ник изучает меня, оценивая варианты.

– Ладно.

Он открывает новую страницу в тетради.

Помощники преподавателя раздают большие пачки листов с заданиями. Я забираю себе один экземпляр и передаю остальные дальше по ряду. Первые несколько минут мы действительно просматриваем тест. Задания довольно простые, в основном с выбором ответа или такие, где нужно вписать одно-два слова. Ник такой же умный, как и симпатичный, а как же иначе, но, в отличие от меня, он не повторял материал накануне. Я откладываю расспросы на потом и принимаюсь за дело, чтобы продвинуться хоть в чем-то.

– Сейчас мы работаем над заданиями с выбором ответа. – Я открываю чистую страницу в собственной тетрадке. – И мы напишем их вместе.

– Ммм, ага. – Ник чешет едва заметную светлую щетину на подбородке. – Я не уверен на сто процентов насчет вот этого… – Он вытягивает руку и тычет пальцем в вопрос номер десять.

– «В число типичных процессов, связанных с ДНК, входят репликация, транскрипция и трансляция. Опишите в общих чертах конкретные функции этих процессов».

– Не помню, чем они отличаются.

– Их легко спутать. Репликация – производство новых ДНК, транскрипция – использование ДНК, чтобы сделать РНК, а трансляция связана с рибосомами. Они используют ДНК, чтобы создавать протеины. – Я рисую в тетрадке схему. – Картинки помогают.

Ник рассматривает рисунок, а затем вскидывает взгляд и смотрит мне в глаза.

– Картинки помогают. Очень сильно, на самом деле.

Я оказываюсь не готова к этой легкой одобрительной улыбке. Даже если он не использует ее на полную мощность, она теплая, солнечная, летняя, невероятно отвлекающая. Она заставляет меня поежиться.

Мы быстро проходимся по остальным пяти вопросам с короткими ответами и заканчиваем на десять минут раньше срока. Вырвав лист из тетрадки, я пишу на нем несколько слов. Когда я сую бумажку в руку Нику, он напрягается, словно может взорваться от прикосновения. Я вижу, как его глаза мечутся по списку слов – тенерожденные, легендорожденные, паж, единождырожденные, месмеризм, мерлин, королевский маг, эфир, – а затем он сминает бумагу в кулаке и засовывает в карман.

Я наклоняюсь поближе к нему.

– Я не собираюсь это так спускать.

Ник медленно вдыхает, пытаясь успокоиться и по-прежнему глядя прямо вперед.

– Как ты… это делаешь?

– Не уверена. – Я касаюсь языком ссадины на нижней губе. – Думаю, дело в боли, – бормочу я. Он встревоженно смотрит на меня, но я отмахиваюсь и шепчу: – У меня есть вопрос получше: как это делают мерлины?

Он качает головой.

– Каковы бы ни были твои вопросы, обещаю, ответы того не стоят. Веди себя так, будто прошлой ночи и карьера никогда не было.

– Не могу.

Тогда он поворачивается ко мне, и в его взгляде читается предостережение.

– Вот что будет: я пойду и попрошу декана Маккиннона назначить тебе другого ментора, потому что, если нас будут видеть вместе в кампусе, это вызовет подозрения. Ты перестанешь задавать вопросы и займешься учебой, потому что этот разговор окончен. Прости, Бри, но это все.

Он снова поворачивается в сторону кафедры, словно это и правда все. Словно он только что огласил приказ.

Не сдержавшись, я фыркаю в ладонь.

Он замечает это и хмурится.

– Что?

Моя ухмылка превращается в широкую улыбку. Я снова склоняюсь поближе к нему, пока он не склонился в ответ, а потом шепчу:

– Возможно, мы вместе пережили смертельно опасную стычку с демоном, а ты, возможно, спас мою шкуру – еще раз спасибо, – но на этом все не кончается. Не знаю, кем ты себя считаешь, но ты не будешь указывать мне, что делать.

Видеть его потрясенным удивительно приятно. Я встаю со своего места и проталкиваюсь к концу ряда, а затем направляюсь к выходу.

Время для плана В.

У меня уходит пять минут на то, чтобы просмотреть в телефоне список расположенных рядом с кампусом исторических зданий, а их полно. Но всего за минуту мне удается обнаружить постройку, окруженную лесом: это «Ложа ордена Круглого Стола». Не студенческое братство. Старинное секретное общество. В мыслях всплывают балахоны, песнопения и ритуалы в катакомбах, но я не успеваю углубиться в исследование, потому что звонит папа.

Ох.

Боже.

Прятаться бесполезно.

– Привет, папа…

– Я не хочу ничего слышать.

Ох, он сердится.

– Почему ты не перезвонила мне прошлым вечером? Чего теперь стоят твои слова?

Чего стоят твои слова? – еще одно наше семейное высказывание.

– Немного, – бормочу я. – Мне…

«…кажется, что мы чего-то не знаем о маминой смерти. Я узнала, что существует секретная сеть людей, владеющих магией, которые могут стирать память и…»

– Тебе что? – спрашивает он.

Стиснув зубы, я склоняюсь ко лжи.

– Я тебя подвела. Заболталась с несколькими студентами, с которыми встретилась за ужином, и просто забыла. Прости.

– Что происходит, Бри?

Я рассказываю ему те фрагменты истории, которые, скорее всего, совпадают с версией декана. Когда я узнаю, что случилось той ночью, и смогу это доказать, то расскажу ему остальное. Он по-прежнему сердится.

– Мы же договорились, доча. Если ты справишься с университетом, тогда ты остаешься. Если ты не сможешь…

– Тогда я вернусь домой. – Я вздыхаю. – Я знаю. Я оплошала. Это не повторится.

На занятии по статистике я просматриваю результаты поиска, отмечая страницы, которые кажутся наиболее полезными.

Известно о пяти секретных обществах, связанных с университетом. Каждое из них было организовано вокруг какой-то темы – «Горгонийцы», «Золотое руно», «Стигийцы», «Валькирии» и «Круглый Стол». Первые три используют сюжеты из греческой мифологии. «Валькирии» – из скандинавской. «Орден Круглого Стола» – единственное тайное общество, которое взяло свое название из легенды – истории о короле Артуре.

Я сунула тот список слов Нику, чтобы спровоцировать его. Чтобы пробить его защиту. Но теперь я кручу эти слова в голове, пытаясь состыковать их с тем, что я знаю о легендах. Кому-то легко сбросить со счетов легенду о короле Артуре как средневековую фантазию о рыцарстве и чести, которую основатели Ордена использовали, чтобы чувствовать себя более значимыми, древними и величественными. Но это не фантазия. Это реальность. Отсюда возникают вопросы. Это Орден основан на легенде? Или легенда рассказывает об Ордене? Я знаю, что мерлин – это титул, а не человек. Ник упоминал пажей. Сэл – королевский маг. Сколько еще правды в этой истории?

Сайт мало рассказывает о тайных обществах кроме того, что они существуют. Об «Ордене Круглого Стола» нет почти ничего – за исключением того, что это не только старейшее тайное общество в кампусе, но и старейшее тайное общество в стране.

Нужно признать: прикрытие у легендорожденных идеальное. Публичные братства и сестринства рекламируют себя, устраивают вечеринки, заводят аккаунты в социальных сетях, а секретные общества в университетах просто… существуют. И не только в университетах, но и в остальном мире. Меньше чем в десяти минутах от моего дома есть масонская ложа. Внешний наблюдатель никогда не узнает, чем занимается секретное общество, кто его члены или как они набирают участников. По негласному соглашению мы все просто принимаем, что такую информацию не озвучивают.

Может быть, этот «Орден Круглого Стола» вербует волшебников, которые зовутся мерлинами, и охотников на демонов, которые зовутся легендорожденными?

Я поднимаю взгляд. Вокруг меня сидят студенты, которые понятия не имеют, что каждый день расхаживают по пространству, принадлежащему двум мирам. Один мир – с уроками, футболом, студенческим советом и экзаменами, а другой – с тенерожденными, месмеризмом и эфиром – и голодными демонами из адского измерения, которые хотят всех сожрать. Возможно, прямо в этой аудитории исэль летает над головой преподавательницы, питаясь ее энергией, и никто здесь этого не увидит. Никто, кроме меня. И них.

После занятия я иду по кампусу, выхожу за его северо-восточную границу и направляюсь к заповеднику Бэтл-Парк, чтобы найти дом, внутри которого я была, но который никогда не видела снаружи.

Я темнокожая, выросшая на Юге, и поэтому мне довольно часто приходится оказываться в старинных местах, которые просто… не были созданы для меня. Это может быть здание, исторический квартал или улица. Пространство, которое изначально создавалось для белых людей, и только для них, и тебе приходится иметь это в виду, когда оказываешься там по делам.

Иногда это очевидно, например, когда на какой-нибудь мемориальной табличке написано посвящение «Парням, которые носили серое»[3] или прямо перед зданием стоит флаг Конфедерации. В других случаях может озадачить дата на указателе. В начале старшей школы мы поехали на экскурсию в Капитолий штата. Внушительная пышная архитектура, воспроизводящая античность? Построено в 1840-м? О, да эти ребята никогда не думали, что я буду прохаживаться по этим залам, размышляя о том, как их призраки вышвырнули бы меня прочь, если бы могли.

Ты учишься это чувствовать. Учишься слышать тихий гул отвержения. Голос, который говорит: «Мы строили это не для тебя. Мы строили это для нас. Это наше, а не твое».

У открытых ворот «Ложи» стоит черно-белая табличка, указывающая, что это памятник архитектуры. «Историческое здание, построено в 1793 г.» – в том же году, что и «Старый Восток». Общежитие, в котором я живу, возводили до Гражданской войны. Оно не построено для людей, похожих на меня, но определенно построено ими. А «Ложа»…

Сделав глубокий вдох, я игнорирую гудение и иду вперед по длинной, посыпанной гравием дорожке. И за поворотом мне открывается вид на здание.

Это чертов средневековый замок! Прибежище темного мага, затаившееся в уединении, на холме посреди леса. По углам возвышаются четыре круглые каменные башни с коническими крышами и сине-белыми флагами на вершинах, как в волшебной сказке.

И, как и след, который привел меня сюда, здание покрыто тонким блестящим слоем мерцающего эфира.

Я не осознавала, что вспышки, которые я замечала среди деревьев, были эфиром, а не солнечным светом, пока не увидела, как он собирается в водовороты на посыпанной гравием дороге, ведущей к «Ложе». Подойдя к кирпичным ступеням, я осторожно касаюсь радужного слоя. Когда пальцы проходят сквозь сияние, я чувствую, как меня отталкивает прочь от высоких двойных дверей. Настойчивое желание уйти. Не зловещее, но устрашающее. Мягкое предупреждение, проскальзывающее в мозг, так же как тогда слова Сэльвина.

Уходи.

Рука замирает, касаясь заклинания. До меня доносится уже знакомый запах чеснока и дыма.

«Разные легендорожденные могут использовать эфир в своих целях». Означает ли это, что есть… почерк? Если так, отчетливый запах, исходивший от моих бинтов, должен быть связан с Уильямом.

«Почерк» Сэльвина настолько отчетлив, что я могу почувствовать его вкус. Виски, которое мы с Элис украли из папиного бара прошлым летом. Палочки корицы. Костер в земляной яме посреди леса и дым, разносимый зимним ветром.

Несколько раз стукнув по двери тяжелым бронзовым кольцом с головой льва, я осматриваю свою одежду. Что нужно надеть, чтобы проникнуть в тайное общество? Я предпочла комфорт, а не моду: джинсы, футболка с выцветшей надписью «Звездные войны», низкие сапоги. Волосы завязаны в симпатичный узел, высокий и плотный. Ничего, что выдавало бы во мне шпиона.

Дверь открывается, и я вижу за ней девушку с коротко остриженными темными волосами, в свободном платье и легинсах. Ее темные глаза осматривают меня, затем она бросает взгляд на ступеньки, на дорогу, словно высматривая кого-то еще.

– Кто ты? – спрашивает она, и это звучит недобро.

– Я Бри Мэтьюс. Ник сказал встретиться с ним здесь.

9

На лице девушки поочередно сменяются несколько эмоций: тревога, сомнение и, к моему удивлению, надежда.

– Ник сказал тебе встретиться с ним здесь? Сегодня вечером?

– Ага. – Я хмурюсь, изображая неуверенность, и подношу руку ко рту. – Это… все в порядке? Он сказал, что это будет…

Стриженая девочка взвизгивает.

– Да! Конечно, все нормально. Если Ник сказал… о боже мой, да.

Она поеживается, словно пойманная мышь, и я испытываю вину, смешанную с триумфом.

Когда она открывает дверь пошире, чтобы впустить меня, я замечаю у нее на запястье синюю шелковую ленту. Посередине к полоске ткани пришита маленькая серебряная монета.

– Ты просто немного рано! – восклицает она. – Никого еще нет. Я не могу впустить тебя в главный зал без твоего поручителя, но у нас есть салон для гостей. Можешь подождать здесь, а я позвоню Нику.

Поручителя?

– Звучит отлично, – говорю я и прохожу следом за ней в холл.

Я тут же узнаю запах и интерьер помещений – смесь Южного стиля с обстановкой горнолыжного курорта, но на этом узнаваемое кончается.

Я никогда в жизни не видела ничего столь великолепного.

Каменные стены трехэтажного холла увенчаны открытыми стропилами. Повсюду висят картины в рамах, отделанных золотой листвой, и тяжелые на вид гобелены в мрачных коричнево-черных тонах. Вдоль входа перед нами выстроились подлинные старинные железные подсвечники, но вместо свечей в них горят винтажные эдисоновские лампочки. От белого, как фарфор, мраморного пола симметрично поднимаются две лестницы, которые изгибаются, выходя на открытый балкон второго этажа, соединенный с боковыми крылами здания.

В Бентонвиле нет таких домов. У нормальных людей нет таких домов. По крайней мере, не в моем мире. Мои родители отремонтировали старый двухуровневый дом, построенный в семидесятых, и мы переехали в него восемь лет назад. Большинство жилых домов в окрестностях – деревенские фермерские жилища, которые достались от прадедушек и дедушек, а районы, где живет средний класс, заполнены такими домами, как наш.

Я потрясенно осматриваюсь, а девушка оглядывается и улыбается, так что становятся видны ямочки на ее щеках.

– Кстати, я Сара. Но большинство людей называют меня Сар.

Я улыбаюсь в ответ.

– Приятно познакомиться.

Сара ведет меня к двери под левой лестницей. Салон круглый, как и каменная башня над ним. В центре комнаты стоят четыре круглых стола, в каждую из столешниц вделана шахматная доска с клетками из дерева и мрамора, перед камином у окна расположился кожаный диван. Сара сдержанно, но вежливо улыбается и закрывает дверь, оставив меня в одиночестве.

В ожидании я обхожу комнату по периметру, рассматривая картины на стенах. Прямо напротив двери видны два впечатляющих портрета, висящие рядом друг с другом и подсвеченные парой медных светильников. На первом – мужчина с кустистыми бровями и непреклонным взглядом синих глаз. ДЖОНАТАН ДЭВИС, 1795. Следующий портрет поновее. ДОКТОР МАРТИН ДЭВИС, 1995. Отец Ника и его предок. Разумеется. Наверняка этот Орден и есть та организация, к которой отец убеждал его присоединиться. Как и Ник, Мартин на портрете высок и широк в плечах, но глаза у него такие темно-синие, что кажутся почти черными. Волосы у него не такие солнечно-соломенные, как у сына: копна густых темно-русых волос, коротко постриженных у висков.

Я покусываю губу, пытаясь осмыслить эту груду информации. Нет, так больше не пойдет. Мне теперь нужны ящики и шкафчики. Организовать пространство, куда я буду добавлять детали, которые кажутся важными, например тот факт, что хотя Ник, кажется, с неприязнью смотрит на Сэла, а может, даже и на Орден как таковой, его семейные портреты висят явно на почетном месте.

Мой взгляд привлекает еще одна картина. Слева от Джонатана на пожелтевшем пергаменте за стеклом черно-белая иллюстрация – пять человек в длинных аристократических камзолах с пышными белыми рукавами стоят вокруг стола в гостиной. На бронзовой пластинке под этим изображением написан следующий абзац:

«ПИОНЕРЫ ИЗ ВЕЛИКОБРИТАНИИ, ОСНОВАТЕЛИ КАРОЛИНСКОГО КОЛОНИАЛЬНОГО ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ ОРДЕНА КРУГЛОГО СТОЛА – СТИВЕН МОРГАН, ТОМАС ДЖОНСТОН, МАЛКОЛЬМ МАКДОНАЛЬД, ЧАРЛЬЗ ГЕНРИ И ДЖОНАТАН ДЭВИС, около 1792».

Ниже перечисляются краткие биографии этих людей и их достижения:

«Служил в законодательном собрании. Вице-губернатор. Табачный магнат. Совладельцы одной из самых больших плантаций на Юге».

Дзинь-дзинь.

Открывается дверь, и я оборачиваюсь, стараясь выглядеть как можно дружелюбнее. Тут мой план становится хлипким: я понятия не имею, что Ник мог сказать по телефону, так что готовлюсь услышать ответ Сары.

Судя по выражению ее лица, мой риск оказался оправданным.

– Ник уже едет. Принести тебе чего-нибудь? Кофе? Минеральной воды? Вина?

– Нет, спасибо. Он не сказал, когда будет?

– Может, минут через десять. Он живет за пределами кампуса, но недалеко.

Она переминается с ноги на ногу, словно чувствует себя обязанной изображать гостеприимную хозяйку, но не знает как. Наконец она торопливо бормочет:

– Ладно, – и исчезает за дверью.

Первая часть моего плана завершена. Я плюхаюсь на кожаный диван и дожидаюсь второй.

Десять минут спустя в комнату врывается вторая часть. Щеки у Ника красные, как апельсин-королек. Он захлопывает за собой дверь и в два шага подходит ко мне.

– Какого черта ты здесь делаешь? – Его глаза, обычно добрые, словно мечут в меня синие молнии. Эта мощь, чистая энергия его гнева, заставляет меня вжаться в подушки.

– Привлекаю твое внимание.

Он изучает меня, его грудь быстро поднимается и опускается, словно он бежал весь путь сюда.

– Нам нужно уходить. Сейчас же, пока никто больше не пришел. В особенности Сэл.

Он наклоняется и хватает меня за локоть.

– Идем.

Он дергает вверх, и мне приходится встать, хотя я и сопротивляюсь. Я пытаюсь высвободить руку, а он тянет меня к себе.

– Отпусти меня.

Я выдергиваю ладонь из его пальцев. Прежде чем он успевает попытаться схватить меня снова, я делаю шаг вперед, чтобы заставить его отступить. Это срабатывает, и он делает два неуверенных шага назад.

Я резко втягиваю воздух. Когда твое сердце разбито, сил хватает лишь на самые простые слова, но я не хочу, чтобы Бри-После появилась и превратила этот разговор во взрыв рыданий. Поэтому я формулирую вступительную фразу, используя как можно меньше слов.

– Моя мать умерла три месяца назад.

Ник моргает, растерянность и тревога сменяют ярость, и в итоге на его лице застывает какое-то промежуточное выражение. Большинство людей сразу отвечают что-то вроде: «Мне так жаль» или «О боже». Ник этого не делает. Поэтому он нравится мне больше, чем следовало бы.

– Бри… Это… – Ник вздрагивает, и эта его реакция заставляет меня испугаться, что он не поймет. Что он никогда не терял близкого человека и потому не поймет. Но я все равно иду вперед, напролом.

– Это была автоавария. Кто-то врезался в нее и скрылся. В больнице меня и папу отвели в эту… комнату, где были полицейский и медсестра, которые рассказали нам, что случилось. – Теперь трудное. Подступает паника. Нужно быстрее закончить. – Или, по крайней мере, так я думала. Вчера ко мне вернулось воспоминание. Только фрагмент, но достаточный, чтобы я поняла – полицейский был мерлином. Он загипнотизировал меня и папу, чтобы мы забыли что-то о той ночи. Если бы мы знали всю историю, может, тогда… – Я сбиваюсь, снова сглатываю. – Я обязана знать, что случилось и почему это скрыли от нас. И мне нужна твоя помощь.

Ник отворачивается, прикрывая рот рукой.

– Ник.

– Я думаю. Просто… – Он запускает обе руки в волосы.

– Ты не выглядишь удивленным.

Он слабо усмехается.

– Потому что я не удивлен.

Я сжимаю зубы.

– Мне нужна твоя помощь.

Он молчит так долго, что мне кажется, будто он сейчас развернется и уйдет. И выставит меня за дверь. Вызовет охрану, как в кино. Потом он закрывает глаза, вздыхает, открывает их – и начинает говорить.

– Мерлины – это маги Ордена. Их связь с эфиром так сильна, что их можно назвать суперсолдатами. Их тренируют с рождения, назначают на должности, отправляют на задания – выслеживать опасных тенерожденных, заботиться о безопасности единождырожденных, закрывать врата…

У меня перехватывает дыхание. Задания.

– Нам так и не разрешили увидеть ее тело. Могло ли… возможно ли, что на нее напал демон?

Нику это не кажется убедительным.

– Мерлин может обнаружить демона за много километров, и даже если так, большинство демонов – бестелесные исэли. Различимые для кого-то, обладающего видением, но недостаточно сильные, чтобы причинить физический ущерб. Единождырожденные гибнут от них крайне редко, потому что мерлины обучены предотвращать подобные случаи. И еще блюсти Кодекс. Если единождырожденные однажды узнают правду, случится массовая паника, хаос – а это отличный корм для тенерожденных. Нет, в этом нет никакого смысла. – Его глаза темнеют. – Разве только…

Мое сердце стискивает холодная рука.

– Разве только что?

– Разве только что-то пошло не так. Кодекс оказался под угрозой. Мерлины имеют право делать что угодно, чтобы сохранить войну с тенерожденными в тайне.

Я вспоминаю, как жестоко Сэл обошелся с тем парнем у карьера. Как почти что пытал исэля. Как пренебрежительно отнесся к моим ранам прошлой ночью.

– Что если она как-то оказалась у него на пути? Или… или он потерпел провал и хотел это прикрыть?

Подняв взгляд, я вижу на лице Ника отвращение. Какую-то боль из прошлого, всплывшую на поверхность. И вопрос.

Возможно, самый главный вопрос. Тот, к которому вели все остальные.

– Стал ли бы мерлин кого-то убивать?

Он не смотрит мне в глаза.

– Я не…

– Правду.

Он смотрит на меня и со сталью в голосе произносит:

– Я не лжец. Если не требует Кодекс – нет.

– Стал ли бы он?

Он крепко зажмуривается. Кивает.

Все внутри меня горит. Пылающая топка, бушующее, клубящееся пламя. Я расправляю плечи, собираясь с духом.

– Я знаю дату. Время. Место. Если я скажу тебе, как он выглядел…

Он разводит руками.

– В мире сотни мерлинов. Даже если бы я знал всех, они бы мне ничего не сказали. Каждый мерлин приносит Обет служения Высшему совету регентов. Это они направляют мерлинов на задания, и ни один регент не станет говорить с посторонними.

– Ты легендорожденный. Поговори с регентами от моего имени.

Он тяжело вздыхает.

– Технически это возможно, но формально? Нет. Я отозвал свой титул несколько лет назад – очень публично. Расстроил кучу людей. Прости, Бри, я…

– Мне все равно! – я кричу, подойдя к нему так близко, что наши лица разделяет лишь несколько сантиметров. – Давай проясним. Моя мать мертва, и мерлин, возможно, убил ее. По меньшей мере, он что-то скрыл. Я не уйду, пока не получу ответы. Если ты не можешь мне помочь, скажи, кто может.

Он поднимает ладони.

– Я тебя услышал. Правда! Но ты никогда не подберешься и близко к регентам.

– Потому что я не в этом… клубе?

– У Ордена есть строгая иерархия, титулы и ранги, – объясняет он, стараясь придать голосу видимость спокойствия. – Легендорожденные неприкосновенны. Они выше по рангу, чем вассалы, пажи, сеньоры, наместники, маги-сенешали, да кто угодно. У регентов весь оперативный контроль, но, если легендорожденный выступит с требованием, Обет обяжет их подчиниться. Кому-то с более низким рангом регенты не станут отвечать.

– Значит, я проживу остаток своих дней, не зная, что на самом деле случилось? – Печаль в лице Ника наполняет меня отчаянием. Как так может быть, что я настолько близка к правде, но она по-прежнему мне недоступна? Страх стискивает горло, но я проглатываю его. Должен быть способ…

Снаружи с громким стуком распахивается входная дверь. Мы оба застываем. Голос Сары, затем еще один. Звук шагов – в холл заходят несколько человек. Смех. Кто-то говорит:

– Добро пожаловать!

И тут же меня озаряет решение. Путь. Цель. Молния. Наша смелая Бри.

– Почему Сара решила, что ты мой поручитель?

Глаза Ника расширяются, в их глубине мелькает страх.

– Бри…

– Идет первая неделя занятий. Они набирают людей?

Ник отрицательно мотает головой. Потом повторяет это еще раз. Но я не слышу: идея уже разливается по жилам, горячая и безрассудная.

Если регенты не станут говорить с чужаками, то я стану своей.

– Это невозможно, – стонет Ник. – Даже если бы это было так, ты – худшая кандидатура, чтобы разговаривать с регентами.

Я поднимаю бровь.

– Почему…

– Слушай меня. – Он берет меня за руки, заставляя посмотреть на него. – Я провел рядом с Орденом всю жизнь и никогда не слышал ни о ком вроде тебя. Не приносивший Обет единождырожденный, который может видеть эфир и намеренно противостоять месмеризму, величайшему орудию поддержания Кодекса секретности. Все это означает, что легендорожденные, Орден и регенты будут видеть в тебе угрозу, аномалию. Нечто, что нужно подчинить, если не уничтожить. Не говоря уже о мерлинах. Это армия, цель которой блюсти законы Ордена, а Сэл – один из самых могущественных мерлинов за многие годы. Если станет известно, что он потерпел неудачу, на кону окажутся его голова и его будущее. Он сам донесет на тебя регентам, а те устроят суд, подтвердят, на что ты способна, а потом заставят тебя исчезнуть. А теперь, пожалуйста, тебе нужно уйти, прежде чем…

– Нет! – Я отдергиваю руки, отходя к двери. – Я как раз вовремя. Мне остается только выйти из комнаты и подтвердить Саре то, что она и так уже, как ей кажется, знает. Потом я присоединюсь к вам и стану легендорожденной. Легкотня!

Ник с недоверием смотрит на меня.

– Вот это как раз и доказывает, что ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Я унаследовал свой титул, а ты чужак. Если я приведу тебя в Орден, ты будешь лишь пажом. Тебе придется соревноваться с другими пажами, чтобы стать легендорожденной. Состязание длится много месяцев, и оно абсолютно нечестное. Все подстроено, чтобы преимущество получили определенные семьи, определенные дети.

– Ребята вроде тебя, да? – Идея пьянит, кажется, будто я нашла идеальное решение. Я тыкаю большим пальцем через плечо, на те две картины. – Твой предок основал Орден, черт побери. Ты образцовый богатый наследник.

Он горько смеется.

– Наследник, отказавшийся от наследства. Я никогда даже не видел состязание. Даже если ты хорошо выступишь на испытаниях, нет никаких гарантий, что тебя выберут. Другие пажи тренировались сражаться, они изучали…

– А я упертая, – возражаю я.

Ник криво улыбается уголком рта. Мое сердце колотится так громко, что я уверена, он его тоже слышит. Он обходит комнату, смотрит на меня, снова обходит. Останавливается.

– Допустим, мы сделаем это. Тогда что? Ты вступишь в Орден, найдешь улики и уйдешь? Эти люди не отпускают членов Ордена просто так.

Борьба внутри меня еще идет, но решительность одерживает верх.

– Последние слова, которые я сказала матери, были полны гнева. – Он морщится, словно я задела его нервы сразу в нескольких местах. – Если есть хотя бы ничтожный шанс, один из ста, что она была… – Я с трудом сглатываю. – Как бы там ни было, я не хочу, чтобы все кончалось на нашей ссоре. И если ты мне не поможешь, я просто найду другой путь.

Он встречается со мной взглядом. Нить между нами туго натягивается.

Мы оба вздрагиваем, когда дверь открывается и за ней появляется новое лицо.

– Дэвис! – Загорелый парень в длинной рубашке и свободных брюках легкими шагами вбегает в комнату, крутя в руке стакан с газированной водой. На мгновение его холодный взгляд касается меня, а затем снова обращается на Ника. – Сар сказала, что ты здесь! Это твой паж?

Ник не отводит взгляда от моего лица, и я смотрю ему в глаза, вкладывая в этот взгляд всю решительность, которая у меня есть.

– Ага, Фитц, она моя. Думаю, мне пора вернуть свой титул.

Часть 2

Раздор

10

Фитц хлопает Ника по спине, расплескивая при этом минералку.

– Вот о чем я говорю, Дэвис!

Ник переводит взгляд с меня на Фитца.

– Дашь нам минутку, Фитц?

– Не проблема. – Фитц, широко улыбаясь, направляется к двери комнаты. – Вот дела!

– Это верно! – Ник улыбается и подмигивает Фитцу, который во всех отношениях похож на типичного парня из студенческого братства. Когда дверь закрывается, он поворачивается ко мне, и его лицо снова становится мрачным.

– Есть вопросы. Это что, твой дружок? Потому что он мне вообще не нравится. Вопрос поважнее. Твой паж? – восклицаю я прищурившись. – Типа я тебе принадлежу? Как слуга?

– Нет! – покраснев, восклицает Ник. – Конечно, нет. Извини. Не в этом смысле паж. Вот… – Он сует руку под воротник и снимает через голову длинную серебряную цепочку. – Служба средневековых пажей была добровольной, почетной и взаимовыгодной. – Он кивает на мою шею. – Можно?

Я рассматриваю ожерелье у него в руке.

– Пожалуй. – Он надевает ожерелье, касаясь моих волос. Серебряная монета, вроде той, что была на браслете у Сары, падает в ложбинку между моих грудей. Я провожу пальцами по гравировке на еще теплой поверхности: круг, в который вписан элегантный ромб. Линия без начала и конца и четыре угла, выступающие за ее границы.

– Если я говорю, что ты моя, это означает, что я тебя выбрал. Что мой род – моя семья и я – ручается за тебя и ты под нашей защитой, нашим благословением. – Он поднимает руку, не давая мне задать вопрос. – Позже. Пока я согласен, чтобы ты участвовала в соревнованиях, – пока не придумаю альтернативу. Но если мы собираемся в это влезть – а я просто хочу официально отметить еще раз, что это плохая идея, – то мы влезем в это вместе. Ты и я. И на моих условиях. Согласна?

Я скрещиваю руки на груди, но он выжидательно наклоняет голову.

– Ладно, – смиряюсь я. – Каковы эти условия?

Свет над нами мигает один раз, затем второй. Снаружи Сара объявляет, что мероприятие начнется через десять минут. Снова опустив взгляд, я вижу, что Ник отстраненно разглядывает меня. Невольно кажется, будто он снимает мерку для плаща, который мне не понравится.

– Хорошо. Первое правило…

Когда мы выходим из комнаты десять минут спустя, в холле толпятся больше десятка студентов. Некоторые одеты как мы с Ником, в джинсы и футболки, другие в костюмах и коктейльных платьях. Некоторые пажи бросают на меня недвусмысленные взгляды, в то время как другие смотрят на Ника и моргают, словно увидели сошедший с небес мираж.

Такого выражения лица у Ника я раньше ни разу не видела. С каждым шагом он превращается в еще одну версию себя: сочетание уверенности, теплого очарования нашей первой встречи и… чего-то еще, что я не узнаю.

Изящная невысокая девушка с волнистыми рыжими волосами и высокий долговязый парень с короткой темно-русой стрижкой подходят к нам. Хотя они идут рядом друг с другом, они выглядят полными противоположностями: на ней свободные брюки и кофта с восточным орнаментом, а его джинсы и мятая рубашка выглядят так, будто он вытащил их из унылой кучи одежды, валявшейся на полу. Интересно, что на правых запястьях у обоих одинаковые браслеты из красной кожи с серебряными монетами по центру.

Да что такое эти монеты?

– Ник… – выдыхает девушка. – Сара сказала, что ты будешь, но…

Британский акцент мягко обволакивает каждое ее слово, пока она не затихает в благоговейном трепете.

Парень кладет руку ей на плечо и шагает вперед, вытянув другую руку.

– Пока Фелисити пытается вернуть себе дар речи, я скажу, что рад тебя видеть, приятель. – Выговор у него совсем не южный. Наверное, он из Новой Англии.

– Привет, Расс. Спасибо. – Улыбаясь, Ник пожимает его руку и кивает в мою сторону. – Это Бриана Мэтьюс, мой… – Он прочищает горло. – Я пригласил ее присоединиться к Ордену.

Я бросаю на него взгляд, словно говоря «очень гладко», и он кривит губы.

Расс замечает, как мы переглядываемся, но ничего не говорит по этому поводу. Его озорной взгляд помогает мне расслабиться.

– Раз познакомиться, Бриана, – говорит он, пожимая мне руку. – Добро пожаловать в Ложу.

– Спасибо, – отвечаю я, стараясь звучать непринужденно. Изысканно. Я изображаю глуповатую улыбку, надеясь, что выгляжу ошарашенной и растерянной. – Никогда не бывала раньше в таком месте. Тут все такое… роскошное.

У меня в ушах по-прежнему звучит первое правило Ника.

«Не забывай, Сэл считает, что тебе дважды стирали память – в карьере и прошлой ночью. Так что веди себя так, словно ничего не знаешь и ничего не видела. Все должны считать, что ты невежественная единождырожденная, которая впервые столкнулась с нашим миром. Никто не должен узнать, на что ты способна».

– Ага, ну да, мы ничего не делаем наполовину. – Расс следит за моим взглядом. – Думаю, в нем есть свое очарование, знаешь, такой музейный шик, ничего-не-трогай-или-кто-то-настучит-по-рукам, такой вот стиль, я полагаю. – Я хихикаю. Этот звук кажется совершенно неуместным, но, похоже, у меня получается, потому что Расс мне подмигивает. – И конечно, раз уж тут все роскошно и официально, Флик заставила меня надеть что-то другое вместо футболки.

Фелисити, стоящая рядом, хмурится.

– Ненавижу эту кличку.

– Фелисити – это слишком длинно! – восклицает Расс. – Твои родители – садисты.

Она закатывает глаза.

– Не обращай на него внимания.

Где-то звенит колокольчик, и двойные двери в задней части холла открываются.

Фелисити и Расс идут вперед, а мы с Ником следом, держась позади толпы. Я наклоняюсь к нему и говорю так, чтобы слышал только он:

– О чем они? И что за монеты?

Ник отвечает тихо, не глядя на меня:

– Фелисити Колдуэлл, третий курс, и Расс Коупленд, второй курс. – Он машет рукой высокому парню с нежным лицом и светлыми волосами, и тот, криво улыбнувшись, отвечает ему. – Оба легендорожденные. Они носят одинаковые символы, потому что Фелисити – наследница, то есть приняла титул по наследству, как я, а Расс – оруженосец, которого она выбрала.

– Почему ты их терпеть не можешь?

Он моргает.

– Кто сказал, что не могу?

Я показываю рукой на студентов, которые болтают друг с другом вокруг нас, и на роскошный холл.

– Сэл назвал тебя блудным сыном. Ты отказался от всего этого.

Его щека дергается.

– Причина, по которой я отказался от титула, никак не связана с этими людьми.

– Тогда почему…

– Эту историю я расскажу в другой раз.

Я хмурюсь, но мне кажется, что я знаю его недостаточно хорошо, чтобы надавить. «Но если я не знаю Ника, – думаю я, – почему тогда доверяю ему?»

Он толкает меня рукой и кивает вперед, туда, где толпа проходит в главный зал.

– Нам обоим нужно быть начеку, когда мы войдем в эти двери. Еще есть вопросы?

– Тонна.

Черты его лица застывают в промежуточном состоянии – между расслабленным харизматичным парнем, с которым я познакомилась прошлым вечером, и строгим благородным Ником, чьи брови сведены эмоцией, которую я не могу распознать.

– Почему ты мне помогаешь?

Он кривит рот.

– Мне нравится помогать людям, если есть возможность. – Свет в его глазах меркнет. – И я знаю, каково это, когда семья распадается у тебя на глазах, а ты ничего не можешь с этим сделать.

Прежде чем я успеваю задать еще один вопрос, он отворачивается – а в следующее мгновение я застываю, пораженная видом гостиной, открывшейся мне. Коричневые кожаные диваны расставлены перед большим камином у противоположной стены. Сам камин – огромный как в поместье «Билтмор»[4], в отделанном мраморном очаге поместилась бы лошадь. Сквозь приоткрытую двойную дверь справа я замечаю ярко освещенную кухню, но сильнее всего меня впечатляют окна – шестиметровые, от пола до потолка, заполняющие всю заднюю стену, так что открывается вид прямо на лес. Здание стоит достаточно высоко на холме, чтобы за землисто-коричневым и вечнозеленым проглядывал темнеющий горизонт.

Ник останавливается рядом со мной, пока я осматриваюсь по сторонам. Закончив, я замечаю, что половина присутствующих смотрит на Ника, а другая половина – на меня. Еще несколько хорошо одетых людей из холла с любопытством оглядывают мои сапоги, джинсы и футболку. Некоторые открыто пялятся на монету Ника у меня на шее, и я чувствую, как горят уши. Ник отводит меня в угол, к витрине с напитками. Чужие взгляды следят за нами, и я чувствую, что мое раздражение переходит с зевак на Ника.

Как только голоса вокруг превращаются в фоновый шум, я подхожу ближе к нему и шепчу:

– Все пялятся.

Стоя спиной к толпе, он передает мне стакан огуречной воды и отвечает так же тихо:

– Насколько помню, последний раз я входил в этот дом, когда мне было двенадцать лет. И вот я являюсь из ниоткуда, чтобы вернуть свой титул и представить пажа, которого никто никогда раньше не видел. И…

– И?

Ник сжимает губы в тонкую линию и наливает себе воды.

– И, по традиции, новые пажи происходят из семей вассалов, которые посвятили себя Ордену десятилетия или даже поколения назад, так что…

Я мысленно охаю.

– Так что выглядит так, будто я пролезла без очереди.

Он усмехается.

– Можно и так сказать.

Пока мы ждали в салоне, Ник рассказал мне про вассалов: это единождырожденные, которые приносят клятву Кодексу и Ордену в целом, но служат только одному из тринадцати исконных родов легендорожденных, которые основали Орден в Средние века. Вассалы знают про эфир и тенерожденных, но они не сражаются на войне. Вместо этого их сеть обеспечивает любые потребности и ресурсы семей, которым они служат. В обмен на это Орден оказывает им услуги. Большинство вассалов уже имеют власть и деньги и используют Орден, чтобы их приумножить. Лезут наверх. Как помощник шерифа Норрис, вероятно. Из вассалов выходят директора компаний, избранные официальные лица, министры, даже президенты.

Я осматриваю комнату, снова слышу гул, затем бормочу, уткнувшись в стакан:

– А еще никто здесь не выглядит, как я.

Проследив за моим взглядом, Ник видит то, что вижу я – комнату, полную белых ребят, и никого с другим цветом кожи, – и морщится. Он крепко стискивает зубы.

– Если кто-то что-то тебе скажет, что угодно, просто расскажи мне. Я позабочусь, чтобы это не повторялось.

Я смотрю на лицо Ника. Он так уверен, что понимает, с чем я сталкиваюсь. Потом я думаю про Норриса, про декана, про то, что некоторые люди… просто не способны перестать. Я думаю о том, чего мне может стоить проникновение в Орден. Добиться успеха в организации, созданной людьми, которые когда-то могли владеть мной и предпочли бы владеть и дальше.

– Не сомневаюсь.

Я замечаю в своих словах нотки цинизма, и Ник тоже. Он хмурится и собирается что-то ответить, но тут его перебивает новый голос, донесшийся из-за моего плеча.

– Привет, Дэвис!

Обернувшись, мы видим пару студентов, которые смотрят на нас ясными любопытными глазами.

– Уитти! – Ник улыбается и хлопает одного из них по руке. – Приятель, я рад тебя видеть. Сколько там прошло с того сплава на плотах, два года?

Уитти улыбается.

– Не лучшие моменты нашей жизни. – Он крепко сложен, у него непослушные светлые курчавые волосы, на нем поношенная камуфляжная куртка и джинсы. Остальные одеты как для занятий или в соответствии с официальным стилем Ложи, а Уитти отлично смотрелся бы за рулем трактора или в охотничьей засаде. Его небрежное равнодушие тут же вызывает у меня симпатию, но потом я вспоминаю, что он наверняка сын вассала, и настораживаюсь снова.

Ник с презрением отзывался о семьях вассалов, которые считают единственной целью, чтобы один из их детей присоединился к Ордену:

– Миссия Ордена – сражаться с тенерожденными и защищать людей. Снаружи безопаснее, но для некоторых плюсы участия перевешивают риски. Даже у пажей и их семей есть привилегии, которых нет у вассалов. Только легендорожденные могут привлекать новых членов, так что эти карьеристы сделают все, чтобы получить почести от рода, которому служат, в надежде на то, что их потомка сделают пажом. – Он фыркнул. – Но эти вассалы не стремятся помогать людям, им нужен статус. И ради него они рискуют своими детьми.

Следовательно, второе правило: «Не высовывайся. Исчезни. Пусть они тебя забудут, пусть не видят в тебе конкурента».

Но Ник, похоже, искренне рад встретиться с Уитти, так что, может, он не из тех, кто гонится за славой и победой?

– Но в верховьях Нанталы пороги третьего и четвертого класса. Мы все сделали правильно.

Ник кивает в мою сторону.

– Это Бри Мэтьюс. Бри, это Джеймс Уитлок, также известный как Уитти. Уитлоки – вассалы рода Тристана, и им принадлежит большинство свиных ферм в Клинтоне.

– Мы предпочитаем, чтобы нас называли «свиными баронами». – Уитти заговорщически подмигивает. Он протягивает мне руку, рукопожатие у него теплое и твердое. Выцветшая синяя лента вокруг его запястья скреплена резинкой. – Рад познакомиться, Бри. Ник – твой поручитель? – Я киваю, и он тихо присвистывает. – Что ж, хорошо.

– Я паж Сары. – Уитти тыкает пальцем в сторону своей спутницы. – А это Грир Тэйлор. Он с Рассом.

– Привет! – Грир коротко машет нам рукой. Он высокий, как баскетболист, с длинными мускулистыми руками и ногами. Волосы грязновато-русого цвета заплетены в длинную косу, которая лежит у Грира на плече, а еще несколько прядей выбиваются из-под потертой серой вязаной шапочки. Расстегнутая, дорогая на вид жилетка благородного синевато-серого цвета, надетая поверх джинсовой рубашки навыпуск, и подвернутые джинсы делают Грира похожим не то на дизайнера, не то на хипстера. Он нервно теребит пальцами пряжку ремня, и этот жест болезненно напоминает мне Элис.

– Я решил подойти и познакомиться, – произнес Уитти, покосившись на остальных присутствующих. – Потом у нас будет достаточно времени, чтобы вцепляться друг другу в глотки, если то, что говорят о состязаниях, правда.

Ник начинает отвечать – чтобы умерить наши страхи или чтобы возразить на то, как Уитти мимоходом упомянул насилие? – но замолкает, когда сбоку подходит высокий парень с кудрявыми темными волосами.

– Простите, что перебиваю, но ты – Ник Дэвис? – Когда Ник кивает, парень вскидывает брови. Он протягивает руку. – Я Крэйг Макмахон, паж четвертого года.

Год обучения не влияет на то, когда студента выберут, так что тот, кто вступает в Орден на старших курсах, успеет побыть пажом только год – и получит только один шанс быть выбранным, чтобы стать оруженосцем легендорожденного. Если Крэйг – паж уже четыре года, значит, он стал им на первом курсе.

Ник отвечает на рукопожатие.

– Макмахоны – вассалы династии Борса, верно? Тебя привел Фитц или Эван?

– Ага. – Крэйг кивает и поднимает руку, демонстрируя тонкую темно-оранжевую кожаную ленту с серебряной монетой в центре, обернутую вокруг запястья. – Моя семья пять поколений служила извне. Я первый паж среди них. – Он переводит взгляд на меня, потом на Ника. – Значит, это правда? Ты заявишь права на титул?

Щеки Ника слегка краснеют, но он держит голову прямо.

– Это правда.

Крэйг улыбается.

– Я на последнем курсе. Последний шанс стать оруженосцем. Не думал, что когда-нибудь встречу тебя, но… – Он бросает на меня короткий взгляд, в котором мелькает что-то острое. – Я бы предпочел сражаться за тебя. Официально. Есть минутка?

Ник стискивает зубы, а Уитти улыбается, отпивая еще глоток. Крэйг заводит разговор с Ником, и они отходят чуть в сторону. Грир видит растерянность на моем лице и наклоняется поближе.

– Тебе все это в новинку, да?

У меня наготове история, которую мы обсудили заранее.

– Мы с Ником познакомились на раннем обучении. Он решил, что я хорошо подойду.

– Только Нику может сойти такое с рук – выбрать кого-то не из вассалов, – говорит он, ободряюще мне улыбаясь. – Наверное, он рад, что ты не одна из этих. – Он едва заметно показывает подбородком в сторону Крэйга.

– Одна из кого?

– Аколитов легендорожденных. Фанатичных поклонников династии, которой служат. Вон Крэйг хочет, чтобы Ник выбрал его, пока Испытания еще не начались. Хочешь жвачку? Я жую, когда нервничаю. – Грир сует руку в сумку и выуживает упаковку. Я замечаю красную ленту на его шее и делаю обоснованное предположение, что семья Грира служит той же династии, к которой принадлежат Фелисити и Расс. Я вежливо отказываюсь, а он продолжает говорить: – Аколиты – особый сорт верующих, это уж точно.

– Ты выражаешься так, будто Орден – это культ.

– Ему недалеко до культа временами, – вставляет Уитти, глядя на то, как в зал входят еще несколько человек.

Грир пожимает плечами.

– Если ты приходишь извне и у тебя еще нет видения, многое приходится принимать на веру. Ты, похоже, довольно неплохо справляешься, Бри. – Грир оценивающе смотрит на меня карими глазами и доброжелательно улыбается, а затем запихивает в рот очередную порцию жвачки. – Как ты отреагировала, когда Ник рассказал тебе об Артуре?

Артуре? Грир произносит это имя, не выделяя его голосом, совершенно ровно. Как будто король Артур – обычный человек, который может в любой момент сюда войти. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сформулировать ответ, который не выдаст всей глубины моего невежества.

– Я… была потрясена, конечно.

Ник и Крэйг возвращаются назад, следом за ними идет Фелисити. Она подскакивает к нам, заразительно улыбаясь и держа в руках планшет для записей. Возможно, появление Ника ее удивило, но теперь, когда мероприятие вот-вот начнется, она в своей стихии. Я бы поставила крупную сумму на то, что в мире единождырожденных, за пределами этих стен, она состоит в студенческом совете.

В мире единождырожденных, где король Артур – исторический персонаж, а не живой человек. Если Артур реален, то и его рыцари тоже? Круглый Стол? Святой Грааль?

Ник замечает выражение моего лица и встревоженно хмурит лоб, но Фелисити отвлекает нас:

– Как координатор набора этого года я с удовольствием проведу для наших адептов экскурсию по Ложе, прежде чем мы начнем. Не против? – Она наклоняет голову в сторону холла. Там уже ждет пара пажей.

Уитти и Грир идут следом за ней, но Ник касается моего локтя. Он отводит меня к окну – туда, где нас никто не услышит.

– Уверена, что этого хочешь? Еще не слишком поздно…

– Король Артур – реальный человек?

Ник бледнеет, моргает. Еще раз моргает.

– Да, но не в том смысле, в котором ты думаешь.

– И что это значит? – я почти кричу.

Несколько пажей на другом конце комнаты поворачиваются в нашу сторону, глядя то на Ника, то на меня. Фитц выглядит так, будто не прочь меня поколотить. Ник торжествующе улыбается, но произносит сквозь стиснутые зубы:

– Не. Высовывайся.

– Объясни.

Он рассказывает, окидывая взглядом комнату.

– Все версии легенды, которые можно услышать или прочитать, в конечном итоге исходят от Ордена. Они приложили руку к большинству историй об Артуре, которые распространились за пределы Уэльса, и к написанию каждого текста от Гальфрида Монмутского до Теннисона. Вассалы – священники, писатели, архивисты – вели кампанию по дезинформации, чтобы не дать единождырожденным узнать истину. Именно это я имел в виду, когда сказал, что это плохая идея. У других поручителей было намного больше десяти минут, чтобы приготовить своих пажей…

– Хватит. – Я покачиваюсь на месте, ошарашенная правдой. – Я решила. Мне неважно, насколько все это реально.

– Паж Мэтьюс! – Фелисити окликает меня от двери.

– Уже иду! – Я машу рукой, фальшиво улыбаясь.

Я шагаю в сторону Фелисити, но Ник заступает мне путь.

– Легенды опасны, Бри. Не стоит их недооценивать.

Группа поднялась уже до середины изогнутой лестницы, и к моменту, когда я их догоняю, ребята уже заканчивают знакомиться.

– На втором этаже общие залы и личные комнаты, – говорит Фелисити. Ее рыжие кудри падают на лицо, когда она непринужденно поднимается по лестнице спиной вперед. – Также у нас есть театральный зал на двадцать человек и небольшой бар. – Она ведет нас по балкону, а затем вниз, в зал, а я тем временем рассматриваю других адептов.

Судя по всему, здесь пять новых пажей: Грир, Уитти, я и еще два парня – Воугн и Льюис. Воугн, паж Фитца, высокий, как Ник, но у него настолько широкие грудь и бицепсы, что кажется, будто пуговицы на светло-голубой рубашке вот-вот лопнут. Льюис, паж Фелисити, его полная противоположность: невысокий, худой и чахлый на вид.

Когда мы доходим до конца коридора, Фелисити распахивает тяжелые двойные двери:

– А это библиотека.

Многочисленные полки заполнены огромными томами, переплетенными в потрепанную коричневую, синюю и зеленую кожу. Мрачные тяжелые малиновые шторы скрывают окна, которые вытягиваются вверх готическими арками. У одной из стен выстроились прямоугольные столы, а на них – лампы с зелеными абажурами. У противоположной стены расположились три кожаных дивана напротив высокого камина.

Я держусь у дальней стены вместе с Гриром, вполуха слушая Фелисити, которая теперь перечисляет преимущества, которыми члены «Ордена Круглого Стола» могут воспользоваться в кампусе. Она такая суетливая и доброжелательная, что я представить не могу, как она охотится на демонов. Здесь тоже есть портреты. Между окнами висит картина во всю стену – рыцарь на лошади. По его клинку сбегает зелено-черная слизь, а под средневековым шлемом сияют яркие бирюзовые глаза.

На столе в дальнем углу расположена стеклянная витрина. Под ней потрепанные, хрупкие с виду журналы и мелкие предметы из камня и серебра. Они не кажутся примечательными, но тут я замечаю…

– А это что за хрень? – выпаливаю я. Радом со мной ахает Грир.

Фелисити и остальные подходят к витрине, чтобы посмотреть, что я нашла: два поцарапанных серебряных браслета, соединенных цепочкой, лежат на черной вельветовой подставке. На табличке под ними написано: «ОКОВЫ МЕРЛИНА ДЖЕКСОНА, САЛЕМ, МАССАЧУСЕТС. 1692».

– О, – произносит Фелисити, у которой явно поубавилось веселости. – А это, ну, наручники. Мерлины могут зачаровывать их эфиром, чтобы заковать кого-нибудь.

– Вы имеете в виду тех, кто использует эфир, но не входит в Орден? – небрежно произносит Воугн, пожав плечами. – Вроде ведьм. До судебного процесса.

– Мерлины использовали наручники? – выдыхает Льюис, а я одновременно с этим спрашиваю:

– Салемских ведьм?

Воугн закатывает глаза, глядя на нас обоих.

– Только слабым мерлинам нужны материальные инструменты и оружие. Самые могущественные могут создавать конструкции из эфира, которые будут твердыми как алмаз.

– Это правда, – добавляет Фелисити, радостно воспользовавшись возможностью сменить тему. – Я никогда не видела, чтобы наш королевский маг использовал металлические орудия. Мой отец говорит, что эфирные конструкты Сэльвина – самые крепкие, что он когда-либо видел, а он стал оруженосцем в Северном капитуле в семидесятые, когда этот пост занимал мерлин Дженкинс.

Пока остальные следуют за Фелисити к двери, я задерживаюсь у витрины, потрясенная всем тем, что осталось невысказанным: почему изначально использовались оковы, почему они теперь на витрине и, что самое пугающее, что они говорят о мерлинах и их задачах?

Мерлины не просто охотятся на демонов.

Они охотятся на людей.

11

В главном зале остаются только пажи – с первого по четвертый год. Все держатся подальше друг от друга. Не знаю, началось ли уже состязание и каждый сам за себя, или все просто нервничают. Ник тоже не ответил бы на этот вопрос. У него не было необходимости через это проходить.

Бо́льшая часть присутствующих выглядит как второкурсники и третьекурсники. Почти все похожи на спортсменов. Есть несколько высоких и мускулистых, как пловцы. Некоторые похожи скорее на борцов, с широкими плечами и бедрами. Прочные и основательные, созданные для арены. Двое из этих пажей выглядят как особенно изощренные модели Ральфа Лорена: с бочкообразной грудью, на которой надета футболка-поло, у одного зеленовато-голубая, у другого бледно-розовая, обе трещат по швам.

Воугн, единственный паж, небрежно прислонившийся к стене, замечает, как я на него смотрю. Его злобная ухмылка на красивом загорелом лице и то, как он мне подмигивает, взывают у меня желание ухмыльнуться в ответ, оскалив зубы, так что мне становится сложно изображать невинную овечку. Я отвожу взгляд.

Еще здесь есть девушка, фигурой похожая на меня, с короткими каштановыми волосами. Ее тело словно вибрирует от напряжения. Еще несколько девушек напоминают Сару: невысокие, похожие на балерин, которые стоят, расставив ноги и развернув стопы. Держу пари, они неожиданно быстры и сильны.

Если семьи вассалов готовят детей так, как рассказывал Ник, то даже первокурсник поступает в университет, уже имея навыки обращения с оружием, если не опыт охоты на демонов. Я видела два нападения демонов, и это дает мне преимущество перед кем-то, кто не видел ни одного, но я не могу выдать, что видела подобное хоть однажды.

Ник не знает о моей стене и о Бри-После, но, похоже, считает, что я без труда смогу изобразить непонимание. Я же соврала Саре, чтобы пробраться в Ложу.

Интересно, что бы сказала Элис. Думаю, она бы заявила, что я откусила больше, чем смогу проглотить, и что если я не уберусь отсюда сейчас же, то уже не смогу сбежать, когда все повернется к худшему.

Внезапно двойные двери распахиваются, и в зал входит Тор. На ней платье с рюшами благородного синего цвета, подчеркивающее ее формы, а волосы ниспадают на плечи, яркие, как листья подсолнуха.

– Добро пожаловать. Я Виктория Морган, легендорожденная, наследница династии Тристана, третий ранг. – Она делает паузу для аплодисментов, и присутствующие в зале пажи действительно хлопают ей. Вместо того чтобы последовать их примеру, я рассматриваю ее синий браслет. Он такой же, как у Сары. А если Сара поручилась за Уитти, значит, она легендорожденная. – Сегодня начинается ежегодный процесс посвящения в наш Орден. – Ее радостный взгляд на какое-то время останавливается на мне, словно она пытается понять, что я здесь делаю. Ее глаза расширяются, когда она замечает знак Ника. – Пажи, сегодня вы принесете Обет верности. Если Обет сочтет вас достойными, вы официально станете членами Южного капитула и обретете видение – способность видеть эфир. Если вы окажетесь недостойными, то будете подвергнуты месмеризму и изгнаны. А пока ни слова до церемонии, хорошо? Следуйте за мной.

Вместо того чтобы отправиться тем же путем, что и пришла, Виктория проходит через толпу к противоположной стене.

– Тор? – подает голос Крэйг.

– Да, паж Макмахон? – отвечает она не глядя, уже открывая дверь балкона, чтобы впустить ночной воздух.

Он смотрит на остальных, а затем на меня.

– Сколько мест оруженосцев открыто в этом году?

– Ох! Извините! – Виктория разворачивается на месте, на ее лице написано удовольствие. – Как я уверена, вы все заметили, что Ник Дэвис вернулся. – Шепот, согласные кивки в толпе. – Благодаря Нику сегодня наш капитул войдет в историю сразу несколькими способами. Этот год запомнят как год, когда он примет свой титул наследника, и как год, когда пажи будут соревноваться за рекордное количество мест оруженосцев – целых три. – К моему удивлению, она показывает рукой в мою сторону, мило улыбаясь. – Кроме того, в этом году наш капитул принимает самых разнообразных пажей.

Виктория аплодирует сама себе, и половина присутствующих к ней присоединяется.

Я чувствую, как жар заливает шею и уши. Разнообразные. Она словно вручила награду самой себе. Золотую звезду. Разнообразные.

Следом за Викторией мы выходим на балкон, а потом спускаемся друг за другом по деревянной лестнице на задний двор Ложи. Здесь влажный темный вечер поглощает нас, свет исходит лишь от нескольких высоких факелов по периметру двора. Виктория велит нам выстроиться на траве и ждать, а сама уходит куда-то по тропинке, повернув за угол здания.

Я рада, что здесь плохое освещение, потому что слова Виктории по-прежнему пылают у меня внутри, и я не могу контролировать выражение лица.

Самый разнообразный набор пажей? За все время? Будто бы поэтому Ник выбрал меня?

Норрис. Маккиннон. Тор. Три комментария, три предположения, три человека, которые отделили меня от остальных из-за того, как я выгляжу, и того, что, как они предположили, я собой представляю. За сорок восемь часов.

Я закрываю глаза, поддавшись нахлынувшим эмоциям. Гневу, обжигающему щеки. Отвращению, которое вызывает самодовольное выражение лица Виктории. Глубокой усталости, которую папа называет «смертью от тысячи порезов».

Сколько еще порезов мне предстоит вынести? Хотела бы я, чтобы Элис была здесь.

Грир толкает меня локтем, и я открываю глаза.

– То, что она сказала, отвратительно.

Я моргаю, удивленная, что на этот раз слышу это от кого-то со стороны.

– Спасибо.

Кто-то из дальнего конца строя шикает на нас. Грир наклоняется ближе.

– Обо мне тоже такое говорят. Но мои родители – крупные спонсоры. Я из семьи, которая служит вассалами уже шесть поколений, и в третьем поколении паж, и я белый, так что они сразу обобщают, где, что и когда. Некоторые просто не пытаются стать лучше или узнать больше, и это заметно.

– Ага. – Я прерывисто вдыхаю. – Ага.

– Просто запомни: тебе необязательно быть лучшей. Чтобы попасть на Отбор, нам достаточно добраться до конца состязания, не проиграв и не вылетев. Хорошо, что сейчас открыто три вакансии оруженосцев вместо двух. Большие шансы, понимаешь?

– Я б так не сказал, – вклинился Уитти, стоящий справа от меня. – Чем выше ранг династии, тем больше народу будет лезть из кожи вон, чтобы получить от них титул. – Грир с мрачным видом кивает.

Это будут долгие несколько месяцев.

Давление меняется, и у меня закладывает уши. В следующее мгновение темные деревья перед нами расплываются, превращаясь в черно-зеленый узел, затем снова распрямляются со щелчком, и все становится как прежде, только перед нами стоят восемь фигур в балахонах и капюшонах. Пажи рядом со мной вскрикивают от удивления, а я настороженно принюхиваюсь к воздуху.

Где этот проклятый мерлин?

Но запах магии Сэла так и не проявляется: наверное, его уносит теплый ветер, обдувающий наши лица. Фигуры синхронно делают шаг вперед, их балахоны цепляются за траву. Тени между складками тяжелой ткани углубляются, а капюшоны натянуты так глубоко, что лица совершенно не видны. Я уверена, что все они – легендорожденные, но невозможно различить, кто есть кто. Рядом со мной Грир втягивает воздух.

Фигуры одновременно произносят:

– По одному. – И все поглощает тьма.

Абсолютная, бесконечная тьма. Еще до того как запах корицы доносится до носа, я понимаю, что месмеризм Сэла лишил нас зрения.

Сердце колотится о ребра. Кто-то вскрикивает, и звук отражается от деревьев.

– Тихо! – рявкает Воугн.

Впереди какое-то движение. Тихий шорох пары ног, ступающих по сухой траве. Ближе. Напряженное прерывистое дыхание Грира. Короткий вскрик где-то слева. Пауза. Более громкие шаги, шорох, звук удаляется. Наверное, две пары ног. Куда они забирают нас?

По одному.

Тот же цикл повторяется снова, на этот раз справа. Я слышу, как охает Уитти, а затем он и его спутник идут вперед. После уходит Грир. Потом еще кто-то. Легендорожденные-поручители забирают своих пажей?

Теперь размеренные шаги приближаются ко мне. Надеюсь, это Ник. Ближе. Сердце грозит выпрыгнуть через горло. Я не хочу, чтобы меня касались в темноте. Шум дыхания отдается в ушах. Рука берет меня за локоть, осторожно обхватывает его. Это мягкое предупреждение – все, что я получаю, прежде чем меня тянут вперед.

Меня ведут, держа сзади за плечи. Ветки трещат под ногами – кто-то идет метрах в шести перед нами. Мягкую траву сменяет рыхлая земля, затем она становится утоптанной. Тропинка. Нос щекочут запахи древесной смолы и свежих сосновых иголок. Звуки природы становятся ближе, гуще. Над нами ухает неясыть. Звонко стрекочут сверчки. Мы в лесу.

Недалеко впереди мерно шуршат две пары ног. Еще один проводник, еще один паж. Несколько минут мы идем прямо, затем поворачиваем. Еще раз поворачиваем. Вскоре я теряю счет времени. Возможно, дело в воздействии гипноза, но от запаха магии Сэла и изгибов тропинки у меня кружится голова. Мы идем десять минут. Или двадцать. Думаю, в какой-то момент мы даже дважды проходим по одному и тому же месту, но я не уверена. За Ложей сто акров леса. Мы можем быть где угодно.

Внезапно проводник останавливает меня. Он давит на мои плечи, заставляя присесть, затем теплые пальцы берут мою ладонь и прикладывают ее к гладкой холодной поверхности камня, которая обрывается сантиметров через тридцать. Ступенька. Лестница. Меня заставляют встать. Затем проводник встает передо мной и берет за обе руки. Мы осторожно спускаемся по ступенькам, шаг за шагом. Когда мы добираемся до дна, по моей спине стекает река пота. Мы снова на утоптанной тропинке. Рука проводника опускается с моего правого плеча к запястью, и пальцы скользят по костяшкам.

– Это я.

Я облегченно выдыхаю. Ник переворачивает мою ладонь и сжимает пальцы, затем подходит ближе. Я чувствую жар, исходящий от его груди, у своих плеч, а когда он наклоняется ближе, моего уха касается пахнущий затхлостью капюшон.

– Один раз сжимаешь – да, два раза – нет. Ты можешь видеть? – Я сжимаю его руку дважды. – Продолжай в том же духе.

Другими словами, пусть магия Сэла подчинит тебя. Не сопротивляйся ей.

– Слушай. Обет – это живая связь, скрепленная словом. Слова Обета вытягивают эфир из воздуха, так что он становится частью тебя. Обет верности будет знать, как и когда ты намереваешься его нарушить, но он работает как месмеризм, так что…

Он замолкает, и его слова теряются во тьме.

Я шепчу:

– Ник?

Он выпускает мою руку. Я чувствую, как он встает передо мной. Над головой высятся скрипучие сосны. Ник топчется на месте, словно поворачивается в темноте, что-то ища. Сердце ускоряется. Я щупаю языком еще не заживший след укуса на щеке.

– Что…

– Тссс.

Возмущение вспыхивает, а затем стихает, когда я слышу, как обретает форму его меч. Я представляю лицо Ника: хмурый лоб, сосредоточенный взгляд, обнаженный клинок. Громко шелестит листва. Где-то выше, справа с треском ломается ветка.

Едва слышное движение – и ладонь врезается в мою грудь так сильно, что выбивает воздух из легких.

Я падаю на землю спиной, и боль пронизывает позвоночник.

Сверху доносится тихий рык – жесткий лязг металла о металл.

Тонкий свист клинков, сталкивающихся друг с другом.

– Что ты делаешь? – с напряжением в голосе вскрикивает Ник.

– Ты привел тенерожденного на нашу землю, на нашу священную церемонию, и ты спрашиваешь, что я делаю?

Сэл!

Адреналин проносится по венам, и я слышу голос Ника, произносящий третье правило: «Никогда не позволяй Сэльвину Кейну застать тебя в одиночестве. Он не должен узнать, на что ты способна».

Я отчаянно отползаю назад, цепляя пальцами грязь и щебень.

Обжигающе горячая рука хватает меня за лодыжку.

Удар, стон. Хватка слабеет.

Невозможно сильные пальцы впиваются в мою руку. Боль, как от кинжалов. Я кричу.

Тяжелый удар плоти о плоть. Кулаком?

Пальцы Сэла разжимаются.

Напряженное дыхание надо мной. Ник между нами. Мое сердце колотится в панике. Насколько я могу доверять ему сейчас, знаю ли я, на что способен Сэл?

– Она не тенерожденная!

– Три ночи подряд встать на пути Ордена – это не случайность! Я стирал ей память дважды, и все же она здесь! Ихэль…

– Боже, Сэл, – стонет Ник. – Ихэль?

Это еще что? Еще один демон? Они произносят это слово с ударением на коротком «и» в начале, за которым звучит гортанное «х».

– Я решил привести Бри сегодня. Она мой паж. Мой. Ты принес Обет служить…

– И я исполняю свой Обет. – Ветер поднимается, как только запах магии Сэла доносится до моего носа. Слышен плотный ритмичный гул, словно маленький циклон набирает силу.

– Сэл… – предупреждает Ник.

– Тварь поработила тебя, – рычит Сэл. Электричество искрит у моего носа и щек. Поднимается ветер, и что-то потрескивает. Воздух наполняется озоном.

– Не делай этого…

– СЭЛЬВИН!

Мужской голос проносится по лесу, и циклон тут же стихает.

Сзади приближаются шаги. Они тихие и размеренные, но тяжелый выговор пожилого мужчины скрывает еле сдерживаемую ярость.

– Ты не стал бы применять эфир против моего сына, да, королевский маг?

Еще одна пауза. Даже в темноте, порожденной магией Сэла, от висящего в воздухе напряжения у меня встают дыбом волосы на руках.

– Нет, мой господин.

Мой господин?

Доктор Мартин Дэвис – отец Ника – подходит ближе, и запах его одеколона окутывает меня, как огромный тяжелый плащ.

– Что ж, это хорошо. Потому что если бы ты это сделал, этот твой Обет прожег бы дыру в твоем горле примерно сейчас. – Звучит отчасти как констатация факта, отчасти как предупреждение. Сэл тоже это понимает: в последовавшей тишине я слышу, как он скрипит зубами.

– Да, мой господин.

– Николас.

То, как доктор Дэвис затаив дыхание произносит имя сына, заставляет меня задуматься о том, как часто они вообще видятся.

– Папа.

– «А им все больше не везет, они в нем видеть человека не желают. Есть и другие, мнящие, что он с небес сошел на землю»[5].

– Теннисон, – настороженно отвечает Ник.

– Конечно.

В их голосах столько напряженной отстраненности. Что же случилось в их семье? Что разделило их?

Доктор Дэвис тяжеловесно ступает рядом со мной.

– Боже! А кто эта прекрасная леди?

Я застыла на земле, все тело пронизывает адреналин. Чьи-то пальцы легко касаются моего плеча.

– Могу я помочь вам подняться? – Я киваю, и он подхватывает меня под локоть и мягко тянет вверх, помогая встать.

Еще одна пара рук подхватывает меня под другой локоть. Доктор Дэвис позволяет сыну подтянуть меня к себе.

– Это Бриана Мэтьюс, мой паж.

Дэвис резко вдыхает.

– Твой паж? – Надежда звучит в его голосе, подобно подводному течению. – Это означает… ты…

– В последнюю минуту решил.

Щелчок и лязг – Ник убирает меч.

– Ах. – Я чувствую, как отец Ника взвешивает слова, решая, что сказать дальше, как будто если он скажет что-то не то, его сын убежит в лес. Наконец он произносит: – Уверен, что ты понимаешь, как много это для меня значит. И для всего Ордена.

– Ага. – Смирение в голосе Ника застает врасплох, и у меня сжимается желудок. Это я вынудила его. И это из-за меня в его словах теперь столько тяжести?

В голосе доктора Дэвиса смешиваются гордость и благоговейный испуг.

– Мой сын заявляет права на титул и представляет своего пажа, и все это за одну ночь. Это… нечто. – Его следующие слова обращены ко мне: – Не знаю, как именно вы повлияли на то, что мой сын передумал, но, если дело в вас, считайте меня вечно благодарным. Я в долгу перед вами, Бриана. Добро пожаловать.

Пауза. Я должна ответить?

Я тихо бормочу:

– Спасибо.

Дэвис откашливается.

– А теперь я хотел бы услышать объяснение, почему вы оба дрались.

Ник тут же отвечает:

– Сэл решил, что почувствовал тенерожденного здесь, в лесах, но ошибся. Наш мерлин бдителен, как всегда.

Я задерживаю дыхание, ожидая, что Сэл вмешается со своей версией, но он ничего не говорит.

Дэвис потрясен.

– Здесь? Тенерожденные никогда не были настолько дерзкими, чтобы открыть врата на нашей земле, когда под одной крышей собралось столько легендорожденных. Сэльвин, это правда?

Молчание. Я не понимаю, почему Сэл не возражает. Всего несколько минут назад он был настолько уверен, настолько полон целеустремленной ярости.

– Мы полагаемся на твои чувства, сынок. – Дэвис задумчиво хмыкает. – Или твои способности становятся непредсказуемыми, королевский маг?

Пауза. Сэл коротко отвечает сквозь стиснутые зубы:

– Такой риск всегда существует, лорд Дэвис.

– Ты выглядишь несчастным, мальчик. Как учит Евангелие от Луки, давайте праздновать и радоваться возвращению Николаса, ибо «он был потерян и нашелся». – Еще одна пауза, которой Сэл мог бы воспользоваться, чтобы возразить, но он этого не делает. – Бри, я должен извиниться и за своего сына, и за Сэльвина. Эти двое как масло и вода с самого детства. – Я киваю. Дэвис, удовлетворенный, идет дальше по тропе. – Давайте направимся к часовне. Не хочу заставлять других ждать. Не в такую ночь, как эта.

Ник ведет меня вперед. Со стороны Сэла не доносится ни слов, ни движений. Я могу различить лишь шаги Ника и его отца.

12

Когда гипноз Сэла развеивается, зрение возвращается мгновенно. Будто свет погас, а потом зажегся. Это настолько сбивает с толку, что Грир рядом со мной падает лицом вперед, уперевшись руками в землю. Мы все – пять пажей-первогодков – растерянно моргаем, когда мир вокруг снова возвращается. Мы стоим на коленях, пытаясь соотнести то, что видим, с тем, что слышим: звук воды, струящейся по камням где-то неподалеку – возможно, ручей – дальше в лесу, справа от нас. Убывающая луна освещает нас сверху, так что листва из зеленой становится серебряной. Мы стоим на коленях перед низким круглым алтарем, расположенным на каменной плите, и наши лица подсвечивают мерцающие свечи.

Восемь легендорожденных стоят перед нами, выстроившись вдоль дальней дуги каменного круга. Низко надвинутые капюшоны скрывают лица. Пять новых фигур в серых робах – рискну предположить, что это те, кто уже являются пажами, – стоят справа и слева от них. В середине человек в темно-алом балахоне с золотой отделкой. Его капюшон откинут назад как раз настолько, чтобы можно было увидеть его лицо. Доктор – нет, лорд – Мартин Дэвис. Он выглядит почти так же, как на портрете.

Он делает шаг вперед, его руки скрыты в длинных рукавах. Когда он говорит, его голос звучит звонко и ровно.

– Меня зовут лорд Мартин Дэвис, и я наместник Южного капитула и его территорий. Каждого из вас пригласил легендорожденный член Ордена, который считает вас достойными инициации в качестве пажей. Вы, пятеро, стоите на коленях перед нами, потому что в вас есть искра вечного потенциала.

Часовней здесь называют круглую синевато-серую каменную плиту с проблесками серебра, расположенную посреди поляны. Она выглядит древней, истертой и тяжелой, будто монета, которую много лет назад обронил здесь великан. Сосны тянутся вверх, тесно окружая эту поляну, обступая нас со всех сторон, так что просветов не видно. Я понятия не имею, где мы и в каком направлении Ложа. Мы в изоляции, здесь, на этом замкнутом круге, и от милости других зависит, выйдем ли мы отсюда.

Все инстинкты велят мне бежать. Несколько километров – и я снова вернусь в реальный мир, где нет никаких ритуальных плит, балахонов и магических Обетов. Но это не реальный мир, так ведь? Это поверхность, внешний вид которой поддерживает Орден. А сам он действует под ней, на краях, в тени. Я не могу сбежать. Остаться здесь и сыграть эту роль – единственный способ узнать правду.

– Сегодня, в этой часовне, вы посвятите себя нашему Ордену и его миссии, приняв Обет верности. Наша работа остается невидимой для тех, чьи жизни мы защищаем, и они нас не вознаградят. А значит, нет Обета более священного. Но сначала давайте познакомимся.

Только потому что мы смотрим снизу вверх на лорда Дэвиса, я замечаю движение над его плечом. Метрах в десяти над нами, среди деревьев, тьма растекается и обретает форму. Не задев ни единой ветки, по длинной плавной дуге на землю опускается фигура в черном балахоне. Сэльвин приземляется, присев, и другие пажи испуганно отшатываются. Рядом со мной Уитти издает почти беззвучный возглас удивления.

Ник говорил, что другие пажи знали об Ордене бо́льшую часть жизни, но только в теории. Только с чужих слов. Их учили, готовя к битвам, которые им только предстоят, им рассказывали об эфире, который они никогда не видели, но знание – не то же самое, что практический опыт. Я не осуждаю их за страх. Для нормального человека такой прыжок обернулся бы переломами, кроме того, никто из нас не заметил присутствия Сэльвина Кейна. Я бы тоже испугалась, если бы это была моя первая встреча с ним.

Мерлин поднимается одним грациозным движением, бесшумный, как пантера, и с такими же горящими глазами. В свете свечей серебряная нить, которой украшены края его балахона, кажется живой: тонкая белая линия, обрамляющая лицо, электрический разряд обвивает запястья. Его волосы под капюшоном настолько темные, что я едва могу отличить их от ткани. Он, как хищный зверь, принадлежит ночи. И, подобно хищнику, он оценивает нас. Когда его мерцающие золотые глаза находят меня, я невольно вспоминаю строчку из детской сказки: «Это чтобы лучше видеть тебя, дорогая».

Теперь, когда я знаю, что представляют собой мерлины, я вижу лишь высокомерие Сэла, а сквозь него высокомерие того мерлина, которого я встретила раньше. Я вижу человека, который украл мои воспоминания. Бойца, который, возможно, отобрал у меня мать.

Я должна следовать правилам Ника. Я должна бояться. Вместо этого я, стоя на коленях, поднимаю голову. Позволяю непокорности проникнуть во взгляд. Даже этот едва заметный жест – как пустить кровь в море с акулами, но мне все равно.

Сэлу не все равно. Я вижу, как дергается мышца у него на подбородке, и эфир вспыхивает у него на кончиках пальцев – но, когда лорд Дэвис хмурится, глядя на него, Сэл тушит пламя, крепко сжав кулаки. Он кривит губы, когда я довольно смотрю на него.

– Южный капитул рад называть Сэльвина Кейна своим королевским магом. Существование мерлинов – первое из многих откровений, доступных только принесшим Обет членам Ордена.

Словно по команде Сэл отходит к дальнему концу алтаря и становится по стойке «вольно».

Размеренный голос Дэвиса течет над нами, словно речь священника, наставляющего паству.

– Сегодня вы повторите древние Обеты, которые приносили средневековые воины. В те дни люди посвящали себя высшим силам и великим миссиям, оставляя позади мелкие беспокойства и земные тревоги. Подобным образом создан и наш Орден. Наши друзья-вассалы и их современные феоды – нижние конечности Ордена. Без них мы не смогли бы пройти через пятнадцать веков этой войны, не перешли бы из Средних веков в современность. Пажи – левая рука: когда вы принесете Обет, вам будет даровано видение, чтобы вы могли держать щит, пока мы сражаемся в тенях. Мерлины – это правая рука, меч и кулаки Ордена. Наши хранители и наше орудие против тьмы. Легендорожденные наследники и оруженосцы – сердце. Их священные династии вдохновляют нашу миссию с самого начала. Регенты – это позвоночник, ибо они направляют наши глаза и энергии на самые важные и срочные задачи.

Дэвис делает паузу, давая нам осознать эту метафору.

– А когда пробуждается наш король, он становится головой и короной и ведет нас к победе по божественной воле.

В ночи поднимается шепот. Ш-ш-ш-ш. Звук доносится от других пажей и легендорожденных, стоящих за спиной у Дэвиса. Они одновременно поднимают руки к груди и ритмично трут большим пальцем остальные. Одобрение.

Когда Дэвис поднимает руку, шепот смолкает.

– Гордитесь тем, что вас пригласили, но знайте, что возможно намного большее. Сегодня многие из вас носят цвета и символы династии, которой служит ваша семья и которой будете всегда служить вы в качестве пажей. Но на Отборе те, кто удостоится титула оруженосца, примут цвета и символ наследника, которому будут служить. И его династии вы будете служить по своей воле. – Пауза. – У вас нет титулов, но у вас есть имена. Мы должны знать, кто вы, и знать, какую кровь вы приносите на службу нам.

– Назовите свое имя и происхождение.

Голос Сэла застает меня врасплох.

Это первый раз за час, когда нас о чем-то спрашивают. Воугн не медлит:

– Воугн Ледфорд Шефер Четвертый, сын Воугна Ледфорда Шефера Третьего, вассал династии Бора.

Льюис откликается следующим:

– Льюис Уоллес Данбар, сын Ричарда Кельвина Данбара, вассал династии Оуэна.

Следующим быстро вступает Грир:

– Грир Лейтон Тэйлор, дитя Холтона Флетчера Тэйлора, вассал династии Ламорака.

Я лихорадочно размышляю, пока Уитти рядом со мной отвечает на вопрос. Что мне сказать? Не мамино же имя, верно? Нет, папино!

Когда наступает мой черед, я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова.

Резкое шипение пронизывает ночь и бьет меня, словно плетью, заставляя сердце забиться быстрее. Неодобрение. Уши горят. Давление нарастает. Нет! Стена! Не время для Бри-После и ее гнева.

Дэвис поднимает руку, и голоса смолкают.

– Твое имя, – тихо повторяет Сэл.

На этот раз мне удается ответить:

– Бриана Ирен Мэтьюс, дочь Эдвина Симмонса Мэтьюса.

Часовня тихо ждет последних слов, уже зная, что я их не произнесу. Не вассал. Не служила династии. Кто-то в ряду легендорожденных свистит. Воугн подавляет смешок.

Голос Дэвиса рассекает тишину, сдержанный и угрожающий.

– Не становитесь жертвами высокомерия. Связь с этим Орденом – не клятва личной верности. Разумеется, ведь Теннисон говорил: «Слово человека есть Бог в его душе»[6]. Сегодня вы отрекаетесь от всех других обещаний, кроме одного: служить Ордену не как индивидуумы, а как единое целое.

Напряжение отпускает. Я мысленно благодарю отца Ника, чей властный взгляд устрашил даже Воугна.

– Кто приведет Воугна Шефера, чтобы принести Обет верности?

Вперед выступает легендорожденный, откидывая капюшон.

– Я.

Это тот парень, которого мы видели в Ложе, Фитц. Он опускается на колени напротив Воугна и вытягивает одну руку, положив предплечье на камень, ладонью вверх, а вторую рядом, ладонью вниз. Сэл опускается на одно колено на противоположной стороне алтаря и кладет длинные пальцы на поверхность, усыпанную серебристыми вкраплениями. Волна магического пламени, исходящего от его пальцев, проходит по алтарю волной, от Воугна ко мне.

– Сегодня ты даешь Обет нам, и через твоего поручителя-легендорожденного Орден дает Обет тебе. – Дэвис кивает Воугну.

Воугн берется левой рукой за руку Фитца и поднимает правую. Когда он говорит, мою кожу начинает покалывать. Я чувствую, как эфир наполняет эти слова, хотя не я их произношу.

– Я, Воугн Ледфорд Шефер Четвертый, предлагаю свою службу Ордену во имя нашего короля. Я клянусь быть щитом Южного капитула и глазами и ушами его владений. Я клянусь помогать в его битвах и вооружать его воинов. Я клянусь хранить его тайны и держать в секрете все, что вижу и слышу, отныне и впредь.

Фитц откашливается.

– Наказание за нарушение этого Обета – полное стирание памяти и низвержение во тьму незнания, без возможности вернуться к свету. Ты принесешь эту клятву?

– Да.

На другом конце алтаря Сэл кивает, разрешая Фитцу действовать дальше.

– Я, Фитцсиммонс Соломон Болдуин, наследник династии Бора, принимаю твой Обет от имени нашего древнего Ордена и приветствую твое служение. Мы даруем тебе видение, чтобы ты мог видеть истинный мир, пока твое сердце хранит верность.

Яркая вспышка серебристо-синего магического пламени проходит по руке Фитца, лежащей на алтаре. Он напрягается, а затем пламя проходит по его другой руке, переходя на пажа. Оно окружает запястья Воугна и окутывает его плечи. Воугн, который теперь обладает видением, наблюдает, как Обет впитывается в его кожу.

Следующими идут Льюис с Фелисити. Затем Грир с Рассом. С каждым Обетом в моем сердце возникают все новые сомнения, ведь я знаю, что вовсе не собираюсь сдерживать обещание. Ник говорил, что Обет – как гипноз Сэла, но насколько он похож на него? Я никогда не противостояла магии Сэла в реальном времени, только постфактум. К тому моменту, как Уитти начинает произносить Обет, мое сердце гулко колотится. Я невольно смотрю в сторону алтаря, на Сэла, который оглядывается на меня прищурившись, как будто способен услышать страх в моем сердце.

Дэвис прерывает мои размышления.

– Кто из присутствующих приведет Бриану Мэтьюс к Обету верности?

– Я.

Высокая фигура выступает из круга. Ник откидывает капюшон и идет к алтарю, его глаза печальны. Он останавливается напротив меня, и я вцепляюсь рукой в его предплечье, как только он кладет его на алтарь, отчаянно ища что-то знакомое, что-то, чему я смогу доверять среди всего этого. Он встречается со мной взглядом, его пальцы ободряюще сжимают мой локоть.

Я судорожно вдыхаю, поднимаю правую руку и начинаю:

– Я, Бриана Ирен Мэтьюс, предлагаю свою службу Ордену во имя нашего короля.

Я останавливаюсь и охаю. Я чувствую, как слова проникают внутрь, оплетают мои ребра. Ник взглядом показывает мне продолжать.

– Я клянусь быть щитом Южного капитула и глазами и ушами его владений. Я клянусь помогать в его битвах и вооружать его воинов. Я клянусь хранить его тайны и держать в секрете все, что вижу и слышу, отныне и впредь.

Голос Ника разносится по Часовне, громче и яснее, чем у тех, кто говорил до него.

– Наказание за нарушение этого Обета – полное стирание памяти и низвержение во тьму незнания, без возможности вернуться к свету. Ты принесешь эту клятву?

Холодная волна Обета скользит вокруг пальцев. Он струится по спине, как водопад, пока не покрывает меня всю. Я поеживаюсь, перенося вес с правого колена на левое. Кто-то свистит, и Дэвис поднимает руку, заставляя этого человека замолчать.

– Да.

Это не сработает. Обет поймет, что я вру. Они все узнают…

Внезапно боль пронзает руку. Это Ник вцепился в нее так сильно, что наверняка останутся следы. Я встречаюсь с ним взглядом, и он едва заметно кивает, призывая сконцентрироваться на том, как сильно его ногти впиваются в мою руку. Я гонюсь за этим ощущением, словно преследуя кролика в лесу, – и древний Обет отпускает свою хватку.

Сообразительность Ника спасла меня. Возможно, спасла нас обоих.

Теперь у Ника перехватывает горло. Только со второй попытки ему удается заговорить.

– Я, Николас Мартин Дэвис… – Ник судорожно выдыхает, словно черпая силу из глубокого колодца. – Я…

Когда он снова смотрит на меня, его взгляд наполняет меня ужасом. В нем читаются боль, гнев. Затем смирение.

Когда голос Ника разносится по часовне, легендорожденные задерживают дыхание.

– Я, Николас Мартин Дэвис, наследник и потомок короля Артура Пендрагона Британского, сына Утера Пендрагона, обладателя Каледволха, клинка Экскалибура, первого среди равных за Круглым Столом в священной войне с тенерожденными, принимаю твой Обет от имени нашего древнего Ордена.

Печальными усталыми глазами Ник наблюдает за тем, как потрясение отражается на моем лице.

Я едва чувствую, как эфир, который посылает Сэл, пульсирует, проходя по руке Ника, а затем по моей. Мы по-прежнему неотрывно смотрим друг другу в глаза, но все остальное изменилось.

Король Артур Пендрагон Британский.

Наследник и потомок.

– Я принимаю тебя на службу. Я дарую тебе видение, чтобы ты могла видеть истинный мир, пока твое сердце хранит верность.

«Почему ты мне не сказал?» – мысленно спрашиваю я, глядя на него. Он вздрагивает.

Его слова крутятся на языке, когда пламя обвивает руки, как серебристо-белые змеи. Магическое пламя окутывает меня, не проникая под кожу.

«Ты говорил, что не врешь».

Он замечает, как обвиняюще я на него смотрю. Убирает руку. Встает, поворачивается так, чтобы его лицо скрыла тень.

Дэвис хлопает в ладоши, привлекая наше внимание.

– Встаньте, братья и сестры, Верные пажи «Ордена Круглого Стола» и поклявшиеся в верности слуги Круглого Стола.

Наконец-то серьезная атмосфера этой ночи нарушается, и мы снова становимся подростками и студентами. Пажи, стоявшие у нас за спиной, радостно вскрикивают, легендорожденные свистят. Я встаю на затекшие ноги, чувствуя, как внутренности скручиваются в тугой узел.

Никто не замечает, что Обет верности никак не повлиял на мою способность видения. Никто вообще меня не замечает.

Сэл по-прежнему стоит на коленях у края алтаря, склонив голову на камень, прижав ладони к поверхности. На мгновение мне кажется, что он причинил себе вред или переутомился, проводя обряд Обета, но эти мысли тут же рассеиваются.

Сэл не выглядит как человек, которому больно, – он выглядит пьяным: глаза полуприкрыты и расфокусированы, щеки раскраснелись, рот приоткрыт, дыхание шумное. Он проводит языком по нижней губе и поднимает взгляд, заметив, что я его рассматриваю. Я смущенно отворачиваюсь.

Уитти хлопает меня по спине, поздравляя, и я отвечаю ему улыбкой, поскольку не знаю, что еще сделать.

Сэл, назвавший Ника блудным сыном. Фелисити, безмолвно глядящая на него так, словно узрела второе пришествие. Потрясение на лице Сары, когда я произнесла его имя. Я так сосредоточилась на том, как бы мне открыть тайны Ордена, что перестала думать о том, почему все так реагировали на Ника. Я думала о том, что Ник значит для меня, но не о том, как его видят все остальные.

Подняв взгляд, я замечаю, что Ник настороженно смотрит на меня, словно ждет, что я сама додумаюсь до правды.

Думаю, я поняла…

Он потомок короля Артура.

Дэвис призывает нас к порядку.

– Давайте закончим торжественной клятвой нашему вечному Ордену.

Новые пажи переглядываются. Мы не знаем текста, но, похоже, от нас ожидают, что мы научимся на практике.

Все как один произносят хором, и, хотя мне не различить голоса Ника, я знаю, что он присоединился к остальным.

«Когда поднимутся тени, поднимется и свет, когда прольется кровь, кровь призовет. У Королевского Стола, ради могущества Ордена, мы храним верность нашим вечным Обетам, Наследие – это Закон».

Дэвис поднимает взгляд к звездам, произнося благословение:

– Именем святой райской земли, Род есть…

Ночь разрывает крик, от которого кровь стынет в жилах, и все замирают. Крик эхом отражается от деревьев, от камня под нашими ногами. Я поворачиваюсь, высматривая его источник, а затем крик раздается снова – вопль боли, от которого волосы на затылке встают дыбом.

За спиной у остальных Фелисити стоит на коленях, сжимая руками виски. Все расступаются, а Расс бросается к ней.

– Флик? Флик, ответь мне! – Она кричит снова, крик переходит во всхлип. – Фелисити?

– Какого черта? – выдыхает Уитти рядом со мной. – Что с ней происходит?

– Королевский маг! – окликает Дэвис через плечо. – Ей нужна помощь.

– Фелисити! – снова кричит Расс.

– Оруженосец Коупленд. – Сэл встает рядом с ним. Расс поворачивается, на его лице отображается смесь страха и тревоги. – Пришло ее время. Отойдите.

Расс качает головой.

– Нет-нет, это невозможно…

– Оруженосец Коупленд, – настойчиво произносит Дэвис. Расс в отчаянии смотрит то на одного, то на другого, затем позволяет Сэлу увести его в сторону от Фелисити, которая в агонии катается по земле.

Крэйг Макмахон встает рядом со мной.

– Это невозможно. Слишком рано.

– Что невозможно? – спрашиваю я.

Фелисити издает долгий и громкий стон. Ее голова запрокинута, глаза пусты. Из ее горла вырывается голос – глубокий, мужской.

«Пусть я могу пасть, я не умру, но призову кровь к жизни».

Она безвольно падает вперед.

Расс поднимает ее и замирает, она безвольно лежит в его руках.

– Я отнесу ее обратно в Ложу. Ей надо отдохнуть.

Сэл останавливает его.

– Я быстрее и сильнее. Давай я ее возьму.

Расс медлит мгновение, стиснув зубы. Затем кивает и осторожно передает безвольное тело Фелисити Сэлу, который легко поднимает ее. Не говоря больше ни слова, Сэл бегом скрывается среди деревьев.

Как только он исчезает, толпа взрывается шумом – по крайней мере пажи. У легендорожденных каменные лица. Один из пажей третьего года качает головой, бормоча: «Она четвертого ранга. Это неправильно». Одна фраза поднимается над общим гулом.

– Слишком рано.

Дэвис призывает всех успокоиться, но присутствующие замолкают только после слов его сына:

– Почему он призвал ее?

Толпа расступается вокруг Ника.

Дэвис удивленно моргает.

– Ты знаешь это так же хорошо, как и я, Николас, мы не контролируем пробуждение наших рыцарей. Мы лишь инструменты. Они призывают нас, когда в этом есть нужда.

– Когда есть нужда, но обязательно по порядку рангов, – добавляет Ник. – Рыцари с первого по пятый ранг не призывали своих наследников десятки лет. Фелисити четвертого ранга, а значит, пятый должен быть пробужден. Когда был призван наследник Кая?

Другие перешептываются. Кивают.

Если бы Элис была тут, она сказала бы, что уже поздно. Теперь я знаю, что наследники – потомки рыцарей Круглого Стола, и ими – их личностью – овладевают духи их рыцарей…

Что я наделала?

В голосе Дэвиса снова проявляются властные нотки.

– Это не собрание капитула. Мы обсудим эти вопросы, когда вернемся в Ложу.

– Нет. – Ник поднимает голову. – Мы должны обсудить это здесь. Почему Ламорак призвал ее сейчас, папа? Почему сейчас?

Дэвис раздувает ноздри, но прежде чем он успевает что-то ответить, из темноты в ответ на вопрос Ника раздается громкий рык.

На мгновение все застывают. Думаю, из-за того, что не верят в происходящее. Тенерожденный здесь?

Еще один рык, следом высокий кошмарный вой, уже очень хорошо мне знакомый.

Адский пес.

13

Все вокруг приходят в движение, а я, дрожа, застываю на месте. Я думала, они встречаются редко. Думала почему-то, что больше не увижу их. По крайней мере пока я среди легендорожденных. Пока я собираю информацию. Я думала, это ритуал, инициация. В худшем случае испытание для новичков, а не…

Дэвис быстро раздает приказы, и в толпе будто взрывается бомба.

– Пробужденные наследники и оруженосцы, в первый ряд! Остальным выстроиться за ними. Пажи – назад, к Ложе!

Тишина взрывается движением, люди разбегаются сразу в нескольких направлениях. Воины спешат занять позиции.

Следующие события происходят словно в замедленной съемке.

Легендорожденные без колебаний сбрасывают балахоны и двигаются отработанно и четко, выстраивая оборону в два ряда. Пятеро стоят позади, вытаскивая оружие из перевязей, ножен и скрытых ремней – кинжалы, раздвижные посохи и мечи. Сара и Тор натягивают одинаковые луки. Только трое ребят без оружия выходят вперед: парень с нежным лицом, который приветствовал Ника в холле; Фитц и какой-то высокий рыжий парень. Я щурюсь, пытаясь различить его лицо, потому что в нем что-то кажется мне знакомым. Когда он поворачивает голову, я понимаю, что действительно знаю его. Это Эван Купер, бойфренд Шарлотты.

Первобытная часть мозга убеждает меня бежать к Ложе вместе с остальными как можно быстрее, но я не могу отвести взгляд от трех легендорожденных, которые смело противостоят тьме, приготовив к бою пустые руки. О чем они думают? Где их оружие?

Со свистом, как от пламени, поглощающего воздух, вокруг ладоней каждого из этих троих загорается магический огонь. Он окружает их дымящейся спиралью, потом поднимается по их рукам, как сверкающие змеи. В следующую секунду эфир в их руках превращается в оружие. Фитц и Эван держат одинаковые сверкающие мечи. Парень с нежным лицом держит два светящихся кинжала размером с мое предплечье. Но магическое пламя продолжает подниматься по их телу. Не дыша, я наблюдаю, как оно течет по их плечам и ногам, превращаясь в сияющие серебристые пластины. Эфир поднимается к их горлу, ниспадает по груди, превращаясь в кольчугу. На руках он превращается в латные перчатки.

Броня. Эфирная броня.

С другой стороны снова доносится вой. У меня холодеет кровь. Не один адский пес, а два?

– Разделиться! – кричит Дэвис. Парень с кинжалами бросается на другую сторону часовни, увлекая с собой еще трех легендорожденных.

– Бри! – В поле зрения поднимается Ник, заслоняя ребят в эфирной броне. – Что ты еще здесь делаешь? Возвращайся в Ложу! Немедленно! – Я отворачиваюсь от поляны, но другие пажи уже исчезли в лесу. Мне нужно было пойти за ними. Я понятия не имею, как вернуться. Понятия не имею, в какую сторону бежать. Ник понимает это одновременно со мной и показывает мечом мне за спину. – Туда. Беги. Не останавливайся.

Я со всех ног бросаюсь в лес, адреналин разливается по венам. Я едва вижу, что вокруг, но продолжаю двигаться, ломая кусты. Заросли царапают лицо и ноги. Я спотыкаюсь.

Крики раздаются у меня за спиной, когда легендорожденные сталкиваются с адскими псами.

Снова рык.

Тишина.

Я поворачиваюсь. Они убили демонов? Все кончилось?

Внезапно меня окатывает запах плесени и тепла, запах затхлой воды. Он стоит в горле. Запах гнилого дерева, запах смерти. Запах чего-то, что не видело солнца очень, очень долго.

Слева от меня словно ломается бревно.

Повернувшись, я вижу в нескольких десятках сантиметров от меня два бездонных алых огня в темноте. Светящиеся кровавые фонари. Один моргает. Потом другой.

Не фонари.

Глаза.

Вскрикнув, я отступаю назад. Затем голос. Тошнотворный хруст костей, громкий и острый.

– Ты нам поможешь.

Ужас становится невыносимым. Я разворачиваюсь, но глаза появляются передо мной. Из-за деревьев выступает трехметровая фигура.

Сначала мне кажется, что это огромный человек, но она движется неестественно. Суставы будто не в тех местах. В серебристом свете, льющемся сверху, я вижу широкую грудь и толстые конечности, покрытые мхом. Мерцающая, блестящая зеленая жидкость вытекает из открытых ран на пятнистой коже. Лицо натянуто на раздутую голову, похожую на луковицу. Раззявленные челюсти соединены двумя длинными полосками гнилой плоти. Язык существа двигается вперед-назад, как у змеи, пробующей воздух. Демон довольно гудит.

– Да. Ты нам поможешь.

Я бросаюсь в сторону, но демон тоже движется. Быстрее, чем я могу заметить, и теперь он смотрит на меня с другой стороны, наклонив голову набок, словно ожидая ответа.

Я думаю быстро, сердце колотится в груди. Я не могу убежать от него, это ясно. Куда бы я побежала, если бы могла? Я по-прежнему ближе к легендорожденным, чем к Ложе. Демон, похоже, не хочет съесть меня, в отличие от адских псов, – пока что.

Я боком смещаюсь в сторону поляны, не отрывая взгляда от существа.

– Помочь тебе? Уверен… уверен, что я для этого лучший кандидат?

Губы складываются в голодную улыбку, обнажая два ряда черных зубов, которые изгибаются внутрь, как косы.

– Да, – произносит он и бросается вперед, прежде чем я успеваю что-то сказать.

Демон перекидывает меня через плечо, как мешок зерна, так резко, что у меня начинает кружиться голова. Склизкая горячая рука подхватывает меня под колени и крепко держит. Крик назревает в горле, но я давлюсь гнилостным запахом, исходящим от тела демона.

Все расплывается, затем демон резко останавливается, так что мой подбородок ударяется о его мокрую спину. Меня тошнит. К лицу липнет плесень.

Прежде чем я успеваю сориентироваться, демон поднимает меня, так что я повисаю в воздухе, будто кукла, ноги болтаются над землей. Я пытаюсь вырваться, но он лишь хватает меня крепче, так что перехватывает дыхание. Мне не хватает воздуха.

Мы снова у часовни, где восемь легендорожденных и лорд Дэвис окружили второго адского пса. Фитц и Ник как раз пронзают его копьями, когда демон, держащий меня, испускает адский вопль:

– Пендрагон!

Все одновременно поворачиваются.

Отец Ника бросает взгляд на сына, призывая его замолчать, и делает шаг вперед. Дэвис берется за рукоять двуручного меча в ножнах, скрытого под балахоном у него на боку.

– Зачем ты пришел, ихэль?

– Кто из вас Пендрагон?

Дэвис по-прежнему разговаривает непринужденно, спокойно. Просто джентльмен с Юга приветствует приезжего.

– Я тот, кого ты ищешь. – Он бросает взгляд на меня. – У тебя один из наших пажей. Отпусти ее, и мы поговорим. Только ты и я.

Демон стучит зубами, явно выражая недовольство. Цок-цок-цок.

– Ее будет несложно разобрать на части, хитрец.

Острые, как бритвы, когти оставляют пылающий след на моей щеке, распарывая кожу. Я кричу.

– Прекрати! – кричит Ник, бросаясь вперед.

Рука Дэвиса сжимается в кулак. Наверное, это сигнал, потому что остальные легендорожденные тут же окружают Ника, не давая ему сдвинуться с места. Охраняя его. Его лицо пылает яростью.

Демон показывает на Ника сочащимся жижей когтем.

– Мы ищем его.

– Мы? – произносит Дэвис. На его лице тревога и любопытство.

– Отдай его нам, легендорожденный. – Рука демона медленно сжимается вокруг моей груди, и черная боль застилает мне глаза. Одно из моих ребер сгибается, сгибается…

– Я так не думаю.

Дэвис бросается вперед, на бегу обнажая клинок, но он недостаточно быстр. Вихрь ударов, и вот уже демон держит старика за горло большой лапой, другой по-прежнему удерживая меня. Меч Дэвиса падает на камни с громким лязгом.

– Нет! – кричит Ник, отталкивая Расса и Фитца. Он попадает локтем Фитцу в нос, сбивает с ног второго парня, но Эван занимает место Фитца, прежде чем Нику удается вырваться из круга. Кровь струится по лбу Эвана, но он крепко стоит на ногах.

Демон поднимает Дэвиса высоко в воздух. Отец Ника вцепляется в его лапу обеими руками, хрипло пытается вдохнуть, его глаза выпучиваются. Его лицо становится красным.

– Я убью их обоих, пока ты смотришь, Пендрагон, – рычит Демон, сжимая Дэвиса настолько сильно, что его лицо стало фиолетовым. – А потом я заберу тебя.

– Ты слишком много болтаешь.

Я никогда не думала, что буду рада услышать этот голос. Сэл прыгает на спину демону и берет его голову в захват. Демон рычит, роняет меня на землю и швыряет Дэвиса через поляну. Отец Ника ударяется о дерево с тошнотворным звуком и падает на каменную плиту безвольной грудой.

Я отползаю назад, едва увернувшись от огромной, похожей на пень ноги. Демон пытается дотянуться до спины или волос Сэла, чтобы скинуть его, но тот держится крепко, уворачиваясь от его когтей.

Пара сильных рук хватает меня под мышки и тащит вверх, подальше от схватки.

К моему удивлению, это Сара, та девушка с короткой стрижкой.

– Держись подальше, – напоминает она еще раз, когда мы оказываемся достаточно далеко. Затем она бежит туда, где половина присутствующих, включая Ника, собралась рядом с Дэвисом. Отец Ника не двигается. Боже.

Демон и Сэл сражаются – черно-зеленый вихрь. Никто больше не рискует вмешаться в схватку, да и с чего бы? Никто больше не справится. Когда двое противников бросаются друг на друга, от их столкновений дрожит земля. Они катаются по земле, слышны гулкие удары кулаков. Через несколько минут рубашка Сэла уже разорвана и потемнела от слизи и пота.

Демон пинает Сэла в грудь, и мерлин взлетает в воздух.

Сэл приземляется на согнутые ноги. На его лице появляется хищная улыбка. Он со скоростью пули бросается на тварь.

От этой картины у меня внутри все сжимается. Отец Ника, возможно, погиб, а Сэл наслаждается ситуацией.

– Держи его крепче.

У дерева тот парень, который держал в руках кинжалы, прижимает руки к груди Дэвиса. Тонкая серебристая жидкость покрывает его пальцы. Я вижу, как жидкость стекает вниз, разливаясь по рубашке Дэвиса. В следующее мгновение отец Ника со стоном приходит в себя.

– Спокойно, – приказывает парень. – Не закончил…

«Уильям, – думаю я. – Их целитель».

Он продолжает заниматься Дэвисом, но облегчение, которое испытывают стоящие вокруг, кажется физически ощутимым. Отец Ника жив.

Все так сосредоточены на лорде Дэвисе, что никто не замечает Ника, пока не становится слишком поздно.

Он бросается в схватку, держа в руках отцовский меч.

Сэл прижал демона к земле, поставив сапог ему на грудь и приставив к его груди эфирный клинок.

– Ты чуть не убил моего отца! – кричит Ник, и от ярости в его голосе прорезается сталь.

Демон энергично щелкает зубами.

– Мальчишка приближается! Пусть он подойдет, щенок! Я… – Сэл надавливает на клинок, раздается булькающий шипящий звук, и тварь умолкает.

– Я разберусь, Николас. – Сэл не сводит глаз с пленника. – Отойди. Дай мне сделать мою работу.

Ник не обращает внимания на предупреждение Сэла, и его клинок устремляется к лицу демона…

Резко извернувшись, демон ломает лодыжку Сэла. Отпихивает мерлина в сторону.

Меч Ника опускается.

Демон подставляет ладонь – клинок глубоко впивается в нее, – а другой рукой сжимает горло Ника.

Ник вцепляется в пальцы твари. Кашляет. Пытается вдохнуть.

Демон стоит, триумфально рыча. Он поднимает Ника высоко, а затем швыряет его на серебристый камень. Ник лежит неподвижно.

Я бегу.

Я врезаюсь в демона как раз в тот момент, когда Сэл взмахивает мечом Ника.

Совместными усилиями мы отправляем тело твари в одну сторону, а голову в другую.

14

Ник, его отец и Эван – не единственные пострадавшие.

Я стою в углу лазарета, расположенного на нижнем этаже Ложи, и наблюдаю за тем, как два пажа-второгодки мечутся взад-вперед между пятью металлическими столами.

Ник лежит на столе, который ближе всего ко мне. Его отец рядом. Эван посередине, а Виктория – на самом дальнем. Я даже не знала, что Тор пострадала.

Адский пес разодрал ей грудь. Синее платье и бледные щеки заляпаны кровью.

И все же она в лучшем состоянии, чем Дэвисы. У отца Ника позвоночник сломан в двух местах.

У Ника трещина в черепе.

Я должна была двигаться быстрее. Сильнее сопротивляться ихэлю. Добраться до Ника до того, как он сам вступит в схватку с демоном.

Лазарет – владения Уильяма. Он расхаживает между столами, его руки покрыты серебристым эфиром таким толстым слоем, что он похож на ртуть. Яркий цитрусовый запах эфирной магии Уильяма заполняет комнату.

В его действиях есть определенная логика. Он начинает с опасных для жизни травм, проводит несколько минут, бормоча что-то на текучем лиричном языке, которого я не понимаю. Он стоит над телами, а эфир капает на их раны и впитывается в их кожу. Затем он отходит и закрывает глаза, произнося еще одно заклинание, которое вытягивает эфир из воздуха. Эфир покрывает его пальцы, и цикл начинается сначала.

Я опускаю глаза на свои руки. Они дрожат не переставая.

Когда мы вернулись в Ложу, все разделились. Бо́льшую часть пажей отослали домой. Расс отправился посмотреть, как там Фелисити. Убедившись, что она по-прежнему спит, – обычное последствие пробуждения, как мне сказали, – он спустился, чтобы подождать вместе со мной, и предложил мне свитер. Я надела его, поскольку не знала, что еще сделать. Он спросил меня, хотела бы я подняться наверх, чтобы принять душ. Не помню, что я сказала, но он после этого оставил меня одну.

Я смотрю на стены лазарета и удивляюсь, что они не зеленые, как в той маленькой комнатке в больнице. Затем, поскольку моя защита ослаблена, я снова оказываюсь в той больнице. Здесь медсестра. И мерлин. И мама покинула меня, прежде чем я успела с ней попрощаться… Я крепко зажмуриваюсь и считаю до десяти, пока не проходит три месяца. Пока я снова не оказываюсь в лазарете Ложи.

– Где он? – Сэл врывается, словно зловещий ангел в длинном черном плаще; его глаза сверкают, как два солнца. Если он и замечает, как два пажа выскальзывают за дверь у него за спиной с выражением испуга на лицах, он ничего не говорит.

Уильям отвечает спокойно и твердо:

– Он стабилен, но не очнулся. Сэл… Сэл!

Сэл подходит к Нику – без малейшего следа хромоты. Уильям уже вылечил его лодыжку? Сэл осматривает лежащего на столе Ника. Его рубашка разрезана, так что видны живот и грудь. Его обычно красивое открытое лицо теперь выглядит бледным и изможденным. Он еще не открывал глаза с тех пор, как мы оказались здесь.

– Лучше не умирай, Дэвис, – приказывает Сэл. – Не сейчас.

– Сэл. – Уильям подходит ближе к нему, подняв покрытые серебром руки, как хирург. – Ник стабилен, – повторяет он. – Он восстановится. А вот лорд Дэвис еще не стабилен. Мне нужно продолжать лечить его и всех остальных, и ты мне не очень помогаешь.

Сэл бросает взгляд на Эвана, и становится заметно, как он стискивает зубы.

– Он тоже не должен умереть. Никто из оруженосцев или наследников.

– Мы знаем, Сэл! – Расс проводит рукой по волосам. – Это девятая атака за сколько, за две недели?

– И первый ихэль, замеченный нами за много лет, – произносит Фитц, который стоит, прислонившись к двери, рядом с Сарой.

– Эта стая появилась не для того, чтобы кормиться или поглощать эфир. Они пришли с какой-то целью, – возражает Сэл. – Они знали, что мы соберемся сегодня, знали, что мы разделимся, и знали, что наследник Артура будет там. Как?

Расс фыркает.

– Тенерожденные ничего не знают. Они слишком безмозглые, чтобы думать и тем более что-то планировать.

– Ты разве не видел этого ихэля, Коупленд? – насмешливо произносит Сэл. Кончики его волос начинают тлеть и дымиться. – Только ихэль может приказать исэлям действовать вместе, а именно это произошло сегодня. Вы недооцениваете высших демонов и потому рискуете. Своей жизнью и жизнью наследников, которых вы скоро будете защищать, следуя Обету.

Поморщившись, Расс отворачивается.

Сэл поворачивается, чтобы уйти, но замечает меня и останавливается. Когда он заговаривает, его голос звучит отчетливо. Опасно.

– А что она здесь делает?

Сара делает шаг вперед.

– Ихэль взял Бри в заложники, Сэл. Она покрыта слизью и перепугана до полусмерти. Будь помягче, а? – Я удивлена тем, что она защищает меня, кого-то, кого она даже не знает. – Она даже пыталась спасти Ника.

Взгляд Сэла становится жестким.

– И мы будем исходить из предположения, что это просто случайность – что ихэль вернулся, держа в лапах ее?

– Я пыталась помочь, – мой голос звучит беспомощно. И чувствовать себя так – невыносимо. – Я пыталась…

– Ты пыталась сделать что, девчонка? – Шаги остальных отдаются стуком на белых плитках, но Сэл передвигается совершенно беззвучно. – Помочь? Помочь кому? Нику или ихэлю?

Я качаю головой, хотя это не приносит ничего, кроме головокружения.

– Нику. Я… я…

– Сэльвин! – предупреждающе произносит Сара. – Оставь ее в покое.

Но он уже стоит передо мной, так близко, что его взгляд обрушивается на меня, словно дождь из углей. Воздух между нами закипает, и я невольно вскрикиваю.

Страх бьется внутри, сталкивается с воспоминаниями. Я помню это мгновение. Так уже было раньше. Я была в больнице и хотела только убежать.

Но тогда я не сбежала. И сейчас не стану.

Сэл наклоняется вперед, так что его рот оказывается у самого моего уха. Его дыхание касается щек, пахнет жженой корицей и дымом.

– В тебе есть какая-то ложь, паж Мэтьюс. Если я узнаю, что ты была в этом замешана…

– Не была, – выдавливаю я.

Оскалив зубы, он резко отворачивается.

– Где Пит?

– Патрулирует с пажами третьего и четвертого года. Ищет других.

– Нет, – тихо произносит Сэл. – На сегодня тенерожденные сделали, что хотели. Больше ничего не случится. Будь начеку, Коупленд. Я проведу Обет воина для тебя и Фелисити, как только она проснется. – Сэл одной рукой оттягивает воротник куртки, а другой показывает на меня. – А ее уберите. Ей здесь не место.

Он выходит, оставляя после себя тревожную тишину.

– Хуже всего в этом парне, что никогда не знаешь, безопасно ли болтать о нем всякое у него за спиной, – печально вздохнув, произносит Расс. Сара хлопает его по руке. – А что? Так и есть!

Сара поворачивается ко мне. Смотрит на меня виновато и встревоженно.

– Извини, насчет Сэла. Он… беспокоится о других. Тебе здесь место. Ты теперь одна из нас.

Я отвожу взгляд, потому что в этом-то и дело. Я не одна из них.

Она хмурится и подходит ближе, чтобы осмотреть мою щеку.

– До лица Бри тоже дойдет очередь, так ведь, Уильям?

– Конечно, – бормочет он, низко наклонившись надо лбом Эвана. – Позвольте мне распределить приоритеты, наследник Гриффинс… – Хотя в словах целителя звучит упрек, еще в них слышится нотка юмора.

Уильям возражает Сэлу, который каким-то образом прислушивается к нему, и поддразнивает Сару, которая защищает меня. Я решаю, что мне нравятся они оба. К сожалению, за этим следует укол вины: Сэл не прав, утверждая, что я на стороне тенерожденных, но прав, утверждая, что я вру.

Рассчитывая отвлечь внимание от себя, я меняю тему:

– Что это был за монстр? Я думала, демоны подобны животным или…

Сара качает головой.

– Если исэли, младшие демоны, достаточно сильны, чтобы воплотиться полностью, они будут выглядеть как животные или существа из древних текстов. Рогатые и хвостатые бесы. Но ихэли – высшие демоны. Специализируются не на мелких пакостях, а на убийствах, и достаточно сильны, чтобы воплотиться, как только перейдут барьер. Они выглядят… – она медлит, обменивается с Уильямом взглядом, который я не могу интерпретировать, – более человекоподобными.

Расс прислоняется к стене, скрестив руки.

– Если верить старым легендам, самый могущественный ихэль, горихэль, может даже притвориться человеком. Тайно бродить среди нас, и все такое.

Страх пронзает меня, как ледяной кинжал. Несколько часов назад Сэл назвал ихэлем меня. Он думает, что я одна из них, что я притворяюсь человеком. Что я здесь, чтобы навредить Нику и остальным членам капитула. Я тихонько выдыхаю.

– Демоны, которые притворяются людьми. – Фитц закатывает глаза. – Страшные истории, которые рассказывают детишкам ночью. Легенды и предания.

Уильям неодобрительно фыркает, не поднимая взгляд.

– Мы и есть легенды и предания, наследник Болдуин.

Фитц отвечает неприличным жестом.

– Зачем ему был нужен Ник? – шепотом спрашиваю я.

Уильям застывает, держа руки над Эваном. Четверо легендорожденных смотрят на меня, затем друг на друга.

Расс выпрямляется.

– Потому что он наш король или, если соблюдать формальности, станет им. Когда пробудится.

– Если пробудится, – отвечает Сара.

Фитц фыркает, его шея краснеет над воротником.

– Ты и правда думаешь об этом как о «если», Сар? Нас призывают по порядку. Династия Флик четвертая, а значит, наследника Кая в Северном капитуле тоже призвали недавно, просто лорд Дэвис не утрудил себя нам рассказать. Тор и династия Тристана будут следующими. Затем тот тип из Западного капитула и династия Ланселота. Затем номер первый, Ник. И бум – Кэмланнская битва.

Расс качает головой.

– Да ну, не преувеличивай.

– Не преувеличивай? Думаешь, я преувеличиваю? – Взгляд Фитца наполняется презрением. – Наследник династии Ламорака – наследник, которому ты, кстати, служишь, – пробужден. Добро пожаловать в нашу реальность, оруженосец Коупленд. Вам, высокоранговым детишкам, дают поиграться и сделать вид, что на самом деле мы не на войне, но остальные, пробужденные, погибают каждый год. – Его лицо искажает ярость. – Кэмланн грядет, хочешь ты в это верить или нет!

Некоторое время все молчат.

В тишине я спрашиваю:

– Что такое Кэмланн?

Фитц присвистывает, качая головой.

– Мне плевать, что он король, кто-то должен поговорить с Ником Дэвисом. Привести пажа, не рассказав ему ни черта о том, от чего пажи умирают. Вы тут развлекайтесь с вводным курсом для легендорожденных, я пас.

Эхо его сердитых шагов разносится по коридору.

– Ник рассказывал мне… кое-что, – произношу я, стараясь, чтобы мой голос не звучал так, будто я оправдываюсь. Я подхожу к столу, на котором лежит Ник, и наблюдаю, как его грудь поднимается, когда он делает поверхностные короткие вдохи. – Просто… не все.

Эфир Уильяма растворяется, впитываясь в лоб Эвана, и он со вздохом распрямляется и впервые обращается прямо ко мне:

– Что ж, этот момент не хуже любого другого, чтобы ввести тебя в курс дела.

15

Объявив, что его четыре пациента теперь стабильны и получили достаточную дозу целебного эфира, чтобы полностью восстановиться, Уильям приказывает Саре и Рассу присмотреть за ними в лазарете, пока мы с ним покинем его пределы. Расс принимается жаловаться, но Уильям, подняв бровь, заставляет его замолчать.

Подойдя к двери, он показывает мне двигаться следом. Я убеждаю себя, что должна идти, поскольку узнать больше об Ордене – часть моей миссии, но тихий голосок внутри шепчет, что единственная причина, по которой я согласилась, – то, что щеки Ника наконец начали розоветь.

Мы выходим в длинный подвальный коридор, освещенный флуоресцентными лампами, и направляемся к лифту. Глядя на него, я смутно вспоминаю, как Расс привел меня в лазарет.

– У вас есть лифт? – спросила я.

Криво улыбнувшись, Уильям ответил:

– У нас много чего есть.

Когда мы оказываемся внутри, он открывает настенную панель с кнопками, которой Расс не пользовался. Он вводит пароль, а затем нажимает квадратную кнопку, которая из черной становится оранжевой. Когда лифт приходит в движение, желудок словно переворачивается.

Уильям смотрит на меня непроницаемыми серыми глазами.

– Как мои руки?

Я растерянно моргаю.

– Твои руки?

Он кивает на предплечья, которые я прижимаю к груди.

– Обычно я предпочитаю следить за состоянием пациентов, но тебя забрали, прежде чем мне представился случай тебя проведать.

Страх окатывает меня. Наше с Ником Первое правило говорит, что я не могу показать ему, что я помню.

– Я… я не уверена…

Он ухмыляется:

– Не нужно отговорок. Я целитель по происхождению и по природе. Я искренне хочу узнать, как заживают твои раны.

Не зная, что сказать, я вытягиваю оба предплечья. Он берет меня за запястье и проводит указательным пальцем по внутренней стороне одной руки, затем по другой.

– Хорошо. Ты хорошо приняла эфир.

Лифт резко останавливается. Я сглатываю желчь, умные глаза Уильяма на мгновение прищуриваются. Дверь открывается, и мы оказываемся на этаже, расположенном еще глубже – и с таким же длинным коридором. Уильям нажимает на кнопку, чтобы дверь не закрывалась.

– Можно? – Он показывает на липкое болезненное пятно на моей правой щеке. Я киваю. Но вместо того чтобы снова дотронуться до меня, он вытягивает руку в коридор, а затем усмехается, глядя на мое выражение лица. – Эфир повсюду, но тут как с мобильным сигналом. Трудно найти, если ты в металлическом ящике. – Он поднимает взгляд на лифт, словно это что-то объясняет. Я наблюдаю, как магическое пламя клубится и собирается вокруг его ладони. Оно уплотняется, покрывая его пальцы и зеленый кожаный браслет на запястье. Уильям подходит ближе, сначала смотрит мне в глаза, а затем заносит три сияющих пальца над щекой. Яркий цитрусовый запах его магии растекается между нами, заполняет мои ноздри.

Эфир холодный, и он немного напоминает прикосновение к коже слизи ихэля. Я дергаюсь, и Уильям шепчет:

– Дыши глубоко.

Холод распространяется, успокаивая кожу там, где он ее касается. Она начинает чесаться, раздается тихое шипение, и боль исчезает.

– Готово.

Взмах руки, и эфир рассеивается.

– Как ты себя чувствуешь? Голова кружится?

Я оцениваю свое состояние, наклоняю голову взад-вперед.

– Нет. Не так, как в прошлый раз.

– Приспосабливаешься быстро для единождырожденной, – задумчиво говорит он.

– Спасибо.

В ответ он наклоняет голову и показывает на коридор.

– Пойдем?

Я выхожу из лифта, прикусывая нижнюю губу. Он знает, что я была в Ложе прошлой ночью, но что еще он знает?

Уильям указывает на дверь в дальнем конце коридора. Через несколько секунд он заговаривает, и его голос звучит непринужденно. Он будто читает мои мысли.

– Я знаю, что в тебе скрыто больше, чем ты рассказываешь, паж Мэтьюс. – Я пытаюсь возразить, но он поднимает руку, мягко улыбаясь. – Я не Сэл, не переживай. Я привел тебя сюда не для того, чтобы загнать в угол. Я не знаю, что ты скрываешь, и, честно говоря, не хочу знать, мне это не нужно.

Я застываю, совершенно потрясенная.

– Но… разве ты не переживаешь, что…

– Что ты – ихэль? – Он тоже останавливается, закатив глаза. – Вряд ли. Сэл – невероятный детектив, самый могущественный мерлин в своем поколении, но он также…

– Придурок?

Он сдерживает улыбку.

– Я собирался сказать легко возбудимый. Думаю, он не прав, что видит в тебе врага.

Я качаю головой, не в силах поверить даже в эту крупицу щедрости.

– Но…

– Я доверяю Николасу. Он наш король и, более того, он мой друг. Что бы вы двое ни решили, это не мое дело. И… – его взгляд смягчается, – ты вернула его нам. Что-то подсказывает мне, что, если бы не ты, он бы тут не оказался.

У меня перехватывает дыхание. Ника не было бы здесь сегодня, если бы не я.

Все кружится. Если бы я не знала, в чем дело, я бы решила, что это заклятье Сэла, но дело не в нем. Это не его рук дело.

Сегодня я сделала выбор, и последствий было слишком много. Все. Все это. Слишком много. Я решила применить уловку, чтобы узнать правду о смерти матери. Чтобы узнать правду для себя. Для моего папы. Может быть, даже чтобы доказать Элис, что я права, а она ошибалась.

Я не выбирала запах разложения, по-прежнему стоящий в горле, липнущий к языку. Я не выбирала звук, с которым позвоночник отца Ника сломался о ствол дуба. Глухой треск, с которым череп Ника раскололся о камень.

Внутри все снова переворачивается – и тут рука Уильяма обхватывает меня за плечи.

– Сюда.

Я спотыкаюсь, но Уильям крепче прижимает меня к себе и открывает дверь.

– Вот так.

Дверь кабинки. Туалет. Я стою на коленях, тяжело дыша, меня трясет, тошнит, снова трясет, пока не начинает казаться, что все съеденное мной когда бы то ни было покинуло тело.

Закончив, я опускаюсь на колени. Рука Уильяма успокаивающе растирает мне спину. Холодная ладонь касается лба. Мы тихо сидим, пока мое дыхание не замедляется.

Через некоторое время Уильям передает мне лимонно-зеленый носовой платок из ткани. Я смотрю на него, озадаченная пугающе ярким цветом. Он заговаривает, и я слышу в его голосе улыбку:

– Это моего отца. Династия Гавейна из тех, кого проницательные люди называют «пафосными».

Я беру платок, стесняясь его использовать, но Уильям возражает, прежде чем я успеваю что-то сказать.

– Пожалуйста. У меня есть неприлично огромный запас этих платков в неприлично зеленом сундуке.

Я слабо улыбаюсь, вытирая нос и рот. Когда я заканчиваю, Уильям отводит меня к мягкой скамейке рядом с раковинами.

– Спасибо.

– Хватит пока. – Он хлопает меня по колену, внимательно глядя в лицо. – Наш мир… бывает чересчур.

Я нервно вдыхаю.

– Да.

Он наклоняет голову.

– И ты уверена, что хочешь быть его частью?

Вопрос Уильяма застает меня врасплох. Уверена ли я? После всего, что случилось сегодня, уверена ли я? Я думаю об отце, о нашем последнем разговоре. Я слышу его голос даже сейчас: «… то, что с нами происходит… я тоже это чувствую. Я понимаю, что тебе по-настоящему плохо». Он чувствует такую же боль и все же ходит на работу каждый день. Живет в нашем доме, каждый день встречаясь с отзвуком маминого присутствия, тогда как я едва могла это выносить. Я думаю о матери и своем упрямстве – нет, о слабости, – которая не дала мне поговорить с ней после той дурацкой ночи.

Наша смелая Бри.

Я еще раз вдыхаю, на этот раз уверенней.

– Да. Я уверена.

– Хорошо, – говорит он, вставая. – Если ты твердо решила быть здесь, то тебе точно нужен вводный курс для легендорожденных. Но сначала тебе нужен чай.

Насчет чая Уильям не шутил.

Он попросил меня подождать несколько минут около туалета, а сам тем временем сходил дальше по коридору, к мини-кухне. Возвращаясь ко мне, он сжимает в ладонях дымящуюся чашку лимонно-имбирного чая и предлагает попить, пока он будет рассказывать.

Я начинаю понимать, почему Сэл не возражал Уильяму. Целитель властный, но не высокомерный и обладает пугающим талантом оказываться правым.

К тому же чай вкусный.

Взмахнув рукой передо мной, он ведет нас дальше по коридору, к темно-синей двери в дальнем конце, напротив лифта.

– Сколько подземных этажей у Ложи? – спрашиваю я.

– Два. Лазарет и тренировочные залы на верхнем, а также несколько комнат отдыха для пациентов с серьезными травмами. Внизу все остальное, секретное, что никто не должен увидеть по случайности. Артефакты и документы членов Ордена, – он тыкает пальцем в сторону двери, мимо которой мы только что прошли, – находятся в холодном хранилище, где мы можем лучше контролировать температуру и освещение. К счастью, самые старые предметы настолько пропитались эфиром мерлинов за прошедшие годы, что вряд ли нам нужно переживать из-за их хрупкости. – Он протягивает руку к двери и вводит очередной пароль на панели рядом с ручкой. – Но вот что тебе действительно нужно увидеть.

Я сжимаю кружку в руках. Сердце бьется неровно и так громко, что я опасаюсь, будто он может его услышать.

– Никаких демонов, точно? Ты не швырнешь меня в средневековый дом ужасов в качестве испытания для новичков?

Он смеется, громко и звонко.

– Нет. – Он открывает дверь и наклоняется внутрь, выискивая выключатель. – Но «Средневековый дом ужасов» – отличное название для музыкальной группы.

Я закатываю глаза, но все же благодарна ему за этот юмор. Еще один глоток чая, и мой живот почти успокаивается.

Он находит выключатель, и свет озаряет не очередную комнату, а площадку на вершине широкой спиральной лестницы.

По ней мы спускаемся еще на два пролета вниз, а Уильям по дороге рассказывает:

– Родители легендорожденных рассказывают детям об Ордене и династиях еще в детстве. Вассалы знают достаточно, чтобы представлять опасность, но новым пажам, таким как ты, все сочные детали обычно рассказывают поручители.

– У Ника на самом деле не было времени, – невнятно произношу я, тащась по лестнице рядом с ним. «Я на самом деле не дала ему времени», – вот что я думаю.

Уильям остается невозмутимым.

– Я догадался. Но все в порядке – я возьму на себя эту честь.

Мы добираемся до огромного, пахнущего сыростью помещения, где нет ничего, кроме старого ковра и нескольких кресел. Включив еще один набор ламп над головой, Уильям направляется к дальней стене. Она скрыта черным занавесом шириной во всю комнату.

– После того как вассал приносит Обет секретности и клянется в верности Ордену, кто-то из династии, которой он служит, объясняет ему происхождение Ордена и его миссию. Если потом этот человек захочет, чтобы его ребенок стал пажом и получил шанс на титул оруженосца, ему тоже понадобится принести Обет.

– И это работает?

– Ага. – Он разматывает толстую золотую веревку и с кряхтением тянет за нее. – Вассалы не выдают нас; большинство семей сотрудничают с Орденом многие столетия, и они могут на многое рассчитывать, с точки зрения общественного положения и финансов, даже если их дети в итоге не становятся оруженосцами. Кроме того, – Уильям ухмыляется, – богатые люди любят тайны.

По мере того как он тянет за веревку, занавес поднимается, открывая стену или то, что я за нее принимала.

Передо мной открывается самая большая серебряная плита, которую я когда-либо видела. Даже больше, чем каменная плита в часовне. Высотой она, наверное, в три этажа – так что достает до дальней стены первого. Вниз по ней сбегают тысячи тщательно выгравированных линий. Через каждые несколько сантиметров на них виднеются сверкающие звезды из драгоценных камней, за которыми снова тянутся прямые линии. Плита так высока, что мне приходится отойти назад, чтобы увидеть ее целиком.

Уильям скрещивает руки на груди и смотрит вверх, вверх, вверх.

– Это Стена Эпох. Тринадцать династий Круглого Стола и их наследники.

В самом верху Стены в серебро вставлены тринадцать камней размером с кулак. В центре белый бриллиант, а остальные сверкают различными оттенками красного, зеленого, синего и желтого. Над камнями изящным шрифтом вырезана одна фраза: «Y LLINACH Y W’R DDEDDF».

– «Наследие – это закон», – переводит Уильям. – Орден и вассалы-колонисты были из разных мест: валлийцы, англичане, шотландцы, шотландские ирландцы, немцы. Но Артур родился в Уэльсе в шестом веке, так что валлийский стал первым языком Ордена. Некоторые старые заклинания до сих пор на валлийском, например суины, заклятья, которые я использовал в лазарете.

«Элис бы это понравилось, – думаю я. – История, Стена, все это». Потом я чувствую укол вины из-за того, что хочу, чтобы она оказалась рядом. Я никогда не хотела, чтобы она пострадала, а прямо сейчас мне кажется, что получить травму – местная плата за вход.

– Детям потенциальных наследников правду рассказывают рано и часто. Сначала родители, затем сеньоры – ушедшие на покой наследники и оруженосцы, – затем снова родители, когда детям исполняется шестнадцать. Это первый год, когда наши рыцари могут призвать нас. – Его взгляд становится сосредоточенным, будто он возвращается к истории, которую явно слышал много-много раз. – В лучшие годы Круглого Стола под началом Артура было более ста пятидесяти рыцарей. Но со временем войны с тенерожденными, cysgodanedig, сократили это количество до тринадцати сильнейших. Мерлин и Артур боялись того, каким может стать мир, если Стол падет, так что Мерлин разработал Заклятье Вечности: мощное волшебство, которое приумножит способности оставшихся рыцарей и свяжет их души с родом так, что их наследники смогут извечно противостоять темноте. Так что Круглый Стол будет продолжать жить, бессмертный. – Голос Уильяма звучит тихо, благоговейно, или, быть может, он воспроизводит благоговение тех, кто рассказывал эту историю раньше. – Когда наши рыцари пробуждаются, их дух оживает снова. Вот почему мы называем тех, кто не принадлежит к одной из династий, unanedig, единождырожденными. И вот почему мы называем себя chwedlanedig, легендорожденными.

Я и представить не могла, что кто-то может прослеживать свое происхождение настолько далеко. Моя семья знает своих предков только до поколения, родившегося после Освобождения. Внезапно мне становится трудно находиться здесь, воспринимать величие Стены, не чувствуя себя при этом невероятно невежественной и неуместной. Затем меня накрывает волна разочарования, потому что кто-то, вероятно, захотел все это записать, но кто смог бы проследить столь же глубоко историю моей семьи? Кто смог бы, кто научился бы, кому разрешили бы? Где наша Стена? Стена, рядом с которой я почувствую себя не потерянной, а найденной. Стена, которая возвышается над всеми, кто обратит на нее взгляд.

Вместо почтения я чувствую, будто… меня обманули.

Глубоко вдохнув, я поворачиваюсь к Уильяму и хрипло спрашиваю:

– Ты сказал, шестой век? Разве тогда не получилось бы, что сейчас у каждого рыцаря тысячи живых потомков?

– Да, но наследник – это не просто потомок. Это тот, кто наследует титул. Наследие рыцаря, его усиленные способности и связь с эфиром живут только в одном человеке в каждый момент времени. И это наследие передается только пробужденным наследникам, тем, кого призвали принять власть, как Фелисити сегодня. Представь британскую монархию и ее линию наследования: не каждому ребенку достанется трон, а только самому старшему потомку суверена. Если наследник престола не сможет принять правление, это право перейдет к его потомку, потомку его потомка и так далее. Если у наследника нет детей, сила переходит к его брату или сестре, а затем к его детям. Причем этот представитель рода должен соответствовать определенным требованиям.

Я хмурюсь.

– Ты что-то сказал о том, что наследнику должно исполниться шестнадцать?

Он поднимает бровь.

– Быстро соображаешь. Хорошо. Возраст наследника должен быть между шестнадцатью и двадцатью двумя. Нужно сказать спасибо Мерлину, Заклятье за всем безупречно следит. Вот.

Он показывает пальцем на линию, вторую по счету от крайней справа. Как только кончик его пальца касается камня, по линии наследования разливается свет, как кровь по венам. Как только свет достигает вершины, над каждым камнем появляется своя сияющая гравировка, а над ними всеми загорается более крупный символ.

Цвета. Монеты. Знаки.

Я тяну за ожерелье Ника, пока цепочка не оказывается в моей ладони, – и вижу кое-что, чего не заметила раньше. У монеты две стороны. На одной – объединяющий символ Ордена, круг со вписанным в него алмазом в центре. На другой – вставший на дыбы дракон.

Пендрагон.

Уильям подходит ближе и говорит, стоя спиной ко мне:

– Стена зачарована, чтобы скрывать имена, на случай, если чужак проберется в комнату. Здесь записаны последние шестьдесят поколений наследников, вплоть до сегодняшнего дня. Орден хранил все записи в книгах. И по-прежнему хранит, для удобства, разумеется, но основатели Южного капитула начали переносить записи на стену, как только был основан университет.

Мои глаза расширяются.

– Орден построил Каролинский университет?

Он подмигивает.

– Именно. Тенерожденные распространились из Европы в Америку, наверное, в поисках свежих охотничьих угодий, и стали плодиться вместе с колониями. К началу восемнадцатого века на Восточном побережье концентрация врат стала чересчур высокой. Основатели открыли первый капитул Круглого Стола, построили Ложу, а затем добавили вокруг нее университет. Дьявол, отчасти ведь Каролинский университет для того и построили, чтобы собирать и обучать подходящих наследников. Программу раннего обучения создали относительно недавно, чтобы шестнадцатилетние наследники могли попадать в кампус как можно раньше, жить и тренироваться рядом с вратами вместе с членами капитула. Династии разбросаны по нескольким старинным университетам, но наш капитул – самый древний. Все династии соблюдают исконную иерархию Круглого Стола, и их место в ней определяет, в каком порядке они пробуждаются. – Он показывает на линию наследия, которая начинается от зеленого камня и оканчивается маленькой звездой. – Вот это я. Я наследник династии сэра Гавейна, двенадцатого ранга. В дополнение к усиленным способностям к исцелению Заклятье дало Гавейну сверхъестественную силу в полдень и полночь. – Я смотрю на него разинув рот, а он пожимает плечами. – Гавейн был странным типом, что я могу сказать.

Он перемещает палец к следующей линии на стене, к той, которая идет от оранжевого камня.

– Фитц – это наследник сэра Борса, одиннадцатого ранга. В бою он обладает немыслимой ловкостью. Принимая оруженосца, мы выбираем боевого напарника, который будет связан с нами Обетом воина. Человека, который разделит с нами силу нашей династии. В прошлом году Фитц выбрал своим оруженосцем Эвана.

Он перемещается к линии под темно-желтым камнем.

– Пит – первокурсник, он присоединился к нам только в этом году. Он наследник сэра Оуэна, седьмого ранга. Наследники Оуэна могут призывать своего фамильяра, льва, который присоединится к ним в битве. В этом году Питу нужен оруженосец, как и мне.

Пропустив несколько линий, он переходит к красному камню.

– Фелисити – наследница династии Ламорака. Четвертого ранга, как ты понимаешь. На состязаниях прошлого года она выбрала Расса своим оруженосцем. После того, что случилось сегодня, она станет достаточно сильной, чтобы разбить кулаком камень, а когда Сэл проведет для них Обет, такую же силу получит и Расс.

Через одну – синяя.

– Виктория – наследница династии Тристана, третьего ранга, а Сара – ее оруженосец. Когда она пробудится, ее имя появится здесь. Меткость и скорость.

Он показывает на последнюю линию, проходящую прямо посередине.

– А эта звезда – для Ника.

Я поднимаю взгляд. Чисто-белый алмаз Артура указывает вниз, вниз, вниз, к одинокой сияющей звезде, выгравированной на стене на высоте моего бедра.

Мои пальцы непроизвольно тянутся к ней, чтобы дотронуться, и я отдергиваю руку. Уильям кривит рот в понимающей улыбке.

– При нормальных обстоятельствах Орден спокойно функционирует и без пробужденного короля. Вот для чего нужны регенты. Тенерожденные проникают в наш мир, чтобы питаться людьми и сеять страх, мы убиваем их, поддерживая, таким образом, относительный мир. Наследники низкого ранга, такие как я, пробуждаются часто, и мы достаточно сильны, чтобы сдерживать демонов. Если твой срок истекает или ты становишься слишком старым, на твое место призывают следующего подходящего наследника, и цикл продолжается.

– Срок истекает? Хочешь сказать, если ты умираешь? – в ужасе спрашиваю я.

– Наследник каждого рода и девять потенциально подходящих кандидатов, следующих за ним в линии наследования, начинают тренироваться, как только оказываются способны ходить. – Он поворачивается, оценивая мое выражение лица. – Мы знаем риски и готовимся к ним, как можем.

Я вспомнила то, что Фитц сказал раньше, и приказы, которые отдавал лорд Дэвис, отправляя пробужденных в первую линию схватки с адскими псами.

– Но если наследников низкого ранга постоянно призывают, то ваши династии – это… пехота. Вы несете тяготы войны. А наследники более высокого ранга…

Уильям прерывает меня, подняв палец.

– Нет, юный паж, не иди по этому пути. – Он вздыхает. – Путь Фитца – путь всей его семьи – это… путь бесчестья. Нас призвали впервые пятнадцать веков назад, наши рыцари были первыми на поле боя. Как говорит лорд Дэвис, служить – значит превосходить себя. Это облагораживает. Некоторые несут это бремя с сожалениями, но на самом деле ни у кого из нас нет выбора. У бессмертия есть цена. В конце концов, в мире есть зло, и мы – те, кто способен с ним бороться.

– При нормальных обстоятельствах Орден прекрасно функционирует без пробужденного Артура… но мы не в нормальных обстоятельствах, так?

– Нет, похоже, что нет. – Уильям тяжело вздыхает. – Ник был прав. Наследника с рангом выше шестого не призывали очень давно. И Сэл тоже был прав. Демоны – в особенности исэли – не работают вместе так, как они делали это сегодня ночью. А появление ихэля – более чем редкий случай. – Он изучающе смотрит на меня. – Но почему ты не задаешь вопрос, который на самом деле у тебя на уме?

– Только один? – с иронией спрашиваю я.

Его рот кривится.

– Самый большой.

– Что такое Кэмланн?

Он подводит меня к паре стульев, поставленных как раз так, чтобы можно было созерцать Стену, размышляя о ней, или об истории и наследии Ордена, или о том и другом.

– В книгах написано, что магия, которая поддерживает Заклятье Мерлина, – двигатель всей этой системы – сохраняется в духе Артура. Пока дух короля остается спящим, Заклятье в безопасности. Вот почему Артур, первый рыцарь, последним призывает своего наследника, и только когда «бич демонский» становится настолько могущественным, настолько безудержным, что Круглый Стол должен воссоединиться под его началом, чтобы отбить атаку. Чтобы Артур пробудился и вышел на поле боя, подвергнув риску все династии, угроза должна быть действительно огромной.

Уильям некоторое время молчит, а затем по памяти произносит:

– Когда тринадцать наследников пробудятся и призовут оруженосцев, наследник Артура поведет Круглый Стол против чумы демонов в смертельную битву. Эта война и называется Кэмланн, потому что, по легенде, Кэмланн – это место, где убили многих из последних рыцарей. Кэмланн – поле брани, где пал Артур. Кэмланн – место, где исконный Круглый Стол был разрушен навсегда. Если полностью пробужденный Артур погибнет в битве с тенерожденным, династии легендорожденных тоже будут разрушены навсегда.

Я шепчу:

– И у обычных людей, unanedig, больше не будет защитников.

– И тенерожденные будут править землей.

В комнате повисает напряженная тишина. Я слышу, как где-то за серебряной стеной капает вода.

Я вспоминаю теплую улыбку Ника, как он идет по кампусу, затем ужас, который отразился на его лице сегодня ночью в лесу. Это из-за меня его лицо так изменилось. Даже если никто не может контролировать, призовет ли его рыцарь, я заставила Ника подойти ближе к тому, чего он никогда не хотел. В животе оседает тяжелая вина.

Я снова оглядываюсь на звезду Ника и думаю о том, как он сражался, изящный, как танцор, легконогий, гибкий. Взмахивал мечом уверенно и решительно. Пронзал клинком адского пса. Не могу представить, что он мог бы погибнуть в битве. Мозг отказывается это представлять.

– Когда в последний раз Артур призывал своего наследника?

Уильям наклоняет голову набок.

– Почти двести пятьдесят лет назад? Думаю, в 1775 году.

– Что? Это же…

– Война за независимость. – Уильям хмурится, уголок его рта опускается. – Зависит от того, кого спрашивать, но я думаю, что эта война все равно бы случилась. И война есть война, вне зависимости от того, начинают ли ее тенерожденные, поддерживают ли они ее или используют как источник пропитания. Погибали десятки тысяч людей. Какая разница, как ее называть.

Я согласна. Мой взгляд снова обращается на звезду Ника.

Я замечаю рядом с ней кое-что, чего не увидела раньше. Встав, я подхожу ближе – да, там что-то есть, соединенное со звездой Ника мерцающей чертой.

– Что там? – Уильям подходит ко мне, высматривая, что привлекло мое внимание.

Я показываю на маленький черный мраморный камушек, прикрепленный к плите прямо рядом с именем Ника. Он такой черный, будто поглощает свет.

– Этот камушек. Что это?

– Ах. – Впервые он медлит, прежде чем заговорить. – Только самый могущественный потомок Мерлина в своем поколении проходит Отбор, чтобы принять Обет королевского мага. Этого ребенка забирают из семьи и приводят к Обету здесь, в ходе официальной церемонии, в присутствии капитула, связывая его с ребенком – наследником Артура. Остаток жизни мерлин обязан защищать наследника Артура – до самой смерти.

У меня внутри все сжимается. Забирают из семьи. Ребенка – и его детство – приносят в жертву, чтобы защитить другого.

– Ни один ребенок, наверное, не может понять, каково это – принести такой Обет.

– Как я и сказал, – тихо произносит он, – ни у кого из нас нет выбора.

Сердце болит за них обоих. Даже за Сэла, который навсегда магически связан с наследником, который никогда не хотел этого титула. Он может мне не нравиться, и, похоже, он меня ненавидит, но меня тянет рассмотреть поближе его камушек. Я читаю надпись рядом с ним:

«Сэльвин Эмрис Кейн».

Уильям задумчиво хмыкает.

– Готова вернуться? Мне нужно проверить, как там пациенты.

Я киваю, готовая покинуть это место, в котором, как мне кажется, больше смерти, чем жизни.

Прежде чем я отворачиваюсь, мой взгляд поднимается к звезде над звездой Ника. Рядом с ней кто-то выгравировал на камне: «Мартин Томас Дэвис». Конечно. Лорд Дэвис поступил в Каролинский университет много лет назад, когда он сам был наследником Артура, еще до рождения Ника. Затем мне в глаза бросается что-то еще.

– А что тут случилось? – Я показываю на камушек, связанный со звездой лорда Дэвиса и обозначающий его королевского мага. Рядом с ним написано: «Айзек Клаус Соренсон».

Уильям щурится:

– Не уверен. Может, архивист неаккуратный был.

Ответ ничего не проясняет, я не понимаю, какой в нем смысл. Все остальные линии, камни и звезды выгравированы тщательно, без единой ошибки, без единого неверного штриха. Но камушек Айзека со всех сторон окружают глубокие резкие царапины, словно следы от когтей животного. И все же сам камушек выглядит так же, как у Сэла: блестящий, гладкий, идеально круглый.

– Идешь?

– Ага, – бормочу я и иду наверх следом за ним.

16

Когда мы возвращаемся в лазарет, меня охватывает паника, потому что Ник пропал, стол чист, и Тор тоже исчезла.

– Где мои пациенты? – громогласно спрашивает Уильям у Расса и Сары. Двое оруженосцев с широко раскрытыми глазами съеживаются и отступают. Я их не виню: Уильям, обычно мягкий, сейчас выглядит, будто готов убивать.

– Они проснулись! Ник ушел домой, – говорит Расс, а Сара одновременно с этим выпаливает:

– Тор наверху. Она сказала, что проголодалась!

У меня все обрывается. Ник просто… ушел?

Услышав наши громкие голоса, лорд Дэвис издает стон, и Уильям сдерживается, чтобы не прикрикнуть еще раз.

– И вы его отпустили?

Расс приходит в себя первым.

– Он же… король?

– В этом лазарете, – шипит Уильям, подходя к нему, – я ваш король. Ника не отпускали отсюда! Его голова еще исцеляется!

– Он оставил меня? – Я жалею о вопросе, как только произношу его. Он звучит так… жалко. – Я хочу сказать, просто он… не то чтобы я… – То, как Уильям приподнимает бровь, а Расс озадаченно смотрит на меня, вообще не помогает. – Я просто подумала, что сначала проверю, как он.

Сара проявляет сочувствие.

– Мы не знали, куда пошли вы с Уиллом. Ник пару раз тебе позвонил, сказал, что переключалось на голосовую почту. Думаю, он решил, что ты пошла домой после… после всего, что случилось в лесу.

Я слышу то, чего она не произносит вслух: он думает, что я сдалась после всего произошедшего в лесу. Испугалась и убежала домой.

– Наверное, Нику нужно какое-то время побыть в одиночестве, чтобы прийти в себя, – пожимает плечами Расс. – Подумай об этом – он появляется, чтобы вернуть свой титул, после стольких лет отсутствия, и – бум! До его пробуждения осталось два наследника. Я бы тоже испугался.

– Уилл?

На дальнем столе шевелится Эван. Уильям в три шага оказывается рядом с ним, его ярость уже исчезла, и он снова стал добрым и заботливым.

– Не двигайся, Эв. Тебе попали когтем в голову, приятель. – Эван слушается, но открывает затуманенные глаза и осматривает комнату. У него уходит всего секунда на то, чтобы найти меня. Он напрягается на кровати.

– Привет, Бри.

Я неловко машу ему рукой.

– Привет, Эван. А я-то думала, что ты просто бестолковый паренек из студенческого братства.

Он слабо смеется, но смех тут же переходит в кашель.

– Не говори Шарлотте, что я пострадал, лады?

Кажется, что Шарлотта Симпсон очень далеко – в другом мире, в другой жизни, – в мире, куда мне придется вернуться завтра, будто ничего не случилось.

– Не скажу.

– Круто, – бормочет он и расслабляется на своей постели.

Уильям фыркает:

– Если ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы переживать о своей девушке, то ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы поправляться в собственной кровати. Давай я проверю, все ли в порядке, прежде чем отправить тебя наверх.

Кто-то тянет меня за рукав. Это Сара.

– Отвезти тебя домой?

Я моргаю, удивленная ее предложением.

– Не хочешь сначала проверить, как там Тор?

Кажется, ей приятно, что я спросила.

– Моя девочка вечно всем недовольна, когда голодна, но с ней все в порядке.

Когда мы уходим, Уильям выгоняет из лазарета и Расса. Я слышу, как тот бормочет что-то о том, что ему нет места в этом доме, и еще что-то на валлийском, похожее на ругательство.

Сара не из тех людей, что болтают всю дорогу. Она включает радио, предоставляя мне всю дорогу до кампуса размышлять о том, что я видела и делала этим вечером. К моменту, когда она паркует машину на одной из стоянок, рядом с общежитиями, у меня от всех этих размышлений начинает болеть голова.

Когда мы выходим, я осознаю, что на мне по-прежнему свитер, который дал Расс. Я снимаю его и протягиваю ей.

– Думаю, это Расса?

Она морщит нос.

– Я ему передам.

Сложив свитер, я отдаю его ей, а затем впервые рассматриваю машину. Это «Тесла».

– Красивая машина.

Она пожимает плечами.

– Не моя. Принадлежит Ордену, нам можно ими пользоваться.

Мои глаза расширяются.

– Ух ты. Это…

– Слишком пафосно.

Я моргаю.

– И вам разрешено так говорить?

Она закатывает глаза.

– Ну, то есть я не стала бы такого говорить при регентах, но…

Когда я поворачиваю к общежитию, Сара удивляет меня еще раз, следуя рядом шаг в шаг. Я пытаюсь придумать, как задать вопрос так, чтобы он не прозвучал грубо.

– Ты разве не из семьи вассалов?

– Разве я не богата, хочешь ты спросить? – Я сжимаю губы, но она только улыбается и плотнее накидывает свитер на худые плечи. – Мама из богатой семьи, а папа нет. Она стала пажом в Западном капитуле в Вирджинии, но в оруженосцы так и не прошла. Там они и познакомились.

Я несколько раз прокручиваю сказанное в голове. Мои родители познакомились после того как мама окончила университет; папа вовсе не учился в колледже. Я никогда не думала о том, была ли она в отношениях с кем-нибудь, когда училась здесь, встречалась ли с кем-то. Я всегда представляла ее в лаборатории, но что я на самом деле знала о ее жизни здесь?

– Твоя мама хотела стать оруженосцем?

– Поначалу. Ее родители определенно хотели этого, но затем мои родители познакомились, и она осознала, что предпочтет обзавестись семьей. – Мы поворачиваем на одну из тропинок, по которой мы с Ником шли две ночи назад. – Она никогда этого не признавала, но мне кажется, ее интересовал престиж, а не война.

– А твой папа знал об Ордене?

Сара качает головой.

– Не. Он узнал позже. Он принес клятву и обет вассала – это нужно было сделать перед женитьбой, – но он знает в основном о званых ужинах, билетах в оперу и официальных приемах. Впрочем, его там не слишком хорошо принимают.

– А почему?

– Он из Венесуэлы. Но по моей внешности не видно, так что люди не догадываются, что и я тоже. Или забывают. Иногда они говорят обо мне расистскую хрень.

– И что тогда?

Она пожимает плечами.

– Иногда я разбираюсь с этим. Иногда игнорирую.

– А, – говорю я, и больше нам обеим нечего сказать по этому поводу.

– Понимает ли он, как опас… – Сара бьет меня по локтю, так что я замолкаю. Пара студентов – судя по всему, направляясь в круглосуточную библиотеку, – идут по тропинке навстречу нам.

Верно. Именно на это я и подписалась. Соблюдать Кодекс секретности – значит не говорить о нападениях демонов в присутствии обычных людей.

Когда они проходят, она оглядывается через плечо, наблюдая, как они поворачивают за угол.

– Извини. О чем ты спрашивала? Знает ли мой папа, насколько все это опасно? Он знает, что мы сражаемся, знает почему, но я не думаю, что он чувствует опасность для себя. Он не может видеть эфир, и он никогда не видел демона. Он знает, что у нас есть целитель и что мою династию не призывали десятки лет, так что он, наверное, думает, что я застрахована от худшего. Мама не хотела, чтобы я становилась оруженосцем, если только меня не выберет высокоранговый наследник, поскольку их реже призывают. Ослабление, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Что такое ослабление?

Она тихо ругается.

– Фитц – козел, но он прав. Ник должен был тебя обучить. Ты заслуживаешь знать риски.

Я останавливаюсь.

– Сар, что такое ослабление?

Она тяжело вздыхает.

– Когда наследник пробуждается, все силы его рыцаря передаются ему. Заклятье Вечности – это… серьезная магия, понимаешь? Но мы по-прежнему люди. Чем дольше наследник пробужден, тем сильнее это его истощает. Окончив службу, большинство не доживает до тридцати пяти.

Мне трудно дышать, трудно говорить. Уильям об этом не упоминал. Представить не могу, что он умрет таким молодым.

– Это убивает их?

Сара поспешно поправляет меня:

– Только если они пробуждены. Это… вот почему легендорожденных так почитают. Святые воины и все такое.

Я думаю о Фелисити. Шесть часов назад она думала, что доживет до восьмидесяти. Но теперь…

– А может ли наследник просто не сражаться? И пусть какой-то другой родственник примет наследство?

Она пинает камушек на ходу.

– Наследники не могут отказаться от своей крови. А когда они пробуждаются, они ощущают это… эту жажду. Сражаться. Исходящую прямо от их рыцарей. Если Тор призовут, она почувствует это, и если мы с ней связаны, то и я тоже. Как только я приму от нее долю силы Тристана, ослабление коснется и меня тоже.

У меня так сильно стискивает грудь, что я едва могу говорить.

– Почему вы выбираете это?

– Я не могу ответить за всех, но меня воспитали для служения. И… – Она пожимает плечами. – Я привязана к Тор. Я не хочу, чтобы она сражалась одна.

Прежде чем я успеваю спросить что-то еще о связи между наследником и оруженосцем, над нами нависает тень. Сара в одно мгновение оказывается передо мной в боевой стойке – согнув колени, чуть расставив ноги, один кулак прикрывает тело, другой готов нанести удар.

– Паж Мэтьюс.

Сэл делает три решительных шага вперед, а затем Сара оказывается между нами. Хотя мерлин – превосходящий противник, сантиметров на тридцать выше ее ростом, миниатюрная Сара смотрит на него снизу вверх, готовая драться. Сталь в ее голосе свидетельствует о том, что она готова сопротивляться.

– Отвали, Сэл. Я веду Бри к ее общежитию.

– Только после того как я ее допрошу. – Только когда он приходит в движение, мы замечаем, что что-то не так. Он спотыкается. Буквально теряет равновесие.

Не думала, что это возможно.

Сара тоже недоверчиво смотрит на него.

– Что за…

– Она не то, чем кажется, – властно произносит он. Сэл обходит Сару, но он вовсе не так быстр, как раньше. Остановившись, он нависает надо мной – и вместе с ним появляется горячее, подавляющее облако дыма, запаха горелой корицы и кожи. Запах такой резкий, что я с отвращением прикрываю нос и отхожу.

– Да ты под кайфом, приятель. Отойди.

Сара просовывает руку между нами и отталкивает его. Он хлопает ее по руке – и промахивается. Четкость движений, всегда присущая ему, исчезла; теперь они слишком неловкие, слишком размашистые.

Это самое сюрреалистичное, что я когда-либо видела, а после такой ночи, как сегодня, это немало.

Прикрыв рот рукой, я тихо спрашиваю:

– Что с ним не так?

– Опьянел от эфира, – говорит Сара, словно это все объясняет. Она всем весом отталкивает его, но Сэл все еще повисает на ней. Она возмущенно кряхтит. – Наверное, он только что проводил обряд связывания для Фелисити и Расса. Обет воина довольно суров, и, кроме того, он сегодня привел к Обету еще и всех вас.

О. О.

Это странное выражение его лица после того как мы приносили Обет верности, – как у пьяного. Его налитые кровью глаза сейчас. Темно-розовые губы, приоткрытый рот, резкий румянец на щеках.

– Вовсе нет! – громко заявляет он. Было бы смешно, если бы я не знала, что он смертельно опасен.

Сара изо всех сил толкает Сэла, и он рычит. К моему удивлению, она рычит в ответ. Это более тихая, дурацкая имитация его низкого рыка, но это работает. Он моргает, глядя на нее, и его лицо приобретает растерянное выражение – какое угодно, но не устрашающее.

– Именно, что да, – настаивает она. – И я не оставлю тебя наедине с Бри, пока ты в таком состоянии. Пойдем.

– Всего этого сегодня не должно было произойти, – бормочет он. Его темные брови хмурятся, словно он снова видит все происходящее. – Ничего подобного… никогда не случалось раньше. Когда регенты узнают…

Голос Сары становятся успокаивающим:

– Это была не твоя вина.

– Они так не скажут, – шепчет Сэл, и его хриплый голос едва слышен на ветру. Он останавливает взгляд на мне и обвиняюще прищуривается.

– Она паж Ника. – Сара встряхивает его за плечо. – Королевская Мудрость, приятель. Даже не думай поднять руку на…

Сэл фыркает.

– Да он на хрен спит, король. Никакой мудрости. Так глубоко засунул голову себе в задницу, что не заметил бы и призыв Артура, если бы тот до него добрался!

Он замечает знак Ника на моей груди, и в его глазах мелькает золотой отблеск.

– Если ты причинишь ему вред, – тихо произносит он холодным пустым голосом, – я тебя убью. Буду сжигать тебя, пока твоя кровь не превратится в пыль. – Сэл наблюдает за тем, как страх наполняет мое тело, и его рот изгибается в злорадной ухмылке. – Ты же знаешь, что я это сделаю, да? Ты знаешь, что я на это способен.

Сара разворачивается, прижавшись спиной к груди Сэла, лицом ко мне.

– Я его придержу. Доберешься дальше сама?

Ноги уже несли меня назад по мокрой траве. Теперь я поворачиваюсь и бросаюсь бежать, а смех Сэла преследует меня, разносясь по двору.

У меня так сильно дрожат руки, что я попадаю ключом в дверь только с третьей попытки. Как только она открывается, я вваливаюсь в комнату и запираю дверь за собой.

Как будто она может сдержать Сэльвина.

Я прислоняюсь к двери, тяжело дыша. Жду. Жду.

Просто на всякий случай.

– Бри?

Я подпрыгиваю на месте. Прижав руку к сердцу, я высматриваю Элис в полутьме.

Она возится со стоящей у кровати лампой.

– Ты вообще понимаешь, сколько сейчас времени…

Ее голос внезапно обрывается, когда лампа освещает комнату.

– Какого черта?

Элис никогда-никогда не ругается.

Я прикрываю глаза от света.

– Извини, что я так поздно.

Элис вскакивает с кровати в пижаме, на ходу надевая очки.

– Что случилось?

Я даже не знаю, что соврать сейчас. Действительно, какого черта.

– Я… я…

– Бри? – Я перестаю запинаться, услышав, как дрожит ее голос. Она прямо передо мной, ее руки застыли в паре сантиметров от моих плеч, взгляд блуждает по моему лицу, по груди и ногам.

– О боже. Ты ранена.

Я моргаю.

– Ты о чем?

Теперь паника делает ее голос нервным, громким и высоким.

– Ты выглядишь так, будто тебя тащили! По грязи! – Она зажимает нос рукой. – Ты пахнешь болотом. У тебя дырки в рубашке. Ты вся в грязи. Твои волосы… Боже, Мэтти. Какого черта с тобой случилось?

17

Я открываю и закрываю рот, словно рыба. Я хочу соврать ей, но куда делись слова? У меня нет никаких слов. Нет никаких слов, чтобы объяснить, что случилось со мной сегодня. Что я сегодня выбрала.

На лице Элис отражается ужас.

– Кто-то сделал это с тобой?

Я качаю головой. Нет. Никто не делал этого со мной. По крайней мере, ни один человек.

– Ты можешь рассказать мне, если что-то случилось. – Она берет мои ладони в свои, за ее очками собираются слезы. – Я поверю тебе.

Мы с Элис знакомы полжизни. Мы ночевали друг у друга, мы вместе обдирали колени, впервые влюблялись и всегда устраивали так, чтобы наши шкафчики были рядом.

Ее слезы добивают меня.

Рыдания, которые я сдерживала с тех пор как оказалась в лесу, наконец прорываются.

– Я могу кому-нибудь позвонить. Полиции кампуса или…

– Нет! – вскрикиваю я, тут же вспомнив Норриса и декана. – Это… это не то. Клянусь.

– Ладно, – говорит она. Ее взгляд мечется, она пытается понять, в чем дело. – Если ты… ладно.

Убедившись, что она не позвонит, сама того не зная, одному из вассалов, я со стуком прислоняю голову к двери.

Элис растирает мои предплечья.

– Давай приведем тебя в порядок.

Я иду за ней, как раньше за Уильямом, и позволяю вывести меня из комнаты в общую ванную, держа под мышкой все, что нужно для душа. Когда мы входим внутрь, девушка, которая моет руки над одной из раковин, удивленно смотрит на нас.

Когда мы доходим до пустых душевых, Элис тянет за край моей рубашки.

– Ты почувствуешь себя лучше после душа. Тебе помочь?

Она говорит тихо и отчетливо, как с кем-то, кто настолько напуган, что не способен понимать сложные предложения, а ты пытаешься его успокоить. Я понимаю, что она делает, но не возражаю. Это работает.

– Я разберусь, – невнятно произношу я и снимаю футболку. Элис права насчет дырок. Три тонких разреза пересекают ткань там, где меня держали когти ихэля.

Дверь со стуком открывается и закрывается, и мы остаемся одни. Элис наклоняется в одну из душевых и поворачивает кран. Пока она проверяет, насколько горяча вода, я отхожу к другой стене, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Неудивительно, что она выругалась.

Я выгляжу разбитой.

Мой прежний «милый» узел, в который были уложены волосы, давно уже не милый. Он по большей части уцелел, но перепачкан выделениями ихэля. Темные комки прилипли к выбившимся из прически волосам на лбу и на затылке. Блестящие глаза, опухшие щеки, кусочки грязи на носу. Бо́льшая часть слизи осталась на рубашке, но кое-что присохло к рукам и застряло в сгибе локтя. По грудной клетке проходит длинный красный след. Я сдвигаю лифчик вниз, чтобы прикрыть его. На груди у меня блестит монета Ника. Я снимаю ожерелье и убираю его в карман.

– Вода готова, все необходимое внутри.

Элис подходит ко мне и тоже смотрит в зеркало. Открывает рот, чтобы задать очередной вопрос, но передумывает, что бы там ни пришло ей в голову.

– Я буду снаружи, если тебе что-то понадобится.

Как только она уходит, я раздеваюсь так быстро, как позволяет поврежденное ребро, и вхожу в душ. Давление воды здесь слабое, но, по крайней мере, поток горячий. Запах ихэля окружает меня отвратительным паром, но постепенно ванильный гель для душа прогоняет его.

Я пытаюсь понять, что делать дальше, – и не могу.

Такое случалось со мной и дома. В первые недели после того как умерла мама, мне удавалось начинать сначала с какого-нибудь повседневного дела – раздеться и пойти в душ, открыть холодильник и достать мясо, положить грязную одежду в стиральную машину, – а следующий шаг от меня ускользал. Как заевшая пластинка, мое сознание снова и снова проходило по кругу, пока не находило наконец следующее действие.

Волосы. Волосы грязные. Да. С этим я могу разобраться.

Я не планировала мочить волосы в ближайшую неделю, но сегодня без мытья не обойтись. Потому что они пахнут рвотой и болотом. Завтра они станут чистыми и великолепными, но необходимость потратить дополнительное время заставляет меня застонать. Это еще полтора часа минимум, прежде чем я смогу забраться в кровать, даже если я пропущу глубокое кондиционирование и укладку и просто оставлю их в виде мокрого ананаса.

Элис возвращается, когда я разделяю густые мокрые волосы на пряди.

– Нормально там?

– Ага. Просто сообразила, что голову нужно помыть.

– Черт.

– Ага.

Тишина. Она не ушла. Я не против, потому что мне нужна компания. И не просто чья угодно. А именно ее.

Наверное, она думает о том же, потому что с другой стороны душевой занавески доносятся ее слова:

– Не против, если я тут подожду? Ты явно не в себе.

– Я вот тоже подумала.

– Удачно совпало.

Я промываю волосы и принимаюсь наносить кондиционер, испытывая гордость, что, не задумываясь, вспоминаю следующее действие.

Сегодня мне нужно будет сделать кое-что еще.

– Слушай, Элис?

– Да?

– Извини. Насчет карьера. В каком-то смысле я понимала, что ты пойдешь, если я захочу пойти, и я просто решила, что это нормально. Я знаю, что декан позвонил твоим родителям, и я представить не могу, что они тебе сказали. Я просто… извини, что это все из-за меня и что я на тебя накричала, и… – слезы застилают мне глаза, а руки слишком мыльные, чтобы их вытереть, проклятье, – наговорила всякого. Это было несправедливо и неправильно.

Элис вздыхает.

– И ты прости. Это было мое решение – пойти в карьер, – а не твое. Мне не следовало наезжать на тебя насчет выбора курсов и поступления. Я просто сердилась и беспокоилась. – Пауза. – Собственно, я и сейчас продолжаю, кстати сказать. Беспокоюсь и уже почти что напугана.

Я сую голову под кран. Заливаю водой густые кудри, перебирая их дрожащими пальцами. Часть первая: нанести шампунь.

– Ты расскажешь мне, что случилось сегодня?

Я знала, что она спросит, но вопрос все равно выбивает меня из колеи. Мне приходится прижать обе ладони к плитке душевой, чтобы они перестали дрожать. Я чистая, в физическом смысле. Но я по-прежнему чувствую себя грязной.

– Бри?

Я крепко зажмуриваюсь, но образы, которые я пыталась похоронить в памяти, мелькают слишком быстро. Грудь Ника резко вздымается, когда Уильям накачивает его тело эфиром; Сэл, охваченный темной горькой яростью, отрывающий ноги и руки у мертвого ихэля и швыряющий их в лес; то, как тела псов просто… растворились через некоторое время. Воспоминания грозят задушить меня, как и те, что связаны со смертью матери.

– Я не могу.

Еще одна пауза. Шампунь заливает мне глаза. Щиплет.

– Поверь мне. Пожалуйста? – прошу я так тихо, что даже не знаю, слышит ли она меня сквозь шум воды. Становится труднее дышать. Я чувствую горячие слезы Бри-После.

– Ладно. – В ее голосе нет злости, но она уходит, не попрощавшись и не пожелав спокойной ночи.

Дверь захлопывается за ней, и это что-то внутри меня ломается снова. Поток воздуха выходит из легких, словно я уже не первый час задерживала дыхание.

Затем кожа вспыхивает.

Я хлопаю руками по стенам, по кафелю, но ничто не останавливает алые языки, расползающиеся от пальцев к локтям. Кроваво-алый огонь загорается на кончиках пальцев и с шипением устремляется к локтям. Даже под водой он становится все ярче, оплетая руки, как виноградная лоза.

Он опаляет кожу, не обжигая, мелькает под носом, словно сумасшедшие мотыльки.

Пятна превращаются из крошечных черных точек в обсидиановые водовороты. Я падаю на колени, опираясь руками о кафель, чувствуя, как сердце колотится о ребра.

Магическое пламя.

Вот что это.

Оно не серебристо-синее, как у Сэла или легендорожденных, и не зеленое, как у псов, но это тоже магическое пламя.

Понимание не объясняет, откуда оно взялось.

Почему у него такой отвратительный цвет – цвет сырого мяса, свежей раны.

Почему кажется, будто оно исходит изнутри меня.

Единственные существа, которые у меня на глазах так источали пламя, – демоны. Сэл уже думает, что я тенерожденная. Если он увидит меня в таком виде…

– О боже, – шепчу я.

Должны быть другие объяснения. Это отложенная реакция тела на Обет. Это эфир Сэла все еще просачивается из кожи, реагируя на мое сопротивление. Это что-то, что ихэль вложил в меня, когда разодрал мою кожу. Все это может быть правдой или ничего из этого. Итог один. Если я не смогу объяснить, что происходит, то мне нужно найти способ это контролировать, ведь если я не смогу…

Ты же знаешь, что я это сделаю, да? Убью тебя. И ты знаешь, что я на это способен.

Я крепко зажмуриваюсь. Нахожу свою стену. Придаю ей форму всех тех образов, которые я использовала, чтобы сдерживать Бри-После и ее взрывную опасную ярость, – а потом добавляю новые.

Кирпичная стена. Стена из стали. С заклепками размером с кулак.

Преграда высотой в милю.

Достаточно высокая, чтобы сдержать великана, достаточно крепкая, чтобы сдержать бога.

Банковский сейф с пуленепробиваемыми дверями толщиной в полметра.

Непробиваемые металлы, прочнейшие поверхности, непреодолимые преграды.

Я прячу за ними всю себя.

Никаких трещин, никаких швов, ни войти, ни выйти.

Я мечусь, плачу и кричу, пока не оказываюсь в безопасности за своей стеной.

А когда я открываю глаза, пламя исчезает.

18

Когда я просыпаюсь, голова совершенно ясная. Я устала, но снова похожа на себя прежнюю.

Я стягиваю атласный шарф и касаюсь нескольких еще сырых прядей. Позволяю блестящим кудрям обвиться вокруг пальцев, а затем вернуться на место.

Руки снова выглядят обычными. Знакомыми. Нормальными.

Вот только в событиях прошлой ночи не было ничего обычного.

Я прокручиваю в голове объяснение Ника. Эфир – это вещество, присутствующее в воздухе. Магическое пламя – побочный продукт эфира, который возникает, когда он обретает плотную форму. Пробужденные наследник и мерлины могут призывать эфир для различных целей. Я сама видела это. Но я была так занята поиском информации об Ордене и о том, на что они способны, что не особо задумывалась о том, что могу я сама.

Видение? Противостояние гипнозу Сэла? И, судя по прошлой ночи, Обетам? Чем больше я узнаю́ об Обетах и их роли в структуре Ордена, тем больше я соглашаюсь с Ником, что рассказывать об этой способности не стоит. Но это пассивные, незаметные способности. Их легко скрыть.

То, что случилось со мной прошлой ночью, не было незаметным. И если подобное случится снова, в присутствии других членов Ордена, я не знаю, смогу ли я это скрыть.

«Правило номер четыре. Никогда, никогда не позволяй никому увидеть, как эфир сочится из твоей кожи, будто пылающая кровь».

Телефон звонит. Я хмурюсь. Он разрядился еще в Ложе, и я не помню, чтобы заряжала его прошлой ночью.

– Я зарядила его для тебя. – Элис, одетая, сидит за столом на другом конце комнаты. – Увидела, что разрядился. И завтрак тебе принесла. – Она показывает подбородком на бумажный пакет на моем столе.

Как только я вижу его, до меня доносится и запах. Булочки. Еще теплые.

– Ты принесла мне завтрак из Bojangles?[7]

– Шарлотта подала идею.

Мы смотрим друг на друга в тревожном молчании.

– Собираешься ответить?

– Да. – Я протягиваю руку к телефону и тут же жалею, что он не остался разряженным. – Привет, пап.

– Бриана Ирен. Объяснись.

Я беру булочку.

От густого запаха, доносящегося из пакета, рот наполняется слюной. Сливочный бисквит. Господи, направь меня.

– Я должна была тебе позвонить. Я забыла. Тут много всего происходит.

Это не просто какая-то там булочка. Это Bo-Berry с ягодной начинкой, благодарение Господу.

– Спасительница, – одними губами произношу я, глядя на Элис. Она улыбается и садится на стул за моим столом, явно довольная собой.

– О, правда? Что, например?

– Провела немного времени с ребятами.

– И как?

Каждый вопрос ведет меня к неизбежной участи, я не могу этого не понимать.

– Неплохо.

– Неплохо – это когда тебя к декану вызывают? Или когда оказываешься на заднем сиденье полицейской машины?

– Мне только вынесли предупреждение…

Элис поднимает бровь. Неодобрение с обеих сторон. Я отворачиваюсь от телефона и шепотом спрашиваю:

– Тебе на занятия не надо, нет?

Она улыбается.

– Я свободна до десяти.

Папа продолжает:

– Ты говоришь, что перезвонишь мне, но не делаешь этого. Потом я узнаю, что ты пришла поздно, поскольку была на какой-то вечеринке.

Я резко выпрямляюсь.

– Какой вечеринке?

А, точно. На той вечеринке, которую Ник и Сэл придумали, чтобы скрыть, что стирали мне память.

– А, на той вечеринке. – Я смиряюсь с тем, что у меня будут проблемы из-за действий, которых я не совершала, ведь мне приходится скрывать то, что я делала на самом деле. Погодите, откуда…

– И опять пришла поздно прошлым вечером? – А это потрясает меня. Он мог узнать об этом, только если… – Элис держит меня в курсе, слава богу. Если бы мне пришлось полагаться на твои слова, кто знает, когда я узнал бы правду.

Я слишком потрясена, чтобы ему ответить. Все, что я могу, – смотреть на подругу.

– Ты ему сказала?

Сожаление холодным копьем пронзает меня с головы до пяток, но оно тут же исчезает, когда она вскидывает руки и восклицает:

– Ты напугала меня!

А отец одновременно увещевает:

– И не думай злиться на Элис! Радуйся, что у тебя есть хорошая подруга.

Они сговорились против меня, эти двое. Теперь я понимаю, почему она решила посидеть рядом, пока я разговариваю по телефону.

– Да что на тебя нашло, черт побери? Ты наркотики принимаешь?

– Что? Нет, я не принимаю наркотики. – Я многозначительно смотрю на Элис, которая имеет наглость скорчить гримасу.

Папа довел меня до предела. А голос у него такой, будто он и сам на пределе.

– Тогда что происходит, доча? Расскажи мне.

Элис, должно быть, слышит его вопрос, потому что на ее лице отражается ожидание – как раз таким я представляю лицо отца. Я вздыхаю. Я не могу разбираться еще и с этим, помимо всего остального. Я точно не могу рассказать им всю эту историю с Орденом, не после того, что было прошлой ночью.

– Прости… я просто… Тут много всего происходит. Клянусь, я в порядке.

Хотя на самом деле нет. Когда из тебя струится магическое пламя, ты не в порядке по меркам обоих миров, в которых я теперь живу.

– Много чего именно? – Папа не собирается так просто меня отпускать.

Думай, Бри.

– Декан Маккиннон назначил мне наставника, образцового студента. Он должен постоянно следить, как у меня дела.

Папа кряхтит.

– Да, декан говорил, что он собирается проследить за тем, чтобы ты двигалась в нужном направлении, и найдет какого-то идеального студента.

Лучшая ложь та, которая близка к правде.

– Папа Ника учился здесь, так что он тут своего рода элита. Он привел меня в одну из традиционных студенческих групп, куда попадают только по приглашениям. Большой дом, богатые ребята. Вроде бала дебютанток, но для студентов.

Только вместо того чтобы запоминать, какой вилкой пользоваться, мы учимся сражаться с ордами демонов.

Сидящая напротив Элис поднимает бровь. Папа снова кряхтит, но не пытается выяснить подробностей. Вместо этого он что-то обдумывает.

– Бри, я старался дать тебе больше свободного пространства с тех пор как умерла мама, но я думаю, это была ошибка. Теперь я собираюсь взяться за дело.

По спине пробегает волна тревоги.

– Взяться за дело? Это как?

– Ты пойдешь на психотерапию. Я договорился с университетской клиникой. Они быстро согласились тебя принять, поскольку ты несовершеннолетняя.

Сердцебиение ускоряется.

– Я не пойду на психотерапию.

По удивлению на лице Элис я понимаю, что насчет этой части она была не в курсе.

– О, ты пойдешь. – Таким строгим его голос я еще никогда не слышала. – Или ты вернешься домой. – Он некоторое время молчит, давая мне проникнуться. – Ну? Я жду ответа?

Я пытаюсь найти повод отказаться, но ничего не приходит в голову.

– Ладно.

– Два раза в неделю.

Руки сжимаются в кулаки.

– Два раза в неделю.

– С сегодняшнего дня.

– С сегодняшнего? – вскрикиваю я. – Папа, у меня занятия. Домашняя работа.

Он непреклонен.

– Каждую среду и каждую пятницу, юная леди. Я отправил доктору Хартвуд твое расписание. Имей в виду: я изучил информацию о психотерапевтах на сайте и заметил, что она училась именно здесь, в Каролинском. Позвонил ей и спросил когда. И точно: она училась здесь одновременно с твоей мамой.

Я крепче сжимаю телефон.

– Она знала маму? – Элис выпрямляется, на ее лице отображается неприкрытое любопытство.

Папин голос смягчается впервые за весь разговор.

– Конечно, доча. Она сказала, что они на нескольких предметах учились вместе, хочешь верь, хочешь нет. Я подумал, это будет и правда хорошо, потому ее и выбрал. И еще она темнокожая, а наших на этом сайте не так уж много.

– Ух ты, – шепчу я, обдумывая возможные варианты. Кто-то, кто знал маму, когда она была здесь. Возможно, она знает, как мама привлекла внимание Ордена…

Он принимает мое молчание за тревогу.

– Если она тебе не нравится, мы можем поменять…

– Нет! Я хочу встретиться с ней, – отвечаю я, показывая Элис поднятый большой палец. Та заметно расслабляется и встает, чтобы собрать учебники и тетради. – Мне это будет полезно.

Я дожидаюсь, пока Элис уйдет, помахав мне рукой на прощание, а затем разбираюсь с лавиной уведомлений с прошлого вечера.

Четыре звонка на голосовую почту от Ника. Одиннадцать сообщений – тоже от него. Я принимаюсь жевать булочку Bo-Berry и прослушивать голосовые. Ник кажется слегка запыхавшимся.

«Би. Произошедшее сегодня… Думаю, я просто хотел проведать тебя. Рад, что ты в безопасности. Я… не знаю, с чего начать. Позвони. Пожалуйста. Или напиши. Как хочешь».

Не очень конкретно, но, может, он был в лазарете, где его могли услышать другие. Все сообщения более или менее одинаковые.

Он пытался найти меня. Он беспокоился.

Он назвал меня Би.

Внезапно я ощущаю смущение, эти слова трогают меня, и я чувствую себя как-то… неловко. Элис нет рядом, но я сижу на кровати, чувствуя себя уязвимой. И еще мне тепло. Приятно. Уютно. Без какой-либо причины.

Может быть, именно поэтому его последнее сообщение, отправленное в 2:32, так меня пугает.

«Тебе нужно отказаться. Меня слишком долго не было, и все хуже, чем я думал. Я узнаю, что случилось с твоей матерью. Клянусь».

После всего, что я увидела, мне очень хочется принять его предложение. Но опять же, если его люди сражаются, вряд ли мои цели окажутся в списке приоритетов, так ведь? Пальцы скользят по экрану.

«Я не откажусь».

Я вижу, как он печатает. Делает паузу. Снова печатает. Снова останавливается.

«Так и думал, что ты это скажешь».

Я улыбаюсь.

Приходит еще одно сообщение.

«Сегодня капитул устраивает ужин в Ложе в шесть. Они хотят, чтобы все пажи пришли. Приходи за час. Там есть комната, где мы сможем поговорить наедине».

Совершенно без причины у меня в груди расцветает жар.

«Ага, не проблема».

Нам определенно нужно укромное место в полусекретном доме тайного общества, чтобы поговорить о нашей суперсекретной совместной разведывательной миссии.

В высшей степени разумно.

Сообщение от Патрисии Хартвуд приходит сразу же после того, как начинается первое занятие.

«Привет, Бри! Это доктор Хартвуд. Папа договорился, чтобы мы встречались регулярно, начиная с сегодняшнего дня. Как насчет того, чтобы встретиться где-то в кампусе? Сегодня прекрасный день!»

Я отвечаю:

«Звучит неплохо. Где?»

«Как насчет ботанического сада, в 14:00, после твоего занятия по «Растениям Пьемонта»? Кажется, подойдет, ведь ботанический сад – это тоже ботаника!»

Когда взрослые шутят в сообщениях, это хуже всего.

«Хорошо!» —

только и способна ответить я, хотя внутренне не могу дождаться этой встречи. Что если она окажется ключом, который поможет открыть мамину тайну?

Элис была права. «Растения Пьемонта» – действительно курс для лентяев. Помощник преподавателя сидит в углу и играет во что-то на телефоне, а мы «смотрим» суперустаревшее образовательное видео длиной пятьдесят пять минут, которое, как настаивает профессор, поможет нам подготовиться к тесту, ожидающему нас на следующей неделе. Затем он отпускает нас до звонка без какой-либо причины, так что я прихожу к дендрарию еще до назначенного времени.

Ботанический сад намного больше, чем я ожидала. На информационной табличке сказано, что здесь представлено более пятисот разных растений. Маме бы понравилось. Идя по саду, я представляю, как она приходила сюда между занятиями, тайно срезая черенки и пряча их в сумочку. Повернув за угол, я перестаю предаваться мечтаниям.

Мне открывается грот, посреди которого стоит стол из черного гранита, а под ним течет ровный поток магического пламени.

Он тоньше, чем широкие ленты, которые обвивались вокруг моих рук в душе, и намного, намного светлее. Бледно-желтый, а не ярко-малиновый.

Стол стоит посреди круга темно-коричневой и черной земли. Под ним бронзовые скульптуры протягивают вверх руки, подпирая толстую гранитную столешницу, словно поддерживая ее вес в воздухе. Скульптуры выстроены рядами, и их скрывает гранитная плита, из-за чего возникает ощущение, будто их больше, чем может увидеть глаз. Ровные пряди эфирных потоков между их руками и ногами скользят над сырой землей, как золотой туман.

– Здесь поставили стол для тех, кто хочет почитать, позаниматься или отдохнуть. Но когда я за него сажусь, у меня получается только грустить.

Голос доносится из дальнего угла грота.

Потрясающе красивая темнокожая женщина с седеющими волосами сидит на каменной скамье, а на свободном месте рядом с ней разложен ее запоздалый обед. Шаль с ярким узором, с темно-красными и желтыми кисточками по краям, покрывает ее плечи. Глаза у нее цвета теплой плодородной земли, а ее овальное лицо темно-коричневого цвета. Она смотрит на меня из-за светло-желтых очков в роговой оправе. Мне не разобрать, сколько ей лет, потому что темнокожие женщины владеют в этом отношении какой-то магией. Ей может быть сорок, или шестьдесят, или что-то между.

– Вы…

– Доктор Патрисия Хартвуд. – На ее лице расплывается широкая улыбка. Видя ее, я чувствую себя легче, радостней. – А ты, наверное, Бри.

Я изучаю ее, словно, рассмотрев лицо, проникнувшись этим простым действием, я могу каким-то образом стать ближе к матери. Крупица ее жизни по-прежнему сохранилась в ком-то, кто знал ее так, как не знала я. Я чувствую, что мне отчаянно, пугающе алчно хочется получить то, что она может мне дать.

Она спокойно смотрит на меня, словно в точности понимает, о чем я думаю.

Я снова смотрю на стол.

– Почему вы грустите?

– Посмотри ближе.

Я прохожу между двумя каменными скамьями и оказываюсь в паре десятков сантиметров от плиты. Я приседаю, и магическое пламя обвивается вокруг лодыжек теплыми облаками. Скульптуры не одинаковые, как мне показалось издали, но у них есть общие черты: от природы кудрявые волосы, широкие массивные носы, полные губы.

Это темнокожие.

Это все темнокожие.

Темнокожие поднимают круглую плиту, как сотни Атлантов, держащих мир. На некоторых мужчинах длинные рубашки навыпуск. У других обнаженные торсы, и видно, как напрягаются их пресс и бицепсы. Женщины в юбках поднимают невыносимо тяжелый вес. Их ноги скрыты под грязью и перегноем, и все же они продолжают держать этот груз.

Тихо, с придыханием я произношу:

– Что это?

– Мемориал невоспетым основателям. Так Каролинский университет отдает честь рабам и слугам, которые строили это место, – говорит она, и в ее голосе слышны одновременно гордость и отвращение. – У нас есть этот мемориал, и это хоть что-то, я полагаю. Это высокий дар. Малозначительным его не назвать. Но как я могу обрести мир, если я смотрю вниз и вижу, что они до сих пор трудятся? Понимаешь?

Я понимаю, что она имеет в виду. За подобное знание приходится платить дорогую цену. Я не могу забыть то, что знаю, только из-за высокой платы. И все же иногда нам приходится прятать напоминания о подобном, чтобы потом обрести силу им противостоять.

Доктор Хартвуд выпрямляется на скамейке.

– Но наша встреча не об этом.

Я тоже выпрямляюсь, но мне сложно отвлечься от мемориала, когда я знаю, что – и кого – он изображает. И еще мне сложно отвернуться от странного магического пламени. Почему эфир концентрируется здесь? Я мысленно делаю заметку, что нужно спросить об этом Ника.

Наконец я отвожу взгляд.

– Думаю, папа рассказал вам обо мне.

– Он очень тобой гордится. – Ее улыбка напоминает мамину. Морщинки в уголках рта. Помада под цвет шали. – Он сказал мне, что ты умная и, более того, мудрая.

Я фыркаю.

– Мудрая? Я влипла в неприятности в первую же ночь здесь. Я не мудрая.

– Боюсь, самому человеку не оценить, обладает ли он мудростью.

– Предположим. – В моей речи пробивается акцент, и я удивлена тому, как легко мне это дается. Разговор с ней кажется знакомым. Как дома. Как встречи с друзьями, и жареная рыба, и картофельный салат на столе для пикника, поставленном за церковью. С тех пор как я приехала в Каролинский университет, я ни разу не чувствовала себя так, не позволяла себе так говорить.

Я сажусь, и она протягивает мне руку. Когда наши ладони соприкасаются, по руке до локтя проходит ровное электрическое гудение. Совсем не похоже на взгляд Сэла. Теплое, как пряный сидр на Рождество. Горячий сироп, которым политы оладьи.

– Рада познакомиться с тобой, Бри. – Она действительно удержалась от банальности. Взрослый человек, который определенно знает, что моя мать умерла. Я в потрясении.

Запинаясь, я отвечаю:

– Ох… и я с вами тоже, мэм.

– Пожалуйста, называй меня Патрисия. Доктор Хартвуд, если тебе удобней, но я не из тех, кого называют «мэм». – Патрисия небрежно взмахивает рукой. – Оставь это тетушкам, которые без этого не могут.

Я смеюсь, и она улыбается в ответ. После похорон матери я ни разу не оказывалась в компании такой тетушки.

– Так значит, вы мой мозгоправ?

– Психолог, консультант, психотерапевт. Так мне больше по душе. Ты уже несколько дней живешь в кампусе. Как тебе?

Демоны. Эфир. Рыцари. Домашка. Парень, с которым мне уютно.

– Нормально.

– М… – Карие глаза Патрисии словно проникают в мою черепную коробку, будто обернутое бархатом сверло. – Друзья?

– Я приехала сюда с подругой Элис, но мы как-то неудачно начали.

Патрисия глубокомысленно кивает.

– Типичная история для студентов, которые заселяются вместе с одноклассниками. Многие сталкиваются с тем, что новая среда осложняет прежние отношения.

– Это еще мягко сказано. Еще я познакомилась с несколькими студентами на занятиях и на мероприятиях.

Ну, вы понимаете, на мероприятиях вроде тайных средневековых ритуалов.

– Расскажи мне об Элис.

Насколько грубо будет сказать ей, что единственная причина, по которой я здесь, – чтобы выяснить, что она знает о маме?

– Мы были лучшими подругами с самого детства. Мы вместе подали заявки на программу раннего обучения. Мы ушли с территории кампуса на это сборище в карьере Эно, думаю, вы об этом знаете, и влипли в неприятности. Мы поссорились из-за этого. Некоторое время не разговаривали, но, похоже, помирились прошлым вечером. По большей части. Я по-прежнему немного злюсь, что она позвонила папе, но в каком-то смысле понимаю ее.

Патрисия слегка приподнимает брови.

– Ты знала, что пойти на карьер – против правил?

У меня возникает одна мысль, и я резко выпрямляюсь.

– Вы отчитываетесь папе о наших беседах?

Она качает головой.

– Все конфиденциально. Если ты не выражаешь желания причинить вред себе и другим, не описываешь насилия в прошлом или в настоящем. В этих случаях я должна буду сообщить полиции университета.

– Хм, – говорю я. – В таком случае да. Я знала, что это против правил.

– Это заставило тебя сомневаться?

– Тогда – нет.

– Ты все равно пошла. Почему, как ты думаешь?

– Я была расстроена. Просто хотела куда-то пойти. Чем-то заняться.

– Чем именно?

Хотя я не хочу отвечать, я думаю о беспокойстве, которое ощутила у обрыва перед тем, как Сэл нашел меня. Давление, распирающее кожу. Желание взорваться.

– Не знаю.

– Хм. – Патрисия мне не верит. Этим она напоминает маму. Я не просто так подала документы в Каролинский университет у нее за спиной. Если бы я спросила и она отказала, она бы распознала непослушание по моему лицу. – Давай сменим тему.

– Я не против.

– Я хотела бы поговорить о твоей маме.

Нетерпеливая паника вспыхивает в животе, подступает к горлу.

– Папа сказал, вы ее знали?

– Знала, – с теплом в голосе отвечает она. – Не очень хорошо. Но она мне очень нравилась.

Внезапно глотать становится трудно. Я думала, что хочу, чтобы она рассказала о матери. Почему же теперь, когда она это делает, мне так плохо?

– Ох.

– Ты знаешь, почему я предложила тебе встретиться здесь, Бри?

Ее вопрос застает меня врасплох.

– Нет, совсем нет. Это вопрос с подвохом?

Похоже, мой ответ застает врасплох Патрисию, потому что она моргает и откидывается на спинку скамейки.

– Эти сады в изобилии насыщены энергией корня. Ты не мастер диких трав, как твоя мама?

19

Потрясение, страх, надежда – эмоции сражаются друг с другом у меня внутри.

– Что значит «мастер диких трав»?

Впервые за все время Патрисия в замешательстве.

– Искусство диких трав – сокращенное название того ответвления искусства корня, которым она занималась. Она могла манипулировать энергией, которая присутствует во всем, что растет – в растениях, целебных травах, деревьях. Когда она здесь училась, то проводила в саду многие часы, и… – Она сочувственно хмурится. – Мне так жаль, Бри… Я думала, что это место будет для тебя успокаивающим, знакомым. Я думала, ты знала об этом.

Я едва не падаю со скамейки. Сколько раз за неделю может чей-то мир распасться на части и собраться заново? Десять? Двадцать? Бри-После давит на стены, которые сдерживают ее. Она явно против сюрпризов и тайн. Кожу покалывает, я чувствую напряжение. Закрыв глаза, я загоняю все это вглубь, прежде чем паника захватит меня.

– Моя мама… манипулировала энергией?

– Да.

Вопросы сталкиваются друг с другом, как костяшки домино.

– Какой энергией? Что такое искусство корня?

Здесь что, у всех есть секреты?

Патрисия снова становится невозмутимой. Она постукивает наманикюренным ногтем по нижней губе, задумчиво переводя взгляд.

– Не уверена, что могу рассказать больше.

Внезапно я ощущаю такое нетерпение и возмущение, что готова трясти ее, пока она не выдаст все ответы. Кричать, пока она не поделится всем, что знает. Я стискиваю зубы.

– Почему нет?

Помедлив, она смотрит мне в глаза.

– Не думаю, что имею право.

– Почему? Она попросила ничего мне не говорить? – У меня возникает другая мысль. – Или папа попросил?

Она приглаживает юбку.

– Я не очень хорошо знала Фэй, и мы не поддерживали связь после того, как закончили учебу. Я даже не знала, что у нее есть дочь, пока твой папа не позвонил мне сегодня, и не знала, что она умерла. И я сомневаюсь, что твой папа хоть что-то об этом знает. Чаще всего дар передается от матери к дочери.

– Что? – Я вскакиваю на ноги.

– Бри, я бы хотела, чтобы ты успокоилась.

– С какой стати мне успокаиваться? У мамы была тайная жизнь, и она мне ничего не рассказывала. Почему она мне не рассказывала?

– Я не знаю, почему Фэй принимала те или иные решения. Когда умирают близкие, всегда остаются подобные вопросы, и нам остается лишь гадать об ответах.

Растерянность и гнев окатывают меня горячей волной.

– И эти вопросы всегда о магии?

– Мы не называем это магией.

– Мы? – Руки сжимаются в кулаки. – Я только что с вами познакомилась, а вы уже говорите «мы»? Вы и моя мать?

Патрисия сжимает губы в тонкую линию.

– Моя мама была ботаником. Ученым. Пять минут назад я думала, что единственные манипуляции с растениями, которые она производила, – в фармацевтической лаборатории. А теперь вы рассказываете, что она врала мне.

На лбу Патрисии проступает тонкая морщина.

– Спасибо, что поделилась тем, какие эмоции все это у тебя вызывает. Ты права. Я обязана рассказать тебе больше. Пожалуйста, сядь.

Как удар кнутом.

– Вы просто так передумали?

Ее губы изгибаются в улыбке.

– Я считаю, что в моей работе эмоциональная гибкость – профессиональная необходимость.

Мое дыхание остается неглубоким. Мне не разжать кулаки. Но я сажусь.

– Ты знаешь, что такое ауры?

В голове вспыхивает воспоминание об окутавшем меня алом пламени. Это и была аура? Это не магическое пламя? Патрисия внимательно следит за моим лицом, но прежде чем она успевает задать дополнительный вопрос, я взмахиваю рукой, изображая небрежный круг вокруг головы.

– Цвета, окружающие людей?

– По большей части да. Ауры – это твоя личная энергия, они отражают состояние духа.

– На что они похожи?

– Насколько я понимаю, они выглядят как тонкий туман или дымка.

Это магическое пламя бушевало на моей коже, огонь, гнев и кровь. Значит, это не аура.

– Когда я здесь училась, у меня была подруга по имени Дженис, и она была чтицей – ее ветвь искусства корня позволяла видеть чужие ауры. Эмоции, намерения, способности. Однажды Дженис увидела, как я после занятий разговариваю с твоей мамой. Позже Дженис сказала мне, что твоя мама тоже владеет искусством. Так что я предложила твоей маме изучать и практиковать его дальше вместе. Она отказалась, пусть и очень вежливо. Казалось, мое предложение было ей настолько неприятно, что я не стала больше предлагать. Я не обиделась. Я подумала, может, у нее есть свое сообщество. Мы обычно не афишируем свои навыки, но я подумала, может, она придерживается более строгих правил. Искусство корней передают внутри рода, и в каждой семье свой подход. И все же я удивлена, что твоя мама никогда не рассказывала тебе о том, что она умеет.

У меня в груди не осталось воздуха. Куда он делся? Мое сознание пустеет, отключается.

– Бри? – Патрисия наклоняется вперед, чтобы оказаться в моем поле зрения. – Сделай несколько глубоких вдохов. Закрой глаза и подумай о ком-то или о чем-то, что помогло тебе почувствовать себя в безопасности за последние сутки.

Я выполняю ее инструкции – и мои мысли обращаются к глазам, темно-синим, как грозовое небо.

Сделав несколько вдохов, я снова открываю глаза. Паника никуда не делась, но я не позволила ей захватить контроль.

Я верю словам Патрисии. После всего, с чем я здесь встретилась, было бы глупо считать, что я уже все знаю. Но я не ожидала, что в числе секретов, которые мне предстоит открыть, окажется жизнь моей матери – и магия, которой она владела. Искусство диких трав, манипуляция энергией растений. Какие опасности могут быть в том, чтобы рассказать об этих способностях другим, таким же, как она? Она решила, что Патрисия опасна? Это кажется маловероятным – Патрисия не стала настаивать. Воинственность Ордена – более чем достаточная причина не привлекать к себе внимание в этом кампусе. Но если она рассуждала именно так, значит, она знала об Ордене и мерлинах еще задолго до моего рождения. Тогда знал ли мерлин о ней? Моя интуиция говорит – да. Иначе с чего бы он оказался у ее смертного одра двадцать пять лет спустя?

Патрисия встает и кутается в шаль.

– По традиции твоя мать должна была научить тебя всему этому. Если ты не знаешь того, что знала она, не знаешь о своих способностях, значит, она скрыла эту информацию по какой-то причине. А это означает, что с этической точки зрения я должна обдумать, стоит ли рассказывать тебе то, что она не стала. Возможно, во мне говорит психотерапевт, но я хотела бы уважать ее желания. Я думаю, на сегодня хватит. Мы встретимся снова в пятницу, и тогда я сообщу тебе свое решение.

– Нет! – Я вскакиваю на ноги, сердце гулко колотится. – Мне нужно, чтобы вы рассказали мне все. Я должна знать…

Она замирает и хмурится.

– Ты должна знать что?

Что я могу сказать? Если расскажу кому-то, что подозреваю, будто Орден замешан в смерти мамы, этот человек окажется в опасности, в особенности если использует эфир. А если мама скрывала что-то от Патрисии, значит, и мне нельзя рассказывать о своих способностях?

Я выбираю самый безопасный фрагмент информации и осторожно произношу:

– Я знаю об эфире.

Патрисия резко выдыхает, и я тут же понимаю, что сказала что-то не то.

– Где ты узнала это слово?

– Я… я не могу сказать.

Патрисия смотрит на меня проницательным оценивающим взглядом. Она понимает, что я что-то скрываю. «Дочь пошла в мать», – думаю я.

– Я уважаю и ценю конфиденциальность, поэтому не буду допытываться, что ты знаешь и откуда. Вместо этого я постараюсь завоевать твое доверие. Но я должна сказать тебе, что эти… практикующие магию люди, – она произносит это с такой интонацией, словно эти слова вызывают у нее тошноту, – использующие слово «эфир», не принадлежат к сообществу твоей матери.

– К ее сообществу? – спрашиваю я.

– К ее сообществу. К нашему сообществу. Мы – наследницы тех, кто создал искусство корня, и мы не называем невидимую энергию мира эфиром. Мы называем ее корнем.

– Теперь, когда мы снова лучшие подруги, не хочешь поужинать вместе? Девочка с курса классической литературы предлагает встретиться. – Элис морщит нос. – Это «Итальянская ночь» в «Ленуаре», что бы это ни значило.

Закончив с занятиями на сегодня, мы бездельничаем, лежа на кроватях и держа в руках смартфоны. Не знаю, чем занимается Элис, а я то и дело открываю сообщения, как будто Ник написал мне, а приложение просто отказывается показывать его эсэмэс. Может быть, на этот раз. Может быть, на этот раз. Может быть, сейчас?

Если никто не видит, в этом нет ничего постыдного, верно?

Я начинаю писать новое сообщение по меньшей мере семь раз и снова стираю: а вдруг я ему напишу, а он не ответит?

И, что еще важнее, что я ему напишу?

Я решаю не упоминать о встрече с Патрисией. Сначала нужно узнать больше. И даже тогда я не уверена, с кем и чем я могу делиться.

Если мама знала об Ордене, о его отношении к магии и тенденции судить (если не хуже) тех, кто занимается ей, становится совершенно логично, что она скрывала свои способности, когда жила здесь, – как и я сейчас. Если то, что сказала Патрисия, правда, то звонить отцу бесполезно, потому что мама держала эту часть своей жизни в секрете и от него. Пока что только Ник знает о моих способностях – не считая алого пламени. Может, пусть все так и остается?

В полной растерянности я отбрасываю телефон в сторону и откидываюсь на подушки, с разочарованным вздохом уставившись в потолок.

Осознание того, что мама училась в Каролинском университете двадцать пять лет назад и занималась тем же самым, что я делаю сейчас – держала что-то в секрете, прятала часть себя от других людей, – позволяет мне почувствовать себя ближе к ней и одновременно вызывает ощущение, будто я никогда ее вовсе не знала.

Кем она была на самом деле?

– Бри? – спрашивает Элис, отвлекая меня от мыслей. – «Итальянская ночь»?

– Ты же знаешь, что это значит, – отвечаю я и сажусь, снова беря в руки телефон, потому что, похоже, я не способна не вести себя глупо. – Сырые или переваренные спагетти из кафе и жидкий соус. Унылая лазанья, которая два часа простояла под нагревателем.

– Либо унылая паста, либо фудкорт. Ты что предпочитаешь?

Мансардное окно в нашей комнате, расположенной на верхнем этаже, приоткрыто. Радостные крики и вопли толпы, веселящейся по случаю среды, доносятся до нас с тротуара, проходящего под окнами. Как пояснила Шарлотта, которая зашла в нашу комнату по пути на вечеринку: «Вечер среды – все равно что вечер четверга, а по пятницам, кстати, никто никуда не ходит».

– Я все равно не могу пойти, – бормочу я, и желудок сжимается от очередной лжи. – Помнишь ту группу студентов, про которую я говорила? Они сегодня устраивают ужин у себя.

Элис садится на кровати на другом конце комнаты.

– Как там эта группа называется?

Я готова к ее вопросу и стараюсь, чтобы голос звучал как можно спокойнее:

– Это одно из тайных обществ.

Глаза Элис расширяются.

– Я слышала о них! Можешь сказать, какое.

– Нет, извини, – отвечаю я. «Элис, мне так жаль».

Она выпячивает губы.

– Я надеялась, что меня примут в «Орден Золотого Руна», но кто-то сказал мне, что ребята с раннего обучения их не интересуют. Если ничего не выйдет, тогда пойду в «ДиФи».

«ДиФи» – это студенческое общество дебатов при Каролинском университете. Если Элис вступит в него, мы обе будем участвовать в студенческих организациях с давней историей. Разница только в том, что она сможет указывать это в резюме.

Из-за того, что мне приходится врать Элис после всего, произошедшего прошлой ночью и этим утром, я чувствую себя последней сволочью. Может быть, Сэл поэтому такой? Злой, сердитый, обвиняющий. Может быть, это еще одна причина, по которой Ник не хотел связываться с Орденом? Вся эта ложь, напряжение, когда приходится жить в кампусе, ведя две параллельные жизни. Я вздыхаю.

– Ник говорит, я должна держать это в секрете, для безопасности.

– Это из «Властелина колец».

– Не-а, – улыбаюсь я. – Это из «Братства кольца».

Ее лицо становится хитрым.

– Почему ты так произносишь его имя?

– Как?

Уголки ее губ приподнимаются.

– У тебя такой голос странный, когда ты говоришь «Ник». Имя Скотта Финли ты так же произносила.

– Ничего особенного не было в том, как я называла Скотта Финли.

Вовсе не обязательно было это упоминать. Когда мне было одиннадцать, я влюбилась в бейсболиста Скотта Финли.

Лучшие друзья и их глубокие раны.

Элис обвиняюще наставляет на меня палец.

– Вот он, лживый лжец, который лжет! – У меня сжимается сердце, хотя я понимаю, что она шутит. Она усаживается в ногах моей кровати. – Как выглядит Ник?

Мы только-только начали снова общаться – по-настоящему, как лучшие подруги, – с этого утра. Но тепло плещется в ее карих глазах и наполняет меня – я даже не подозревала, насколько мне это нужно. Тайны моей матери – и ее ложь – нависают надо мной после сеанса с Патрисией, а воспоминания о прошедшей ночи то и дело всплывают в памяти, как кошмарный сон. Так что поговорить с лучшей подругой о симпатичном мальчике – более чем освежает. И это легко, как ничто другое сейчас в моей жизни.

И все же я чувствую, как пылают щеки.

– Светлые волосы, синие глаза и…

– И? – подсказывает Элис, взмахивая рукой. Я радостно смеюсь. Боже, как это приятно.

Слова срываются с губ, прежде чем я успеваю их как следует обдумать.

– И он похож на гладиатора. Как эти… необычно симпатичные парни на древнегреческих амфорах… Высокие, спортивные и… – Ник, который указывает мне своим мечом безопасное направление, его взгляд становится жестким, сосредоточенным и испуганным одновременно, – героические.

– Ах! – Элис плюхается на бок. – Видишь, как хорошо. Даже если гладиаторы – римляне.

Я тыкаю ее в колено пальцем ноги.

– А ты как? Приглянулся кто-нибудь?

Она хлопает меня по ноге.

– Отличная попытка, но ты меня с толку не собьешь. У меня иммунитет. Давай поговорим о том, как ты влюбилась в своего наставника. Ну, то есть в человека, который должен учить тебя здесь учиться. И рассказывать тебе о том, как добиться успеха после того, как ты ненадолго свернула на кривую дорожку.

– Влюбилась – не то слово. Я с ним просто встретилась.

– Бри.

Она хватает меня за лодыжки обеими руками. С делано мрачным лицом она провозглашает:

– Это как в книге! Или в сериале, где у всех отлично уложены волосы и все слишком взрослые, чтобы играть подростков. Ты буквально сейчас как ходячий ромком.

– Элис. – Я пинаюсь, пока она не отпускает меня и с улыбкой вскакивает с кровати.

– Мне нужно встретиться с Терезой, – говорит она, отходя назад и показывая на меня пальцем, – но, когда вернешься сегодня, ты расскажешь мне все, Бриана Мэтьюс!

Я улыбаюсь, хотя и не могу рассказать Элис все. Никогда. Если я хочу, чтобы она была в безопасности.

20

Когда я стучусь в дверь Ложи, мне открывает Эван.

На его лице играет улыбка.

– Вот и она! Паж, наконец-то вернувший нашего странствующего рыцаря, оторвав его от суетных забот.

– Странствующего рыцаря? – Он отходит в сторону, а я прохожу в дверь, отряхивая зонтик. Пока я сюда шла, начался дождь.

– Ага, – говорит он, берет зонтик и опускает его в бронзовую подставку в прихожей. – Так раньше называли рыцарей, которые занимаются своими делами, бродят по округе и все такое.

– И это Ник?

Он залихватски ухмыляется.

– Больше нет.

– Эван, ты парень из студенческого братства днем и оруженосец древнего Ордена ночью. Как ты с этим справляешься?

– Магия, – говорит он, кланяясь с довольной улыбкой.

Я смеюсь, но потом вспоминаю про Элис и свою двойную жизнь.

– Нет, правда. Как тебе удается врать Шарлотте каждый день о том, кто ты и что ты делаешь?

Он подмигивает.

– Врать легко, когда ты сражаешься за правое дело.

– Хм. – Я думаю про собственную ложь и ее причины – и про человека, который ради меня соврал Эвану и всему капитулу. – А не знаешь, странствующий рыцарь тут?

– Какой такой странствующий рыцарь? – перебивает насмешливый голос, доносящийся с лестницы.

– Вот он!

Ник с деланым недовольством смотрит на Эвана, опираясь на перила балкона.

– Перестань приставать к моему пажу, Эв.

Тот отступает, подняв руки.

– Конечно, мой сеньор.

Ник издает стон.

– Слушай, ты можешь перестать называть меня сеньором, как только захочешь. Пойдем, Бри. Эван, не теряй бдительности.

Эван, громко рассмеявшись, так что его голос разносится по всей прихожей, закрывает дверь.

Ник поджидает меня на верху лестницы, и я виню исключительно Элис Чен в том, в каком направлении развиваются мои мысли. Я могу думать только о том, что он выглядит, будто воплощенная в жизнь мечта из романтической комедии. Он держит руки в карманах черных джинсов, на нем синяя рубашка без воротника, подчеркивающая цвет его глаз. Обладающих мягким, непроницаемым выражением – и вглядывающихся в меня.

Когда я поднимаюсь на площадку, он наклоняет голову влево.

– Сюда.

Снаружи Ложа выглядит как замок: первый этаж воспроизводит обстановку роскошного особняка, а второй, отделанный красным, коричневым и желтым, в полной мере соответствует моему первому впечатлению – обстановке лыжной базы. Полы из сосновых досок, на которых видна природная текстура деревьев с сучками и изгибами, а тяжелая парча покрывает стены между дверьми, из-за чего этаж кажется теплым и обжитым. Откуда-то доносится музыка, достаточно громкая, чтобы подсвечники подрагивали.

Открывается дверь, и из нее появляются Фелисити и Расс, и их тихие смешки наполняют коридор. Когда эти двое замечают наше приближение, лицо Фелисити краснеет в цвет ее волос.

– О! Привет-привет! – Она машет нам одной рукой, другой отбиваясь от липнущего к ней Расса. Она выглядит умильно смущенной, в то время как Расс явно сияет. Не знаю, сочувствовать им или смеяться.

Ник спрашивает без тени растерянности:

– Фелисити, как ты себя чувствуешь?

Расс наклоняется к ней, уткнувшись носом в шею.

– Ага, Флик, как ты себя чувствуешь?

Его глаза становятся огромными, как блюдца, когда она отталкивает его – пожалуй, чересчур сильно. Он отлетает в сторону настолько резко, что на секунду повисает в воздухе, прежде чем приземлиться на согнутые ноги у противоположной стенки.

Она в ужасе вскрикивает и извиняется, Расс безудержно смеется, едва выговаривая слова:

– Такого ответа тебе достаточно, Ник?

– Я и сама могу ответить, спасибо! – Фелисити подходит к нам, стараясь выглядеть как можно внушительней. – Я в порядке, Ник, спасибо, что спросил. Просто… – Она оглядывается на своего оруженосца, который уже выпрямился и теперь широко улыбается, – еще не совсем привыкла к новой силе.

– Я тоже, – добавляет Расс, подходя к нам.

– А у Ламорака, как мы выяснили, вспыльчивый нрав, – добавляет Фелисити. – Не лучшее наследие в мире.

– Вы в порядке? – Ник поднимает бровь. – Не ссоритесь, нет?

– Нет. – Фелисити краснеет. – Не совсем…

Ник открывает рот, видит, что Расс едва сдерживает смех, а его щеки заливает румянец.

– Увидимся внизу за ужином.

– Ага! – Расс обнимает своего наследника за плечи.

Двое быстро спускаются по лестнице, а Ник жестом показывает мне идти дальше. Мы останавливаемся у комнаты номер 208, и он достает из кармана ключ.

– Я никогда здесь не был, но папа придержал эту комнату для меня.

– Почему ты не пользовался ей?

Он пожимает плечами, толкая дверь.

– Если бы я жил здесь, это восприняли бы как некое заявление.

Я собираюсь спросить, что он имеет в виду, но вид его спальни и осознание того, что это и есть место, где он предлагал поговорить, временно лишает меня дара речи.

Комната достаточно просторна, чтобы в ней свободно разместились двуспальная кровать, тумбочка, шкаф с выдвижными ящиками, деревянный стол и при этом осталось достаточно места – о моей комнате в общежитии такого не скажешь. Интересно, все ли комнаты в Ложе выглядят одинаково? Наверное, те, что принадлежат другим членам Ордена, не украшены сине-белыми полосками и предметами на морскую тематику, включая коврик в форме якоря у кровати.

Лорд Дэвис явно ездил в Bed Bath and Beyond[8].

Ник закрывает дверь за мной. Я прохожу вглубь и понимаю, что у наших комнат есть кое-что общее: они выглядят так, будто в них не живут. В его комнате нет никаких личных вещей.

Когда я поворачиваюсь, чтобы поделиться с ним этой мыслью, я оказываюсь в его объятиях, и меня окутывает запах кедра и кондиционера для белья. У него такие большие ладони. Они такие горячие. Уткнувшись лицом в мою шею, он шепчет:

– Эта тварь собиралась убить тебя прямо у меня на глазах. Я мог думать только о том, что это моя вина, что я тебя в это втянул.

Когда я слышу тревогу и вину в его приглушенном голосе, слезы щиплют глаза. Непроизвольно мои руки тоже обнимают его.

– Забавная история, – отвечаю я, пытаясь разрядить напряжение. – А я винила себя за то, что тебя втянула.

Когда он смеется, мышцы его спины напрягаются под моими пальцами.

– Ну ладно, я первый это сказал.

Я улыбаюсь ему в плечо. Мои «совершенно беспричинные» реакции внезапно кажутся совершенно логичными.

Ник поднимает голову. Его глаза скользят по моему лицу, по зажившей щеке, по груди.

– Ты уверена, что в порядке? – Его левая рука замирает в воздухе рядом с моей талией, пальцы легко касаются хлопковой ткани, которая скрывает ушиб, ставший темно-фиолетовым и черным. Затем он будто осознает, насколько близко его пальцы оказались к другим частям моего тела, и отступает назад. Мы оба неловко опускаем руки.

Я потрясена тем, что он знает, где находится ушиб. Он был настолько внимателен, что запомнил, как ихэль меня схватил. А я не могу оторвать взгляд от двух землянично-алых отпечатков больших пальцев, пятнающих его щеки.

– Ушиб, – шепчу я, по-прежнему ощущая тепло и растерянность. – Просто ушиб.

Его голос становится чуть более хриплым.

– Хорошо.

– Да.

– Именно.

Я откашливаюсь.

– Как твоя голова?

Он трет затылок.

– Будто ушиб, что ли?

– Это одновременно невероятный и нормальный ответ, не так ли?

– Это одновременно невероятный и нормальный ответ.

Его глаза блестят.

Мы глядим друг на друга, переживая это мгновение, которое кажется новым и незнакомым, чем-то, о чем мы просили, но чего не ожидали. Глаза у Ника – цвета затянутого тучами неба.

Я отворачиваюсь первой.

– Значит, это твоя комната.

Почему я это сказала? Мы же уже это обсудили. Бри. Господи.

– Я не несу никакой ответственности за оформление интерьера.

Я была не права. В комнате все-таки есть кое-что от Ника. Несколько предметов, прикрепленных к пробковой доске, висящей над столом. Подойдя поближе, я вижу Ника, еще младшеклассником, рядом с вольером рыжего волка в зоопарке Северной Каролины. Волосы у Ника светлые, а в улыбке недостает нескольких зубов. Ниже приколота грамота за высшие учебные достижения в старшей школе. Наконец, еще один предмет – фотография Ника в возрасте одиннадцати или двенадцати лет, его отца и улыбающейся светловолосой женщины, наверное, матери. У женщины его глаза и улыбка, хотя на этом фото улыбка Ника состоит в основном из брекетов. Все трое стоят перед высоким холмом под ясным синим небом.

– Престол Артура, – сообщает Ник. – Папа свозил нас в Эдинбург на летних каникулах. Не мог упустить возможности сделать удачное фото с сыном-наследником.

– Ты выглядишь счастливым.

Он наклоняет голову, словно обдумывая эту идею.

– Мы были счастливы. Тогда.

– Ты никогда не говоришь о своей матери.

Уголок его рта опускается.

– В другой раз.

Он рассматривает меня, словно мы встретились впервые. Кажется, будто мы познакомились много лет назад, но на самом деле прошло всего двое суток. А еще через двое суток я узнаю больше о маминой магии, а может быть, и о моей собственной.

– Нам нужно поговорить.

Я поднимаю бровь.

– О том, что ты – потомок короля Артура?

– Я не единственный потомок. Я один из многих.

– Почему ты мне не сказал? – спрашиваю я, ощущая нарастающее раздражение.

В его глазах вспыхивает жар.

– А когда я мог это сделать? Когда именно, Бри? За те десять минут перед Обетом? За две минуты перед тем, как Сэл на тебя напал?

Я скрещиваю руки на груди.

– Да?

Он пристально смотрит на меня, подергивая подбородком. Вдыхает, затем выдыхает через нос.

– Они рассказали тебе о династиях?

– Я видела Стену.

– Кто?

– Уильям.

– А что еще Уильям тебе рассказал?

– Я знаю про Кэмланн.

Его взгляд становится жестким.

– Тогда ты знаешь, почему я хочу, чтобы ты отказалась.

– Я уже сказала, что не сбегу. – Я моргаю, сбитая с толку его выражением лица. – Мы же договорились!

– Прошлая ночь изменила эту договоренность. Если Кэмланн действительно близко, то стать оруженосцем – моим, Уильяма, Пита – слишком рискованно. Ты не сможешь просто уйти потом, потому что будет идти война. – Он берет меня за руки, наклоняет голову, чтобы смотреть прямо в глаза. – На Кэмланне умирают, Бри.

Паника бьется в груди, как птица в клетке.

– Нет, это единственный выход. В этом году. Прямо сейчас.

– Мне никогда не следовало на это соглашаться, но я хотел тебе помочь. Я… – Он крепче сжимает мои руки. – Одно дело – стать оруженосцем в мирное время. Приняв титул, я планировал занять свое место и дать тебе возможность уйти, прежде чем тебе придется принести Обет воина. Но теперь? Орден в боевой готовности, и я знаю Сэла. Ему могут приказать связать тебя с наследником, которому ты будешь служить, прямо сейчас, и… и я не могу этого допустить.

Я высвобождаю руки. Я читаю в его глазах слово, которого он не произносит вслух: ослабление.

Ник не хочет, чтобы я страдала от последствий этой связи. Не хочет, чтобы я умерла раньше, чем мне предназначено. Сочувствие – и страх – на его лице, все эти чувства по отношению ко мне, от этого кружится голова. Там есть и решимость, отчетливо видная в острых очертаниях его лба и подбородка. Прямо сейчас он дает мне возможность уйти. Но теперь, когда я знаю, кто он и кем он может стать, я понимаю, что этот выбор могут у меня отнять.

Я в задумчивости ищу его взгляд. Сделал бы это он сам? Добился бы, чтобы меня выгнали? Позволила бы я ему?

Но сначала еще один раунд.

– Я могу противостоять Обету.

– Может быть. Но выбравший тебя наследник поймет, а значит, и Сэл узнает. Он отправит тебя к регентам.

– А ты можешь приказать этого не делать. Или мы найдем информацию как-то еще. Или я просто приму Обет, и будь что будет! – Я вскидываю руки. – Я знаю об ослаблении.

Его глаза расширяются, словно я произнесла слово, недопустимое в приличном обществе.

– Это…

– То, чем я готова рискнуть, чтобы найти истину! – Он начинает возражать, но я снова перебиваю его. Решение становится отчетливо ясным, как только я произношу его вслух: – Она сделала бы для меня то же самое.

Он долго оценивающе смотрит на меня и наконец кивает.

– Мне это не нравится, но я понимаю.

Напряжение в комнате слегка ослабевает, и мне становится легче дышать.

– Может, Кэмланн вовсе и не наступит. Уильям сказал, Артур не призывал своего наследника двести пятьдесят лет.

– Тогда не было необходимости, но это не значит, что этого не произойдет. – Он проводит рукой по волосам. – Боже, хотел бы я, чтобы у тебя все сложилось иначе. Ты хоть представляешь, сколько наследников и оруженосцев мечтают просто уйти?

– Как ты?

Ник стискивает зубы, а затем усилием воли заставляет себя расслабиться. Я осознаю, что с тех пор как мы впервые встретились, уже не раз замечала, как он повторяет одну и ту же последовательность действий. Гнев, сдержанность, смирение.

– Никто, даже регенты, не думал, что меня призовут. Мой отказ от титула был символическим. Политическим. Детским протестом. И понадобятся символические и политические шаги, чтобы королевство и Круглый Стол снова поверили в меня. Чтобы в полной мере принять титул.

До прошлой ночи шансы были в пользу Ника. Прошло две сотни лет с тех пор как кому-то из его династии приходилось заступать на службу, с тех пор как у кого-то были силы это сделать. Теперь я вижу отчаяние в его лице – оно касается не только меня, но и его самого. Впереди долгая дорога, а мосты сожжены.

– Что случится, если… если…

Вздохнув, он садится на подоконник.

– Если меня призовут и я пробужусь, я унаследую силу и мудрость Артура. А меня готовили к этому моменту с тех пор, как я научился ходить. Если армия тенерожденных наступает, я не позволю друзьям сражаться с ней в одиночестве.

– А ослабление?

Его лицо мрачнеет.

– Папа говорит, что концентрация – самый драгоценный дар смерти.

– Смерть не приносит даров.

– Скажи это наследникам.

Я толкаю его ногу, и он отодвигается так, чтобы мы могли вместе поместиться на подоконнике.

– Ты не хочешь быть лидером.

Он отвечает, не глядя мне в глаза:

– Никогда не хотел.

– Не хочешь славы? – Я наклоняюсь к нему. – Не хочешь быть королем?

Теперь он поворачивается ко мне и смотрит серьезным взглядом.

– Бри, если я получу это все, значит Кэмланн неизбежен. Я не хочу, чтобы у мира возникла необходимость в короле.

21

Через десять минут мы спускаемся по лестнице, и между нами искрится напряженная настороженность. Вчера мы вошли в большой зал, достигнув согласия, но у нас обоих было неполное представление о ситуации. Двадцать четыре часа спустя мир Ника катится к войне, а я собираюсь раскрыть историю мамы. Сумеем ли мы и дальше находить общие интересы?

Когда мы подходим к холлу, из просторной столовой за углом до нас доносятся звуки ужина. Звяканье столовых приборов. Скрип стульев по полу. Голоса.

Я оглядываюсь на Ника и вижу, что он наблюдает за мной. Его лицо отражает мою неопределенность.

– Все хорошо, Би?

Я киваю.

– Все хорошо.

Его губы кривятся.

– Не знаю почему, но…

Внезапно входная дверь открывается, и на плитки пола брызгает легкий дождь. Снаружи стоят три женщины, увлеченные разговором. Они отряхивают зонтики, прежде чем войти. С головы до ног они одеты по последней моде деревенских клубов: кофты, кардиганы, капри, безупречно белые теннисные кроссовки. Их бледные, идеально очерченные лица загораются, когда они видят Ника.

– Глазам не верю… – У женщины слева темно-желтый шарф – цвета династии Оуэна.

– Это…

– Ник Дэвис, – хриплым басом произносит самая высокая женщина, брюнетка. Первая толкает ее локтем, и она исправляется. – Извините. Наследник Дэвис.

Ник наклоняет голову, приветствуя их всех по очереди.

– Представительницы Розы – Худ, Эдвардс и Шефер. Что привело вас в Ложу сегодня? – Он отступает назад, впуская их. – Отбор на соревнования закрыт, как вы знаете…

В следующую секунду я узнаю их фамилии и черты лица. Эти трое – матери членов капитула: Пита Худа, наследника Оуэна; Эйнсли Эдвардса, пажа второго года; и Воугна Шефера, пажа первого года.

Когда Шефер входит, в ее глазах мелькает огонек. Она приветствует меня вежливой улыбкой и взмахом руки, а затем бросает хитрый взгляд на Ника.

– До нас дошел слух, что ты вернулся.

– Елена, пожалуйста. – Эдвардс взмахивает наманикюренной рукой, с ногтями, окрашенными в темно-оранжевый цвет Борса. – Орден Розы всегда следит за организацией питания во время Испытаний. – По-прежнему обращаясь к Нику, она показывает на меня зонтиком, ручкой вперед: – Возьми это и просуши. А теперь к сегодняшней трапезе…

Она замолкает, когда я не следую ее указаниям, и поворачивается, впервые пристально глядя на меня.

– Ты меня не услышала?

Возмущение и ярость разгораются, как огонь в топке.

– Я прекрасно вас услышала, – бормочу я сквозь стиснутые зубы.

Она резко втягивает воздух.

– Где твой начальник?

– Это Бриана Мэтьюс, мой паж. – Ник сам забирает зонтик. За его спокойным тоном скрывается сталь. – Вирджиния, она не прислуга, и вы не станете обращаться с ней как с таковой. Ни в моем присутствии, ни тогда, когда меня нет рядом.

Остальные женщины слышат тихий гнев в голосе Ника и ничего не говорят.

Но Вирджиния Эдвардс еще не закончила. Когда она слышит предостережение Ника, ее ноздри раздуваются. Она замечает, что подросток обратился к ней по имени, подчеркивая свой авторитет.

– Твой… паж? – Ее взгляд мечется, пока она обрабатывает эту информацию: мое лицо, волосы, футболка и джинсы. Как близко я стою к Нику. – Наследник Дэвис, я ожидала, что вы выберете пажа из числа вассалов вашей династии, как велит традиция.

– Я ценю способности пажа Мэтьюс, – невозмутимо отвечает Ник. – А ваши ожидания – не моя проблема.

Она застывает.

– Что об этом думает твой отец? Наверняка он…

– Его отец рад, что он вернулся. – Обернувшись, мы видим, как лорд Дэвис въезжает в комнату в инвалидном кресле. Ник бросается помочь ему, но тот отмахивается. – И рад, что Орден Розы снова здесь, чтобы поддержать состязания этого года.

– Лорд Дэвис. – Мать Воугна склоняет голову, и ее примеру следуют остальные. – Мой сын сообщил, что вы пострадали в битве.

– Не переживайте. На выходных мне будет достаточно костылей, а в понедельник я смогу свободно ходить. Эфир работает быстро, но мы, старики, исцеляемся медленнее, чем молодежь. Дети, – лорд Дэвис поворачивается к нам и подмигивает мне, – почему бы вам не присоединиться к остальным в столовой? Я проведу наших гостей на кухню, куда наш наемный персонал отнес еду.

– Орден Розы? – шепотом спрашиваю я на ходу, по-прежнему рассерженная.

Ник ворчит:

– Вспомогательная женская организация, созданная несколько столетий назад, когда женщины не могли становиться пажами, оруженосцами или наследниками. Сейчас имеет по большей части церемониальное значение. Матери или бывшие пажи, которые помогают с организацией мероприятий в Ордене.

Я вижу лишь препятствия. Женщины, которые хотят, чтобы их дети заняли мое место. Белые женщины, которые по умолчанию предполагают, что темнокожая девушка в Ложе – прислуга, а не полноправный член Ордена. И уж точно не кто-то выше них по рангу. Если Вирджиния обращается так со мной, как она обращается с прислугой? Мурашки пробегают по коже. Потом меня осеняет.

– Ты сказал, что женщины не могли становиться наследниками? Я думала, Заклятье передается по наследству, вне зависимости от того, кого считают полноправным наследником.

– Это так. – Ник стискивает зубы. – Но долгое время мужчинам было все равно, чего хочет Заклятье. Они уничтожали дочерей, чтобы оно перешло к следующему наследнику.

Я останавливаюсь и смотрю на него. Живот сжимается от ужаса.

Он задерживается у входа в обеденный зал.

– Пятнадцать веков – довольно долгий срок. Орден никогда не был свободен от жестокости мира. И сейчас не свободен.

– Это… отвратительно.

– Именно это случается, когда тобой руководят страх и жадность.

– Бри! Сюда! – Грир машет мне, на его красном браслете сверкает монета Ламорака. – Мы заняли тебе место!

Ник наклоняет голову.

– Нам пора.

По-прежнему выведенная из себя этим откровением, я вхожу в комнату следом за ним.

Ник пробирается к столу легендорожденных, где сидят наследники, оруженосцы и Сэл. Я пробираюсь на свободный стул между Гриром и Уитти за столом пажей, радуясь, что оказалась между теми, кого уже знаю.

Уитти вгрызается во что-то вроде фланк-стейка со свежим розмарином, а Грир передает мне огромное керамическое блюдо с запеченным картофелем.

– Я переживал, что ты решила уйти.

– Не. Я не из тех.

– Значит, из тех, кто жульничает?

В животе словно завязывается холодный узел.

– И это тоже не про меня.

Воугн втыкает вилку в особенно кровавый кусок мяса и откидывается на спинку стула, чтобы посмотреть на меня, только после того как запихивает его в рот. Глаза у него такие же карие, как у матери, но если ее взгляд излучал доброту, то в его взгляде презрение.

– Тогда почему ты осталась с легендорожденными прошлой ночью, когда нам дали прямой приказ возвращаться в Ложу? На что ты вообще рассчитывала? Впечатлить наследника во время битвы?

– Все было совсем не так… – Другие пажи тоже пристально смотрят на меня, некоторые с любопытством, некоторые обвиняюще. – Я оцепенела. Я пыталась побежать обратно в Ложу, но ихэль добрался до меня раньше.

– Верно, – фыркает Воугн. – Тогда почему ты проводишь время наедине с наследником Артура? Подбадриваешь его? Подаешь руку помощи?

Я застываю, потрясенная его предположением. Кровь шумит в ушах, словно сердитый океан, но недостаточно громко, чтобы заглушить смешки, которыми обмениваются старшие пажи, сидящие рядом с ним. Несколько незнакомцев, Эйнсли и два близнеца-борца третьего года, Карсон и Блейк.

– Ты думаешь, я… – Я даже не могу произнести вслух, что я, по его мнению, делаю, чтобы завоевать доверие Ника.

Воугн показывает ножом мне в грудь.

– Думаю, эта монета ударила тебе в голову.

– Отложи-ка нож, Шефер. – Обычно растянутый медленный выговор Уитти звучит как предупреждение. – Ник может проводить время, разговаривая со своим пажом. В этом нет ничего плохого.

– Его пажом, а не оруженосцем, – словно выплевывает Воугн. – Он привел ее, продвинул вперед, но это не означает, что она пройдет Испытания. А даже если так, это не означает, что ее выберут.

– Я это знаю, – сдавленно произношу я, впившись пальцами в бедра.

– Хорошо. – Воугн показывает на остальных пажей и продолжает говорить, повышая голос: – Потому что многие из нас ждали и тренировались всю жизнь, чтобы стать оруженосцами легендорожденных. И мы не собираемся позволить какой-то там хрени вроде позитивной дискриминации запороть наши шансы.

Все за столом замолкают, ожидая моего ответа. Некоторые пажи отводят взгляды. Некоторые смотрят на меня. Другие сидят молча, открыв рты. Губы Воугна кривятся в напыщенной ухмылке.

Мне хочется запустить чертову запеченную картошку ему в лицо. Мне хочется закричать, что они-то как раз прошли в эту дверь благодаря преимуществам, которые получают вассалы и богатые дети. Но Ник сказал, что я должна исчезнуть. Не привлекать внимание вассалов. Затаиться, чтобы пройти состязание.

Он идиот, если считал, что это вообще возможно. Этим узколобым типам все равно, как и почему я оказалась здесь; для них сам тот факт, что я здесь, неправилен сам по себе.

Я собираюсь пройти Испытания. Я сделаю то, что нужно, чтобы выполнить свою миссию.

Но я не собираюсь исчезать. И я не хочу не высовываться.

Вместо этого я собираюсь намекнуть Воугну, кто я на самом деле, и показать, кем я точно не являюсь.

Чувствуя, как колотится сердце, как сдавливает горло, я отвечаю ему – и всем остальным, кто сидит за этим столом и соглашается с ним.

– Ты шовинист и задира, Шефер. Ты оскорбляешь меня, потому что думаешь, будто знаешь, на что я способна. Но ты не знаешь. Однако, должно быть, я заставляю тебя нервничать, потому что ты выдаешь свои переживания и свою неуверенность в итогах состязания.

– Мою неуверенность? – рычит Воугн, собираясь вскочить с места.

– Да, – произношу я. – И свою неосторожность. Ты только что при всех подверг сомнению решения самого наследника Артура, предположив, что он выбрал пажа без должных оснований. – Я улыбаюсь и смотрю Воугну прямо в глаза. – Наш будущий король не обязан тебе ничего объяснять, и, если ты этого от него требуешь, это означает нарушение субординации, отсутствие лояльности и страх. А не силу. На самом деле мне жаль наследника, который выберет тебя оруженосцем. Если тебя вообще выберут.

Мгновение тишины – а затем Воугн бросается через стол. Карсон ловит его, прежде чем он успевает добраться до меня, – как я и ожидала. Воугн тянется вперед, а Карсон шепчет что-то ему на ухо. Любопытные взгляды его союзников обращаются на него, а не на меня – как я и надеялась; темный румянец заливает его щеки.

Проходит секунда. Две. И Воугн усаживается на место, в его глазах – ненависть.

– Это еще не все, Мэтьюс.

Нет, не все. Если Воугн раньше не был моим врагом, теперь он им стал.

Но прямо сейчас я не могу заставить себя об этом беспокоиться.

Уитти нарушает тишину непринужденным вопросом:

– Не передашь ли мне брюссельскую капусту, Эйнсли?

Нахмурившись, Эйнсли передает ему блюдо, задев мою грудь и не извинившись. Разговор возобновляется, и ужин начинается снова, но мои руки, скрытые под столом, дрожат.

Щеки и переносицу словно покалывают легкие искры. На другом конце комнаты никто за шумным, громким, смеющимся столом наследников не заметил, что сейчас произошло в нашей части комнаты. Никто, кроме Сэльвина Кейна. Королевский маг сидит, подперев рукой подбородок, и смотрит на меня с задумчивым выражением. Словно он слушал весь разговор с Воугном. Мог ли он расслышать нас на фоне всей болтовни и звяканья столовых приборов?

Грир неожиданно берет щипцы для стейка и мою тарелку.

– Ты ешь говядину?

– Да, – киваю я, по-прежнему ошарашенная. – Почему ты так вежливо обращаешься со мной?

Он пожимает плечами.

– В обычном мире некоторым людям никогда не приходится терпеть неудобства, никогда не приходится адаптироваться к новому. Я раздражаю подобных людей и ты тоже. Ты делала это с момента, когда вошла в эту дверь. Мне нравятся те, кто сбивает других с ритма. Нам нужно создать клуб.

Я накалываю на вилку кусок стейка.

– А футболки будут?

Он смеется. Рядом со мной Уитти наклоняется вперед, и я понимаю, что он все в той же удобной, старомодного вида, камуфляжной куртке. В море рубашек и поло он словно сам не попадает в такт.

– Думаю, нужно добыть похожие шляпы.

Грир смотрит на мои волосы, а затем жестом показывает на свои. Сегодня его голову украшают толстые двойные косы, спускающиеся с макушки и достающие почти до лопаток.

– И прикрыть эти роскошные кудри? Убирайся подальше с этой дурацкой идеей, Уитлок.

– Ты же видишь, как он со мной обращается? – Он цыкает. – Как грубо.

Как только присутствующие начинают перебираться к десертному столу, лорд Дэвис входит в комнату. Ник стоит рядом с отцом. Все взгляды обращаются на них.

– Приветствую всех. Спасибо за добрые пожелания. Наш целитель, наследник Ситтерсон, считает, что я полностью восстановлюсь еще до выходных. – Вокруг меня все члены Ордена потирают подушечками пальцев, одобрительно что-то шепча. – К несчастью, праздновать еще рано. Уверен, что, как вы теперь знаете, прошлым вечером наш наследник четвертого ранга, Фелисити Колдуэлл, была призвана на службу ее рыцарем, сэром Ламораком. И также правда, что наследник Кая пятого ранга был призван на прошлой неделе в родственном нам капитуле на Севере.

– На прошлой неделе? – Фитц кричит. – Почему никто нам не сказал?

Тихие согласные кивки.

– Понимаю ваше недовольство, – произносит Дэвис. – Регенты приняли решение держать это пробуждение в секрете, поскольку прошло больше пятидесяти лет с тех пор, как в последний раз призвали наследника пятого ранга. Но правда в том, что тенерожденные стали чаще нападать на все кампусы наших капитулов. Открывается все больше врат, и через них проходит все больше частично воплощенных существ. Прошлой ночью полностью воплощенный ихэль отчетливо дал нам понять, что тенерожденные набирают силу и способны действовать сообща. Даже поговаривают о том, что проявила себя династия Морганы.

Тут и там в комнате раздается шепот. Рядом со мной Грир сжимает руки в кулаки. Я тем временем растерянно моргаю. Что еще за династия Морганы?

– Мы должны подготовиться к пробуждению Тристана, Ланселота и Артура. – Он поднимает взгляд на Ника, и на его лице отчетливо написана гордость. – Однако многие люди во всех краях земли Английской полагают, что король Артур не умер, а был по воле Господа нашего Иисуса перенесен отсюда в другие места… – Он показывает рукой на Ника, предлагая тому закончить цитату.

Ник хмурится, недовольный этим представлением, но подчиняется:

– …и говорят, что он еще вернется[9].

– И говорят, что он еще вернется, – повторяет Дэвис, словно цитируя Священное Писание. – Смерть Артура. Мэлори. Он знал, что война ходит по кругу. Знал о Кэмланне. – Он смотрит на присутствующих и продолжает речь: – Регенты решили, что, чтобы подготовить Круглый Стол к худшему ходу событий, нам нужно ускорить проведение состязаний этого года во всех капитулах. Мы не можем ждать несколько месяцев, пока наследники всех рангов выберут оруженосцев, если они еще этого не сделали. Поэтому первое испытание пройдет после сегодняшней трапезы, а завершится церемония Отбора через шесть недель. Затем, как можно скорее, все оруженосцы и наследники будут связаны Обетом.

Несколько стульев скрипят по деревянному полу, кто-то нервно переглядывается, раздается тихий шепот. Я коротко смотрю в глаза Нику, который уже смотрит в мою сторону. Потом я замечаю Уильяма, который стоит, прислонившись к дальней стене. Пит, которого я не знаю, нервничает, сидя рядом с Эваном. Смогу ли я принести Обет для кого-то из них?

– Обет воина – одна из святых клятв, которая навсегда связывает наследника и оруженосца. Пробужденные вместе встречают смерть, будь то на поле битвы или перед лицом ослабления. Я говорю вам это, пажи, потому что состязания этого года и Отбор оруженосцев будут непохожи ни на что, происходившее в капитуле до этого. – Он молчит, складывая пальцы домиком. – То, что может произойти в ближайшие месяцы, – это то, чего наш Орден не видел двести пятьдесят лет. Я должен попросить всех пажей серьезно задуматься, прямо сейчас, о ваших обязанностях здесь и где-то еще. Я, по крайней мере, не стану вас винить, если вы решите осуществлять свое служение иным образом. Так что встаньте, если вы хотите отказаться от своего места в состязаниях этого года.

В комнате раздается тревожный шепот. Несколько пажей третьего года и один четвертого года – те, кто был здесь дольше всего, – нервно переглядываются. Наконец парень с четвертого года, Крэйг, встает. На его лице стыд и страх. Девушка третьего года с зеленым ожерельем Гавейна тоже встает и отказывается от места. За ней следует и Льюис, паж-первогодка.

Количество пажей, участвующих в состязании, сокращается с пятнадцати до двенадцати.

Когда отказавшиеся уходят, всех оставшихся подавляет одна повисшая в воздухе мысль.

Кэмланн грядет.

22

Ник ведет меня через лес за Ложей, держа за плечи. К счастью, дождь перестал.

Через минуту после того как мы двинулись в путь, меня озаряет мысль, которая повергает в тихую панику.

– Нам ведь не придется приносить сегодня еще один Обет?

Если алое пламя проявится, когда все видят…

– Нет. В качестве пажа других обетов от тебя не требуется.

Я тихо выдыхаю.

– Но почему Сэл снова наложил на нас заклятье?

– Прошлой ночью это было отчасти ради символизма ритуала, отчасти для безопасности – мы не можем позволить тем, кто не связан Обетом, ходить по нашей земле. Но сегодня первое испытание. Каждого пажа, который в нем участвует, зачаровали, чтобы никто не смог увидеть место, где проходит состязание, и получить преимущество. – Он выразительно щиплет меня за плечо. – Медленней, потом поверни. – Влажность висит в воздухе после дождя, и каблуки проваливаются в лесную почву.

– Но зачем тогда зачаровывать пажей, которые служат давно? Разве они не делали то же самое в прошлом году?

– Нет. Три аспекта, которые проверяются на испытаниях, неизменны, но место и способ проведения меняются с каждым годом. Медленней, медленней. Ладно, осторожней, шаг за шагом.

Хотела бы я видеть, через что он меня ведет. Под ногами что-то пружинистое и чрезвычайно неустойчивое.

– Что такое династия Морганы?

– Подметила, да?

– Я здесь для того, чтобы быть любопытной и узнавать новое.

– Ага, ага. Ух! Стой-стой-стой! – Одной рукой он крепко обхватывает меня за пояс, помогая нам обоим удержаться на той неустойчивой поверхности, на которой мы стоим. От его запаха рядом – чистая одежда, кедр, немного пота – и от покачивающейся поверхности под ногами у меня кружится голова. Ничего хорошего, Бри. Сосредоточься на задаче, а не на Нике, который приятно пахнет.

В следующее мгновение мир перестает шататься.

– Ладно, так лучше. – Он сжимает мое бедро. – Нормально?

– Ага. – Я произношу это голосом, слишком высоким по меньшей мере на две октавы.

– Ладно… – Он берет меня за руки ниже плеч. – Шаг за шагом. Не высовывай правую ногу. Ага, вот так. На чем мы остановились? А, точно. Династия Морганы. Исход 22:18. Ворожеи не оставляй в живых.

– Так…

– По сути, регенты относятся к династии Морганы. Это враг Ордена номер один после тенерожденных. Где-то в пятнадцатом веке все покатилось по наклонной из-за одной секты мерлинов. Я немного знаю, только что им не нравилось, как регенты всем управляют. Также они не хотели ждать, пока призовут наследника Артура, опасаясь, что он будет править так же плохо. В некоторых легендах рассказывается, что они даже стали нападать на членов Ордена, накладывая заклятья на сеньоров, чтобы повлиять на династии и вассалов. В конце концов эта группа мерлинов откололась от Ордена и сменила название. Они назвали себя династией Морганы. После этого многое изменилось: как мерлинов обучают и приводят к Обету, как регенты распределяют задачи. Последователи Морганы – основная причина того, что регенты не допускают абсолютно никакого использования эфира вне их контроля.

Я обдумываю это. Династия Морганы – это взбесившиеся мерлины. Что-то еще не дает мне покоя в истории Ника, что-то более важное.

– Если регенты узнают обо мне, они будут обходиться со мной так, будто я из династии Морганы?

Я ощущаю, как он пожимает плечами.

– Вероятно. Во время суда будут какие-то проверки, но это на самом деле неважно. Со всеми непокорными, кто использует эфир, обращаются одинаково. Так, мы сходим с моста – да, это был мост, не паникуй – и поворачиваем на последнюю тропу.

Я сглатываю. Какой высоты был этот мост?

– Что стали последователи Морганы делать дальше?

– После раскола они ушли в подполье, насколько я знаю. Оставшись в изоляции, они потеряли доступ к обучению и древним текстам, которые использовали мерлины, чтобы развивать способности. Без них они были далеко не такими могущественными, как мерлины, и не могли достичь такого уровня. Их история стала, прежде всего, предостережением.

– И они достаточно организованные, чтобы проводить какие-то собственные миссии, как мерлины?

– Проклятье. – Ник понимает, к чему я веду. – Мерлин в больнице мог быть из династии Морганы. До этого мне даже в голову такое не приходило.

– Это возможно?

Он шумно выдыхает.

– Это не невозможно. И ты уверена, что не вспомнила что-то еще, что стер тот полицейский?

Я прикусываю губу. Я десятки раз пыталась вспомнить больше о той ночи, но не обнаружила никаких новых деталей. На самом деле я даже не помню лицо того полицейского. Просто очертания рта, глаз, звук заклинания. Мы с Ником обсудили вероятность того, что я упускаю больше, чем думаю, но мы просто не можем знать наверняка. Пока что мне удавалось вспомнить все, что пытался стереть Сэл.

– Нет. Ничего. А как я могла бы узнать, мерлин это или последователь Морганы?

– Никак. Мы знаем, что у них те же способности, что и у мерлинов, но когда они перестали давать Обеты… – Он замолкает, а затем продолжает говорить: – Без Обетов Орден распадается. Только мерлин сможет сказать, был ли тот полицейский из династии Морганы или из мерлинов, и только если он сам был бы там. Думаю, я мог бы спросить Сэла, но…

– Он ненавидит меня, – шепчу я, вспоминая Воугна. – Вместе с остальными из команды «Анти-Бри».

Пальцы Ника обхватывают мои руки.

– Тебя что-то тревожит?

Я задумываюсь о том, смогу ли сейчас поделиться с Ником тем, что случилось за обедом. Смогу ли я переварить и его реакцию, и свою, снова вернуться туда. Наконец я отвечаю:

– Ничего, с чем я не смогла бы разобраться. Полагаю, люди думают, что я нацелилась стать твоим оруженосцем и использую женские чары, чтобы убедить тебя выбрать меня.

Снова молчание.

– Ник?

– Извини, на словах «женские чары» у меня мозг отключился.

– Ник!

Я останавливаюсь, и это плохая идея, потому что он врезается прямо в меня, и я чувствую, как он прижимается к моей спине, а его плечи дрожат от смеха. Он на секунду отходит, и я бросаюсь в темноту, туда, где ожидаю его застать, – моя рука ударяет воздух, снова воздух, а затем с громким хлопком врезается в его грудь. По-прежнему смеясь, он ловит мою ладонь и, прежде чем я успеваю что-то сказать, целует костяшки пальцев.

У меня перехватывает дыхание от этого поцелуя, а он, я думаю, даже не замечает.

– Во-первых, ты, значит, говоришь, что не нацеливаешься стать моим оруженосцем? Я оскорблен. А во-вторых, – нет, прости, эта рука теперь моя – отвратительно, что другие пажи нападают на тебя из-за меня. И в-третьих, я не знаю, что такое женские чары, но хочу с ними познакомиться. Чтобы убедиться, могут ли они на самом деле очаровать меня настолько, чтобы я захотел связать судьбу с твоей навсегда.

Я застываю. Он все еще держит мою руку у своей груди, а мой ум отчаянно пытается осмыслить все, что он только что сказал.

– Бри. Я просто шу…

– Ты… хочешь, чтобы я попыталась стать твоим оруженосцем?

Стиснув мои пальцы, Ник вздыхает. Через несколько мгновений его губы снова касаются костяшек моих пальцев, но на этот раз он продлевает прикосновение, скользя губами по моей коже.

– Это ты должна решить сама. – А потом он отпускает меня. Когда он заговаривает снова, голос у него низкий и хриплый. – Пойду проверю, все ли готово для пажей на месте испытания. Сейчас вернусь.

Он исчезает в кустах, и я слушаю, как удаляются его ритмичные шаги, пока они полностью не стихают.

Я стою одна посреди леса в течение пяти минут, а может, больше, потирая пальцами места, которых коснулись губы Ника, и вдруг чувствую его взгляд.

– Я знаю, что ты здесь.

Плащ Сэла хлопает в ночном воздухе, но я не слышу, как он опускается на землю.

– Почувствовала меня, да? Тенерожденные часто ощущают присутствие тех, кто владеет магией эфира. – Его мягкий, успокаивающий голос струится вокруг меня. Слева, справа, спереди. – Пока что ты в безопасности, поскольку интересна Николасу. Однако тебе лучше не забывать, что, если ты подбираешься ближе к нему, ты становишься ближе и ко мне. Ты либо допустишь промах, либо выдашь себя – или я выведут тебя на чистую воду.

Я чувствую запах его эфира – острый, как виски, с привкусом горелой корицы, от которой по спине пробегают мурашки. Он замечает мою реакцию и усмехается откуда-то сверху. Отвратительно, что я не знаю, как долго он был рядом. Видел ли он меня и Ника? Слышал ли наш разговор? Внезапно меня охватывает ярость. Сначала это расистское дерьмо в Ложе, а теперь этот нахальный мерлин?

Слова вырываются на волю яростным потоком:

– Ты продолжаешь угрожать мне, но в конце концов ни хрена не делаешь. Ты не можешь дотронуться до меня, потому что я паж твоего короля, но ты насмехаешься надо мной, чтобы почувствовать себя важным. Могу представить, какой удар был нанесен по твоему эго, если тебя игнорирует как раз тот наследник, которому ты посвятил всю жизнь.

Потрясенная тишина. Мы оба молчим.

Затем его голос раздается у моего уха:

– Вот оно. Самодовольная ярость демонского отродья. Ничтожество.

– Не такое ничтожество, как ты.

– Ммм?

Я делаю паузу на случай, если он пытается спровоцировать меня или сделать еще что-то, но он молчит. Я даже не могу сказать, по-прежнему ли стою лицом в нужную сторону. Но я, не задумываясь, продолжаю:

– Давай представим, что ты вопреки воле Ника донесешь на меня лорду Дэвису или регентам. Они устроят суд надо мной. Спросят тебя о доказательствах того, кем я там, с твоей точки зрения, являюсь, вот в чем дело, мерлин. У тебя ничего нет.

На некоторое время повисло молчание.

– Так ли это?

– Да, это так. – Сейчас я чувствую себя уверенней и потому продолжаю: – Однажды, когда мой папа был маленьким, у него была собака вроде тебя. Его семья жила на окраине, и собака поднимала адский вой каждый раз, когда по дороге проезжали машины. Она лаяла на каждую бродячую кошку. Как сторожевая собака она была бесполезна, так что папа ее отдал. Если ты передашь наверх свое «чутье на ихэлей» без доказательств, регенты усомнятся в твоей способности делать свою работу. А такого риска ты не можешь себе позволить. Ты не хочешь оказаться этой старой деревенской собакой, не так ли, королевский маг?

Тишина. Потом в темноте раздается низкий протяжный смех.

– У тебя серебряный язык, таинственная дева. – Пауза. – Мне внезапно захотелось его вырвать.

Сердце бьется у самого горла.

– К счастью для тебя, я привык к провокациям. – Порыв ветра, а потом голос Сэла раздается уже сверху: – Может быть, в другой раз.

Как только он исчезает, пальцы начинают мелко дрожать. Когда Ник бегом возвращается через лес, дрожат уже обе ладони, а страх стискивает грудь.

– Ладно, думаю, я готов провести тебя на арену.

Я киваю, проглатывая огромный комок в горле – и язык, которым я пока что, к счастью, владею.

– Эй, что не так?

Я нервно улыбаюсь.

– Твой королевский маг заглянул, чтобы немного подбодрить меня перед состязаниями. Он по-прежнему считает, что я демон, и угрожал выдать меня, но на этот раз я его отшила. Теперь он хочет вырвать мой язык.

Ник неодобрительно хмыкает.

– Вот почему я его не чувствовал.

– Ты можешь чувствовать Сэла?

– Такова особенность Обета королевского мага. Он может чувствовать, когда я в смертельной опасности, а я могу чувствовать, когда он собирается кого-то убить. Так я догадался, что он поблизости, когда он напал на тебя прошлой ночью.

Я вздрагиваю, вспоминая, как Сэл схватил меня за лодыжку в темноте.

– Я должна испытывать облегчение, что ты не ощутил его желание убить меня?

Неловкая пауза.

– Ну… да?

– Ух ты.

– Ага.

Он берет меня за руку и тянет вперед.

– Погоди, ты сказал «арена»?

Ясно как день, что Сидней презирает меня. Как только Тор поставила нас в пару, паж одарила меня взглядом, достаточно ядовитым, чтобы вызвать ожоги третьей степени.

Сидней, похоже, не сильно переживает насчет Воугна, так что дело не в нем. К ее чести, она повернулась ко мне и в упор сказала, почему именно я ей не по душе:

– Я здесь, чтобы выиграть, и я никому здесь не доверяю.

Честно и прямо. Ни в чем ее не виню.

К несчастью для нее, сегодня ей придется мне довериться. Потому что единственный способ пройти это испытание – действовать как команда.

Если я сегодня провалюсь, то и она тоже, и мы обе вылетим.

Так что я не планирую проигрывать.

Сидней тут же занимает места на небольшом возвышении, а мне приказывает оставаться внизу, на нашем исходном пункте, в траншее, охраняя трех единождырожденных «пострадавших».

– Что-то видно? – шепчу я.

– Еще ничего, – сердито отвечает она, не глядя на меня, раздражаясь еще до того, как что-либо произошло.

Я пробую поднять набивные манекены. Они небольшие, но каждый весит по меньшей мере семьдесят килограммов. Я взваливаю одного из них на плечо, опираюсь на пятки и встаю из приседа, как учил меня папа. Колени дрожат, но я поднимаю манекен в воздух, не уронив.

Но смогу ли я с ним бежать?

Наша «арена» – это ровная вытянутая земляная площадка, прорезающая лес за Ложей. Когда-то ее расчистили, чтобы проложить линии электропередачи, но теперь она превратилась в поросшую травой, открытую трассу между двумя участками густого леса. По ширине как футбольное поле. Пажи стоят по обеим сторонам в пятнадцати метрах друг от друга, скрытые деревьями и кустами, прячась в траншеи. И где-то на высоком холме сидят девять наследников и оруженосцев, которым отлично видно все происходящее.

Фонари дают достаточно света, чтобы ориентироваться: они подсвечивают стартовые точки для каждой команды и расположенные на другой стороне поля места, до которых нужно добраться, чтобы выиграть.

Сидней нервно похлопывает по бедру одним из кинжалов. Блестящий клинок длиной с мое предплечье и острый как бритва. Сегодня она пришла подготовленной, с ножнами на поясе с обеих сторон, так что ей не пришлось выбирать оружие из кучи, которую Расс и Эван вывалили перед двенадцатью пажами. Оставив ее нам, они ушли, чтобы присоединиться к остальным легендорожденным, наблюдающим за испытанием. Нам предоставили свободный выбор между мечами, кинжалами, длинными квотерстаффами[10], кистенями[11] и даже кнутами, но не дали никаких подсказок насчет того, что нам больше пригодится. Я не слабачка – я довольно сильная, и у меня хорошая выносливость, в Бентонвильской школе я занималась легкой атлетикой, – но никогда в жизни я не держала в руках оружие. Я слегка опасалась оттяпать себе руку, так что выбрала короткую тяжелую деревянную дубину – Уитти назвал ее «палицей», – которая крепилась на спине с помощью кожаных ремней.

Никакой брони нам не дали.

– Вон там.

Я выпускаю манекен, и он падает на землю с тяжелым стуком. На четвереньках я подбираюсь к Сидней.

– Где?

– Все еще заколдована, Мэтьюс? Пользуйся глазами! Королевский маг вон там.

Она тыкает пальцем. Сэльвин одет во все черное и сливается с темно-синим небом, но благодаря звездному свету я немного различаю его очертания. Он стоит в середине арены.

Внезапно он широко раскидывает руки по бокам. Его пальцы словно вцепляются в воздух, вытягивая из ночного неба эфир тяжелыми ритмичными волнами. Небольшой торнадо из серебристо-синего магического пламени формируется в одной его ладони, затем во второй. Торнадо разрастаются, пока воронки не поднимаются на три метра у него над головой. Мы заслоняем глаза руками, защищаясь от пульсирующего света. Я всматриваюсь как раз вовремя, чтобы заметить, как он вскидывает обе ладони, обращаясь к другой стороне арены и направляя весь этот бурлящий эфир вниз, в середину. Острый запах жженой корицы доносится до моего носа, такой резкий, что я кашляю.

Я знала, что Сэл силен, но ничего из того, что я видела раньше, не готовило меня к этому.

Пламя змеится в воздухе. Изгибается. Плавится. Складывается в шесть внушительных рычащих фигур. Фигур, у которых появляются короткие, словно обрубки, ноги. Прозрачный мех поднимается вдоль выступов, образуя хребты. Эфир обретает форму, превращаясь в темно-синие глаза-бусинки. Вытягивается в короткие пятачки. Сверкает в острых кончиках длинных смертоносных клыков.

– Адские кабаны? – в ужасе шепчу я.

– Адские кабаны размером с чертовых бизонов, – тихо отвечает Сидни. Она щурится, глядя на сверкающее существо прямо перед нами. Оно бьет землю копытом, и, в отличие от Сэла, его ноги шумно подбрасывают в воздух куски земли и травы.

Два пажа в команде. Три команды бегут одновременно. Одна цель: добраться до другой стороны так, чтобы все – живые люди и манекены – остались целыми.

За десять минут или меньше.

– Но они ненастоящие.

– Они погрызут нас с тем же успехом, как и настоящие. Нас, – она поворачивается и оглядывает наших троих «потерпевших», – и их.

Я смотрю на наш тяжелый груз, на их сшитую из мешковины кожу, и меня снова накрывает тревога. Мы во второй группе из трех команд, так что, может, мы можем посмотреть на чужие стратегии. И ошибки.

Свисток разрывает воздух – и ничего не происходит.

Ветерок колышет деревья. Сердце шумно колотится о ребра.

На арене тихо.

Воугн и Спенсер стремительно бросаются вперед со своей базы, как ракеты. У каждого из них меч в руке и манекен через плечо. Их адские кабаны визжат и с топотом несутся следом.

Затем вперед бегут Уитти и Блейк. Блейк прокладывает путь, со смертоносной точностью вращая дубинкой. Это отвлекает обоих кабанов – и Уитти добирается до другой стороны, таща за собой манекен.

Дальше на поле Карсон вращает кистень на длинной ручке, держа на расстоянии обоих кабанов. За ним следует Грир, взвалив на спину два более легких манекена, как пожарник пострадавших.

Ночь рассекают звуки: свист оружия, лязг, крики, визг, кряхтение. Каждый из этих звуков – знак возможной победы или ранения.

Воугн и Спенсер ближе всего к нам. Я бы с радостью увидела, как Воугн проигрывает, так что на их попытку я обращаю больше внимания, чем на остальных.

Кабаны по-прежнему наступают им на пятки – но тут парни резко сворачивают в противоположные стороны, чуть не поскользнувшись на мокрой траве. Твари тоже разделяются, поворачивая следом за ними, но их копыта скользят в грязи, взметая в воздух комья земли. Кабаны с визгом падают.

Твари поднимаются на ноги. Словно ожидая этого, парни сбрасывают с плеч «единождырожденных пострадавших». Манекены с громким хлюпаньем падают на землю.

Сначала мне кажется, что ребята собираются сражаться с кабанами, пока пострадавшие в безопасности, но Спенсер не обнажает меч. Вместо этого он бежит назад, к исходной точке, а кабан наступает ему на пятки, пока Спенсер не забирается в безопасную траншею. Оставив Воугна наедине с двумя кабанами.

– Трус! – с отвращением шипит Сидней.

Кабан, гнавшийся за Спенсером, достигает барьера из фонарей и разворачивается. Дальше ему не пройти. Он возвращается к Воугну, который уже воспользовался мечом, чтобы оставить два впечатляющих пореза на боках его сородича. Только когда кабан Спенсера почти добирается до Воугна, становится ясно, что они задумали на самом деле.

Голова Спенсера высовывается из-за кустов. Он поднимается, неся на плечах самый маленький манекен, и бежит через всю арену.

– Не трус, – шепчу я. – Он бегун.

Должна признать, это умно: использовать Воугна, более сильного бойца, чтобы отвлечь двух кабанов, пока Спенсер, более быстрый, выполнит первую треть задания.

Воугн тем временем двигается медленнее. Кабаны теснят его с двух сторон. Он наносит два быстрых удара – раз! два! – а затем отскакивает назад, едва избежав щелкающих челюстей.

Спенсер быстр. Он бросает манекен на конечной точке, не останавливаясь, а затем бежит обратно тем же путем. Он подхватывает одного из более тяжелых «потерпевших», оставленных на полпути, разворачивается, чтобы бежать в другую сторону…

Воугн кричит, прося о помощи. Спенсер снова бросает «потерпевшего» и бежит к напарнику, на бегу выхватывая клинок.

Спенсер высоко подпрыгивает, размахнувшись мечом, чтобы увеличить силу удара. В падении он вонзает клинок глубоко в спину кабана. Одним движением выдергивает его и отскакивает назад.

Булькающие взвизги кабана поднимаются на холм, разносятся по полю, заставляя меня скрипнуть зубами.

Эфир струится из раны и превращается в пыль, как серебристые искры над костром. Умирающая тварь падает на колени. Спенсер атакует ее снова, на этот раз пронзая монстра между глаз.

Спенсер бежит к напарнику, а кабан тем временем превращается в серебристую лужицу и затем взрывается облачком искрящейся пыли.

Спенсер и Воугн быстро разбираются с оставшимся кабаном. Через две минуты он уже стоит на всех четырех коленях, жалобно скуля. Парни синхронно пронзают мечами его череп.

С холма доносятся одобрительные возгласы, а ребята поднимают оставшихся двух «потерпевших» и относят их в безопасное место.

Сверху доносится свисток. Первая команда финишировала.

– Три минуты! – кричит кто-то. Предостережение для остальных.

Грир и Карсон почти закончили. Расправились с одним кабаном. Грир отнес оба манекена и теперь бежит обратно, вытаскивая кинжалы. Кистень Карсона вращается так быстро, и единственное, что я успеваю заметить, – как шипастый шар обрушивается на голову оставшегося кабана.

А вот у Уитти и Блейка проблемы. В какой-то момент Уитти потерял кинжал. Их окружили, они стоят спиной к спине. Блейк взмахивает дубинкой. Обрушивает ее на череп кабана. Тот падает на колени. Удар сильный, но не смертельный.

Ночь разрывает жуткий крик, и я в панике высматриваю его источник. Я боюсь худшего, но проблемы не у Грира.

Один из кабанов прижал Карсона к земле. Тот пинается и машет кулаками изо всех сил, но его оружие валяется в нескольких метрах.

Грир бежит, прыгает, повисает в воздухе. Затем приземляется на спину второго кабана, расставив руки, как птица, – и пронзает его легкие кинжалом. Карсон отползает назад, как раз когда тварь взрывается, и серебристая пыль осыпает его лицо. Часть пыли попадает в его широко открытый рот.

Когда я смотрю в другую сторону, Блейк и Уитти уже заканчивают разбираться со вторым кабаном.

Все три команды относят в безопасное место последнего «пострадавшего». Первый раунд закончен.

И мы следующие.

23

Эйнсли и Такер – первая команда, и они выходят в поле, держа в руках только оружие. Они бросаются вперед раньше, чем остальные участники из второго раунда, и на их лицах отчетливо написана решительность, а мечи подняты высоко. Они хотят сначала избавиться от обоих адских кабанов, не таща на себе тяжелых манекенов.

Это ошибка.

Все остальные использовали отвлекающие маневры не без причины: кабаны большие, тяжелые, и их легко сбить с толку. Они не умеют быстро поворачиваться и менять направление.

Но при прямой атаке их почти невозможно остановить.

Мы беспомощно наблюдаем, как оба пажа терпят поражение меньше чем за шестьдесят секунд.

В последний момент перед столкновением Эйнсли смещается влево. Из-за тяжелого меча она теряет равновесие и спотыкается. Она пытается подняться на ноги – и кабан сбивает ее с ног. Она издает крик, от которого стынет кровь… Я что, сейчас увижу, как ее съедят? Загрызут до смерти? Но тут кабан взрывается над ней.

Второй кабан в нескольких десятках сантиметрах от того, чтобы вцепиться в тело Такера, – и он тоже взрывается прямо посреди погони.

Арена замирает. Единственное, что я слышу, – как Эйнсли кричит, лежа на земле, а на ее тело оседают блестящие частицы пыли.

– Пажу Эдвардс нужна медицинская помощь, – холодно произносит Сэл. – Она и паж Джонсон дисквалифицированы. – Затем он поворачивается к остальным и выкрикивает:

– Время все еще идет!

Мы с Сидней бросаемся вперед из нашего укрытия, как и остальные двое – Селесте и Мина. Сколько времени у нас осталось? Может, восемь минут? Восемь с половиной?

Нужно сосредоточиться.

У меня на плечах самый тяжелый манекен, дубинка на спине подпирает его. Я думаю только о своей задаче – доставить его на место. У меня за спиной в воздухе свистит один из кинжалов Сидней. Глухой стук. Кабан, который гнался за мной, падает на землю. Земля дрожит.

Я не оглядываюсь – она рассчитывала убить его одним ударом, и я не сомневаюсь, что она справилась.

Манекен тяжелый, но, набрав скорость, я почти забываю о нем. И внезапно я оказываюсь уже на другой стороне и сбрасываю его вперед, как мешок картошки.

Широкими шагами я бегу к исходной точке, надеясь, что второй кабан меня не заметит. Я знаю, что Сидней держит наготове второй кинжал. Нельзя допустить, чтобы она потратила его на меня.

Краем глаза я вижу, как она танцует, уворачиваясь от монстра. Нет, нельзя смотреть. У меня другая цель – доставить второго.

Проскользив по земле, я останавливаюсь у исходной точки и хватаю второй по размеру манекен, как мы и планировали.

Сначала самых тяжелых, пока я еще не устала. Оставить самого легкого напоследок, когда сил будет меньше.

Добежав до середины поля, я спотыкаюсь о первый кинжал Сидней, который валяется в траве. Мы с манекеном взлетаем в воздух. Он приземляется в метре передо мной – с громким стуком, который привлекает внимание кабана.

Сидней действует быстро. Она кричит. Взмахивает рукой. Прыгает, чтобы отвлечь монстра, но – разумеется – оставшийся кабан умеет концентрироваться на цели.

Его глазки-бусинки находят меня, и он бросается вперед.

Я перебираю варианты: слишком далеко от другой стороны арены, не могу защититься, не могу использовать манекен для защиты, не могу убежать от кабана, неся его.

Я хватаю клинок Сидней и вскакиваю на ноги, крича ей:

– Отнеси его в безопасное место! – Надеюсь, она поймет, что я имею в виду.

Я бегу обратно к нашей базе, но по широкой дуге, чтобы кабан, преследующий меня, не затоптал безжизненный манекен, лежащий на земле.

У меня за спиной грохочущие копыта взметают почву. Ноги и легкие горят. Но я бегу еще быстрее. Я слышу, как тварь дышит – тяжелые хрипы вырываются из мокрого пятачка.

Я снова сворачиваю влево, чтобы выиграть время, но меняю направление слишком резко и слишком быстро. Что-то болезненно тянет в левом колене. Я бегу дальше и прыгаю в траншею. Плечо царапается о сосну, кора впивается в руку, но возмущенный визг за спиной дает понять, что я справилась, я в безопасности.

Стоя на коленях, я разворачиваюсь и смотрю вверх. Кабан роет ногой землю и фыркает в мою сторону. Задержав дыхание, я вижу, как его тяжелая голова поворачивается взад-вперед. Ищет.

Он меньше чем в двух метрах от меня, почему он…

Он не видит меня. У него слабое зрение.

Ветка ломается под ногой, и он тут же настораживает уши, медленно поднимает пятачок, выискивая меня.

Но он может меня слышать. У него хорошее обоняние. Отлично.

Сделала ли Сидней то, что я просила? Схватила ли она манекен, чтобы отнести его на другую сторону? Я не оглядываюсь – я и так знаю, что самый маленький манекен по-прежнему там, ждет своего спасения. Сколько времени осталось?

Я слышу крики и топот слева. Селесте и Мина еще на арене, еще продолжают.

Ладно. Думай.

У меня есть кинжал Сидней, но я не умею так метко его кидать. У меня есть палица, по-прежнему прикрепленная к спине, но под таким углом мне удастся в лучшем случае ткнуть кабана в подбородок. Я оглядываюсь по сторонам, а затем смотрю наверх.

Сунув в рот рукоятку кинжала Сидней, я начинаю карабкаться на дуб, прежде чем успеваю решить, хорошая ли это идея. Я знаю только то, что деревья мне знакомы. Я лазала по ним с детства. Деревья – это хорошо.

Я встаю на большие наросты по бокам дуба, упираясь в их выпуклые формы, насколько это возможно, и обхватываю ствол руками, чтобы найти следующий выступ и подтянуться. Кабан поднимает голову, следя за мной, но я делаю ставку на то, что он плохо меня видит и понимает только, что я двигаюсь. Ветки слишком далеко, чтобы от них был какой-то толк, но в итоге я забираюсь на три с лишним метра, крепко обхватив ствол одной рукой и опасно балансируя на наросте размером чуть больше моей подошвы.

Теперь кабан отступил, и он примерно в метре от края площадки. Одной рукой сложно высвободить палицу из-за ремней, но мне удается сделать это и вытянуть руку с оружием в перевязи, покачивая им, чтобы привлечь внимание кабана. Он замирает. Его глазки-бусинки пристально следят за движением.

Это плохая идея.

Раз. Два. Три!

Я бросаю палицу вправо и хватаю кинжал свободной рукой. Тварь делает именно то, на что я рассчитывала: он всей массой бросается на падающую палицу, в сторону от меня, и наклоняет голову, чтобы ее рассмотреть – а я спрыгиваю с дерева и бросаюсь кабану на спину, нацелив кинжал вниз.

Гравитация направляет острый клинок в блестящую спину твари – а вовсе не я, – но удар срабатывает отлично.

Зверь визжит и встает на дыбы, подбрасывая меня, как тряпичную куклу. Я ударяюсь о землю с отвратительным стуком и сжимаюсь в клубок, готовясь, что сейчас на меня опустятся копыта – но этого не происходит.

Я поднимаю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как кабан – из тела которого по-прежнему торчит кинжал – падает на землю.

– Беги! – вопит Сидней. Она забирает манекен. Я вскакиваю на ноги и бросаюсь к другой стороне арены. Нам обеим нужно успеть.

Сидней скользит в траншею сразу следом за мной, перекинув манекен через плечо, и в следующую секунду звучит свисток.

Из нашего раунда проходим только мы. Пока я изображала белку-летягу, Селесте и Мина не уследили за двумя манекенами, и кабаны погрызли их.

Когда мы выходим с нашей стороны арены, легендорожденные радостными криками приветствуют нас со своего наблюдательного пункта в лесу. Я чувствую себя ошарашенной, но бодрой. Сидней, конечно, не улыбается мне, но она кивает в мою сторону, прежде чем присоединиться к Воугну и Блейку, а также еще четверым пажам, прошедшим испытание. Они стоят группой, поздравляя друг друга.

Четверо, которые не прошли, переживают разной степени потрясение и опустошение. Мина вытирает слезы, а Эйнсли растирает ей спину медленными круговыми движениями. Селесте и Такер ожесточенно спорят; судя по тем отрывкам, что до меня доносятся, они винят друг друга за поражение.

Я стою между ними, не зная, к кому присоединиться.

Я смотрю в сторону Сэла: он глядит на вершину холма. Легендорожденные начали спускаться оттуда вниз, проходя среди деревьев, чтобы присоединиться к нам. Он сосредоточенно хмурится, наклонив голову в сторону, словно к чему-то прислушиваясь.

– Ник! Ник!

Когда Виктория кричит, Сэл уже двигается на звук. Он проносится мимо меня так быстро, что я слышу, как воздух расступается перед его телом, прежде чем маг исчезает среди деревьев темным вихрем.

Мы все бежим следом.

Плоскую вершину холма деревья обступают так густо, что происходящее сложно увидеть, но зато мы слышим. Что-то ломится через лес, словно огромный шар для боулинга, сшибая стволы, как гигантские кегли. Это что-то приближается, звук становится громче, а затем оно прорывается через пару сосен, разбрасывая во все стороны кору и щепки, и вываливается на арену, заставляя нас всех застыть на месте.

Это огромная, полностью воплощенная змея, ее чешуйчатое тело огромное, свернувшееся в кольцо, как тракторная шина. Она отрывает от земли половину тела, возвышаясь метров на шесть над нами, а кроваво-красные глаза размером с мой кулак обозревают нас. Светящееся создание открывает пасть и испускает громкое кошмарное шипение, которое словно царапает перепонки.

«Адская змея», – предлагает мое сознание. Крепко свернувшая свой сверкающий хвост.

– Ник! – кричу я, но без толку. В следующую секунду я вижу, что змея с головы до ног заключила его в мускулистую спираль, и только его светлые волосы проглядывают среди ее колец.

Пробужденные легендорожденные собирают эфир на бегу, превращая его в сияющие мечи и кинжалы. Я мельком замечаю Фелисити и Расса, которые на ходу создают эфирную броню и бросаются вперед, но Сэльвин Кейн как тень вырывается из-за деревьев и бросается на змею, прежде чем кто-то еще успевает до нее добраться.

Змея шипит, пока Сэл взбирается по ее телу, цепляясь за чешую. Он поднимается на ее голову, тварь мечется взад и вперед, раздвоенный язык высовывается, как сияющая плеть. У Сэла нет времени создавать оружие, но все его тело окружают тонкие клубящиеся облака серебристо-синего эфира. Он с рычанием отталкивается и вонзает обе руки в глаза змеи, по локоть погружая их в глазницы.

Существо вопит так громко, что от этого крика разбилось бы стекло. Его огромное тело дергается так сильно, что никто другой не удержался бы, но Сэл цепкий, он лишь засовывает руки дальше. Вязкая жидкость выплескивается ему в лицо. Вздрогнув в последний раз, адская змея затихает и падает вперед, выпуская на свободу задыхающегося Ника. Голова змеи падает на землю.

24

Я стою перед дверью Ника, как кажется, вечность, но на самом деле это, наверное, всего несколько неуверенных минут.

Я не знаю, почему я медлю. Может быть, он просто спит. Наверное, он просто спит. И в этом случае я просто пойду домой и тоже лягу спать. Увижусь с ним утром.

Нет, я знаю, почему я медлю. Уже поздно, в Ложе тихо, и он, может быть, и не спит – а наедине с ним я стала чувствовать себя… слишком эмоционально.

Я с надеждой смотрю на коридор, словно уповая на то, что кто-то появится и спасет меня от этой шредингеровской ситуации, но никого нет. Единственные признаки жизни на этаже – это несколько светящихся ламп, оставленных на тиковых столиках между дверями комнат.

По другую сторону этой двери Ник приходит в себя после очередной атаки, которая могла бы его убить. Вот о чем я должна думать. Вот о чем мне необходимо думать.

Я делаю медленный глубокий вдох и открываю дверь, проскальзываю внутрь и аккуратно закрываю ее за спиной.

Ник спит, лежа поверх одеяла, в свободной одежде: на нем фланелевые штаны и мягкая футболка. Его руки ровно вытянуты по бокам. Тонкие пряди волос частью сбились набок, частью разбросаны по подушке, будто их только что разметал порыв ветра. Кроме того, он слегка покраснел: на обеих его щеках виднеются розовые пятна.

Я подхожу ближе, крепко сжав руки у груди.

Он восстанавливается после того, как Уильям исцелил его сломанные ребра. Его ровное дыхание свидетельствует о том, что он вне опасности и с его легкими все в порядке, но едва заметное напряжение у уголков глаз выдает, что он по-прежнему чувствует боль. Уильям дал ему что-то, чтобы он спал? Надеюсь, что так.

Я поворачиваюсь было, решив оставить его отдыхать, но вздрагиваю, когда Ник шепчет у меня за спиной:

– И кто теперь ведет себя пугающе?

Я снова поворачиваюсь к кровати и вижу, что он приподнялся на подушке. Он морщится, но отмахивается, когда я хочу помочь ему.

– Все в порядке, просто все затекло.

Я с подозрением смотрю на него.

– Если я останусь и поговорю с тобой, Уильям будет на меня кричать?

Ник смеется, но смех тут же обрывается, когда очередной вдох причиняет боль.

– Уильям, вероятно, будет кричать на нас обоих. – Он трет грудь рукой и шумно сглатывает. Когда я вижу это движение, мысли снова возвращаются к арене.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

– Я слышала, как Сэл говорил остальным, что это нападение тоже было спланированным. Оно не случайно. Тенерожденные послали существо, которое могло бы быстро обездвижить тебя и забрать.

Он кивает, глядя куда-то вдаль.

– Папа в лазарете говорил то же самое. Регенты созвали встречу. Папа собирается отдохнуть еще день, чтобы восстановиться, а затем отправится в Северный капитул, чтобы обсудить все с ними и остальными наместниками.

Я наблюдаю, как он касается пальцами золотых якорей, вышитых на одеяле, словно ему нужно чем-то занять руки.

– Уильям сказал, что, пока его не будет, главным станет Сэл.

– К несчастью.

После того как Ник оказался живым, но раненым, Сэл отнес его прямо в Ложу. Долгая дорога пешком через лес дала мне достаточно времени, чтобы подумать о своей миссии здесь и об опасности, в которой оказываемся я и Ник. С каждым шагом вина скапливалась внутри, словно тяжелые кирпичи.

Сэл может быть пугающим и жестоким, но только благодаря ему тенерожденные сегодня не смогли похитить Ника. Сейчас роль Сэла как королевского мага важна как никогда, и его подозрения в мой адрес будут отвлекать его от работы. Хуже того, эти подозрения небезосновательны. Он тратит энергию на меня, когда жизнь Ника в опасности. Орден – это армия, а легендорожденные – солдаты. Могу ли я и дальше продолжать участвовать в состязании, чтобы стать оруженосцем Уильяма, Пита или даже Ника, если мое единственное намерение – получить этот титул, чтобы узнать, что случилось с мамой?

Днем, когда я разговаривала с Патрисией, выяснить правду казалось самым важным в мире. Достаточно важным, чтобы солгать отцу и Элис, врать всем в Ложе каждый раз, когда они видят меня. Моя миссия по-прежнему кажется важной и необходимой, ведь как я могу отказаться от нее, зная, что кто-то отнял у меня мать? Возможно, это был вовсе не несчастный случай.

Но вне зависимости от того, случится ли Кэмланн, и вне зависимости от того, убил ли кто-то из Ордена маму, Нику нужен настоящий оруженосец, а не поддельный.

Впервые я задумываюсь о том, что Сэл, возможно, прав и я действительно порождение тени. Или эти тени не составляют мою сущность, но постоянно находят путь ко мне.

Ник шумно вздыхает.

– Бри, это Земля, прием? Ты просто стоишь на месте и витаешь где-то. Это меня пугает. – Он хлопает по кровати, и в его глазах появляется намек на прежнее веселье. – Знаешь, можешь присесть. Я не кусаюсь.

Тогда я смотрю на него, пристально смотрю. Человек, за которого я переживаю, жив, но пострадал. Человек, который мне очень нравится, прямо здесь, передо мной, предлагает присесть рядом. Я вдруг понимаю, что если я не обращу на это внимания или забуду о том, как это важно, то тогда тени точно прочно поселятся в моей душе.

Глубоко вдохнув, я делаю шаг вперед, стягиваю ботинки и забираюсь на его кровать. В то же мгновение его близость поглощает все мое внимание: его тепло; отчетливый запах эфира Уильяма, смешивающийся с запахом кондиционера для белья; его полуприкрытые глаза, которые следят за мной, когда я подхожу к нему и усаживаюсь на кровати. Всего слишком много, я ощущаю это всем телом. Слегка отклоняюсь назад.

Конечно, Ник это замечает. Он крепко сжимает губы, сдерживая улыбку, и его движение каким-то образом делает его и без того красивое лицо более привлекательным, более открытым.

– Ты нервничаешь, Би?

– Нет, – отвечаю я, слегка подняв подбородок, чтобы чувствовать себя – и выглядеть – более убедительной. Не уверена, что это работает, поскольку он коротко, с любопытством хмыкает.

– Я заставляю тебя нервничать? – Он вопросительно наклоняет голову набок, но из-за этого его спутанные волосы смешно топорщатся. Я неловко смеюсь.

– Ты на петуха похож.

Мне приходится прилагать огромные усилия, чтобы не протянуть руку и не пригладить его волосы.

– Петух? – Он наклоняет голову на другой бок, и пряди снова пригибаются. Я смеюсь, как он и хотел, и он улыбается.

Не могу удержаться. Я наклоняюсь вперед и приглаживаю ему волосы. Как только мягкие пряди ложатся ровно, я замечаю, как внимательно он наблюдает за мной, как он молчалив. Его глаза темно-синие с серыми прожилками, а ресницы словно нарисованы тонкой кистью на фоне его кожи.

Интересно, он тоже задержал дыхание?

Я начинаю отстраняться, но он ловит меня за руку и проводит большим пальцем, загрубевшим и теплым, по внутренней стороне ладони. От этого движения покалывает кожу, а потом он нажимает сильнее, и все тело пронизывает волна тепла.

Сердце бьется так быстро, что, я уверена, он чувствует это через мою ладонь.

– Спасибо.

– За что? – спрашиваю я. На таком расстоянии запах свежей одежды и кедра такой сильный, что у меня кружится голова. Есть и другие запахи, которые я вбираю, молча вдыхая, – зеленая трава теплым летним днем, легкий привкус металла.

Его взгляд неспешно проходит по моему лицу, ото лба до носа. Он смотрит на мой рот, потом снова в глаза, и тут у меня снова перехватывает дыхание.

– За то, что ты все еще здесь, – отвечает он. В его голосе слышится смесь удивления и благодарности. – Даже после адских псов и ихэля, и призыва Фелисити, а теперь еще и сарффифферна. Я никогда не думал, что Кэмланн так близко, но я рад, что ты здесь, со мной. – Он опускает взгляд и качает головой. – Когда мы впервые встретились, какая-то часть меня уже доверяла тебе. Не знаю почему, но так было.

Несмотря на чувство вины, я задумываюсь о том, как шаг за шагом доверие к нему росло внутри меня, чтобы встретиться с его доверием – неуклонно и непрестанно.

Призыв и отклик.

Может быть, Ник тоже об этом думает, потому что он снова касается моей ладони и неровно вдыхает.

– А сейчас? – хрипло шепчет он.

– Сейчас? – выдыхаю я.

Что-то пьянящее и темное проступает в его глазах.

– А это не заставляет тебя нервничать?

Последний мальчик, с которым я целовалась, – Майкл Гастин. Это было в девятом классе, в уголке, на школьных танцах. Я помню, что мне было страшно, а потом слишком мокро, сыро, неприятно и разочаровывающе. Но это было в девятом классе, с Майклом. А теперь здесь и сейчас. С Ником.

Я не нервничаю. Я чувствую, как желание бьется о ребра, будто птица в клетке. Я чувствую сомнения. Я чувствую, как захлестывают эмоции. Потом я застываю от ужаса, когда понимаю, что Ник, с его острым проницательным взглядом, тоже увидел это все.

Он улыбается, едва заметно, и касается свободной рукой моего подбородка, обхватывая его большим пальцем. Его глаза вдумчиво следят за этим движением, а затем он снова встречается со мной взглядом. Он стискивает мое запястье, а потом отпускает его.

Я отшатываюсь назад, щеки горят, моей кожи словно по-прежнему касается призрак его руки.

Я благодарна, что он сосредоточенно поправляет подушки и не смотрит на меня.

Мне кажется, он делает это специально – дает мне время собраться.

Разобравшись с подушками, он снова откидывается, прислонившись к спинке кровати, и складывает руки на коленях.

– Посидишь со мной? – любезно спрашивает он.

И воздух между нами вдруг становится легче, проще. Словно ничего необычного вовсе и не произошло.

Я впечатлена, несмотря на то что сердце по-прежнему бьется с бешеной скоростью. Как он это делает? Как ему удается плыть по моим эмоциям, как опытному моряку, находить ясное небо и приближать его, когда, похоже, все, на что способна я сама, – вцепиться покрепче во что-нибудь, надеясь выдержать шторм?

Он терпеливо ждет моего решения. Взгляд у него мягкий и открытый. Наконец я киваю и перебираюсь поближе к спинке кровати, удобно устроившись рядом с ним.

Мы сидим так довольно долго, пока наше дыхание не становится синхронным.

Наверное, я задремала, потому что резко вскакиваю, услышав, как внизу хлопнула дверь Ложи.

В комнате темно. На мгновение я забываю, где я.

Ник прижимает руку к моему колену и сонным голосом произносит:

– Если новости плохие, нам сообщат.

Цифры на часах, висящих над дверью, сообщают, что уже почти час.

– Мне нужно идти.

– Если сейчас уйдешь, Сэл поймет, что ты все еще была здесь, и наорет на нас обоих, – рассудительно говорит он. – Останься.

Мне нечего на это возразить. К тому же теперь, когда адреналин полностью выветрился, я чувствую себя более чем уставшей.

Я достаю телефон и пишу Элис, сообщая ей, где я и что со мной все в порядке, а затем перевожу его в беззвучный режим. Когда экран гаснет, мы сидим в темноте, слушая голоса внизу, пока дом снова не затихает.

Я задумываюсь, не стоит ли найти какую-нибудь пижаму и пробраться в одну из свободных комнат, чтобы и правда лечь спать? Я протягиваю руку к волосам и дергаю за уложенные в узел пряди. Ненавижу спать там, где нет моей атласной наволочки. Может, у Фелисити найдется шарф?

Прежде чем я успеваю встать с кровати, Ник подает голос, и в непроглядной темноте он звучит тихо и бестелесно.

– Большинство родителей наследников ждут не дождутся, когда их ребенок достигнет подходящего возраста, чтобы начать тренироваться. Я знаю, что и мой папа тоже такой. Но мама? Теперь, оглядываясь в прошлое, я с очевидностью понимаю, что она была в ужасе.

– Ты не обязан говорить об этом сейчас, если не хочешь.

– Хочу.

В темноте я касаюсь его руки, и он сжимает мою ладонь.

– Мама выросла в семье вассалов, и она стала пажом, но никогда не пыталась претендовать на титул оруженосца. Ее родители решили, что выйти за наследника Артура – лучший вариант. Папу никогда не призывали, но наследники Артура по-прежнему хранят… немалую силу. Когда я рос, они с папой много ссорились и спорили. О моем будущем, о распорядке, который составил отец. Я не мог ходить в обычную школу; меня учили дома, чтобы контролировать, что я изучаю. Мне было восемь, когда папа начал приводить других сеньоров, чтобы тренировать меня. Он велел им не жалеть меня, хотя я был ребенком. Я был их королем. И они меня не жалели. Не осторожничали то есть. Они…

Ник замолкает, и я слышу, как он глотает слюну раз, другой. Мне страшно, что он плачет, и я не знаю, что делать. Я прижимаюсь плечом к его, надеясь, что смогу передать ему свои тепло и силу. Когда он снова продолжает говорить, в его голосе слышна тяжесть воспоминаний.

– Дело не в сломанных костях и не в ушибах, не в подбитых глазах или сотрясениях, не дававших мне спать ночью. Их исцелял наследник Гавейна. Дело в том, как на меня смотрела мать, когда я входил в дом, – словно один мой вид разрывал ей сердце. Тогда они ссорились почти каждый день.

Он глубоко вздыхает в темноте, и я вместе с ним, потому что хочу, чтобы он знал – я рядом.

– Однажды ночью она разбудила меня и велела собирать вещи, потому что мы уезжаем. Потому что ей надоело смотреть, как избивают ее сына. Мы успели отъехать от города километра на полтора, прежде чем нас окружили черные машины. Из одной вышел папа, испуганный и злой. Таким расстроенным я его никогда не видел. Думаю, он испугался, что нас обоих похитили тенерожденные, и поэтому позвал на помощь регентов. Ему в голову не приходило, что собственная жена может попытаться забрать у него сына. Мерлин, которого я никогда не видел, забрал мать, не дав нам попрощаться. – Голос Ника становится холодным от ярости, скорбным и тихим. – Папа разрыдался, когда они уехали, ведь он знал, что ее накажут. Думаю, он попытался это предотвратить, но решения регентов не оспаривают. Тренировки на какое-то время прекратились. Он записал меня в частную школу, перестал говорить о моем ранге, о наследии. В следующий… в следующий раз я увидел маму через несколько лет, в окрестном парке. Мы с папой покупали мороженое. Она прошла мимо, и я подбежал к ней, обнял ее, сказал ей, что рад ее возвращению. Но она не вернулась. Она улыбнулась, но… отстранилась и спросила, кто я.

Я не могу вдохнуть. Слезы горят в уголках глаз.

– Много лет я изучал магию мерлинов. Пытался разобраться, как преодолеть наложенное ими заклятье. Изъять дитя из души матери – магия, на которую способен только мастер-мерлин. Когда мы встретились и ты сказала, что освободилась от заклятья Сэла, я подумал, может, я чего-то не знаю… – Его голос срывается, и он тяжело вздыхает.

Вот что я увидела в его глазах в ту первую ночь в Ложе. Надежду.

– Прости, – шепчу я.

Он сжимает мое бедро.

– Ты не виновата. – Он резко втягивает воздух, возвращаясь к воспоминаниям. – Ну и вот, после того как мы наткнулись на нее в парке… через неделю папа организовал переезд. Думаю, чтобы защитить меня. Вскоре после этого с нами начал жить Сэл, а еще один мерлин привел нас сюда, чтобы он принес Обет королевского мага. Сэл – ребенок, который посвятил жизнь тому, чтобы защищать меня, а все, о чем я мог думать, – как сильно я ненавидел мерлинов за то, что они чудовища, и как я не хотел, чтобы этот странный юноша находился в нашем доме. Мне нужна была мама. Я винил папу за то, что он вызвал регентов той ночью, но, в конце концов, это Артур разделил родителей, и я… я так зол на него, Бри. Я злюсь на шестисотлетнего призрака. – Он горько смеется. – Я был в такой… такой ярости на все это, что решил, если я перестану тренироваться каждый день, перестану делать все то, чего хотел от меня отец, перестану общаться со здешними – с Уильямом, Уитти, Сар, со всеми, – то тогда Артур никогда не захочет призывать меня. Я оставил этот мир, этих людей, эту политику, эти ритуалы… чтобы он, быть может, решил, что я недостоин, и оставил меня в покое. А теперь все это, возможно, оказалось настоящим? – Он снова блекло смеется. – Я так долго отталкивал все это от себя, что иногда даже не уверен, что услышу, если Артур меня призовет.

Я обвиваю руками его грудь и прижимаю к себе, а он опускает щеку на мою голову и обнимает в ответ.

Я не упоминаю, что Сэл, когда был пьян от эфира, говорил то же самое – о том, что Ник, быть может, не способен услышать призыв Артура.

Меня возмущает, что Сэл мог оказаться прав.

Я просыпаюсь от шума – Ник моется в ванной. На часах телефона 07:30 – достаточно рано, чтобы успеть на первое занятие. Я встаю, виновато приглаживаю растрепавшиеся во сне кудри и замечаю рядом на тумбочке небольшую корзинку с гигиеническими принадлежностями. Мыло, полотенце, расческа, которой я не смогу воспользоваться, маленькая зубная щетка и крошечный тюбик пасты.

Я уже представляю, как Элис завизжит от восторга, когда я расскажу ей, как Ник обо мне заботится. Вероятно, у меня не получится рассказать ей все, но я, по крайней мере, смогу сказать, что спала в его кровати, а проснувшись, обнаружила настоящую корзинку с подарками.

Взяв корзинку, я иду в одну из ванных в коридоре, изо всех сил надеясь, что никто не заметит, как я вышла из спальни Ника. Через десять минут Ник находит меня и настаивает, что хочет проводить до общежития.

Роса и туман опустились на землю вокруг Ложи за ночь, и утренняя тишина вокруг нас кажется густой и тяжелой.

Ник качает головой, сведя брови, как только мы отходим от здания Ложи и идем по тропе, ведущей обратно к кампусу.

– Что?

– Каждый раз, когда я прихожу сюда, люди смотрят на меня так, будто я знаю, какого черта я делаю.

Скрестив руки, я иду дальше и вдруг вспоминаю:

– Мама часто говорила: «Делай вид, пока не получится». Может, именно это тебе и нужно делать. Делай вид, пока не получится.

Он усмехается, и мою грудь наполняет тепло.

– Спасибо, напарница.

– О, я не твоя напарница. – Я тыкаю большим пальцем через плечо в сторону Ложи. – Думаю, Воугн заинтересован.

– Уф, этот парень. – Он закатывает глаза. – Он постоянно просит меня о спарринге. Все это так… по-мужски. Так говорят? – Я хихикаю, представляя, как подлец Воугн гоняется за Ником с мечами для спарринга, умоляя его потренироваться. – На самом деле я не хочу, чтобы он становился моим оруженосцем. – Глаза Ника расширяются, в них появляется надежда. – Есть еще какие-то мысли о…

Я поднимаю руки.

– Как мы видели прошлой ночью, я понятия не имею, как держать меч, лук или… что угодно. Это будет ужасно.

– Мы тебя научим. – Ник улыбается. – Я видел, как ты двигаешься. Ты невероятна.

– О, правда? – Я прищуриваюсь, скрестив руки.

– Ага, правда. – Он раскатисто смеется, и этот негромкий звук разносится в тихом утреннем воздухе. – Может, мне просто нравится смотреть, как ты двигаешься.

Я открываю рот, но так ничего и не произношу – просто качаю головой и отворачиваюсь.

Он останавливается на дороге, ловит меня за запястье и тянет, заставляя наклониться к нему.

– Не делай этого, – с упреком произносит он.

– Чего? – Тени играют на его лице, когда он подтягивает меня ближе. Как и прошлой ночью в его комнате, он прижимает большой палец к моей ладони, и этого небольшого прикосновения достаточно, чтобы внутри все вспыхнуло, а сердце забилось быстрее.

– Того, что ты только что сделала. Того, что ты делаешь, – отвечает он, и в его глазах плещется веселье – и тень боли. – Не говори себе, что я просто тебя дразню. Нервничать нормально, но, пожалуйста, не отказывайся от мысли, что я тебе нравлюсь, Би.

Я сдавленно и негодующе хмыкаю.

– Я не нервничаю. Я просто…

Он наклоняет голову.

– Просто что?

Я потрясенно моргаю, поскольку не верю, что он правда, на самом деле ожидает ответа.

– Я… много чего.

Он хмыкает в знак согласия, но его стиснутые губы прячут улыбку.

– Это правда.

– И… и… я не привыкла так себя чувствовать.

– Как?

Я ощущаю, как жар поднимается к щекам, и отвожу взгляд как раз в тот момент, когда на лице Ника мелькает мягкая, понимающая улыбка. Он проводит пальцами по моим предплечьям, до локтевых сгибов, и меня пронизывает дрожь. Его правая рука скользит выше, до ключицы, а большой палец гладит подбородок.

– Я думал о том, что рассказал тебе прошлой ночью. – Его голос тихий, почти медитативный, он внимательно смотрит на палец, касающийся моей щеки. – О том, каково быть наследником Артура и что, по сути, я никогда не думал, что мне придется и правда иметь с этим дело, понимаешь? На самом деле придется. Папе не приходилось. Дедушке не приходилось. У спящего наследника есть влияние, но нет реального права голоса в Ордене. Я никогда не думал о том, как может ощущаться сила и как я мог бы ей воспользоваться, пока… – Он бросает взгляд на меня.

У меня перехватывает дыхание.

– Пока?

– Пока ихэль не схватил тебя.

– О, разумеется, – шучу я, голос лишь слегка дрожит. Его лицо так близко, что я могу почуять шампунь, которым он пользовался утром. Увидеть тонкие ресницы. Я боюсь желать его – но все равно желаю. Мои следующие слова звучат неровно и неуверенно: – Когда видишь даму в беде, превращаешься в героя?

Страсти в его голосе, его силы, от которой перехватывает дыханье, достаточно, чтобы заставить меня задрожать.

– Для меня ты не дама в беде, Бри. Ты воительница. Ты сильная, ты красивая, ты прекрасная и смелая. – Он прижимается лбом к моему, крепко зажмурившись, и медленно, прерывисто вдыхает. – И мне действительно хочется тебя поцеловать.

– О, – выдавливаю я и тут же жалею, что не придумала никакого другого ответа. Хоть какого-нибудь.

Он усмехается, его чистое мятное дыхание уже совсем рядом, у моего рта.

– О нет? Или о да? – Он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза, и я вижу в его взгляде сочувствие и что-то еще. И от этого чего-то еще тело пронизывает электрический разряд.

– Второе. – Он наклоняет мой подбородок и прижимается губами, теплыми и мягкими, к моим.

Я читала книги, смотрела фильмы, шепотом рассказывала Элис о тайных желаниях в темноте, когда оставалась у нее с ночевкой. Я ожидала, что поцелуй будет неловким и приятным.

Я не ожидала, что каждое мягкое прикосновение губ Ника будет становиться все настойчивей – и разжигать во мне пламя.

Далекие голоса утренних птиц стихают, когда пальцы Ника мягко касаются горла, заставляя меня наклонить голову так, чтобы наши губы соприкасались плотнее. Мои пальцы вцепляются в его футболку, подтягивая его ближе, пока у меня не остается никаких мыслей – одни чувства: наши сердца бьются в такт, жар его сердца рядом с моим, наши бедра плотно соприкасаются. Кто-то прерывается, чтобы вдохнуть, потом мы снова находим друг друга. Я издаю гортанный звук, который должен быть нелепым, но Ник отвечает на него тихим мычанием, не разжимая губ, тянет меня вперед, нас охватывает жар. В это мгновение мне кажется, будто мы танцуем какой-то знакомый танец. Призыв и отклик доверия и верности, которые переплетаются, пока не превратятся в мелодию. Прекрасная истина, которая кружит на ветру, раскручиваясь в моем сознании, становясь все громче, чтобы все, все ее услышали.

Я не узнаю, во что превратится наш поцелуй – когда его губы скользят по моему подбородку, когда его пальцы легко и воздушно касаются моих ключиц, мы слышим чьи-то шаги на грунтовой дороге позади нас.

– Ник? Это ты?

Расс.

Я инстинктивно замираю, но Ник поднимает голову и разочарованно вздыхает.

Еще один голос рядом.

– Кто тут? – О боже. И Эван тоже. – Ух ты!

В какой-то момент мы повернулись так, что я стояла спиной к бесплотным голосам Расса и Эвана, а Ник – лицом. Слава богу, я могу уткнуться лицом в плечо Ника и восстановить дыхание, вместо того чтобы умереть от ужаса перед этим пареньком из студенческого братства, Эваном Купером.

Эван радостно восклицает:

– Океееей, это вы!!! Вооот!.. Вот как! – Он задыхается от смеха.

– Этот поцелуй – пожелание доброго утра или доброй ночи? – вопрошает Расс, и по голосу ясно, что он улыбается. – Вы приходите или уходите?

– Мы сейчас немного заняты, ребята. – Я невольно ощущаю восторг, услышав сталь в хриплом голосе Ника.

– О, это мы видим. – Расс смеется собственной шутке, а Эван произносит:

– Извините, что перебил, мой сеньор! Пожалуйста, продолжайте нежно взаимодействовать языками!

Они оба долго смеются над этим, и даже я улыбаюсь, уткнувшись в мягкую ткань рубашки Ника. Они обходят нас, смеясь и выкрикивая что-то всю дорогу, направляясь к кампусу.

Как только они покидают пределы слышимости, Ник вздыхает и крепче обнимает меня.

Я киваю и прижимаюсь к его груди ухом. Мы стоим в уютной тишине. Через несколько минут наш пульс замедляется, переходя от скоростного галопа к равномерному шагу. Мои губы по-прежнему покалывает, а волоски на руках стоят дыбом от желания, но я лишь вздыхаю, вместо того чтобы предпринять какое-то действие.

Впервые за очень долгое время я позволяю себе насладиться моментом тепла и безопасности, не гадая о том, реален ли он.

25

– Сегодня вечером? – голос Элис у моего уха почти переходит на ультразвук.

– Агааа! – отвечаю я, шагая по кампусу. Сегодня прекрасный день, и я с улыбкой прохаживаюсь по мощенным кирпичом дорожкам. В среду мне было странно ходить среди тысяч студентов Каролинского университета, которые понятия не имеют, что на самом деле происходит в их вузе. Сегодня пятница, и эти тайны кажутся ничтожными.

После такого поцелуя реальность определенно меняется.

После того как Ник проводил меня домой вчера утром, мы с ним постоянно переписывались. В общем, я улыбалась не переставая. Этим утром он прислал сообщение, предлагая встретиться с ним и другими легендорожденными сегодня. Я согласилась и сразу же, как сделала бы любая лучшая подруга, написала Элис. Она мгновенно мне перезвонила. У меня было только несколько минут до встречи с Патрисией, но пришлось согласиться с Элис: повисеть на телефоне с лучшей подругой, обсуждая поцелуй с Ником, – отличный способ их потратить.

– Где?

– В каком-то баре в городе? В пивной? Не знаю точно.

Она смеется.

– Хочешь сказать, тебе все равно.

– На самом деле нет. – Вовсе нет. Я с ума схожу от нетерпения, когда я увижу Ника снова.

– Ладно, значит, это свидание.

Я сворачиваю на узкую тропинку, обдумывая ее вопрос.

– Это свидание, если бывают свидания, когда с вами еще человек двадцать.

– Нуууу, – начинает Элис. На фоне я слышу гул голосов и свист ветра: она идет на занятия где-то в кампусе. – Я думаю, зависит от того, как ты себя ведешь. Если будет казаться, что вас там только двое, то это свидание, кто бы ни был рядом.

– Хм, в кого ты так мудра?

– Читаю много книжек. Следующий вопрос: что ты наденешь?

– Ну… – Патрисия машет мне, сидя на одной из многочисленных каменных оград. Я машу ей в ответ, надеясь, что она не примет на свой счет выражение ужаса, отразившееся на моем лице. Я даже не подумала о том, что надеть на свидание.

– Бри! – кричит Элис.

Я уже в паре метров от Патрисии, и у меня нет в запасе ни секунды.

– Элис, мне пора.

– Нет! Родители заберут меня сегодня днем, так что я не смогу организовать тебе наряд. Мне позвонить Шарлотте? У нее есть милые…

– Пока, Элис! – Она ворчит, но прощается. И правда жаль, что сегодня вечером ее не будет рядом. Я думаю, что нужно, по крайней мере, отправить ей селфи перед выходом.

– Извините, – говорю я Патрисии, пряча телефон в сумку.

– Нет необходимости извиняться. – Патрисия широко улыбается. Ее темно-красная помада в тон сегодняшней шали. – Спасибо, что встретилась со мной здесь.

Я смотрю ей за спину, впервые осознавая, где мы находимся. Во время экскурсии по кампусу я не задумывалась о кладбище. В старых городах, в бывших колониях вроде Северной Каролины, часто были старинные кладбища посреди современных районов. Я определенно не представляла, что буду посещать такое в рамках психотерапии.

– Честно говоря, я удивлена, что вы привели меня сюда.

– Я бы стала переживать, если бы ты не удивилась. На этот раз никаких загадок, – говорит она, плотнее закутываясь в шаль. – Я привела тебя сюда, поскольку решила, что хочу помочь тебе, и считаю, что это наилучшее место, чтобы начать. – Не дожидаясь моего ответа, она идет ко входу, который представляет собой просто проем в низкой ограде.

– Кладбище?

Она идет удивительно быстро, учитывая, насколько короче ее ноги по сравнению с моими. Мне приходится сделать несколько быстрых шагов, чтобы ее догнать.

– Разумеется.

Небо над нами типичного для Каролины ярко-синего цвета. Кладбище на холме у старой часовни, частично покрытое лужайкой, частично лесом, выглядит, пожалуй, как самое прекрасное в мире. Оно похоже на тайный парк – место, где можно отдохнуть от толпы студентов, склонившихся над телефонами по пути на занятия; от преподавателей, которые болтают друг с другом по дороге в кафе кампуса.

По дороге мне вспоминаются фрагменты экскурсии по кампусу. В конце восемнадцатого века, когда был основан Университет Северной Каролины, в нем было только одно здание – мое нынешнее общежитие, «Старый Восток». Всего через несколько лет после его открытия один студент неожиданно умер и был похоронен на пустом участке земли недалеко от центра кампуса. По мере того как кампус расширялся, университет обозначил периметр кладбища информационными табличками и низкой каменной оградой, которую построили где-то в начале девятнадцатого века, чтобы отделить кладбище от остальной территории.

– Значит, вы так собираетесь помочь мне понять маму?

Патрисия негромко пыхтит, когда дорога начинает идти вверх по склону, мимо огромного куста мирта.

– Бри, я не очень много знаю о твоей матери, так что о понимании речи не идет. Но зато я знаю о корне.

– Значит, на кладбище вы расскажете о корне?

– Это отправная точка, – загадочно повторяет она. – Корень корня, если угодно. – Она усмехается собственной шутке, и я больше не стараюсь допытываться.

Резные могильные камни на краю кладбища, мимо которых мы проходим, сделаны из отполированного до зеркального блеска гранита. Гравировка выглядит свежей, хотя им десять, двадцать, тридцать лет. У некоторых даже лежат свежие цветы. Большинство надгробий простые. Плоские каменные квадраты с металлическими табличками. Некоторые высокие, пафосные прямоугольники, стоящие на каменном основании. Есть даже склепы, стоящие четырехугольником, видимо, для какой-то богатой семьи. Но по мере того как мы приближаемся к середине кладбища, надгробия становятся более старыми, а их форма меняется. Тронутые плесенью обелиски, более тонкие могильные камни, на которых по два-три имени. Длинные имена, даты рождения и смерти. Конец восемнадцатого – начало девятнадцатого века.

Патрисия ведет нас мимо более старых, серых могильных камней по узкой тропинке к другому участку кладбища.

– За кладбище отвечает город, и все похороненные здесь так или иначе связаны с ним или с университетом.

– Например, деканы или преподаватели?

– М-хм, – отвечает она. – Сначала здесь хоронили студентов, которые умерли во время обучения, и преподавателей. Это самый старый участок. Первым был юноша из «ДиФи», которого похоронили здесь в конце восемнадцатого века. Еще пять участков добавили после. Там люди из штата университета, сотрудники, городские филантропы и меценаты, известные выпускники и тому подобное.

Мы останавливаемся у древней на вид каменной ограды, которая разделяет все кладбище поперек.

– Замечаешь что-нибудь?

– Мне показалось, вы сказали, что сегодня не будет загадок.

Она наклоняет голову, тайком улыбаясь, и это напоминает мне о том, что все карты у Патрисии. И мне они нужны.

Я смотрю в ту сторону, куда она указывает. Мы шли по земляным дорожкам, утоптанным множеством ног. У них двойное назначение: они направляют посетителей так, чтобы они не прошли по какой-нибудь могиле, и при этом отделяют участки кладбища друг от друга. За границами кладбища машины проносятся по направлению к футбольному стадиону, но кроме них слышны лишь птицы и ветер. На Часовой башне начинают играть «Вестминстерские четверти». Когда мелодия умолкает, одинокий колокол сообщает нам, что сейчас 14:15.

Я растерянно смотрю на Патрисию, а потом снова на место, где мы остановились. На другой стороне за каменной оградой кладбища находится роща.

– Там всего несколько надгробий. – Я показываю на дальний угол в тени низкого дерева. – Этот участок почти не заполнен.

– О, он заполнен. Ограда отмечает, где начинается сегрегация. Всех темнокожих хоронили на этих двух участках. – Она кивком показывает на траву за стеной.

От ее слов сжимается желудок. Не такой я представляла себе психотерапию. Я совершенно уверена, психотерапия – что-то совершенно другое. Патрисия обнимает себя за плечи, кутаясь в шаль, и продолжает:

– Некоторые из них были рабами, принадлежащими преподавателям, и их держали в кампусе, чтобы они занимались строительством и другими работами. Некоторые были слугами или освобожденными после того, как в этой части Конфедерации положили конец рабству. – Она вздыхает, кивая на траву по ту сторону стены. – Мемориал в ботаническом саду – важное напоминание, аккуратное и вежливое. Но кровь? Кровь погребена здесь.

– Почему нет никаких… – Я сглатываю, и внезапно мне больше всего хочется убежать отсюда – из этого места, которое кажется слишком понятным, слишком ужасающим.

– Почти все безымянные. Люди использовали обычные камни или деревянные кресты, кто что мог позволить, или то, что считали достойным. На некоторых могилах по-прежнему сохранилось немного юкки или барвинка, иногда это дерево, которое явно было посажено специально, – отвечает она, показывая на цветы, растущие тут и там среди травы. – Думаю, этим занимались родные и близкие. В восьмидесятые этот участок использовали в качестве парковки, так что кто знает, что тогда было разрушено. Недавно провели исследование местности, используя какой-то радар. Нашли почти пятьсот безымянных могил на этих двух участках и одну по другую сторону ограды, но медиум бы и так им это сказал. – Она улыбается, и в ее глазах вспыхивает озорной огонек. Она проходит через проем в ограде и осторожно ступает на траву. Оборачивается, когда замечает, что я не следую за ней. Я смотрю на землю под нашими ногами.

– Пятьсот?

– Ага.

Я сглатываю.

– Мне обязательно идти по этой траве? Может, я наступлю прямо на чью-то могилу.

– Обязательно. – Патрисия с улыбкой отворачивается. – Но мы воздадим им должное. Поблагодарим их.

Я шумно вдыхаю, а затем медленно выдыхаю и иду за ней след в след, представляя, что, может, она знает, где могилы, и обходит их. Мы останавливаемся у безымянного участка травы.

– Здесь похоронены двое моих предков, – просто говорит Патрисия, словно сообщая мне, где в буфете лежат стаканы. Вот здесь стаканы. А вот здесь кружки. Она садится, скрестив ноги в своей длинной юбке.

Я инстинктивно отступаю, но она смотрит на меня, подняв бровь.

– Садись.

Я осторожно опускаюсь на колени. Недавно постриженная трава теплая и колет голые ноги.

Я сажусь напротив нее, тоже скрестив ноги. Она открывает бархатный мешочек, который принесла с собой, и кладет на землю между нами несколько камней: светло-зеленый в форме маленького сжатого кулака; фиолетово-белый с несколькими выступающими кристаллами, думаю, аметист; и дымный кварц. К моему удивлению, Патрисия раскладывает перед нами еще несколько предметов, которые мне и в голову не пришло бы приносить на могилу: мешочек поменьше, в котором немного фруктов; тарелку с кукурузным хлебом и пустую кружку, которую она наполняет чаем.

– Я не знаю, кто мои предки дальше прабабушки.

Патрисия пожимает плечами.

– Многие темнокожие в Штатах не знают своих предков больше чем на четыре-пять поколений назад, не знают имен предков вплоть до конца девятнадцатого века – а откуда им знать? Когда нас освободили, подробных записей о семьях нам не выдали.

Она продолжает раскладывать подношения, не глядя в мою сторону.

Меня заполняет горькое чувство предательства, подобное тому, что я ощутила, когда смотрела на Стену Ордена.

– Я никогда даже не видела бабушку.

Патрисия поворачивает голову ко мне, в ее взгляде читается любопытство.

– Никогда не видела бабушку?

Я вспыхиваю.

– Нет.

– Она умерла до твоего рождения?

– Да.

– Никаких тетушек с ее стороны семьи? Или, может, двоюродных бабушек?

– Нет. – Я чувствую, как вспыхивает разочарование, словно спичка чиркнула по внутренностям и подожгла их. Внезапно кажется, что кожа слишком туго обтягивает мое тело. Тонкие волоски на затылке встают дыбом. Зрение затуманивается. Мне не нужно напоминание о том, как я одинока. Как потеряна.

– Бри, дыши. – Она говорит мягко, но твердо. – Делай медленные вдохи через нос. – Я слышу слова Патрисии, но ее голос доносится словно издалека.

Я делаю так, как она говорит, пока пульс не замедляется, но горло по-прежнему узкое, как соломинка. Мне приходится дважды откашляться, прежде чем удается произнести:

– Так чем мы здесь занимаемся?

Она улыбается.

– Ты мне доверяешь?

Я моргаю.

– Обычно такое спрашивают, прежде чем сделать с кем-нибудь что-нибудь странное.

Она улыбается.

– Если ты справишься со странным, то и я тоже.

Я думаю о том, что случилось за прошлую неделю.

– Я могу справиться с чем-то невероятно странным.

– Тогда двигаемся дальше. – Она выпрямляется и складывает руки на коленях. – Как ты знаешь, вокруг нас повсюду существует невидимая энергия, и о ней знают только некоторые. Кто-то из них называет ее магией, кто-то эфиром, кто-то духом, а мы называем ее корнем. Нет единой школы, единого учения об этой энергии. Это стихия? Природный ресурс? Я думаю, и то и другое, но практикующие из Индии, Нигерии или Ирландии могут иметь другое мнение. Единственная универсальная истина о корне заключается в том, кто – или что – может им пользоваться и как. В наибольшей степени он доступен мертвым, сверхъестественные существа тоже имеют тесную связь с ним, а вот живые… Живые должны брать взаймы, выторговывать или красть способность получать доступ к этой энергии и использовать ее. Наши – мастера корня – берут ее взаймы временно, потому что мы считаем, что она нам не принадлежит. – Она взмахивает рукой над камнями и едой. – Мы делаем подношения нашим предкам, чтобы они поделились с нами корнем на какое-то время. А потом, после того как вернем долг, благодарим их, что они стали мостом для нашей силы. Это объединяющая философия нашей практики. В остальном у разных семей разные варианты, разные подходы, если угодно. Так было всегда и так есть.

– Вы сказали, что не знаете, как практиковала моя семья.

– Не знаю. Похоже, что традиция твоей семьи потеряна. Все, что я могу, – познакомить тебя с этим искусством так, как его понимает моя семья, используя свое понимание этих истин.

Выглядит логично, но…

– Как вы используете корень?

Патрисия смотрит на меня, и мои щеки и нос захватывает мягкое приятное тепло, словно на них светит солнце.

– Возьми меня за руки, и я тебе покажу.

Как только я беру ее за руки, на мгновение я ощущаю ее кожу – она теплая, сухая и мягкая, – а потом мир вокруг нас искривляется и исчезает.

Часть 3

Корни

26

Кажется, будто рука Вселенной дотронулась до меня и просто… потянула.

Чувство движения очень сильное – я лечу, я расширяюсь, – а потом внезапно все останавливается.

Я падаю лицом вперед, опираясь на ладони, кружится голова, и я жадно глотаю пыльный воздух. Воздух, который прилипает к задней стенке горла, заполняет рот медным вкусом.

– Ты в порядке, Бри. – Успокаивающий голос Патрисии доносится откуда-то из-за плеча. Она стоит рядом со мной: ее маленькие плоские туфли как раз у моего запястья. Я открываю глаза и обнаруживаю, что мои растопыренные пальцы упираются в плотную потрескавшуюся глину, которую разгладили, превратив в ровную поверхность. Пол. Я внутри здания. Нет, в какой-то хижине.

Но мы только что были на улице, на кладбище.

Какая-то женщина издает сдавленный возглас боли. Я резко поворачиваюсь, вижу источник крика и чуть не падаю вперед снова.

Маленькое прямоугольное помещение освещено лишь очагом высотой до пояса, вделанным в середину более длинной стены. Сами стены выстроены из грубо отесанных деревянных балок, и через каждые несколько досок в щели запихнуты мелкие куски ткани, чтобы защититься от ночного холода. Рядом со мной на каменном полу два тонких одеяла, грязно-коричневые, с потрепанными и неровными краями. Увидев очаг, я сразу понимаю, что это не сон, что это все реально.

Как реальны и две фигуры перед ним: темнокожая женщина, которая распростерлась на соломенной подстилке, так что ее тело мне почти не видно, и еще одна, тоже темнокожая, средних лет, – она склонилась над первой. На ней длинное однотонное платье и белый хлопковый чепец.

Лежащая женщина снова стонет, а вторая успокаивает ее тихим уверенным голосом:

– Держись крепче, Эбби, держись крепче. Мэри уже вот-вот придет.

Эбби в ответ шипит, и это звук внезапной боли, такой резкой, что перехватывает дыхание.

– Где мы?

Я едва шепчу, и мой голос почти не слышен на фоне криков Эбби. Я поднимаюсь на ноги. Рядом со мной Патрисия, сморщившись, осматривает эту сцену.

Она отвечает в полный голос, а не шепотом:

– Примерно в сорока километрах от того места, где мы сидели на кладбище.

– Как мы…

На лице Патрисии странная смесь скорби и гордости.

– Мое ответвление корня позволяет работать с воспоминаниями, понимать их энергию и проецировать ее на сегодняшний день. Я взяла тебя на прогулку по воспоминаниям, своего рода путешествие во времени, если угодно, в память моей прародительницы Луизы, на чью могилу мы пришли. Это немного нетипично для того, кто работает с памятью – приводить с собой кого-то, кто не принадлежит к семье, но я понадеялась, что мои намерения будут ясны. Делая подношение, я попросила Луизу помочь мне показать тебе мир и людей, которые дали начало нашему искусству. И Луиза выбрала вот это воспоминание. – Она наклоняет голову, показывая на Эбби, чье тело я по-прежнему не могу ясно разглядеть. Мне видны лишь ее голова и плечи. Ее широко раскрытые оленьи глаза, обрамленные длинными ресницами, за какие сейчас платят большие деньги, густые кудри вокруг бронзового лица, формой похожего на сердце. Ей вряд ли больше двадцати. – Это пример того, как обстоятельства укрепили союз энергий между живыми и мертвыми, формируя традицию, которую мы называем искусством корня.

Меня пробирает дрожь, хотя очаг прогревает комнату.

– Мы внутри воспоминания.

В Ордене никто даже не упоминал ничего такого. Сэл – иллюзионист и волшебник. И он может манипулировать воспоминаниями, но путешествовать в них?

– Да, – подтверждает Патрисия. – Это воспоминание я помню хорошо, на самом деле. Начало июня, 1865-й. Прошла пара месяцев со сражения при Аппоматтоксе, но День Освобождения еще впереди. Нам нужно подойти ближе. Мэри уже почти здесь.

Патрисия делает шаг вперед, но я чуть отстаю и качаю головой, потому что могу догадаться, откуда берется этот удушающий, пугающий медный вкус: кровь. Много крови.

Когда Патрисия замечает, что я отстаю, она всматривается в мое лицо, и я замечаю ее сочувствие.

– Бояться нормально, Бри. Как и многие истинные вещи, эта ужасна и трудна. Если это тебе поможет, Эбби справится с помощью Мэри. И она проживет долгую жизнь после этой ночи.

И правда как-то помогает.

– А они нас не увидят? – спрашиваю я, наблюдая, как Луиза отжимает мокрую тряпку в стоящее рядом ведро, на ее коричневом лице непреходящее беспокойство. Даже в такой трудный момент руки у нее не дрожат.

– Нет. Дух Луизы привел нас сюда, но прошлое остается прошлым. Мы лишь наблюдатели. Она не может видеть или слышать нас, и никто другой здесь тоже.

Я прикусываю щеку.

– Но почему она выбрала это воспоминание?

– Увидишь. Идем. – Патрисия протягивает мне руку, и я беру ее.

Когда мы приближаемся, скрипучая дверь хижины распахивается внутрь и в комнату стремительно входит молодая темнокожая женщина в темно-бежевом платье. Лицо у нее напряженно-сосредоточенное.

– Что случилось?

Луиза с облегчением выдыхает и встает, опираясь на руки. Все ее платье спереди перепачкано высыхающей кровью.

– Эта крысиная рожа Кэрр добрался до нее.

Луиза отходит назад, и вперед выступает Мэри. В одной руке у нее холщовый мешок, и, опустившись на колени, она начинает развязывать его узел.

– Что, по его словам, она сделала?

Милые черты Луизы искажает ухмылка.

– Все те же лживые обвинения. Что-то надерзила белой женщине на улице, огрызнулась на нее, или еще какая-то чушь.

Мэри уже развязала мешок и теперь расстилает его на земле. Внутри связки трав, маленькие зеленые стеклянные бутылочки с мутными жидкостями и какие-то растения, недавно выдернутые из земли, так что к их извилистым корням еще прилипает влажная почва.

Ее рот кривится в гримасе.

– Держу пари, этот парень каждый раз изобретает новую историю.

Луиза злится так сильно, что ее руки, сжатые в кулаки, дрожат.

– Хлоя сказала, что Эбби побежала в гарнизон за помощью, хотя я столько раз говорила этой девушке, что они здесь не для того, чтобы нас защищать, а для того, чтобы держать нас в подчинении. Кэрр вытащил ее на улицу. – Взгляд Луизы становится жестким, как кремень. – Бросил ее здесь, на земле, без сознания, избитую плетью. Мы с Хлоей принесли ее сюда, и она пришла в себя по пути. Я пыталась успокоить ее, но…

– Мэри? – хрипло шепчет Эбби.

– Я здесь, Эбби, – успокаивает Мэри женщину, а ее руки снуют над разложенными на полу снадобьями.

Патрисия все это время медленно тянет меня вперед. Мы уже у очага, и я наконец вижу, что случилось с Эбби.

Ее спина разодрана, словно огромная кошка воспользовалась ею в качестве когтеточки. Длинные полосы рассеченной плоти проходят от плеч до бедер, некоторые тонкие как бритва, другие достаточно широкие, так что в них видны розовые и красные полосы мяса, какие я видела только в лавке мясника. Плеть кромсала ткань и мясо, превращая в лохмотья и одежду, и тело.

Один человек сделал это с другим. Какой-то парень сделал это с Эбби, потому что ему померещилось неуважение. Она просила о помощи, но ей никто не помог. Ее отдали парню, который надругался над ее телом и бросил умирать.

Ярость закипает во мне, как яд. Острое, опасное чувство, которое я никогда не испытывала к незнакомцу. Кэрр.

Патрисия кивает.

– Памятник ему есть в кампусе.

– Памятник ему? – Я поворачиваюсь к ней, в ярости от того, что этого монстра чествуют в Каролинском университете или где бы то ни было еще.

Она тяжело вздыхает.

– У всего есть две истории. Особенно на Юге.

Я высматриваю в чертах ее лица гнев, который ощущаю сама, но ее лицо – усталая маска. Наверное, она чувствует это. Не может не чувствовать.

Патрисия оглядывается, будто знает, о чем я думаю.

– Никогда не забывай. Злись. Направляй это чувство. – Она тянется к моей руке и крепко сжимает ее, и только это не дает мне упасть на землю. – Наблюдай. Это сердце искусства корня, Бри. Защита от тех, кто мог бы причинить нам вред, а если защититься не получится – исцеление, которое позволяет нам выживать, сопротивляться и добиваться своего.

Я вижу, как Мэри опускается на колени, положив открытые ладони перед собой. Я наблюдаю, как она начинает негромко петь, слышу тихое биение, словно теплый гул барабанов у моих ног, в животе, в сердце. Затем я вижу, как все эти барабаны оказываются больше чем ощущением – они обретают форму и становятся видимыми.

Свет собирается вокруг костяшек пальцев Мэри, покрывает ее ладони и запястья, а желтое пламя разрастается, пульсируя, по ее коже.

– Магическое пламя, – благоговейно шепчу я. Патрисия рядом вздрагивает, но почему-то мне кажется, что это неважно. Не сейчас, когда я вижу, как Мэри наклоняется вперед над спиной Эбби, как ее сияющие золотом руки зависают над ранами и они начинают медленно-медленно затягиваться. Не сейчас, когда дыхание Мэри и прерывистые хрипы Эбби сливаются воедино, пока их дыхание не обретает единый ритм, и корни сплетают мышцы с мышцами, мышцы со связками, кожу с кожей.

Запахи меда и крови смешиваются, наполняют мои нос и рот.

Долго-долго обе женщины дышат вместе, а кровь предков Мэри делает свое дело, исцеляя раны, нанесенные кнутом в руках злого человека.

Наконец Мэри откидывается назад, у нее на лбу блестят капельки пота.

Но раны Эбби еще не полностью исцелились.

– Она ведь еще не закончила?

– Закончила.

– Но у Эбби еще идет кровь!

– Посмотри на травы.

Связки трав и растений, лежащие у колен Мэри, стали высохшими и черными. Влажные корни усохли, свернувшись в маленькие, покрытые сажей узелки.

– Не понимаю.

– Мастера диких трав заимствуют силу предков, чтобы использовать энергию растений. У этой силы есть предел, как и у жизненной силы растений, как и у способности Мэри быть сосудом для этой силы, как и у всех мастеров ее ветви. – Словно иллюстрируя слова Патрисии, Мэри пошатывается, стоя на коленях. Луиза спешит к ней, чтобы поддержать.

Я качаю головой. Я видела, как Уильям делает нечто другое. Он может полностью закрывать раны, запечатывать их и исцелять буквально за ночь. Когда я думаю про него и Сэла, и других пробужденных наследников, кажется, что у их силы нет предела. Почему? Почему у Мэри он есть?

– Но Эбби еще больно.

– Она спасла Эбби от смертельной инфекции. Ее тело само справится с остальным. Возможно, если бы рядом был еще один мастер трав… но даже тогда предки могут не разрешить двойное исцеление. Мы не можем включать и выключать их, словно водопроводный кран. Они разрешают нам использовать их силу, в конце концов.

– Спасибо, Мэри, – шепчет Эбби, ее голос дрожит от усталости. – Спасибо.

– Все в порядке, – успокаивающе произносит Мэри, пока Луиза помогает ей подняться на ноги. – Теперь отдыхай.

– Мэри, останься, – произносит Луиза, показывая на одеяла, которые я уже заметила раньше. – Тебе тоже нужно отдохнуть. Думаю, предки измотали тебя до предела.

Мэри согласно кивает, полуприкрыв глаза.

– Ладно. – Луиза отводит ее в дальний конец хижины, проходя прямо мимо нас, и помогает Мэри улечься на гладкий глиняный пол.

– Что ты сказала раньше? – Патрисия касается моей руки. – О силе Мэри?

Я наблюдаю за тем, как Мэри устраивается под одеялами Луизы, и ощущаю желание отдать ей свои свитер и носки. Что угодно, что поможет согреться Луизе или Эбби.

– Магическое пламя. Я видела, как она собирает эфир – корень – в ладони, прежде чем исцелить Эбби. Он того же цвета, что и эфир, окружающий Мемориал невоспетых основателей.

Патрисия появляется в моем поле зрения, ее глаза округляются от удивления.

– Ты можешь видеть корень?

Ее вопрос застает меня врасплох.

– А вы нет?

На ее лице отражается смесь удивления и растерянности.

– Я чувствую его, но не вижу. Возможно, чтица, медиум или пророчица смогли бы, если бы попросили предков одолжить им свои глаза. Но лишь на короткое время. – Выражение ее лица меняется. – Бри, кто научил тебя этим словам?

Я не хочу врать.

– Орден Круглого Стола.

Теперь лицо Патрисии поглощает тревога, и внезапно воздух в хижине становится холодным.

– Мастера крови, – шепчет она, и на ее лице написано неприкрытое смятение.

– Это… это другое слово для легендорожденных? – запинаясь, спрашиваю я. – Так же, как вы называете эфир корнем?

– Нет, это не просто слово. – Она берет мои ладони в свои, так что они оказываются между нами. Мягкость ее кожи только внешняя. Под ней ее руки словно сделаны из несгибаемой стали. – Мастера крови не заимствуют силу у предков, а крадут ее. Поколение за поколением связывают ее со своими телами.

– Я… я знаю о династиях, – выпаливаю я, чувствуя, как в животе собирается комок ужаса. – Для чего они используют эти силы, против чего сражаются.

– Тогда ты знаешь их грехи, – говорит Патрисия. – Магия крови – это воплощенное проклятье.

В глазах Патрисии все ужасы о легендорожденных, которые я слышала или видела, все зло, что я представляла себе, и еще больше: мерлин, который отнял у меня мать. Мерлин, который отнял мать у Ника. Бессердечность Сэла. Регенты. Потери Фитца. Сеньоры, издевающиеся над ребенком, которого называли королем.

– Они… это…

– Магия колонизаторов. Магия тех, кто покупает и отбирает. Многие практикующие сталкиваются с демонами. Многие из нас сталкиваются со злом. Но с того момента, когда прибыли их основатели, с того момента, когда они украли земли местных жителей, сам Орден обеспечил демонам достаточно корма! Они пожинают то, что сеет их магия.

Внезапно Луиза оказывается в нескольких сантиметрах от нас. Патрисия отпускает меня, и мы обе отшатываемся назад. Затем Луиза вдруг поворачивает голову, и ее глаза смотрят куда-то в нашу сторону.

– Я думала, она не может нас видеть? – ахаю я.

Патрисия хмурится, наблюдая за тем, как ее прародительница всматривается в пространство, где должна быть моя голова.

– Не может.

Но взгляд карих глаз Луизы пересекается с моим, словно наконец найдя свое место, и искры пробегают по моей коже.

– Я тебя вижу, – хрипло шепчет она.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Луиза берет меня за локоть, и мир исчезает снова.

Открыв глаза, я задыхаюсь и кашляю, чувствуя, будто что-то стискивает позвоночник. Голова кружится не так сильно, как после первой прогулки по воспоминаниям, но приходится согнуться и опереться руками о колени, чтобы восстановить дыхание, и только потом осмотреться по сторонам.

Я в другой хижине, похожей на первую, но эта меньше, светлее, и в ней много суетящихся темнокожих женщин. И снова помещение заполняет женский крик, он тянется на одной мучительной ноте и обрывается. Возгласы одобрения, еще один глухой крик.

– Что это было? – Я поворачиваюсь, чтобы спросить Патрисию, но ее нет рядом. Только Луиза.

Она стоит рядом со мной, по-прежнему в окровавленном платье, и смотрит на другой конец помещения, не отвечая. Ее взгляд следит за двумя женщинами, которые выходят через боковую дверь, неся тяжелое металлическое ведро.

Понимая, что она не собирается объяснять произошедшее – или как вообще она может меня видеть, – я пробую задать следующий вопрос:

– Где мы?

Луиза отвечает, не глядя на меня:

– Недалеко от моего дома, в другом воспоминании. Лучше спроси когда, девочка.

Я встаю.

– Когда?

– За пятьдесят лет до моего времени, когда моя прабабушка была молодой.

– 1815 год. Почему вы привели меня сюда?

Луиза вдумчиво смотрит на меня.

– Потому что ты должна это увидеть.

– Где Патрисия?

– Столько вопросов! – она фыркает. – Моя потомица вернулась в свое время. И ты вернешься, когда мы закончим. Идем. – Она берет меня под руку и тащит за собой так резко, что я спотыкаюсь. Чем ближе мы подходим, тем сильней становится горячий медный запах крови.

А потом раздается громкий крик новорожденного.

Три женщины в длинных платьях стоят на коленях вокруг четвертой, которая только что родила. Мать – юная женщина, которой, может, восемнадцать или девятнадцать, – приподнимается на пропитавшихся кровью одеялах, обернутых вокруг груды соломы и травы. Ее юбки сбились у талии, руки, как тиски, сжали согнутые колени. Она задыхается, она устала и вспотела, но на ее теплом, золотисто-коричневом лице решимость, которая делает ее… потрясающей. Великолепной.

– Роженица – это Перл, – говорит Луиза. Она показывает кивком на остальных трех женщин, самая молодая из которых на вид того же возраста, что и Перл, а остальным немного за двадцать. – А это Сесилия, Бетти и Кэтрин.

– Вы их знаете?

Криво улыбнувшись, Луиза показывает на самую молодую женщину.

– Это мать моей матери. Она привела нас сюда.

Сесилия вытирает лоб Перл, а Бетти занимается последом. Кэтрин держит плачущего младенца подальше от чужих глаз, думаю, вытирает его одной из мокрых тряпок, которые висят над ведром с водой. Мой взгляд притягивает окровавленный нож на деревянной доске рядом с ней. Трудно не думать о рисках – бактериях, инфекциях, грязной воде, – хотя я знаю, что многие века женщины справлялись в таких же или худших условиях.

– Почему она привела меня сюда?

Луиза наклоняет голову.

– Я не знаю.

Кэтрин шипит, и ее резкий вдох заставляет остальных обернуться. Перл, молодая мать, настороже, и она тянется к ребенку.

– В чем дело, Кэт? С ним все в порядке?

Кэтрин оборачивается, и впервые я вижу, как она держит младенца на руках. Он по-прежнему перепачканный кровью, морщинистый и мокрый. Его крики стихли, сменившись всхлипами. Бетти подходит ближе, и они с Кэтрин переглядываются. Перл это тоже замечает.

– Бетти? Что-то не так? – осторожно спрашивает она, глядя то на одну женщину, то на другую. – У меня по-прежнему сильное кровотечение?

Бетти качает головой.

– Видала и похуже. Проблема не в кровотечении.

Теперь Перл в панике.

– Тогда дай его мне!

– Дай его ей, Кэт, – тихо говорит Бетти. Кэтрин подчиняется и передает новорожденного матери. Когда Перл берет его в руки, тревога и любовь написаны на ее лице. Но когда она подносит ребенка ближе, их сменяет тихий ужас.

Глядя ей через плечо, Сесилия вскрикивает.

– Его глаза!

Я кожей ощущаю дурное предчувствие.

Может, Сесилия тоже это замечает, потому что она выглядит так, будто готова броситься к Перл.

Кэтрин качает головой:

– Говорила я тебе не связываться с тем красноглазым дьяволом, но ты не послушала, да? Ничего хорошего не может выйти с человеком, которого ты встретила на перекрестке, Перл. Ничего.

Глаза Перл наполняются слезами. Она дважды качает головой, не соглашаясь то ли с Кэтрин, то ли с тем, что она видит, не знаю.

– Это мой сын, – произносит она трясущимися губами.

Я обращаюсь к Луизе, не глядя на нее, ноги уже несут меня ближе к месту действия.

– Что не так с его глазами?

– Дитя перекрестка, – загадочно отвечает Луиза.

Она не останавливает и не окликает меня. Я почти рядом с Перл, и руки у меня трясутся, словно тело уже знает, что не так с этим ребенком. На кого – и на что – он похож.

– Может, он и выглядит как младенец, но это маскировка, – говорит Кэтрин, и в ее голосе звучат в равной мере печаль и осуждение. – Им нельзя доверять, потому что ложь в их природе. Ты знаешь это, Перл. Как и его отец, он однажды обернется против тебя.

Теперь я достаточно близко, чтобы увидеть новорожденного, стоя между его матерью и Сесилией. Я наклоняюсь вперед, и в моих ушах звучит отчаянный возглас Перл:

– Он же мой ребенок! – И я вижу то, чего боялась.

Два янтарных глаза, светящиеся и яркие, смотрят на Перл с его светло-коричневого лица.

Затем, вопреки сказанному Патрисией, как и Луиза до этого, Сесилия берет меня за локоть. В ее глазах сияет понимание, и она пристально смотрит на меня. Я пытаюсь отвернуться от их огня, они обжигают – но она держит меня крепко.

– Это не ребенок, – свирепо произносит она. – Это монстр.

Мир начинает вращаться и исчезает снова.

После того как мы приземляемся, Сесилия тянет меня за собой, двигаясь куда-то быстрым шагом. Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что Луизы нет с нами.

– Сюда.

Мы снова в университете, и кругом царит непроглядная полуночная тьма. Сесилия тянет меня к центру кампуса с головокружительной скоростью.

– Почему ты показала мне это?

– Потому что ты должна была это увидеть, – на бегу отвечает Сесилия, повторяя прозвучавшие раньше слова Луизы.

– Должна была увидеть того младенца? – восклицаю я. – Кто это?

Она объясняет, не останавливаясь:

– Дитя перекрестка, рожденный от человека с перекрестка. Отец жил среди нас и был таким же, как мы, но на самом деле он был демоном, рожденным в тени. Этот ребенок – человек лишь наполовину.

Я спотыкаюсь, услышав холодное, отстраненное объяснение Сесилии. Она дергает меня за руку, заставляя подняться.

Рожденный в тенях, но в форме человека. Дитя перекрестка. Может быть, так мастера корня называют горихэля? Если бы я не видела это существо собственными глазами, я бы никогда не подумала, что такой союз возможен.

– Что случилось с ребенком Перл?

– Они заставили ее выбросить его прежде, чем он повзрослел достаточно, чтобы представлять опасность.

Выбросить.

– Мы уже близко. Смотри внимательно.

Я оглядываюсь. Я не знаю, в каком мы времени, но, наверное, в недавнем, потому что я узнаю здания, деревья, тропинки.

– Ты ведешь меня обратно к Патрисии?

– Нет. Это Рут захотела, чтобы ты пришла сюда.

– Кто такая Рут?

Сесилия не отвечает, и, похоже, она не хочет говорить. Она останавливается рядом с каменной скамейкой, стоящей под старым тополем. Прежде чем я успеваю спросить что-то еще, мимо проходит женщина, которая выглядит знакомой. Руки у нее засунуты в карманы, а на плече висит современная сумка для бумаг. Она очень похожа на студентку.

– Рут. Сестра Патрисии.

Мои глаза расширяются. Сестра Патрисии?

Сесилия снова тянет меня следом, и вот мы уже идем рядом с Рут, которая, похоже, не видит нас. На ней наушники – старые, проводные, с металлической дужкой над ее темными, завязанными в узел волосами.

Мы трое – рабыня из девятнадцатого века, подросток из двадцать первого, студентка из двадцатого – пробираемся между студентами университета, которые столпились на низкой площадке, известной под названием «Яма». Не знаю, что случится, если я дотронусь до кого-то из них, и не хочу выяснять. Мы спускаемся по ступенькам на улицу позади университетского магазина, и Рут ведет нас по Южной дороге, через переход, к самому центру кампуса – к Часовой башне. Как только мы доходим до края ее тени, Рут замирает, а затем внезапно приседает, прячась за одной из живых изгородей вокруг лужайки у башни, и стягивает наушники.

– Почему она остановилась? – спрашиваю я.

Сесилия показывает в сторону.

– Из-за них.

Все вместе мы смотрим на тени за кирпичным двориком у основания башни. Там фигура в капюшоне стоит на темном участке травы в дальней части лужайки, едва заметная в темноте. Кем бы ни был этот человек, он удачно выбрал место, остановившись как раз так, чтобы внушительная башня скрывала его от поздних прохожих и закрывала тусклый оранжевый свет фонарей кампуса. Низкий размеренный речитатив доносится до моих ушей. Это не английский. Но и не валлийский Ордена.

Покачиваясь на месте, я слушаю, моментально поглощенная этими звуками. Я делаю полшага вперед и только тогда пробуждаюсь от внезапного оцепенения. Вздрагиваю. Что-то не так здесь, в тени Башни.

Сесилия толкает меня вперед.

– Иди. Подойди ближе. Они не могут тебя видеть.

– Как вы с Луизой не могли? – шиплю я.

– Тобой занялись силы бо́льшие, чем Патрисия, – произносит Сесилия нахмурившись. – Ее изначальный маршрут втянуло течением энергии предков нашего рода, как листик в реку. Предки не отпустят тебя, пока не закончат. А теперь иди. – Она сильно толкает меня, и мне приходится двинуться вокруг изгороди к лужайке.

Когда я подхожу ближе, поющий человек отворачивается, так что мне видны только его худи с черным капюшоном и джинсы. Он оглядывается через плечо, словно услышав что-то – возможно, Рут. Я замираю, но этот человек смотрит сквозь, словно меня нет.

Даже в полуметре от него я не могу различить черт лица. Капюшон надвинут глубоко, так что даже нос и рот выглядят лишь теневыми контурами. Флакон с темной жидкостью. Человек открывает его и наливает содержимое на руку в перчатке. «Это кровь», – понимаю я. Она покрывает его пальцы и ладони, так что они начинают блестеть.

Он медленно идет по траве, размахивая в воздухе окровавленной перчаткой, оставляя по пути зеленое магическое пламя. Оно висит в воздухе, как изумрудная радуга, а затем превращается в жидкость. Сияющий эфир течет по земле, оставляя на ней густые следы. Человек отступает, напевая, и эфир распространяется, пока не превращается в сверкающую вуаль выше человеческого роста и по меньшей мере десяток метров в ширину. Раздается рев, поднимающийся в моих ушах как волна, а потом что-то с треском рвется.

Я снова чувствую толчок в позвоночнике, но как раз перед тем как мир исчезнет в последний раз, я вижу десятки частично воплощенных когтистых лап, которые прорывают завесу и опускаются на траву. Низкий вой начинается еще за пределами поля зрения, бессвязные звуки становятся яснее, громче…

Адские псы.

Резко вдохнув, я прихожу в себя и обнаруживаю, что сижу там же, где была до того, как Патрисия решила устроить нам «прогулку». Слышен звук, который я не могу разобрать. Что-то вроде «…ии?» Я слышу его снова: «…ии?» Это вопрос. Моргнув, я вижу, что Патрисия стоит передо мной на коленях и трясет за плечи. Ее губы двигаются, и на этот раз я слышу:

– Бри?

– Патрисия.

– Ох, слава богу. – Она крепко прижимает меня к себе, обнимая, а затем отодвигается. – Ты была здесь, но не здесь. Дышала, но ни на что не реагировала. Луиза не позволяла мне призвать ее снова. У меня было ощущение, что нужно подождать, но…

Я трясу головой, чтобы избавиться от тумана, но воспоминания – теперь и мои – не отпускают. Образы окрашивают мысли изнутри, пульсируют в сознании, как барабаны. Спина Эбби. Руки Мэри. Маги крови. Непреклонное лицо Перл. Дитя перекрестков и золотисто-оранжевый взгляд. Врата тенерожденных.

Стая адских псов, проникающих в наш мир.

Я встречаюсь взглядом с Патрисией.

– У тебя была сестра по имени Рут.

Она моргает.

– Да. Ее не стало несколько лет назад.

– О, – шепчу я. – Этого я не поняла.

Патрисия улыбается, словно знает, о чем я думаю.

– Я гуляла с ней. Я скучаю по ней. Мы видимся, когда мне нужно. Почему ты спросила?

– Потому что я тоже гуляла с ней. Когда она училась здесь. Когда она поступила?

– Она закончила, может, лет двадцать пять назад. А что?

Эти ее слова – будто удар в живот. Мама училась в Каролинском университете двадцать пять лет назад, может быть, жила в общежитии недалеко от места, где той ночью оказалась Рут.

Потом я вспоминаю, что Луиза показала мне – ребенка Перл, которого выбросили; красноглазого человека, который был его отцом; и… Ужас внутри растет, пока холод не пробирает меня до костей.

– Мне нужно уйти.

– Куда? – Патрисия удивленно моргает. – Что ты увидела?

– Они показали мне эти воспоминания не случайно, – шепчу я, поднимаясь на ноги. – Извините, мне надо идти.

– Бри! Что случилось?

– Извините! – На бегу я достаю из кармана телефон.

Ник не отвечает на звонки, но это меня не останавливает. Я готова пробежать через весь кампус и домчаться до Ложи, но понимаю, что сначала нужно кое-куда зайти.

Потому что, какой бы срочной ни была моя задача, я должна это увидеть.

Подойдя к статуе, я смотрю на нее будто впервые.

Кэрр стоит в униформе времен Гражданской войны, держа обеими руками винтовку с длинным стволом. Скульптор, кем бы он ни был, позаботился о том, чтобы спина Кэрра была прямой, плечи отведены назад, а подбородок поднят. Гордый солдат войны, в которой он не победил.

Ядовитая ярость возвращается.

Сердце колотится по множеству причин, которые я даже не могу сосчитать. Я вспоминаю Стену Эпох и линии династий, смесь отстраненности и разочарования, с которой я на них смотрела. Стоя рядом с памятником, в самой высокой точке кампуса, на почетном месте, я оглядываюсь на учебные корпуса и тщательно подстриженные лужайки с мощеными тропинками. Я провожу взглядом линии от здания к зданию, от дерева к дереву, от погребенных жизней к избитым, от украденной крови к сокрытой. Я отмечаю на карте грехи этой земли, невидимые и многочисленные, и сохраняю их в памяти. Потому что, пусть даже от боли у меня перехватывает дыхание, эта боль похожа на чувство причастности, и игнорировать ее после всего, что я увидела, было бы потерей.

Я стою у статуи и принимаю память о тех, чьи имена мир хочет забыть. Я принимаю память о тех, чьи имена меня учили забывать. И я принимаю память о невоспетых семьях, чья кровь пропитала почву под моими ногами, потому что я знаю, просто знаю, что они, если бы могли, так же приняли бы меня.

Не знаю на самом деле, почему я это делаю, но прежде чем уйти, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в лицо статуе, прижимаю к ней обе ладони и толкаю. Я представляю руки всех тех, кто строил Каролинский университет, страдал на его территории, и направляю их силу в свои ладони. И хотя статуя стоит не шелохнувшись, мне кажется, будто я отправила определенное сообщение.

Может быть, мне просто кажется, но я чувствую себя сильнее. Выше. Словно у меня, быть может, теперь есть корни, чтобы расти, – как раз то, чего мне не хватало.

А потом, чувствуя, как по жилам разливается огонь, я поворачиваюсь на месте и пускаюсь бежать.

27

Сара и Тор разговаривают в фойе, когда я врываюсь в Ложу.

– Бри? У тебя все в порядке? – спрашивает Сара, оценив мой встрепанный вид.

– Где Ник?

Тор хмурится.

– Отвозит папу в аэропорт.

Проклятье. Я совсем забыла. Лорд Дэвис летит в Северный капитул, чтобы встретиться с регентами.

– А когда он вернется?

– Он встретится с нами в Tap Rail сегодня вечером, через час, девочка, – отвечает Тор, скрестив руки на груди. – А что?

Бар. Проклятье, я и про это забыла. А значит, я нескоро смогу поговорить с ним о вратах и таинственной фигуре. Разбирайся с одной катастрофой за раз, Мэтьюс. Если Ника и лорда Дэвиса нет…

– Мне нужен Уильям.

Сара вскидывает брови.

– Ты ранена?

– Нет. – Я направляюсь к коридору, который ведет к лифту, но Тор заступает мне путь.

– Тогда зачем он тебе?

Я сердито смотрю на нее. Я слишком устала, чтобы изображать вежливость.

– Он внизу, в лазарете.

– Пажам можно спускаться вниз, только если их позовут, – возражает Тор. – Слушай, Мэтьюс, ты не можешь шастать тут повсюду, где захочешь…

– Торрр, – стонет Сара. – Бри, проходи.

Сара окидывает Тор таким взглядом, каким обычно смотрят на человека, который до предела испытывает твои нервы, но которого ты при этом любишь больше жизни. Внезапно мне становится ясно, кто на самом деле руководит в их команде.

Внизу, в лазарете, я нахожу Уильяма, который в одиночестве сидит в дальнем углу за столом и что-то печатает на ноутбуке. Он поднимает взгляд, когда я вхожу, но улыбка исчезает, когда он видит меня.

– Ты в порядке? – спрашивает он и встает, осматривая меня в поисках ран.

– Я в порядке, – отвечаю я. – Нет, я в порядке.

Облегчение на его лице сменяет настороженное любопытство.

– Что происходит?

Безымянный красноглазый мужчина возникает перед моим мысленным взором, а следом за ним – его сын с янтарными глазами.

– Сэл – не человек.

Серые глаза Уильяма слегка расширяются.

– Сэл наш мерлин и королевский маг.

– Я не про титулы, Уильям!

Он крепко сжал челюсть.

– О чем ты?

Я продолжаю говорить, расхаживая по лазарету.

– Судя по словам лорда Дэвиса, мерлины – люди, которые имеют природные магические способности. Но с Сэлом все иначе, так ведь? – Подняв взгляд, я вижу, как Уильям слегка разминает пальцы, как жилка у него на шее напрягается. Я стискиваю зубы: я уже знаю, как выглядят секреты. – Ты знаешь, так ведь?

– Что знаю? – беспечно спрашивает он, протягивая руку к каким-то бумагам.

– Что Сэл – тенерожденный.

– Закрой дверь, – приказывает Уильям. Такого строгого голоса у него я еще не слышала.

Сколько еще тут секретов?

– Я…

– Пожалуйста?

Его губы сжимаются в линию.

Я исполняю приказ Уильяма, потому что он говорит «пожалуйста», но я чувствую, как мое доверие к нему иссякает с каждым шагом.

Он проводит рукой по своим светлым волосам и испускает долгий вздох.

– Прости за мой тон. Обычно у пажей нет доступа к такой информации. Сложно убедить кого-то воевать против зловещих орд демонов, если один из них живет с тобой под одной крышей. – Он неловко улыбается. – Да, Сэльвин технически тенерожденный.

Я знала правду еще до того, как вошла в комнату, но услышать подтверждение от Уильяма …

– Он демон. Как вы могли…

– Он частично демон. – Уильям снова садится в кресло, сложив руки на коленях.

– Как вы можете ему доверять? Как кто бы то ни было может ему доверять…

Он перебивает меня:

– Бри, все мерлины – частично демоны. Так было всегда.

Не на такой разговор я рассчитывала. Прогулка по воспоминаниям еще свежа в памяти. Все эти образы по-прежнему встают передо мной, стоит закрыть глаза. Лицо Перл, искаженное страхом за ребенка. Я вижу, как повитуха отшатнулась от младенца, словно он был проклят. Может, он и выглядит как младенец, но это маскировка. Им нельзя доверять, потому что ложь в их природе. Ты знаешь это, Перл. Как и его отец, он однажды обернется против тебя… Это не ребенок. Это монстр.

– Как может Орден использовать монстров? Жизнь Ника в опасности. Все эти нападения…

Уильям тяжело вздыхает.

– У нас поставлена защита…

– Защита? Как ты можешь быть настолько спокойным насчет этого? – выпаливаю я. – Он наполовину демон… наполовину ихэль…

– Мама Сэла была мерлином, а отец – человеком. Ты же слышала об инкубах и суккубах, да?

Я растерянно моргаю. У меня голова идет кругом от неожиданных поворотов этого разговора.

– Сексуальные демоны?

Его губы растягиваются в широкую веселую улыбку.

– Ты только что прошептала слово «сексуальные»?

– Нет, – возражаю я, чувствуя, как краснеет шея. – Не прошептала, а выделила голосом.

– Ну да, допустим, – говорит он и наклоняется к блокноту на столе. Он берет ручку и начинает рисовать схему: два круга с надписями «ММ» и «И».

Я открываю рот, но он снова меня останавливает. – Мне нужно, чтобы ты слушала, а не говорила.

– Уил…

– Слушала, паж. – Он показывает на меня ручкой. – Дай мне пять минут.

Я глубоко вдыхаю.

– Ладно.

– Спасибо, – чинно отвечает он, а затем стучит ручкой по второму кружку. – Давным-давно, примерно в шестом веке, мать Мерлина была человеческой женщиной, которая разделила ложе с могущественным инкубом-горихэлем. Немного того, немного этого, и получился камбион. Ребенок, который являлся наполовину человеком и наполовину демоном. – Он проводит линию между двумя кружками и опускает под прямым углом черту, на которой рисует еще один кружок с буквой «М» внутри. – Связь с эфиром доминирует в крови демона. Как доминантный ген в решетке Пеннета. А значит, все потомки Мерлина тоже камбионы. Люди, которых мы в итоге называем мерлинами, могут черпать эфир из воздуха и использовать его почти так же хорошо, как умел сам Мерлин, даже если в них всего капля демонской крови, – им не нужно заклинание, пробуждающее легендорожденных.

Я непонимающе смотрю на него.

– Все мерлины отчасти сексуальные демоны?

Он ухмыляется.

– Технически да, но на такой генетической дистанции их способность очаровывать… пассивна. – Он взмахивает рукой. – Ничего, чего не могли бы дать обычные человеческие гены, за исключением цвета глаз. Неестественная красота, запоминающийся голос и тому подобное. Пассивные, но все равно эффективные элементы. В один момент ты берешь анализ крови, а в другой уже задумываешься, поместятся ли на кровати в лазарете двое. Не веришь? – Его глаза вспыхивают, когда он наклоняется ближе. – Просто спроси Тор.

У меня слегка сжимается желудок от этого ироничного откровения. Тор и Сэл встречались? Или если не встречались, то… Я отгоняю эту мысль.

– Так он… не зло?

– Он непредсказуемый, как я и говорил, но не злой. – Уильям задумчиво чешет подбородок. – И с медицинской, и с военной точки зрения мерлины – идеальные воины: сердце как у бегуна на длинные дистанции, неспешно бьющееся со скоростью тридцать ударов в минуту; внутренняя температура достигает сорока трех градусов – недостаточно, чтобы поджарить человеческий мозг, как куриный стейк, но при таких условиях погибают любые человеческие вирусы и паразиты. Усиленный метаболизм, скорость, сила, зрение…

– И слух! – Дверь распахивается, и в нее врывается Сэл. Его желтые глаза сверкают.

Уильям вскакивает из кресла, подняв руки.

– Сэл, успокойся!

Я отступаю, Сэл надвигается на меня, кончики его волос дымятся.

– Разнюхиваешь обо мне, да? Ищешь информацию, чтобы использовать против меня?

Хотя подробности физиологии Сэла по-прежнему отдаются эхом у меня в ушах, после всего, что я перенесла сегодня, невыносима сама идея о том, что кто-то, даже Сэл, заставит меня отступить.

– Это начинает мне надоедать, королевский маг. Придумай трюки поновее.

Прежде чем Сэл успевает ответить, Уильям встает между нами так, как раньше делал лишь Ник.

– Тебе следует успокоиться. Бри не вынюхивала. Если собираешься сердиться на кого-то, сердись на меня за то, что ей рассказал.

– О, не сомневайся, – рычит Сэл. Его золотистые глаза осыпают меня горячими искрами.

– Устраиваешь истерику, ребенок перекрестка? – выплевываю я. Темные брови Сэла взлетают к самому лбу, а на щеках появляются красные пятна. Прямое попадание.

– Прекратите! Оба! – приказывает Уильям. Он прижимается ко мне спиной, оттесняя к стене. – Если собираешься причинить вред Бри, придется иметь дело со мной, а этого не позволит твой Обет служения. Так что вместо того чтобы выставлять себя дураком, просто уходи. – Он кивком показывает на дверь. – Кыш.

Сэл в последний раз окидывает взглядом нас двоих, а затем покидает комнату яростным вихрем. Вдалеке хлопает еще одна дверь, свидетельствуя о его уходе.

– Обет служения?

Сколько там всего Обетов? И сколько из них принес Сэл?

Уильям вздыхает, по-прежнему глядя на открытую дверь и коридор.

– Главный Обет Сэла – Обет верности Нику. Второй – Обет верности легендорожденным. – Он поворачивается и грозит мне пальцем. – Но в одном он прав. Ты притягиваешь неприятности, да?

В этом я не могу с ним не согласиться.

Убедить вышибалу в Tap Rail, что мне двадцать один год и меня зовут Моника Стейтен, оказывается чересчур легко. Я удивленно смотрю на водительское удостоверение Северной Каролины в своей руке.

– Поверить не могу, что это сработало, – произношу я.

Грир подмигивает.

– Оно мне досталось от соседки по комнате, Лэс. А она добыла его у девушки, которая выпустилась в прошлом году. Когда Уитти зашел в мою комнату и сказал, что мы собираемся сюда пойти, мне вспомнилось, что тебе только шестнадцать. Думаю, Лэс им постоянно пользуется, так что стоило попробовать.

– Ага, но выглядит оно и правда не очень, – отвечаю я, качая головой. – Тут написано, что Моника Стейтен на пятнадцать сантиметров ниже, чем я! И носит очки.

– Что я могу сказать? – Грир пожимает плечами. – То, что белые не различают в лицо людей с другим цветом кожи, – это полезно!

Единственное, что у меня общего с Моникой Стейтен, – наш вкус в одежде. Я отправила Элис селфи в своем прикиде: красный открытый топ и джинсы. Она одобрила, так что я пришла в этом сюда.

Члены капитула заняли все заднюю веранду Tap Rail – бара, сделанного из трамвайного вагона, который стоит в дальнем конце улицы Франклин – средоточия ночной жизни Чапел-Хилл. Два длинных деревянных стола сдвинули вместе, чтобы все могли поместиться. В последнем сообщении от Ника говорилось, что он скоро будет. У Уильяма были другие планы. Сэла нигде не было видно.

В ожидании я проверяю телефон. Патрисия звонила мне уже восемь раз. По дороге я отправила ей сообщение, что мне понадобилось кое с чем разобраться и я объясню позже. Я никак не могу забыть ее слова – мастера крови, ожившие проклятья. Я не сомневаюсь, что в них есть правда. Ослабление – достаточное тому доказательство. Но прямо сейчас мне нужно поговорить с Ником и рассказать ему о тех вратах.

В баре Грир выбирает местное крафтовое пиво, но передумывает, когда Фелисити замечает, что здесь есть Cheerwine[12] и бурбон. Угрюмый бармен смешивает ему шот бурбона с содовой, пока он не приобретет насыщенный темно-красный цвет и запах алкогольных конфет.

Фелисити передает мне джин-тоник.

– По вкусу похоже на Sprite.

Я собираюсь отказаться, но потом думаю про предстоящий разговор с Ником, и алкоголь начинает казаться хорошей идеей. Я отпиваю немного и кашляю, ощутив, как напиток обжигает рот.

– Ну, Sprite с натяжкой, – хрипло говорю я.

Она пожимает плечами.

– Могу избавить тебя от него. Как насчет виски с колой?

Я давлюсь, на меня обрушиваются воспоминания о запахе заклинаний Сэла.

– Нет! Только не виски!

Фелисити смеется и опирается бедром на бар.

– Так что вы наденете на бал в честь Отбора?

Я поднимаю руку.

– Повторите, пожалуйста, что?

– О нет. – Фелисити ставит напиток на стол. – Тебе никто не сказал? Мне так жаль. Я думала, все знают…

Грир морщится.

– Извини.

Я надуваю губы.

– Все нормально.

Фелисити быстро вводит меня в курс дела.

– Бал – это большое официальное мероприятие в одном из клубов кампуса. Обед, танцы, шампанское повсюду. Каждый год семьи вассалов приходят, чтобы пообщаться с пажами и семьями легендорожденных и отметить окончание Испытаний. После ужина наследники, которым нужны оруженосцы, объявляют, какого пажа они выбрали. Но самое классное – выбирать платья! Орден Розы даже присылает профессиональных стилистов-парикмахеров…

Голос Фелисити затихает.

У меня в голове не умещается идея об официальном ужине. Об официальной одежде. О танцах. Может, дело в алкоголе, но в этот момент я способна думать лишь о Нике, представлять, как он стоит перед всеми и объявляет, какого оруженосца выбрал, – и это не я.

Голос Фелисити возвращается.

– Мне нравятся высокие прически, но мне кажется, Бри должна носить волосы свободно. Ну, то есть, посмотрите на эти кудри!

Кто-то – нет, сразу двое – осторожно тянет меня за волосы.

Я отдергиваю голову.

– Какого черта? – Грир и Фелисити застывают, подняв руки, с выражением удивления на лицах. – Не трогайте мои волосы.

Грир выглядит разочарованным. Фелисити, запинаясь, произносит:

– Я… я просто рассказывала Гриру о стилисте, который приходит в Ложу, а твои волосы…

– Чем-то отличаются от твоих? – огрызаюсь я. – Кудрявые? Их много? Конечно, но это не означает, что их можно трогать, когда тебе приспичит. Мы не в контактном зоопарке.

– Извини, Бри, – покраснев, произносит Грир.

Фелисити моргает, хочет произнести что-то еще, но решает промолчать. Кивает.

– Извини, я не подумала…

– Ага. – Глубоко вдохнув, я тоже киваю. – Что ж, теперь ты в курсе.

Группа на веранде разделилась на две части. Шумная толпа за столом пьет уже по второму или даже третьему кругу. Кто-то заказал графины с напитками. С лужайки доносится неровный стук – играют в корнхол[13]. Для внешнего наблюдателя это просто застолье студентов, которые выбрались выпить. Они не похожи на наследников древнего рода, целителей, суперскоростных бойцов, воительниц и воинов. Просто дети. Для любого внешнего наблюдателя я одна из них.

Пит как раз начинает рассказывать историю о том, как его отец охотился на демона на Аппалачской тропе, когда на крыльцо поднимаются Ник и Сэл. Похоже, после нападения в среду королевский маг стал серьезнее относиться к обязанностям телохранителя. Впервые я вижу, как они прибывают куда-то вместе или хотя бы стоят рядом, не ссорясь. Сэл, как обычно, одет во все черное, на Нике удобная на вид футболка с «Людьми Икс» и пара старых джинсов. После всего, что было сегодня, мне приходится приложить огромные усилия, чтобы не броситься к нему в объятия. Расс вскакивает, хлопает Ника по спине и сует ему в руки выпивку.

Поздоровавшись с остальными, Ник замечает меня и сразу направляется к концу стола. Он садится рядом, и я чувствую уже знакомые запахи кедра и кондиционера для белья. Он ставит передо мной бумажный пакет в красно-белую клетку, наполненный картофельными шариками с сыром и беконом.

– Привет.

– Привет.

Я стараюсь не думать о том, что Ник сидит так близко ко мне. Или о том, как он, устроившись на диване, не отодвигается от меня. Или о том, как сквозь одежду ощущается тепло тела. Но это непросто. Внезапно кажется, что мой открытый топ слишком открытый. Моя кожа слишком обнаженная. Я провела последние двадцать четыре часа, страдая над каждым сообщением, каждым эмодзи, но теперь я так взвинчена, что сама близость заставляет меня желать убежать далеко-далеко. Какого черта, Мэтьюс? Соберись.

Сэл садится напротив нас, устроившись под навесом, и прислоняется к стене, откинувшись на стуле так, что тот опирается только на задние ножки. Похоже, он доволен тем, что может держать меня в поле зрения, и не планирует двигаться с места. После нашей стычки и того, что я узнала о его происхождении, часть меня отчаянно хочет отвести взгляд, а другая стремится не выпускать из виду его. Левый уголок его рта изгибается в ухмылке, словно он понимает, о чем я думаю, и находит это забавным.

Козел.

Ник, нахмурившись, наклоняет голову, глядя на мои губы.

– Не улыбаешься. Все в порядке?

– Не вполне.

Как рассказать о том, что я видела во время прогулки по воспоминаниям? Я видела то, чего не видел никто из тех, кого я знаю. Как я могу хотя бы начать говорить об этом со светловолосым синеглазым парнем, который никогда не оказывался под плеткой Кэрра? Хотели ли Сесилия и Рут, чтобы я поделилась их воспоминаниями? Патрисии они их не показали.

Я не знаю, как вынести эти чужие воспоминания, которые по-прежнему живут в моем теле. Как Патрисия с этим справляется?

– Ты говорила, что хочешь поговорить?

Я показываю на боковую часть веранды, где мы могли бы уединиться. Он улавливает мое движение и отталкивается от стола, прихватывая по пути картофельный шарик. Прежде чем нам удается полностью подняться, к нам подходит Воугн. Без лишних предисловий он спрашивает:

– Так что, Стол воссоединился или что?

Мгновение тишины.

Прежде чем ответить, Ник молча смотрит на него.

– Если ты спрашиваешь о том, призвал ли меня Артур… – Он смотрит на стол, на внимательные лица остальных. – Если кого-то из вас волнует этот вопрос, то нет. Еще нет.

– У меня есть друг в Западном. – Уитти, сидящий рядом с Эваном, сует руки в карманы. – Он сказал, что они за прошлую неделю видели там шестерых тенерожденных.

Ник вздыхает так тихо, что слышу только я. Он бросает недоеденный картофельный шарик в мусорку и вытирает кончики пальцев.

– Папа будет говорить об этом с регентами сегодня и завтра. Если Тор призовут, – он смотрит в дальний конец стола, где находятся Тор и Сар, – план может измениться, но пока что нам нужно сидеть на месте, продолжать тренироваться и быть начеку.

– Выпьем же! – восклицает Эван, и те, у кого есть напитки, поднимают бокалы. Некоторые из легендорожденных произносят тосты за свою династию или за сам Орден.

Мы с Ником пользуемся возможностью и ускользаем, спустившись по ступенькам к безлюдной лужайке и опустевшим столам для корнхола. Как только мы доходим до последних ступенек, он увлекает меня в темный уголок под крыльцом и наклоняется к уху.

– Ты сегодня отлично выглядишь.

Я вздрагиваю, хотя ночь жаркая и душная.

– Спасибо.

Он сплетает наши пальцы и коротко, словно тайком, улыбается мне.

– Так вот, насчет вчерашнего утра.

– А что насчет вчерашнего утра? – спрашиваю я и снова ощущаю, как возвращается волна волнения и восторга из-за того, что я вхожу в его круг.

Улыбка превращается в ухмылку, и он качает головой.

– Уже забыла, Би? – Его рука скользит вверх по моему плечу, к шее, он нежно касается ключицы большим пальцем. Заставляет меня наклониться, пока наши лбы не соприкасаются.

– Наверное, ужасный был поцелуй.

– Отвратительный, – выдыхаю я, и пружина напряжения сегодняшнего дня слегка ослабевает.

– Я знал, – отвечает он, а затем наклоняется, чтобы наши губы встретились. Но тут кто-то кашляет рядом, заставляя нас отстраниться друг от друга.

Сэл стоит рядом с Ником.

– Поездка в аэропорт – это одно, но теперь, когда ты вернулся, мне нужно, чтобы ты был на виду.

Вздохнув, Ник выпускает меня из рук.

– Сэл, нам нужно несколько минут поговорить наедине. Мы никуда не денемся.

Он пытается обойти мерлина, но тот следует за ним, не давая нам пройти.

Королевский маг бросает взгляд на наши сцепленные руки.

– Это плохая идея.

Я не знаю, о чем он – о том, что мы ушли с веранды, или о том, что держимся за руки, и хмурое выражение лица Ника свидетельствует о том, что он тоже уловил двусмысленность и не одобрил ее. Я неосознанно пытаюсь высвободить руку, чтобы отойти, и замечаю это, только когда Ник крепче сжимает пальцы.

– Оставь нас.

Взгляд Сэла скользит в сторону остальных, а затем обратно.

– Это приказ?

– Да, это приказ.

Губы Сэла изгибаются в сардонической улыбке.

– Чудно. Но папа оставил меня за главного, пока он отсутствует, а ты здесь. Тенерожденные хотят до тебя добраться, и я не собираюсь упрощать им работу.

Ник настолько возмущен, что я слышу, как он скрипит зубами.

– Сэл…

– Не устраивай сцен, Николас.

Я быстро оглядываюсь. Куча народу наблюдает за нашим разговором – Тор, Сара, Расс, Воугн, Фитц. Я тяну Ника за руку, и он смотрит на меня. Я пытаюсь показать ему взглядом, что не хочу быть в центре внимания. Судя по его лицу, он понимает, но по-прежнему недоволен. Он позволяет мне отвести его обратно к столам. Он снова садится рядом со мной, так что наши плечи и бедра соприкасаются, но на этот раз я чувствую, как его трясет от бессильной ярости.

Вернувшись в свою в комнату, я чувствую, что уже скучаю по Элис, но еще я чувствую виноватое облегчение из-за ее отсутствия – необходимость врать истощает силы.

– Еще раз, как ты все это выяснила? – спрашивает Ник, и растерянность в его голосе явно слышна по телефону. Последние двадцать минут я расхаживала по комнате, рассказывая ему о неизвестном, открывшем врата на территории кампуса двадцать пять лет назад.

– Ты уверен, что Сэл не может тебя слышать?

– Я же сказал, он на патрулировании с Тор и Сар, и он приказал мне оставаться под защитой стен Ложи. – Я вспоминаю про эфирный щит, до которого я дотронулась в первый раз, когда пришла в Ложу, и о том, как он колеблется каждый раз, когда я прохожу через него. Сара объяснила мне, что защита не дает никому – и ничему – попасть внутрь без приглашения. Мне неприятно это говорить, но я согласна с Сэлом: пока что Нику лучше оставаться внутри. – Бри? – окликает Ник, а затем повторяет: – Кто рассказал тебе об открытии этих других врат?

– Я не знаю, могу ли я сказать, – вздохнув, отвечаю я.

Он усмехается.

– Ладно…

Я плюхаюсь на одеяло.

– Я не хочу предавать доверие этого человека или подвергать его риску. Ты же сам сказал мне, что регенты очень плохо относится к тем, кто использует эфир вне их контроля.

– Верно. Значит, это человек, который работает с эфиром? В кампусе?

Я медлю с ответом. Но это Ник. Это я, по крайней мере, могу ему сказать.

– Да.

– Человек, который работает с эфиром, и ты его нашла? Или он нашел тебя?

– И то и другое.

– Он безопасен? – Беспокойство в его голосе отчетливо различимо.

– Да. Он хочет мне помочь. Он учился здесь вместе с моей мамой, хотя они не были близко знакомы. Он… держится в тени.

Он принимает это известие удивительно легко.

– Наверное, тогда лучше, что я не знаю, кто это. Этот человек похож на тебя?

Я откидываюсь на подушки.

– Я так не думаю.

– Ах. Но ты веришь ему?

Я прикусываю губу, пытаясь придумать формулировку, которая позволит мне не упомянуть искусство корня, прогулки по воспоминаниям и Патрисию.

– Я верю тому, что он мне показал. А что? Ты мне не веришь?

Он вздыхает, и я представляю, как он лежит на кровати в своей комнате. От мысли об этом – и воспоминания о том, как я спала рядом с ним, – у меня в животе сворачивается клубком что-то теплое.

– О, я верю тебе, но я никогда не слышал ни о чем подобном. Папа никогда о таком не рассказывал, и Сэл тоже, а у него, как у королевского мага этого капитула, есть доступ ко всем записям о прорывах тенерожденных через врата, об их нападениях. Думаю, тогда даже наследников восьмого ранга не призывали, так что это было мирное время, если говорить про Кэмланн. Насколько я знаю, врата может открывать только кровь демонов, так что, может, это был ихэль в человеческой форме?

Я прикусываю щеку, прокручивая в голове все, что увидела и узнала сегодня.

– Или мерлин?

– Они связаны Обетами.

– А как насчет человека, у которого есть флакон с кровью демона?

– Откуда у тебя такая мысль?

– Уильям сегодня кое-что упомянул об анализе крови Сэла.

– Сэл… – Пауза. Вздох. – Он рассказал тебе о Сэле?

Я морщусь.

– Я догадалась.

– Почему я не удивлен?

– Потому что я умная.

– Это точно. – В его голосе расцветают уважение и гордость. – Что ж, Сэл – камбион, поэтому теоретически даже его кровь подошла бы. Но все равно я никогда не слышал о таких заклинаниях. О темных заклинаниях.

То заклинание звучало как что-то темное.

– Династия Морганы?

– Возможно. И ты думаешь, этот человек открыл врата и выпустил полувоплощенных адских псов как раз тогда, когда твоя мама здесь училась?

– Уверена, это было как раз тогда. Слишком много для совпадения. Вопрос вот в чем: если бы регенты узнали об открытии врат, стали бы они держать это в секрете?

– Полувоплощенные адские псы невидимы для единождырожденных. Мерлин заметил бы стаю и отправил капитул расправиться с ними. Нет необходимости привлекать регентов.

– А если бы демоны поглотили достаточно эфира, чтобы воплотиться?

Пауза.

– Если бы единождырожденные увидели воплощенную стаю и подверглись ее атаке, регенты сделали бы все, что в их силах, чтобы похоронить эту информацию. Они бы работали вместе с вассалами или бывшими пажами в администрации университета, чтобы в кампусе все было тихо. Подкупили бы любых людей извне, в правительстве города, чтобы это не попало в новости. Заплатили бы семьям единождырожденных, чьи дети пострадали или погибли. Стерли бы им память, если необходимо.

– А как насчет того, чтобы отправить мерлина в погоню за свидетелем из единождырожденных? – спрашиваю я. – Даже если прошло уже почти три десятка лет?

– Без вопросов. – Он длинно, шумно выдыхает. – Я не верю, что Орден всегда выбирает лучшие методы, но его миссия – защищать единождырожденных, а не убивать их.

– Да, но, может, стирание памяти не сработало, если они выяснили, что она похожа на меня.

Мы оба некоторое время молчим. Я слышу, как в его голове проворачиваются шестеренки. Его голос звучит угрожающе, тихо:

– Если ты обвинишь Высший Совет регентов в убийстве матери, то тем самым выдашь себя. И будет уже неважно, права ты или нет.

Во второй раз за сегодня я чувствую себя так, будто меня ударили в живот.

– Разумеется, это важно, права ли я!

– Прости. Я не это имел в виду. – Он вздыхает. – Я просто… я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Я лучше всех знаю, каково это – хотеть наказать регентов за их прегрешения, но я не смогу защитить тебя от них и от мерлинов. И никто не сможет, даже мой отец. Единственный способ…

Я крепче сжимаю телефон.

– Единственный способ?

Когда Ник продолжает говорить, в его голосе слышится знакомая тяжесть:

– Единственный способ, который позволит мне встать между тобой и регентами, – если Артур призовет меня и я полностью пробужусь. Будучи королем, я стану контролировать весь Орден, включая регентов. Но если Артур призовет меня…

– Кэмланн.

– Кэмланн.

– Значит, это просто сойдет им с рук?

– Нет, мы продолжим искать доказательства, а если найдем, я представлю их отцу. Он никогда не простил, как они обошлись с моей мамой. Думаю, он нам поможет. И кто знает, судя по тому, как все обстоит, может, я стану королем через пару недель. Если у меня будут доказательства, будет проще узнать, кто за это в ответе.

– И наказать их за то, что они сделали?

Долгая пауза.

– Как наказать, Бри? Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Я не отвечаю, но не потому, что не знаю ответа.

28

– Добро пожаловать на второе испытание, пажи.

Сэл стоит на поляне перед Ложей, как сержант перед новобранцами, широко расставив ноги и скрестив руки за спиной. Он одет в черное, как обычно, но сегодня без длинного плаща. Рукава закатаны до локтей, и всем видны его татуировки. Они обвивают его предплечья и запястья, и я невольно разглядываю их. Я задумываюсь о том, как высоко они поднимаются и сколько их у него, но потом вспоминаю, что терпеть его не могу и его татуировки должны быть мне безразличны.

Похоже, он не пугает только Уитти и Воугна. Они оба не выглядят уставшими и пружинисто подпрыгивают на месте. Готовы. Остальные едва проснулись, еле двигаются и то и дело подавляют желание зевнуть.

Эван, Фитц и Тор обошли общежития, чтобы разбудить нас посреди ночи. Они стучали в мою дверь, одетые в черную спецодежду, с лицами, раскрашенными зеленой и черной краской, и кричали, чтобы я оделась меньше чем за две минуты – или отказалась от участия в состязаниях. Мне удалось поспать, может, три часа после того, как я поговорила с Ником.

– Сегодня нас ожидает охота за трофеями. – Судя по тому, как Сэл смотрит на нас, он видит в темноте лучше, чем мы. – Мы дали каждому из вас список сформированных из эфира предметов, и вы будете бегать по кампусу, собирая их. Шесть пажей, собравших наибольшее количество предметов к концу ночи, пройдут в третье и последнее испытание.

Я смотрю на пажей, выстроившихся в ряд слева от меня. Нас осталось восемь. Грир, Уитти, Спенсер, Воугн, Сидней, Карсон и Блейк.

– Как охота за трофеями… – Спенсер зевает, прикрывая рот рукой. – Проверяет наши стратегические способности?

– Поживее, Монро. – Тор проходит между Спенсером и Воугном, одарив своего пажа подзатыльником. Удар так силен, что Спенсер делает шаг вперед. На его лице вспыхивает возмущение, а Воугн, наоборот, доволен. – Сэл не упомянул самое вкусное. Чем больше эфирных предметов вы соберете, тем больше эфирных адских псов будут гнаться за вами. Если вас загонят в угол или ранят, вы автоматически вылетаете.

Тор и остальные легендорожденные, восемь наследников и оруженосцев, вышли из Ложи и присоединились к Сэлу, выстроившись в ряд напротив нас.

Все поручители встают напротив своих пажей, кроме Эвана. Он привел Эйнсли. Я не видела ее с тех пор, как ее дисквалифицировали, но думаю, что теперь она приходит в Ложу только по необходимости. Я слышала, что выбывших пажей по-прежнему рады видеть на совместных трапезах и других мероприятиях, хотя они и не соревнуются.

Когда Ник встает напротив меня, желудок будто подскакивает куда-то в район легких. Даже в камуфляжной раскраске, даже в трех метрах от меня его лицо дарит облегчение. Если Ник здесь, со мной все будет в порядке. Эта мысль проносится в сознании, ясная и чистая, как звук колокольчика.

Взгляд Ника легко скользит по моему лицу. Он спрашивает одними губами: «Ты в порядке?»

Я отвечаю положительно, слегка наклонив голову. Судя по выражению его лица, он не рад, что его заставили держать сегодняшнее испытание в тайне. Хотя, возможно, он сам узнал только за час до меня. Он выглядит уставшим. И сердитым.

Щеки покалывает, и Сэл откашливается. Он быстро отводит взгляд от меня, но его тело по-прежнему напряжено.

– На случай, если кто-то забыл, ваш поручитель не может помогать вам в испытаниях. Нарушение этого правила приводит к исключению.

Тор достает папку с бумагами и раздает их легендорожденным, стоящим справа и слева от нее. Также она раздает пажам сумки со шнурком.

– На время поиска каждый паж будет работать вместе с наследником или оруженосцем, который не является их поручителем, исключительно с целью контроля. Этот человек будет фиксировать ваш прогресс, сообщать о набранных очках и разбираться с адскими псами, если вы не справитесь.

Тор разбивает нас на пары. Фелисити со Спенсером. Расс с Уитти. Виктория и Сара делят Карсона и Блейка. Уильям берет Грира, и последнему это, кажется, по душе. Я негромко ругаюсь. Поскольку мне уже не достались Фелисити, Эван или Расс, я бы хотела получить в напарники Уильяма. Грир смотрит на меня с искренним извинением, и я слабо улыбаюсь в ответ: я огорчаюсь, но его вины тут нет.

Остаются Ник и Пит, наследник Оуэна. И Фитц. Внутренности пронзает игла страха. Я мысленно умоляю Тор не мучить меня присутствием Фитца. Питта я вообще не знаю, но он новичок и вроде добрый.

– Пит, ты пойдешь с Воугном. – Тор стучит пальцем по нижней губе, глядя на меня и Сидней. Остались только мы двое.

Если я не могу быть в паре с Ником, остается Фитц.

Фитц приходит к такому же выводу, и его губы изгибаются в предвкушающей улыбке. Он направляется ко мне, но тут вмешивается Сэл:

– Я возьму Бриану. Фитц, ты иди с Сидней. Николас, ты остаешься в Ложе, под защитой.

Шепот вокруг нас стихает. Ник выглядит так, будто проглотил кусок льда.

– Всем остальным достались наследник или оруженосец.

Сэл сует руки в карманы и прохаживается по траве, не отрывая от меня наэлектризованный взгляд. Я чувствую, как покалывает щеки.

– Ты меня услышал. Я прослежу за Брианой. – С такого расстояния я вижу, что он сменил в ушах черные затычки-фасолины на серебряные. Он говорит с Ником, не выпуская меня из виду. – Три навыка и способности, которые проверяются на этом испытании, зафиксированы, но формат испытаний выбирает тот, кто руководит капитулом на момент соревнований. – Он пожимает плечами, не оставляя места для вопросов. – И я принял решение.

Ник встает рядом с Сэлом в два шага. Он выше мага на несколько сантиметров.

– Что ж, я не согласен.

Сэл медленно, неспешно поворачивается к Нику.

– Ты еще не принял Экскалибур, Дэвис, и твой отец назначил главным меня. Кроме того, моя обязанность, как королевского мага, заботиться о твоей безопасности. – Его тихий голос в тишине доносится до всех, перекрывая ритмичный стрекот сверчков и достигая каждого уха. Я замечаю слабый запах корицы и виски, смешанный с запахами цветущего в ночи жасмина и скошенной травы. – Пока этот меч не окажется в твоих руках, ты мне подчиняешься.

Лицо Ника остается непроницаемым, его глаза – глубокие, холодные, синие. Не произнося больше ни слова, он возвращается обратно в Ложу.

Сэл запрокидывает голову, глядя в небо. Он наблюдает за луной несколько секунд, а затем быстро осматривает небо и звезды вокруг нее. После он опускает взгляд на присутствующих.

– Сейчас 01:30. У вас три часа.

В списке сорок предметов, но какое бы то ни было облегчение рассеивается, когда я читаю первые три подсказки и вижу, как они сформулированы.

Восемьдесят восемь ключей и ни одного замка поблизости.

Микрофиши, кабинки, стопки, но ни одной книги не видно.

– Загадки? – восклицаю я.

Губы Сэла кривятся, когда мы шагаем в сторону кампуса через Бэтл-Парк. Несколько пар обогнали нас, но большинство, как я, изучают подсказки, прежде чем броситься вперед.

Я указываю на одну из подсказок дальше по списку, подсвечивая ее смартфоном.

– Серебряный и красный, белый и желтый, найди меня сияющим там, где все тащатся. Откуда мне знать, где все тащатся?

– Может быть, ты догадалась бы, если б накурилась, – язвительно отвечает Сэл.

Я подавляю желание стукнуть его. Я почти уверена, что не хочу к нему прикасаться, но, может, пнуть сойдет. Вдохнув, я снова обращаю взгляд на страницу, стараясь не замечать колючий взгляд Сэла.

– Первая простая. Это пианино, и музыкальный корпус тут недалеко.

– Ах, – ровным голосом отвечает Сэл. Не обращая внимания на него, я бегу на запад, благодаря судьбу за то, что надела спортивные легинсы и кроссовки. Сэл с легкостью поспевает за мной, его ноги почти парят над землей – совершенно бесшумно.

Через несколько минут я не выдерживаю.

– Почему? – запыхавшись, спрашиваю я.

– Что почему, Бриана? – Голос у него такой ровный, словно он стоит на месте.

– Ты знаешь что.

– Я же сказал, что буду следить за тобой, таинственная дева.

– Поскольку ты думаешь, что я демон?

– А ты это отрицаешь?

Услышав его ответ, я возмущенно ахаю:

– Кто бы говорил, а? Разве не ты здесь тенерожденный?

Его рука двигается так быстро, что я не могу за ней уследить. Он вцепляется в мою руку горячими сильными пальцами, рывком вынуждая остановиться.

– Не знаю, что ты, как тебе кажется, знаешь или чему тебя учили. Но я не рожден в тенях. – Его щека дергается. – Заслать в наши ряды демона-ихэля, замаскированного под наивного единождырожденного, – отличный способ посеять раздор, но со мной это не сработает.

Я отдергиваю руку.

– Зачем засылать ихэля, если твоя паранойя прекрасно сеет раздор и сама? – Я шумно шагаю прочь, выражая негодование громким топаньем, прежде чем оно выйдет из-под контроля.

Я добираюсь до музыкального корпуса, «Хилл-Холла», через несколько минут и обнаруживаю, что он пуст. Я удивлена, что вокруг него не толпятся другие пажи, ведь это была легкая загадка. Низко висящий фрукт, правда же. Не знаю, стоит ли мне радоваться своей сообразительности или беспокоиться.

Сэл встает рядом, когда мои пальцы касаются дверной ручки, и я подпрыгиваю чуть ли не на полметра. Он двигается вообще бесшумно.

– Боже! – взвизгиваю я.

Он пристально смотрит мне в глаза, на его лице мелькает раздражение – быстро, как падающая звезда.

– Что так дергаешься, Бриана? Нервничаешь из-за чего-то?

Похоже, слово «нервничаешь» к настоящему моменту стало главным для меня и Ника. Нашей местной шуткой. Вспыхивает злость.

– Ты угрожал убить меня! А еще почему ты такой бесшумный?

– Это от меня не зависит, – он щурится, – как ты теперь знаешь.

Ох.

– Верно. Ноги демона. – Мне кое-что приходит в голову. – Ты же знаешь, что мои ноги создают шум, да?

Он лениво рассматривает меня.

– Говорят, что горихэли – мастера маскировки, если это нужно им, чтобы затеять что-то против людей.

Я закатываю глаза. Когда я открываю дверь, она издает громкий и долгий скрип, а затем захлопывается за нами, когда мы вступаем в ротонду здания. Я поднимаю телефон, включив фонарик, и освещаю указатель на стене рядом с нами.

«Кабинеты фортепиано, цокольный этаж».

Мои шаги гулко эхом отдаются по деревянному полу, и сине-белый свет фонарика раскачивается туда-сюда, когда я выискиваю ступеньки.

– Почему все эти здания не заперты ночью?

Сэл отвечает меньше чем в полуметре от меня:

– Администрация в курсе сегодняшнего мероприятия.

– Они просто позволяют легендорожденным все, верно?

Сэл останавливается рядом со мной.

– А откуда тебе знать, что они сами не члены Ордена?

Ниже по лестнице, на цокольном этаже, нас ждет длинный коридор с одинаковыми кабинетами для занятий на фортепиано, в каждом из них музыкальный инструмент и стул.

– Не думаешь, что ты мог бы, я не знаю, использовать тайный сигнал или что-то такое и подсказать мне, какое помещение нужно?

– Я только создал объекты. Прятали их другие. Я понятия не имею, какое помещение тебе нужно.

Он довольно улыбается. Я сердито гляжу на него в ответ.

Первые четыре комнаты мы проходим в тишине. Я поднимаю крышки пианино, наклоняюсь, чтобы поискать под ними и под стоящими рядом лавками. Во всех помещениях затхлый воздух, и Сэл стоит слишком близко, чтобы я могла чувствовать себя спокойно. В его присутствии любое место кажется слишком маленьким, слишком тесным – даже просторный коридор.

В самой последней комнате слева я, наконец, вижу. Простая каменная кружка сияет в темноте синим, как морской прибой, светом. Она стоит за задней ножкой пианино. Я не пытаюсь скрыть радостный возглас, который вырывается у меня, когда я бросаюсь к ней, чтобы схватить ее. Сэл опирается о дверной косяк, наблюдая за мной.

Я рассматриваю кружку, держа ее в руке. Ее сияние медленно пульсирует.

– Почему оно то гаснет, то разгорается?

– Эфир – активный элемент. Я удерживаю его форму. – Он поворачивается и идет дальше по коридору. – Ты потратила двадцать минут на поиски одного. Лучше поспеши, если не хочешь оказаться среди двоих отстающих.

Я запихиваю кружку в сумку и бегу следом за ним, не удерживаясь от вопроса:

– Ты удерживаешь все сорок предметов? Прямо сейчас?

Сэл проводит рукой по волосам и нетерпеливо вздыхает.

– Я создал их все одновременно, но я могу чувствовать их на расстоянии и усиливать их, если все затянется больше чем на пару часов.

– Погоди, что? – Я останавливаюсь посреди коридора. – Ты можешь воздействовать на эфир на расстоянии?

– Да. – Он поворачивается на месте. – Ты идешь?

Я трясу головой, пытаясь представить, какие усилия нужны, чтобы контролировать сорок предметов, не говоря уже о сорока заклинаниях – и об адских псах. Не знаю, каково это – колдовать, но то, что он сделал сегодня, звучит впечатляюще. Невозможно. Впечатляюще и невозможно.

– Ты тратишь время. – Он недоверчиво смотрит на меня. – Или хочешь допросить меня и проиграть?

Я снова догоняю его, и мы бежим к выходу.

Без особых проблем я разбираюсь еще с пятью предметами из списка – и без каких-либо признаков псов. Единственный вопрос, который сбивает меня с толку, – о книгах. Чтобы добраться до места, «где ни одной книги не видно», мне приходится найти удивительно хорошо спрятанную дверь, ведущую на крышу с восьмого этажа библиотеки.

Я не большой любитель высоты.

И у меня уходит двадцать минут, чтобы найти шкатулку с драгоценностями в вентиляционной трубе.

Сэл все это время занимался тем, что расхаживал по кирпичному парапету крыши шириной в десять сантиметров, идеально удерживая равновесие. И насвистывая.

Я жду, что он прыгнет, вцепится в меня или снова попытается убить, но его, похоже, устраивает наблюдать за тем, как я страдаю над загадками и бегаю из одного конца кампуса в другой. Это нервирует. Раньше, когда я оказывалась с ним наедине, все сводилось к угрозам, стиранию памяти и запугиванию.

Когда мы снова выходим на улицу, я проверяю сумку: шкатулка с драгоценностями, кружка из помещения с пианино, фонарик из фонтана перед главным учебным корпусом; очень малозаметный крошечный металлический ключ, который был спрятан между парой кирпичей в отделении журналистики, и свечка, которую запихнули в изгиб руки статуи.

Подняв взгляд, я замечаю, что Сэл снова изучает меня, словно ожидая, что я вдруг превращусь в демона.

– Где же псы? – спрашиваю я, и он пожимает плечами.

– Я создал их, но придал им небольшой импульс, чтобы сделать их более самостоятельными. Раньше я почувствовал одного у «Кампуса Y», но он тебя не почуял.

– О, как мило, – протяжно произношу я. – Ты собирался меня предупредить, если кровожадный адский пес подберется близко?

Он усмехается:

– С чего бы?

Застонав, я опускаю взгляд на список в поисках очередной подсказки.

«Я был первым и нашел покой раньше всех, дебатам тут не место».

Я прикусываю щеку.

Сэл, усевшись на одной из множества низких каменных оград, которые проходят по всему кампусу, наблюдает за мной из-под капюшона, пока я ломаю голову над загадкой. Я уверена, что он сам все уже разгадал и наслаждается тем, что не говорит мне ответы.

Я смотрю на часы. У меня остался час, мы посреди кампуса, и нет смысла никуда идти, пока я не соображу, куда именно нужно.

Я расхаживаю взад-вперед, а глаза Сэла, блестящие в темноте, следят за мной.

– Я был первым и нашел покой раньше всех, дебатам тут не место. При моем везении может оказаться, что это какая-то загадочная средневековая хрень.

У Сэла вырывается хриплый смех, и мы оба удивленно моргаем, услышав этот искренний, непросчитанный звук. Смех человека, который не привык смеяться. Думаю, я вообще не видела, чтобы он выражал что-то, кроме тщательно просчитанных язвительных упреков, раздражения или сухого сарказма. Наверное, он прочитывает эту мысль на моем лице, потому что в следующее мгновение его лицо словно каменеет. Будто кто-то повернул выключатель.

Я подхожу к краю стены в нескольких десятках сантиметров от Сэла и рассматриваю кампус. Я начинаю слева, переводя взгляд с одного здания на другое: низкая столовая, высокая библиотека, пронзающая небеса, и Часовая башня, отбивающая 03:30.

Мой взгляд снова обращается влево от Часовой башни.

– Я был первым и нашел покой раньше всех, дебатам тут не место.

– Хотя это довольно поэтично, Мэтьюс, это не ловушка. – Сэл прохаживается, тени словно липнут к его скользящей фигуре. – От повторения яснее не станет.

– Заткнись. – Его левый глаз дергается с немым укором.

У меня такое чувство, будто я знаю, где следующий предмет, но не готова пойти туда. Будто еще слишком рано. Но какой у меня выбор?

Вздохнув, я жестом предлагаю ему следовать за мной.

– Идем.

«Первым был юноша из «ДиФи» которого похоронили здесь в конце восемнадцатого века».

Вот что сказала Патрисия. И спасибо Элис, я знаю, что «ДиФи» – это старинное университетское общество дебатов. Я отчаянно жалею, что не попросила Патрисию показать на надгробие в тот день, потому что искать его ночью – все равно что высматривать в океане какой-то конкретный оттенок синего.

Фонари слабо освещают кладбище, а ограды и холмы не дают быстро идти. Как бы неуютно мне сейчас ни было, кладбище действительно теперь кажется мне… знакомым.

Каждый раз, когда я оглядываюсь назад, Сэл по-прежнему рядом, молчаливая фигура, которая то сливается с тенями, то снова выделяется на фоне золотистого света. Мне кажется, я слышу, как он усмехается, но звук уносит порыв ветра, бросающий мне в лицо грязь и ветки.

– Ты никогда не видел, чтобы я причиняла вред Нику, так почему ты думаешь, что я тенерожденная? – Не знаю, почему я спрашиваю. Может, потому, что, когда я иду первой, мне не приходится смотреть ему в лицо.

– На тебя не действует месмеризм.

– Неправда, – возражаю я, поднимаясь на особенно высокий холм.

– Вранье. – Он отвечает мгновенно. – Ты обращаешься с видением слишком хорошо для человека, который получил его лишь недавно. Ты видела исэля в карьере. – Это удивляет меня, но я этого не показываю. Он поднимается на холм с возмутительной легкостью, и когда он оказывается на вершине, то смотрит сверху вниз на меня, на монету Ника у меня на шее, и в его глазах читается легкое презрение. – И ты приворожила Николаса.

Я фыркаю, чувствуя, как жар заливает щеки, и прячу ожерелье.

– Что? Приворожила?! Я… нет… он… он… Это… – Сэл поднимает черную бровь. Любопытный ястреб, который наблюдает за тем, как мышь мечется взад-вперед.

Он тихо хмыкает, явно выражая несогласие. Не желая слушать больше ничего о Нике или каком бы то ни было привороте, я поворачиваюсь и спускаюсь по холму к следующему участку кладбища.

– К тому же ты появилась очень вовремя, – снова заговаривает он, идя следом за мной. – Слишком вовремя. Демоны проходят во врата все чаще, и не только в нашем капитуле, но и в других, которые находятся в университетах дальше по побережью. Неизбежно соберут Круглый Стол, но Николас уязвим. Символично. Если что-то случится с ним до того, как Артур призовет его, и он примет титул, который принадлежит ему по праву, Орден рухнет в хаос.

Я иду между рядов, высматривая плиту, по которой можно узнать самый старый участок.

– Я думала, ты ненавидишь Ника.

Сэл идет следом за мной шаг в шаг.

– Мелкие детские проблемы Николаса и его конфликты с папой никогда не были важнее миссии Ордена. Ему стоило бы готовиться к призыву вместо того, чтобы жаловаться на свой долг.

Я останавливаюсь.

– Не думаю, что зачарованная мать, которая не помнит собственного сына, – это «мелкая детская проблема». Она лишь хотела защитить его.

– Она пыталась похитить его. – Он смотрит на меня, его голос звучит ровно, а глаза черны. – А Наследие – это Закон.

Я с отвращением трясу головой.

– Поверить не могу.

Обойдя его, я иду дальше по тому же ряду. Спасибо, что Сэл, по крайней мере, перестает говорить, давая мне возможность высматривать метку в тишине. Хруст листьев и пожелтевшей травы под ногами – овсяницы, давно высохшей под жарким летним солнцем, – нарушает хлопанье тяжелых крыльев. Я поворачиваюсь, чтобы указать Сэлу на нужный участок, но его не оказывается рядом. У соседней могилы пусто.

– Сэл? – Мне отвечают лишь тишина и ветер. Сомнения зарождаются в животе.

Тишину нарушает глухой рев за спиной.

Я не оглядываюсь. Незачем.

Я бегу.

29

Уже через несколько секунд я бегу со всех ног. Адский пес Сэла быстр: я слышу его тяжелое дыхание за спиной, с каждым шагом все ближе и громче. Слышу, как его когти скребут по каменным плитам. Я добираюсь до участка со старыми надгробиями и бегу зигзагами вокруг них, надеясь, что окажусь более ловкой, чем эта тварь.

Я никогда в жизни не бегала так быстро, но мне кажется, что скорость все еще недостаточна.

– Покажись, Бриана! – голос Сэла, насмешливый и веселый, окликает меня откуда-то сверху. Я перепрыгиваю ограду и надгробие, затем еще одно и бегу к участку со склепами.

Я почти добралась. Я вижу три низкие постройки, обращенных к общему центру, и четырехугольную площадку между ними. Если я смогу забраться внутрь одной из них… Я бегу еще быстрее, стараясь делать широкие шаги. Голос Сэла подгоняет меня. Он кричит с дерева у меня над плечом:

– Брось свои трюки!

Как раз когда я перепрыгиваю низкую каменную ограду, как раз когда я уже почти добралась до площадки между склепами, пес решает, что настало время действовать. Я слышу хриплый рык, словно тварь прыгнула. Я меняю направление, спотыкаюсь о низкую могильную плиту и лечу вперед, скользя на руках и коленях по камням, которыми выложен участок между склепами. Пес врезается головой в склеп. Его череп с треском ударяется о мраморную стену.

К тому моменту, когда я, запыхавшись, поднимаюсь на ноги, пес уже приходит в себя, так что, когда я оборачиваюсь, мне впервые представляется случай его рассмотреть.

Пес Сэла выглядит так же, как первая тварь, попавшаяся мне на глаза, но этот намного, намного больше и полностью воплощен. Он испускает волны сияющего серебром эфира. Теперь детали, которые я не заметила раньше, видны четче даже в полутьме: длинный нос с раздувающимися ноздрями, скошенный, как у летучей мыши. Сэл дал твари типичные для тенерожденных кроваво-красные глаза, темные и невозможно алые. Я не могу отвести взгляд, я едва могу пошевелиться в страхе, что, если двинусь с места, пес бросится на меня.

Я отвожу ногу назад, и пятка натыкается на что-то твердое, вертикальное, гладкое. Еще один склеп. Не оглядываясь, я знаю, что до двери не достать. Единственный путь отступления находится между углами и четвертой открытой стороной, откуда я пришла, – но там теперь стоит адский пес.

Он рычит и клацает челюстями, с которых капает слюна, не знаю, в предвкушении или в ярости. Потом он приседает, прижав уши и направив их вперед. Сердце бьется галопом, кровь стучит в ушах.

– Сэл, отзови ее!

Сэл молчаливо опускается вниз позади своего порождения, присев, опускается на землю и выпрямляется, довольно улыбаясь.

– Как я и думал. Трусиха и лгунья.

Адский пес Сэла дышит на меня, высунув язык, широко разинув пасть, как улыбающаяся собака.

– Отзови ее! – Я прижимаюсь спиной к стене.

Сэл скрещивает руки на груди, на его лице написано удовлетворение.

– Как только истинный адский пес почует добычу, он никогда не оставит ее. Единственный способ остановить его – убить. Как бы ни были мне отвратительны порождения тени, полагаю, я устроен так же. Так что я решил предоставить тебе последний выбор: прояви истинную форму или убей меня.

– Ты подставил меня! – Адреналин разливается по венам. – Ты собирался загнать меня в угол.

Он хмыкает, словно поправляя студента-тугодума.

– Разумеется. Должен признать, меня вдохновили на это слова, которые ты произнесла вчера в лазарете Уильяма. Ты была права – все эти кошки-мышки надоедают.

Я осмеливаюсь сделать шаг вперед, но пес щелкает челюстями. Я отступаю к кирпичной стене.

– Зачем ты это делаешь?

– Потому что, Бриана, я устал от вашего вранья. От того, как вы, тенерожденные, веселитесь за наш счет. Заставляете свое отродье принести наш Обет, подсылаете змею, чтобы похитить Николаса у меня из-под носа, чтобы принять участие в наших испытаниях. – С каждым медленным шагом вперед его лицо становится все более угрожающим, а глаза – все более дикими, пока он сам не начинает больше походить на адского пса, чем его творение. Становится больше похожим на демона, чем на человека. – Мы оба знаем, что тебе наплевать на нашу миссию. Я вижу это по твоему лицу!

– Это неправда! – кричу я.

В лице Сэла боль и раздражение.

– Еще больше лжи? Даже сейчас? – Он опускается на колени передо мной, его верхняя губа кривится в ухмылке. – Я знаю, что ты видела исэля еще до того, как принесла Обет. Мы оба знаем, что Первый Обет на тебя не подействовал, что ты отмахнулась от него. Словно он для тебя как грязь под ногами.

Я дрожу. Как он понял? Он увидел…

Он усмехается, видя мою растерянность.

– Думаешь, я не распознаю собственную магию или не почувствую ее отсутствие? – Он наклоняется ближе, чтобы прошептать мне на ухо: – Я могу почувствовать их, Бриана. Обеты, которые я сотворил. – Его взгляд блуждает по моему лицу и горлу. – И я не чувствую ничего своего… на тебе.

– Отойди от меня! – Я отталкиваю его дрожащими руками, и он смеется, качнувшись назад. Я поднимаюсь на ноги, но его пес тут же оказывается рядом, его слюнявые челюсти – у моего плеча.

Сэл встает.

– Николас должен узнать, кто ты, прежде чем его призовут на трон и ты выставишь его дураком. Уильям, Фелисити, Расс, Сара… Возможно, им и правда кажется, что тебе место среди нас, но мы оба знаем, что тебе нигде нет места.

Я чувствую, как меня трясет. И не только из-за того, что Сэл сказал о Нике и остальных, но и из-за его последних слов.

Тебе нигде нет места.

После всего, что со мной случилось, после всего, что я сделала, чтобы забраться так далеко, так близко подобраться к тайне убийства мамы, эти слова ломают что-то внутри меня.

Я чувствую, как пальцы то сжимаются в кулаки, то разжимаются снова. Кончики будто вот-вот взорвутся, будто у меня под кожей надувается воздушный шарик, которому очень хочется вырваться наружу и взорваться. Я смотрю на пса Сэла и представляю, как выдыхаю огонь в лицо монстру, и он горит, горит, горит. Его боль смешит меня, потому что она так ничтожна по сравнению с моей. Я вижу Сэла. Вижу его веру в свою древнюю миссию и его страстное желание уничтожить меня.

Может, я и не знаю своих предков, но после того как я увидела Мэри, Луизу и Сесилию, я хочу одного – показать ему, что не только в его крови течет сила.

– Ник был прав, – произношу я так глухо, что едва узнаю свой голос. – Мерлины и правда чудовища. Ты чудовище.

Его глаза расширяются, а губы сжимаются в тонкую сердитую линию – но я так и не узнаю, какие отвратительные слова он собирается извергнуть теперь, потому что ему не представляется возможности ответить.

Треск в лесу привлекает наше внимание. Глухой вой. Высокий пронзительный лай, потом еще один, отдающийся эхом от стен склепов.

Сэл ухмыляется:

– Что ты сделала? Призвала подкрепление?

Я шиплю:

– Я ничего не делала, скотина! – Мы оба неотрывно смотрим в ту сторону.

Долго ждать нам не приходится.

Три кошмарные твари появляются из леса и прыгают на каменную ограду. Три огромные лисицы. Зеленый эфир клубится над их чешуйчатыми спинами, как пар.

Это истинные тенерожденные. Не конструкты. Не иллюзии.

Пес Сэла растворяется, и от него остается лишь серебряная пыль.

– Cedny uffern! – шипит Сэл. Скользящим шагом он переходит в боевую стойку. – Отзови их, ихэль! Если ты убьешь меня, тебе никогда не подобраться к Николасу. Все твои усилия будут впустую!

– Они не мои! – рявкаю я.

Полувоплощенные твари синхронным движением прыгают на площадку, легко преодолевая трехметровое расстояние. Лисы тявкают и фыркают, повизгивают, идя к нам на длинных ногах. Их лысые, как у крыс, хвосты взметаются за ними, как плети.

– Я сказал отзови их!

– Я этого не делала!

– Бриана!

– Пожалуйста, Сэл!

Он стискивает зубы, глядя на меня, и сомнения, порожденные моими мольбами, борются в нем с яростью. Вспышка сине-белого эфира, затем Сэл что-то бормочет, и эфир быстро стекается к его рукам. Он собирается в шары, крутящиеся в его ладонях. Потом они расширяются и вытягиваются, пока не превращаются в два длинных посоха, мерцающих, кристально прозрачных, прочных и тяжелых.

Вместо того чтобы отступить, лисицы с предвкушением щелкают челюстями.

– Что они делают? – выдыхаю я, но внимание Сэла поглощено демонами.

Внезапно все три адские лисицы испускают вопли, от которых кровь стынет в жилах, звук эхом отдается от стен склепов, нарастает и нарастает, пока боль не заставляет меня прикрыть уши. Потом я понимаю, что это вовсе не вопль.

Это призыв.

Я знаю, что тенерожденные используют эфир, чтобы стать материальными, но я никогда раньше не видела, как это происходит. Эфир, из которого состояло оружие Сэла, расплетается и плывет по воздуху к их открытым пастям, словно поток, впадающий в озеро. Сэл вскрикивает, крепче сжимает пальцы, но тщетно. Его оружие растворяется у него на глазах, и в итоге у него в руках теперь зажат лишь воздух. Лисицы мерцают, но серебристо-синий эфир, который призвал Сэл, становится зеленым, достигая их. Сэл уже призывает еще одну порцию эфира, но лисицы вскрикивают снова и забирают его, не дав магу даже придать ему форму. Сэл рычит и выкрикивает ругательства, пока они отнимают у него силу, высасывая ее с той же скоростью, с какой он способен ее призывать.

Острый обжигающий запах его магии заполняет воздух. Лисицы вбирают ее всю и используют, чтобы становиться больше и сильнее. Эфир заполняет их тела, распирая их изнутри, и вот раздается звук трескающейся кожи. Темно-зеленая, отвратительно пахнущая слизь сочится из трещин, и от этой картины у меня сжимается желудок. Сэл призывает третью порцию эфира, чтобы создать оружие, – но они уже вот-вот воплотятся, став видимыми для любых единождырожденных.

– Прекрати! – кричу я. – Они вот-вот воплотятся!

Мне не нужно кричать: он тоже догадался, что его усилия тщетны. В его лице разочарование и ярость, и он рычит на тварей, оскалив клыки.

Я вижу, как мир дрожит, но на самом деле дрожит, кипит и расширяется не мир. А я.

Время замедляется, и я вижу подступающих к нам лисиц новыми глазами. Их выпущенные когти и ряды зубов, их глаза, горящие жаждой крови. То, как я их воспринимаю – их вид, запах, звук, – внезапно становится четче и ярче. Их кожа похожа на потрескавшуюся лаву, я вижу ее предельно четко, различаю каждое движение, каждое подергивание мышц под ней. Я чувствую вкус их кислых, гнилых эфирных тел, густой запах скапливается у задней стенки горла. Одна из них испускает раскатистый рев, и я понимаю это, потому что слышу, как она набирает воздух, чтобы издать его из самой глубины груди.

– А это еще какого черта? – голос Сэла сбивает мою сосредоточенность, и мир снова ускоряется.

Моргнув, я опускаю глаза. Даже не замечая движения, я сделала два шага к лисам. Я вытянула руки по бокам – и с кончиков моих пальцев струится малиновое пламя. У меня вырывается короткий крик, а потом я всхлипываю. Я трясу руками, пытаясь избавиться от пламени.

– Я не знаю, не знаю…

Адские лисицы не дожидаются моих объяснений. Та, что стояла слева, уже приходит в движение и бросается на меня с головокружительной скоростью. Я уклоняюсь в последнее мгновение, и она врезается в стену. Пока она поднимается, вторая издает скрежещущий рык, готовясь к прыжку…

Крепкие руки хватают меня за пояс и отрывают мои ноги от земли. Кладбище, земля, деревья пролетают мимо в головокружительном вихре цветов, а потом меня выпускают. Мир становится мутным и темным…

– Datgelaf, dadrithiaf… datgelaf, dadrithiaf…

Земля, на которой я лежу, обретает четкость. Желудок находится где-то рядом с легкими. Пальцы вцепляются в землю – алое магическое пламя исчезло.

– Уфф. – Я со стоном поднимаюсь на колени. Вряд ли меня вырубило больше чем на минуту.

– Не стоит благодарности, – бурчит Сэл, прежде чем вернуться к своему заклинанию. – Datgelaf, dadrithiaf… – Он стоит рядом со мной, его пальцы и ладони словно хватают воздух над массивными корнями дуба. Подняв взгляд, я обнаруживаю, что мы у площадки Маккоркл-плейс, в самой северной части кампуса. Может, в десяти минутах ходьбы от кладбища. – Datgelaf…

Визг адской лисицы разрывает ночной воздух.

– О господи. – Я встаю, опираясь о дерево. – Они идут.

– Я в курсе.

Еще один вопль, на этот раз громче.

– Они приближаются!

– У меня есть уши!

– Нам нужно бежать. – Я неуверенно делаю шаг, но мир еще не в полной мере обрел равновесие после того, как Сэл схватил и утащил меня.

– Нет, – отвечает он. – Нам нужно спрятаться.

Проносится порыв ветра, и под корнями дерева открывается низкая прозрачная двойная дверь. Сэл резким движением отводит ладонь, и одна из створок открывается. За ней обнаруживается темная бездонная яма.

– Забирайся!

– Я не собираюсь туда лезть.

Не говоря ни слова, он обхватывает меня рукой за пояс и поднимает, а затем бросает во мрак. Я приземляюсь на пятую точку, и боль отдается в позвоночнике. По крайней мере, земляной пол оказался примерно в паре метров под землей, и дверь не ведет в бесконечную пустоту, как мне показалось. Сэл приземляется рядом со мной, как кот – легко и бесшумно. Он снова взмахивает рукой, и дверь захлопывается. Все погружается в темноту.

30

– Какого…

– Заткнись.

– Почему…

Одной рукой Сэл отпихивает меня в сторону, прижимая к земляной стене, а другой прикрывает мне рот. Сильно. Когда я издаю сдавленный звук, рука прижимается еще сильнее.

– Тссс!

В полуметре над нами раздается шумное сопение. Я задерживаю дыхание, а сердце колотится так сильно, что я уверена – Сэл его тоже слышит. Вопрос в том, слышит ли его адская лисица наверху? Я молюсь, чтобы это оказалось не так, потому что, если Сэл предпочел прятаться, а не сражаться, значит он считает, что ему с ними не справиться. К первой лисице присоединяются остальные. Мы замираем в темноте, а три демона пытаются нас унюхать. Их лапы ступают бесшумно, но под весом их эфирных тел земля сыплется мне на волосы, на спину, за воротник футболки. Закрыв глаза, я ощущаю, как камушки падают на щеки, а пальцы Сэла по-прежнему прикрывают мой рот. Что, если они начнут копать? Мысли мечутся, вопросов все больше. Знают ли они, что здесь потайная дверь? Чувствуют ли они эфир, который ее скрывает, так же, как Сэл чувствует эфир, придающий им материальность? Подождите. Почему вообще Сэл не заметил, что лисицы приближаются?

Должно быть, я издаю какой-то звук, или, может, мое дыхание как-то иначе касается его пальцев, потому что он, словно предупреждая, наклоняется ко мне. Я распахиваю глаза и вижу, как его желтые глаза сияют в темноте. Точно, предупреждение. И я отчетливо его понимаю: «Не. Двигайся».

Через минуту сопящие звуки удаляются, и адские лисицы отправляются своей дорогой. Сэл на всякий случай выжидает мгновение, потом еще одно и выпускает меня. Он щелкает пальцами, и над его ладонью загорается крохотный синий огонек, освещающий пещеру, в которой мы оказались. Нет, не пещеру. Тоннель.

– Идем.

Сэл шагает вперед. Синее магическое пламя отбрасывает жуткие тени на толстые обнаженные корни, осыпающиеся земляные стены и древние подпорки, удерживающие почву у нас над головой.

– Ты наколдовал тоннель?

Он не дожидается меня, так что приходится бежать изо всех сил, чтобы успеть за ним.

– Я проявил тоннель. Ствол дерева – это иллюзия, и весьма древняя. Основатели знали, что университет будет прикрытием для нас, поэтому они копали тоннели, чтобы было легче перемещаться, и пещеры, чтобы хранить ценные вещи, еще до того, как построили кампус.

– Они выкопали все это, чтобы было легче перемещаться?

– Это запасные варианты. Пути отхода. Когда-то мерлины зачаровали их, чтобы замаскировать эфир, так что тенерожденные не могут следовать за нами даже по земле.

Я вытаскиваю из кармана телефон, но сигнала нет. Батарейка разряжена наполовину, так что я могу использовать фонарик, но зачем, если огонька Сэла вполне достаточно?

– Почему мы здесь, а не в Ложе? Мог бы отвести нас туда…

Он останавливается и пристально смотрит на меня.

– Я не знаю, почему эти твари напали на нас и откуда они взялись, и ты, похоже, тоже. Я не собираюсь приводить их к Николасу, хотя в Ложе и есть защита. Если они хоть чем-то похожи на псов, они поймали наш запах и будут охотиться за нами и ни за кем другим. Пусть так и будет.

– Почему ты не почувствовал их?

Опустив взгляд, он продолжает идти, неся с собой единственный источник света.

– Не знаю. – Что-то в его голосе звучит странно, словно он знает ответ, но не хочет произносить его вслух.

– Как они украли твой эфир?

– Не понимаю.

– Значит ли это, что ты никогда раньше не видел адских лисиц?

Он резко разворачивается, и я едва не натыкаюсь на него.

– Что ты такое?

– Я…

– Правду! – требует он. – Как ты создавала этот эфир на кончиках пальцев?

Я моргаю.

– Я ничего не создавала.

Он смотрит на меня прищурившись.

– Это объясняет, почему ты отвлекла меня той ночью на карьере, когда я охотился на исэля. Я почувствовал вспышку твоего эфира, но решил, что чувства меня подвели. – Он наклоняется ближе, поднося ко мне охваченные пламенем пальцы, и тыкает в грудь другой рукой. – Но еще несколько минут назад ты излучала эфир, как печь пламя, прямо тут.

– Отойди! – Оттолкнув его, я скрещиваю руки на груди. Даже небольшое количество магии заполняет тоннель запахом, который назойливо лезет в нос.

– Ты не знаешь, как пробираться по этим тоннелям, а даже если бы знала, ты не сможешь открыть дверь на поверхность, – говорит он, подняв бровь. – Так что лучше тебе быть честной. Как ты это сделала?

Мне очень хочется зашагать прочь. Я понятия не имею, куда идти. Он наблюдает за тем, как я прихожу к этому выводу, словно имеет дело с упрямым ребенком, который отказывается идти спать. Его лицо мне не нравится, все целиком: от дурацкой прически до глаз камбиона и возмутительной улыбки, искривляющей угол рта.

– Я не знаю. – Я слышу в своем голосе капризную интонацию, и мне самой это тоже не нравится.

Сэл прищуривает золотые глаза, рассматривая мое лицо. Проходит мгновение.

– Ты говоришь правду, по крайней мере о том, что ты такое и откуда берется твоя сила.

– Да! Именно! – Это действительно правда. Я не знаю, кто я, и Патрисия тоже не знает. То, что я знаю о корне и что мама владела магией, – об этом я никогда ему не расскажу.

Его лицо становится задумчивым.

– Моя мать была мерлином и изучала эфир. Она изучала демонологию, эфирные врата, руны, древние тексты, что угодно. Я был развит не по годам, так что часто пробирался в ее кабинет, чтобы почитать ее гримуары и записи тех мерлинов, что были до нас.

Я скриплю зубами, встревоженная тем, что он упомянул свою мать. Может ли он догадаться, что я думаю о своей?

– К чему ты ведешь?

Сэл не обращает на меня внимания.

– С таким воспитанием я больше, чем многие, понимаю, что наша магия, если угодно, в своей сути, в самой своей основе, – это своего рода физика. – Он вытягивает руку в полумраке. Татуировка, занимающая бо́льшую часть его предплечья, – это толстая черная окружность, разделенная пятью линиями на пять равных частей. – Земля, воздух, вода, огонь и эфир, или то, что средневековые алхимики называли квинтэссенцией. Всех мерлинов учат, что эфир нельзя создать или уничтожить, только внедрить в объект или временно собрать в одном месте. Так что, – он смотрит мне прямо в глаза, – как так получилось, что ты, Бриана Мэтьюс, не подчиняешься ни одному из законов эфира, которым следовали мерлины последние пятнадцать веков?

Я смотрю на него в ответ, напуганная тем, что он говорит, но не желая ему этого показывать.

– Может, Орден не все знает о магии, которая есть в этом мире.

Хмыкнув, он отступает назад.

– Орден не знает многого. – Он снова шагает вперед, не добавляя ни слова к этому загадочному замечанию, и мне остается лишь следовать за ним.

Чем глубже мы спускаемся, тем сильнее я ощущаю запах гнили. Я натягиваю футболку на нос, затем снова одергиваю ее, потому что здесь холодно.

Через некоторое время я задаю Сэлу неизбежный вопрос:

– Ты собираешься сдать меня регентам?

Он отвечает не оглядываясь:

– Я не решил. Для чего ты на самом деле вступила в Орден?

Он мерлин. Я не доверяю ему настолько, чтобы дать честный ответ, а если я отвечу правду, то нарушу все правила, которым учил меня Ник.

– Наверное, ты придумываешь ложь, – предполагает он, – потому что для правды пауза слишком длинная. – Он снова останавливается и выжидательно смотрит на меня.

Я сооружаю наилучший из возможных, самый правдивый ответ, который я могу дать, и произношу его, глядя ему прямо в глаза:

– Я попросила Ника помочь вступить в Орден, потому что мне нужно понять то, что я видела, и почему я это вижу.

– Что Николас думает о твоей способности генерировать эфир?

– Я… он об этом не знает. Это случилось всего однажды. Без всякого повода, в ночь инициации. Я подумала, может, это реакция на Обет. Я не знала…

Некоторое время он рассматривает мое лицо, потом его губы презрительно кривятся.

– Ты действительно понятия не имеешь, кто ты, а Николас, любитель погеройствовать, предложил помочь узнать это, приведя тебя в древнее тайное общество, для участия в котором у тебя нет ни знаний, ни подготовки?

Я шмыгаю носом под его пристальным взглядом.

– Ну, нет, в каком-то роде… я убедила его поддержать меня. Это была скорее моя идея, чем его.

Он потрясен.

– Значит, вы оба идиоты. – Он морщится. – И я тоже, ведь поверил, что ты можешь оказаться не просто глупой маленькой unanedig. – Он резко оборачивается и идет дальше по земляному коридору, бормоча что-то себе под нос.

Я открываю рот от удивления.

– Мне показалось, ты совсем недавно сказал, что я «нарушаю все законы эфира»!

– Сказал. – Оглянувшись, он презрительно усмехается. – Но я тщательно наблюдал за тобой всю неделю, и, похоже, ты можешь нарушать наши законы, оставаясь при этом глупой маленькой unanedig. Поздравляю.

Все снова происходит так же, как в ту ночь у обрыва на карьере: как только он нашел исэля, он тут же списал меня со счетов. Если ты не добыча для Сэла, ты не стоишь его времени.

– Разве ты не должен… не должен… расследовать аномалии? – говорю я, спеша следом за ним, с возмущением и облегчением одновременно.

– Я расследую угрозы. Какими бы эфирными способностями ты ни обладала, ты не можешь их контролировать. Ты едва способна убить адского кабана без помощи земной гравитации. – Он глухо усмехается, словно не переставал потешаться надо мной после первого испытания с тех пор, как оно случилось.

Комментарии Сэла вызывают такую растерянность – как и то, что он вообще столько разговаривает со мной, – что я останавливаюсь на месте. Я ошиблась в нем? И Ник тоже? Или Сэл просто ведет себя как обычно – обращается со всеми и всем как с угрозой, пока не убедится в обратном? Час назад я подходила под определение угрозы, а теперь… нет? Я не ожидала, что это настолько меня оскорбит, но после всех этих угрожающих взглядов, обещающих мне физический ущерб, это и правда так. Я оскорблена и возмущена. Как он посмел…

– Ты так и собираешься там стоять, пялясь в темноту? – Сэл щелкает пальцами левой руки, создавая новое магическое пламя, и поворачивает запястье правой, чтобы затушить первый огонек и опереться на низкую балку. Проследив за его взглядом, я вижу, что пол тоннеля поднимается и нам нужно забраться наверх, чтобы пройти дальше. – Или ты хочешь добавить что-то еще?

– Но… но как же все эти разговоры о том, что я очаровала Ника? – запинаясь, произношу я. – И что я выставлю его дураком? И… и… о том, что мне нигде нет места? Ты это все говорил просто из вредности?

– О нет, я именно это и имел в виду. Ведь я думал, что ты тенерожденная, я надеялся спровоцировать эмоциональную реакцию, потому что демоны реагируют на подобное, хотя бы внутренне. Это сработало, в каком-то смысле, но не так, как я предполагал. – Он вздыхает и разворачивается, на его лице написана скука. – Что касается Николаса, если ты станешь источником проблем или будешь отвлекать его от пути к трону, я без колебаний сдам тебя регентам и расскажу их мерлинам, как именно вывести тебя из равновесия, чтобы они могли запереть тебя в какой-нибудь лаборатории и изучать в свое удовольствие.

От его слов меня пробирает дрожь. Именно так и будет? Ник никогда не говорил…

– Если ты будешь продолжать проходить инициацию в том же духе, ты, без сомнения, провалишь испытание боем, а значит, мне просто нужно подождать несколько недель, чтобы избавиться от тебя. Что-то подсказывает мне, что с возмутительно усердной помощью Николаса ты найдешь какую-то лазейку, чтобы избавиться от статуса пажа и сбежать из капитула. Может, он использует твое происхождение, чтобы попросить сделать исключение и не требовать от тебя оставаться в Ордене всю жизнь, объявив тебя неудачным экспериментом. А может, он попытается договориться с отцом, который пойдет у него на поводу из чувства вины и в качестве благодарности за то, что его сын наконец-то принял свое наследие. Затем, когда покинешь нас, ты не станешь нарушать Кодекс секретности и разглашать существование Ордена, потому что искренне заботишься о Николасе, а значит, не станешь делать того, из-за чего жизнь нашего единственного будущего короля сильно усложнится и это навредит нашей миссии. Я правильно понял?

Моя челюсть отвисает едва ли не до земли.

– Так я и думал. Короче говоря, сейчас у меня есть намного бо́льшие проблемы, чем твоя тайна, и не в последнюю очередь вероятное приближение Кэмланна. В числе этих проблем и по-настоящему существующие угрозы жизни Николаса и капитулу, Обет защищать который я принес.

Такие угрозы, что меня накажут – болезненно, – если я с ними не разберусь. Он не добавляет эту последнюю фразу, но я все равно ее слышу, вспоминая, что лорд Дэвис сказал об Обете королевского мага, который может прожечь дыру в горле Сэла.

– Мне жаль, – говорю я, качая головой. – Я просто не могу смириться с тем фактом, что ты делал определенные, отчетливые угрозы насилием, угрожал моей жизни, а теперь… просто перестал.

– Ни на секунду не думай, что я не осуществил бы эти угрозы, ведь я сделал бы это. И сделаю, честно говоря, если ты меня вынудишь. Но сейчас я пересмотрел свое отношение к тебе, – бормочет он, ловко поднимаясь на невысокий холм. – Мне стоило бы называть тебя не только глупой, но и эгоистичной.

Меня переполняет негодование, но я молча иду за Сэлом. Я не хочу ничего говорить, чтобы не давать ему оружие, которое он потом применит против меня.

Сэл, похоже, знает, куда идти, потому что мы останавливаемся у небольшой круглой пещеры примерно через десять минут и он показывает наверх, в просвет между окаменелыми банками.

– Этот выход выведет нас на поверхность в дальней части кампуса. На случай, если лисы как-то нас найдут, там создана иллюзия – ящик с оружием посреди леса, но им понадобилось бы обоняние выше среднего, чтобы проследить нас до этого места. Я пойду первым, проверю, все ли безопасно, а потом вытащу тебя.

Я киваю, наблюдая, как он снова начинает бормотать. Валлийский звучит похоже на те суины, которые произносил Уильям во время исцеления. Пальцы Сэла чертят фигуры в воздухе у нас над головами, потом он делает движение, обратное тому, что было в прошлый раз – толкает воздух открытой ладонью. Дверь над нами распахивается.

Сэл приседает, затем прыгает вверх на высоту в два раза больше его роста и приземляется на траву рядом с дверью. В следующую секунду он шепчет, что все безопасно, и протягивает руку вниз, чтобы вытащить меня на поверхность.

Мы выбираемся наружу как раз там, где и обещал Сэл: низкая каменная ограда отмечает границу кампуса, за ней – густой лес, принадлежащий городу Чапел-Хилл. Сэл поворачивается спиной к стволу широкого дуба, из-под которого мы появились, и изгибает ладони, снова закрывая эфирную дверь, и тут волосы у меня на затылке настороженно встают дыбом.

Когда Сэл кричит: «Ложись!» – мое тело не возражает. Я бросаюсь на землю как раз вовремя, чтобы увидеть, как адская лисица проносится надо мной и ее голова врезается в ствол могучего дуба с громким треском, от которого дрожит земля.

Пока она поднимается, вторая лисица с визгом бросается на Сэла. Ее тяжелые лапы и массивное тело сбивают его на землю. Как и в схватке с ихэлем, Сэл и лисица борются на земле, катаясь по траве, как вихрь из черной одежды и дымно-зеленой чешуи.

Сэл, наверное, успевает взглянуть в мою сторону, потому что он выкрикивает предупреждение как раз в тот момент, когда третья лисица бросается туда, где я упала на землю. Его предостережение дает достаточно времени, чтобы откатиться в сторону. Челюсти щелкают у моего правого уха – там, где долю секунды назад было мое лицо.

Затем раздается ужасный треск и воздух разрывает скулящий визг.

Сэл оторвал что-то у своего противника.

Лисица, которая оказалась рядом со мной, бросается на помощь сородичу, и я слышу, как Сэл кричит, пытаясь справиться с обеими тварями, не призывая эфир.

Ему нужно оружие.

Я поднимаюсь на ноги, перепрыгиваю ограду и бегу в лес – туда, где должен быть ящик с оружием. В следующее мгновение передо мной появляется лисица. Ее башка рассечена посередине, из неровной раны сочится светящийся зеленым эфир: это та, которая врезалась в дерево.

Я спотыкаюсь и запутываюсь в ногах. Падаю спиной на землю. Сильно ударяюсь. У меня перехватывает дыхание.

Я ерзаю в траве, пытаясь вдохнуть, мне отчаянно не хватает воздуха, и я не могу закричать. Даже когда адская лисица наклоняет надо мной голову, пригвождая к земле черными круглыми глазами, – и прыгает.

Она приземлится, выпустив когти. Прямо на меня.

Я умру.

Я зажмуриваюсь, ожидая, когда на меня обрушится ее тяжелое тело, когда в меня вонзятся ее бритвенно-острые зубы. Отчаянным неловким движением я выбрасываю вперед кулак, пытаясь ее ударить.

Раздается громкий вой, глухой хлюпающий звук, на грудь опускается что-то тяжелое и обжигающее, а потом тьма поглощает меня.

Что-то горячее и густое быстро пульсирует между пальцев.

Я открываю глаза, но не могу понять, что вижу или чувствую. Кружится голова, и я по крупицам пытаюсь осознать случившееся.

Я жива.

Лисица лежит на мне.

Мое лицо не оказалось у нее в зубах, потому что ее морда бессильно свисает.

Ее передние лапы лежат в грязи по бокам моего тела.

Моя левая рука перепачкана в зеленой жиже. Она густыми струйками сбегает по коже в траву.

Правое плечо болезненно вывернуто, потому что рука по локоть погрузилась в грудь лисицы.

И она покрыта алым пламенем.

Раздаются крики. Мои.

Перед глазами все плывет. Я отдергиваю руку, но что-то цепляется за запястье – острый конец сломанного ребра. Подступает рвота, обжигающая горло. Снова раздаются крики. Всхлипывая, я пытаюсь вытащить кулак из тела твари. Зеленая вязкая жидкость выливается из ее нутра. Я дергаю слишком сильно, и все становится еще хуже. Содержимое раны, пахнущее мертвечиной и гнилью, льется на грудь, а язык лисицы свешивается набок.

Слышится злобный стук зубов, и воздух пронизывает вопль адской лисицы, но я лежу на спине, а мертвый демон на груди так тяжел. Я наблюдаю за тем, как ко мне ужасающе быстро приближается еще одна лисица. Кряхтя и задыхаясь, я отталкиваю труп.

Но прежде чем тварь успевает до меня добраться, острие металлического копья пронзает ее горло.

Издав булькающий звук, лисица падает на землю. Сэл выдергивает копье, а затем со всей силы пронзает череп лисицы. Она замирает. Сэл, тяжело дыша, опирается на конец копья.

У меня горят глаза. Труп сочится эфиром. У меня вырывается хриплый стон, и Сэл вскидывает голову. На секунду он замирает рядом со мной, хватает тварь за плечи.

– Другая… – произношу я, в панике оглядываясь.

– Мертва. Потерпи. – Он хмурит темные брови, осматривая темную лисицу и меня. – Она не может превратиться в пыль, пока внутри есть что-то живое. Мне нужно снять ее с тебя.

Теперь у меня слезятся глаза, и я не знаю, дело в эфире или в слезах. Думаю, и в том, и в другом. Мне приходится дважды откашляться, прежде чем я обретаю способность говорить, и даже тогда голос звучит хрипло после крика.

– Я не могу вытащить руку… не могу.

Он опускается на колени, пока его голова не оказывается вровень с моей, и упирается в плечо твари, чтобы посмотреть, как я сцепилась с ней. На таком расстоянии я замечаю, что у него идет кровь из глубокого укуса, едва заметного под черной футболкой, которая теперь прилипает к ране. Его магия – корица-виски-дым – клубится над моим лицом. Я так благодарна возможности чувствовать этот запах, что у меня вырывается стон, когда я вдыхаю его – потому что он маскирует исходящую от адской лисицы вонь.

– Дыра размером как раз с твой кулак. Тебе нужно сжать пальцы, – бормочет Сэл. Он выпрямляется, поднимая тварь, так что она перестает давить на мою грудь, и я с облегчением выдыхаю. – Сожми пальцы.

Я не двигаюсь. Я хочу, но просто… не двигаюсь. Всхлипнув, я качаю головой.

Сэл смотрит на меня золотыми глазами.

– Сожми пальцы, Бри. – Голос у него неожиданно мягкий. – Я сделаю остальное.

Несколько секунд я смотрю ему в глаза. Не знаю, в чем дело – в его странной интонации или в том, что он впервые назвал меня Бри, но я киваю и сжимаю правую руку в кулак, вскрикнув, когда ногти задевают еще теплое сердце. Сэл встает, поднимает лисицу на плечах и держит, пока мой пламенеющий кулак не появился из дымящейся дыры у нее между ребрами. Когда рука высвобождается, я слышу мокрый хлюпающий звук, и еще один сгусток темно-зеленой жижи падает на землю между моих ног. Я отползаю назад, поднеся ко рту дрожащую левую руку.

Сэл отбрасывает труп, и, коснувшись земли, он тут же взрывается, с треском превращаясь в облако зеленой пыли в форме лисицы. У меня за спиной взрывается и вторая лисица.

Мир снова дрожит, но я опять понимаю, что дело во мне. Просто во мне. Меня трясет. Пульс не замедляется. Мне кажется, что сердце вот-вот взорвется вместе с лисицами.

Я встаю на четвереньки, и меня тошнит. Желчь обжигает горло и язык.

Сэл опускается на колени рядом со мной.

– Ты в порядке. Их больше нет.

Их больше нет.

Но я не в порядке.

Я отползаю от лужи рвоты и сажусь, обхватив руками колени. Вытирая рот чистым участком футболки, я наблюдаю за тем, как Сэл рассматривает меня.

Его взгляд скользит по моей голове, плечам, рукам.

– Оно исчезает. – Опустив взгляд, я понимаю, что он прав. Алое сияние вокруг моего предплечья и кулака исчезает. Слизь, засохшая на костяшках пальцев, распадается и осыпается. Через несколько секунд остается лишь пара черных пятнышек. – Оно… действует как щит, – начинает Сэл, и я никогда еще не слышала такого удивления в его голосе. – Сжигает кровь адской лисицы.

Он прав. Вместе с алым сиянием исчезают и остатки жидкости. Я трясу головой, не веря в то, что все это происходит со мной.

Сэл, похоже, примерно в том же состоянии. Он встает, слишком растерянный, чтобы в чем-то меня обвинять.

– Что ты такое?

Мы смотрим друг на друга, пока до нас не доносятся крики.

– Бри!

– Сэл!

– Бри! Сэл!

Я узнаю голоса. Эван. Тор.

– Я нашел их! – кричит Эван.

Обернувшись, я вижу, как оруженосец перепрыгивает стену и бежит туда, где находимся мы с Сэлом. Следом за ним быстрее, чем я могу уследить, мелькает светловолосая фигура, и внезапно рядом с нами оказывается Тор.

Сэл тоже обращает внимание на ее скорость.

– Ты…

– Пробудилась? – заканчивает Эван. – Ага. Тор вырубилась примерно час назад. Мы отнесли ее обратно в Ложу и созвали всех, но вы двое так и не появились.

– И вы уже снова на ногах?

– Уильям думает, дело в ускоренном метаболизме. – Тор усмехается, но затем замечает, что лежит на земле рядом с нами, и видит, что я сижу на земле. – Какого черта здесь случилось?

Эван тоже замечает постепенно исчезающие зеленые кучки.

– Это прах тенерожденных?

Из-за стены нас окликает еще один голос:

– Вы их нашли?

Услышав голос Ника, Сэл делает шаг назад. Я замечаю это движение, и наши взгляды пересекаются. Я вижу, как выражение его лица меняется с искреннего удивления и чего-то, что я могу интерпретировать исключительно как тревогу, на мрачное равнодушие солдата на войне. И Сэльвин Кейн, которого я увидела несколько минут назад, оказывается погребен под камнем, как секрет, унесенный в могилу.

– Эй! – Ник спрыгивает со стены и бежит к нам, с облегчением заметив меня и Сэла. Сара спешит следом за ним. – Вы оба в порядке? Мы не понимали, куда вы делись. Потом Тор призвали, и… – Ник замедляется, заметив мою окровавленную руку. – Нет… – В следующее мгновение он оказывается рядом со мной, мягко касается моей левой руки. Поворачивая ее, он присвистывает. Порезы глубокие и длинные, от локтя до запястья, грязь и мелкие камни облепили руку там, где она была прижата к земле. Я и не заметила.

Тор тихо ругается, и они с Сарой коротко переглядываются. Я пытаюсь встать, но колени не слушаются. Все тело кажется медленным и тяжелым.

– Я в порядке, – хрипло произношу я. Ник касается моего лба, прижимает к нему пальцы, проводит ими по шее и плечу, словно прикосновения дадут ему ответы, которых я не могу произнести вслух.

Эван подходит к кучке пыли, оставшейся на месте одной из адских лисиц.

– Тут три зеленые кучки пыли. Псы Сэла синие.

Ник наклоняется в сторону, выглядывая из-за меня, чтобы посмотреть на остатки тварей своими глазами. Его взгляд становится острым, подбородок напрягается.

– Что тут произошло?

Никто не смотрит на меня. Все смотрят на Сэла.

Сэльвин Кейн выглядит как раздраженный, немного скучающий волшебник – таким его видят все. Но теперь я знаю, что за этим скрыто. Он нервничает. Он сбит с толку.

– Адские лисицы. Почти полностью воплощенные. – Он кивает на кучки пыли. – Они поглощали эфир моего оружия. Мы спрятались под землей, прошли по тоннелям, но они как-то нашли нас.

Эван подходит к нам, качая головой.

– Но сразу три? Действовали сообща, в одном и том же месте, в одно время? Ни в какие врата не пройдут сразу три твари сразу. Откуда они взялись?

– Они устроили нам засаду на кладбище.

– Трое тенерожденных устроили засаду на тебя? – Эван хмурится. – Ты можешь почувствовать невоплощенного импа за километр. Как эти демоны застали тебя врасплох?

Невозмутимость Сэла дает трещину. Он не отвечает сразу же, и я чувствую, как Ник рядом со мной напрягается.

– Как они застали тебя врасплох, Сэл? – спрашивает он королевского мага.

Сэл смотрит Нику в глаза, и я понимаю, почему он не дал полного ответа на мой вопрос в тоннеле.

– Я… отвлекся.

Тор встревоженно смотрит то на Сэла, то на Ника, Эван непривычно молчалив, Ник сжимает мои пальцы – все это словно предупреждение.

Ник встает, чтобы потребовать ответа у королевского мага лицом к лицу.

– Отвлекся? На что?

Сэл облизывает нижнюю губу, и этот нервный жест кажется несвойственным для него.

– Мы не видели восстания тенерожденных уже две сотни лет. Если бы они замыслили его, что бы они сделали? Заслали бы разведчика, чтобы вывести нас из строя? Выбили бы нас из равновесия? Инициация – самое удачное время, чтобы вторгнуться в наши ряды, не так ли? Ведь это лучшая возможность разрушить Стол, прежде чем он будет собран, – убрать короля еще до того, как он будет призван!

– Начал думать как демон, да, Сэл?

Сэл раздраженно кряхтит:

– Это моя работа – думать как демон.

Ник хмурится, осознавая сказанное.

– И какое отношение это имеет к Бри?

Сэл смотрит ему в глаза.

– Первый ихэль хотел добраться до тебя, Ник. Он обращался к Пендрагону. Откуда он знал, где найти тебя? Горихэлю достаточно просто изобразить из себя пажа – сыграть роль крота – и добыть эту информацию, и только вопрос времени, прежде чем крот себя проявит. – Сэл сглатывает, и по его глазам пробегает тень, но он не отводит взгляда от своего будущего короля. Это вызывает уважение. – Я решил ускорить этот процесс.

Ник делает шаг к королевскому магу. Когда он говорит, его голос угрожающе тих:

– Что ты сделал?

У Сэла дергается подбородок, но он не отводит взгляд.

Еще шаг.

– Что ты сделал?

Сэл поднимает подбородок.

– Я мог отозвать этого пса в любой момент…

Используя инерцию следующего шага, Ник быстро и резко бьет Сэла в челюсть. Удар отбрасывает мага назад к тому же дубу, в который врезалась лиса. Наверное, Ник вложил всю силу, потому что у меня звенит в ушах от треска, с которым кость ударяется о дерево. Все произошло так быстро – неудивительно, ведь Сэла трудно застать врасплох, – что все остальные реагируют только через секунду. Сара вскрикивает, а Эван ругается, но никто не пытается встать между ними.

Сэл опирается на ствол дерева, застывает, и удивление на его лице борется с явным желанием ответить.

– Что ж, это было не вполне честно, Николас, – наконец бормочет он. Встает, оттолкнувшись от земли, и сплевывает на траву красную кровь, а затем проводит тыльной стороной ладони по губам. На бледных костяшках пальцев остается алый след. – Ты знаешь, что я не могу ударить тебя в ответ.

Стальным голосом Ник отвечает:

– Именно.

Взгляд Сэла вспыхивает. Его губы кривятся, обнажая окровавленные зубы, а в следующее мгновение разглаживаются. Едва сдерживаемая ярость.

Я смотрю то на одного, то на другого. На будущего короля и того, кто поклялся его защищать. Когда они дрались в лесу в ту первую ночь, Сэл нападал на меня, не на Ника. Обет королевского мага означает, что он никогда не сможет намеренно причинить вред Нику, не рискуя собственной жизнью, но это не мешает Нику причинить вред Сэлу. Они выросли в условиях этого дисбаланса сил, но я никогда не ожидала, что Ник им воспользуется. Не так…

Сэл пожимает плечами, словно полученный от Ника удар не имеет никакого значения, но он весь напрягся, на шее проступают вены. Он усмехается – затем морщится, поднося руку к подбородку.

– Хм. У тебя еще нет силы Артура, но я думаю, что ты едва не сломал мне челюсть. Представь, какой урон ты сможешь наносить, когда пробудишься.

– Ты поэтому хотел пойти с Бри сегодня? Чтобы угрожать моему пажу своими конструктами? – Руки Ника, сжатые в кулаки, дрожат. – Чтобы обмануть меня?

Королевский маг, оскалившись, отводит взгляд, и я понимаю, куда на самом деле направлен его гнев: на него самого. Он допустил ошибку, и его способности подвели его – как и предполагал лорд Дэвис той ночью в лесу. А вот и сын лорда Дэвиса, свидетель этого провала, который наказывает его за это.

Мне вдруг хочется встать и защитить его, но что я скажу? Я не крот. Я не ихэль. Я не знаю, кто я, но я не угроза для Ника. И все же… что-то во мне распознает нечто родное в Сэле.

– Держись от нее подальше, – тихо приказывает Ник. – Неважно, есть ли у меня Экскалибур, призван ли я… Если ты еще раз попробуешь учинить что-то подобное… – Он не заканчивает предложение, но последствия повисают в воздухе, так что мы все можем их представить. Ник поднимает подбородок. – Ты понял меня, королевский маг?

– Да. – Глаза Сэла темнеют, становясь невыразительными и непроницаемыми. – Мой сеньор.

Ник поворачивается, не говоря ни слова, и возвращается ко мне. Все в нем дрожит, от адреналина или гнева, не знаю точно. Но когда его взгляд встречается с моим, он смягчается и его глаза превращаются в знакомый океан.

– Можешь встать? Нужно доставить тебя к Уильяму.

Я киваю, но отмахиваюсь от его попытки поддержать меня.

– Я могу идти.

И все же он легко принимает бо́льшую часть моего веса, обхватив меня под ребра, и мы поворачиваем в сторону Ложи. Тор и Сара идут по одну сторону, Эван – по другую. Я понимаю, что они прикрывают фланги. Защищают нас.

Когда мы идем по тропе, только я оглядываюсь назад.

Я еще раз встречаюсь взглядом с королевским магом, как раз в тот момент, когда три кучки пыли, оставшиеся от тенерожденных, вихрями поднимаются в воздух вокруг него, исчезая без следа.

31

– Чешется.

– Не думал, что ты так любишь жаловаться, – бормочет Уильям, водя рукой над моими предплечьями.

– Я не люблю жаловаться.

– М-хм. – Уильям наклоняется, наблюдая за тем, как закрывается последняя рана, превращаясь в свежий шрам. Он изгибает запястье, и серебристый эфир, покрывающий его пальцы и мою руку, исчезает с тихим хлопком. – Этого хватит. Когда проснешься, шрамов уже не будет. Постарайся в следующий раз обращаться с руками поаккуратнее.

Десять минут, пока он работал, я опиралась руками на серебристую каталку. Приятно наконец-то лежать в кровати под одеялами, но остальные больные места тут же начинают активнее напоминать о себе. Я испускаю стон, когда голова касается подушки. Уильям недовольно хмыкает.

– Я могу использовать эфир, чтобы вылечить эти ушибы.

Щеки заливает жар.

– Те, что на заднице и спине? Я в порядке.

Он закатывает глаза.

– Я профессиональный врач – или скоро им стану. Студент-медик и к тому же наследник Гавейна, не забыла? – Он шевелит пальцами. – Дважды целитель.

– Значит, – я взбиваю подушку, – ты говоришь, что я не должна переживать, если разденусь до белья рядом с тобой?

– Я никогда не диктую другим, о чем они должны или не должны переживать, – отвечает Уильям, глядя на меня задумчивыми серыми глазами. – Я просто добавил контекста. Если это поможет, я счастливо влюблен и не нахожусь в поиске.

Я улыбаюсь, несмотря на усталость.

– Да? И кто же эта счастливица?

– Она не легендорожденная, это точно. – Уильям тепло усмехается. – Если встречаться с кем-то из Ордена, от этого будут одни проблемы.

Я настораживаюсь.

– Почему это?

– Наследие, обеты, родовые ценности? Выбирай по вкусу. – Уильям оттаскивает столик в сторону и прислоняется к другой кровати. – Пажи могут встречаться с пажами, не проблема. Если оруженосцы встречаются с оруженосцами, это нормально, но сложно. Работа оруженосца – защищать наследника, и эта связь неразрушима, священна. В битве оруженосец не может переживать о возлюбленном больше, чем о наследнике, а Обет воина дается навсегда и действует даже после того, как период, когда наследник может быть избран, кончается и наследие исчезает. Кто захочет связываться с человеком, который эмоционально и магически связан с кем-то другим – на всю жизнь?

Я морщусь.

– Звучит ужасно.

– Именно. – Он тихо присвистывает. – Слышала бы ты все ревнивые сплетни, которые распускают на балу в честь Отбора. Там собирают все ссоры, слухи и драмы Ордена. Но даже это просто… странно и неудобно. – Он качает головой. – Встречаться с наследниками – совершенно другое дело.

Я опираюсь на один локоть, надеясь узнать больше.

– Почему?

– Шестьдесят поколений, или около того, следили за наследованием… И все запутано. Регентам в какой-то момент пришлось установить правила. Законы Ордена запрещают связи между династиями, так что никаких отношений между теми, кто может стать наследниками или чьи дети могут стать наследниками. Если регенты этого не запретят, то появятся дети, наследующие несколько родов. Будет полный хаос, когда непонятно, кого призовут следующим и как сохранять династию. Парам, которым не грозит беременность, проще. Но в парах, где она возможна? Они плохо кончат.

– Это…

– Ужасно, я знаю. Но в каком-то смысле это современная разновидность «изящной любви». Средневекового представления о благородной, возвышающей любви, которая никогда не будет взаимной. Тогда это было очень романтичным. Но сегодня? Ходили слухи о паре наследников в другом капитуле – они скрывали отношения, но у регентов всюду шпионы. Их поймали. И наказали. – Он хмурится, произнося последнее слово.

Я знаю, что, если спрошу, Уильям расскажет мне, что регенты делают с парами, которые им удается поймать, но то, как вздрагивают его плечи, подсказывает мне, что я не хочу знать ответ. Чем больше я слышу о регентах, о том, как они вмешиваются в жизни единождырожденных и легендорожденных, тем сильнее я их ненавижу. Никто в капитуле не говорит о регентах без нотки страха или, по крайней мере, почтения в голосе. Даже Ник, даже Сэл. Даже лорд Дэвис. Кто эти всемогущие фигуры, которые хранят записи Ордена, следят за наследованием и отправляют в мир мерлинов, своих демонических ассасинов и гипнотизеров?

Я меняю тему.

– Так… а как насчет случая, когда наследник встречается со своим оруженосцем?

– Как Расс и Фелисити? – Уильям с сомнением качает головой. – Если наследник встречается с оруженосцем, это может сработать – но представь, что у них не сложится, и тогда придется пожизненно быть связанным со своим бывшим. Не знаю, как насчет тебя, но я бы лучше проглотил свой эфирный меч.

– Ах, – только и могу ответить я.

– «Ах», – сказала она. – Уильям насмешливо приподнимает бровь. – Как будто это просто светский разговор, не имеющий никакого отношения к роману с одним конкретным наследником.

– Тссс.

Уильям снова смеется. Мне нравится, как он смеется. В уголках его серых глаз появляются птичьи лапки.

– Итак, – он игриво поводит бровями, – мне исцелить твою задницу, или ты по-прежнему беспокоишься, что я захочу ее изучить?

Вздохнув, я начинаю стягивать джинсы.

– Можешь рассмотреть меня, если хочешь. Не то чтобы я была некрасивая.

– Ха! – отвечает он. – Я же знал, что ты мне нравишься.

Как только я раздеваюсь до белья и ложусь на живот, Уильям приступает к делу. Прикосновение эфира к нежной коже божественно. Я сдерживаю стон.

– Знаешь, – задумчиво говорит Уильям, – хотя ты была не так уж сильно потрепана, как можно ожидать после схватки со множеством демонов, твои показатели были невероятно странными, когда тебя принесли.

Похоже, где-то на пути с кладбища в Ложу я отключилась. Ник пронес меня остаток пути, а затем спустил на лифте в лазарет. Я очнулась, когда Ник и Уильям спорили, может ли будущий король остаться в помещении, пока меня лечат. Как только я открыла глаза, Ник что-то проворчал и предоставил Уильяму заканчивать осмотр. Уильям обтер с меня грязь, продезинфицировал раны и взялся за работу.

– Сначала я предположил, что ты в шоке, но это было не похоже на правду. Высокое давление, повышенный уровень кислорода в крови, поверхностное дыхание, расширенные зрачки – типичные признаки прилива адреналина после схватки с демоном. Я постоянно такое вижу. Реакция «бей или беги» отнимает силы, и через час или около того показатели возвращаются в норму. Но у тебя показатели были аномальными: зрачки сужены, спокойное дыхание, замедленный сердечный ритм, низкая температура тела.

Я пожевала нижнюю губу, вспоминая сияющее алое пламя вокруг пальцев и слова Сэла о том, что я могу генерировать собственный эфир.

– Это плохо?

– «Плохо» в данном вопросе понятие субъективное. – Уильям задерживает руку над особенно болезненным местом на пояснице. – Но это нехарактерно. Как будто твой организм работал настолько интенсивно, что вместо того чтобы просто выровнять показатели, он погрузил тебя в спячку.

«Работал интенсивно» – это, кажется, правильная формулировка. В тот первый раз в душе после Обета я была напугана, озадачена, опечалена, но сумела сдержать все это за стеной. Сегодня на кладбище я была зла, боялась за свою жизнь, и пламя погасло само. Сэл прав, я действительно понятия не имею, как это работает, и мне не к кому обратиться за помощью. Сэл не заинтересован в том, чтобы помочь мне разобраться. Экспериментировать в надежде, что пойму сама, тоже не хочется. Я могу рассказать Нику, но… сегодня вечером он был невероятно разозлен. И напуган – после пробуждения Тор. Он и все остальные в Ложе на пределе. Не знаю, хорошая ли идея – вываливать на них еще один сюрприз. Может, Патрисия…

Дверь открывается, и входит Ник.

– Привет, Уилл, я…

Взвизгнув, я сворачиваюсь в клубок, прикрываясь одеялом. Недостаточно быстро. Лицо Ника приобретает цвет летней клубники. Он явно увидел мой зад. И мою спину. И лямки лифчика. А может быть, и краешек груди.

Он сдавленно произносит:

– Ой, извините! – и исчезает в коридоре, захлопнув за собой дверь.

– Уф! – Я натягиваю простыню еще выше, стараясь скрыть лицо.

Уильям стучит по ткани, словно это дверь.

– Можно?

Я опускаю ее так, чтобы были видны только глаза.

– Что?

Его глаза блестят.

– В прошлые века некоторые придворные дамы только и мечтали, чтобы будущий король «случайно» увидел их обнаженными.

– Замолкни уже, Уильям!

Когда все раны и ушибы исцелены, остается только всепоглощающее чувство усталости. Я хочу лишь добраться до кровати. Я благодарю Уильяма, и он провожает меня до лифта. Ник встречает нас наверху. Его щеки по-прежнему красные, но уже не такие клубничные, а скорее персиковые.

Уильям сжимает мою руку. Стоя в лифте, чтобы подняться на жилой этаж, он напоследок подмигивает мне, прежде чем двери закрываются.

– Позови, если что-то понадобится, придворная Мэтьюс.

Ник растерянно смотрит то на лифт, то на меня, но я не вдаюсь в объяснения.

– Уильям в своем репертуаре.

Я чувствую облегчение, когда он решает не упоминать, что случайно увидел меня в таком виде. Он просто молча обнимает меня и целует в лоб. Это должно успокаивать, но меня пробирает дрожь от прикосновения его губ к моей коже, и по спине пробегают мурашки.

– Ты уверена, что в порядке?

Я киваю и прижимаюсь к его груди. Прямо сейчас я хочу лишь наслаждаться этой возможностью – прижаться к нему, вдыхать чистый запах его свежей рубашки.

– Я могла бы проспать весь день, но я в порядке.

Он отстраняется, чтобы рассмотреть мое лицо, проводит большим пальцем по нижней губе.

– Мне нельзя было отпускать тебя с Сэлом. Это было мое третье правило, и я сам его нарушил.

– Он бросил тебе вызов на виду у всех, – возражаю я.

– Этого больше не произойдет. Обещаю. – Он мягко, легко целует меня, словно закрепляя обещание.

Он сводит меня с ума.

– Давай отведем тебя домой.

Раннее утреннее солнце проникает в просветы между облаками и рассеивается по просторному, тихому, сонному холлу. Но стоит нам сделать несколько шагов, как два человека, сидевшие на скамейке в одном из альковов, встают и приветствуют нас. Я отпускаю руку Ника, прежде чем они выходят из тени, и разочарованное хрмн, которое он издает, наполняет меня искристым теплом.

– Бри! – Грир бросается вперед, а следом за ним Уитти, на их лицах написано беспокойство. Грир обнимает меня, а затем отстраняется, чтобы рассмотреть получше.

– Адские лисицы?

– Сар сказала, они поглощали эфир Сэла? – спрашивает Уитти. – Прямо из его оружия?

Грир слегка толкает его в руку.

– Уитлок, прямо сейчас мы переживаем за Бри.

Уитти краснеет.

– Извини. Ты в порядке, Мэтьюс?

– Все нормально, правда. – Я тру руки, которые чешутся, заживая, и осматриваю слабо освещенный холл. Все остальные пажи разошлись по своим спальням, а легендорожденные – на втором этаже. – Вам необязательно было меня дожидаться.

– Вы с Сэлом задержались больше чем на час, – произносит Грир, не подходя к Нику слишком близко, понимая, какое напряжение вызывают у него эти слова. – И вы оба не отвечали на звонки. Никто не знал, закончилось ли испытание, продолжается ли оно, или что. Потом Тор отключилась прямо у нас на глазах, пока мы ждали, и все начали паниковать…

Заметив выражение лица Ника, Уитти толкает Грира в плечо, призывая замолчать.

Я кручу в голове его слова, на мгновение потеряв дар речи. Я совершенно забыла, как началась ночь. Охота на трофеи, состязание. Верно.

Ник поясняет, пока я пытаюсь все это осмыслить:

– Ты, Воугн и Уитти прошли с большим отрывом, нашли больше всего предметов из списка. Дальше идут Сидни, Грир и Блейк. Карсон нашел только два, а Спенсера прижал к земле один из псов Сэла. Они оба вылетели.

Внизу, в лазарете, Уильям сказал, что королевский маг еще не вернулся. Интересно, где он зализывает раны после стычки с Ником?

– Теперь осталось только испытание боем, – говорит Уитти, подавляя зевок. – Я слышал, что это в четверг, судя по тому, как все идет.

– Четверг? – хриплю я. Когда лорд Дэвис объявил ускоренное расписание испытаний, казалось, что шесть недель – это достаточно времени, чтобы научиться пристойно обращаться по крайней мере с одним оружием. Может, с палицей. Но сегодня суббота. Что я смогу усвоить за пять дней?

– А куда делись шесть недель?

Ник застывает рядом со мной.

– Это было до того, как призвали Тор.

– Прости, Бри, – бормочет Грир, перенося вес с одной ноги на другую. Уитти сочувственно морщится. Они оба понимают то же, что и я – у меня почти нет шансов справиться с финальным испытанием. Грир и Уитти прощаются с нами и выходят через главную дверь. Я смотрю им вслед, чувствуя, как внутри все обрывается.

– С тем же успехом я могу уйти прямо сейчас.

– Только если хочешь. – Ник вздыхает, переплетая наши пальцы. Я вопросительно смотрю на него, и он пожимает плечами. – Пока ты была внизу, я сделал несколько звонков. Я попросил одного из сеньоров, тренировавших меня – из самых лучших, – провести тренировки для всей группы. Джиллиан знает свое дело. Я ей доверяю.

– Она чудотворец?

Он улыбается одним уголком рта.

– Лучше. Бывшая наследница Кая. В четверг тебе необязательно выигрывать все схватки. Тебе достаточно проиграть хорошо.

Вздохнув, я качаю головой.

– Проигрывать хорошо звучит как обычное поражение.

– Это не одно и то же, – тихо отвечает он, проводя большим пальцем по костяшкам моей ладони. – Поверь мне.

Мы останавливаемся посередине холла и смотрим вверх, на окна: солнце медленно поднимается, и первые утренние птицы встречают день. Я смотрю на Ника: он наклонил голову, его глаза закрыты, светлые волосы кажутся золотыми в утреннем солнце. Его лицо будто подсвечено изнутри. Я пытаюсь представить его таким, как король на картине, благородным и строгим. Я почти это вижу. Особенно после сегодняшних событий. Может, стоит попытаться ему рассказать. Объяснить, что со мной случилось.

– Ник?

– М?

– То, что сделал Сэл, было неправильно… – Ник напрягается, но смотрит на меня, склонив голову. От его взгляда, в котором можно увидеть страх и стремление защитить, у меня перехватывает дыхание. Мое сердце, которое Уильям назвал медленным, пробуждается, как солнце, и гулко стучит в груди. Я не обращаю на него внимания, просто говорю то, что должна сказать: – Но я и правда вру людям. Я здесь не для того же, что и другие, и мы оба это знаем…

Глаза Ника – как два синих полумесяца, и они ярко сияют.

– Что ты имеешь в виду?

Что я имею в виду?

– Что в его словах была доля правды. Мне здесь не место. Я… помеха.

Эти слова кажутся правдой, как только я произношу их вслух.

Ник отклоняет голову назад, словно я дала ему пощечину, а его глаза вспыхивают.

– Сэл использовал свою силу, чтобы непосредственно угрожать члену своего капитула! Если бы ты была легендорожденной, его Обет служения сжег бы его заживо. Ты хоть понимаешь, что мой отец сделал бы с ним, будь он там?

Я моргаю, потрясенная его горячностью.

– Да. Но он считал, что я здесь, чтобы навредить тебе, Ник! Он просто делал свою работу. Ты сам сказал, я аномалия. То, на что я способна…

Он прижимает палец к моим губам.

– Не здесь.

Он прав. Эхо наших слов разносится по холлу, и кто-то наверху, открыв дверь, вполне может услышать. Я понижаю голос.

– Сэл не причинил мне вреда.

– Но ты пострадала из-за него! – громким шепотом настаивает он.

– Нет, вовсе нет, – возражаю я.

Он недоверчиво смеется и, отпустив меня, запускает в волосы обе пятерни.

– Как это получилось, что ты теперь его защищаешь?!

– Вовсе нет, – вздыхаю я. – Сэлу не следовало напускать на меня своего пса, но его бдительность оправданна. Ты не видел этих адских лисиц, Ник. Они пожрут оружие и броню легендорожденного, украдут их. Оставят всех вас беззащитными…

– И именно поэтому мне нужно доверять королевскому магу, – огрызается он. – А прямо сейчас я не доверяю ему. Не доверяю!

– Но…

Он хватает меня за руки, его взгляд в полумраке становится умоляющим.

– Бри, если Кэмланн грядет и я стану королем, мне придется принимать тяжелые решения. Но эти решения никогда не обратят нас друг против друга, уподобив тенерожденным. Я не стану лидером, который позволяет нашим врагам превратить нас в безрассудных монстров, а именно это допустил Сэл сегодня. Он позволил своему гневу и страху исказить его восприятие фактов, превратив в худшую версию его самого. Если он поддастся… – Ник замолкает. Сжимает мои пальцы, поворачивая их так, чтобы прикоснуться губами к тыльной стороне ладони. – Это будет не тот воин, которого я готов взять на битву.

Эти слова отдаются в моей груди.

– Что ты имеешь в виду? Что ты собираешься делать? Ты… ты можешь…

Он прислоняется своим лбом к моему и глубоко вздыхает.

– Я не знаю, что я буду делать, Би. Прямо сейчас я знаю только одно: нам обоим нужно отдохнуть. Мы были на ногах всю ночь. Тебе нужно восстановиться. Твой тренер будет здесь через двенадцать часов, а к обеду я позвоню отцу… – Он снова нежно целует меня в щеку. – Давай я отвезу тебя домой?

Я слабо киваю, потому что Ник прав. Мы оба устали, и, возможно, прямо сейчас и правда не лучшее время, чтобы вести серьезные обсуждения о том, как управлять королевством, наказывать королевского мага, и о том, что превращает человека в монстра.

Но в том, как я чувствую себя сейчас – как я сейчас чувствую все, – нет вообще ничего правильного.

32

Слава богу, что существуют субботы.

Я сплю до полудня и даже тогда выбираюсь из кровати только потому, что мочевой пузырь и урчащий живот поочередно напоминают о себе уколами дискомфорта. Я смотрю на отражение в зеркале в ванной и вздрагиваю.

Уильям, может, и исцелил мои раны, но я по-прежнему выгляжу как человек, который дрался с адскими тварями. Думаю, этого даже эфир не исправит. С запутанными, слипшимися от пота волосами под шарфом, мешками под глазами и несвежим дыханием я сама кажусь себе адским созданием.

Горячий душ, зубная паста, немного воды и кондиционера для волос творят чудеса. Я стою, завернувшись в полотенце, чувствуя, как вода стекает по шее, когда мне приходит групповая рассылка с неизвестного номера.

«Это Тор, пажи. Ужин в 17:00, а тренировочные залы открываются в 18:00. К нам присоединятся сеньоры Робертс и Хановер. Оденьтесь соответственно. Не опаздывайте. Не подводите нас».

Проходя по сонному кампусу к столовой, я чувствую, как меня наполняет тихое благоговение перед тем, как мир продолжает жить своим чередом после всего, что случилось со мной за прошлую неделю. Технически до начала осени три недели, но подавляющая летняя жара уже рассеивается. Небо спокойного синего цвета, с несколькими облаками, и на улице достаточно холодно, чтобы надеть свитер. Где-то вдалеке духовой оркестр Tar Heels репетирует перед завтрашним домашним матчем. Я прохожу мимо незнакомых ребят, которые раздают флаеры студенческой группы. Постоянный поток студентов растекается по лужайке – к библиотеке, чтобы заниматься, ведь, что бы со мной ни происходило, занятия продолжаются. Во вторник тест по английскому, к которому я еще не готовилась. В четверг испытание, к которому я тоже не готова. Ник – мой бойфренд? Соучастник? Товарищ по заговору, которого я хочу поцеловать снова? – в одном наследнике от того, чтобы взойти на трон современного королевства. Маг-полудемон утверждает, что я могу создавать мистическую энергию, и он может быть прав, но даже если это так, я понятия не имею, кто я. Все это так, и все же… планета по-прежнему вращается.

Телефон вибрирует в руке. Это Патрисия, она спрашивает, можем ли мы встретиться для внепланового сеанса в ботаническом саду сегодня в час дня. Я все равно вышла в кампус, так что соглашаюсь.

Принимая душ, я решила, что, даже если я не знаю Патрисию хорошо, я доверяю ей. Сэл сказал, что мое алое пламя нарушает законы эфира, как мерлины их понимают. Что ж, Патрисия действует за пределами правил Ордена и использует корень способами, которые, вероятно, тоже нарушают их законы. Возможно, она не любит Орден – и есть за что, честно говоря, – но она рассказала мне больше о тайной жизни мамы, чем мог кто-то из Ордена. Понимание моей магии может быть ключом к пониманию магии мамы – а затем и того, как она вообще перешла дорогу Ордену.

Ник тоже мне пишет.

«Только встал. А ты?»

«Тоже. Иду пообедать. Хочешь встретиться?»

«Прости, не могу. Скоро папа позвонит, нужно рассказать ему, что было вчера. Будет неприятно».

Я морщусь. Представить не могу, что скажет лорд Дэвис. Интересно, собирается ли Ник рассказывать отцу про все, что произошло со мной и Сэлом, или утаит кое-какие детали. Я уже подхожу к дверям столовой, когда меня осеняет, что из нас двоих только у меня есть причина скрывать что-то из того, что случилось прошлой ночью. Ник не знает об алом магическом пламени, так что у него нет причин что-то скрывать от отца. Меня напрягает, что, хотя я знаю, что он сохранит мой секрет, я еще не готова поделиться им с ним. Но, по крайней мере, так ему не придется лгать из-за меня. А это ему и раньше приходилось делать нередко.

Съев два бургера и большую порцию картошки с сыром, я направляюсь к ботаническому саду, чтобы встретиться с Патрисией.

Добравшись туда, я замечаю, что рядом с ней сидит молодая темнокожая девушка лишь на несколько лет старше меня. У нее большие темные глаза, круглые очки, красно-коричневая кожа и волосы, которые плотно и гладко облегают ее голову, превращаясь в широкий мягкий пучок на макушке.

– Бри. – Патрисия встает, а следом и эта девушка.

– Это Мария, она учится здесь на третьем курсе и тоже практикует.

Я смотрю на Марию, меня переполняют зависть и любопытство, открывающие старые раны. Она знает корень, потому что ее мать научила ее.

Я могла бы быть ею.

– Разве терапия не предполагает конфиденциальности?

– Это будет… необычный сеанс. После того, что случилось вчера на кладбище, я поняла, что нам может понадобиться помощь, чтобы до конца разобраться в истории твоей матери и в твоей собственной. Я попросила Марию присоединиться к нам сегодня, чтобы обсудить кое-что из того, что ты увидела во время прогулки по воспоминаниям. Она сохранит в тайне все, что ты скажешь. Извини, что застала тебя врасплох. – Ее извинение звучит искренне. – Я до последнего не знала, сможет ли Мария присоединиться к нам. Но мы можем встретиться и наедине, если ты хочешь.

В ее лице нет ни подвоха, ни намека на манипуляцию. Она действительно предлагает выбор. И Мария согласно кивает. Я могу попросить ее уйти, если захочу. Но тогда я не получу ответов.

– Все нормально, – бормочу я.

Мария улыбается, делает шаг вперед и протягивает руку.

– Привет, Бри. – Когда я трясу ее руку, ее черные зрачки расширяются. – Ух ты. Смерть хорошо знает тебя, – объявляет она. Ее голос звучит низко и хрипло.

Я отдергиваю руку, чувствуя, как дрожь пробирает ее вплоть до недавно зажившего локтя.

– И я рада познакомиться…

– Извини, – виновато говорит она, тряхнув головой. – Я медиум. Не хотела тебя пугать.

Мои глаза расширяются.

– Ты можешь говорить с мертвыми?

– Может, нам сначала стоит присесть? – вмешивается Патрисия, показывая на одеяло рядом со скамейкой. На нем стоят три коробки с едой из столовой.

Мария, не возражая, подчиняется Патрисии, так что, кажется, от меня ожидают того же. Патрисия аккуратно подгибает ноги и расправляет юбку, в то время как Мария устраивается, скрестив ноги. Одеяло мягкое и потертое, а трава и земля под нами хранят жар полуденного солнца.

После того как я отказываюсь разделить с ними обед, Мария тянется к одной из коробок.

– Ты участвуешь в ДТС?

– ДТС?

Она доброжелательно улыбается.

– Движение темнокожих студентов. Мы собираемся, чтобы вместе поесть, проводим мероприятия, и у нас есть голос в профсоюзе, журнал, рабочие группы, комитеты. Очень круто. Много способов поучаствовать.

– Я не знала про ДТС, – тихо отвечаю я, ерзая на одеяле. Еще одна группа, еще одно место, которому можно принадлежать, только на этот раз несекретное. Я слышу голос отца: «Тебе нужно сообщество, Бри».

Поняв мои эмоции по выражению лица, Патрисия ободряет меня:

– Бри, еще только первая неделя занятий. Не стоит корить себя, если ты еще не выяснила все и обо всем.

Мягкая благосклонность и теплота их лиц покоряют, и на моем лице против воли возникает выражение благодарности. Глубоко вдохнув, я криво улыбаюсь Патрисии. Мария рассказывает мне больше про ДТС и приглашает меня на встречу на следующей неделе, а я спрашиваю о ее специализации, поскольку, кажется, этот вопрос в кампусе всегда задают первым.

– История искусства, – отвечает она в перерывах между порциями ростбифа. – Родители были не в восторге, когда я им об этом сообщила, но этим летом я училась в Париже, проходила стажировку по кураторству и архивистике в Музее д’Орсэ. Это помогло.

– Могу представить. – Учиться за границей мне вообще не приходило в голову. Студенты программ раннего обучения не могли подавать заявку на обмен через Каролинский университет, но для старших курсов такие возможности существовали.

– А как насчет тебя?

– Я на раннем обучении, так что у меня пока еще нет специализации. У нас много вводных курсов и занятия по свободным искусствам.

Мария наклоняется вперед, всматриваясь в мое лицо, в ее лице проступает тревога.

– Ты так юна! Я не сообразила.

Я пожимаю плечами.

– Я высокая.

– Нет, – отвечает она, прекращая есть сэндвич. – Я не про это. Я имею в виду, что ты настолько молода – и при этом знакома со смертью.

Я никогда не слышала, чтобы кто-то говорил что-то подобное со времени похорон. Я смотрю то на одну, то на другую и вижу в них обеих жалость. Я укрепляю стену и только потом спрашиваю:

– Извините, а как вы собирались мне помочь?

Патрисия откладывает в сторону сэндвич.

– Бри, во время нашей вчерашней прогулки мне стали ясны несколько вещей. Во-первых, у тебя самой есть ветвь корня – та, что дает тебе способность видеть его в чистой форме. Во-вторых, то, что ты открыла мне в воспоминании Луизы, – что ты знакома с Орденом Круглого Стола. Если это правда, то ты сидишь здесь только по одной причине – Орден не знает, на что ты способна. Я права?

Я поеживаюсь под ее взглядом, но киваю.

– Это радует, – вздохнув, говорит Патрисия. – Тяжелый опыт научил наших людей прятать способности от них, даже когда мы работали в их домах и ухаживали за их детьми.

Я не подумала об этом и теперь чувствую себя глупо, что не спросила раньше. Как именно мастера корня все это время прятали способности от наследников, оруженосцев, пажей… и от всех, кто принес Первый Обет и получил видение? Патрисия понимает вопрос по моему лицу.

– Мы можем быть почти невидимками, когда нужно, – сухо говорит она. – Искусство корня знает об их происхождении, их миссии и о том, как они используют эфир, чтобы находить существ с перекрестков. Также мы по опыту знаем, что они делают с чужаками, использующими силу. Как они забирают их, запирают или что-то еще хуже.

– Я не рассказывала о вас никому в Ордене, – быстро отвечаю я, – если вы об этом переживаете.

Она кладет ладонь поверх моей.

– Я думаю, ты этого не сделаешь. Но ты по-прежнему в опасности каждый раз, когда оказываешься рядом с ними.

– Я знаю, – тихо произношу я.

– Тогда зачем? – спрашивает Мария, на ее лице написана растерянность. – Скрывать, кто ты на самом деле, проводить время в мужском клубе. Искажать себя, придавая удобную для них форму? – Она морщит нос. – Звучит утомительно.

Неожиданно я ощущаю ком в горле. Ведь она права. То, как Воугн по-прежнему смотрит на меня. То, что сказала Тор в ночь перед моим Обетом. То, как на меня смотрят пажи, выбывшие из испытания, но все равно предпочитающие держаться рядом с Ложей. Сколько энергии я потратила, чтобы понять, думают ли они так же, как Воугн, о том, почему я оказалась пажом Ника – что дело в поле, в расе или и в том, и в другом. Это выматывает – соблюдать правила Ника и одновременно те, которые я установила сама для себя. Я могла бы возразить, что в Ордене тоже не все белые, что там есть Сара, но потом вспоминаю, что она сказала о своем отце и торжественных ужинах, и снова чувствую усталость. Они оба проделывают тот же трюк, что и я: пытаются понять, как выжить в воде, где точно есть акулы, – потому что иначе никак.

Но с Марией и Патрисией я не ощущаю ничего подобного. Элис – мое безопасное пространство, мой дом, и так будет всегда. Но прошли месяцы с тех пор, как я находилась среди только темнокожих женщин, и это не просто безопасно, это… освобождает.

Мне кажется, что, если совру им сейчас, это станет последней соломинкой, которая сломает мою спину. А я не могу этого допустить. Не сейчас.

– Я не верю, что смерть мамы была несчастным случаем, – начинаю я, и их глаза расширяются. – На прошлой неделе я… кое-что вспомнила. В ночь, когда она умерла, один из их магов – мерлин – стер память мне и моему отцу, когда мы были в больнице, и я не знаю почему. Я считаю, что Орден мог убить ее, что что-то случилось, пока она училась здесь, и это превратило ее в мишень для них. Я вступила в Орден, чтобы выяснить правду, но я не с ними. Я против них.

Наступает тишина. Ветер поднимает шаль Патрисии, треплет волосы мне и Марии. Ни одна из них не отрицает моих подозрений и даже не подвергает их сомнению. На их лицах мелькает одна и та же эмоция, но слишком быстро, чтобы ее распознать.

Патрисия заговаривает первой:

– А у тебя есть доказательства?

– У меня есть воспоминания Рут о том, что случилось в кампусе, когда мама была здесь. Если я пройду их испытания, я получу титул в их мире и они будут мне доверять. Я смогу задать больше вопросов, и тогда я получу доказательства.

– Ты ищешь мести?

Я прикрываю глаза. Это слово я никогда не произносила. Но мне это было и не нужно, да? Оно в каком-то смысле всегда было во мне. Месть, справедливость. «Но даже этих слов недостаточно», – шепчет тихий голосок. Они недостаточно глубоки. Недостаточно масштабны.

Что я сказала Нику? Наказать их за то, что они сделали. Наказать подходит лучше. Наказать – это правильно.

– Бри? Ты этого хочешь?

– Я хочу узнать, кто за это в ответе. – Слова рождаются быстро, из тихих мыслей, погребенных глубоко. – Я буду использовать свой дар корня, титул, который я получу, и любые связи, чтобы справедливо наказать тех, кто в этом виновен.

Патрисия пристально рассматривает меня.

– Ты сказала, что можешь противостоять их гипнозу?

– Да, если захочу. – Патрисия и Мария встревоженно переглядываются. – Что-то не так?

Патрисия хмурится еще сильнее.

– А что еще ты умеешь, Бри?

Я рассказываю ей все. Что дело не только в видении или сопротивлении месмеризму. Что я чую магию. Что я могу ощутить взгляд Сэла. И наконец, я рассказываю им об алом магическом пламени.

Мария уже давно сидит с открытым ртом, но магическое пламя, наверное, окончательно ее ошарашило.

– Вот черт.

– Не выражайся, – упрекает ее Патрисия, но на ее лице написаны примерно те же эмоции. Она скрывает дрожащие пальцы в бордовой шали, наверное, чтобы я не заметила.

– И ты никогда не обращалась к предкам, чтобы делать все это?

– Нет.

– Если ты не просишь у них силы взаймы, значит, они как-то связаны с тобой.

– Связаны со мной… – Я запинаюсь и трясу головой. – Нет. То есть если связаны, то кто это сделал? – Ее предупреждение об Ордене и его возможностях вдруг снова вспоминается мне. – Вы думаете, я маг крови? Нет, я никогда…

– Я понимаю, – произносит Патрисия. – Именно поэтому сегодня я попросила Марию прийти. Чтобы получить ответы.

Мария кивает Патрисии.

– Теперь я точно понимаю, – отвечает она, а затем показывает на меня. – Тебе нужно поговорить со своими предками.

Я смотрю то на одну, то на другую.

– Вы серьезно, да?

Мария дергает уголком рта.

– Им, на той стороне, доступно больше знаний, чем нам. Когда мисс Хартвуд позвонила сегодня утром, я разложила подношения для своей бабушки, чтобы она наделила меня даром. Иногда, если везет, я могу помочь и другим людям поговорить с предками.

У меня перехватывает горло, желудок сжимается, а пальцы вцепляются в землю рядом с коленями. Я смогу увидеть маму? Поговорить с ней, как я говорила с Луизой? Спросить ее, что случилось той ночью?

– Ты… поможешь мне поговорить с мамой? Увидеть ее снова?

Мария хмурится, и я понимаю, что она ожидала этого вопроса.

– Я могу помочь тебе призвать твоих предков, но я не выбираю, кто ответит.

Я киваю, смаргивая слезы. Грудь заполняют острая боль потери и неожиданное чувство облегчения. Когда я представляю, что увижу маму снова, – что раньше я считала невозможным, – мне кажется, будто на волю рвется одновременно тысяча слов. Столько, что я вообще не могу говорить.

Словно прочитав мои мысли, Патрисия наклоняется вперед и касается моего колена.

– Любовь – это могучая сила, более могучая, чем кровь, хотя обе они текут сквозь нас, как реки. Она может ответить тебе, но даже если и нет, она все равно тебя любит.

Я киваю; эмоции клубятся внутри, как ураган.

– Как это работает?

Мария складывает руки на коленях.

– Я усиливаю связь между членами семьи, а потом делаю запрос. Вроде локатора. Возможно, ответит твоя мать, возможно, кто-то из прабабушек или прапрадедушек, а может, и кто-то еще более древний. Если сигнал будет достаточно сильным, я могу помочь тебе говорить с ними.

Прикусывая нижнюю губу, я задумываюсь – вдруг мама не захочет ответить на мой призыв? Может, она до сих пор сердится на меня, как в ночь перед смертью? Гордилась ли она тем, что я делаю? Попросила бы меня остановиться? Остановилась бы я, если бы она попросила?

– Хорошо, – тихо говорю я.

Мария жестом показывает мне повернуться лицом к ней. Наши скрещенные ноги соприкасаются, колено к колену. Она берет меня за руки и закрывает глаза. Патрисия ободряюще кивает, и я закрываю глаза тоже.

– Начнем не спеша, Бри, – говорит Патрисия. – Просто сфокусируйся на любви к маме.

Я извлекаю из памяти мамин образ, и тут же приходит боль. Я вижу ее в любимом летнем домашнем платье, как она расхаживает по дому, открывая окна. Она бездумно что-то напевает. Я читаю книгу, лежа на кушетке в гостиной, и когда она протягивает руку у меня над головой, чтобы открыть окно, то смотрит вниз на меня широкой белозубой улыбкой, светящейся на фоне медно-коричневой кожи. За стеклами очков в уголках ее глаз живут любовь, гордость и понимание. Я улыбаюсь, посылая ей любовь в ответ, но она превращается в нечто другое, нечто острое.

– Спокойно, – шепчет Патрисия. – Сконцентрируйся на любви к ней. А теперь представь, как эта любовь простирается к твоим бабушкам и дедушкам, а потом еще дальше, как крепкая нить, соединяющая поколения. Мария будет следовать по ней.

Как линии династий в Ордене.

Я изо всех сил стараюсь выполнять ее инструкции, представляя бабушку, какой ее описывала мама, но как только я это делаю, меня пронзает скорбь.

Патрисия, должно быть, чувствует мою боль, как и всегда.

– Бри, все в порядке. Дыши медленно. Мы рядом. Ты не одна.

Я не слушаю. Я могу думать лишь о потере. Как я потеряла мать, как мать потеряла свою мать. И о том, что я не рассказала Патрисии: что моя прабабушка умерла до того, как родилась моя мать. Никто из нас не знал своей бабушки.

Мария глухо всхлипывает.

– Там есть колодцы, источники жизни, и они глубоки, но все они отделены друг от друга, отсечены друг от друга.

Потому что смерть разрушает наши связи! – хочется крикнуть мне. Смерть – это не нить. Это острое лезвие, которое рассекает нас. Смерть отделяет нас друг от друга, и она же сближает нас. Как бы сильно мы ее ни ненавидели, она любит нас сильнее.

Мое сердце бьется в ее ритме.

Одна мать, две матери, три матери. Их нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Мария вскрикивает и выпускает мои руки. Открыв глаза, я вижу, как она сидит, широко открыв глаза, а ее грудь поднимается от быстрых вдохов.

– В твоей семье случилось что-то ужасное… да?

Задыхаясь, я поднимаюсь на ноги, кружится голова.

– Бри? – Патрисия тянется ко мне, но я не могу на нее смотреть. И на Марию тоже. Патрисия снова и снова окликает меня по имени, но ее голос звучит все дальше и дальше – и неудивительно, потому что я убегаю от нее. Снова.

Я чувствую себя трусихой, но я не останавливаюсь.

33

После встречи с Патрисией и Марией я несколько часов не отвечала на их звонки, попыталась подремать, но устала от этого еще сильнее. Я прибываю в Ложу совершенно незаинтересованной в том, чтобы сидеть за столом и с кем-нибудь вежливо болтать. Ника нигде не видно.

«ЗАНЯТ» —

только и написал он. Ничего страшного, я все равно не настроена на разговор.

Меню впечатляет: коктейли с креветками на краю миниатюрных бокалов с красным соусом; овощные крюдите[14] в два ряда на серебряных блюдах; красные и белые сезонные цветы, расставленные между корзинами с теплыми роллами, кростини[15] и багетами, пропитанными оливковым маслом. На белом блюде разложены поджаренные кусочки ананаса и дыни в шоколаде.

Прямо сейчас меня все это не привлекает.

Я не перестаю думать о том, как Мария и Патрисия смотрели на меня, когда я сказала им, что Орден убил маму. Я по-прежнему вижу их глаза: они, может быть, и поверили в мою историю, и они сочувствуют, но считают, что мне нужно это принять.

Их ответвления корня делают их ближе к смерти, так что, может быть, для них принятие возможно, но я не они.

Я дочь, у которой отняли мать.

Принятие, решаю я, для людей, чьи родители просто умерли, без причины. От несчастного случая или болезни. В случае убийства принятие невозможно.

То, что сделала Мария, заставило покрыться трещинами мою стену и напомнило о Бри-После, резкой и язвительной, пытающейся выбраться на поверхность. Я не пытаюсь починить стену. Я просто позволяю себе чувствовать. Более глубоко, чем когда-либо. Я чувствую присутствие смерти в груди. Смерти мамы, бабушки, прабабушки. Теперь, когда я держу в себе все эти смерти, как я могу просто принять их?

Если чему Орден и научил меня, так это тому, что я наследница своей семьи. Сражаться за них – мой долг.

Я так часто бывала в лазарете в подвале Ложи, что начала воспринимать весь этаж как «этаж Уильяма». Я совершенно забыла, что там находятся еще и тренировочные залы.

Хотя мы под землей, потолок самого большого зала в трех с половиной метрах над нами. Здесь легко поместятся все члены капитула и еще человек двадцать. Но сегодня здесь всего шесть пажей, которые остались в состязании. Они разошлись по залу, ожидая тренеров.

В центре на большом квадратном мате нарисованы три концентрических круга. Самый маленький в середине белый, следующий синий, а последний – почти пятнадцать метров в диаметре – красный.

У дальней стены стойка с разнообразным металлическим оружием. Длинные деревянные посохи с серебряными рукоятями, четыре комплекта серебряных луков с колчанами и серебряными стрелами под каждым, дубины, мечи и кинжалы.

Я напоминаю себе, что мне не нужно побеждать, чтобы пройти. Мне просто нужно проиграть хорошо.

Дверь распахивается. Входят мужчина и женщина, обоим за тридцать. Мужчина высокий и широкоплечий, с коротко подстриженными светлыми волосами. Женщина выше Ника, а ее черные волосы пострижены и уложены в короткий тугой узел. Оба одеты в дорогую спортивную одежду и поношенные кроссовки, которые поскрипывают при ходьбе.

– Построиться, – рявкает мужчина, показывая на одну из сторон мата. Мы торопливо бежим туда. Если глаза – это окна, то у этого человека они крепко заколочены, так что внутрь не заглянуть. – Меня зовут сеньор Оуэн Робертс, я оруженосец павшего наследника Борса. Это Джиллиан Ханновер, сеньор Кая.

Павшего наследника. Каково это – потерять в битве того, кому ты служишь? Внезапно его жесткое выражение лица приобретает новый смысл.

А Джиллиан, бывший тренер Ника, относилась к пятому рангу и никогда не была пробуждена, но в ней не заметно ни малейших признаков слабости или неумелости. Ник сказал, что она выполняла задания с пятнадцати лет. Регенты отправляли ее сражаться с тенерожденными по всему миру, как и мерлинов.

Другими словами, они оба довольно смертоносны.

– В течение пяти следующих вечеров мы будем наблюдать за вашей подготовкой к испытанию боем и помогать с обучением при необходимости. – Последнюю фразу Джиллиан произносит, глядя на меня, и приходится собрать все усилия, чтобы не отвести взгляд в смущении. Где-то слева фыркает Воугн. – Также мы будем судьями на испытании, чтобы члены капитула и три наследника, которым нужны оруженосцы, смогли оценить ваши схватки как зрители.

Когда Джиллиан делает шаг вперед, заметно, что на левую ногу она опирается иначе: она носит протез. Может быть, она всегда его использовала, а может, пострадала в битве.

– Все наследники должны владеть длинным мечом, но не каждый наследник унаследует такой от своего рыцаря. Вам, как оруженосцам, нужно продемонстрировать владение оружием, которое использует ваш наследник, поскольку, когда между вами появится связь, вы будете создавать из эфира одно или два таких оружия. Кто может рассказать о родовом оружии династий Артура, Оуэна и Гавейна?

Воугн отвечает подробно, словно читая книгу:

– Наследники династии Артура получают увеличенную силу и интуитивное понимание военной стратегии, а также способность использовать Экскалибур. Будучи таковым, наследник Дэвис использует длинный меч. Наследники Оуэна наследуют конструкт – фамильяра Рыцаря Льва – и используют квотерстафф. Наследники Гавейна получают исцеление, силу в полночь и полдень и двойные кинжалы.

– Очень хорошо. – Джиллиан кивает, быстрым взглядом оценивая Воугна. – В течение следующих трех вечеров мы будем начинать вечер с демонстрации, воспроизводя поединки, которые ждут вас в четверг вечером. В них пажи будут драться с пажами, и они будут построены так, что у каждого из вас будет возможность продемонстрировать свою силу – или слабость – с разными видами оружия.

Я жду, что Джиллиан и Оуэн вступят в круг для спарринга, но тут дверь с грохотом распахивается, и в комнату входит Сэл в свободных штанах и черной футболке.

Королевский маг притягивает всеобщее внимание словно магнит, но он проходит мимо пажей, не говоря ни слова, его лицо словно маска. Подойдя к маленькому кругу, он призывает вращающийся синий эфир в одну ладонь, а другой растягивает его, пока он не превращается в сверкающий квотерстафф. Встав в белом кольце, он поворачивается к тренерам и перебрасывает сверкающее оружие из руки в руку за спиной, а затем перед грудью.

Я не видела его с предыдущего испытания. Все остальные видят его, как обычно, задумчивым и невозмутимым, но я вижу, что это только фасад: его магия пахнет остро и терпко.

Сэл в ярости.

Я медленно глубоко дышу через рот, чтобы не чувствовать запах его гнева. Я добавляю к своей стене скотч, клей, шпаклевку и гипс, потому что внутри меня Бри-После реагирует на него. Она тоже жаждет ярости.

– Мы с Сэльвином продемонстрируем схватку на квотерстаффах, – говорит Оуэн. – Пажи, которые рассчитывают на династию Оуэна, пожалуйста, будьте внимательнее. Посмотрите, как мы демонстрируем скорость атак и приемы, которые позволяют защититься от тенерожденного противника, которого Сэльвин сейчас изобразит в образовательных целях.

Тренер явно знает, что Сэл отчасти демон, но остальные, похоже, не в курсе. Кроме меня. Я отстраненно задумываюсь, стоит ли предупредить Оуэна. Крикнуть ему, что лучше пересмотреть расписание, остановить схватку до того, как она начнется. Сэл явно слишком зол. Другая, недавно проявившаяся, жестокая часть меня говорит, что не о чем беспокоиться. Если бы Оуэн знал, кто я, он бы, наверное, сдал меня, не задумываясь. Пусть Сэл его поколотит. А я посмотрю.

Они медленно начинают, переступают расчетливо, кружась один вокруг другого. Затем в какой-то момент Оуэн двигается вперед, и схватка начинается.

Я не могу отвести взгляд от Сэла. Его движения такие, какими мои не будут никогда: он рассекает воздух по дуге, наносит быстрые удары, его шест со свистом ударяется о шест Оуэна. Ник силен и готов к борьбе, а Сэл гибок, он сложен для ловкости и скорости. Он вообще не двигается как человек, и меня возмущает, что я когда-то считала его таковым.

Помещение наполняет громкий стук: шесты сталкиваются снова и снова.

Оуэн направляет взмах квотерстаффа в сторону ног Сэла. Сэл отпрыгивает – идеальным сальто назад на одной руке. Шест так и не попадает в цель. Оуэн оскаливается. Сэл с ухмылкой выпрямляется.

Оуэн меняет тактику, пытаясь нанести удар с размаху. Сэл плавно уклоняется, проскакивая под шестом Оуэна, огибает его, а затем, извернувшись, наносит удар Оуэну по ребрам. Оуэн охает, выпрямляется и обрушивает на противника вихрь атак.

Сэл отбивает каждый удар, взмах, рывок и выпад со сверхъестественной скоростью. Он использует шест на всю длину – вершину, середину, конец – и даже блокирует один из ударов Оуэна голой рукой.

Наконец Оуэн попадает. Он задевает плечо Сэла. Тот этого даже не замечает. Вместо этого королевский маг улыбается и низко взмахивает шестом, целясь Оуэну в лодыжки. Сеньор блокирует удар – с трудом, – поставив квотерстафф торцом на мат.

По-прежнему улыбаясь, Сэл оттесняет Оуэна к краю круга, словно хищник добычу, удерживая его молниеносными атаками. Оуэн едва успевает реагировать.

Наконец резкий удар по голове заставляет Оуэна опуститься на колени. Он поднимает руку, признавая поражение, и схватка заканчивается.

Присутствующие аплодируют, и Оуэн встает, поморщившись, по-прежнему тяжело дыша.

С помощью Джиллиан сеньор медленно отходит к двери, направляясь в лазарет Уильяма.

Стоя в кругу, Сэл невозмутимо наблюдает за тем, как они уходят. Он небрежно вращает шест, его лицо непроницаемо. В следующую секунду он выпускает оружие из руки и сжимает кулак, превращая его в пыль.

Он проходит мимо нас, достаточно близко, чтобы коснуться, но не удостаивает меня даже взглядом и выходит, не сказав ни слова.

Когда Джиллиан возвращается, она велит нам взять квотерстаффы и разбиться на пары по желанию. Всем, кроме меня.

Пока другие расходятся по залу, Джиллиан подходит ко мне, заложив руки за спину. Готова поклясться, с каждым шагом она прибавляет в росте.

– Ты – единождырожденная со стороны, которую поддержал Ник.

– Да.

– Я не буду делать тебе скидок.

– Я вас об этом и не прошу, – огрызаюсь я, не в силах сдержаться.

Она оценивающе осматривает меня, ее зеленые глаза скользят по рукам, плечам и фигуре. Затем она отходит к задней стене, к стойке с оружием, и возвращается с двумя деревянными учебными посохами, зажав их под мускулистой рукой. Когда она бросает мне один, я охаю.

– Что бы ты ни делала, задействуй все тело.

В течение следующего часа, пока все тренируются в поединках друг с другом, Джиллиан занимается со мной. Она показывает, как атаковать, обрушивая шест на голову противника, и как блокировать, поднимая его обеими руками над головой. Ее тяжелые удары вызывают резкую дрожь в моих руках. Я достаточно высокая, чтобы мои удары заставляли ее вытягиваться, но это мое единственное преимущество. Она вытирает мной пол, и я оказываюсь на пятой точке чаще, чем на ногах.

Когда Джиллиан объявляет перерыв, мои запястья и плечи болят.

– Теперь я покажу тебе, как двигаться, чтобы выжать максимум из каждого удара и блока. Правильное расположение ног дает стабильность и подвижность, так что ты можешь быстро перейти к следующему движению, будь то защита или нападение. Представь, что это танец.

Я опираюсь на шест, морщась от боли в боку.

– А не стоило тогда сначала научить меня движениям ног?

– Как твои лодыжки?

Я кручу ступней.

– Болят.

– Хорошо.

Я растерянно хмурюсь. Она улыбается, широко и жестоко.

– Дети быстрее учатся на плитках, чем на ковре. Теперь у тебя есть стимул освоить правильные движения.

Я представляю, как даю ей пощечину, но в моих же мыслях Джиллиан сбивает меня с ног еще до того, как я успеваю поднять руку. Она улыбается, словно точно знает, о чем я думаю.

Показав мне, как удерживать равновесие с шестом в разных положениях, она учит меня двигаться вперед и назад, не спотыкаясь и не падая. Разные хваты могут упрощать или усложнять движение.

К моменту, когда Ник заглядывает в зал, все суставы моего тела становятся болезненными и неуправляемыми. Живот болит. Ягодицы горят. Кожа между пальцами, кажется, порвется, если я расставлю их слишком широко. Я падаю на пол бесформенной грудой и смотрю на часы: прошло три часа, и уже почти десять.

– Как дела, Джилл? – спрашивает Ник.

Джиллиан бросает на меня короткий взгляд.

– Она хороша, примерно как ты… когда тебе было восемь.

Ник морщится.

– Это ее первая ночь.

Она пожимает плечами и выдергивает шест из моей руки.

Ник помогает встать, поддерживая меня, когда я подпрыгиваю на ушибленной ноге.

– В такие времена я могу сказать тебе только два слова.

– И какие же? – бормочу я.

– Уильям ждет.

В машине, когда Ник везет меня домой, я от усталости и эфирного дурмана проваливаюсь в сон. Ник дважды предлагает помочь подняться по лестнице, прежде чем мне удается отвязаться от него.

Образы, всплывающие в моих снах, сливаются друг с другом, как масло, разлитое на воде.

Я вижу маму, как она склоняется над столом и пишет. Когда она смотрит вниз и улыбается, я понимаю, что это воспоминание из детства.

Ее лицо погружается в знакомый сине-белый дым.

На мне сияющая эфирная броня. Металл сверкает на руках и груди. Безымянные, безликие регенты склоняются на коленях передо мной.

Люди в балахонах, играющие в бога.

Я направляю свой кристальный клинок на их шеи.

Рядом со мной вскрикивает Ник. У него такая же броня, Я его оруженосец. Но его меч в ножнах. Когда я тянусь к его руке, он отдергивает свою, словно не знает меня.

Я стою на четвереньках на кладбище, склонившись над землей и камнями, мои руки испачканы в крови.

Кладбище падает в бесконечную тьму, черную, молчаливую, удушающую.

В воскресенье я снова сплю до полудня. Пока я сплю, приходит сообщение от Ника.

«Нужно разобраться с делами Ордена. Попробую написать позже. Удачной тренировки сегодня!»

Когда я иду на обед, Патрисия пишет мне, спрашивая, можем ли мы встретиться, и я отвечаю, что не могу, поскольку нужно готовиться к тесту по английскому, и это правда. Кажется, я несколько дней не прикасалась к учебникам.

Я ожидаю, что Патрисия продолжит звонить или писать, учитывая, как я сбежала со вчерашнего сеанса «психотерапии».

Я не ожидала, что она придет ко мне в общежитие.

Я так сосредоточена на том, чтобы выйти из комнаты и направиться в библиотеку, что не замечаю, как она окликает меня по имени. У нее в руках телефон, словно она собиралась позвонить мне, чтобы я спустилась и встретилась с ней.

Вздохнув, я подхожу к ней.

– Не думала, что вы приезжаете к клиентам на дом.

Она улыбается.

– Обычно нет. – Я позволяю ей отвести меня на лужайку у тротуара. Сегодня на ней синие очки Carolina Blue, а шаль с лазурно-золотым растительным узором.

– Дайте угадаю. Вы здесь, чтобы посоветовать мне не убегать от своих чувств?

– На самом деле я просто хотела проверить, как ты после вчерашнего. Ты в порядке?

– Все нормально.

Я взваливаю сумку на плечо.

Она, кажется, хочет сказать что-то еще, но не решается. Вместо этого она крепче кутается в шаль.

– Я осознала, что наши сеансы оказались слишком нестандартными.

Я поднимаю бровь.

– Вы так думаете?

– Бри, прямо сейчас ты испытываешь страдания. Бо́льшие, чем я предполагала.

Я смотрю в небо.

– Разве суть скорби не в этом?

– Я думаю, сейчас ты страдаешь от травматического горя, и если ты продолжишь в таком же духе и дальше, у тебя, скорее всего, разовьется состояние, которое называется «постоянным комплексным расстройством тяжелой утраты». Панические атаки или что-то вроде них. Твой гнев, твое недоверие к новым людям, твоя одержимость обстоятельствами ее смерти и твоя неспособность жить будущим – это классические симптомы ПКРТУ.

Я смеюсь – неубедительно и презрительно.

– Ясно. Отлично.

Она настаивает:

– Терапия приносит пользу, только если пациент хочет, чтобы ему помогли освободиться от призраков, которые его преследуют. И я думаю, что во время вчерашнего сеанса мы коснулись твоего призрака.

– Моего призрака? – ошеломленно повторяю я.

– Эмоциональный призрак – это момент, событие или даже человек, который преследует нас, как бы далеко мы ни пытались убежать от него.

– Ясно, – рассудительно говорю я. – На эту загадку мне ответ уже понятен. Это момент, когда я узнала, что мама умерла. Очень просто.

– Не так быстро, – с доброжелательной насмешкой говорит она. – Хочешь узнать, Бри, как я нахожу призрака пациента? – Ранний утренний ветерок колышет краешек ее шали, и ткань мягко касается ее щеки.

На самом деле я не хочу знать.

Патрисия все равно продолжает:

– Я слушаю, о чем пациент не говорит. Призраки же невидимы.

– Ясно.

– А ты не говоришь о своей матери.

Я открываю рот, чтобы сказать: «Да говорю же, вот прямо сейчас», – но Патрисия поднимает ладонь.

– Ты, возможно, говоришь о ее смерти, но ты не говоришь о ее жизни. Это симптом того типа горя, который ты тоже переживаешь: неспособности осознать, что человек – это больше, чем его утрата. Что любовь – это не только потеря.

– Она не потеряна, – резко отвечаю я. – Она не просто ушла и где-то потерялась. Я ненавижу, когда люди так говорят.

– Тогда что же с ней случилось?

– А вы как думаете, что с ней случилось? Она умерла! И кто-то в этом виноват!

Она сжимает губы. В глазах Патрисии, скрытых за очками, проступает сталь.

– Искусство корня используется для исцеления, защиты и познания себя. То же можно сказать и о терапии. Но тебе ведь это не нужно, Бри?

Я не знаю, что на это сказать, и поэтому отворачиваюсь.

Она говорит спокойно, но ее слова падают, как тяжелые камни, прижимая меня к земле, утягивая в неведомые глубины.

– Даже если ты добьешься своей цели и найдешь доказательства, месть ее не вернет. Почему кто-то умер – это не тот же самый вопрос, что и почему его нет.

Бри-После кипит под самой поверхностью кожи.

– Я знаю, – отвечаю я сквозь стиснутые зубы, – но я почувствую себя лучше.

– Почему ты так думаешь?

Я моргаю.

– Разве не очевидно?

Патрисия прищуривается.

– Нет. Не очевидно. – Она поворачивается в сторону открытой площадки и поправляет шаль. – Мне пора. Извини, что застала тебя врасплох сегодня.

– Это все? – Я иду за ней, пока она спускается по ступеням. – Вы просто уйдете?

– Я позвоню папе на следующей неделе, чтобы порекомендовать ему другого психотерапевта, кого-то, кто специализируется на твоем состоянии.

– Что? – выпаливаю я. – Вы просто… избавитесь от меня? Почему?

Тогда она поворачивается и смотрит на меня так мрачно, как еще никогда не смотрела.

– Я думала, что смогу помочь тебе легче перенести скорбь, соединив с твоей матерью и нашим сообществом, но я совершила ошибку. Я привнесла искусство корня в наши сеансы, когда мне, возможно, не следовало бы этого делать, учитывая, что мама никогда тебя ему не учила.

– Значит, вы просто бросите меня? – говорю я, и в моем голосе внезапно пробиваются эмоции.

Она тяжело вздыхает.

– Бывают моменты, когда даже пассивная поддержка превращается в поощрение, а я не могу поддерживать то, чем ты занимаешься в Ордене. Не могу.

Мои руки сжимаются в кулаки.

– И вы не поможете мне разобраться, кто я?

Когда она заговаривает снова, ее голос полон печали:

– Я хочу, чтобы ты разобралась, кто ты. Мы все заслуживаем этого ответа и путешествия, которое требуется, чтобы его найти. Но я боюсь за тебя, Бри, и за путь, который ты для себя выбрала. Я знаю, что Орден столетия работал над тем, чтобы избавить наш мир от созданий, которые проникают из других слоев реальности и обретают материальную форму. Возможно, они сражаются с монстрами, но они не защитники.

– Потому что они – маги крови, и они украли свой корень, – отвечаю я.

– Мы одалживаем корень, потому что, если сохранять его в наших живых телах, возникает дисбаланс энергии. Мы называем магию крови проклятьем, потому что, если взять силу и не вернуть ее, возникает долг, а вселенная и умершие всегда истребуют его, так или иначе. Орден столетиями связывал силу со своим кровным наследием. Скажи мне, Бри, как ты думаешь, насколько велик их долг? Знаешь ли ты, как они его платят? Единственная валюта, которую принимает магия крови, – это смерть и страдания.

У меня внутри все переворачивается от ужаса.

– Пятнадцать веков.

Вот что Сэл сказал тогда в тоннелях. Все жизни и Обеты, и уплаченная тяжелая цена. И ослабление. Сотни жизней отняты. Прерваны раньше времени.

Патрисия берет меня за руку и на прощание коротко сжимает ее, а затем уходит, оставляя меня стоять на газоне.

34

Предупреждение Патрисии преследует меня остаток дня.

Но оно рассеивается, как только я вхожу в тренировочный зал, где пять пажей в предвкушении ожидают Джиллиан и Оуэна. Что-то случилось, но я не знаю что.

Грир и Уитти отводят меня в сторону, чтобы рассказать.

Вчера днем Уильям запретил Сэлу проводить Обет воина, чтобы связать Сар и Тор, пока он не успокоится – из-за чего Сэл разозлился еще сильнее. После этого Ник, Сэл и лорд Дэвис, как слышали остальные, имели долгий и напряженный телефонный разговор, который затянулся допоздна. Были крики. Даже возня. В итоге Сэл сломал стул и выбежал через входную дверь. Ника с тех пор никто не видел.

Джиллиан входит, как раз когда они заканчивают говорить, так что мне не представляется случая написать Нику и расспросить его. Учитывая горький привкус во рту после «разрыва» с Патрисией и беспокойство за Ника, остаток вечера проходит отвратительно.

Сэл и Джиллиан показывают нам, как обращаться с длинным мечом, и схватка заканчивается ничьей. Сэл снова ни с кем не говорит и, закончив, сразу же уходит.

Оуэн и Джиллиан выдают нам твердые, сделанные на заказ, полипропиленовые учебные мечи. Для меня это полная катастрофа – даже против деревянных манекенов, с которыми мы работаем первый час.

На второй час нас разбивают на пары, и это намного, намного хуже.

Джиллиан хватается за голову каждый раз, когда Уитти обезоруживает меня.

– Это продолжение твоей руки, Мэтьюс! – Когда я поднимаю руку, чтобы попросить Уитти о перерыве в третий раз за десять минут, и, запыхавшись, упираюсь руками в колени, Джиллиан ревет: – У тебя нет никакой выносливости, Мэтьюс! Что если ты понадобишься своему наследнику? Думаешь, сможешь попросить перерыв, если за тобой погонится gwillgi?

Мне хочется крикнуть ей, что я понятия не имею, что это такое, но вместо этого я с трудом выпрямляюсь, чувствуя, как сердце молотом колотится в груди, и начинаю снова.

Когда мы заканчиваем, я дважды звоню Нику, но он не берет трубку.

Когда я возвращаюсь, Элис занимается. Она сразу же замечает спортивную одежду, но у меня есть наготове ложь.

– Охота за трофеями, полосы препятствий и прочий дурацкий тимбилдинг. Ничего опасного, просто глупое посвящение. – Мне приходится приложить все усилия, чтобы не уснуть, пока ввожу ее в курс дела. Я рассказываю ей сокращенную версию «свидания» с Ником в баре, а она делится новостями об одноклассниках, оставшихся в нашем городе.

Ник отвечает, когда я уже погружаюсь в сон в кровати.

«Привет, папа прислал за мной самолет. Сказал, что мне нужно присоединиться к нему в Северном капитуле и предъявить себя остальным. Тут все идет к худшему, как и там. Врата открываются там, где мы их никогда не видели. Я вернусь к испытанию в четверг. Джиллиан хороша – доверяй ей. Ты справишься, Би».

Понедельник и кинжалы намного хуже, чем воскресенье и мечи.

Я проигрываю все схватки с Гриром. Он годы тренировался, а длинные руки и ноги дают ему дополнительное преимущество.

Затем Грир помогает дойти до Уильяма, чтобы тот занялся моим ушибленным копчиком и россыпью гематом.

По расчетам Джиллиан, если бы клинки были настоящими, мне бы вспороли живот тридцать раз.

Вернувшись домой, я заставляю себя ходить нормально, когда на меня смотрит Элис.

Во вторник демонстрации не проводят, но Сэл все равно является. Похоже, чтобы посмотреть.

Не он один. Воугн и Блейк, а теперь еще и Сидней, хмуро наблюдают из угла зала за моими упражнениями.

Мне не нужно, чтобы они произносили это вслух. Их взгляды и смех достаточно ясно сообщают: ни один наследник меня никогда не выберет.

Каждый вечер меня ждет один и тот же цикл: я убеждаю себя, что мне плевать на их мнение. Потом, поскольку я не привыкла проигрывать, возмущение скапливается внутри, выливается в конечности и горящие мышцы, и я заставляю себя стараться больше, тренироваться упорней. Потом, когда Уильям исцеляет мои раны – три сломанных пальца, сломанный локоть, ушибленную почку и ребра, – я вспоминаю, что не планирую оставаться. Что на самом деле это не моя жизнь. И цикл начинается снова.

Только Уитти и Грир, кажется, жалеют меня, но любое сочувствие, которое они позволяют себе во время нашего спарринга, тут же привлекает внимание тренеров, которые в наказание заставляют всех нас пробегать несколько кругов, делать отжимания или переворачивать покрышки.

Вечер среды проходит ужасно.

– Сидней, твоя очередь. Выбирай оружие.

Она подходит к стойке и выбирает квотерстафф. К этому моменту я уже знаю, что они с Блейком молча конкурируют за место оруженосца Пита, так что не удивлена ее выбором. Мы никогда не были подругами, но после случая с адским кабаном она, по крайней мере, обращалась со мной уважительно.

Я уже знаю, что сейчас Оуэн назовет мое имя. Нутром чувствую.

– Бри.

В конце строя Воугн гулко язвительно смеется.

– Помолчи, Шефер, – предупреждает его Джилл.

Грир пользуется моментом, чтобы наклониться поближе.

– Ты выше нее и достаешь дальше, но она это знает и будет наносить низкие удары.

Я благодарно киваю и направляюсь к стойке. Повернувшись к рингу, я вижу, что Сэл проскользнул в открытую дверь и уселся на скамейке рядом со стеной.

Оуэн объясняет правила схватки:

– Вы выигрываете матч, если противник сдался или вышел за линию.

Мы вступаем в синее кольцо и принимаем исходные позиции, держа шесты под углом, одна рука хватом вверх, другая вниз. Оуэн дает знак.

Сидней взмахивает квотерстаффом снизу вверх, я блокирую удар, прежде чем он достигнет моих ребер.

Она изящно отступает. Я бросаюсь вперед, целясь ей в плечо. Она блокирует. Контратакует низким ударом. Древесина ударяется о мои лодыжки, и боль вспыхивает, отдаваясь в коленях.

В ее глазах вспыхивает удовлетворение. Она ждала такого начала, и я послушно попалась в ловушку.

Я выпрямляюсь – ее шест летит к моей шее – и приседаю.

Вкладывая в удар весь свой вес, она целится мне в солнечное сплетение. Я блокирую, отталкивая ее шест влево. Она теряет равновесие, и я отклоняюсь вправо, заставляя ее упасть вперед. Она упирается шестом в мат перед самой синей линией, гася инерцию, прежде чем выкатиться с ринга.

Нужно было использовать эту возможность, чтобы бросить ее на мат.

Она отталкивается от мата, поворачивается на месте и разворачивает квотерстафф, целясь мне в висок. В панике я слишком сильно отклоняюсь назад. Она промахивается, но я падаю назад.

Ее оружие у моего горла.

– Сдавайся, – запыхавшись, выдыхает она.

Все произошло так быстро. Слишком быстро. Ее квотерстафф касается моего горла.

Сидней слегка надавливает на мою шею.

– Я сдаюсь! – рявкаю я, отбивая ее шест в сторону.

Несколько дней назад она помогла бы мне встать, пусть и без особой охоты.

Сейчас она лишь ухмыляется и отходит в сторону. Другие пажи негромко аплодируют ее выступлению.

Выругавшись, я перекатываюсь, чтобы подняться. Подобрав шест, я вижу, как Сэл смотрит на меня со скамейки: он наклонился вперед, опершись на колени, подперев подбородок ладонью. Я и забыла, что он там. По горлу и груди разливается жар, когда я понимаю, что он видел мой позорный провал, да еще и с тем же оружием, что выбрал он.

Грир побеждает Блейка с помощью учебного меча, обезоружив противника за несколько минут. Воугн использует массу и размер, чтобы выдавить Уитти с ринга, так что они успевают обменяться лишь несколькими ударами. Выругавшись, Уитти отбрасывает клинок – в таком гневе я его никогда не видела.

Джилл объявляет, что на сегодня хватит. Ее взгляд задерживается на мне, когда она напоминает всем, что мы можем использовать залы в любое время, если захотим потренироваться перед завтрашним испытанием.

Поджидая Грира у двери, я чувствую на спине взгляд Сэла. Я не говорила с ним всю неделю, и он будто ждет от меня чего-то.

Я вздыхаю.

– Знаешь что? Я задержусь немного. Проходи вперед.

Грир поднимает бровь, смотрит мне за спину – на Сэла, сидящего на скамейке, потом снова на меня.

– Уверена?

– Да, все в порядке.

Сэл ждет, пока шаги не стихают в коридоре.

– Ты хочешь стать оруженосцем? – Его голос раздается в нескольких сантиметрах у меня за спиной, и я вскрикиваю, хотя уже должна была ожидать, что он опять подойдет бесшумно.

Я хмурюсь, не зная, как ответить. Хочу ли я получить титул? Да, чтобы у меня было достаточно власти в этой иерархии, чтобы требовать от регентов аудиенции – и истины. Хочу ли я сражаться в этой войне в качестве оруженосца?

– Просто ответь, да или нет.

– Да, хочу.

Он хмыкает. Потом поворачивается, стягивает куртку и бросает ее на скамейку, а затем переходит к центральному рингу. Встает там в своей обычной черной майке и свободных штанах, вращая запястья и растягиваясь, так что узлы мышц выступают на предплечьях и бицепсах.

– Что ты делаешь?

– Я решил, что наблюдать настолько зрелищный провал будет слишком болезненно. Подойди сюда.

– Что?

Он закатывает глаза.

– Я предлагаю потренировать тебя, глупышка.

– А как же Бриана? Мне это больше нравилось, чем глупышка.

– Не тяни время.

Я бросаю полотенце на корзину с тряпками у двери.

– Я уж точно не позволю тебе тренировать меня.

– Почему?

– А почему ты это предлагаешь? Ты не можешь хотеть, чтобы я преуспела.

Он наклоняется, дотягиваясь пальцами до лодыжки, но я по-прежнему вижу приподнятые уголки его улыбающихся губ.

– Предположим, я сейчас не в восторге от нахалов и от того, как они используют чужие слабости. Завтра мне будет приятно увидеть, как те, кто унижал тебя, потерпят поражение.

Я выпячиваю подбородок.

– Я тебе не верю.

– Упрямое создание, – выдыхает он себе под нос. – Подойди сюда. Я серьезно. Обещаю.

Обещаю. Ник тоже так говорит. Как бы они ни отличались, они все же эхо друг друга.

Я медленно подхожу к рингу, переступаю белую линию и останавливаюсь перед ним.

Скрестив руки на груди, он строго смотрит на меня.

– Ты знаешь, почему над тобой постоянно одерживают верх на ринге?

– Потому что другие пажи учились сражаться много лет, а я нет.

– Нет. Дело в том, что другие пажи сосредоточены на схватке. А ты нет, потому что у тебя больше одной причины быть здесь. Кроме того, они хорошо знают свои сильные стороны и используют их. Я видел, как ты пробила дыру в адской лисице. Тот факт, что ты топчешься на месте всю неделю, говорит о том, что ты по-прежнему не можешь контролировать свой дар. Или не пытаешься. – Он усмехается. – Если бы я мог генерировать эфир, изготавливать его так, как делаешь это ты, я бы каждую секунду пытался повторить это снова.

– У нас разные приоритеты.

– Слабо сказано.

– Пока. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Подожди. – Он ловит меня за руку. Я смотрю на его пальцы, и он выпускает меня. – Я по-прежнему могу тебе помочь, вне зависимости от того, являешься ли ты эфирной топкой.

– Ты собираешься помочь мне выиграть состязания?

Он фыркает.

– О нет, у тебя и близко нет нужных навыков, чтобы выиграть хоть что-то. Я собираюсь помочь тебе проиграть менее ужасно.

– Ух ты. Ну ты и фрукт.

– Нет, – отвечает он, создавая в ладони крутящийся шар синего эфира. – Я просто наполовину демон.

35

Следующим вечером весь капитул толпится вокруг большого зала. Соревнующиеся пажи слишком нервничают, чтобы есть, но остальные наслаждаются куриными шашлычками с арахисовым соусом. Я изо всех сил пытаюсь сохранять спокойствие, хотя сердце гулко колотится в груди.

Сегодня испытание боем, и, хотя я по-прежнему чувствую себя неготовой, тренировка с Сэлом прошлым вечером по крайней мере дала мне надежду. Мы так и не вызвали снова алое пламя – и оба согласились, что это хорошо, учитывая, что испытания проводят прилюдно, – но он показал мне, как по-новому использовать свой рост и небогатый набор навыков.

Войдя, Ник тут же находит меня и отводит к балкону. Кажется, будто я не видела его много лет.

– Извини, что мне пришлось уехать без предупреждения. Папа просто хотел, чтобы я был рядом, а другие капитулы задавали вопросы про Стол, и… все плохо. Очень плохо. Простишь меня? – Отклонившись назад, он хмурится. – Ты выглядишь напуганной, Би. – Его глаза расширяются. – Сэл снова к тебе приставал?

– Не в таком смысле, – расплывчато отвечаю я. – Он… вчера дал мне несколько советов о том, как драться.

– Что? – Ник стискивает зубы. – Я приказал ему держаться подальше, не смотреть на тебя, не говорить с тобой…

– Все нормально. – Я сжимаю его руку. – Это было неплохо. Он правда помог.

Он все еще не верит, но напряжение отчасти отпускает его.

– И все же правило номер три по-прежнему действует. В особенности после того, как он проведет Обет воина для Тор и Сар сегодня. – В его глазах мрак и буря, тревога и напряжение. – Случилось что-то еще?

Каждый раз, думая о Патрисии, я испытываю одновременно злость и грусть.

– Помнишь, я говорила, что в кампусе есть кто-то, кто может мне помочь? Кому я доверяю?

– Так?

Наше время наедине подходит к концу. Головы присутствующих поворачиваются в нашу сторону.

– Я ошиблась. Этот человек мне не поможет.

Я вижу, что он искренне разочарован.

– Мне жаль, Би. Но все будет в порядке. Мы сможем… – Свет мигает, заставляя его замолчать.

Пора отправляться на испытание.

Помещение вокруг нас пустеет, и Ник прислоняется к окну. Моя рука в его руке по-прежнему скрыта от чужих глаз. Он смотрит, как остальные толпятся у выхода, пока я пытаюсь найти в происходящем хотя бы подобие смысла. Как только все уходят и дверь закрывается, он обнимает меня и утыкается лицом в волосы. Мгновение я сопротивляюсь, не готовая к близости, но как только он обнимает меня, я чувствую тепло, силу и безопасность. Сердце Ника бьется, и мое отвечает ему, словно пароль и отклик. Я готова расплакаться от облегчения.

– Тебе больно, и я не знаю, что делать. Пожалуйста, скажи мне, как я могу помочь.

– Не думаю, что ты можешь что-то сделать.

– Глубоко дыши, ладно? Это поможет тебе сохранять спокойствие.

Внутри вспыхивает раздражение. Глубоко дышать. Сохранять спокойствие. То же самое Патрисия говорила мне, когда я выходила из себя. Когда появлялись воспоминания, когда гнев и печаль окатывали меня волнами, каждая из которых была больше предыдущей, а она понятия не имела, насколько это было больно.

– Не говори мне сохранять спокойствие.

– Извини, – успокаивает меня он, целуя в лоб, а затем в висок. – Больше не буду так говорить.

– Я правда устала от людей, которые говорят мне сохранять спокойствие и делать чертовы глубокие вдохи.

– Ладно. – Он кивает, упираясь в мой лоб своим. – Тогда позволь мне просто быть рядом с тобой сегодня. – Он сует руку в задний карман и вкладывает в мою ладонь ключ.

Я опускаю глаза, вытирая слезы рукавом.

– Что это?

Он улыбается и с сомнением и радостью одновременно отвечает:

– Ключ от моей комнаты.

– И почему ты даешь его мне?

– После испытания мне нужно будет забрать папу из аэропорта. Четыре часа туда и обратно. После поединков ты можешь подняться наверх и подождать в моей комнате. Когда я вернусь, мы сможем поговорить о том, что происходит. Или не говорить.

– Не говорить? – Я поднимаю брови. Он сильно краснеет.

– Я не это имел в виду, – поспешно отвечает он, затем, помолчав, поясняет: – Или ты именно это и имела в виду? Что если мы не говорим, то занимаемся другими вещами?

Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться.

– На самом деле я сейчас ничего не говорила, Дэвис. Это все ты. – Смесь надежды и неуверенности делает его лицо еще симпатичнее. – Вот что я тебе скажу, – отвечаю я, сжимая в руке бронзовый ключ. – Я возьму это и подожду наверху, в твоей комнате, после того как Джиллиан надерет мне задницу, если ты разрешишь воспользоваться душем, пока тебя нет.

– Договорились.

Мы улыбаемся друг другу, и у меня возникает ощущение, что это мгновение принадлежит только нам. Это наша тайна. Бабочки крутятся в животе, потому что, хотя мы обмениваемся несколькими легкими поцелуями, ни один из них не был таким жарким и страстным, как тот, первый. Если я приму его приглашение, то смогу остаться в одиночестве в его комнате впервые со второго испытания. Ник смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах тоже мелькает осознание. Он тянет меня за пояс, так что мы оба выпрямляемся, раскрасневшись, и прижимает теплый большой палец к моей ладони, словно подтверждая обещание.

Нам понадобилась еще одна вспышка света, чтобы разделиться и разойтись в разные стороны, но теперь, направляясь к зоне подготовки, я могу ожидать хотя бы чего-то хорошего.

Арена для испытания боем находится в лесу недалеко от серебряной часовни. На тщательно утоптанной земле нарисован круг размером со среднюю окружность на матах. Вокруг него расставлены стулья и табуретки для зрителей.

Оуэн и Джилл расположились на противоположных сторонах арены, так что им хорошо виден центр. Я не знаю, где Сэл, но чувствую его взгляд сверху. Может, на дереве. Еще не совсем стемнело.

Шесть состязающихся пажей одеты в подобранные по размеру штаны, дающие максимальную подвижность, и рубахи цвета династии своего поручителя, украшенные его символом в центре.

Лишь на мне золотой цвет династии Артура.

Сэл сказал, что у меня слишком много причин находиться здесь. Раздробленные цели.

Сегодня я сфокусируюсь на одной и буду сражаться только за одну семью: за свою.

Схватки устроены так: каждый паж выходит на ринг трижды, а всего проводится девять схваток. Когда на ринге появляется первая пара, Ник смотрит мне в глаза и подмигивает. Он никогда не видел, как я дерусь, и его спокойная уверенность в моих способностях помогает собраться.

Сидней легко расправляется с Гриром с помощью квотерстаффа, но проигрывает Блейку, когда дело доходит до длинного меча.

Уитти выбивает Блейка с ринга быстрыми уколами и взмахами кинжала. Затем, ко всеобщему удивлению, ему удается одолеть Воугна, вооружившись квотерстаффом. Воугн отбрасывает в сторону шест Уитти и покидает ринг, лицо у него красное, как его рубаха. Очевидно, что еще с разминки он рассчитывал одержать победу в трех матчах из трех, выиграв все схватки с разным оружием. Он швыряет свой шест в дерево, так что тот раскалывается пополам. Фитц подходит к своему пажу, чтобы ободряюще похлопать его по спине, и шепчет что-то ему на ухо. Хотя Фитцу не нужен оруженосец – у него есть Эван, – похоже, он все-таки переживает за успех пажа.

Остальные пажи, оруженосцы и наследники радостно кричат или охают, а в перерывах между раундами болтают друг с другом. Только Ник, по-прежнему сгорбившись, молча наблюдает за схватками с нейтральным выражением лица.

Каждый раз, когда паж выходит на ринг с твердым черным учебным мечом, все взгляды обращаются на Ника. Все хотят знать, что думает наследник Артура.

Моя первая схватка против Сидней, с кинжалами.

Грир хлопает меня по спине и кивает, когда я иду к арене.

– Ты справишься.

Сидней в оранжевой рубахе улыбается мне и торжественно шагает к рингу. Я никогда не видела вблизи символ династии Борса – три ленты, пересекающие круг. Исход схватки ее, похоже, совсем не беспокоит. Я встряхиваю плечи, чтобы расслабить их, и расправляю пальцы правой руки, прежде чем ухватиться за рукоять резинового кинжала. Мы с Сидней встаем в стойки: в равновесии, на согнутых коленях, прикрыв тело и жизненно важные органы, выставив кинжалы вперед, держа их хватом молотобойца.

Джиллиан подает сигнал к началу.

Мы танцуем – Сидней атакует, я уклоняюсь – достаточно долго, чтобы на наших лбах скопился пот. Мне удается уклоняться от каждой атаки, но сама я провожу только одну: взмах кинжала, который она блокирует, хотя и с трудом. Она наносит удар снизу, нырнув под локоть, я отпрыгиваю назад – и тут же слышу свисток.

– Выход за пределы поля, Мэтьюс! Очко пажу Холл. – Джиллиан аплодирует. Матч окончен.

Проклятье.

Я злюсь, что проиграла из-за простой ошибки, но ярость в глазах Сидней это почти компенсирует. Она не ожидала, что я продержусь хотя бы столько, и, судя по выражению некоторых других лиц, включая Джиллиан, никто не ожидал.

Когда я сажусь на скамейку, мы с Ником пересекаемся взглядами. Он поводит плечами, словно говоря: «Стряхни это с себя».

Перед следующим матчем у меня есть один раунд для отдыха. Если бы кинжал Воугна был настоящим, Гриру бы выпустили кишки.

Когда Джиллиан выкликает его имя, Блейк встает. Он разминает широкие плечи, одергивает темно-желтую – цвета Оуэна – рубаху. Затем звучит мое имя.

Блейк сразу же пускает в ход свои преимущества – силу и рост, – нанося мощный удар сверху вниз. Я блокирую его, но ясно, что, если мы будем продолжать на его условиях, он победит за счет силы, а не за счет скорости или правильной постановки ног.

Я быстрее его. Я это точно знаю.

Нужно продолжать двигаться.

Оружие в его руке опускается вниз снова и снова, каждый раз треск отдается в ушах, как раскат грома. От каждого блока в локтях и зубах отдается вибрация. Через три минуты бедра горят. В схватке с ним мне приходится задействовать все мышцы, просто чтобы удержаться на ногах.

«У всех есть уязвимое место. Найди его и направь всю силу в него».

Блейк приостанавливает атаки, чтобы пройтись по рингу.

– Сдавайся, Мэтьюс. – Я так хорошо знакома с ухмылкой Сэла, что разбавленная версия в исполнении Блейка заставила бы меня рассмеяться, если бы легкие не горели. Мы оба дышим тяжело, с трудом. – Ты не можешь блокировать вечно.

Он бросается на меня.

Я выставляю квотерстафф далеко вперед, чтобы заблокировать удар, метящий в середину тела, но мне приходится приложить все силы, чтобы удержать оружие в дрожащих руках. Пальцы, сжимающие шест, сводит судорога, и я едва не выпускаю его.

Блейк отступает.

Его коричневые волосы потемнели от пота. Его силы тоже на исходе, и ему приходится перевести дыхание.

Блейк взмахивает шестом высоко слева от меня, и его движения будто замедляется. Я вижу каждую напряженную мышцу, каждое движение – от плеча до ладони.

У меня предостаточно времени пригнуться, это я и делаю. Я не свожу глаз с широкой груди Блейка – вот так!

Я бросаюсь вперед, впечатав конец шеста в его солнечное сплетение. На мгновение Блейк будто повисает в воздухе. Он выпускает из рук шест, который пролетает над моим правым плечом.

Время ускоряется.

Блейк падает спиной на мат.

Свисток Джиллиан рассекает воздух.

– Оружие за пределами ринга. Схватка за Мэтьюс! – Судя по голосу, она удивлена так же сильно, как и я.

До меня доносятся аплодисменты, но я едва их замечаю. Блейк со стоном перекатывается и поднимается на четвереньки, прежде чем выпрямиться. Его лицо – алая гримаса ярости. Я потрясенно стою посреди ринга, пока Джиллиан не подходит ко мне. Она улыбается и машет рукой.

– Земля вызывает Мэтьюс.

– Мэтти, – поправляю я. – Земля вызывает Мэтти.

Элис бы гордилась.

Я отхожу к скамейкам, но сначала замечаю Сэла. Он сидит высоко среди деревьев, наклонив голову, как безмолвная статуя, и его вид наполняет меня возмутительным количеством гордости. С избытком, прямо через край.

Уитти предлагает Гриру удариться кулаками, а затем они выходят на ринг. Благодаря своему фехтовальному опыту Грир легко одолевает Уитти в схватке на мечах. Я мягко массирую усталые плечи, когда снова слышу свое имя.

Следовало догадаться, что последний матч будет с Воугном.

Воугн немедля вскакивает со скамейки. Он сбрасывает с плеч полотенце и топает к стойке, вытаскивает черный полипропиленовый учебный меч.

Некоторые наследники перешептываются. Похоже, слухи о нашей вражде разошлись.

Грир и Уитти говорят мне что-то ободряющее, но их голоса заглушает шум крови в ушах. Ник выпрямляется, когда я прохожу мимо зрителей, чтобы выбрать меч. Я отвожу взгляд от его встревоженного лица, прежде чем оно займет все мои мысли.

Воугн неспешно шагает взад-вперед в центре ринга, ожидая меня.

Когда я ступаю на мат, Джиллиан призывает сражаться честно. Она смотрит на меня.

– Матч окончен, когда один из соперников сдается либо он сам или его оружие оказываются за пределами ринга. – Она смотрит на Воугна. – Никаких ударов в голову.

Короткий резкий свисток дает сигнал к началу.

Воугн покачивается в широкой открытой стойке, перебрасывая клинок из руки в руку. Каждый раз, когда он ловит рукоять под гардой, на его плечах и бицепсах перекатываются мышцы. Он издевательски улыбается.

– Нет ничего постыдного в том, чтобы сдаться сейчас, Мэтьюс.

– Не слушай его, Бри! – ободряюще кричит Грир.

Я не хочу слушать его, но не могу не слышать его низкий язвительный смех. Не могу не замечать, как его взгляд блуждает по моему телу, начиная с ног, задерживаясь на бедрах и груди.

– Ладно, оставайся, – шепчет он так, что слышу только я. – Не откажусь полюбоваться.

Гнев заполняет меня, но я не собираюсь радовать Воугна эмоциональной, непродуманной атакой. Он пожимает плечами, словно говоря: «Как тебе будет угодно», – и бросается вперед.

Он наносит удары так быстро, что черный клинок свистит при каждом взмахе. Я парирую, приняв широкую сторону его меча на самую твердую часть своего – нижнюю половину клинка, – и отпрыгиваю назад.

Воугн с улыбкой раскручивает меч, словно напоминая мне, на что способно его оружие. Учебные мечи в Ордене не из стали, но они довольно тяжелые и широкие. Достаточно крепкие, чтобы точным ударом можно было сломать кость.

Он бросается вперед. Наносит удар с размаху, сверху вниз. Я поднимаю свой меч, чтобы заблокировать его, но он замедляется, а затем отклоняется назад и пинает меня ногой в живот.

Я спотыкаюсь, чувствуя, как место удара превращается в коктейль из тошноты и боли.

Воугн взмахивает мечом – я едва успеваю подставить свой, чтобы защититься от низкого удара в ноги.

Потом он атакует снова, с размаху, но это легкий удар, чтобы отбить его, достаточно движения запястья.

Слишком просто.

Я кашляю, и кровь – вкус железа и соли – наполняет рот. В глазах Воугна искрится первобытная насмешка. И я понимаю.

Этот удар был тщательно рассчитанным. Стратегически.

Каждое движение, каждый изгиб, каждый поворот, каждое уклонение в десять раз труднее с внутренним кровотечением.

Он играет со мной.

Все – лицо Воугна, деревья, ринг – скрывает завеса раскаленной добела ярости.

Я перехватываю меч, готовясь нанести удар ему по ребрам, а в моих ушах отдается последнее наставление Сэла:

«Обычный гнев может помогать или вредить. Но тот, что сжигает тебя изнутри? Это ярость. А ярость нужно использовать».

Я смещаюсь в сторону, изгибаюсь влево, поворачиваюсь. Плоская поверхность моего клинка сильно ударяет его по пальцам, заставляя их разжаться. Оба меча падают на землю.

Воугн потрясенно поднимает на меня взгляд. Он бросается на меня, но я уже в прыжке. Инерция протаскивает его вперед – так что он врезается как раз в мое колено.

Его голова откидывается назад.

Он падает спиной на мат, и кровь заливает его нос и рот.

На секунду в лесу повисает абсолютная тишина.

А потом Расс вскакивает на ноги и кричит, запуская волну выкриков и аплодисментов.

Воугн слегка покачивается, прикрывая лицо руками. Но не встает.

– Матч за Мэтьюс! – объявляет Джиллиан, и ее лицо освещает восхищенная улыбка.

В какой-то момент Ник встал со стула и подошел к внешнему краю ринга. Он стоит там, у нарисованной красной краской границы, и улыбается так прекрасно, как я никогда еще не видела. Я неуверенно делаю шаг вперед. В груди играет торжество, оно вот-вот разорвет меня изнутри.

Наши с Ником взгляды пересекаются, его глаза расширяются, а улыбка исчезает. Он во весь голос выкрикивает мое имя.

На краю поля зрения мелькает клинок Воугна.

Сначала я слышу треск своей ключицы, и только потом чувствую удар.

Следом за болью приходит тьма. Слышны крики, затем тишина.

36

Я прихожу в себя еще до того, как Уильям заканчивает меня исцелять. Наверное, я сделала что-то, чего не следовало – попыталась сесть, попыталась заговорить, – потому что крепкие руки удерживают меня.

Я снова соскальзываю в мутный, навеянный эфиром сон.

Снова открыв глаза, я оказываюсь в пустой комнате без окон, освещенной только небольшой лампой. На настенных часах 22:17.

Пальцы левой руки тут же поднимаются к правой ключице, где я ощущаю непрестанную, пульсирующую боль. Прикоснувшись к этому месту, я слышу шорох бумаги. Я отцепляю ее, ожидая, что это будет бинт, но вместо этого обнаруживаю две клейкие заметки:

Чистый, косой перелом правой ключицы. Вкатил тебе кучу суинов. Заживет за несколько дней. Носи повязку. Минимальное время исцеления без эфира = восемь недель + физиотерапия. Не стоит благодарности. Уильям.

P.S. Среднее внутрибрюшное кровотечение исцелено, но БУДЬ НАЧЕКУ.

P.P.S. Ник хотел остаться. Я сказал ему ехать в аэропорт, потому что ты будешь просто спать.

ЛОЖИСЬ СПАТЬ ДАЛЬШЕ.

– Прости, Уильям, – шепчу я. – Нужно с бойфрендом повидаться.

Только оказавшись в лифте, я понимаю, что мне придется на виду у всех подняться на второй этаж Ложи, чтобы добраться до комнаты Ника. Это осознание застает меня врасплох, и я по ошибке выхожу на первом этаже и натыкаюсь на Сару.

– Бри! – Она широко улыбается и приподнимается на цыпочках. – А что ты здесь делаешь? Нужно подвезти тебя домой? Я могу отвезти тебя обратно в общежитие, никаких проблем!

Я прищуриваюсь.

– Ты говоришь быстрее, чем обычно, или мне кажется?

Покраснев, она прикусывает губу.

– Думаю, да?

Тогда до меня доходит. Все в Саре стало ярче, и готова поспорить, что она буквально дрожит от нетерпения.

– Теперь ты связана с Тор. У тебя есть скорость Тристана.

Она отклоняет голову назад, затем вперед.

– Технически у меня скорость Тор. А у нее скорость Тристана. Но да! Погоди-ка. – Она хмурится, и шестеренки в ее голове крутятся быстрее, чем когда-либо. – Ты ждешь Ника, так ведь?

Голоса доносятся до нас из столовой и гостиной.

– А что если и так?

– О, я думаю, вы оба – прекрасная пара. Хочешь выпить что-нибудь, пока ждешь? – Она уже идет по коридору под лестницей, так что я следую за ней.

Когда мы входим в светлую кухню Ложи, там никого нет. Раньше я не была здесь, поскольку нам накрывали на стол, и, видимо, лишь немногие из легендорожденных готовят сами. Это большое квадратное помещение со шкафами, двумя холодильниками из нержавеющей стали, газовой плитой на центральном кухонном островке и сияющими серо-белыми поверхностями. Сара достает два стакана и наполняет их водой, не переставая разговаривать.

– Здесь все так любят слухи, но, честно говоря, нет ничего такого, если ты проводишь время с Ником. Некоторые пажи могут приревновать. Например, Эйнсли. Сидней. Спенсер тоже.

Я усаживаюсь на барный стул, аккуратно пристраивая руку на перевязи.

– Превосходно.

– Ник, кстати, сорвался на Воугна. Выгнал его из состязаний. Сказал, что за Столом нет места для мести. – Она качает головой. – Воугн считал, что, если он станет лучшим бойцом, это сделает его лучшим оруженосцем для Ника, но это так не работает. Дело не только в сражении. Дело в связи.

То, как она произносит последнее слово, подчеркивая его голосом, напоминает мне, что сейчас она обладает не только скоростью Тор. Она получает доступ к ее эмоциям. Она всегда будет знать, когда та в опасности. Они связаны отныне и навсегда.

И ее жизнь при этом сократилась. Я не могу придумать вежливый способ спросить, что она думает об ослаблении, поэтому вместо этого задаю другой вопрос:

– Каково это? Быть связанным с кем-то?

Она обдумывает мой вопрос.

– Мы с Тор уже были в каком-то смысле связаны. Мы хорошо дружим, поэтому я думала, что это будет ощущаться в том же духе, но это не так. Это глубже. Более тесная связь. Не знаю, каково это у других людей. Может, зависит от того, как долго они были связаны или как хорошо уже знали друг друга.

– Как давно вы с Тор знаете друг друга?

– Пару лет. До этого она встречалась с Сэлом, а я еще училась в школе.

Я и забыла о том откровении Уильяма, но теперь, когда карты раскрыты…

– Насчет этого… мне это немного трудно представить.

Сара смеется.

– Ага. Это у Тор был бунтарский период. Думаю, она делала это, просто чтобы позлить родителей.

– Встречалась с Сэлом, чтобы позлить родителей?

– Если встречаться с мерлином, это разозлит любых родителей легендорожденного. – Закатив глаза, она отпивает из стакана.

Это меня удивляет. Конечно, Сэл – редкий козел, но значит ли это, что все мерлины такие?

– Почему?

Она морщит нос.

– Так просто не делают.

– Но…

Бум! Грохот доносится до нас из леса за Ложей. В следующую секунду я вскакиваю.

– Кстати об этом… – Она даже не встает со стула, только закатывает глаза и допивает воду. – Тебе долить?

– Что это было? – спрашиваю я, потрясенная ее невозмутимостью, а затем снова вздрагиваю, когда по лесу разносится громкий треск, за которым следует хлопанье стаи птиц, скрывающихся в ночном небе.

– Это, – Сара поднимает бровь, демонстрируя, что совершенно не впечатлена, – Сэльвин, пьяный от эфира после нашего Обета, – произносит она, словно это объясняет все. – Просто он к тому же был зол всю неделю, так что все хуже обычного. – Она берет мой стакан и относит оба к посудомойке. – Я бы на твоем месте не ходила в лес сегодня вечером. Он там еще некоторое время будет истерить. Он вернется, когда остынет, похлопает дверьми и закроется в башне на остаток ночи. Вот и все.

Сара отводит меня обратно к лифту, с пулеметной скоростью делясь слухами. Я едва успеваю за ее темпом и слушаю вполуха. Я дожидаюсь, когда она заходит в лифт и отправляется в их с Тор комнату на третьем этаже, а затем как можно тише направляюсь к лестничной клетке и выхожу через заднюю дверь.

Когда я выхожу в лес, звуки разрушения становятся громче.

Подсвечивая себе фонариком смартфона, я прохожу по тропинке, которой Ник вел меня в первую ночь, – думаю, это та же самая, потому что других не видно. Она проходит близко к Сэльвину, и каждый треск, взрыв и грохот отдается в земле, по которой я ступаю. Что бы он ни делал, он в ярости. Наверное, я единственное живое существо в радиусе мили, которое не попыталось от него скрыться.

Не знаю, почему я иду прямо в шторм, вместо того чтобы переждать его, как предложила Сара. Я могу пройти наверх и воспользоваться душем Ника, а более мощный напор воды в Ложе поможет мне снять напряжение мышц спины и рук. Затем можно будет порыться в его шкафах в поисках пижамы, которая пахнет им.

Но я делаю не это.

Может, я сегодня ищу Сэла, потому что вчера он остался, чтобы помочь мне. Ник сказал ему держаться подальше. Сара сказала мне держаться подальше. И все же вот он и вот я. Наши пути постоянно как-то неудачно пересекаются.

Словно меня притягивает сила, которую я не контролирую, я иду на звуки гнева Сэла, через тот поворот, где я впервые встретила лорда Дэвиса, по качающемуся мосту, через который вел меня Ник, мимо просвечивающего между деревьями серебра, отмечающего место церемонии.

Затем я взбираюсь по склону. Паузы между взрывами треска становятся все дольше, но каждый раз эти звуки достаточно громкие, чтобы заставить меня скрипнуть зубами и ощутить адреналин. Я останавливаюсь, прислонившись к стволу дерева, чтобы перевести дух и сориентироваться. Я прошла почти километр или около того, причем часть вверх по склону. Огни на балконах Ложи едва видны сквозь густые деревья, а за ними проглядывает туманный светлый ореол, обозначающий верхушки зданий кампуса, расположенной по соседству больницы и остальной части города. Направив фонарик вверх по склону, я вскрикиваю.

Примерно в трех шагах от меня полдесятка сломанных стволов. Изломанные бледные желтые шипы и обломки размером с мое предплечье торчат из пней, которые доходят мне до колена. Они выглядят как свежие раны. Рядом с ними давно упавшие стволы, разложенные на земле, как детали деревянного конструктора.

Как раз в этот момент я слышу, как разрывают на части еще одно дерево. Я иду на звук.

На близком расстоянии я могу различить старания Сэла в деталях: сначала широкий ствол потрескивает, сопротивляясь его мышцам, затем с треском отрывается кора; медленный, тонкий скрип и финальный треск, когда ствол отрывается от основания.

Подойдя к вершине холма, я вижу Сэла в пятнадцати метрах от меня, в руках он держит длинный сосновый ствол. Глубоко вдохнув, он отбрасывает его в сторону. В следующую секунду я слышу лишь его шумное дыхание, нарушающее тишину, а затем раздается мощный грохот, когда ствол, упав на землю, разламывается на куски. В слабом свете луны я различаю уже десяток деревьев, разбросанных по траве, как сломанные палочки для еды, – только размером с дом.

Я понимаю, где я – это холм над ареной, где проходило первое испытание. Отсюда легендорожденные наблюдали, как мы сражались с кабанами Сэла, здесь адская змея под носом у Сэла схватила Ника.

– Что ты здесь делаешь?

Я резко оборачиваюсь на голос Сэла. В ту секунду, которую я потратила на разглядывание арены, он повернулся лицом ко мне. Его взгляд как искры, но они фрагментарны. Расфокусированы.

В прошлый раз, когда мы говорили, он шутил о своем наследии. Учил меня, как делать выпад.

Сейчас мне кажется, будто он хочет меня испепелить.

Я пытаюсь придумать ответ, но замолкаю, когда вижу выражение его лица. Сара была права – он пьян от эфира, и сильней, чем раньше. Он держится на ногах, но слегка покачивается, а его обычно внимательные глаза мутные и покрасневшие. Он бросает короткий взгляд на мою пострадавшую руку.

– Ну?

– Почему ты так злишься?

Его смех звучит как пустой сухой лай.

– Научилась этому дерьму у своего психотерапевта?

Держу пари, перед глазами все краснеет.

– Что ты сейчас сказал?

Он ухмыляется:

– Я видел этот ваш сеанс психотерапии на природе.

– Ты шпионил за мной?

Какой сеанс? Сколько он услышал?

Сэл закатывает глаза к небу.

– Разумеется, я шпионил за тобой. В день после Обета я проследил за тобой от общежития до сада, послушал, пока вы с ней болтали о твоих способностях. – Он наклоняется и подбирает камень, а затем запускает его через всю арену с такой силой, что он с громким стуком ударяется о дерево на другой стороне.

– Как ты смеешь… это личное! – кричу я.

Он фыркает.

– Пора кончать с самодовольством, таинственная дева. Я проследил за тобой в тот день, чтобы увидеть, не встречаешься ли ты с заговорщиком-ихэлем, и я решил, что вы обе в зашифрованном виде разговариваете о твоем демоническом происхождении. Сейчас я понимаю, что слишком многого от тебя ждал. Мне наплевать на твои семейные разборки, и я до хрена уверен, что мне наплевать на кого-то, чья умершая мать использовала эфир, чтобы выращивать цветочки покрасивее…

– Не говори о моей матери! – рычу я.

– И все эти усилия, – он качает головой и безрадостно смеется, – посмотри, до чего они меня довели. Какая трата времени.

Ярость и паника проносятся в моей крови, и я не знаю, какому из этих двух чувств поддаться. Я по-прежнему взбешена тем, что Сэл проследил за мной, и пытаюсь вспомнить тот первый разговор с Патрисией, чтобы понять, что он узнал.

– Боже, посмотри на себя! – Сэл недоверчиво усмехается. – Ты пытаешься вспомнить, что я подслушал в тот день и сколько я узнал о твоей скучной, обыденной жизни единождырожденной.

Он шагает ко мне на слегка нетвердых ногах, его сверкающие глаза всматриваются в мое лицо. Мелькает мысль о том, что убегать от хищника – только приглашать его погнаться за тобой, так что я застываю на месте.

А я думала, что смогу что? Подружиться с ним?

Глухой голос Сэла то и дело стихает, у него заплетается язык, и я не могу понять, обращается он к себе или ко мне.

– Как я мог рисковать стольким ради потерянной маленькой девочки, которой, вероятно, терапия нужна так же, как и мне? – Он наклоняет голову, его глаза расфокусируются. – Ну, это невозможно. – Он снова смеется, но на этот раз его слова звучат настолько самокритично, что мой гнев не находит выхода. – Вряд ли кому-то нужна психотерапия в таких же количествах, как мне.

– Именно поэтому ты тут швыряешься деревьями с обрыва?

Он вскидывает голову.

– Почему ты опять тут?

– Понятия не имею. – Я поворачиваюсь, собираясь уходить.

– А я знаю. – Даже пьяный он быстрее меня. Как только я поворачиваюсь, он оказывается передо мной. – Вина.

– Дай пройти.

Преграждая дорогу, он прислоняется к дереву и рассматривает меня полуприкрытыми глазами.

– Готов поспорить, ты услышала, что я тут устроил истерику и что все выходные я был «жутким злым Сэлом». Готов поспорить, Николас сказал тебе, что мы поссорились снова и вчера лорд Дэвис поставил меня на место. И теперь ты чувствуешь себя виноватой, потому что еще не рассказала Николасу, что можешь генерировать эфир, и думаешь, что, если бы рассказала, он бы, может, понял, что мои инстинкты верны, и я не крушил бы здесь деревья, жалея себя.

Я возмущена, но я не могу отрицать, что в словах Сэла есть доля правды. Может, это и привело меня сюда, через лес, к нему? Вина?

– Отойди. – Я делаю шаг, но он снова загораживает мне путь. Его глаза вспыхивают, насмехаясь над моими мыслями, которые он вычислил, как демонический Шерлок Холмс.

– Что ж, мне не до вины, – рычит Сэл. – Для нашего единственного будущего короля цель никогда не будет оправдывать средства. Он хороший человек. И, кроме того, Николас не беспокоится о том, на что ты способна, – он беспокоится только о тебе. Этот факт теперь надолго запомнит недавно посрамленный паж Шефер. Как думаешь, что он почувствовал бы, если бы узнал, что ты нашла меня в лесу, когда я был пьян от эфира? – Его взгляд скользит по мне – острые покалывания спускаются по горлу, по голым рукам.

Чувствуя, как пылает лицо, я пытаюсь отыскать слова.

– Я… понятия не имею.

Он фыркает.

– Врешь. Николас бы меня четвертовал, и ты это знаешь.

– Это некоторое преувеличение.

Он отлипает от дерева и выпрямляется, качая головой.

– Ты и правда не понимаешь, как он к тебе относится.

Он так быстро меняет направление разговора. Я ощущаю волну смешанных эмоций: по-прежнему злюсь, что он следил за мной, но приятно слышать о силе чувств Ника, еще я чувствую вину, что пришла сюда вопреки нашему правилу, а еще я ошарашена тем, что обсуждаю отношения с Сэлом.

– Не понимаешь. – Сэл гневно смотрит на меня, и на таком расстоянии я вижу мелкую дрожь его рта, плеч, кулаков. Он подходит ближе, нависая надо мной. – Не до конца.

Я отступаю, но это ошибка. Между мной, краем обрыва и крутым склоном, ведущим в долину и к арене внизу, – всего несколько десятков сантиметров. Слишком похоже на нашу первую встречу. И на этот раз я знаю, кто такой Сэл и на что он способен.

– Сэл, прекрати! Я упаду!

Он пожимает плечами.

– Только если пошевелишься.

– Дай мне пройти.

– Нет. Ты будешь стоять здесь и слушать, а я кое-что тебе объясню.

Я оглядываюсь через плечо. Он прав: я в безопасности – если не попытаюсь отступить дальше.

– Объяснишь что?

– Знаешь ли ты, почему мерлины служат легендорожденным?

Это застает меня врасплох.

– Нет.

– Догадайся.

Его голос звучит так резко, что я говорю медленно, опасаясь его реакции:

– Чтобы сражаться с тенерожденными?

– Как мило. – Он закатывает глаза. – Тенерожденные – это зло, да, но ни на секунду не думай, что все мерлины служат Ордену только по доброте душевной. Однажды ты назвала меня ребенком перекрестка, но ты на самом деле не поняла, что это значит. Ты не способна понять.

Он делает еще один шаг вперед, недостаточный, чтобы столкнуть меня, но достаточный, чтобы я различила запах пряностей, оставшийся на его коже от заклятья Обета, и почувствовала расходящееся от него тепло. Память о его горячих пальцах в ту первую ночь в Ложе вспыхивает в моем сознании, и я на мгновение задумываюсь, весь ли он такой горячий.

– Дети-мерлины, с какой стороны ни посмотри, при рождении ничем не отличаются от людей. Но когда нам исполняется семь, начинаются изменения – сила, скорость, восприятие, – и с этими изменениями начинается своего рода… обратный отсчет. После этого с каждым годом мы обретаем силу, и наша связь с эфиром углубляется, но также мы теряем частицу человечности. Мы называем это «поддаться крови». – Сэл вздрагивает, снова фокусирует взгляд на мне. – Когда Мерлин создал Заклятье легендорожденных для Артура и его рыцарей, он составил похожее и для себя. Заклятье, которое позволило бы всем его потомкам наследовать уникальные магические способности, которые он оттачивал всю жизнь – гипноз, создание эфирных существ, связь с эфиром. – Когда он говорит, блестят белые кончики его клыков. – Но Мерлин знал свою природу. Он знал, что для демонов важны только они сами и хаос, и могучие неконтролируемые полудемоны никогда не станут хорошими слугами вечному Ордену, который создавали они с Артуром. Так что в свое заклятье Мерлин заложил некоторую страховку.

Мне внезапно сдавливает грудь.

– Какого рода страховку?

Горечь резко очерчивает черты его лица.

– Помнишь, я сказал тебе, что адская лисица не может превратиться в пыль, пока в ней есть частица тебя? Это потому, что тьма подземного мира и свет живого не должны существовать в одном теле. Каждый день моя кровь борется сама с собой. Чем старше я становлюсь, тем сильнее становится демоническая суть, но мои обязательства перед Орденом и его членами не дают ей поддаться.

Я смотрю ему в глаза, и волной меня окатывают ужас и понимание.

– Обеты…

– Обеты. – Внезапно его взгляд становится ярким. Пронзительным. – Это страховка Мерлина, что его последователи никогда не откажутся от своей миссии. Будут исполнять задания, какими бы сложными они ни были. Это Обет, который соединяет воедино две части души мерлина. Пока мы на службе, мы контролируем наши души. Вот почему нас приводят к Обету рано, прежде чем мы вырастем достаточно, чтобы кровь заявила о себе.

Я снова вспоминаю голос Сесилии, то, что она сказала о ребенке, которого Перл держала в руках. «Выбросили его, прежде чем он станет достаточно взрослым, чтобы представлять опасность».

Сэл еще не закончил. Его взгляд мечется по моему лицу, наблюдая за реакцией на его слова.

– Вот. Теперь ты понимаешь. Ты видишь, что для любого мерлина – даже слабого, – выращенного как человек среди людей, самым большим наказанием было бы лишение службы Ордену. Заставить нас увидеть собственную деградацию. Лишить титула мерлина, достаточно сильного, чтобы получить титул королевского мага, значит освободить его от своих обязанностей. Отсечь его от огромной объединяющей силы этого Обета. Это столь тяжкое наказание, которое никогда не применяли раньше.

От него расходится горячий жар, и яд в его глазах пугает меня сильнее, чем раньше его гнев.

– Но до Кэмланна осталось призвать всего двух наследников. Николас рассказал отцу, как я с тобой обошелся, и лорд Дэвис угрожал заменить меня. Отнять мой титул, изгнать меня. Предоставить самоуничтожению. – Он шумно вздыхает. – Нахалы, как я и говорил.

Воздух мгновенно покидает легкие, словно меня саму сбросили с обрыва.

– Нет, это… это звучит как пытка. Ник бы такого не допустил…

– О, это и есть пытка. Но если Орден решит, что я становлюсь нестабильным, именно так Николасу и придется поступить. – Его лицо мрачнеет. – Такие решения приходится принимать королям, таинственная дева.

– Я с ним поговорю. Скажу ему…

Мне не удается закончить предложение, потому что Сэл вихрем раскручивает меня, выталкивая на дорогу.

– Слишком поздно. Уходи.

– Сэл… – Я чую треск магии Сэла и, повернувшись, вижу, как он стоит на краю обрыва, его волосы мягко развеваются в первых проявлениях магического пламени, а глаза сверкают, как разогретые угли.

– Николас думает, что я теряю свою человечность. Может, и так. Но я не потерял достоинство, – презрительно ухмыляется он. – Мне не нужна твоя помощь.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, он ступает с обрыва и исчезает из виду, беззвучно приземлившись где-то внизу.

37

При свете луны я бегу обратно в Ложу, но к моменту, когда я добираюсь до лужайки, луну уже закрывают облака, плотные и непрозрачные, как слоеный пирог.

Я проскальзываю в боковую дверь. Несколько «сов» еще бодрствуют в общей комнате. Я поднимаюсь по лестнице, не привлекая внимания. Когда я наконец добираюсь до комнаты Ника и проскальзываю внутрь, адреналин, который вел меня через лес, улетучивается, и я плюхаюсь на кровать, не переставая крутить в голове слова Сэла.

«Я сделала это, – думаю я. – Самим своим присутствием».

Сначала Сэл охотился за мной, а теперь я стала причиной, из-за которой под угрозой оказались его титул, его человечность, сама его душа. И, что хуже, пылающая ярость, которую я привыкла видеть в нем, превратилась во что-то более темное. Это опустошение в его взгляде, эта ненависть к себе…

Я достаю телефон и листаю контакты, но понимаю, что не могу никому написать. Раньше я уже отправила Элис сообщение, что сегодня ночую не дома, и что мне еще ей сказать? С чего начать и где остановиться? Я писала папе сообщения о том, что «с Патрисией все идет хорошо», и как мне теперь сказать ему, что она отказалась со мной работать? Скоро он все равно узнает, потому что она ему позвонит, а у меня нет сил планировать настолько далеко вперед. Ник поехал встретить отца, и мне нужно дождаться его возвращения, чтобы рассказать ему об алом пламени, которое я не могу контролировать.

В конце концов, каждый разговор потребовал бы сначала объяснения, потому что никто в моей жизни не знает всех нитей, которые привели меня сюда.

Я крепко зажмуриваюсь, но слезы все равно приходят. Они падают на яркое сине-белое одеяло, оставляя уродливое пятно.

Наверное, я засыпаю на кровати Ника, потому что меня будит громкий стук. Я провожу пальцами по мокрой щеке – там, где ткань одеяла смялась в хаотичные сладки. В следующее мгновение раздается еще один громкий стук, на этот раз наверху.

Сэл.

Сара сказала, что, когда он закончит, он вернется домой и будет хлопать дверьми, а потом запрется в своей комнате. Я представляю его там, уставшего после того как он разрушил половину леса, возможно, еще приходящего в себя после воздействия эфира. Я смотрю на часы.

До возвращения Ника еще больше часа. Я уже знаю, что расскажу ему все. Я даже пожертвую доверием Патрисии и расскажу ему об искусстве корня. Но я знаю, что Сэл прав. Это не повлияет на то, как Ник относится к королевскому магу, с которым он связан бо́льшую часть жизни.

В моей памяти встает Стена Эпох. Их имена, вырезанные рядом друг с другом много лет назад. Николас Мартин Дэвис. Сэльвин Эмрис Кейн.

Если лорд Дэвис отнимет титул Сэла, сотрут ли его имя со Стены? Будут полировать серебро, пока оно не станет гладким, словно Сэла никогда и не было? Выкопают его церемониальный мраморный шар, заменят его другим…

Я резко выпрямляюсь на кровати. Осознание поражает меня, словно молния.

Вход в башни находится в дальнем конце жилых помещений верхнего этажа. Полутемный коридор кончается Т-образными ответвлениями. Табличка подсказывает, что налево северное крыло, а направо – южное. Тихая музыка, медленная и с тяжелыми басами, доносится до меня из двери справа.

Я останавливаюсь перед простой деревянной дверью с медной табличкой, на которой написаны инициалы С.К.

Постучав в дверь, я напоминаю себе, что прислушиваться к звуку шагов бесполезно. Еще через полсекунды удивление выбивает из моей головы все мысли – потому что Сэл распахивает дверь, одетый лишь в низко сидящие джинсы и с крайне раздраженным выражением лица.

Я невольно засматриваюсь на его четко очерченные мышцы пресса и груди. Его руки оплетают изысканные черно-серые татуировки. Они покрывают плечи и соединяются на грудине в кельтский узел. Мне следовало бы отвести взгляд, но вместо этого я замечаю капли воды, которые падают с его густых черных волос, и крошечные прозрачные капельки, прилипшие к его ресницам.

Его глаза расширяются, и только потом он придает лицу выражение раздражения и злобы.

– Я же сказал тебе уходить.

Я поднимаю подбородок.

– Мне нужно с тобой поговорить. Могу я войти?

Я делаю шаг вперед, но он выставляет руку поперек дверного проема, загораживая путь.

– Уходи – это законченное предложение.

– Ты сказал раньше, что Орден никогда не лишал королевского мага звания, – это неправда.

Я никогда не видела Сэла таким потрясенным или растерянным. И застывшим, словно картина. Он так ошарашен этими словами, что мне удается присесть и пройти под его рукой, прежде чем он успевает меня остановить.

Его круглая комната воспроизводит цилиндрическую форму самой башни, окна изгибаются вдоль внешней стены. Кровать в центре выступает из изогнутой стены. По одну сторону стол с кучей книг, старых и современных, и ноутбук. По другую сторону маленький коврик и что-то, похожее на алтарь со свечами. Резкий чистый запах выплывает из открытой двери, ведущей в ванную. Он мылся в душе.

Дверь закрывается за мной, и Сэл прислоняется к ней, снова вернув лицу раздраженное выражение.

– Николас будет дома через пару часов, и, если он узнает, что ты здесь, он либо снова побьет меня, либо отнимет мой титул, либо и то и другое, так что, если ты хочешь что-то рассказать, делай это сейчас и быстро. – Он вытирает лицо рукой. К моему ужасу, его пресс невероятно отвлекает. Я не хочу его замечать.

Я отвожу взгляд, и от приступа вины сдавливает горло.

– Можешь надеть футболку, чтобы я смогла вести серьезный разговор?

Он смотрит на меня сквозь пальцы.

– Не говори мне, что ты ханжа. – Он смеется, явно над собой. – Как мне вообще могло прийти в голову, что ты тенерожденная? Я правда разочарован. Прямо в ужасе. Может, мне и правда стоит оставить свой пост.

– Я пытаюсь тебе помочь, – скрипнув зубами, отвечаю я.

– Не очень успешно, полагаю. – Он проходит к шкафу с одеждой, и я успеваю заметить угольные и обсидиановые перья – еще одну, более крупную татуировку, которую я не могу увидеть во всей полноте. Что бы она ни изображала, она тянется через его ребра, простирается на его спине и заставляет мое сердце ухнуть в пятки. Когда он достает черную футболку, я с некоторым облегчением выдыхаю.

«Одежда – это хорошо, – думаю я. – В целом. На людях. Особенно на Сэле».

Но тут он поводит плечами, и футболка облегает его, как вторая кожа, – и разница оказывается не так уж велика.

Он хватает полотенце с крючка на двери и вытирает волосы, одновременно обходя меня, чтобы усесться в кресло за столом.

– Ладно, мне стало любопытно, признаю. Расскажи, что ты, как тебе кажется, знаешь.

– Ты выслушаешь?

Согнув голову под полотенцем, он слегка пожимает плечами. Другого ответа я не получаю.

– Мне понадобится некоторое время, чтобы объяснить. – Его темно-желтые глаза бросают взгляд на кровать, единственную подходящую поверхность, чтобы сесть, кроме занятого им кресла. Помедлив, я сажусь туда и глубоко вдыхаю.

– Ты не был первым мерлином, с которым я встретилась, и твой гипноз не был первым, которому я сопротивлялась.

Это привлекает его внимание. Он отбрасывает полотенце, откидывает волосы с лица и пристально смотрит на меня.

– Рассказывай.

И тогда я рассказываю ему. Я рассказываю ему про ночь в больнице и день, когда встретилась с Ником. Я рассказываю ему, как и почему заставила Ника выбрать меня своим пажом. Я рассказываю ему, как сильно мне нужно узнать правду не только о смерти матери, но и о моих собственных способностях, о том, как они могут быть связаны с ней. Я не упоминаю имени Патрисии или ее предков, но сообщаю ему о фактах из воспоминания Рут. А потом я рассказываю ему о воспоминании, которое привело меня в эту комнату, – о том, что на Стене Эпох есть шар, представляющий королевского мага лорда Дэвиса, и его поверхность поцарапана. Словно кто-то вырезал один шар и заменил его другим.

– Что если ты был не прав насчет крота, но прав насчет того, что атаки организует кто-то, близкий к капитулу? Что если это предыдущий королевский маг, который открыл те врата двадцать пять лет назад, а Орден наказал его, убрав с должности? Если этот королевский маг стал нестабильным, лишившись своего Обета, то что помешало бы ему начать мстить Ордену и всем остальным, из-за кого его поймали? Может, этот «сумасшедший мерлин» следил за моей матерью, ведь она видела, что случилось в ту ночь. А потом этот человек пришел сюда, чтобы нанести вред Ордену, открыв врата снова и похитив самого ценного наследника. После того как попытки захватить Ника провалились, за королевским магом послали адских лисиц, чтобы убрать тебя. Если все эти атаки связаны, я смогу найти убийцу матери, а ты докажешь, что твое чутье тебя не подводит!

Когда я заканчиваю, он долго молча сидит в кресле и смотрит на меня. Затем встает, прохаживается из конца в конец комнаты. Останавливается, смотрит на меня, затем снова прохаживается.

– Скажи что-нибудь.

– Что-нибудь.

Я закатываю глаза.

– Можешь спуститься к Стене. Сам посмотри, если не веришь.

Он взмахивает рукой.

– Я знаю, как выглядит твоя ложь. Это не она. – Он умолкает, качает головой. – Вот что вы с Ником на самом деле задумали? Узнать правду о твоей матери?

Я медленно выдыхаю.

– Да.

Его взгляд непроницаем. Я готовлюсь, что он начнет критиковать наш с Ником план или упрекнет Ника за то, что он не принимал титул. Но этого не происходит.

– Допустим, ты права и этот королевский маг открыл врата. Совершенно точно регенты не оставят его на свободе. Они запирают мерлинов, которые поддаются своей крови. В ту секунду, когда мы начинаем меняться, нас помещают в тюрьму под охрану. – Он хмурится. – И прежде чем ты спросишь, я видел эти тюрьмы. Сбежать невозможно.

– Но кто был бы больше заинтересован в мести, чем в прошлом заточенный, больше-демон-чем-человек, нестабильный мерлин? Если не королевский маг, тогда, может, кто-то из династии Морганы?

Он хмурится.

– Слишком многое не сходится. Я хранитель порядка и защитник этого капитула, и я обучался с самого детства, чтобы занять этот пост. Если кто-то специально открыл врата не территории кампуса двадцать пять лет назад и псы в таких объемах напали на единождырожденных, почему мне никогда об этом не рассказывали? В особенности если это были люди из династии Морганы? Почему лорд Дэвис и мастера-мерлины сказали мне, что королевского мага никогда не убирали с должности, если это происходило буквально здесь? Причем с королевским магом Дэвиса?

– Может, что-то скрывают.

Он обдумывает это, выискивая дыры в моей логике, потом вздыхает:

– Тут много допущений, но я соглашусь. Если атаку начал один из наших, это объясняет, почему все это скрыли и никогда мне не рассказывали. И убрать меня было бы лучшим способом добраться до Николаса. – Он чешет подбородок. – Чего я не понимаю, так это выбор времени. Если мы решим, что это и правда королевский маг, зачем ему охотиться за твоей матерью три десятка лет спустя? Именно из-за нее мерлина лишили титула, и она никак не была связана с капитулом. Кроме того, зачем потом являться в больницу и стирать тебе память? Если этот человек убил твою мать, ему бы вообще не следовало с тобой встречаться.

Я сутулюсь. Кажется, будто у нас есть все детали мозаики, но картина не имеет смысла. А значит, детали у нас не все. Мы что-то упускаем.

Сэл смотрит на часы.

– У нас хватит времени, – бормочет он. – Если поторопимся.

Он быстро подходит к шкафу и достает ботинки. Прежде чем я успеваю что-то сказать, он уже идет к окну, открывает его и впускает в комнату ночной воздух. Опираясь обеими руками на подоконник, он оглядывается на меня.

– Подойди сюда.

Я встаю и подхожу.

– Зачем?

– Надо. – Он хватает меня за талию в одно мгновение и перекидывает через плечо, так что я оказываюсь лицом к его комнате. Я дергаюсь, но прежде чем мне удается возмутиться, он железной рукой обхватывает меня под колени, прижимая их к груди. Когда наша кожа соприкасается, я чувствую, как пробегают искры.

– Пожалуйста, скажи, что ты не прыгнешь из окна прямо сейчас.

– Я не прыгну из окна прямо сейчас, – отвечает он. Затем аккуратно забирается наверх – и прыгает.

38

Он приземляется по-мерлински – легко, смягчая удар согнутыми коленями, – но его плечо впивается в мои бедра, а содержимое желудка грозит оказаться на его спине. В правой ключице вспыхивает пронзительная боль.

– Отпусти меня!

Он отвечает, оглянувшись:

– Тебе нужны ответы или нет?

– Конечно, нужны!

– Тогда нам нужно торопиться!

– Не смей меня так таскать! – выпаливаю я, показывая на свою повязку. – Ты просто… просто взвалил меня на спину, как мешок картошки…

Наклонившись, он опускает меня на ноги, вообще не помогая, когда я спотыкаюсь, отходя назад, и едва не падаю, растерявшись. Вместо этого он медленно, разочарованно выдыхает через ноздри.

– А как мне следует тебя тащить? Что бы вас удовлетворило, паж Мэтьюс?

Фыркнув, я обхожу его, оценивая варианты и игнорируя при этом его страдальческий взгляд.

– На спине.

– Прости?

– Ты слышал.

– Как в том фильме…

– Заткнись.

– Неблагодарная.

– Высокомерный.

Он подхватывает меня, тянет за здоровую руку, и в итоге я оказываюсь у него на спине, как и хотела. Я инстинктивно вцепляюсь в него, и он издает булькающий звук, отцепляя мое предплечье от своего адамова яблока.

– Мне нужно дышать, – бурчит он, а затем его голос снова становится саркастичным. – На самом деле я же не вампир.

Я слегка ослабляю хватку. Хочется, чтобы его руки оказались подальше от моей кожи, потому что от прикосновений по ним словно пробегает электричество. Он принимает более удобное положение, так что его руки оказываются под моими бедрами, и удерживает меня с такой легкостью, будто я сделана из бумаги.

– Держись, – пауза, – и не открывай рот.

– Почему нельзя открывать рот?

Он усмехается и поднимает меня немного выше.

– Мошки.

Произнеся это, он пускается бежать.

В прошлый раз, когда Сэл нес меня по кампусу, я была в полусознательном состоянии, напуганная адскими лисицами и магическим пламенем. Я помню лишь расплывчатый вихрь. На этот раз все совершенно иначе. На этот раз я ощущаю восторг.

Он быстрый, этого не отнять. Не такой быстрый, как ихэль, но намного быстрее, чем любой человек.

Я задумываюсь, приходится ли ему прилагать дополнительные усилия, чтобы нести меня без лишних встрясок. Тряска едва заметна.

Грунтовая дорога, деревья, фонари проносятся мимо в вихре красок, а затем Сэл сворачивает на шоссе, которое проходит через одно из старинных поселений, где сейчас живут преподаватели. Я мельком вижу двухэтажный особняк в конце тупичка, а в следующую секунду мы уже оказываемся во дворе. Сэл выпускает мои ноги, и я соскальзываю вниз, слегка пошатываясь.

– Чей это дом? – спрашиваю я, а он тем временем идет к задней двери и склоняется над ней.

– Это, – он поднимает потрепанный коврик, шарит под ним некоторое время и достает ключ, – место, где мы с Николасом выросли.

Я смотрю на этот дом по-новому. Как на медленно надвигающийся ужас.

– Я не могу войти туда.

Он фыркает:

– Почему?

– Это же незаконное проникновение.

Он закатывает глаза.

– Я вырос здесь. Дэвисы забрали меня к себе, когда мне было десять.

– Но… – я запинаюсь, пытаясь подобрать слова для своих сомнений, – почему бы нам не подождать, пока Ник с отцом вернутся из аэропорта, чтобы спросить лорда Дэвиса обо всем лично?

– Потому что я не верю, что лорд Дэвис скажет правду, – отвечает он. В его голосе нет ни злости, ни враждебности. Он просто констатирует факт.

– Почему? Он ведь вырастил тебя, разве нет?

– Одно другому не мешает. А еще я ему не доверяю потому, что он по уши в Обетах, как и я. Он поклялся в верности регентам, принеся Обет служения, как я поклялся легендорожденным. Ты можешь спросить его, что он знает, но, если твои теории верны, его Обеты заставят его соврать, чтобы сохранить тайну.

– Но зачем мы в их доме?

– Это дом лорда Дэвиса. Николас здесь больше не живет. Мы здесь, потому что его отец – наместник Южного капитула и потому что у меня отличный слух, а еще потому, что старая бумага пахнет не так, как новая. Я случайно узнал, что лорд Дэвис хранит записи и архивы капитула в личном кабинете здесь.

– Почему Ник не приводил меня сюда раньше?

– Николас отрекся от истории Ордена, так что ему это и в голову не пришло. Правда о том, как твоя мать связана с капитулом, может храниться здесь. Почему же ты медлишь, Мэтьюс?

«Потому что мы с Ником должны были сделать это вместе», – думаю я. Сэл смотрит на меня, ожидая ответа.

– Это кажется неправильным.

Сэл вздыхает и смотрит в небо.

– У нас в лучшем случае час, прежде чем они вернутся. Мы справимся быстрее, если ты поможешь искать, но, если тебе мешает мораль, можешь потом сказать Николасу, что я притащил тебя сюда силой, и остаться здесь, во дворе. – Он показывает мне за спину. – Там есть старые качели. Осторожней, не загони занозу. – Он поворачивается к двери с ключом в руках.

Чертовски бесит, как он походя списывает меня со счетов, но мне действительно нужны ответы. И если лорду Дэвису нельзя доверять… Когда еще мне представится такая возможность? Ник поймет, если я все ему расскажу, так ведь? Я нерешительно переминаюсь с ноги на ногу, а Сэл открывает дверь и исчезает внутри.

Я не могу не заметить, что он оставил дверь слегка приоткрытой. Тихо выругавшись, я следую за ним.

Пока мы поднимаемся по лестнице, я дважды спотыкаюсь и врезаюсь в спину Сэла, прежде чем мы добираемся до второго этажа. Когда я вхожу за ним в холл, он бормочет себе под нос:

– Поверить не могу, что считал тебя порождением ночи.

Я ухмыляюсь, глядя ему в спину.

Он легко ориентируется в доме, ведь он здесь жил, к тому же у него есть ночное зрение мерлина. Я смотрю на очертания его спины, а он обходит комнату с человеческой скоростью – уверена, специально для меня.

– Почему бы нам не включить свет?

– Соседи любопытные.

Лунный свет просачивается в окно на площадке второго этажа, так что мне теперь немного видно обстановку – достаточно, чтобы различить портреты мальчиков, висящие на стене над лестницей. Ник в детской форме для американского футбола широко улыбается. Сэл на репетиции, играет на скрипке: даже в детстве он выглядит тихим и упрямым. Я разрываюсь между пожирающим любопытством и ощущением, что я вторгаюсь в личное пространство Ника.

Когда я поднимаюсь по лестнице, яркий свет фар вспыхивает в широком панорамном окне. Сэл хватает меня за руку и дергает вниз. От его пальцев меня будто током ударило, и я вскрикиваю, отдергивая руку. Он растерянно моргает, глядя на меня. Сердце колотится в груди так громко, что его чувствительный слух, должно быть, улавливает это. Машина проезжает мимо. Поднимается дверь гаража – но в соседнем доме. Мы одновременно выдыхаем.

Я встаю, но он снова заставляет меня опуститься, надавив ладонью на здоровое плечо.

– Подожди, пока они не войдут внутрь.

Как только дверь гаража опускается, он смотрит на меня, наблюдая, как я потираю запястье второй рукой.

– Я не касался пострадавшей руки и не сильно сжимал пальцы. Почему ты вскрикнула?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Будто электричество. Как статический разряд, но хуже.

На его лице мелькает несколько вопросов, из которых он выбирает один.

– Ты так и не ответила той ночью на карьере. Ты чувствуешь что-то, когда я на тебя смотрю?

Я встаю так, чтобы между нами возникло некоторое расстояние. Мне не очень хочется говорить об этой части своих способностей. Я не упоминала, как на меня действует его взгляд.

– Да.

Он встает и смотрит на меня, словно пытаясь заглянуть в голову и оценить ее содержимое.

– Объясни.

– Это прозвучит странно.

– «Странно» – понятие относительное.

Приуменьшение года.

– Когда ты смотришь на меня, это словно… покалывание. Когда ты злишься, твои глаза похожи на искры.

Он слегка поднимает брови. По его плечам пробегает странное напряжение – как гнев, но не совсем он. Кажется, будто он хочет расспросить подробнее, но вместо этого поворачивается и идет дальше по коридору.

– Нужно торопиться.

Я иду следом за ним, и на середине коридора меня настигает знакомый запах. Я останавливаюсь. Справа от меня открытая дверь, и внезапно я понимаю, почему этот запах такой знакомый. Комната принадлежит Нику. Цвета почти такие же, как в его комнате в Ложе – синий и белый на двойной кровати в углу, клетчатые шторы. Маленький стол и два больших книжных шкафа.

– У нас нет времени на то, чтобы изучать детскую твоего бойфренда, – произносит Сэл с явным раздражением.

Я сердито хмурюсь, зная, что он это видит, но нагоняю его – уже в самом конце коридора. Мы оказываемся перед широкой деревянной дверью.

– Наверное, мне стоило сделать это раньше, – говорит он с некоторой досадой. Он снимает с левой руки два серебряных кольца с тонкой гравировкой и надевает их на правую, так что в итоге кольца оказываются на всех пальцах, кроме большого.

– Нужно было подумать об украшениях?

Он косится на меня.

– Нет, о том, чтобы залезть в записи лорда Дэвиса. И, к твоему сведению, серебро лучше всего проводит эфир.

Он создает в ладони крошечную яркую сферу эфира и вращает ее, пока она не превращается в маленькую крутящуюся планету с клубящимися над поверхностью белыми облаками.

Он сводит брови. Крутящийся шарик меняет форму, растягиваясь в тонкое прозрачное лезвие. Я вижу, как оно твердеет, становится плотнее с каждой секундой и, наконец, превращается в острие, основанием которого остается шарик в руке Сэла. Он берется за дверную ручку и проводит клинком по щели между дверью и косяком, отпирая замок. Дверь открывается с тихим щелчком.

Сэл говорит, что у нас примерно час перед тем, как вернутся Ник и его отец. Я снова спрашиваю, нельзя ли нам просто подождать и попросить Ника помочь нам, но он сердито смотрит на меня, а затем показывает на другой конец кабинета лорда Дэвиса, где у стены стоят по крайней мере четыре шкафа для бумаг.

– Что именно мы ищем?

– Записи, сведения о членах Ордена, показания свидетелей, что угодно, что могло сохранить сведения о тех нападениях.

Мы разделяемся: Сэл берется за одну сторону комнаты, я за другую. Я продвигаюсь медленно из-за поврежденной руки, хотя и могу использовать ее пальцы, чтобы держать отдельные страницы. Через десять минут Сэл подает голос:

– Знаешь, ты ему подходишь.

Мы оба знаем, о ком речь.

Сэл выдвигает очередной ящик.

– Ник всегда был самодовольным, но теперь ему есть на чем сконцентрироваться. До того как ты появилась, он отвергал отца, чтобы доказать себе, будто ему наплевать, что тот думает. А теперь он по-настоящему задумался о наследии, которое пытался оттолкнуть.

Теперь моя очередь фыркнуть:

– Нику все равно, что думает его отец. Он сделал это, чтобы не стать Артуром.

– Уверен, он сам так считает, но я знаю его с пеленок. Он ненавидит отца и то, как его воспитывали. После расставания с женой Дэвис старался продемонстрировать любовь к сыну любыми возможными способами. Поддавался его истерикам и фантазиям. Позволил одному будущему королю повернуться спиной к нам всем.

– Но…

– Послушай меня, Бри. – Сэл вздыхает. – Неважно, что говорит ребенок, которого бросили, в конце концов, правда одна: один родитель исчез, а другой остался.

– Его мать не бросила его. Ее у него отобрали.

– Его мать сделала выбор. Она знала риски. – Пауза. – И она все равно сделала такой выбор.

Я замолкаю. Моей матери нет, но она бы никогда не захотела покинуть меня или подвергнуть наши отношения риску. Однако это только моя правда.

Я ставлю обратно папку, которую держала в руке, и перехожу к следующей.

– Что ж, если вы оба так похожи, почему он тебя ненавидит? Я знаю, как он относится к мерлинам в целом, но ты был ребенком, когда его матери стерли память. Ты не имеешь к этому никакого отношения.

Сэл берет толстую папку, садится с ней на пол и продолжает говорить, не поднимая глаз:

– Я был еще маленьким, когда мою маму убил ихэль – она была на задании. После этого мой отец, человек, погрузился в бутылку и никогда из нее не вернулся.

Я моргаю, потрясенная и тем, как спокойно и ровно он об этом рассказывает, и тем, как знакомо звучит эта интонация. Иногда ты говоришь ужасные вещи быстро, не переводя дыхания, потому что медлить слишком больно.

Если ихэль убил мать Сэла, неудивительно, что он угрожал убить меня. Честно говоря, теперь меня удивляет его сдержанность.

– Регенты перевели меня в школу для мерлинов, расположенную в горах, но, когда я принес Обет Николасу, его отец забрал меня. Родителей не было рядом, а Дэвис был добрым и щедрым. Вскоре после того как я появился, Николас начал воспринимать похвалу и внимание со стороны отца как игру с нулевой суммой[16]. И поскольку я был послушным, мне их доставалось сполна. – Он пожимает плечами. – Со временем зависть превратилась в гнев, а гнев – в обиду.

Какое-то время я размышляю над этим.

– Для вас обоих?

Сэл выдыхает и смотрит на меня, обдумывая сказанное.

– Возможно.

Мы молча сидим несколько секунд, а потом он продолжает, и в его голосе чувствуется тяжесть воспоминаний:

– Мне казалось, Николас восхитителен. Он был таким, каким я не был: яркий, открытый, популярный. Героический. Казалось, что все это дается ему так легко. И до сих пор кажется. Я хотел бы к этому приблизиться. – Он тихо вздыхает. – Наверное, поэтому я и стал считать его своим кумиром.

Ох.

– Я не думала, что… Ты… а он…

– Мне было тринадцать. Я это перерос. – Сэл неровно, криво усмехается, по-прежнему склонившись над шкафом с бумагами. – К тому же все восхищаются Николасом, Бри, – все дело в его невыносимом обаянии.

Я хочу узнать больше, хотя этот разговор вызывает сложные чувства, и Сэл отвечает, прежде чем я успеваю спросить.

– Между Николасом и мной столько недосказанного, что уже не найдется места, где поместилось бы что-то еще. – Сэл передает бумаги, хмуро взглянув на меня. – Сейчас, когда думаю о том времени, я вспоминаю, какую часть жизни принес в жертву, чтобы защитить избалованного ребенка, которому даже не нужна его корона, – и чувствую себя в высшей степени благодарным, что переключился на более зрелых людей.

– Ты имеешь в виду отношения с Тор? – не задумываясь отвечаю я.

Сэл поворачивается ко мне и приподнимает бровь.

– Среди прочих.

Странная смесь ревности, любопытства и желания клубится у меня в животе.

Сэл возвращается к своему занятию.

– Есть еще какие-то личные вопросы или мы можем продолжить поиски злобного мага-убийцы?

Я открываю рот, чтобы колко ответить, но тут он замирает.

– Что?

– Вот оно, – шепчет Сэл, вытаскивая из шкафа толстую зеленую папку, набитую бумагами. – Печать регентов, конфиденциально. «Документация и письменные показания о всплеске атак демонов на территории кампуса». Двадцать пять лет назад. Вперед.

Путь обратно занимает столько же времени, но на этот раз я без споров забираюсь на спину Сэла, а он запрыгивает на решетку второго этажа и отталкивается от края, чтобы добраться до открытого окна в своей комнате.

Как только мы возвращаемся, он плюхается на пол и раскрывает папку, раскладывая в ряд листы бумаги. Его небрежная поза и неторопливые движения рук застают меня врасплох, но потом я вспоминаю, что, хотя Сэл и королевский маг, он по-прежнему восемнадцатилетний студент. Как и всем нам, ему приходится учиться, делать домашние задания и писать доклады.

Кто-то хлопает дверью дальше по коридору, и я слышу голоса. Солнце уже почти село.

Я опускаюсь на колени напротив него. «Вот оно, – думаю я. – Вот сейчас я узнаю, что случилось с мамой и почему. И кто в этом виноват». Дрожащей рукой я тянусь к верхней бумаге в стопке, но Сэл уже нашел то, что нам нужно: слегка пожелтевшие письменные показания, три страницы, исписанные от руки аккуратным почерком.

Он вопросительно смотрит на меня. Я киваю, и Сэл читает вслух.

«9 апреля, 1995.

Конфиденциально и секретно.

Адресат: Почтенные сеньоры и маги-сенешали Высшего Совета Регентов Ордена Круглого Стола.

Без обиняков какого бы то ни было рода я начинаю данное свидетельство. Южный капитул Ордена Круглого Стола не исполнил свой долг. Как было затребовано, этот личный отчет в деталях, хронологически и исключительно с моей точки зрения, описывает события, которые происходили начиная с прошлой недели и до сего дня. Я пишу это, понимая, что данные факты будут сохранены в архивах Ордена.

В пятницу, 31 марта наш мерлин предупредил наследников Гавейна и Борса о появлении частично материализованного sarff-uffern. Два наследника успешно избавились от змея, что зафиксировано в наших записях, и мы предположили, что дальнейших вторжений не последует.

Четыре дня спустя, без нашего ведома, рядом со входом в ogof-y-ddraig. Дюжина частично материализованных cŵn-uffern проникла через врата. В течение нескольких минут наш мерлин предупредил об их появлении, и мы направили туда всех шестерых наследников, каждого в сопровождении хорошо обученного оруженосца, а также самого мерлина. Мы были уверены, что способны уничтожить этих созданий, но наше высокомерие было ошибкой.

До нашего прибытия шестеро unanedig уже были уничтожены. Cysgodanedig действовали скоординированно и разделились на три группы, заметив нас, что дало им время, чтобы полностью воплотиться. В процессе погони за этими тремя группами были убиты еще восемь unanedig. В итоге мы уничтожили тварей и обратили их тела в пыль, однако не смогли сделать это скрытно. Мы работали вместе с сетью вассалов на территории кампуса и за ее пределами, чтобы скрыть истинную природу этих смертей, которые были списаны на несчастный случай, связанный со взрывом газа. Всем семьям выплатили возмещение из ресурсов Ордена через юридический департамент университета.

Среди unanedig обнаружилось пятнадцать свидетелей происшествия. Наш мерлин зачаровал их, создав ложные воспоминания, и мы разместили их в Ложе, но, как вы знаете, ложные воспоминания должны быть соразмерны оригинальным. Потрясение и шокирующая природа этих атак не дали заклинанию закрепиться. Слишком поздно мы осознали, что нам нужна помощь регентов.

С помощью мерлинов, работающих под началом регентов, свидетелей удалось успешно зачаровать, и они были отпущены. Для каждого из свидетелей прилагается документ, содержащий сведения об обращении с ними.

Каким бы трагическим ни был этот отчет, боюсь, что мне придется добавить еще некоторые неприятные детали. Представители регентов и мерлины, в своей мудрости и полном праве, продолжили расследование данного инцидента, его истоков и реакции капитула. Наши действия и неудачи, описанные ниже, были зафиксированы комитетом. Однако в ходе последующего расследования была выявлена новая информация, потрясшая наш капитул.

Выяснилось, что наш мерлин и королевский маг, На…»

Сэл резко замолкает, на его лице читается потрясение.

– В чем дело?

Он снова просматривает письмо, глядя то в конец, то в начало, и кровь отливает от его лица.

– Сэл? Сэльвин?

Я тянусь к бумаге, и он не сопротивляется, когда я забираю ее из его ослабевших пальцев. Его лицо искажает смесь ужаса и потрясения, затуманивая прекрасные точеные черты, и от этого мое сердце словно пронзает холодный клинок.

– Читай, – его обычно звонкий голос царапает тишину комнаты.

– Может…

– Читай, Бри, – повторяет он, и в его голосе звучит настойчивый приказ.

Я подчиняюсь. И читаю историю… его матери.

«Выяснилось, что наш мерлин и королевский маг, Натасия Кейн, сама открыла врата, используя магический ритуал и кровь cysgodanedig, которую добыла специально, зная о ее силе и способности открывать врата такого размера. Королевский маг Кейн не объяснила отвратительное поведение и отрицала вину на всех этапах расследования. С учетом открывшихся фактов мы должны предполагать возможность того, что Натасия была связана и с первым открытием врат, поскольку хорошо известно, что чем большей силой владеет мерлин, тем сильнее он поддается своей противоестественной демонической природе. Натасия – результат тщательного контроля за воспроизводством мерлинов, и она самая могущественная волшебница в своем поколении. Но ее дары отвлекли наше внимание, и мы не ожидали, что ее подверженность злу проявится столь скоро. В недели, предшествовавшие атаке, Натасия была одержима cysgodanedig. Она была так уверена, что горихэль пришел в наш мир, что стала параноидальной, неадекватной и даже высказывала подозрения в адрес членов Ордена.

Обычным наказанием за предательство такого масштаба и целенаправленное воздействие, приведшее к смерти (смертям), – принудительное уничтожение. На самом деле регенты не уверены, что уничтожение возможно, поскольку Натасия обладает необычно сильной связью с эфиром. В результате Натасия была заточена в одной из самых тщательно охраняемых тюрем регентов.

Регент Росс проинформировал меня, что потеря ее наследия станет ударом для нашей борьбы против cysgodanedig. Поэтому в случае, если в ходе реабилитации она станет стабильной, регенты рассмотрят для нее испытательный срок, чтобы она могла произвести наследника. При этом любой ребенок, который у нее родится, должен будет принести Обет рано и воспитываться при тщательном надзоре.

В качестве личного замечания добавлю: я знаю Натасию бо́льшую часть своей жизни. Не знаю точно, о чем говорит тот факт, что я, ее покровитель, не заметил ее намерений. Возможно, она скрывала их, чтобы как можно лучше меня защитить. Я предлагаю рассмотреть эту точку зрения в надежде, что она поспособствует надлежащему обращению с ней, пока она находится в ведении Ордена.

Регенты запросили, чтобы я написал этот отчет, который должен послужить напоминанием для остальных представителей династии. Они попросили отметить в этой записи, что, хотя эфирные способности мерлинов имеют ключевое значение для миссии Ордена, их камбионская кровная склонность требует постоянной бдительности.

Мерлин Айзек Соренсон согласился занять освободившийся пост королевского мага. Регенты порекомендовали уничтожить все записи о Натасии Кейн. Также они согласились, следуя нашему запросу, чтобы другие капитулы остались в неведении об истинной причине упомянутых инцидентов, поскольку данная информация станет источником раздоров и недоверия в Ордене.

Верный служению династиям,

Мартин Дэвис,

наследник Артура

Дополнение I: 5 лет после инцидента.

Натасия Кейн продемонстрировала стабильность в течение нескольких лет. Она будет отпущена на испытательный срок при условии постоянного наблюдения.

Дополнение II: 12 лет после инцидента.

Натасия Кейн продемонстрировала рецидив своей кровной склонности. Высший Совет регентов предпринял меры, чтобы отстранить ее от службы и вернуть в заключение. Ее юный сын будет определен в интернат для мерлинов в Эшвилле, Северная Каролина, и будет находиться под наблюдением мастеров из числа преподавательского состава. Есть некоторая надежда, что под тщательным наблюдением его удастся воспитать как следующего королевского мага для династии Артура, чтобы в дальнейшем связать с моим собственным сыном, Николасом.

Я поднимаю глаза и вижу, как Сэл то сжимает, то разжимает кулаки, положив их на колени. Он дышит хрипло, с трудом, как человек, который тонет на суше.

Из всех возможных ужасных истин именно такую я даже не представляла.

39

Я никогда не думала, что гибель чьей-то матери может оказаться так тесно связана с гибелью моей. Или что эти потери будут идти рука об руку со смертью, разрушением и ужасной судьбой. Мать Ника, мать Сэла, моя. Сколько матерей отнял Орден?

Я хочу что-то сказать, предложить Сэлу хоть что-то, но напряжение в его теле и гроза, которая собирается за его невидящим взглядом, призывают меня бежать. Бежать, пока бомба не сработала, пока здание не взлетело на воздух.

Внезапно Сэл встает на ноги. Он подходит к стене, прижав ко рту тыльную сторону ладони, словно сам боясь того, что может произнести. Мне приходится собрать всю волю, чтобы усидеть на месте, пока он пинает дверь шкафа, так что осколки разлетаются от дырки в форме его ботинка.

Я понимаю, что вижу, как скорбь, подобная моей, обрушивается на Сэла, вся за один раз. Внезапная, острая, всепоглощающая боль потери разрывает его на части прямо передо мной. Я помню, каково это было. Я помню, как это больно. Страницы выпадают у меня из рук.

Я не помню, как встаю с места. Не помню, как подхожу к нему. Я просто помню, что обнимаю его. Все его тело обращается в камень, как только я касаюсь его, а запах дыма-и-виски клубится вокруг нас, тяжелый и обжигающий, но я не отпускаю Сэла.

– Мне жаль, – шепчу я ему в спину. Он не отвечает, но его мышцы чуть расслабляются. Интересно, когда к нему в последний раз кто-нибудь прикасался? Мы стоим в такой позе, пока его дыхание не замедляется.

Когда он наконец заговаривает, его голос звучит нервно и тихо:

– Однажды ты назвала меня монстром.

Я опускаю руку, отстраняюсь и произношу с отчаянием в голосе:

– Я злилась. Я… не имела этого в виду.

Он поворачивается, и его окаймленные красным глаза скользят по моему лицу. Через несколько секунд по его лицу пробегает тень, а губы складываются в едва заметную жалобную улыбку, словно он собирается уличить меня во лжи. Я высматриваю слезы в его глазах, но их нет. Его взгляд становится далеким, призрачным.

– Может, ты была права. Похоже, я порождение монстра.

Я никогда не слышала, чтобы Сэл так говорил. Так ошеломленно, словно на самом деле он вообще где-то не здесь. Я хочу успокоить его, но, кажется, не мне предлагать утешение человеку, на которого обрушилась история его семьи. И все же именно из-за меня он все это и узнал. Из-за меня он стоит здесь, опустошенный и разбитый.

Вина грозит задушить меня.

– Чтобы она могла произвести наследника… – шепчет он, и его взгляд обращается внутрь. Меня пробирает холод от этих равнодушных слов. Звучащие в них надежда и ожидание, что его мать принесет дитя – оружие для Ордена, – наполняют меня тошнотворным ужасом.

Он вздрагивает, хлопает глазами, словно вспомнил, что я стою перед ним. Он глубоко вдыхает через нос и смотрит через плечо на груду бумаг рядом со мной. Когда он выдыхает, снова возвращается холодный, расчетливый, отстраненный Сэл – и он выносит свой вердикт:

– Похоже, мне тоже врали, скорее всего, чтобы защитить. Значит, не было никакого ихэля, никакой миссии. Они временно выпустили ее, а затем забрали, когда случился рецидив. Думаю, я был слишком мал, чтобы заметить, что она теряет себя, или слишком восхищался ее способностями.

Наблюдать, как он изображает Шерлока Холмса, чтобы справиться с потрясением, почти невыносимо. Я открываю рот, но он перебивает меня:

– В любом случае она жива. – Его голос ломается, когда он это произносит. Затем он снова шумно вдыхает. – Но взаперти, и уже много лет, так что виновна не она. И, похоже, я унаследовал ее тягу к паранойе, так что, возможно, крота нет и не было. Что касается твоего поиска, то твоя мать могла быть в числе свидетелей.

Я уже подумала об этом, но…

– Сэл…

Он проталкивается мимо меня.

– Нужно узнать, что стало с твоей матерью, – ровным голосом произносит он. Присев на корточки, он отталкивает в сторону письменное свидетельство, пролистывая остальные документы в папке.

Я опускаюсь на колени рядом с ним и кладу руку ему на предплечье, не обращая внимания на легкое электрическое покалывание. Он застывает, не глядя на меня, мышцы твердеют под моими пальцами.

– Сэл.

В его голосе прорезается интонация, которая должна пугать и устрашать.

– Нет. – Но я слышу в нем подавленное отчаяние. Пауза. Затем тише: – Пожалуйста.

Я узнаю этот голос. Так звучит голос человека, который цепляется за обрыв одними ногтями. Звук едва сдерживаемой боли, такой огромной, что смотреть на нее, раскрывать собственную плоть и посмотреть, что под ней, – значит рисковать упасть во тьму, из которой ты никогда не выберешься.

И тогда меня настигает понимание, что я прошла весь этот путь ради матери и ради истины, но боль существования без нее, глубокая опаленная рана в груди, вовсе не зажила. Она лишь изменила форму.

Не говоря ни слова, я убираю руку. Плечи Сэла опускаются, словно он только что сбросил тяжелый груз, и он снова тянется к бумагам.

– Вот. – Он стучит пальцем по стопке бумаг, скрепленных вместе. – Это свидетели, которых зачаровали. Все студенты. Похоже, по алфавиту.

Первые несколько свидетелей в моей стопке белые. Студент-психолог. Футболист. Любитель театра. Затем я перелистываю страницу, и все внутри замирает, когда я вижу ее лицо.

Сэл замечает, как у меня дрожат руки.

– Ты нашла ее?

Я не могу ничего произнести, потому что у меня нет слов.

Ее студенческое фото, наверное, сделали, когда она только приехала в кампус, на первом курсе, потому что лицо у нее расслабленное и светлое, предвкушающее приключения. Морщинам на ее щеках и в уголках глаз, тем, что возникают от смеха и времени, еще предстоит появиться. Ее внимательные карие глаза смотрят в камеру, словно вызывая на состязание, в котором она точно победит. Волосы уложены прямо и завиваются на концах. Ничего похожего на короткие остриженные кудри, которые она начала носить, когда мне было десять.

– Я почти забыла, как она выглядела, – шепчу я.

Сэл мягко спрашивает:

– Что там написано?

Я неровно выдыхаю и переворачиваю краткую справку.

– «Свидетель номер одиннадцать. Фэй Айэола Картер, девятнадцать лет. Второй курс. Специализация: биология; дополнительная специализация: химия».

Сэл тихо присвистывает.

– Биология и химия? Звучит непросто.

Я слышу в своем голосе тихую гордость:

– Настоящий ученый.

– Что еще там написано?

Я продолжаю читать.

– Наследник Оуэна и оруженосец Харрис нашли мисс Картер и двух других единождырожденных (см. документы на имя Митчелла и Ховарда) рядом с огоф-у…дрейг? Что это?

– Огоф-у-зраэг, – поправляет он мое произношение. – В валлийском dd читается как мягкое свистящее «з», как в английском leather. Это означает «пещера дракона». Пещера в центре сети тоннелей. Читай дальше.

– …рядом с ogof-y-ddraig, куда их загнал пес. Как только существо было убито, трех единождырожденных принудительно изолировали…

Сэл разочарованно вздыхает.

– Ага, уверен, они пошли «добровольно», после такого потрясения, как столкновение с полностью воплощенным адским псом. Наверное, их пришлось вырубить сначала. – Я сердито смотрю на него, и он пожимает плечами: – Таков протокол.

Я выдыхаю, пытаясь успокоиться.

– …принудительно изолировали и доставили в Ложу. Как только их воспоминания были изменены, мисс Картер и остальные находились под наблюдением в распоряжении капитула в течение дня, чтобы убедиться, что воспоминания закрепились, а затем были отпущены. Как и в случае других свидетелей, мисс Картер будет находиться под наблюдением членов Ордена в течение всего времени нахождения в кампусе. После того как она закончит университет, ей будет назначен работающий в поле мерлин.

– Что дальше? – Сэл показывает на табличку рядом с этим текстом.

Я почти сразу же понимаю, о чем речь в табличке.

– Отметки. Тут список с датой, временем, местом и графой для заметок. – Я показываю на один из первых рядов – «Май, 1, 1995, 10:31. Студенческая библиотека, УСК-ЧХ. Работа с мисс Картер над групповым проектом, необходимым для завершения курса «ЛИНГ-207». Провел с ней несколько часов в течение недели. Даже если аккуратно расспрашивать ее о событиях в кампусе, она не вспоминает и не упоминает произошедшее в прошлом месяце нападение».

Сэл хмыкает.

– Они не просто наблюдали, они проверяли ее. Сколько там записей?

Я переворачиваю страницу. И еще раз. И еще.

– Там, наверное, десятки страниц. По меньшей мере одна запись в неделю в течение первого года, потом раз в месяц после выпуска… Они много лет следили за ней.

– Защита свидетелей, – бормочет он. – В некотором роде. – Откашлявшись, он забирает у меня стопку бумаг и открывает ее в самом конце. – Давай посмотрим, что в последней записи.

Я проглатываю ком в горле.

– Хорошо.

Сэл делает паузу, его палец замирает на последнем листе бумаги в конце. Потом он наклоняет голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Это последняя страница, – произносит он, и я слышу подлинный смысл этих слов. Я знаю, о чем он на самом деле спрашивает. Ты готова?

Сэл смотрит на меня терпеливо, но настороженно, и неудивительно: ему только что досталась собственная доля ужасной правды.

– Читай.

– «13 мая 2020, 9:18. Бентонвильская окружная больница, Бентонвиль, Северная Каролина. Миссис Картер была убита в результате наезда автомобиля, скрывшегося с места происшествия, в 20:47 предыдущего дня, 12 мая. Мне сообщил о ее смерти вассал, работающий в местном полицейском департаменте. Чтобы подтвердить смерть миссис Картер, я выдал себя за офицера полиции. У нее осталась семья в составе мужа, Эдвина Мэтьюса, и дочери-подростка. Как указано в прилагающемся документе, миссис Картер никогда не демонстрировала никаких признаков возвращения памяти о том инциденте. Следовательно, необходимость в каких-либо мерах сдерживания отсутствовала в прошлом и отсутствует в настоящее время. Это последняя запись, касающаяся свидетеля номер одиннадцать».

Сэл передает мне документ, но я отвожу руку. Я не могу прикоснуться к нему.

Я не могу дышать.

– Этого мерлина ты видела?

Я перевожу взгляд на небольшое фото, прикрепленное к папке с обратной стороны. В какой-то момент я снова оказываюсь в больнице, и новые детали заполняют пробелы. Узкий рот, кустистые брови, синие глаза. Значок мерцает на свету.

Все внутри меня сжимается и разворачивается, изгибается и напрягается, пока мне не начинает казаться, что все мое тело – это свинцовый узел, тяжелый и ядовитый. У меня вырывается глухой стон боли, который переходит в задыхающийся всхлип. Я способна лишь кивнуть в ответ.

Сэл касается меня, но я зажмуриваюсь. Больше он не пытается.

– Мне жаль, Бри.

– Вот и все, – устало говорю я, и тело заполняет странное онемение. Безрадостная улыбка вырывается у меня с тихим вздохом, и я открываю глаза. – Теперь я знаю.

Когда-то я думала, что, если узнаю истину, мне станет лучше. Что все будет правильно. Но этого не произошло. Все по-прежнему неправильно, снова, совсем все.

– Бри, подожди. – Сэл идет следом. – Ты можешь чувствовать эфир, видеть его, управлять им, но ты также противостоишь иллюзиям. Если заклятье не сработало на тебе, может, оно не сработало и на твоей матери.

– Ага. – У меня сдавливает горло. – Я об этом уже подумала.

– И?

– И? – Я резко разворачиваюсь, сдерживая слезы. – Ты разве не понял? Она поступила по-умному. Так, как следовало бы поступить и мне. Она скрывала. Скрывала все каждый раз, когда все эти наследники и оруженосцы делали вид, что они ее друзья, и проверяли ее. Она двадцать пять лет скрывала это ото всех, чтобы этот средневековый студенческий клуб, этот феодальный бред, весь этот… весь этот ваш долбаный мир никогда не смог ее найти!

Сэл, кажется, хочет что-то сказать, но решает этого не делать. Хорошо. Ничто из того, что он может сказать, не сделает эти мгновения лучше.

В груди все будто взрывается.

– Она скрывала это от меня. Или пыталась. Но это не сработало, потому что я эгоистичная дочь и я не могла не явиться сюда, чтобы все раскопать.

– Бри, ты не… – начинает Сэл, но я не даю ему закончить.

Слова выливаются изо рта вперемешку со всхлипами.

– Она не хотела, чтобы я нашла Орден, – рявкаю я на Сэла, повернувшись к нему, – потому что она не хотела, чтобы я стала твоей целью, но это в итоге и случилось. – Он дергается, но мне плевать. Я закатываю рубашку, обнажая еще заживающий шрам на руке после сегодняшнего испытания. – Она не хотела, чтобы я пострадала, но это все-таки произошло. Мне пришлось вломиться сюда почти без плана, не имея ни малейшего понятия, что я делаю… – Голос срывается.

Я вижу, как слова утешения и исцеления бесполезно застывают на его губах. Он хочет помочь мне, но не знает как.

А я знаю.

Идея вспыхивает в мозгу, как потрепанная, расползающаяся веревка, брошенная в колодец. Логикой я понимаю, что лезть по ней – ошибка, но сейчас что угодно лучше, чем оставаться здесь. Что угодно.

Изо рта вырывается отчаянный шепот:

– Забери ее?

– Кого? – потрясенно спрашивает Сэл.

Я делаю шаг к нему.

– Я больше не хочу этого. – И еще шаг. – Не хочу больше это чувствовать.

Понимание озаряет его лицо, а затем его сменяет выражение боли.

– Бри, нет.

Я умоляю его:

– Ты можешь сделать это. Пожалуйста. Я не стану сопротивляться заклятью. Я… я позволю ему подействовать.

Когда я касаюсь его, его губы изгибаются в подобии отвращения.

– Не проси меня об этом.

– Если я не могу ее вернуть, я не хочу ее помнить.

– На самом деле ты этого не хочешь, – шипит он.

– Хочу! – Мои глаза наполняются слезами.

Он делает глубокий вдох и продолжает настаивать на своем.

– Даже если бы я хотел… – Он качает головой. – У меня не хватит сил. Чем старше воспоминание, чем болезненнее – тем сильнее должна быть замена. Подобное за подобное. «Воспоминания равного веса».

Воспоминания равного веса. Ничто не сможет это уравновесить. И последний час лишь добавил тяжести.

Тогда я сдаюсь. Ломаюсь. Слезы текут по щекам, и я прерывисто дышу сквозь всхлипы. Сэл печально и беспомощно смотрит на меня. Он будто даже беспокоится обо мне, ему больно за меня… но если это так, то это еще одна истина, которую мне не вынести.

Открыв дверь, я выбегаю в коридор, позволяя ей захлопнуться за мной.

Сэл сначала отпускает меня. Я успеваю добежать до фойе, прежде чем он догоняет. Я чувствую его взгляд затылком.

– Оставь меня одну, Сэл.

Он хватает меня за левое плечо.

– Ты не в состоянии идти домой одна.

Я отшатываюсь, но мы оба понимаем, что он выпускает меня только потому, что сам так решил.

Он стоит посреди главного холла, тень с цепким взглядом, и внезапно все становится предельно ясно. Он рожден для этого мира, к добру это или к худу. Как и Ник, и наследники, и оруженосцы, и пажи… все они выросли среди легенд Ордена. Внезапно я вижу сотни лет истории, которые мне не принадлежат. Война, которая мне не принадлежит.

– Мне вообще не следовало приходить сюда.

– Бри… – Он снова касается меня, как раз когда я открываю входную дверь – и оказываюсь лицом к лицу с Ником.

40

Ему хватает секунды, чтобы увидеть мое заплаканное лицо, Сэла у меня за спиной и его руку на моем плече. Расс и Фелисити настороженно выглядывают из-за спины Ника. Сэл убирает руку.

– Какого черта здесь происходит?

От взгляда Ника у меня перехватывает дыхание. Я вижу в его глазах зарождение какой-то сильной резкой эмоции, рвущейся наружу, как клинок, рассекающий ткань.

– Мне нужно домой.

Я пытаюсь обойти его, но он ловит меня за здоровый локоть, не давая сделать и пары шагов.

– Что… Почему? – Он смотрит то на меня, то на невозмутимое лицо Сэла и обращает клинок гнева на королевского мага. – Что ты с ней сделал?

– Это не я, – устало говорит Сэл. – Хотя ты мне не поверишь.

– Он… он ничего не сделал, – подтверждаю я и высвобождаюсь из руки Ника. Я проталкиваюсь между ним и Рассом, направляясь вниз по ступеням крыльца.

Ник идет за мной.

– Тогда почему ты плачешь?

Я разворачиваюсь.

– Мне нужно домой. Я не могу оставаться здесь сейчас. – Я ловлю взгляд Фелисити. – Фелисити, можешь, пожалуйста, отвезти меня домой?

– Я могу, – настаивает Ник.

Я не могу на него смотреть.

– Фелисити? Пожалуйста?

Она смотрит на меня, затем на Ника, после на Сэла, потом на Расса.

– Расси, можешь пригнать мою машину? – Расс тут же слушается. Он сбегает по каменным ступеням, направляясь к гаражу.

– Бри!

– Отпусти ее, Ник, – стоя у дверей, говорит Сэл, и мы с Ником замираем. Ник. Не Николас. Сэл находит мой взгляд. Наши глаза встречаются – на долю мгновения, очень быстро, – но Ник это замечает. В эту секунду он замечает что-то новое между мной и своим королевским магом. Что-то, чего я не могу сейчас объяснить даже себе. Когда Ник снова поворачивается ко мне, искреннее непонимание и боль в его взгляде разбивают сердце.

Я запинаюсь, пытаясь заговорить, но ничего не получается. Слова путаются, и я не знаю, с чего начать. Я смотрю на него, не отвечая. Наконец я произношу единственное, что заставит его понять, и мой голос срывается на каждом слове.

– Это был просто несчастный случай.

Неудачный выбор слов.

Ник делает шаг ко мне, тихо и с болью произносит:

– Что было просто несчастным случаем, Би? – Он не понимает, что я про маму. Он думает, я про Сэла.

О боже. Нет. Не…

Раздаются шаги. За спиной у Сэла я вижу Тор и Сар, обе в пижамах. Собирается толпа. Они все узна́ют. Они все увидят меня такой.

Я отрываю взгляд от них и снова смотрю на Ника, судорожно вдыхаю и пытаюсь снова, потому что он должен понять.

– Машина, – шепчу я. Свежие слезы обжигают глаза. – Той ночью. Больница. Никто… просто… несчастный случай.

Понимание пронизывает его, кровь отливает от лица. Опустошение, которое я вижу, – оно все обо мне, о моей боли. Но если я приму его, если оно коснется меня, это разорвет на части. Я это знаю. Он касается меня, но я поднимаю ладони, и он отводит руку. Этот простой жест – то, как я отталкиваю его, – кажется, ранит его так же сильно, как и меня.

– Как? Как ты… – Он замолкает. Поворачивается к двери Ложи, откуда Сэл с непроницаемым лицом наблюдает за нами. На этот раз, когда Ник смотрит на меня, в его глазах холодное обвинение. – С ним?

– Прости, – шепчу я, отступая по траве. – Все это было ошибкой.

Шорох шин по гравию. Расс подъехал на джипе Фелисити. Ник отрицательно качает головой.

Машина работает на холостых оборотах, достаточно громко, чтобы легендорожденные в холле не могли слышать меня. Но Ник может… и Сэл тоже.

– Я не могу больше здесь находиться.

Ник прерывисто выдыхает. Он понимает, что я не про сегодня.

– Нет, подожди! – Он качает головой, в его глазах горит отчаяние. – Пожалуйста. Ты мне нужна. Знай, что я выбрал тебя. Ты нужна мне, Бри. Если Кэмланн грядет, ты мне нужна.

Свинец в животе становится горячим, плавя меня изнутри. Слова тяжелы и неповоротливы, они застревают в горле, но я все равно их произношу:

– Нет. Не нужна.

Я забираюсь в машину, оставляя его позади. Он стоит на дороге, один, а я уезжаю.

Часть 4

Раскол

41

Мой телефон звонит столько раз – в тот день и на следующий, – что через некоторое время я просто блокирую номер Ника.

Затем пробует Сар. Уильям. Грир. Уитти. Я блокирую их всех. Это больно, но боль кажется правильной. Необходимой. Словно я заслуживаю ее за то, что впустую потратила их время.

Приехав домой, я тут же снимаю монету Ника и прячу ее под носками в ящике с одеждой.

Я считала себя смелой, ведь была готова противостоять Ордену. Ведь стремилась узнать правду. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, передо мной встают лица людей, которым я соврала, чтобы ее узнать.

Мама не была частью Ордена и не участвовала в его войне.

Мама не разделила свое искусство корня. Ни со мной, ни с кем бы то ни было еще.

Самое меньше, что я могу сделать, подведя ее так много раз, – это последовать ее примеру.

Следующие дни проходят как в тумане, потому что я прилагаю к этому усилия. Я концентрируюсь на том, что у меня под носом.

Занятия, посещение библиотеки, ужин с Элис, бессонная ночь. Повторить.

На людях я снимаю повязку, поэтому никто не задает вопросов. Кроме Элис. Ей я говорю, что упала во время обряда посвящения.

Патрисия исполнила обещание, позвонила папе и сказала ему, что мы не подошли друг другу и что она желает нам всего хорошего. Я знаю, что она сказала именно так, поскольку он перезванивает мне, чтобы узнать, не хочу ли я об этом поговорить. Я отказываюсь.

Я хожу по кампусу, отчасти ожидая, что из-за очереди студентов или из-за дерева на меня выскочат Ник, Грир или даже Сэл. Не то чтобы такое случалось раньше. Мне кажется, что у легендорожденных правило – избегать друг друга на территории кампуса. Но они могли бы найти меня… если бы хотели. То, что они этого не делают, многое для меня облегчает.

Я думаю, что смогу сделать то же, что и мама. Прожить жизнь как все, делая вид, что ничего не знаю. Может, наши пути были разными, но мы с мамой пришли к одному и тому же выводу.

Я должна забыть их, потому что помнить слишком опасно.

– Может, после занятий?

– Мм. – Я с отсутствующим видом жую бисквит с черничным джемом, читая «DTH»[17]. До этой недели я даже не знала, что у Каролинского университета есть своя студенческая газета.

– Бри.

– А?

– Ты все пачкаешь.

– Что?

Элис показывает на мои колени, где три теплые лужицы масла уже превратились в озера, протянувшиеся от раздела гороскопов до статьи о выборах в студенческий совет. Кусочек бисквита выпадает у меня из руки, оказавшись точно в центре масляного озерца, и тут же тонет.

– Проклятье. – Я откладываю газету, а Элис хихикает, прячась за чашкой кофе.

Я позволила ей вытащить меня из кровати раньше, чем было необходимо, по крайней мере, по моим стандартам.

– Чтобы мы смогли как следует позавтракать. – Обоснование, которое звучит разумно, только если ты Элис. Элис, чьи родители встают в шесть тридцать утра даже на выходных.

– Ты слышала, что я только что сказала?

– Нет…

Она отставляет чашку и смотрит на меня долгим взглядом. С другого конца столовой до нас доносится непрекращающееся звяканье – студенты ставят использованные и пустые подносы на конвейер с различной степенью осторожности.

– Ты всю неделю странная.

Я пожимаю плечами, уткнувшись в пиалу с сырной кукурузной кашей.

– Просто сосредоточилась на школьных делах. У меня удовлетворительно с минусом за тест по английскому, так что это вполне обоснованно. А что ты говорила?

– Удовлетворительно с минусом? Мэтти, ты никогда в жизни не получала по английскому ничего ниже «отлично». Что происходит? – Элис наклоняет голову и пристально смотрит на меня. Я смотрю на нее в ответ. Через несколько секунд тишины она вздыхает, сморщив рот и нос. – Я в курсе, что у тебя нет платья для этого бала, который будет на выходных. Нам нужно пойти по магазинам после занятий. В городе куча бутиков, и я видела кое-где распродажи.

Я отвожу взгляд и прикусываю щеку.

– Да, кстати об этом. Я не иду.

Элис откидывается назад и смотрит на меня таким взглядом, будто я покрылась чешуей.

– Прости, что ты сказала?

Я моргаю.

– Я решила не продолжать дальше с той группой. Так что я не иду…

– Ну привет, приехали. С прискорбием извещаю, что у тебя случился временный приступ неадекватности. Такое бывает, и я позабочусь о том, чтобы ты не слишком об этом переживала. Но ты идешь на этот бал.

Я вздыхаю.

– Элис, я не хочу идти.

– Ты идешь на этот бал, Мэтти, даже если мне придется заставить тебя надеть одно из платьев Шарлотты! – произносит Элис, и ее глаза, скрытые за очками, становятся жесткими.

Вздохнув, я складываю перепачканную газету как можно аккуратнее, а затем бросаю ее на поднос.

– Ты не понимаешь.

Элис скрещивает руки на груди.

– Я понимаю, что ты внезапно перестала рассказывать о замечательном мальчике, который тебя обожает, и ты не объясняешь почему, и, похоже, он не сделал ничего плохого. Я понимаю, что у тебя приглашение на вечер элиты, которое ты хочешь просто выкинуть. И я понимаю, что упросила родителей позволить мне остаться в кампусе на этих выходных именно ради того, чтобы я могла помочь тебе подготовиться, и, честно говоря, Бри, в старшей школе мы слишком заучились, чтобы упускать эту возможность!

Я потрясенно смотрю на нее.

– Что на тебя нашло?

– Шестнадцать лет диснеевских фильмов, которые, кстати сказать, ты смотрела вместе со мной, так что тут происходит на самом деле?

– Я не хочу идти! – я произношу это достаточно громко, так что Элис морщится, а две девушки, сидящие рядом с нами, оглядываются в нашу сторону. Я вытаскиваю сумку из-под стола и принимаюсь застегивать ее. – И мне пора на занятия.

Элис смотрит на меня, качая головой.

– Дело не в этом, Мэтти.

– В чем именно?

– Вот в этом. – Она взмахивает рукой вокруг меня. – Пару недель назад ты только и думала, что об этой группе, постоянно переписывалась с Ником, ходила на психотерапию, засиживалась допоздна. А на этой неделе все как отрезало? Приходишь домой раньше меня? Учишься больше меня? Читаешь студенческую газету? И я знаю, что ты не спишь. – Она снова качает головой. – Что-то не так.

– Ты злилась на меня за то, что я недостаточно серьезно отношусь к учебе, а теперь я отношусь к ней слишком серьезно? – насмешливо фыркаю я. – Пару недель назад я пришла домой в слезах. Ты этого хочешь?

– Конечно, нет. Но… на этой неделе ты как зомби. Ты знаешь, что тебе поможет?

Встав, я вздыхаю.

– Собираешься сказать, что Иисус?

– Нет. – Она показывает на меня. – Тебе поможет гомеостазис.

– Это что-то из биологии?

– А то.

Я в замешательстве, и мне не удается придумать быстрый ответ. В итоге я сдаюсь.

– Мне пора, – бормочу я, забираю свой поднос и ухожу, не обращая внимания на выражение разочарования на лице Элис.

Ночью я лежу в постели с открытым окном, крутя в руках прядь волос и слушая крики и разговоры, доносящиеся с улицы. «Старый Восток» близко к северной границе кампуса, поэтому я подозреваю, что каждую неделю мы будем слышать, как студенты покидают университет и направляются на главную улицу, по барам и клубам. На мгновение я задумываюсь о том, слышу ли я легендорожденных. Может, они снова пошли в ту пивную, чтобы отметить окончание Испытаний.

Я представляю бал, хотя это и больно. Огромная комната, сотни людей в официальной одежде. Сцена. Когда я представляю Ника в смокинге и галстуке-бабочке, желание заставляет меня свернуться клубком. Я представляю его, напоминая себе о потере. Я вижу его. Высокий, красивый и – на несколько секунд, на мгновение – мой.

На другом конце комнаты ровно и спокойно сопит Элис. Я знаю, что она права. Мне не хватает гомеостазиса. Мне не хватает равновесия, какие бы факторы на меня ни влияли. Патрисия понимала это, видела это, но не пыталась ничего с этим сделать.

Теперь я поняла, что моя агония – это жажда. Ей не нужна истина. На самом деле нет. Ей просто нужно питаться скорбью, пока других эмоций не останется.

В пятницу утром, незадолго до восьми, звонит папа. Он знает, что в пятницу у меня нет утренних занятий, но редко звонит до полудня, особенно накануне выходных, когда в его мастерской много клиентов.

– Папа? – говорю я, придерживая телефон щекой и натягивая джинсы.

– Привет, доча. – Я ожидаю услышать глухое звяканье инструмента, упавшего на бетон, и высокое жужжание пневматических щипцов, но не замечаю ничего такого. – Занята?

– Не. Первое занятие в десять. А что?

– Позавтракай со мной. Угощаю.

Я усмехаюсь:

– Ах, если бы.

– Нет уж. Встретимся внизу, и прихвати свои книги.

Я застываю.

– Ты приехал?

– Ага. Сижу на стоянке.

– …зачем ты приехал?

– О, просто мимо проезжал.

Сюда четыре часа езды, и, если он здесь, значит, отпросился с работы. Никакого «мимо проезжал». Я закрываю глаза и вздыхаю.

– Элис.

– Хорошая подруга, – продолжает он, добродушно усмехнувшись. – Лучше поспеши, пока один из этих контролеров на стоянке не выписал мне штраф.

Папа работал с машинами всю жизнь. Начал сотрудником автомастерской, а десять лет назад его повысили до менеджера. Он по-прежнему время от времени занимается ремонтом – об этом свидетельствует неизменная черно-серая линия грязи у него под ногтями и едва заметные масляные отпечатки пальцев на обивке двери его авто. Он ростом с меня, крепко сложенный, и если он не надевает фирменные футболку-поло и штаны-хаки своей мастерской, то носит спортивный костюм и кепку. Кожа у него насыщенного землисто-коричневого цвета, как осыпавшиеся сосновые иголки. Когда я открываю пассажирскую дверь, он улыбается, и улыбка окрашивает все его лицо, а в уголках глаз появляются задорные морщинки.

– Пристегнись. – Он мельком смотрит на мою талию, а затем в боковое зеркало, и мы выезжаем на дорогу. Сегодня на нем спортивный костюм в черную и синюю полоску. Белая кепка с синей эмблемой Tar Heel.

В машине пахнет домом. Я ожидаю, что почувствую в груди укол боли, и действительно чувствую, но тепло прогоняет его.

В Waffle House[18] воздух пропитан запахом сиропа и застоявшегося кофе. Слева от нас столики, по большей части пустые, справа – покрытая пятнами серая стойка. Тихий шепот, шипение сковородки на кухне, негромкая музыка из музыкального автомата напоминают мне, что за пределами университета есть жизнь. Женщина за стойкой едва поднимает взгляд, когда мы входим.

Папа ведет нас к пустому столику, который выглядит наименее липким. Красные подушки шипят и вздыхают, когда мы забираемся на них, а под скрипучим столом – целое созвездие крошек.

Официантка подходит к нам, одну руку засунув под черный фартук, а в другой сжимая пару покрытых пятнами меню.

– Я Шерил. Сегодня я буду вас обслуживать. Вот меню. Давайте начнем с напитков? – Она достает блокнот и ждет, наблюдая за нами из-под черного козырька.

Папа пролистывает меню, затем возвращает его ей.

– Кофе, пожалуйста. Черный. И, пожалуйста, вафлю с копченой ветчиной и хэшбрауны с луком и сыром, большую порцию.

– А что тебе, дорогуша?

Я тоже передаю ей меню.

– Большой апельсиновый сок. Вафлю с пеканом и хэшбрауны с луком и сыром, обычную порцию, и поперчите, пожалуйста.

Папа дожидается, пока Шерил не окажется по другую сторону стойки, и только тогда откидывается назад и смотрит мне в глаза. Молчание кажется вечным. Таким, в котором все сказанное будет казаться в десять раз громче.

Я стараюсь не смотреть ему в глаза и рассматриваю коллекцию приправ на краю стола. Тут стандартный набор: А1, Heinz – горчица и кетчуп, соль, перец и сахарница, достаточно тяжелая, чтобы использовать ее в качалке. Я морщу нос, заметив бутылочку табаско, – техасский соус или ничего. Слава богу, что чуть дальше находится и он.

– Мне все из тебя вытягивать? – папин голос тихий и размеренный, более медленный, чем по телефону. Он помогает расслабиться той части меня, которая всегда напряжена, когда я в университете, хотя сами его слова заставляют неловко поерзать в кресле.

– Подкупаешь меня картошкой, чтобы не пришлось?

– Ага.

– Это нечестно.

– Жизнь нечестная. – Его голос становится резким. – Хочешь, чтобы я еще раз спросил?

Я с трудом сглатываю.

– Нет, сэр.

Он принюхивается, благодарно кивая Шерил, которая приносит нам напитки. У меня дрожит нижняя губа. В груди все сжимается. Я не хочу врать снова. Не могу. Но я не могу подвергнуть его риску, рассказав правду. Руки Ордена – и мои ошибки – по-прежнему сжимаются на моей шее, и они могут задушить меня в любой момент. Слезы, которые я сдерживала с тех пор как услышала по телефону его голос, заполняют глаза, и я смотрю в стакан с апельсиновым соком, чтобы их скрыть.

– Бри, – тихо говорит папа. Он протянул через стол свою загрубевшую от работы руку. Я качаю головой, отказываясь поднять взгляд. – Посмотри на меня, доча. Можем вернуться домой, если хочешь. Я заберу тебя сегодня, но пусть лучше дело будет не в том, что декан тебя напугал.

Я смотрю на него в потрясении, пока Шерил расставляет на столе еду.

– Что?

– Элис говорит, ты учишься изо всех сил, сама на себя не похожа. Я отправил тебя не для того, чтобы ты в землю зарылась. Голос декана звучал так, будто он считает себя лучше нас. Просто не хочу, чтобы ты делала все это из-за него.

Говоря это, папа намазывает масло на вафлю сердитыми резкими движениями.

Папа никогда не учился в колледже. У него никогда и не было такой возможности, на самом-то деле. Но теперь я задумалась, жалеет ли он об этом или думает, что, попытавшись, наткнулся бы на своего декана Маккиннона.

– Дело не в нем, – тихо отвечаю я. – С занятиями я справляюсь, и с тех пор как декан звонил тебе, я от него ничего не слышала.

– Так тогда что же тебя расстроило? Психотерапия? Так мы можем найти тебе кого-нибудь еще. – Он отрезает кусочек вафли вместе с кусочком ветчины. Прежде чем отправить все это в рот, он показывает вилкой на мою тарелку. – Ешь, пока не остыло.

Я беру техасский соус и в задумчивости поливаю им картошку. Мне приходит в голову вопрос.

– Мама когда-нибудь рассказывала тебе о бабушке?

Запятнанные сединой густые папины брови поднимаются, и он тяжело вздыхает, откидываясь на потрепанном сиденье.

– Немного. Твоя бабушка умерла, когда мама была еще молодой. Маме было восемнадцать или около того, наверное? Так что к тому моменту, когда мы с мамой познакомились, ее уже не стало. – Он выглядывает в окно, его взгляд становится отстраненным. – Точно знаю, что смерть матери легла на нее тяжким грузом, понимаешь? Действительно тяжким.

Это меня удивляет. Я знала о бабушке всего несколько фактов. Она работала в парикмахерском салоне в Техасе, где выросла мама. У нее не было братьев и сестер. Она умерла от рака. Я знала об этой женщине, но я почти никогда не видела мамину боль потери.

– Она никогда не рассказывала.

Криво улыбнувшись, он тянет руку за техасским соусом.

– Она старалась этого не показывать. Проявлялось это в том, как она тебя воспитала. – Он усмехается, постукивая по бутылочке соуса, пока не вытряс половину содержимого на хэшбрауны. – Сначала я не замечал, но она начала нервничать, когда тебе исполнилось сколько, десять? Одиннадцать? Ты ленилась прибраться в комнате или забывала вынести мусор – неважно, в чем было дело, она просто срывалась на тебя за это. Ты помнишь.

– Ну, это просто… с родителями случается, так ведь?

Он пожимает плечами.

– Темнокожие родители десятилетиями требовали от своих детей многого. Мои родители это делали. Я знаю, что и твоя бабушка это делала, но мама вывела это на новый уровень. Она пыталась контролировать все, связанное с тобой, но когда мы оставались наедине… – Он присвистнул. – Тревожная, на взводе. Иногда даже просто напуганная. Ей снились кошмары, будто тебя похитили или ранили. В последние годы ей стало нужно все больше времени, чтобы успокоиться. Однажды, когда тебе было тринадцать, ты не убрала молоко в холодильник вечером, помнишь? Ей понадобилось три дня, чтобы об этом забыть. Тогда я наконец сказал ей: «Фэй, она же ребенок! Дети совершают ошибки!» А она ответила, что хочет, чтобы ты была готова, чтобы ты могла справиться сама, если нас не будет рядом.

Что-то сдавливает грудь. Она знала?

Папа считывает мое выражение лица.

– Думаю, она боялась, что рано оставит тебя, так же как ее мама покинула ее. – Он резко вдыхает и расправляет плечи, и я понимаю, что мы оба думаем об одном и том же.

Мама была права.

Мои пальцы вытирают слезы, которые тихими потоками стекают по щекам. Она знала, каково это.

Он смотрит в окно, и его в его голосе слышны скорбь и сожаления.

– Когда мы росли, не было психотерапии и тому подобного. Темнокожие таким не занимались, не говорили о таком. Если ты что-то и говорил, тебя отправляли в церковь… – Он вздыхает, качает головой. – В любом случае, когда ты подала документы в Каролинский, у нее внутри словно… плотину прорвало. И все это, каждая ссора, каждая тревога – все это обрушилось на тебя.

– Потому что она никогда не хотела, чтобы я оказалась здесь.

– А может, она просто не была готова отпустить тебя и злилась, что ты заставляешь ее это делать. Но в той ссоре не было твоей вины, Бри. И ее вины тоже не было. Все то, что твоя мама сдерживала, скрывала… Вот почему я хотел убедиться, что тебе будет с кем поговорить. Чтобы ты могла обрести какой-то мир, может, отпустить все эти страдания.

Пока папа отпивает холодный кофе и морщится, а затем машет рукой Шерил, я смотрю на него новыми глазами. Он продумал и спланировал все это за меня, он надеялся, что я справлюсь, поскольку видел, какую боль испытывала мама. Ее смерть стала для него началом его собственной миссии по спасению нашей семьи, а я так этого и не заметила.

Я не давала себе времени заметить.

После того как Шерил снова наполняет его чашку и уходит, я спрашиваю:

– Почему она не решила переехать отсюда? Тогда я так бы и не узнала про этот университет.

– Я думаю, что твоя мама не выносила Каролинский, но в то же время и обожала его. Можно сказать, как бы она ни относилась к этому месту, оно стало ее частью. – Он пожимает плечами. – Когда-нибудь ты все равно бы узнала, что она его закончила. Может быть, и подала бы документы просто потому, что она это когда-то сделала.

Я беру с металлической подставки маленькую салфетку.

– Думаю, она все равно была права, – шепчу я, сморкаясь.

Он удивленно поднимает глаза от чашки с кофе, на которую дул.

– В чем же?

– Что я не готова, – поясняю я.

Его взгляд заостряется, и он со стуком ставит чашку на стол.

– Ты не так поняла. Вообще все не так поняла. А я думал, что ты умная. Ты не права, потому что она была не права. Речь никогда не шла про то, что ты не готова, доча. Дело всегда было в ней.

Я упрямо стискиваю зубы.

– Не старайся меня подбодрить.

Он строго смотрит на меня.

– Но это правда. Она была не готова отпустить тебя в мир. Но ты была готова. Она об этом позаботилась.

Поерзав в кресле, он запускает руку в карман куртки и вытаскивает маленькую Библию. Я тут же узнаю потертую, потрескавшуюся коричневую кожу и отделанный золотом обрез. Это мамина. Она всюду носила ее с собой.

– Открой в конце. – Он передает Библию мне, и я беру ее, отставляя в сторону нетронутую тарелку с едой, чтобы освободить место на столе. – Наверное, она это писала не для случайных глаз, но… – Он пожимает плечами. – Я люблю ее, мне ее не хватает, и… – Его глаза наполняются слезами, он зажмуривается и шумно выдыхает. – Думаю, она простит нам, что мы залезли в ее записи.

Дрожащими руками я открываю Библию. Я будто касаюсь чего-то интимного, личного – так и есть. Личные Библии, хотя у меня никогда не было своей, всегда кажутся чем-то мистическим. Будто чем дольше человек носит ее с собой, тем больше его дух пропитывает ее. Пролистывая тонкие страницы с мелким шрифтом, я чувствую, как до меня доносится мамин запах: вербена и лимон, и немного кожи. В конце чистые страницы для заметок. На самой последней, округлым почерком, маленькая заметка, датированная прошлым годом.

Господи, она уже сильнее, чем я когда-либо была.

Боюсь, что и ее испытания будут столь же сложны.

Боюсь, что мое время истекает.

Пожалуйста, защити ее и дай мне сил ее отпустить.

– У меня и еще кое-что для тебя есть, доча. В машине. Сейчас вернусь. – Папа откладывает салфетку и выбирается из-за стола. Я киваю, глядя на Библию у меня в руках, осознавая дар слов в ней.

Мама носила в себе столько боли от потери. Может быть, то же самое, что, как сказала Патрисия, сейчас внутри меня: травмирующее переживание потери, ПКРТУ. Потом, после того когда я родилась, оно превратилось в тревожность. Может, ей тоже казалось, что она вот-вот взорвется. Может, ей были знакомы мои страх и ярость. И она скрывала их от меня изо всех сил.

Простое осознание того, что это нас объединяет, осознание того, что мои чувства – эхо ее чувств, – это настоящее откровение. Мне печально от того, что она страдала. Мне жаль, что я не смогла поговорить с ней об этом. Мне хочется сказать ей, что теперь я поняла. Я слишком долго гонялась за скрытой правдой, а сейчас узнала, что какая-то ее правда уже живет внутри меня. Благодаря этому я чувствую себя ближе к ней, и прямо сейчас этого мне достаточно.

Когда папа забирается обратно за столик, он тихо смеется.

– Я подумал, может, отдать ее одежду на благотворительность. Ты же знаешь, сколько у нее одежды. И обуви, господи боже мой.

Я улыбаюсь.

– Непростая задача. Тебе придется несколько раз съездить в пункт приема.

– Ага, – вздохнув, отвечает он. – А заставить себя – отдельная задача. Рич Гловер из мастерской потерял жену в прошлом году. Он говорит, что, когда избавился от ее одежды, тогда и понял, что ее действительно больше нет. – Он качает головой. – В общем, я вчера порылся в кладовке и нашел вот что. Подумал, тебе понравится.

Он передает мне квадратную синюю отделанную бархатом коробочку. Я тут же узнаю ее: в ней мама хранила золотой браслет с подвесками. Подвесок было две – с моим именем и с папиным. Это украшение не было самым красивым, но она, похоже, любила его больше всего. Даже сейчас ее запах, идущий от бархата, сильный и живой, словно она никуда и не исчезала. Он окутывает меня, обращаясь напрямую к памяти. Я вижу, как мы на выходных ходили с ней за покупками, как она обнимала меня; как я сидела у нее на коленях, когда была маленькой; мне вспоминается каждый раз, когда ее холодная рука во время болезни касалась моего лба. Я хочу открыть коробку, но он останавливает меня.

– Откроешь, когда вернешься в свою комнату.

Я окидываю его взглядом.

– Значит, я возвращаюсь в свою комнату? Не собираешься уговаривать меня учиться менее усердно?

– Можешь учиться усердно, но только если ты этого хочешь. – Он криво улыбается мне. – Что бы ты ни делала, ты проживешь свою жизнь, доча. Ты будешь жить в этом мире. Вот чего она для тебя хотела. – Он тянется через столик и берет мои руки в свои. – Не строй свою жизнь вокруг потери. Строй ее вокруг любви.

42

К тому моменту, как я возвращаюсь в комнату после утренних занятий, сжатый кулак сожалений в груди расслабляется. Я ставлю сумку и достаю из нее мамину бархатную коробочку, ставлю ее на кровать, вспоминаю лицо отца и его слова.

Строй ее вокруг любви.

Смогу ли я это сделать? На самом деле? Как только я пытаюсь, мне ее не хватает. Мне не хватает ее голоса и ее улыбки. Ее объятий и чувства целостности.

Я снова смотрю на коробочку и чувствую, что готова. Беру ее в руки.

– Строй ее вокруг любви, – шепчу я.

Глубоко вдохнув, я откидываю крышку – и комнату наполняет магическое пламя.

Серебряный и золотой дым танцует вдоль стен, свет поднимается до потолка. Каждый раз, когда пламя касается кожи, я будто ощущаю прикосновение ее рук. Вокруг запахи вербены и лимона – яркие, резкие и теплые. Не успев понять, что происходит, я оказываюсь на коленях, руки дрожат.

Браслет внутри маминой коробки пульсирует, словно сердце. Когда кончики пальцев касаются золотой цепочки, в сознании звучит голос:

– Бри…

Я роняю коробочку. Я задыхаюсь, всхлипываю, вздыхаю.

– Мамочка?..

И как только я беру браслет и сжимаю его в руках, глаза сами зажмуриваются.

Меня поглощает воспоминание.

Мы на лужайке рядом с ярмаркой. Я подпрыгиваю от еле сдерживаемой радости, потому что сегодня я впервые на ярмарке. Впервые в жизни. Где-то на дальнем плане раздаются и затухают крики радости в такт движениям американских горок и гигантской карусели. Я уже чую запах обжаренных батончиков Snickers. Сладкий горячий запах торта так близок, что я буквально чувствую вкус сахарной пудры.

Я помню это. Мне было семь. Ежегодная ярмарка штата была значимым событием, друзья рассказывали о ней восторженным шепотом, так что мне становилось завидно. Но я не помнила, что мама отвела меня на скамейку перед входом, прежде чем мы направились внутрь. В этом воспоминании на ней свободная белая блуза, застегнутая на все пуговицы, и лавандовый кардиган. Ее прямые волосы забраны назад. Очертания подбородка, такие же как у меня, выдают напряжение.

Она садится напротив меня и вытирает ладони о штаны.

– Только на минутку, обещаю. А потом пойдем внутрь. – Мама смотрит куда-то поверх моей головы, будто на что-то у меня за спиной. Я пытаюсь проследить за ее взглядом, но она прижимает пальцы к моему подбородку и заставляет повернуться к ней. – Смотри на меня, Бри. А потом мы пойдем внутрь и купим жареные Twinkies.

– Ладно! – отвечаю я и снова подпрыгиваю.

Мама коротко, резко выдыхает, и ее пристальный взгляд останавливается на мне.

– Мамочке нужно сказать кое-что непростое другому человеку, вроде как произнести речь, но мне нужна твоя помощь, чтобы потренироваться. Ты не против? Поможешь мне потренироваться? Мамочка будет много говорить, а я просто хочу, чтобы ты слушала, ладно? Будто играем в молчанку. – Я киваю, и она касается моей головы и мягко заставляет опустить ее, чтобы поцеловать в макушку. – Хорошая девочка. Спасибо.

В воспоминании ее глаза блестят от эмоций, которые тогда я в силу возраста не могла распознать. Теперь я вижу решительность и отчаянную гордость.

– Ладно, поехали. – Она глубоко вдыхает. – Бри, если ты увидишь это снова, значит, меня больше нет рядом.

Маленькая Бри открывает рот, чтобы спросить, что она имеет в виду, но мама качает головой.

– Молчанка, помнишь? Я просто репетирую. Понимаю, это выглядит странно.

Я снова киваю.

Просто репетирую.

– Мне очень, очень жаль, потому что боль, которую ты сейчас испытываешь, мне хорошо знакома, и ужасно, что я – ее причина. Надеюсь, мой старый браслет с подвесками даст тебе какое-то утешение. Ты постоянно пробиралась в мою комнату, чтобы поиграть с ним, поэтому я сказала папе, что хочу, чтобы он однажды достался тебе. Надеюсь, он передаст его тебе сразу же, но… зная его, на это может понадобиться время.

Мама ласково улыбается, но я вижу ее грусть. Осознание, через что придется пройти папе после ее смерти. Она знала, что умрет.

Она откидывается назад и делает еще один вдох, чтобы собраться с духом.

– Я собираюсь рассказать тебе то, что рассказала мне когда-то моя мама. Бри, мы происходим из рода мастеров корня. Это темнокожие, которые могут брать взаймы силу предков и использовать ее для исцеления, или для того, чтобы говорить с мертвыми, или защищать других, или прозревать будущее и для многого другого. Я использую силу, чтобы манипулировать энергией растений для исцеления.

Я не могу удержаться и перебиваю ее:

– Магия? То есть заклинания?

– Не заклинания. – Она прижимает большой палец к улыбающимся губам. – Просто послушай пока, ладно? Ради мамочки. В нормальной ситуации я бы на все пошла, чтобы помочь тебе освоить твой дар корня, точно так же, как мама помогла мне с моим, а ее мама помогла ей с ее, но сейчас все… – она на мгновение отводит взгляд и качает головой, – иначе, чем было раньше. Как знают все практикующие, если у ребенка есть дар корня, он проявится рано. В пять, может, в шесть лет – в каких-то случайных небольших действиях. Так было со мной. Так было с твоей бабушкой. Когда тебе исполнилось шесть, я отвела тебя к той милой деревенской женщине. Помнишь ее? Мисс Хэзел? У нее тоже есть особый дар – она может видеть свет и энергию вокруг других людей. Я спросила ее, видит ли она дар в тебе, и она сказала, что нет.

Я-из-воспоминания с грустным видом скрещиваю руки на груди. Эта речь явно звучит так, будто она обращена ко мне.

– Хочешь верь, хочешь нет, не иметь дара – совсем не плохо, – криво улыбнувшись, продолжает мама. – Я подумала, может, пришел конец нашей цепочке несчастий. Я по-прежнему на это надеюсь. Я больше всего хочу, чтобы у тебя была счастливая, здоровая, нормальная жизнь. Но… – Она вздыхает, нахмурившись. – Сейчас я рассказываю тебе все это на всякий случай, в качестве плана Б – потому что до настоящего момента женщины в нашей семье никогда не были обычными мастерами корня. В нас есть кое-что еще, более необычное, что мы держим в секрете. Дар, о котором знаем только мы, потому что другим мастерам он не понравится.

Магия крови. Она про магию крови.

Она делает еще один неровный вдох и берет меня за руку, наклоняется вперед, пригвождая к земле взглядом. Ее темные глаза впиваются в мои, словно я взрослая, а не ребенок.

– Бри, если ты слышишь это во второй раз, то уже наверняка знаешь, о чем я говорю. Тайные способности, как те, которые я использовала, чтобы зачаровать этот браслет. Усиленное зрение, которое позволяет тебе видеть то, чего не видят другие. Усиленное чувство обоняния, осязания, слуха, даже вкуса – если это касается присутствия корня в нашем мире. Некоторые заклятья, которые хорошо работают на других людях, будут плохо действовать на тебя, если вообще будут. Эти пассивные способности позволяют нам распознавать присутствие корня – другие практикующие могут называть его магией, эфиром или как-то еще – и избегать его, если ты этого хочешь. И в этом нет ничего плохого, Бри, ничего плохого, ведь самое важное, что ты можешь сделать в этом мире, самое необходимое, – это выжить. Ты не сможешь сделать ничего и ни для кого, если сначала не позаботишься о себе. Понимаешь меня?

Маленькая Бри застыла неподвижно, но я киваю.

– Хорошо. Теперь я смотрю на эти способности как на реакцию «бей или беги». Первая группа позволяет тебе убежать, если нужно, но если ты решишь стоять на своем, если ты выберешь сражаться… что ж, наш дар поможет тебе и с этим. Но прежде чем я расскажу об этом, я хочу рассказать тебе о цене этих способностей. Причина, по которой мы не рассказываем другим магам корня о них, заключается в том, что эта сила достается через магию крови – когда сила берется навсегда, а не в долг. Кто-то в нашем роду привязал эту силу к нашим телам, Бри, и я не знаю, кто и как. Твоя бабушка тоже не знала. Насколько мы можем предполагать, последняя из нас, кто знал, откуда взялись эти силы, умерла при родах, так что она не смогла передать это своей дочери, и это возвращает меня к следующему пункту…

Причина, по которой они называют магию крови проклятьем, заключается в том, что вселенная так или иначе потребует у нас оплаты. В нашей семье цена в том, что сила может жить только в одной дочери одновременно. Может, дело в том, что эта сила сжигает нас, я не знаю, но никому из нас не довелось прожить с матерью долго. В последние моменты жизни каждая мать передает эти способности дочери. И именно поэтому я знаю, что, если ты слышишь это сейчас, значит, они уже принадлежат тебе. А если они принадлежат тебе, значит, меня нет. Я знаю, о чем ты думаешь, но это не твоя вина, что меня не стало, точно так же, как я не виновата в том, что не стало моей матери. Думаю, ты чувствуешь это сейчас, но не дай этим мыслям укорениться в тебе. Пусть боль станет частью тебя, но помни, что ты не только боль. Вот что я пытаюсь сказать.

Всхлип в маленькой груди. Моей.

Мама поднимает меня со скамейки и обнимает.

– Ох, не плачь, маленькая. Это я просто репетирую. Я все еще здесь. Я понимаю, ты запуталась.

– Не уходи никуда…

– Я никуда не ухожу. Я прямо здесь, перед тобой. Но нужно, чтобы ты была смелой, потому что мне нужно рассказать остальную часть истории. Справишься ради меня? Ладно? Спасибо.

Я сказала «бить или бежать», так? Сражаться придется, только если тебе это действительно нужно, если ты сердишься или расстроена и не можешь убежать. Со мной это случилось только однажды. Я увидела в университете то, мимо чего не могла пройти: невинные люди страдали. Я решила сражаться, малышка, и оно того стоило. Если нужно, я сделала бы это снова. Но у этого выбора есть последствия: теперь мне нужно скрываться от людей, которые не понимают, кто мы и на что способны. И вот почему, если есть хоть какой-то шанс, что у тебя нет этих способностей, я сделаю все, чтобы скрыть это от тебя. Потому что, если ты не будешь ничего этого знать, может, они тебя и не найдут. Может, тебя не будет тянуть в этот университет, как меня. Но вот почему я сейчас рассказываю тебе это так, чтобы ты смогла услышать это только тогда, когда тебе будет абсолютно точно необходимо узнать, кто ты.

Я не стану говорить, что мой поступок тогда был ошибкой. Я сделаю это снова, если будет нужно. Я думаю, ошибкой было позволить гневу и вине за смерть матери впитаться в меня так глубоко, что я потеряла часть себя. Я работаю над этим. Я стараюсь.

Я хочу, чтобы ты знала: ты – самое прекрасное, что со мной случилось. Ты уже более сильная воительница, чем я. Я всем сердцем верю, что ты изменишь мир, если захочешь.

Она берет мои руки в свои и сжимает пальцы, словно посылая свою любовь.

– Когда придет время, если оно придет, не бойся. Сражайся. Рискуй. Следуй сердцу. И иди вперед.

Мама зажмуривается, а когда ее глаза открываются, они блестят от слез. Она снова смотрит поверх моей головы и едва заметно кивает.

– И она вспомнит об этом только… потом?

– Верно, – раздается женский голос прямо за спиной. Я снова поворачиваюсь, но мама успевает схватить меня за плечо прежде, чем я успеваю разглядеть, кто там.

– Бри, Бри, смотри на меня, малышка, – быстро говорит она. – Просто смотри на меня.

Последнее, что я вижу, – как мама прижимает меня к себе и шепчет:

– Я люблю тебя.

Я возвращаюсь из воспоминания, стоя на коленях. Все это, каждое слово и каждый образ, теперь заняли свои места, словно бумаги в ящиках. Словно что-то, чем я всегда владела, но у меня не было ключа, чтобы открыть этот ящик. Пламя на браслете в руках угасает, но ее послание звучит в воздухе. Я позволяю этим словам течь сквозь меня и надо мной, а потом глаза закрываются, и они заполняют меня.

Двигайся вперед.

Вот какое сообщение мама вложила в мой разум в тот момент, когда оно было нужнее всего.

Открыв глаза, я понимаю, что нужно делать.

43

Воздух на кладбище наэлектризован. Неспокоен. Даже листья деревьев колышутся и дрожат, словно все это место знает, что я пришла за корнем.

Я жду у участка с безымянной могилой после последнего занятия, чувствуя себя скорее уверенной, чем напуганной.

Две фигуры в легких куртках приближаются по посыпанной щебнем дорожке. Я тут же узнаю Патрисию; когда она подходит ближе, я вижу, что ее шаль сегодня цвета темной меди. Рядом с ней идет Мария в джинсах и сапожках с меховым верхом, ее локоны взбиты так пышно, что добавляют к ее небольшому росту по меньшей мере сантиметров пятнадцать. Она несет корзину с подношениями, как я и просила.

– Бри, – шепчет Патрисия, крепко обнимая меня. Это успокаивает. – Твой звонок напугал меня. Ты сказала, что это что-то срочное. Ты в порядке?

Я отстраняюсь и с трудом сглатываю, делая глубокий вдох.

– Буду в порядке. Спасибо, что пришли сегодня. Вам обеим спасибо. Я понимаю, что мы расстались так… Извините. Я прошу прощения за свое поведение.

Патрисия наклоняет голову, ее взгляд скользит по моему лицу, а затем она кивает.

– Извинения приняты.

– Аналогично. – Мария перекладывает корзину в другую руку. – Как только ты расскажешь мне, зачем мы сюда пришли. Я, конечно, не против кладбищ, но посещать их мне непросто. – Она заглядывает мне за спину. – Беспокойные духи могут увязаться за мной до дома, если я не буду осторожна, и потом мне придется очищать все помещения, а весь этот процесс… бррр.

– Мне нужно, чтобы вы помогли поговорить с человеком из моей семьи.

Патрисия и Мария переглядываются.

– Бри, что происходит?

Я рассказываю им о мамином подарке, ничего не скрывая, даже упоминания магии крови. Когда я заканчиваю говорить, воцаряется тишина, ветер треплет шаль Патрисии, кудри Марии и мои волосы.

Патрисия долго рассматривает меня, и я начинаю переживать, что она не захочет помогать.

– Ты заслуживаешь знать, почему эта сделка была заключена. Но, хотя я тоже хочу этого, боюсь, толку от меня немного. Магию крови среди наших людей так презирают, что те, кто ее практикует, держат ее в тайне. Я не знаю, как работают твои способности и откуда они берутся.

– Понимаю. И именно поэтому мне нужно поговорить с тем из моих предков, кто сможет объяснить. Я хочу узнать больше о том, кто я и почему такая. – Я глубоко вдыхаю. – Я не хочу затеряться в прошлом. Я хочу принять и понять его.

Мария пожимает плечами.

– Я рада помочь, но не могу обещать, что кто-то откликнется, – предупреждает она. – А даже если так, я не знаю, кто именно появится, помнишь? Может, твоя мама, может, кто-то еще.

Я поспешно поясняю:

– На самом деле я не хочу, чтобы это была моя мама. Мне нужно дальше в прошлое.

Патрисия, подумав, медленно кивает.

– Хорошо, Бри.

Через пять минут мы уже сидим треугольником, взявшись за руки, наши колени слегка соприкасаются, а посередине лежат подношения. Поскольку я не знаю, какие подношения предпочли бы мои предки, я попросила принести небольшую пиалу фруктов, немного конфет, стакан сока и орехи. Моя мама любила такую еду, и я тоже.

Патрисия тихо говорит:

– Для начала сосредоточься на любви к маме.

Я вызываю в памяти образ мамы и почти не чувствую боли – только крошечная ее частичка где-то на периферии, словно обугленные края бумаги. Я вижу маму на кухне, как она напевает, смешивая в пиале начинку для фаршированного яйца. Она макает в нее мизинец, чтобы попробовать, а потом зовет меня, чтобы и я попробовала тоже. Кажется, будто мы творим волшебство. Я всегда это чувствовала, когда мы готовили вместе.

Патрисия шепчет:

– А теперь представь, как эта любовь простирается к твоей бабушке, а потом и еще дальше.

– Как прочная нить, – шепчу я.

Я слышу улыбку в ее голосе, когда она отвечает:

– Да.

Я представляю нить, толстую, крепко свитую, от матери к бабушке – а потом она замирает. Я не могу двигаться дальше. Мне преграждает путь…

Стена.

Я понимала, что этот образ был способом выжить. У меня просто не было ни одной причины его разобрать.

А теперь есть.

Теперь я должна это сделать.

Я представляю, как стена рассыпается на части, по кирпичику. Я убираю цепи, металл, сталь. Я обдираю стену, пока за ней не становится виден жесткий тугой узел боли у меня в груди, заключенный в слои пылающей неизбывной ярости – той части меня, которую я называю Бри-После.

А потом я развязываю его.

Одну нить за маму.

Одну нить за папу.

Одну за меня.

Я расплетаю ярость, пока она не начинает течь по венам, как топливо в двигателе. Я позволяю ей стать частью меня, не поглощая целиком. Горячая, испепеляющая боль под кожей, под языком, под ногтями. Я позволяю ей растечься по мне, пока не остается больше никаких «До» и «После».

Я – это она, а она – это я.

– Я вижу нить, – радостно произносит Мария. – Я следую за ней.

Я чувствую тепло в пальцах, словно внутри поднимается океанский прилив, который теперь достигает и Марии.

– Я кого-то слышу, – шепчет Мария. – Это женщина.

Глубоко вдохнув, я сосредотачиваюсь на нити. Пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста, помоги мне.

– Она могущественна. И ей нужно многое сказать, – напряженно произносит Мария. – Нет, ей нужно многое сделать. Ох ты, ох ты… – Она резко замолкает, а ее пальцы вцепляются в мои, до боли сдавливая мизинец и указательный. Открыв глаза, я вижу, что ее глаза закатились, а дыхание ускорилось.

– Мария? – Патрисия наклоняется к ней, не разрывая нашей связи. – Мария?

Я тоже окликаю ее по имени, но в этот момент океан обрушивается на меня так быстро, что опаляет запястья и предплечья, сворачивается в горячий вихрь в груди. Я вскрикиваю, но не разжимаю пальцев.

Глухой голос обжигает уши, проникает под закрытые веки. Белые кудри, бронзовая кожа, почти без морщин, глаза как у мамы и у меня. Она криво улыбается.

– Долго же ты добиралась.

Это странное чувство – когда внутри тебя оказывается совершенно другой человек. Словно я человек-аквариум, и каждый раз, когда я делаю шаг, вода – моя бабушка – плещется у краев, едва не переливаясь через них.

Патрисия берет меня за локоть.

– Бри? Говори с нами.

– Я… – Я несколько раз моргаю, словно в замедленной съемке. – Я в порядке. Только будто пьяная.

– А откуда ты знаешь, каково это – быть пьяной? – спрашивает бабушка, каким-то образом ткнув меня под ребра.

– Ой, – отвечаю я, схватившись за бок. – Это так и должно ощущаться?

Мария пожимает плечами.

– Хотела бы я знать. Одержимость случается крайне редко. Со мной никогда такого не было, а вот с моим дядей Кваме – постоянно. Духи родственников постоянно берут его тело напрокат. Случается, что дух просто сидит внутри него и они болтают о том о сем, пока предок не покинет его тело.

– Духи не всегда вселяются в медиумов? – вскрикиваю я, ощущая легкий приступ паники.

– Нет. У искусства медиумов есть свои ветви. Они все разные, потому что сами предки разные. – Мария смотрит мне в глаза. – Ухххх. Я определенно вижу, что твоя бабушка здесь. – Она встает и поднимает руку, подставляя пятерню. – Добро пожаловать в клуб медиумов!

Я чувствую, как бабушка хмурится в ответ на ее жест, так что я хмурюсь тоже. От этого всего голова идет кругом.

– Спасибо? Впрочем, я не понимаю. Почему в детстве не обнаружилось, что я медиум?

– Возможно, дело в магии крови и в уникальной природе этого заклинания. Тебе нужно поговорить с предком, который знает, в чем дело, и, как сказала твоя мама, нужно отправиться дальше бабушки. – Патрисия задумчиво хмыкает. – Твоя мама практиковала искусство диких трав, а это уже другая ветвь. Другая сила. Ты медиум, поэтому твоя сила тесно связана со смертью, и, поскольку магия крови в твоей семье пробуждается, когда кто-то умирает, возможно, что две ветви переплелись и оказались непредсказуемо связаны. Но я не уверена в этом.

Мария наклоняет голову набок.

– Но почему же обе твои ветви не проявились, когда умерла мама?

Ответ появляется в сознании еще до того, как она успевает закончить вопрос.

– Это моя вина. – Мысленным взором я вижу, что это правда. – В ту ночь в больнице родилась… та версия меня, которую я назвала Бри-После. Ее… – Я смотрю на Патрисию, и та кивает, чтобы я продолжала. – Ее создала травма, и я потратила всю энергию на то, чтобы запереть ее.

Патрисия кивает.

– Иногда наш мозг защищает нас, пока мы не будем готовы. Самое важное, что сейчас ты это понимаешь. И прямо сейчас, когда тебе помогает миссис…

– Чарли, – тут же отвечаю я. Имя само сорвалось с губ, словно кто-то его подбросил в сознание.

– Миссис Чарли. Очень приятно познакомиться, – с теплом говорит Патрисия, акцент мягко проступает в ее речи, тягучий, как патока. – Вы надолго?

– Нет, – отвечаю я. – Она здесь, чтобы поработать маяком. – Я замолкаю и пытаюсь обратить взгляд внутрь, чтобы задать вопрос. – Маяком? – И слышу ответ. – О, ориентир для более древней матери. Она передаст просьбу тому предку, который покажет мне, как контролировать силу, и расскажет, откуда она взялась. Она может лишь попросить. Мне придется подождать ответа. Это может занять время.

Патрисия склоняет голову.

– Понимаю. Это огромная щедрость с ее стороны. Спасибо вам, миссис Чарли.

Я делаю еще пару шагов, и неприятное чувство усиливается.

– Боже, бабушка. Не могла бы ты стать, я не знаю, поплотнее?

Каким-то образом она дает мне пощечину. Я моргаю, отвернув подбородок к плечу.

– Ой!

– Это за то, что упоминаешь имя Господа всуе!

– Ух. – Я смотрю на Марию. – Ты знала, что тебе могут сделать замечание из могилы?

– Ох, да. – Мария сочувственно кивает. – Постоянно со мной случается. Хуже всего, ага?

Я киваю.

– Я просто… – Я слегка спотыкаюсь и расставляю руки, чтобы удержать равновесие. – Мне нужно, чтобы она немного успокоилась или вроде того. А то я домой не доберусь.

– Вот. – Патрисия встает со своего места и подходит ко мне. – Съешь это. – Она сует мне в руку грушу и стакан сока. Я ем, пью и буквально чувствую, как губы бабушки двигаются еще какое-то время после того, как мои останавливаются. Потом она будто становится радостнее. Более спокойной, словно нашла удобное кресло-качалку и решила немного посидеть.

– Ладно. – Я встаю, пробую пройтись. Я чувствую себя наполненной, но не теряю равновесия. – Так-то лучше.

– Подвезти тебя? – спрашивает Мария.

Я киваю как можно настойчивее.

– Да, пожалуйста.

Когда Мария паркуется на стоянке у «Старого Востока», она останавливает меня, прежде чем я выйду из машины.

– Помни, тебе нужно сосредоточиться. Нужно не дать ей пролиться, но будь начеку, чтобы другие предки из твоего рода не начали ломиться в дверь, – предупреждает она, сжимая мою руку. – Самое сложное в деле медиума – закрывать двери, которые были открыты. Беспокойные духи, самые активные, постоянно ищут пути внутрь, а ты теперь более открыта для своих предков. И, послушай, это Юг: в земле много неоплаканных темнокожих.

Я киваю.

– Спасибо, что помогла, хотя ты едва меня знаешь. Это значит для меня… все.

– Так и есть, – с улыбкой отвечает Мария.

Прежде чем я выхожу из машины, теплые пальцы Патрисии касаются моей щеки.

– Спасибо, что впустила нас. Я горжусь тобой, Бри. Надеюсь, ты найдешь ответы.

44

Когда я просыпаюсь на следующий день поздно утром, Элис уже ушла, а в телефоне ждет сообщение от нее:

«В БИБЛИОТЕКЕ!»

Бабушка по-прежнему дремлет внутри.

Впервые за неделю я позволяю себе скучать по Нику. Я вспоминаю боль на его лице и чувствую вину, что стала ее причиной. Что он сейчас обо мне думает? «Наверное, что я использовала его, – думаю я. – Что как только я получила то, что мне нужно, я избавилась от него, забыв обо всем, что мы нашли друг в друге». На самом деле я так и сделала. Я использовала его и приняла его доброту, как и доброту других. Уйти было плохо, но оставить все как было – еще хуже.

Я не смогу двигаться вперед, если все это будет нависать надо мной. Я выбираю диалог с Элис и набираю:

«Привет, а у тебя есть номер Шарлотты? Думаю, мне понадобится ваша помощь».

Ожидая появления Элис и Шарлотты, я трачу остаток дня на то, чтобы привести в порядок волосы – и это самая терапевтическая вещь, которую я могу сделать для себя. Кондиционер, средство против спутывания, глубокое кондиционирование с горячим обертыванием. Я крашу ногти и смотрю кино в ожидании, пока действие маски закончится. Потом промываю волосы. Я выхожу из душа, замотав голову в полотенце из микрофибры, и протираю запотевшее зеркало, пока не становится видна искренняя широкая улыбка на моем лице. Больше никаких спутанных волос. Чистая кожа. Увлажненные и упругие кудри. Голове и душе стало легче.

Впервые за последние месяцы я чувствую себя по-настоящему собой.

Шарлотта приносит десять платьев и целую шкатулку украшений – и там не только ее вещи. Кое-что она собрала у подруг, живущих дальше по коридору и этажом выше.

– У кого-то из «Каппы», у кого-то из «Сигмы», – поясняет она. Я рада, что она такая деловитая, потому что иначе у меня за два часа до бала не было бы никаких вариантов.

Я жду, что Шарлотта начнет расспрашивать о том, зачем мне нужно платье – еще только начало семестра, слишком рано, чтобы студенческие сообщества начали устраивать официальные мероприятия. Но Элис уже объяснила, что я иду на общественный бал, и этого, похоже, для нее достаточно. Когда Шарлотта не упоминает, что Эван тоже приоделся, я задумываюсь, соврал ли он ей о планах на этот вечер. Пиво и PlayStation? Посиделки с парнями? Что бы он ни сказал, он заботится о ее безопасности.

Я примериваю десять платьев, явно предназначенных для кого-то с грудью и бедрами поменьше, так что Шарлотте приходится с телефоном в руке бегать из комнаты в комнату в поисках еще одного.

После того как мне удается втиснуться в одиннадцатое платье, Элис ахает, прикрыв рот рукой.

Когда я поворачиваюсь к зеркалу на нашей двери, чтобы увидеть себя в полный рост, мое насмешливое самоуничижительное раздражение исчезает. Вместо этого у меня вырывается тихий недоверчивый возглас.

– Ох, Бри. Вот оно, – выдыхает Элис. Она опускается к моим коленям, скрытым за длинными, до пола, полотнищами тюля, и одергивает ткань, чтобы она ровно легла вокруг ног. – Ты выглядишь восхитительно.

Когда она встает, я вижу в зеркале, что ее глаза, скрытые за очками, блестят.

– Элис Чен, не плачь. Это просто платье, – отвечаю я, но это неправда.

Это не просто платье. Это достойный придворный наряд.

Она вытирает лицо и улыбается, глядя на меня в зеркало.

– Ты просто так похожа на нее.

Что-то сжимает грудь и горло, эмоции превращаются в бурлящий коктейль.

Я ничего не могу ответить, так что просто беру ее за руку. Она со вздохом кладет голову мне на плечо, и мы глядим на наше отражение. Мы крепко сжимаем пальцы друг друга, потому что бывают моменты, когда для слов мы слишком пусты и слишком полны одновременно.

Клуб «Каролина» – это роскошная площадка для мероприятий, расположенная в центре кампуса. Сюда ходят выпускники, преподаватели и сотрудники. Снаружи здание выглядит современным, но интерьер сделан в стиле первой половины девятнадцатого века. Шарлотта настояла, что довезет меня до входа, чтобы мне не пришлось в своем наряде идти через весь кампус. Когда я поднимаюсь по ступеням в туфлях с благословенно низким каблуком, позаимствованных у другой высокой девушки со второго этажа «Старого Востока», мне приходится признать, что она была права. Даже на каблуках платье довольно длинное, так что мне приходится придерживать, чтобы оно не волочилось по полу.

Швейцар в черном костюме и белых перчатках приветствует меня, и улыбка освещает его рыжевато-коричневое лицо. Когда я прохожу в дверь, он шепчет:

– Отлично, сестра.

Я улыбаюсь в ответ. Это как раз те ободряющие слова, которые были мне нужны, чтобы пересечь изысканный холл, высоко держа голову, и пройти через широкие двойные двери, ведущие в танцевальный зал.

Танцевальный зал клуба выглядит весьма впечатляюще: вдоль дальней стены панорамные окна, в одном конце танцпол и стена, в другом – круглые столики, накрытые белыми скатертями. На сцене джазовая группа, судя по надписи на барабане, The Old Notrh Greats, и она играет бодрую свинг-вариацию на тему популярной песни. Наверху, с балок из красного дерева, пересекающих потолок, как огромные деревянные пальцы, свисают канделябры.

Наверное, здесь по меньшей мере три сотни людей. Новости о нападениях демонов и слухи о скором сборе рыцарей Стола распространились. Ник сказал, что стоит ожидать семьи легендорожденных и вассалов всех династий, некоторые даже приедут из Европы – все явятся, чтобы услышать новую информацию о нападениях, оценить нынешних оруженосцев и наследников. Столики сгруппированы по цветам, обозначающим, какой династии служат вассалы.

Женщины постарше в длинных ярких платьях сидят вместе, обсуждая новости и попивая вино. Несколько групп поменьше, мужчины в смокингах, собираются у двух баров в углу зала. Они выглядят так, будто им удобно в официальной одежде, они улыбаются и смеются, как на встрече выпускников. Интересно, здесь ли отец Сары и доведется ли мне встретиться с ним. Хотя пальцы сжимают официальное приглашение, здесь я чувствую себя лишней.

– Бри! – Фелисити первой замечает меня с другого конца комнаты, машет, вставая из-за полупустого столика, и подходит ко мне с бокалом в руке. Когда она произносит мое имя, Тор и Сара вскидывают головы и тут же выбираются из-за своих столиков, следуя за ней.

Когда она и остальные приближаются ко мне, одетые в цвета своих династий, я ощущаю на себе покалывание взгляда Сэла, но не могу различить его в толпе. Теперь он знает, что я чувствую его внимание. Не понимаю, как к этому относиться. Или к тому, что он смотрит на меня, хотя и знает, что я это чувствую.

Фелисити обрушивает на меня поток слов, сливающихся в один восторженный визг:

– Охтыжблин, какоеклассноеплатье! – Легкое ругательство свидетельствует, что она на третьем стакане вина. По меньшей мере.

– Спасибо, – отвечаю я, нервно разглаживая его рукой.

Элис не могла этого знать, когда хвалила платье, но этот наряд идеально подходит, чтобы распрощаться с Орденом и найти свое место у корня. Прямая юбка, простая и элегантная, спускается вниз от талии в несколько слоев кремового тюля, лиф – поток алого и золотого. Кружевная лоза и цветочные аппликации поднимаются по бедрам, пересекают грудь и сплетаются на воротнике у горла. Шарлотта была права насчет аксессуаров: у меня самой не нашлось бы ни золотистых туфель с тонкими ремешками, ни солнечно-золотых сережек, и я бы даже не догадалась разгладить волосы, убрав их от лица широкой золотой лентой. Они вздымаются вверх блестящими черно-коричневыми кудрями, словно древесная крона.

Фелисити по-прежнему рассматривает платье.

– Ник с ума сойдет на хрен, когда тебя увидит.

Сара в тон ей отвечает:

– Кстати, о короле…

Проследив за ее взглядом, я вижу, как Ник идет к нам, словно черно-белое видение. Он выбрал черный костюм, но он идеально, с точностью до сантиметра, подогнан к его широким плечам и длинным ногам. Я застываю, готовясь принять его гнев, его справедливое разочарование, но не получаю ни того, ни другого. Выражение его лица превращается из потрясения во что-то, похожее на облегчение, и, когда он подходит ко мне, на его лице застывает прекрасная улыбка, от которой у меня замирает сердце и пересыхает во рту.

– Привет, – сбивчиво дыша, говорит он.

– Привет.

Ник прикусывает нижнюю губу, и мне одновременно хочется убежать и броситься ему на шею.

– Потрясающе выглядишь.

– Ты тоже, – отвечаю я. – Как начинающий секретный агент.

– Вот как? – Он широко расставляет руки, разглядывая свой костюм. – Новичок, напористый и добивается своего?

– Сначала он пугает агента постарше, но потом ветерану, пусть и неохотно, приходится взять новичка под свое крыло.

– В конце новичок зарабатывает уважение ветерана. А может, и новое кодовое имя.

– Ага.

Мы оба пристально смотрим друг другу в глаза, и между нами снова возникает знакомое напряжение, но тут Сара откашливается. Только сейчас я понимаю, что остальные пристально наблюдают за нами. Выражения лиц самые разные – от восхищения на лице Фелисити до раздражения на лице Тор.

– Фу, – говорит она, отходя в сторону. – Это было отвратительно.

Ник наклоняет голову, потирая лоб большим пальцем, чтобы скрыть, как он покраснел.

– Наследник Дэвис? – Рядом с ним появляется пожилой человек и кивает, извиняясь, что прерывает нас. Я едва не вскрикиваю, обнаружив, что больше не чувствую взгляд Сэла. Я привыкла к нему и забыла, что он наблюдал весь разговор с Ником. И слушал, готова поспорить. – Твой отец хотел, чтобы все уселись. – Мужчина показывает на столик позади нас. – Если позволите?

Мы следуем за ним и размещаемся за столиком на восемь мест. Пока мы идем, Ник наклоняется ближе и криво улыбается мне.

– Не напишешь, не позвонишь…

– Понимаю. Извини, что закрылась от тебя…

Он берет меня за запястье, на его лице тепло и прощение.

– Можем поговорить позже. Сейчас я просто рад, что мы здесь.

Я киваю, потому что это правильно. Можем поговорить позже. Наше окончательное прощание, настоящее прощание, должно быть наедине.

Уитти и Грир уже заняли места, когда мы подходим, а Эван и Фитц появляются одновременно с нами. Тор и Сара сидят напротив меня и Ника.

Грир наклоняет голову в мою сторону и машет рукой.

– Вот она!

Грир прекрасно выглядит в костюме-тройке темно-синего цвета, с красными, цвета рода Ламорака, галстуком и платком. Длинные волосы заплетены в элегантную косу, уложенную вокруг головы, как корона.

Остальные приветствуют меня улыбками и поднятыми бокалами. Уныние только на лице Фитца, но его я игнорирую. Если друзья могут принять, что я оказалась здесь, не заставляя меня пройтись по углям, то и я, наверное, могу сделать то же самое.

Ник замечает, что я рассматриваю зал.

– Кого ты выискиваешь?

Я улыбаюсь, чувствуя, что это невежливо – не уделять внимания своему столику. И по какой-то причине смущена тем, что высматривала Сэла.

– А Воугн здесь? – спрашиваю я.

Глаза Ника темнеют.

– Я попросил, чтобы его посадили на другом конце зала.

Фитц напротив закатывает глаза.

– Он хороший боец, Ник.

– Он дерется грязно. – Ник берет со стола салфетку из ткани и кладет ее на колени.

Фитц фыркает:

– А ты думаешь, тенерожденные дерутся чисто?

– Когда я в последний раз проверял, выбирать себе оруженосца должен был я, Фитц. – Лицо Ника – воплощение вежливости, но сталь в синих глазах свидетельствует, что разговор закончен.

– Эй-эй. – Эван наклоняется вперед, протягивая руку. – Давайте не устраивать представление за обеденным столом. Давайте поговорим о том, что нужно сделать, чтобы официанты обслуживали тех, кому нет двадцати одного, а? – Эван играет бровями. – А может, дадим всем нарядам оценки по шкале от одного до десяти? Бри, у тебя явно десять. – Для усиления эффекта он добавляет воздушный поцелуй.

В поле зрения появляется рука в белой перчатке, держащая тарелку с салатом. Подняв взгляд, я вижу пару слегка раскосых карих глаз на золотисто-коричневом лице. Женщина улыбается и подает Гриру следующую тарелку. Мужчина справа от Ника наливает сладкий чай в наши пустые чашки, и я замечаю, что он тоже темнокожий. Я чувствую, как лоб хмурится, когда замечаю, что у всех официантов здесь кожа черная или смуглая. Еще одно напоминание, что это не мой мир. Я здесь просто для того, чтобы правильно попрощаться.

Ник касается моей ладони костяшками пальцев.

– Все в порядке?

Я моргаю.

– Ага, – говорю я, и он отвечает мне вымученной улыбкой.

Остаток ужина проходит в вихре блюд и вкусов: жареная утка с пастернаком, тушеные кабачки со свежими прутиками базилика и кедровыми орехами, овощное ризотто.

Только когда мы едим десерт, начинает играть музыка, и я вспоминаю, что тут есть еще танцевальная площадка. Мы как раз доедаем наш хлебный пудинг, когда Ник толкает меня локтем.

– Хочешь потанцевать?

Я переспрашиваю, но он выглядит серьезным, поэтому я, запинаясь, отвечаю «да» и выхожу с ним на танцпол под довольно громкие выкрики Эвана. К счастью, они почти не слышны на фоне общего движения и шума.

– Он вообще хоть иногда прекращает? – бормочу я.

– Ни разу не замечал.

Мы останавливаемся в пустом углу танцевальной площадки, но прежде чем мы успеваем начать, группа начинает играть громкий ритмичный свинг. Ник обхватывает меня за талию и улыбается. Не нужно слов. Мы можем лишь танцевать – а потом рука с тонкими пальцами стучит его по плечу.

Мужчина, стоящий за спиной Ника, – безмолвный вампир в парадном костюме. Желто-красные глаза цвета пожухлых листьев глубоко сидят на бледном лице под черными ястребиными бровями. Под черным костюмом видны темно-красная рубашка и тонкий черный галстук. Он, без сомнения, красив, но это пугающая красота; как старинное готическое строение, он весь состоит из острых, агрессивных черт. Едкий, приторный запах, исходящий от него, застревает в горле, как желчь.

Мерлин.

– Айзек, – когда я слышу сдавленный голос Ника, по спине пробегает холодок.

Этот жуткого вида человек – Айзек Соренсон.

Королевский маг лорда Дэвиса.

45

– Николас.

Айзек наклоняет голову, но что-то в этом жесте выдает насмешку, а не уважение. Он смотрит Нику через плечо. Похоже, не только я заметила, что Ник шагнул немного в сторону, заслоняя меня собой.

– Что тебе нужно? – произносит Ник на октаву ниже, чем обычно.

– Твой отец хочет, чтобы ты присоединился к нему в передней, – произносит Айзек глубоким баритоном. Он поворачивается, показывая на неприметную дверь рядом со сценой, и я замечаю, что у него слегка заостренные кончики ушей.

Ник и до этого крепко стискивал зубы. Очертания его подбородка становятся еще напряженнее, когда Айзек упоминает отца.

– Прямо сейчас?

– Боюсь, что так, мой сеньор, – тихо произносит Айзек, держа руки перед собой, как вежливый слуга, хотя властность и ум в его взгляде выдают, что он кто угодно, но не слуга.

Ник тяжело вздыхает, пытаясь успокоиться, так что его грудь и плечи поднимаются. Он поворачивается ко мне, заслоняя от взгляда Айзека.

– Извини, пожалуйста. Мне нужно идти.

Слегка нахмурившись, он опускает голову в задумчивом оцепенении, словно принимает решение, в котором не уверен.

– Я найду тебя после Отбора, хорошо?

Смесь тревоги и надежды в его синих глазах заставляет сердце колотиться о ребра. Оно снова обретает ровный ритм, когда я слышу собственный ответ:

– Хорошо.

Он вздыхает еще раз, на этот раз тихо и с некоторым облегчением. Кажется, мы оба ожидаем, что Айзек уйдет вместе с Ником, но мерлин просто кивает ему на дверь. Ник переводит взгляд с него на меня и обратно и, наконец, останавливает его на мне в безмолвном предостережении, в котором нет нужды. Я уже знаю, что Айзек опасен.

Когда Ник исчезает в толпе, я ощущаю на лице всю силу взгляда Айзека. Если внимание Сэла воспринимается как искры или угольки, то Айзек излучает удушающую июльскую жару. Его бездонные глаза впиваются в мои.

И все же я не отвожу взгляд. Я пришла сюда не для того, чтобы прятаться.

– Кто этот человек?

Я вздрагиваю, услышав голос бабушки, а тонкие губы Айзека растягиваются в отвратительной улыбке, обнажая самые длинные зубы, которые я видела. Нет, не зубы. Настоящие клыки.

– Это ты – та девушка, unanedig?

– Кто-то злой, бабушка.

– Да.

– Мне не нравятся его глаза.

– И мне тоже, но мне нужно сосредоточиться, пока я здесь, на виду у всех. Не могла бы ты…

Она исчезает так быстро и тихо, что я пугаюсь, не пропала ли она вообще. Я закрываю за ней дверь и временно крепко запираю ее.

Взгляд Айзека блуждает по мне вверх и вниз, и, поизучав некоторое время, он тихо насмешливо хмыкает.

– Восхитительно.

От любого другого человека это было бы комплиментом, но в его устах это слово заставляет желудок корчиться, будто я съела тухлое мясо.

– Мастер Айзек.

Сэл появляется рядом, сунув руки в карманы, словно только что непринужденно прогуливался. Конечно, он весь в черном: черный костюм, черная рубашка, черный галстук. Если Ник – секретный агент, то Сэл – его противник-киллер.

Никогда больше меня так не порадует появление ассасина.

Айзек переводит взгляд на Сэла.

– Один из моих любимых учеников.

В животе оседает свинцовый груз: этот мерлин учил Сэла?

Сэл слегка склоняет голову, но я замечаю, как напрягаются мышцы у него на шее.

– Не думал, что увижу вас здесь сегодня. Я предполагал, что все свободные мастера в Северном капитуле. Слышал, прошлым вечером там случилось еще одно нападение.

– Я направляюсь туда, куда меня посылают регенты, – нейтральным тоном отвечает Айзек. – Как будут направлять и тебя, когда ты оставишь этот пост и продолжишь служение Ордену.

– Если бы мы только могли предсказывать будущее, – ровно отвечает Сэл. – Тем временем… – он поворачивается ко мне, и в его глазах мелькают озорные огоньки, – я хотел бы побеседовать с нашей единождырожденной гостьей. – Он протягивает мне правую руку, как раз когда группа начинает играть что-то помедленнее. Он явно хочет избавиться от Айзека, и я этому рада, поэтому беру его под локоть.

Тонкие морщины вокруг глаз старика остаются напряженными, хотя он улыбается.

– Наслаждайтесь вечером.

Айзек наклоняет голову, глядя на нас, и поворачивается, направляясь к двери передней.

Я позволяю Сэлу провести нас через толпу медленно танцующих в противоположную сторону, пока мы не оказываемся в самой дальней части площадки. Мне казалось, что он вмешался, только чтобы помочь избежать внимания Айзека, но, когда я пытаюсь убрать руку, его пальцы сжимаются вокруг моих, и острый укол электричества доходит до локтя. Прежде чем я успеваю возразить, он обхватывает меня за талию свободной рукой и притягивает к себе.

Его глаза блестят, словно он точно знает, как соприкосновение с ним только что подействовало на меня, и находит это в высшей степени забавным. Закатив глаза, я позволяю ему увлечь меня в медленный раскачивающийся танец.

– Небольшой совет. Никогда не смотри мастеру-мерлину прямо в глаза. Мастеру Айзеку уже много лет, и его гипноз куда мощней моего и действует намного быстрее.

– Я думала, это ты самый могущественный мерлин поколения?

– Я самый могущественный мерлин своего поколения. – Несколько секунд он смотрит на меня, и я пытаюсь не щуриться под его пристальным взглядом. – После того как ты исчезла, я удивлен, что ты пришла сегодня. – Пауза. Хмурый взгляд вниз. – Почти так же, как удивлен тому, что сейчас ты позволяешь мне вести в танце.

Мрачно взглянув на него, я останавливаю взгляд на чем-то у него за спиной.

– Я не собиралась.

– Приходить на бал или позволять мне вести?

– И то, и другое.

Он смеется.

– Что же заставило тебя изменить мнение насчет бала?

– Диснеевские фильмы, – бормочу я.

– Ах да. Неприкрытая пропаганда бальных нарядов и прекрасных принцев. – Нотки презрения в его голосе заставляют меня снова посмотреть ему в глаза. Он проглатывает это, на его лице мелькает едва заметная смиренная улыбка, но он не может скрыть своих эмоций насчет Ника. Никогда не мог. – Когда я увидел, что ты пришла, я решил, что ты пришла попрощаться.

– Так и есть.

– Если ты этого хочешь.

Наклонив голову, я всматриваюсь в его лицо, пытаясь понять, шутит ли он, но не нахожу никаких признаков юмора.

– Ты должен радоваться. Ты каждую секунду работал над тем, чтобы я ушла.

Какое-то время он выдерживает мой взгляд.

– Не каждую секунду.

Внезапно становится трудно дышать. Я отвожу взгляд.

– У меня есть вопрос.

Сэл без предупреждения опускает меня вниз, так что желудок подкатывает к горлу.

– Я слушаю, – воркует он, а затем с легкостью поднимает меня. Выпрямившись, я бросаю на него сердитый взгляд, но он лишь ухмыляется.

– Ты можешь использовать эфир, чтобы манипулировать существующими предметами?

Его темные брови взлетают к самой линии волос.

– Внезапно заинтересовалась теорией эфира, да?

– Развлеки меня.

– Попроси вежливо.

Я закатываю глаза.

– Пожалуйста.

Он еще раз закручивает меня, прежде чем ответить:

– Теоретически можно прикрепить эфирный конструкт к существующему материальному объекту или покрыть предмет чистым, неоформленным магическим пламенем, словно плащом, но эффект будет только временным. Как и с моими конструктами во время охоты за наградами, магу придется постоянно поддерживать связь, тратя на это свое внимание.

– И как долго маг может удерживать внимание на предмете?

– Даже для мастера пять, может, шесть часов обернутся адской головной болью. Не советую. А что?

Шесть часов – не тот ответ, на который я рассчитывала. До того как мама умерла, у меня не было видения, так что, насколько я понимаю, эфир, связанный с ее браслетом, всегда был при нем, просто скрытый от меня, и только ее смерть дала мне способность его увидеть.

Сэл сжимает мои пальцы, чтобы привлечь внимание.

– К чему ты?

– Что бы ты ответил, если бы я рассказала тебе, что мне досталось кое-что от матери, и с этим предметом был связан эфир, и он был на этом предмете по меньшей мере… несколько месяцев? А может, дольше. Может, годы. И когда я коснулась этого предмета, он разблокировал воспоминание.

Сэл удивленно моргает.

– Я бы сказал, что это невозможно. Что любой мерлин, который в течение такого долгого времени будет поддерживать одно заклинание, умрет, растратив силы. «Запереть» воспоминание, чтобы нужен был эфирный ключ, который его откроет… Это тончайший гипноз, о котором я никогда не слышал. – Теплое покалывание от его взгляда танцует на моих щеках, губах, шее. – Но потом… Я сказал бы, что все в тебе не поддается разуму и логике.

Я с отсутствующим видом киваю. Браслет с подвесками занимает мысли с тех пор, как я его нашла. Манипуляции предметами с помощью эфира кажутся практикой, присущей магии Ордена, и видение действительно казалось своего рода стертым воспоминанием, которое всплыло откуда-то из глубины, изнутри меня. Но браслет активировался прикосновением, что кажется более характерным для искусства корня, и то, как ощущался результат – когда я оказалась в воспоминании одновременно и как я-сейчас и как я-из-прошлого, – больше походило на прогулку по воспоминаниям. Мамин браслет был создан с помощью искусства корня или силы Ордена? И что за женщина там была?

– Я знаю этот взгляд, – вздохнув, произносит Сэл. – Скажи мне, ты всегда останешься таинственной девой?

Я улыбаюсь.

– Вероятно.

– Могу я помочь тебе на этом пути? – Что-то напряженное и резкое в его голосе заставляет меня поднять взгляд. – Или Николас снова останется в стороне?

– Это нечестно.

Он пожимает плечами.

– Предложение ограничено по времени. – Следующие слова он произносит напряженным шепотом: – Возможно, я сам здесь ненадолго.

Я застываю.

– Тебя и правда переводят? Такое по-прежнему возможно?

– И не переставало быть возможным.

– Но ты не… – Я безуспешно пытаюсь подобрать верное слово.

– Безумный одичавший демон? – Он улыбается одними губами. – После всего, что мы узнали о моей матери, было бы глупо не следить за собой.

Я отвожу взгляд, чтобы он не заметил, какую боль причиняют его последние слова. Я уверена, что жалость он не оценит. Мне жаль, что ему приходится носить этот груз – знание о том, что сделала его мать, и тревогу, что он сам способен на подобное. Мне хочется, чтобы ему не пришлось бояться себя или жить со знанием, что другие боятся того, в кого он может превратиться. Я понимаю, что его стремление выследить меня в каком-то смысле было отчаянной потребностью доказать капитулу, что на него можно положиться. Теперь, когда я знаю историю его семьи и понимаю, что это может означать для его способности сохранить рассудок…

Когда я снова поднимаю взгляд на него, наши глаза встречаются. Я вкладываю в этот взгляд всю свою веру, чтобы он смог почувствовать ее, удержать ее, вспомнить ее, когда меня не будет рядом. Я передаю ему это, сжав правой рукой его и прижав ладонь к его плечу. Я тебя не боюсь. Его золотые глаза расширяются, и мне кажется, он понимает. По крайней мере, я на это надеюсь.

Откашлявшись, Сэл снова раскручивает нас. Он любуется моими волосами, оценивая их длину и форму, затем его взгляд скользит к заемным сережкам, по шее и плечам.

– Бриана, сегодня вечером ты выглядишь потрясающе.

Платье сделано из такой тонкой ткани, что я чувствую обжигающий жар, исходящий от его ладони, касающейся моей талии. Я представляю, как кончики его пальцев оставляют красные отпечатки на моей коже, и от этой картины волоски на затылке встают дыбом.

– Спасибо, – хрипло отвечаю я.

– Это правда, – пожав плечами, говорит он. – Это так. Хотя ты в смятении.

– Я не в смятении.

Он наклоняется ко мне так близко, что его губы касаются моего уха, и шепчет:

– Ложь.

Он снова выпрямляется, едва заметно улыбаясь, и я ощущаю порыв чего-то острого и терпкого, вроде сандалового дерева и ветивера. Наморщив нос, я произношу первое, что приходит в голову:

– Твоя магия пахнет намного лучше, чем твой одеколон.

На мгновение он теряет невозмутимость.

– Моя… магия?

В следующую секунду я запоздало осознаю, что разговор свернул к интимным темам и в этом виновата я. Борясь с желанием убежать от его любопытного взгляда, я пристально разглядываю пятнышко пыли на его галстуке.

– Ты можешь чуять мою магию?

Очень захватывающее пятнышко пыли.

– Да…

Он смеется, непринужденно и громко. Когда я поднимаю взгляд, он качает головой.

– А что?

Он улыбается абсолютно открыто, с чем-то вроде благоговейного трепета.

– Ты необычная.

– Спасибо.

Он смотрит куда-то мне за спину, в сторону сцены, а затем раскручивает меня так, что я оказываюсь к нему спиной.

– И не только я так думаю.

На сцене группа заканчивает играть медленный танец, а рядом с ней стоят легендорожденные – Ник, Пит и Уильям. Ник пристально смотрит на нас, на то, как Сэл прильнул ко мне, – и гнев на его лице сверкает, как фейерверк, так что видно даже с другого конца комнаты.

Я отстраняюсь, но Сэл тут же хватает меня за бедро, заставляя остаться рядом с ним. Он шепчет тихо, только для моих ушей:

– О, какую сцену он устроил бы, если б мог.

Я изворачиваюсь, чтобы бросить на него сердитый взгляд.

– Ты все это делаешь, чтобы он поревновал?

Его глаза вспыхивают.

– Нет. Но это не значит, что мне это не нравится.

Он отпускает, но мне некуда деться, так что остается лишь избегать его взгляда, пока он, посмеиваясь, стоит рядом.

Наконец музыканты доигрывают песню, и звяканье ножа о стакан заставляет замолчать гудящую толпу.

Лорд Дэвис выходит вперед, к микрофону.

– Позвольте немного вашего внимания. – Он в черном костюме с темно-золотой почетной лентой, которая ниспадает с его плеч и оканчивается на груди. К ней прикреплена золотая звезда, а в ее центре в свете канделябров сияет белый бриллиант.

Зал погружается в тревожную тишину. Я замечаю, что по краям комнаты официантов подталкивают к боковым дверям люди, похожие на вышибал. Джиллиан и Оуэн тоже здесь. Сеньоры прогоняют посторонних, чтобы те ничего не услышали. Как только музыканты уходят, двери запирают.

– Спасибо вам всем, что пришли на ежегодный бал в честь Отбора в Южном капитуле! – Толпа аплодирует, пока лорд Дэвис жестом не призывает всех замолчать. – К несчастью, в этом году бал выпал на напряженный период для нашего Ордена. Как вы все знаете, повсюду по Восточному побережью прорывы случаются все чаще во всех капитулах, включая и наш, Южный.

Рядом со мной женщина берет мужа за руку. Плечи Сэла напрягаются.

– Последнее восстание демонов было две сотни лет назад. – Дэвис поднимает подбородок. – И хотя никто из нас не застал то время, мы знаем из записей, что это. – Он тыкает пальцем вниз, повышая голос: – Именно так начинается Кэмланн. И мы знаем, как и в прошедшие столетия, что наши предки подготовили нас к этому моменту и снабдили нас наследием, которое позволит отбить атаку этих орд!

Толпа отвечает на его пафос аплодисментами, а Тристаны вскидывают кулаки. Краем глаза я вижу, как Фитц разминает руки, словно титулованный боец, готовящийся выйти на ринг.

– И как и в прошедшие столетия… – Дэвис делает паузу, запрокидывает голову и благоговейно прижимает руку к груди. – Давайте снова посвятим себя нашей миссии и друг другу, повторив нашу священную клятву.

Вокруг голоса в унисон произносят Обет.

«Когда поднимутся тени, поднимется и свет, когда прольется кровь, кровь призовет. У Королевского Стола, ради могущества Ордена, мы храним верность нашим вечным обетам, Наследие – это Закон».

Глаза Сэла, переполненные эмоциями, обращаются на меня.

Дэвис окидывает присутствующих уверенным взглядом.

– Мои собратья, наследники, давайте не будем тратить время, готовясь к тому, что, как мы знаем, случится дальше.

Он показывает на Ника и остальных, призывая их встать рядом с ним.

На полу рядом со сценой, выстроившись в ряд, стоят лицом к сцене пять оставшихся пажей: Сидней, Грир, Блэйк, Воугн и Уитти.

Неделю назад и я бы оказалась среди них.

– Наследник Ситтерсон, сделайте шаг вперед и огласите свой выбор оруженосца.

Когда Уильям выходит к микрофону, я невольно улыбаюсь ему. Смокинг у него темно-зеленый, с почти черными баклажановыми фалдами, идеально подогнанный по фигуре.

– Я, Уильям Джеффри Ситтерсон, наследник сэра Гавейна, двенадцатого ранга, выбираю пажа Уитлока в качестве своего оруженосца.

Он поднимает перед собой длинную зеленую ленту с серебряной монетой, и я, не присматриваясь, знаю, что на ней изображен символ Гавейна. Знак, который будет носить его оруженосец.

– Его согласие свяжет нас. Для этой войны и после нее.

За столом пажей раздаются радостные крики, но лорд Дэвис призывает присутствующих к порядку.

– Паж Уитлок, вы принимаете предложение?

Даже со своего места я вижу, как Уитти нервно дергает галстук. Только с третьей попытки ему удается ответить:

– Да. Я принимаю предложение наследника Ситтерсона.

Присутствующие взрослые – вассалы, родители легендорожденных и сеньоры – аплодируют, а от стола легендорожденных доносятся радостные вопли, как и со стороны пажей. Я присоединяюсь к их выкрикам и возгласам, радуясь за друга, а Уитти тем временем выходит вперед и принимает цвета и символ Уильяма. Он неловко машет рукой присутствующим и торопливо садится на место.

Лорд Дэвис призывает присутствующих к порядку, а затем жестом предлагает Питу выйти вперед. Он выглядит испуганным, но долг требует выйти к микрофону.

– Я, Питер Херберт Худ, наследник сэра Оуэна, седьмого ранга, выбираю пажа Тэйлора в качестве своего оруженосца. Согласие свяжет нас. Для этой войны и после нее.

По комнате разносится приглушенный шепот. Лорд Дэвис наклоняется вперед, стоя рядом с Питом.

– Паж Тэйлор? Вы принимаете предложение?

Толпа за спиной Грира волнуется. Я замечаю настороженные взгляды, смятение, любопытство некоторых родителей и сеньоров, присутствующих в комнате. Кое-кто насмешливо фыркает. Люди, которые не хотят сталкиваться с непривычным. Не хотят приспосабливаться. Люди, которые не хотят становиться лучше и узнавать новое – так говорит о них Грир.

Я дружелюбно улыбаюсь Гриру. Пора сбить их с ритма.

Он расправляет плечи и произносит громко и отчетливо:

– Да. Я принимаю предложение наследника Худа.

В этот раз раздается еще больше аплодисментов, но они настолько шумные, что я не уверена – это в честь Пита, или в честь Грира, или в честь того, кто должен объявить свой выбор следующим.

– Момент, которого мы так долго ждали, наступил. – Лорд Дэвис поднимает обе руки, призывая присутствующих замолчать. – Мой сын, Николас Дэвис, наследник Артура, назовет своего оруженосца.

Ник встает рядом с отцом, едва заметно вздрагивая, когда Дэвис хлопает его по спине. Я знала, что это мгновение приближается, но я не была готова увидеть лицо Ника, такое печальное и серьезное. Он окидывает взглядом комнату. Когда он подходит к микрофону, все замолкают, словно весь Орден, даже за пределами этих стен, задержал дыхание, ожидая, как их будущий король провозгласит первое решение на пути к трону.

Сэл наклоняет голову в мою сторону, словно его уши превратились в антенны. Он смотрит на мою грудь, затем снова поднимает взгляд. Уголок его рта дергается. Ох. Сердце отбивает в груди барабанный ритм – такой громкий, что он наверняка может его слышать.

Ник берет микрофон, и все задерживают дыхание. Он смотрит на трех оставшихся пажей, окидывая их взглядом одного за другим. Я жду, что он выберет Сидней. Стараюсь радоваться, что он выберет Сидней. Лучше ее, чем Воугна или Блейка. Она будет хорошо служить ему.

Он поднимает вверх золотую ленту Артура, и монета сверкает в лучах света.

– Я, Николас Мартин Дэвис, наследник Короля Артура Пендрагона, первого ранга…

О господи. Я отворачиваюсь. Я не могу смотреть. Я не хочу слышать.

– …выбираю пажа Мэтьюс своим оруженосцем. Ее согласие свяжет нас. Для этой войны и за ее пределами.

46

Зал взрывается.

Рядом шипит Сэл, шумно втягивая воздух.

Я чувствую, как сотни глаз обшаривают зал в поисках единожды-рожденной девочки, которая станет оруженосцем короля, но я не могу сдвинуться с места. Я просто не способна думать.

Дэвис пытается успокоить толпу. Я слышу, как он говорит что-то о необходимости уважать решение короля.

Микрофон визжит.

– Паж Мэтьюс? – окликает меня Ник, и все в зале снова смотрят на него. – Ты принимаешь предложение? – Он снова находит меня взглядом, и следом за ним смотрят и остальные. Все поворачиваются ко мне. – Ты принимаешь мое предложение? – повторяет Ник, и я слышу в его голосе неуверенность, смешанную с надеждой.

Я могу думать только об одном: сегодня я собиралась извиниться и попрощаться, но, если я стану оруженосцем Ника и Артур призовет его, я никогда не смогу уйти.

Страх сжимает сердце.

Я пришла в Орден, чтобы найти ответы о смерти мамы, и я нашла их. Следующим этапом плана всегда был поиск способа покинуть Орден. Так мы договорились. Но предложение Ника откроет мне новый путь: принять миссию Ордена как свою. Жить под страхом ослабления.

Сэл подходит ближе ко мне, я чувствую, как напряжены его плечи.

– Ты должна ответить, – шепчет он, и резкий звук его голоса возвращает меня к жизни.

– Я…

Я встречаюсь взглядом с Ником. Между нами сотни людей, столетия истории, тайны и истины – но я чувствую между нами знакомое притяжение. Если ты можешь быть смелым, и я могу. Если я могу, и ты сможешь. Призыв и отклик. В каком-то смысле мы с Ником уже связаны. С той самой первой ночи. В эту секунду я оказываюсь в двух местах одновременно: здесь, с Ником, и в том скрытом воспоминании, переданном мамой. Я вижу в его глазах то же, что и в ее: веру, надежду, гордость. Кэмланн грядет, и, как и у мамы, у меня есть выбор: сражаться или бежать.

Рискуй. Следуй своему сердцу. И иди вперед.

Я дочь своей матери.

– Да, – четко и громко отвечаю я. – Принимаю. Я принимаю предложение наследника Дэвиса.

Как только эти слова срываются с моих губ, толпа вокруг взрывается снова.

Зал заполняет буря восклицаний, возгласов и возмущенных выкриков. Лорд Дэвис призывает всех к порядку, даже стучит по микрофону. Бесполезно. Никто не слушает. Распорядитель уводит Ника со сцены. Тот сопротивляется, они толкаются.

– Ты обокрала моего сына!

Я морщусь. Женщина рядом со мной издевательски смеется, отвращение превращает ее лицо в омерзительную маску. Я узнаю мать Воугна, Шефер из Ордена Розы, которая раньше была добра ко мне. Сегодня она обрушивает на меня оскорбления, словно кинжалы.

– Это его будущее, ты… ты мелкая дубиноголовая… – Кто-то отталкивает ее назад, и ее место занимает мужчина с седеющей бородой, оскаливший зубы.

Пара крепких рук – Сэл – обхватывает за талию и тянет назад, хотя кто-то все еще пытается меня схватить. Они пытаются притянуть меня поближе, люди хотят рассмотреть и осудить меня. Я изворачиваюсь в руках Сэла, пытаясь найти Ника, но его нигде нет.

Мне вслед летят оскорбления.

– Аферистка!

– Единождырожденная мошенница!

– Убогая!

– Да ну! У нее грязная кровь. Она загрязнит династию!

Это выводит меня из себя. Я разворачиваюсь к тому, кто это произнес.

– Кто это ска…

Сэл высвобождает меня из хватки вассала. Ему удается невредимой увести меня с танцевальной площадки, но для этого Уитти, Гриру, Саре и Эвану приходится выстроиться стеной вокруг меня, чтобы удержать на расстоянии всех этих взрослых мужчин и женщин, готовых броситься чуть ли не с вилами. Сцена пуста. Сэл тащит меня рядом с собой, едва не отрывая от земли, и бросается к закрытым дверям вдоль дальней стены зала. Два сеньора уступают ему дорогу – как раз вовремя, – а затем он пинком открывает дверь и бросается бежать по длинному коридору, на бегу взваливая меня на спину.

– Чертовы козлы! – Поток воздуха доносит до меня его ругательство.

– Куда ты меня ведешь?

– Подальше! – Мы направляемся к выходу. – От вышеупомянутых козлов!

– На хрен их! – Я колочу по его рукам. – Мне нужно увидеться с Ником!

Сэл издает низкий рык и снова ругается, но меняет курс. Он бежит по короткому пустому коридору, и мы внезапно оказываемся в темной комнате, которая пахнет кожей и книгами. Из окон балкона падают полосы янтарного света. Он опускает меня на пол, и когда я неловко приземляюсь в туфлях, в лодыжке вспыхивает боль. Впрочем, я едва ее замечаю. Адреналин бушует в крови вместе с головокружением и гордостью.

Сэл высовывается в освещенный коридор, чтобы проверить, не преследуют ли нас. Он запускает пятерню в волосы и поворачивается ко мне. В его взгляде вспышка яростного триумфа, поток противоречий.

– Оставайся здесь. Я его приведу.

А потом он исчезает черным вихрем.

Я прижимаю обе руки к раскрасневшимся щекам и кружусь на месте. Хотя я по-прежнему в шоке от нападок толпы, радость пузырится в груди, вырывается изо рта беззвучным смехом. Я не могу найти выключатель, чтобы зажечь свет, но это неважно. Мне не нужно видеть. Мне нужно чувствовать. Свежая паника по-прежнему бьется в груди, давит на ребра, но я ощущаю и предвкушение.

За спиной раздается щелчок, и Сэл с Ником вместе появляются в дверях. Волосы у обоих одинаково взъерошены после пробежки.

Мгновение мы трое просто смотрим друг на друга в безмолвном понимании. Я перевожу взгляд с одного на другого – падший ангел и король, тьма и свет – и чувствую глубокий испепеляющий восторг из-за того, что я сделала. Что мы сделали. Теперь все будет так. Обет свяжет нас. Свяжет друг с другом. Навсегда.

Ник нарушает молчание первым. Он в два шага подходит ко мне и заключает в объятия, смеется, уткнувшись мне в волосы. Он кружит меня, пока туфли не падают с ног. В какой-то момент я смотрю ему через плечо и вижу, что дверь захлопывается, а Сэл уходит, но, когда Ник опускает меня, мы можем лишь смотреть друг другу в глаза и улыбаться. Потом он накрывает мои губы своими, и это поцелуй… этот поцелуй совсем не такой, как тот, первый.

Я чувствую жар его губ и то, как он крепко держит меня за талию, словно утопающий. Он толкает меня назад, пока моя спина не упирается в стену, а потом его руки скользят по моим бедрам, и он поднимает меня над собой. Я вцепляюсь в его волосы, и он выдыхает, а затем поцелуй заставляет меня разлепить губы и поглощает все чувства. Когда он отстраняется, чтобы уткнуться лбом в цветы на моей груди, он длинно, словно из глубины души, вздыхает, вдыхая наши запахи.

Когда он поднимает взгляд, его сапфирово-черные глаза и припухшие от поцелуя губы так неудержимо притягивают меня, что кажется, будто я падаю. Он сильно прикусывает нижнюю губу и удивленно качает головой.

– Мы с тобой, Би… – Он перемежает слова легкими поцелуями, покрывая ими мой подбородок. – Мы сделаем мир лучше. Сделаем все хорошо. Вместе. – Я поворачиваю голову в сторону двери и думаю о том, что значит навсегда.

Громкий стук заставляет нас вздрогнуть.

– Наследник Дэвис?

Ник вскидывает голову.

– Минуту!

Я подавляю смешок, и Ник целует меня в губы еще раз, прежде чем опустить на пол.

Открыв дверь, он обнаруживает за ней распорядителя, который раньше приглашал нас занять места. Тот краснеет. Могу только представить, как мы выглядим. Ник обхватывает меня за талию, держа руку довольно низко; мои волосы совсем растрепались.

– Чем могу вам помочь? – спрашивает Ник, едва сдерживая улыбку. Он щиплет мое бедро, и я вскрикиваю.

– Вы нужны отцу, сэр. – Распорядитель отступает, старательно не глядя на нас. – Немедленно.

Ник наклоняется ко мне.

– Пять минут. А потом только ты и я. Сэл свяжет нас Обетом, как только Артур призовет меня, – шепчет он, уткнувшись в мою кожу. Эти слова снова заставляют сердце бешено биться. Когда будет принесен Обет воина, я стану легендорожденной. Более того, мы будем принадлежать друг другу. Чувство, которое возникло между нами, теперь будет скреплено Обетом.

Он снова проводит большим пальцем по моей щеке, и я понимаю, что он думает то же самое. Потом он целует меня в губы и уходит вместе с распорядителем.

Я как раз обнаруживаю выключатель и принимаюсь искать туфли, когда кто-то снова стучится в дверь.

– Уже вернулся? – Я босиком пробегаю по ковру и открываю дверь. – Это было…

Айзек вваливается в комнату, его красные глаза горят, неотрывно глядя на меня, и я не могу отвернуться. Они пылают и расширяются, поглощая мою сущность, пока не остается ничего, кроме его черных зрачков, окаймленных алым. Я пытаюсь кричать, но нос уже заполняет обжигающий запах горячей желчи. Слишком поздно. Тьма поглощает меня.

47

Я прихожу в себя от невыносимой боли после месмеризма. Мне приходится приложить все усилия, чтобы поднять голову и открыть глаза.

В полутьме раздается спокойный голос:

– Она просыпается.

Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы сфокусировать взгляд. Я в каком-то офисе, освещенном настольной лампой. Нет, в кабинете – в кабинете лорда Дэвиса, где мы с Сэлом были на прошлых выходных.

Отец Ника сидит напротив меня, сложив пальцы домиком на отделанной кожей подставке для писем. Справа от меня в окне вспыхивают молнии, подсвечивая его скулы и глубоко посаженные глаза. На мгновение он кажется похожим на Ника.

– Где Ник? – Я пытаюсь встать, но удается сдвинуться лишь на пару сантиметров в кресле, в котором я сижу. Опустив взгляд, я вижу, что веревка стягивает запястья, привязывая их к подлокотникам. Лодыжки тоже привязаны к креслу, веревки где-то под платьем. Меня пробирает ужас. – Отпустите меня!

– Приношу извинения насчет веревок. – Его южное очарование и мягкая, гостеприимная, заботливая интонация теперь кажутся зловещими. Расчетливыми. Он кивком показывает на веревку, связывающую мои руки. – Я подозревал, что иначе ты откажешься от приглашения поговорить.

– Похищение – это не приглашение, – произношу я сквозь сжатые зубы. – Где Ник?

Не обращая на меня внимания, он встает и обходит стол, дергая галстук.

– Сколько ты знаешь о нашем наследии, Бриана?

Нашем наследии. Не моем. О наследии Ордена и его истории. Его и Ника.

– Тринадцать рыцарей. Мерлин. Круглый Стол… – Я обращаю взгляд внутрь себя и ищу магию крови, ту часть, которая могла бы сжечь эти веревки, но ничто не откликается. Я спрятала бабушку так далеко, что не могу до нее дотянуться. У меня внутри все словно превратилось в плотную вату. Почему я не…

– Не пытайся высвободиться, – произносит Дэвис, не оборачиваясь. – Заклятье Айзека весьма утомительное даже для тебя.

Он оглядывается на меня через плечо.

– О да. Мы знаем о твоей врожденной устойчивости к месмеризму. Айзек сегодня вечером заметил метку Сэльвина в твоем мозгу. Остатки замененного воспоминания, которое так и не прижилось. Еще одна причина забрать тебя.

Я не пытаюсь ничего отрицать. Если он думает, что это все, на что я способна, тем лучше для меня.

Он пересекает комнату и разворачивает на стене карту Западной Европы.

– Сначала за Круглым Столом было сто пять рыцарей. Тогда стол был метафорой, разумеется. – Он стучит по карте костяшками пальцев. – И этих рыцарей знали по всей Европе.

– Рада за них, – резко отвечаю я.

Дэвис хмыкает и отворачивается от карты. Он опирается о край стола.

– Легенды о победах и благородстве отдельных рыцарей доходили и дальше, даже до Африки.

Небрежный тон его голоса сразу выдает, к чему он ведет. Я понимаю, что он собирается сказать. Страх сдавливает меня.

Голос у него легкий, непринужденный. Джентльмен, задающий невинный вопрос.

– Слышала ли ты о рыцаре по имени Мориэн?

Он ждет ответа, улыбаясь терпеливо и самодовольно. Молчание затягивается, бесконечное и напряженное, и наконец я отвечаю едва слышно:

– Нет.

– Ах, – отвечает он, глядя на серебряное кольцо на левой руке и крутя его туда-сюда. – Можно понять. Легенда рассказывает, что рыцарь Агловейл, сын короля Пеллинора и брат четырех других рыцарей Круглого Стола, включая известного нам Ламорака, однажды отправился в место, тогда известное как Мавританские острова. Там он влюбился в мавританскую принцессу, и она родила от него ребенка. По известным свидетельствам, их сын, Мориэн, вырос могучим бойцом – высоким, сильным, умеющим сражаться. Мориэн носил щит и броню и, будучи внуком Пеллинора и племянником столь многих славных рыцарей, непременно должен был тоже стать одним из рыцарей Круглого Стола.

Внезапно чувство унижения окутывает меня удушающим одеялом, так что становится невозможно дышать.

Дэвис смотрит на меня, и на его лице написано фальшивое сочувствие.

– Но Мориэн не стал одним из рыцарей. Знаешь почему, Бриана?

Я сглатываю, подавляя густую обжигающую ярость, которая поднимается в горле.

– Нет.

– Потому что он был недостоин. – Он хлопает ладонями по коленям, его взгляд непроницаем. – Точно так же, как и ты недостойна. Ни Кэмланна, ни моего сына.

Мой голос странно звенит, словно говорит кто-то другой, где-то далеко.

– Ник уже решил, что я достойна.

– Ник не видит глобальной картины своего восхождения. Что означает возвращение короля и что он может восстановить. Какие возможности открывает приближение Кэмланна, которое не грозило мне.

Я гневно смотрю на него, мой голос пронизывает ярость.

– Вы считаете, что война – это возможность?

Он выглядит удивленным, словно я спутала красное с синим.

– Все войны – это возможности. И я не позволю еще одной пройти мимо.

– Пройти мимо… – голос срывается. Сердце колотится, когда я осознаю полную картину. – Вы хотели, чтобы Кэмланн случился, когда сами были наследником. Вы хотели, чтобы Артур призвал вас.

– Конечно, хотел. – Лорд Дэвис наклоняет голову. – Тебе не понять разочарования наследника, которого так и не призвали, тем более наследника Артура! Быть так близко к такой огромной силе и быть вынужденным ждать, пока она придет? Это бессилие невыносимо. Но не поэтому я приближаю Кэмланн. Я делаю это ради будущего сына и ради будущего благополучия Ордена. – Он взмахивает рукой, показывая на картины на стенах, на старые книги. – В прежние времена вассалы служили нам в обмен на защиту. Сейчас руководители компаний и политики ожидают, что сеньоры будут следовать их прихотям, давать им то, что они хотят. Вассалы конфликтуют друг с другом, династия против династии. Когда-то женщин уважали и ценили при дворе, а потом Орден Розы отклонился от верного пути, и теперь женщины сидят за Столом. А ведь Мэлори писал, что «сама суть рыцаря в том, чтобы сражаться за даму»! А теперь мой сын по глупости выбрал тебя, у которой сразу два порока. Разве ты не видишь разложения? Разве ты не видишь, что его нужно искоренить и исправить?

Два порока. Моя раса, мой пол.

Но это не пороки. Это сила.

И ее у меня больше, чем он может себе представить.

Лорд Дэвис наблюдает за мной, ожидая ответа, на его лице написано неприкрытое любопытство. Его отстраненный взгляд, то, как он рассуждает о войне и силе… Внезапно я вспоминаю записи, письменное свидетельство, его подпись внизу – и на меня накатывает тошнотворный ужас.

– Это были вы. Вы открыли врата двадцать пять лет назад. Вы открыли путь тенерожденным, пригласили их прямо в наш мир.

Я ожидаю, что он будет отрицать. Обвинит меня во лжи. Но он этого не делает. Он лишь грозит мне пальцем.

– Айзек сказал мне, что вы с Сэльвином были в моем кабинете. Думаю, вы воспользовались моими архивами в ходе его расследования столь несвоевременной теории о кроте?

– Вы даже не отрицаете, – выдыхаю я. – Из-за вас погибли люди! Моя м… – начинаю я, но тут же замолкаю. Он понятия не имеет, кто я на самом деле. Не знает, что моя мама пострадала из-за его алчности. Я не хочу упоминать ее имя здесь. Не хочу давать ему еще больше власти надо мной.

Он будто напевает, отодвигаясь от стола.

– Признаю, это был неудачный эксперимент. Я надеялся создать угрозу Кэмланна чисто за счет количества тенерожденных и гибели единождырожденных, как ты можешь предположить из завета о нашей миссии. «Защищать единождырожденных от бича демонского». Понадобилось еще несколько лет исследований, прежде чем я понял, что чем больше сами наследники подвергаются угрозе, тем чаще их будут призывать.

– Сэл был прав. Кто-то из членов Ордена открывал врата на территории кампуса. Вы. – Теперь картинка складывается быстрее. – В ночь Первого Обета вы спросили его, не подводят ли его способности – просто чтобы он начал сомневаться в себе. И вы угрожали убрать его с поста королевского мага, просто чтобы он не попадался вам на пути.

– Я не могу отвечать за всю паранойю Сэльвина, Бриана. Врата действительно открываются все чаще по всему побережью, во всех капитулах. Я просто подтолкнул этот процесс, где мог.

– Вы собирались пытать его!

Он пожимает плечами:

– Этого мальчишку надо посадить на цепь.

Я скриплю зубами, возмущенная его легкомысленным отношением к боли Сэла. Пренебрежением в адрес ребенка, которого он растил.

Я прокручиваю в мыслях все нападения тенерожденных за последние две недели, начиная с той, что случилась на карьере, потом пес в кампусе, Обет…

– Это вы призвали псов и ихэля в ночь Обета, так ведь?

Лорд Дэвис приподнимает воображаемую шляпу.

– Думаю, нужно поблагодарить за это тебя? Неожиданное появление Ника сделало все более драматичным, чем я планировал, но ты послужила благой цели. Он увидел, как тебя ранили, как я попал в лапы ихэля. – Он сует руки в карманы, щелкает языком. – Сильное начало, но мне все равно нужно было открыть врата в других капитулах, чтобы все династии оказались под угрозой. А теперь осталось пробудить только две из них.

– Вы рискуете жизнью собственного сына, – выпаливаю я, – и самих династий. Если Ник погибнет…

– Ник не погибнет. Я слишком хорошо его учил. Он прирожденный лидер и не допустит вреда невинным. Он создан для этой войны.

– Этой искусственной войны, вы хотите сказать, – выплевываю я.

– Мир – это великая цепь бытия, и у всего есть свое место. Даже у тебя. Даже у меня. Иерархия, которая сохраняет Орден единым, потеряла свою цену, потому что опасность стала далекой. Как только вассалам напомнят о том, какую угрозу мы предотвращаем, они вспомнят и о своем месте в порядке вещей. Об их месте под властью короля.

– Вы имеете в виду Ника, – возражаю я. – Ваше время быть наследником Артура прошло.

Это злит его.

– Николас – герой до мозга костей. Если это нужно, я покажу ему, как научился открывать врата и как продолжу это делать, если он не послушается меня. Артур призовет его, он примет Экскалибур сегодня и, став королем, будет делать то, что я скажу. И тогда весь Орден и вассалы по всему миру склонятся перед нашей волей.

– Что ж, я не склонюсь, – говорю я, сжимая кулаки, несмотря на боль из-за веревок.

На его лице такое выражение, словно его все это развлекает, и как раз в этот момент раздается стук в дверь.

– Как раз вовремя, – произносит он, словно мы заказали обед в номер в пятизвездочном отеле.

Когда дверь открывается, мой мир рассыпается на миллион мучительно ранящих осколков.

В комнату входит Элис в пижаме в горошек, словно она ходит во сне, ее лицо расслаблено, а глаза полуоткрыты – Айзек крепко держит ее рядом с собой.

– Элис? – кричу я. – Элис!

Она молча покачивается, ее лоб блестит от пота, словно у нее жар.

– Элис!

Дэвис наклоняется, показывая пальцем на ухо.

– Не нужно кричать. Она тебя не услышит.

Ярость пожирает мое тело, как лесной пожар.

– Что ты с ней сделал? – Айзек скалит зубы в пугающей улыбке. Он держит руку Элис в своих ладонях, гладя ее пальцы. – Не прикасайся к ней!

– Боюсь, Айзеку придется и дальше прикасаться к мисс Чен, чтобы это заклятье продолжалось. – Дэвис отходит к креслу и садится за стол. – И это будет продолжаться, пока мы не придем к пониманию.

– Если вы не отпустите ее… – Я задыхаюсь. – Богом клянусь, я разорву вас на части!

– Какой огонь! – Дэвис ухмыляется. – Давай-ка посмотрим, сможем ли мы его потушить. Айзек?

Айзек встает перед Элис, словно собираясь обнять ее, и поднимает руки к ее щекам, держа ее голову неподвижно и глядя ей в глаза. Медленное тошнотворное сияние серебристо-серого магического пламени окружает ее, поднимаясь от шеи. В следующую секунду она начинает быстро моргать.

– Бри? – шепчет она. Ее взгляд обращается на меня. – Что случилось с твоим платьем? Почему ты привязана к креслу? Что происходит?

– Элис! Элис, послушай меня. Я вытащу тебя отсюда! – Айзек делает движение пальцами, и она отключается снова, слегка привалившись к груди мерлина.

– Что вы с ней делаете? – спрашиваю я, глядя то на Айзека, то на Дэвиса.

Дэвис кивает магу, и тот снова пробуждает Элис, словно дергая марионетку за нитки.

На этот раз ее глаза не сразу находят меня, а потом никак не могут сфокусироваться. Не думаю, что она вообще меня видит. Я снова окликаю ее по имени, но она растерянно хмурится.

– Мэтти? Я знаю, у тебя нет платья для бала, который будет не выходных. Нужно пойти по магазинам после занятий…

Два дня назад, за завтраком, она сказала мне ровно эти слова… Холодный ужас пронизывает меня, когда я осознаю, что делает Айзек.

Он стирает ее воспоминания.

– Прекратите! – Я дергаюсь, слезы обжигают глаза. – Прекратите, пожалуйста!

Айзек ухмыляется и еще сильнее сжимает голову Элис в ладонях.

– Ты всю неделю странная…

– Прекрати!

– Если будет казаться, что вас там только двое, то это свидание, кто бы ни был рядом.

Это было две недели назад. Мы созванивались в тот день, когда Ник поцеловал меня напротив Ложи.

Айзек только что стер из ее сознания целых две недели. Все, что она узнала на занятиях; все, что она придумала; каждое радостное воспоминание, каждый повод посмеяться. Каждый разговор с родителями и братом. Все, что мы сказали друг другу. Все исчезло.

И он не остановится. Я это знаю. Он может отнять ее прямо у меня на глазах, так же как у Ника отняли его мать.

Вот что это такое. Демонстрация силы. Напоминание, что, как сильно я бы ни старалась, у меня недостаточно знаний, чтобы выжить в этом мире. Что я недостойна.

– Пожалуйста, – всхлипываю я, и слезы горячими потоками льются по щекам. – Пожалуйста, прекратите. Прекратите.

Дэвис подает Айзеку сигнал остановиться, Элис и я одновременно обмякаем. Барабаня пальцами по столу, он устало вздыхает.

– Обычно мы просто стираем память любым неудобным единождырожденным, но поскольку оказалось, что ты довольно упряма в этом отношении, я попросил Айзека привести мисс Чен для большей убедительности. Прости за театральность. Мерлины любят покрасоваться, да?

– Чего вы хотите? – шепчу я. Сейчас это единственное, что меня волнует.

Дэвис улыбается, словно я наконец задала правильный вопрос.

– Ты покинешь университет и откажешься от обучения. Скажешь декану, что оказалась не готова и не справилась с нагрузкой. Не соответствуешь. Уверен, администрации будет несложно в это поверить, если им об этом скажешь ты.

Пальцы сжимаются в кулаки.

– Ты не будешь общаться с Николасом или другими представителями капитула. Больше никогда. Когда наступит время, ты подашь документы в другой колледж, желательно за пределами штата, и забудешь, что когда-то знала о мире легендорожденных.

Я снова поднимаю взгляд на Элис, которая раскачивается, плотно закрыв глаза. Только лежащие на плечах руки Айзека удерживают ее в вертикальном положении. Дэвис, проследив за моим взглядом, тоже смотрит на Элис.

– А если нет?

– Ты умная девочка, так что, я уверен, ты уже знаешь ответ. – Он откидывается назад в кресле, барабаня пальцами по столу. Ему скучно. Несмотря на то что он пытает мою лучшую подругу, а через нее меня. – Но я предполагаю, лучше всего обговорить все прямо. Если ты не подчинишься, Айзек доставит тебя в одно из наших заведений, где его коллеги, другие мастера, будут рады выяснить, почему именно твое сознание не принимает их иллюзии – внутри твоего черепа этот секрет или снаружи. И, поскольку тебя нельзя зачаровать, пожалуйста, имей в виду, что мы с радостью найдем твоих близких, которых можно. Вот как, например, мисс Чен.

Я представляю, как папа сидит на пластиковом стуле в больнице, пытаясь выглядеть смелым, когда его мир рушится. Я слышу его голос, теплый и смеющийся, у меня над ухом. Сообщения, на которые я так и не ответила. Как он пытался помочь мне, хотя я даже не хотела этого замечать.

Лорд Дэвис наклоняется вперед и пригвождает меня к месту довольной улыбкой.

– А теперь скажите, мисс Мэтьюс. Вы принимаете это предложение?

Вся злость, вся ярость покидают тело.

– Принимаю.

48

Элис двигается словно во сне, и она засыпает, как только мы поднимаемся по лестнице и я укладываю ее на кровать. Ее брови высоко подняты, а тонкие волосы прилипли к шее и лбу. Она дрожит от кошмаров и стонет, не просыпаясь, но никак не реагирует, когда я усаживаю ее, чтобы сменить сырые смятые простыни. Я вытираю пот с ее лица и шеи и всхлипываю, молясь, чтобы то, что Айзек сделал с ней, скорее прошло.

– Это искусство – яд, – в моем сознании раздается громкий голос бабушки. – Мне жаль, дитя.

– Где ты была? – кричу я. – Куда ты делась?

– Я использую всю силу, чтобы призвать прародительницу, как ты просила, – шепчет она. – Тогда и там я не могла помочь тебе, и я не могу помочь тебе здесь.

– Но должен быть какой-то способ!

Она замолкает, и я пугаюсь, что она исчезла.

Затем мое тело становится горячим, и я ощущаю под кожей новую сущность.

– Кто…

Мне отвечает новый голос:

– Джесси. Целительница. Три поколения назад.

– Пожалуйста… – Мой голос сдавленно срывается, когда Джесси заставляет меня прижать ладони ко лбу Элис.

– Мое исцеление, твоя стойкость… возможно. – Пауза. – Никаких трав тут нет, так что тебе придется самой.

– Что мне придется сделать?

Красное магическое пламя вырывается из ладоней и растекается по лицу и волосам Элис. Джесси не дает отдернуть руки. Мне остается лишь в ужасе наблюдать, как мой корень, мой эфир растекается по телу подруги и впитывается в ее кожу. Затем Джесси отпускает меня, и пламя гаснет.

Я чувствую, что вот-вот потеряю сознание. Я опустошена. Ослаблена.

Вместо трав Джесси использовала меня, мою силу и энергию.

Элис неуверенно открывает глаза.

– Бри?..

– Элис! – Я касаюсь ее щек и убираю мокрые от пота волосы с ее глаз.

Она хватает меня за запястье.

– Что случилось? – выдыхает она. Ее взгляд мечется. – Там был человек. Человек с красными глазами. И клыками… И он… он куда-то меня забрал. В дом за территорией кампуса… – Она приподнимается, опираясь на руки, дрожа от возвращающихся воспоминаний. – Ты была там. Они связали тебя. Боже. О боже. Он забрал мои воспоминания.

Она начинает задыхаться. Я опускаюсь на колени, едва не упав. Кровь стынет в жилах, загустевшая, истощенная.

– Просто дыши, – успокаиваю ее я, ради себя и ради нее. – Я рядом.

– Они знали тебя. – Она хмурится. Наши взгляды пересекаются. – А ты знала их.

Этот момент настал. Я не могу больше скрывать.

– Я могу все объяснить.

Когда я заканчиваю свой рассказ, у Элис уже наготове десяток вопросов. Она расхаживает по комнате и разговаривает, размахивая руками, а я сижу на коленях на полу, постепенно восстанавливая силы. Затем она задает еще порцию вопросов о династиях и Ордене, снимая пропитанную потом пижаму и переодеваясь в джинсы и футболку. Я последовательно отвечаю на один вопрос за другим, а затем рассказываю о плане лорда Дэвиса.

Убедившись, что мы обе чувствуем себя достаточно хорошо, я встаю на ноги, чтобы найти чистую одежду, одновременно обдумывая варианты.

Обдумывая, есть ли у меня вообще какие-то варианты.

Я говорю ей, что могла бы просто уйти, как от меня потребовали. Это моя вина, что Элис привлекла внимание Ордена, и, если они доберутся до папы, это будет тоже моя вина. Я не могу рисковать, чтобы она или папа попали в руки Айзека. Я больше переживаю об их благополучии, чем о своем.

– Но как же Ник? – спрашивает она, стоя рядом, пока я натягиваю черную майку и леггинсы.

– Не знаю, – отвечаю я. Завязываю волосы в крепкий узел. Готова к битве. – Никто не написал и не позвонил, чтобы узнать, где я, так что, чем бы ни были заняты лорд Дэвис и Айзек, они либо убедили остальных, что я больше не вернусь, либо каким-то еще образом отвлекают их.

– С помощь демонов?

Я наклоняюсь, чтобы натянуть кроссовки.

– Если Дэвис хочет, чтобы Ник принял Экскалибур сегодня вечером, значит, у него должен быть план столкнуть Ника с тенерожденными. А если Ник будет в опасности, то и все остальные, и в особенности Сэл.

Я опускаю глаза на подаренную матерью коробочку.

Наша смелая Бри.

– Что ж, – отвечает Элис, тоже собирая волосы в хвост. – Я с тобой.

– Нет, не ходи, – потрясенно отвечаю я.

Она поднимает брови.

– До этого ты справлялась одна. Тебе нужна поддержка.

– Нет, мне нужно, чтобы ты была в безопасности. Лорд Дэвис стоит за всем этим, Элис. Он чудовище. По его приказу убивали людей, он заставил маму скрываться, из-за него я не знала правду о семье. А теперь он хочет начать войну, и погибнет еще больше невинных. Я не подпущу его близко к тебе.

Она усмехается:

– А я могла бы сказать то же самое о тебе.

Я моргаю, потеряв дар речи.

– Не стану утверждать, что я охотник на демонов или вроде того, но я – твоя лучшая подруга, Мэтти. Я любила твою маму. Я люблю тебя. – Она подходит ко мне, мы стоим в середине комнаты, достаточно близко друг к другу, и я вижу сталь в ее глазах. – Так что если это твоя битва, то это и моя битва тоже.

49

Мы осторожно подходим к Ложе, тщательно следя, чтобы гравий не зашуршал под ногами. Если Айзек внутри, это, наверное, ничего не изменит, но нам нужно как можно дольше оставаться незамеченными. Элис ловкая и осторожная, и она без вопросов подчиняется, когда я шепотом указываю, куда идти.

Когда мы добираемся до двери, бабушка возвращается, но она крепко спит. Буквально спит, как пожилая женщина, которая прилегла на диван. Рот приоткрыт, в голове отдается эхо тихого храпа, а в груди возникает медленная тяжесть.

Думаю, это к лучшему. Я проверяю ментальные границы, как учила Мария.

Представь себя как дом. Защити каждый вход. Закрой жалюзи. Закрой заслонку трубы.

По пути я пришла к выводу, что если Айзек и лорд Дэвис внутри, то они наверху, но теперь, когда я здесь, уже не уверена. Что если наверху не горит свет из-за того, что все собрались внизу? Что если они вообще не здесь, а где-то снаружи, сражаются с тенерожденными, которых Дэвис уже выпустил на волю? Что если Ник уже призван и Кэмланн настал?

Наверняка я знаю только одно: я здесь. И если легендорожденные тоже здесь, есть только один человек, кому я могу доверять. Я достаю телефон и быстро отправляю сообщение.

Две минуты спустя дверь открывается и за ней показывается Уильям, по-прежнему в парадной рубашке и зеленых брюках, на его лице смесь облегчения и потрясения.

– Нам передали, что ты отказалась. Я ни на секунду не поверил. Когда ты явилась на бал в том платье, я сразу понял, что ты окажешься в центре внимания. – Он обнимает меня.

– Значит, ты знал это еще до меня. – Его резкий запах оглушает. Свежий. Слишком свежий. – Кто ранен?

– Лучше зайди внутрь. – Отступив назад, он замечает Элис. – Кто это?

– Элис Чен. Она со мной.

– Если она с тобой, я ей доверяю. – Он скользит взглядом по мне. – Но если ты войдешь внутрь вместе с человеком со стороны, то все поймут, что ты нарушила Обет секретности, и будут гадать, как и я сейчас, почему ты еще держишься на ногах.

– Долгая история.

Он снова кивает, и я замечаю пот у него на лбу, закатанные рукава. Он тянет меня в коридор, затем сворачивает налево, вниз по лестнице.

– В последние два часа все покатилось под откос. Сэл, Тор и Сар охотятся на какого-то демона, Расс едва уцелел… – Как только мы выходим с лестничной клетки, до нас доносятся крики, и мы пускаемся бежать.

Идя на крик Расса, мы оказываемся в помещении, которое я никогда раньше не видела.

– Нужно подождать! – Раздается стук, словно он ударил кулаком по столу. Я застываю на месте: я никогда не видела, чтобы Расс злился настолько, чтобы что-то ударить. Он и остальные легендорожденные стоят вокруг большого квадратного стола, на котором разложены карты.

– Нет! – громогласно отвечает Фитц. – Три нападения меньше чем за два часа, и все были полностью материализованы. Они каждый раз подбираются ближе к кампусу, продвигаясь к середине. Единождырожденные увидят их, и что тогда? Нужно выдвигаться туда всеми силами. Немедленно!

Никто не замечает, что мы входим. Наследники и оруженосцы склонились над стопкой карт, перебивая друг друга, выкрикивая что-то на повышенных тонах. Фитц, Эван, Фелисити и Расс в эфирной броне, у них на спинах или на поясе оружие, а остальные в джинсах и футболках. Посреди всего этого я замечаю Грира и Уитти.

– Фелисити, ты четвертого ранга, – произносит Расс. Наследник, которому он служит, стоит, скрестив руки, в дальнем конце стола и грызет ноготь. – Тор здесь нет. Ника здесь нет. Говори нам, что делать.

Я говорю, прежде чем Фелисити успевает ответить:

– Нужно найти лорда Дэвиса. И Ника.

Все поворачиваются ко мне. Расс будто бы в восторге от того, что увидел меня, и еще несколько человек тоже, но другие, например Фитц и Пит, явно нервничают. Грир подходит ко мне и крепко обнимает за шею.

– Бри, что ты здесь делаешь? – спрашивает Фелисити, обходя стол, чтобы тоже обнять меня. От прикосновения ее брони покалывает кожу.

– А это еще кто? – спрашивает Фитц. Элис прячется в тени, ее глаза широко открыты. Она старается не выделяться, как я ее и просила.

– Вассал, – отвечаю я.

– Человек, которому мы можем доверять, – вступает Уильям. Это, кажется, немного успокаивает остальных.

Фитц прищуривается.

– Лорд Дэвис сказал, что после бала ты отказалась от предложения Ника.

– Я вам все расскажу, но сначала введите меня в курс дела. Где Ник и его отец? – Я подхожу ближе к столу. В центре большой лист бумаги, покрытый топографическими линиями и разноцветными квадратами и кругами. Карта кампуса.

Фелисити встает рядом со мной.

– Мы не знаем. Они вернулись после бала, спорили в холле. Дэвис сказал, что ты ушла, а Ник просто…

– С цепи сорвался, – продолжает Эван.

Фелисити кивает.

– Достаточно громко, чтобы все услышали, даже те, кто был в своих комнатах. Не думаю, что лорд Дэвис хотел разбираться прилюдно. Он сказал Нику, что они должны поговорить наедине, и они ушли.

– А потом все стало совсем странно, – бормочет Пит. На него обращаются несколько пар глаз. Он пожимает плечами. – А что? Так и было!

Уильям нервничает. Он потирает лоб большим пальцем.

– Сэл почувствовал демона чуть больше часа назад, совсем рядом с кампусом. Он, Фелисити и Расс отправились разобраться с ним.

Расс продолжает:

– Полностью воплощенный адский пес. Не полного размера, но достаточно большой. Мы легко обратили его в пыль и уже шли обратно, и тут – раз! – Сэл чует еще одну, в южной части кампуса, так что мы двинулись туда.

– Расса ранили, – добавляет Фелисити. Впервые я замечаю следы крови на ее сияющей кирасе. Кровь Расса, судя по смятению на ее лице. Я вижу, что он постоянно переносит вес на левую ногу. – Я отнесла его назад. Как раз когда Уильям занялся им, Сэл почувствовал еще одного демона. На этот раз в середине кампуса. Он сразу же отправился туда с Сар и Тор. – У меня все обрывается, когда я слышу следующие слова. – Мы пытаемся дозвониться Нику с первого нападения, но ни он, ни лорд Дэвис не отвечают. А теперь Сэл, Сар и Тор тоже не вернулись.

– Это происходит, – резко произносит Фитц. – Как и говорил лорд Дэвис, так все и начинается. Нужно действовать, не дожидаясь общего согласия. Именно для этого нас и обучали. Тени восстают. Это Кэмланн!

– Нет, – отвечаю я. – Вовсе нет.

– Помогите! – по коридору разносится панический вопль Сары. – Помогите!

Уильям и Уитти бросаются к выходу, прежде чем остальные успевают хотя бы шелохнуться. Столпившись в коридоре, мы видим, как Уильям и Уитти забирают у Сары неподвижное тело Тор и спешно несут ее в лазарет.

– Шевелись! – рявкает Уильям на бегу. Голова Тор запрокидывается в его руках, Уитти поддерживает ее. Кровь, темно-красная в свете флуоресцентных ламп в коридоре, стекает струйкой из уголка ее рта и собирается в соломенных волосах. Ее кольчуга лучницы, легкая и тонкая, но прочная, превратилась в лохмотья. Ульям несет ее дальше, обрывки эфирных кольчужных колец падают и, касаясь пола, взрываются, обращаясь в ничто.

Я велю Элис держаться позади и направляюсь в лазарет следом за Уильямом. Фелисити и Расс присоединяются ко мне, и мы входим в лазарет. Сара уже обогнала нас. Я даже не заметила этого.

Сэл, наверное, уже связал наследника и оруженосца, потому что Уильям и Уитти в безмолвном согласии работают над телом Тор, распростертым на столе. Уильям держит ладони над ее головой, а Уитти шевелит пальцами, словно играя на пианино, над ее грудью и животом. Они говорят, не глядя друг на друга, не глядя ни на кого. Их глаза закрыты.

– Сломанные ребра, внутреннее кровотечение. Проткнуто левое легкое. Селезенка и левая почка рассечены прямо посередине. Проклятье.

– Объясняет кровь в ротовой полости. Никаких повреждений мозга или шейного отдела позвоночника.

Уитти медлит.

– Я не знаю, как…

– Я сделаю. – Уильям безмолвно занимает место Уитти, собирая эфир пальцами, пока он не окружил Тор, словно сияющая оболочка. Кажется, будто он далеко от нас, в другом мире, внутри своего сознания. Он беззвучно шевелит губами, думаю, опять говоря на валлийском, а глаза быстро движутся под закрытыми веками, словно он находится в фазе быстрого сна.

– Что случилось? – спрашивает Фелисити у Сары, которая стоит рядом с неподвижным телом Тор, прижав ко рту трясущиеся руки.

– Я должна была быть рядом, – дрожащим голосом отвечает она. – Это должна была быть я. Это моя работа. Это моя работа.

– Сара, дорогая. – Фелисити берет ее за плечо. Сара вздрагивает, но ее потерянный взгляд встречает взгляд Фелисити и медленно фокусируется. – Расскажи нам, что случилось.

Саре приходится сделать несколько попыток, прежде чем ей удается что-то произнести.

– Кажется… Кажется, лисица? Что-то, что отнимало у Сэла эфир и ослабляло нашу броню. Мы… мы загнали ее в угол, а потом появилась пума.

– Адская пума?! – восклицает Расс. – Какого ч…

Фелисити взглядом заставляет его замолчать.

– Что было дальше?

Сара моргает.

– Тор услышала ее появление раньше нас. Она хотела выстрелить, но тварь была слишком быстрой. Даже быстрее нас. Она… просто прыгнула… и… я думаю, она собиралась разорвать ее прямо у меня на глазах… – Сара всхлипывает. Ее лицо белое, как свежий снег, а плечи начинают бесконтрольно дрожать.

– Положите ее на стол, – приказывает Уитти, уже стоя около свободного стола. Расс поднимает Сару, легко, словно она сделана из бумаги, и мягко опускает ее на стол. Уитти хватает ее за руку, и ее тело расслабляется, но глаза и лицо остаются настороженными. Он вливает успокаивающий эфир из своей руки прямо в ее организм.

– Где Сэл? – осторожно спрашивает Расс, стараясь сдержать напряжение в голосе.

– Он отправил меня с Тор назад. Он сказал, что справится сам.

Фелисити ахает рядом со мной, но я вообще не могу дышать. Сэл хорош. Он более чем хорош, но, если он связал Уитти и Уильяма, а может, еще Грира и Пита?.. Он может оказаться слишком одурманенным, чтобы драться.

– Сэл сказал… – Сара тихо стонет. Она пытается встать, но Уитти осторожно удерживает ее за плечо. Ее взгляд бешено мечется по комнате, а затем останавливается на мне. – Он сказал, что лорд Дэвис пытается направить руку Артура.

Расс вскидывает голову.

– Какого черта это означает?

– Дэвис хочет, чтобы Артур призвал Ника, – объясняю я им. – Но, возможно, это не работает по его желанию.

Я собираю всех, кто способен держаться на ногах, в комнате дальше по коридору. Элис тоже идет с нами. Я рассказываю им, зачем пришла сюда и что знаю. Что узнали мы с Сэлом, что лорд Дэвис сделал со мной и что он пообещал сделать, если его сын откажется принять трон.

Я опасаюсь, что они не поверят той части истории, которую мы с Сэлом узнали, забравшись в дом Дэвиса, ведь звание Сэла неоднократно ставили под сомнение, но легендорожденные доверяют ему больше, чем он думает. То, что Сара передала его слова и что у ссоры Ника с отцом было столько свидетелей, тоже помогает.

А некоторые из них, думаю я, начали доверять и мне.

Расс отвечает первым, едва сдерживая злость:

– Но как лорд Дэвис нарушает свои Обеты? Он принес Первый Обет, Обет служения и кто знает, какие еще.

Уильям морщится:

– Все Обеты сводятся к одной клятве – служить миссии Ордена. Если логика лорда Дэвиса настолько извращенная, может оказаться, что, с его точки зрения, его намерения служат миссии Ордена. А может быть, его королевский маг как-то защитил его от воздействия Обета. Мастер-мерлин прояснил бы больше.

– Но как Ника могут призвать? – произносит Фелисити. – Наследник Ланселота в Северном, и он по-прежнему не пробужден.

– Насколько мы знаем, – вмешивается Фитц. – Может, Дэвис разобрался и с этим тоже, или у него есть союзники. Может, встреча регентов в Северном капитуле на прошлой неделе была только прикрытием.

Уильям проводит ладонью по лицу.

– Или тот наследник на севере по-прежнему не призван, но, если угрожать наследнику Артура, это каким-то образом побудит Ланселота призвать своего.

– Это неважно! – Расс вскидывает вверх обе руки. – Это неважно, пытается ли Дэвис ускорить призывы, если демоны, которых он впускает в наш мир, реальны. Чего ждет Артур?

– Может ли Ник сдерживать его? – спрашиваю я Уильяма, вспоминая признание Ника о том, что он пытается избежать призыва, чтобы любой ценой предотвратить Кэмланн. – Такое возможно?

Уильям моргает.

– Нет. Раньше встречались наследники, которые пытались противостоять призыву, но никому не удалось. – Он чешет голову. – Ну, то есть я могу представить такое с другими рыцарями, может быть, но для этого понадобилось бы очень много силы воли… и жизненной силы…

– Если это возможно, то Ник – именно тот, кому это удастся, – произносит Эван, который стоит, прислонившись к дальней стене. – В особенности если он считает, что сможет отговорить отца начинать Кэмланн. Он уверен, что мы тем временем сможем справиться с демонами. И мы сможем, особенно теперь, когда у нас есть еще две связанные пары. Но тут есть еще одна переменная. – Он смотрит на меня. – Ник влюблен в Бри.

Я чувствую, как щеки загораются.

– Это не…

– Это так. – Улыбаясь, Эван отталкивается от стены. – Все на балу видели, как он на тебя смотрел. Дэвис сделал неудачную ставку. Он думал, что Ник поверит, будто ты приняла титул оруженосца, а потом отказалась. Вместо этого его тщательно контролируемый гнев наконец прорвался. Держу пари, Ник в ярости. Рассерженный и влюбленный герой – это мощное сочетание. Я уверен, он сможет сдержать призыв Артура.

Теперь все смотрят на меня, и я ощущаю, будто сейчас сгорю. От внутреннего пожара спасает только то, что кто-то громко стучит в заднюю дверь.

– Сэл! – выкрикивает Фелисити и снова подбегает к двери. Я хочу последовать за ней, но не могу. Ноги от ужаса приросли к полу, сердце внезапно бьется так сильно, что кровь шумит в ушах, словно океан. В этом нет никакой логики, но какой-то детский голосок говорит, что если я не вижу Сэла раненым и изломанным, подобно Тор, то могу верить, будто он вообще не пострадал.

Но это не Сэл. Фелисити возвращается в комнату, а за ней уныло плетется Воугн.

Грир усмехается:

– Разве ты не сбежал, поджав хвост?

– То же самое хотел спросить, – добавляет Фитц.

Воугн настороженно осматривает нас.

– Лорд Дэвис сказал, что у него есть план на мой счет. Что я должен просто подождать в своей комнате, пока он не позовет. – Он переводит взгляд на меня, но когда я смотрю ему в глаза, то вижу то же высокомерие, которое было в них до того, как я его победила. Тогда до меня доходит: Дэвис приберег Воугна для Ника.

Расс хмурится.

– В итоге ты запереживал и решил явиться сюда?

– Моя комната находится на шестом этаже «Эрингхауса». Я выглянул из окна и увидел огни посреди кампуса. Зеленое магическое пламя. И сине-белое.

– Сэл, – выдыхаю я. – Когда это было?

– Десять минут назад, – произносит Воугн, широко разводя руками. – Я сразу побежал сюда, но… похоже, вы уже сами все знаете.

Фитц подходит к своему пажу, чтобы все ему объяснить. Надеюсь, Сэл еще жив. От мысли о том, что это может быть не так, мне становится нечем дышать.

– Фитц, – быстро говорю я. – Что ты раньше сказал насчет карты кампуса? О том, как движутся демоны?

– Они продвигаются к центру.

– Зачем им это? – спрашивает Элис, и все оборачиваются к ней. Она поднимает подбородок и уверенно продолжает говорить. В моей груди расцветает гордость за нее. – Что их притягивает?

– Единождырожденные, очевидно, – отвечает он.

– И эфир, – замечает Грир.

Я чувствую, как пульс ускоряется.

– Что за источник эфира есть посреди кампуса?

Фелисити и Фитц бледнеют. Среди присутствующих только они – опытные наследники, и они одновременно пришли к одному и тому же выводу.

– Не поделитесь с остальными? – фыркает Расс. – Или это родовая тайна?

– На самом деле… – Фелисити краснеет. – Так и есть.

Каким-то образом я уже знаю, что она скажет.

– Экскалибур, – произносит она, и в ее голосе смешиваются страх и благоговение. – Это самое древнее эфирное оружие в мире. Оно выковано самим Мерлином и содержит столько силы, что никогда не рассеивается, в отличие от нашего. Даже когда владелец выпускает его из рук. Каждый король, каждый наследник Артура приумножает его силу, когда берет меч в руки. Когда последний Кэмланн завершился и мы победили, тогдашний наследник вернул Экскалибур в камень. Тенерожденные обычно не настолько материализованы, чтобы забраться так далеко. Либо Сэл добирался до них первым, так что я не задумывалась об этом, но, если мелкий демон не найдет конкретный объект для охоты, он будет искать ближайший мощный источник эфира, чтобы подпитаться. Чем больше он поглотит, тем дольше просуществует в этом мире. А самый большой источник эфира – это меч.

– Где он? – требовательно спрашивает Расс.

– Ogof y ddraig, – выдыхаю я.

Она кивает.

– Да. Под Часовой башней. И там есть врата под землей. Множество врат. Мерлины запечатали их сотни лет назад, но, если лорд Дэвис хочет, чтобы Ник взял Экскалибур…

– То именно там они и находятся, – заканчиваю я, чувствуя, как тяжелеет в груди от одной этой мысли. – Надо добраться до них и остановить Дэвиса, прежде чем он откроет еще одни врата.

Пит поднимает руку.

– А что насчет врат здесь? Я знаю, что они не извергают демонов пулеметной очередью, но мы просто оставим их открытыми или что?

– Я пойду туда, – произносит стоящий в дверях Уильям. – Я смогу закрыть их.

– Как? – спрашивает Пит.

– С помощью этого. – Уильям достает что-то маленькое из кармана и раскачивает туда-сюда. Флакон с кровью.

Кровь Сэла. Я уверена.

– Не нужно быть демоном, чтобы закрывать или открывать врата. Для этого нужна лишь кровь демона. Или полудемона, как вот эта. – Он выходит на середину комнаты. – У меня нет такого чутья, как у Сэла, но способности целителя дают хорошее понимание того, где находится эфир. Это аналогичное ощущение, только в большем масштабе. А Расс, Фелисити и Сара смогут подсказать мне направление. – Он кивает на Элис. – Я возьму с собой вассала Чен, чтобы держать единождырожденных на расстоянии.

– Нет, – твердо произносит Фелисити. – Ты сильный боец, но сейчас еще не полночь, так что у тебя нет силы Гавейна. Что если тебя ранят? Ты наш единственный целитель.

Уильям кривит губы.

– Вовсе нет. Уитти уже прекрасный помощник. Прямо сейчас он в лазарете заканчивает работать с Тор. То, что я буду делать, – в десять раз безопаснее, чем спускаться в тоннели в поисках ogof-а. Для вас же лучше, чтобы я был там. – Он усмехается. – А если Сэл вернется, я расскажу ему, куда вы отправились, и пошлю его туда, как чертова Гэндальфа Белого. Выйдет отлично, обещаю.

Расс кладет руку на запястье своего наследника. Фелисити слегка наклоняет подбородок в его сторону. Они безмолвно совещаются, а потом она вздыхает и поворачивается к Уильяму.

– Ладно.

Прежде чем Элис с Уильямом уйдут, я отвожу подругу в сторону.

– Ты не сможешь увидеть их приближение. Если Уильям скажет бежать – беги.

Она кивает, крепко сжав губы.

– С тобой все будет в порядке?

– Ага.

– Ты уверена?

Я заключаю ее в объятия.

– Уверена.

Прежде чем мы расстанемся, она сжимает мою руку.

– Пусть он за все заплатит, Мэтти.

Рассу понадобилось одно ловкое движение рукой, чтобы сломать замок на двери в потайную оружейную комнату. Ну, потайной эта комната была только для меня.

– Сеньоры не любят, когда мы берем их игрушки, например настоящее оружие, которое никуда не исчезает после битвы, но висячий замок … – Он открывает дверь и впускает нас. – Честно говоря, это оскорбительно. Они что, забыли, чьи черты мы наследуем?

– Ламорак известен темпераментом и мудростью, – произносит Фелисити, входя внутрь. – Думаю, они надеялись, что второе перевесит.

– А в чем тогда веселье? – говорит Расс, подмигивая мне.

Наследники и связанные с ними оруженосцы – Фелисити и Расс, Фитц и Эван, Пит и Грир и даже Уитти, оставшийся на какое-то время без Уильяма, – будут сражаться в тоннелях эфирным оружием. Но поскольку Воугн и я не оруженосцы, нам понадобится настоящее оружие в руках.

Я медлю перед стойкой сверкающей стали и тяжелого отполированного дерева. Конечно, там есть мечи, но у некоторых из них такая форма, какую я никогда не видела в деле. Изогнутые сабли, катана, короткие мечи и даже толстый мачете для рубки леса. Также есть стойка с кинжалами разной длины, двусторонний топор и еще один топор, который Эван называет лохаберским. В дальнем конце – палицы, моргенштерны[19] и арбалеты.

– Бери меч, – произносит угрюмый голос за спиной. К моему удивлению, это Воугн. Он выбирает клинок для себя и взвешивает его в руке. – С кинжалами у тебя никаких шансов, а с посохом в тесноте неудобно. С мечом еще сойдет, и ты, наверное, не отрежешь себе руку, – бурчит он, а затем наклоняет голову и выходит в тренировочный зал.

Честно говоря, это лучший комплимент, на который я могла рассчитывать.

50

Фелисити рассказывает нам, что вход в тоннели находится недалеко от дома Дэвиса, на территории, которая принадлежит династии Артура. Она считает, что Ник с отцом вошли в пещеру именно там. У нас нет времени туда добираться, но в этом нет необходимости.

Можно было предположить, что основатели Ордена захотят иметь вход под рукой, но даже в таком случае я не догадалась бы, что входом в тоннель окажется сама Стена Эпох.

– Он был здесь все это время? – восклицает Расс, явно возмущенный тем, что наследник утаил что-то от него.

Фелисити морщится.

– Извини, Расси! Все семьи наследников клянутся сохранять тайну. Это мера безопасности на случай, если кто-то попытается забраться сюда.

Он кряхтит. Фелисити подходит к нему поближе и обнимает, так что их доспехи с лязгом сталкиваются.

Основатели не мелочились. Они не только сохранили вход в секрете буквально у всех под носом, в подвале, но и организовали отличную защиту. Чтобы открыть дверь, нужна кровь наследников – по меньшей мере трех династий.

Все, кто собирался входить в тоннель, отступают, когда Фелисити, Уильям и Фитц подходят, чтобы принести жертву.

Уильям протыкает их большие пальцы маленькой иглой. Я нервно тянусь к рукояти меча, закрепленного на спине. Прикосновение к обмотанной кожей рукояти и ее скругленному навершию успокаивает меня. Я выбрала легкий, острый, хорошо сбалансированный клинок. Я по-прежнему боюсь случайно отрубить себе руку. Этой мысли, яркой и кровавой, оказывается достаточно, чтобы разбудить бабушку.

Она ворочается внутри меня, словно сидя в кресле.

– О, наконец-то взялась за дело, да?

– Обалдеть. Просто обалдеть, – бормочу я. Эван странно смотрит на меня, и я поспешно улыбаюсь в ответ и показываю на стену перед нами. – Впечатляюще, да? – Он согласно кивает и снова сосредотачивается на наследниках.

– Ты уже нашла прародительницу, бабушка Чарли? – мысленно спрашиваю я. – Мне бы не помешало немного алого пламени в ближайшее время.

– Молодежь никогда не слушает, – бурчит она, усмехаясь так громко, что ее голос отдается в ушах изнутри. – Не я ее ищу. Она к тебе идет. И нет, еще не пришла. Думаю, скоро будет.

Я не утруждаю себя ответом, поскольку боюсь сказать что-то не то и получить от нее хорошенько еще раз.

Три наследника синхронно склоняются и касаются большими пальцами своих имен на линиях династий, вырезанных на Стене. Когда они делают это, линии вспыхивают, пронизывая Стену сверху донизу тремя разными цветами – красным Ламорака, зеленым Гавейна и темно-оранжевым Борса. Как только линии достигают драгоценных камней на вершине, комнату сотрясает громкий скрежет.

– Вот блин! – восклицает Расс, и раздражение в его голосе сменяет неприкрытый восторг. – Вот блин!

Мы отступаем назад, а скрытые шестерни, по-прежнему работающие, несмотря на прошедшие несколько сотен лет, сантиметр за сантиметром сдвигают дверь внутрь. Поток застоявшегося, отсыревшего воздуха влетает в комнату, и мы прикрываем носы. Проход за Стеной, наверное, полон плесени и разложения. Я чувствую этот запах в глубине горла. Он такой сильный, что даже моя бабушка отшатывается.

Как только дверь со скрипом останавливается и эхо разносится по комнате, дверь у нас за спиной открывается и входят Тор и Сар.

– Мы тоже идем, – произносит Тор удивительно уверенным голосом.

– Ну уж нет! – Уильям показывает пальцем на них обеих. – Нужно было попросить Уитти вырубить вас.

– Да заткнись ты, Уилл, – отвечает Тор, хотя она уже двигается скованно и дышит прерывисто и неровно. – Я скоро исцелюсь. А им нужно больше огневой мощи.

– Я сказал нет!

Тор подходит к остальным и прислоняется к шкафу, чтобы заглянуть в полутьму за Стеной. В тоннеле нет освещения, поэтому мы видим только то, что освещают флуоресцентные лампы, которые есть в комнате: утоптанный земляной пол, черный как уголь. Тропа шириной чуть меньше двух метров исчезает во тьме в трех метрах от нас. Потолка нет, словно Стена отмечает границу между фундаментом Ложи и проходом в другой мир. Более древний. Глубокий, опасный и куда более близкий к миру демонов. За Стеной, в абсолютной темноте, мы будем на их территории, а не на нашей.

И, что еще хуже, в нескольких десятках сантиметров от границы света мы видим круглое помещение, из которого ведут шесть тоннелей. Первое разветвление сети.

Уильям проводит рукой по спине Тор, оценивая ее состояние, и серьезно хмурится.

– Нетерпеливость – наследственная черта твоей династии, – бормочет он. – К счастью для тебя, ускоренный эфирный метаболизм тоже. Ты исцелишься меньше чем через час, неблагодарная девчонка.

Тор усмехается:

– Говорила же.

– Ладно, все, слушайте. – Фелисити призывает нас к вниманию, повернувшись спиной к тоннелю, чтобы видеть наши лица.

– Эй! – выкрикивает Тор и, хромая, подходит к ней. – Теперь я здесь, и я третьего ранга. Я буду командовать!

Фелисити одаряет ее крайне угрожающим взглядом. Тор, к ее чести, только несколько секунд смотрит в ответ, а затем смиряется, отступив в сторону.

– Хорошая новость в том, что, как рассказывал мой отец, существует карта сети тоннелей, которая покажет нам прямой путь к пещере. Плохая новость в том, что мы не знаем, где эта карта. – Наши вздохи отдаются в тоннеле. – Но поскольку все пути неизбежно ведут к центру, мы разделимся на четыре группы. – Она смотрит на Тор и Сару. – На пять групп. – Уильям обходит нас, раздавая небольшие черные фонарики.

Нас нечетное число, так что я попадаю в группу из трех человек с Фитцем и Эваном. Воугн и Уитти соглашаются объединить усилия, а остальные разбиваются по парам из наследника и оруженосца.

– Сети внизу нет, так что телефоны бесполезны. Не забывайте, что центр кампуса слева от нас, и, надеюсь, мы все доберемся до пещеры одновременно. Если окажетесь там раньше, пожалуйста, попытайтесь поговорить с лордом Дэвисом. – Прежде чем его атаковать, имеет в виду она. – Но будьте начеку. Он может открыть врата, чтобы вынудить Ника защищаться.

Пары по очереди отправляются в путь. Эван, Фитц и я идем последними. Как только я делаю шаг вперед, Уильям ловит меня за руку.

– Ты не обязана это делать, ты же понимаешь, – серьезно произносит он. Его серые глаза всматриваются в мое лицо. Он смотрит в сторону пещеры, а потом снова на меня, и я вижу в его взгляде тревогу, такую искреннюю, что это причиняет мне боль. – Это не твоя война.

Это не твоя война. В прошлый раз, когда я была здесь, мне это тоже приходило в голову, и тогда я решила навсегда оставить мир легендорожденных.

– Я не хочу войны, – отвечаю я. – Я хочу, чтобы люди, которых я люблю, были в безопасности.

– Я ожидал, что ты скажешь подобное.

– Ты идешь, Мэтьюс? – окликает меня Фитц. Он и Эван стоят у самого порога, их лица освещены, а тела уже скрыты тенью.

– Сразу за тобой, – отвечаю я и ступаю вперед, под землю.

51

Запах гниения оглушает. Он выжигает ноздри изнутри так сильно, что я натягиваю футболку на нос в надежде на облегчение. Из-за этого рукава закатываются выше, и я жалею, что у меня нет пальто: тут очень холодно.

Остальные уже выбрали тоннель, так что, дойдя до небольшого зала, мы ступаем в самый дальний справа.

Мы идем, по большей части направляя фонари вниз. Иногда мы светим вверх, но это не особо помогает. Кажется, тоннель слегка сворачивает налево. Сложно сосредоточиться, когда потолок то и дело опускается так низко, что едва не задевает волосы Фитца, а потом в нем вдруг открываются уходящие вверх провалы. Внушительные плечи Фитца то и дело задевают стены, но бо́льшую часть времени тоннель остается шириной чуть больше метра. Под нашими ногами скрипит и шуршит щебень. Откуда-то за пределами поля зрения доносится звук капающей воды. Возможно, там же и источник плесени. Она темно-зеленая, черная и скользкая, и она везде. Мы идем двадцать, может, тридцать минут, друг за другом, по большей части в молчании. Фитц ведет, Эван в середине, а я замыкающая.

Меня охватывает облегчение из-за того, что Воугн посоветовал не брать боевой посох. В этой части тоннеля с ним было бы не пролезть.

– Где мы, как вы думаете? – мой голос отдается от тесных стен громким тревожным эхом.

Фитц хмыкает:

– Не уверен. Тоннели непрямые. Нужно примерно пятнадцать минут, чтобы дойти до края кампуса по земле, а потом еще пятнадцать или около того до башни.

Я не страдаю от клаустрофобии, но мысль о том, что нам придется идти по тесным темным пространствам по меньшей мере, если мы идем по прямому пути, еще двадцать мнут, заставляет сердце биться так сильно, что пульс отдается в ушах. Этот звук почти заглушает капающую воду.

– Ты и правда думаешь, что Дэвис может открыть врата здесь? – спрашивает Эван у своего наследника. – Если он сделает это и Артур не призовет Ника, они оба окажутся в ловушке.

Фитц с сомнением хмыкает.

– Он же не сумасшедший. Сражаться в такой тесноте было бы сущим кошмаром. Уверен, что пещера просторнее, но все равно. Тебе придется сдерживать угрозу или нейтрализовать ее в замкнутом пространстве с ограниченным количеством выходов. Тактический кошмар.

Эван соглашается.

Фитц ведет нас к еще одному левому повороту. Я слышу, как он громко охает, а через две секунды понимаю почему.

С одной стороны стена тоннеля исчезает, и узкий проход превращается в тропу, ведущую вдоль стены слева от нас. Справа, обрываясь в пугающую темноту, виднеется ущелье шириной метров десять. В свете фонаря Фитца нам видно другую стену – массивные зазубренные выступы, нацеленные на нас, словно гигантские острые клыки. Когда они с Эваном светят вниз, мы видим, что внизу ущелье сужается и сталагмиты поднимаются от невидимого нам пола, скрытого поглощающими свет тенями.

Тропа перед нами по-прежнему шириной чуть больше метра, но теперь, когда на другой стороне ожидает верная смерть, в этом чувствуется какой-то подвох.

Фитц произносит то, что думаем мы все:

– Лучше обнимите эту стену, вы все.

Так мы и делаем. Я обнимаю ее так крепко, что пальцы левой руки впиваются в неровную, холодную, скользкую поверхность в надежде на то, что, если понадобится, я найду за что зацепиться.

Пройдя вперед три, может, пять минут, мы слышим какой-то шорох.

Фитц светит направо.

– Что это за звук?

– Может, летучие мыши? – предполагает Эван.

Похоже, он прав: шорох превращается в хлопанье кожистых крыльев. Я поеживаюсь.

Эван направляет фонарик вверх как раз вовремя, чтобы мы увидели толстое чешуйчатое тело и перепончатые лапы, которые тут же скрываются в темноте.

– Знаете, это не летучая мышь.

– Тогда что э… – Фитца ударяет что-то тяжелое. Охнув, он навзничь падает на тропу, попутно уронив фонарик в ущелье.

Я кричу: «Фитц!» и изгибаюсь мимо Эвана, вытянув руку с фонарем вдоль стены. Фитц стонет, но поднимается на ноги.

– Это не летучая мышь! – кричит он, прикрывая глаза рукой от яркого света. Сердце колотится у меня в груди, и я снова свечу вниз.

Каким-то чудом фонарик Эвана приземлился на выступ в трех метрах под нами под удачным углом, потому что теперь луч света освещает стену и предстоящий нам путь.

– Он прав. Я не увидел, что это, но услышал! – кричит Эван. – Что бы это ни было, оно сильное!

Тонкий визг разносится по ущелью, и это единственное предупреждение, которое мы успеваем получить.

На нас обрушивается облако тяжелых крыльев. Я слышу, как Фитц снова кричит, а затем, через долю секунды, слышу пение его эфирного меча, который он вытягивает из ножен. Когти вцепляются мне в плечи. Я кричу и прикрываю голову, падая на землю. Щебень сквозь штаны впивается в колени. Я скрючиваюсь под ударами крыльев и чего-то, похожего на крошечные острые кинжалы.

Один из них попадает мне в спину. Я ударяю локтем назад и вверх. Локоть попадает во что-то горячее и тяжелое. Оно с воем отцепляется от моей рубашки.

Фитц кричит. Я бросаю фонарик так, чтобы он светил в его сторону, и достаю меч. Луч света как раз удачно попадает на Фитца, и теперь я вижу их.

Четыре летучих демона размером с лебедей крутятся вокруг головы и торса Фитца. Кожистые крылья шириной в его рост поддерживают в воздухе их бесформенные тела с длинными, красными, чешуйчатыми конечностями. Задние ноги у них длинные и согнуты назад, как у волка, а руки человеческие, с длинными пальцами, увенчанными черными когтями, которые сейчас рассекают руки и лицо Фитца.

– Импы! – кричит он.

Эван бежит вперед, и я тоже. Я замахиваюсь на первого импа, до которого добираюсь, отрубаю ему длинный остроконечный хвост. Его визг впивается в голову, как железнодорожный костыль, но тварь отлетает на другой конец ущелья, подальше от нас. Фитцу удается вонзить меч во второго импа. Хлюпающий мокрый звук, и серебристый кончик меча показывается из спины твари, сияющий и покрытый черной кровью. Падая, имп едва не утягивает меч Фитца с собой.

Один из импов пролетает у Фитца над головой и направляется по прямой ко мне. Я высоко замахиваюсь и рассекаю мягкую плоть у него под мышкой. Тварь визжит и взлетает вверх.

Внутри кричит бабушка.

Ее мольба заставляет меня упасть на колени на самом краю тропы. Я застываю, голова и плечи замирают за секунду до момента, когда они могли бы увлечь меня в пропасть.

Вскрикнув, я отползаю назад, пока не упираюсь спиной в стену.

– Защити мою внучку, Господи, пожалуйста…

– Не сейчас! – думаю я как можно громче, потому что имп, которого я ранила, все еще кружит над ущельем. Он возвращается и снова направляется ко мне. Впервые мне удается рассмотреть его. У него длинные изогнутые рога, как у горного козла, и зеленые светящиеся глаза. Я принимаю свободную стойку. Нужно выждать. Выждать.

– Господь пастырь мой…

– Не сейчас, бабушка! – вслух выкрикиваю я и взмахиваю мечом со всей силы, рассекая импа от плеч до пояса. Половинки падают в ущелье.

Я отправляю бабушку Чарли в пустую комнату в своем мысленном доме и представляю, как крепко запираю дверь, чтобы получить возможность сосредоточиться, а затем оборачиваюсь к Фитцу.

Последний имп глубоко запустил когти в его плечи и висит у него за спиной, там, куда не достает меч. Фитц бросает клинок и, хотя его лицо и грудь залиты кровью, тянется назад, за голову, пытаясь схватить тварь за ноги. Безуспешно. Прежде чем я успеваю сделать еще один шаг, имп смеется – звук, словно гвозди забивают в доску, – и взлетает, унося Фитца с собой.

Я в ужасе наблюдаю, как ноги Фитца отрываются от земли. Имп наклоняется влево, таща его к ущелью. Я бегу к ним, но мне остается только застыть на месте там, где стоял он. Как раз вовремя, чтобы увидеть ужас на его лице, когда имп высвобождает одну ногу.

– Фитц! – вопит Эван, но тщетно.

Фитц кричит. Имп отпускает его.

Он падает.

Мгновение тишины, потом тяжелый влажный звук – и снова тишина.

Мысли остановились.

Сознание пытается понять то, что я увидела в ущелье. Безуспешно.

Ноги и руки Фитца, безвольные и расслабленные, свисают вниз, но его груди нет. Ее просто нет. Вместо нее сверкающий алый сталагмит, пронзающий его тело, как копье.

Словно со стороны я вижу, как снова поднимаю меч. Имп, по-прежнему висящий в воздухе, улыбается двумя рядами зубов-кинжалов и снова пикирует, выпустив когти.

Мои ноги скользят влево. Он промахивается.

Я вонзаю клинок в его спину, разрубаю его на две половины: верхнюю и нижнюю. Тварь умирает у стены, к которой ее пригвождает мой меч.

Я сжимаю его рукоять, тяжело дыша. Слезы обжигают глаза. Я хочу отпустить меч, но не могу. Не могу. Я падаю на колени.

Эван медленно поднимается на ноги, на его лице потрясение.

– Он… его нет. – Белки его глаз сверкают, когда он окидывает безумным взглядом кровавую стену вокруг нас.

Мозг наконец-то возвращается в рабочий режим. Я глубоко вдыхаю и расслабляю пальцы, вытаскивая клинок из стены. Верхняя часть импа падает на землю с громким шлепком, от которого начинает мутить.

Мы оба видим, как меч наследника мерцает, а затем обращается в пыль, потому что теперь некому его создавать. Мгновение спустя исчезает и упавший на землю меч Эвана.

Эван подходит ближе, мой фонарик, по-прежнему лежащий на земле, освещает его. Эван подает мне руку. Я бездумно беру ее, и он помогает мне подняться на ноги.

– Его больше нет, – потрясенно повторяет он. Его броня исчезает у нас на глазах.

– Я знаю, – шепотом отвечаю я, хотя на самом деле не знаю. Я не знаю, каково это – видеть, как наследник, которому ты служишь, умер у тебя на глазах. Накажет ли его Обет? Почувствовал ли он боль Фитца и его страх?

Я возвращаю меч в ножны, и на меня снисходит холодная уверенность. Дэвис открыл врата. Возможно, он не убивал маму, но он убил Фитца.

Больше он никого не убьет.

52

Эван дрожащей рукой возвращает мне фонарик.

– Нужно двигаться дальше.

Я встречаюсь с ним взглядом. На этот раз веду я, с фонариком в руке, хотя моя рука тоже дрожит, когда я освещаю путь.

Мы идем еще несколько минут. Постепенно мое дыхание замедляется, но шанса успокоиться по-прежнему нет. Мой взгляд и луч фонарика реагируют на каждый звук капель вдалеке, на каждую тень или камень.

– Это были импы, да? Исэли? – спрашиваю я, надеясь заполнить тишину. Надеясь, что разговор поможет сердцу не выпрыгнуть из груди.

– Да, – срывающимся голосом отвечает Эван.

– Почему они не были невидимы?

– Мы под землей. Тут эфира больше всего. Любой тенерожденный здесь сильнее, чем на поверхности. Их труднее убить.

Я киваю, хотя он не может этого увидеть.

– Понятно.

Еще метров через пятнадцать я вижу очередной поворот налево.

– Впереди поворот, – сообщаю я Эвану. Я держу фонарик низко, чтобы он освещал путь и мы не свалились с края. Благодаря этому я и замечаю, что щебень, которым усыпана тропа, ранее мелкий и по большей части плоский, сменяется более тяжелыми округлыми камнями. – Иди осторожней, здесь камни. – Я иду медленно, слегка проверяя пол ступней каждый раз, прежде чем перенести на нее вес. Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, оглядываюсь и вижу, что Эван идет в паре метров позади.

Только повернувшись вперед, чтобы идти дальше, я осознаю, что, хотя камни шуршат и смещаются под моими ногами… Эван шагает совершенно беззвучно.

Если бы в пещере не было так тихо, я бы и не заметила.

Я замираю, не сделав следующий шаг, и мне приходится ухватиться за стену, чтобы удержать равновесие.

Горихэль.

Мастер маскировки.

– Ты в порядке? – спрашивает Эван.

Если ему нужно затеять что-то против людей.

Сердце колотится так сильно, что я едва способна выговорить ответ. А я уверена, что ответить необходимо. Я отталкиваюсь от стены.

– Ага, поскользнулась просто.

Голос кажется мне самой блеклым и слабым, но я надеюсь, что он не заметит ложь. Я молюсь, чтобы он не заметил ложь.

Я хочу бежать. Бежать изо всех сил. Но вместо этого я иду вперед, заставляя себя шагать ровно, не обращая внимания на нарастающий ужас внутри. Я так сосредоточена на том, чтобы не броситься бежать, не выдать, что все поняла, что поскальзываюсь уже по-настоящему и падаю на одно колено.

На этот раз, когда Эван протягивает руку, меня невольно пробирает дрожь. Инстинкт. Я поднимаю взгляд и смотрю в его темно-синие глаза – и вижу, как в них мелькает коварство.

– Со мной все в порядке, – со смехом отвечаю я. Смех кажется таким фальшивым – никто бы не поверил. Я встаю и продолжаю идти, на этот раз немного быстрее.

Он позволяет мне сделать несколько шагов.

– О, Бри.

– Да? – уныло отвечаю я, по-прежнему ускоряя шаг.

Внезапно его губы оказываются у моего уха.

– Ты, пожалуй, слишком умная, – шепчет он, и его голос как сломанная музыка ветра[20], рассыпающаяся по камням.

Тогда я пускаюсь бежать, ноги скользят на каждом шаге, и я не знаю, гонится ли он за мной. Даже если так, я не услышу. Я замедляюсь, только достигнув поворота. Мне удается сделать это, не подходя слишком близко к краю, но левая лодыжка болезненно подворачивается. Вскрикнув от боли, я роняю фонарик, который держала в левой руке, но продолжаю движение.

Без фонарика меня со всех сторон обступает непроглядная тьма пещеры. Я совершенно слепа. Даже собственных рук не разглядеть.

Прежде чем фонарик отправился в полет, я заметила просвет тропы впереди. Она прямая, затем опускается вниз, затем снова идет прямо. Я касаюсь стены одной рукой и двигаюсь как можно быстрее, напрягаясь, когда позади раздается какой-то звук. Но он приближается бесшумно.

Вытаскивать меч бесполезно.

Он может убить меня здесь, и никто не узнает, что это он.

Когда он заговаривает снова, его голос слегка приглушен – он до сих пор не прошел поворот.

– Честно говоря, я должен тебя поблагодарить. Если бы ты не явилась сегодня, я бы так и не нашел вход в ogof-y-ddraig. Что ж… – Он ненадолго замолкает. – В итоге я его нашел, но моя порода не из терпеливых.

С каждым шагом лодыжку пронзает молния боли. Я не останавливаюсь, но в итоге бег превращается в ковыляние. Стиснув зубы, я двигаюсь дальше. Опираюсь на стену, чтобы перенести вес с пострадавшей ноги.

– Знаешь, Дэвису я тоже благодарен.

Его голос стал громче, он доносится по прямой – значит, повернул за угол.

– Он сбил этого королевского мага-предателя с моего следа, открывая врата. Мне на самом деле и открывать-то их почти не пришлось. Только парочку, как в ночь второго испытания. Я надеялся, что лисы разберутся с Сэлом, но там оказалась ты. Кстати, как ты это делаешь?

От боли зубы так сильно впиваются в нижнюю губу, что я чувствую вкус крови.

Продолжать. Идти.

– Знаешь, что настоящий Эван Купер играл на банджо? Хоть представляешь, как это сложно – научиться играть на банджо? Кошмар! – Его смех как удар. В нем нет ни капли юмора.

Теперь он ближе, но я понимаю, что он играет со мной. Он достаточно быстр, чтобы поймать меня. Убить меня, если захочет. Мысль об этом оказывается достаточно ошарашивающей, чтобы я споткнулась. В темноте я падаю вперед, опираясь на руки и колени. Я продолжаю двигаться вперед – теперь ползу на четвереньках. Как можно быстрее, подальше от него, в черное ничто.

Горячая рука хватает меня за пострадавшую лодыжку. Я вскрикиваю, он тащит меня назад по щебню, я тщетно цепляюсь рукой за камни.

Со стоном я приподнимаюсь на левой руке. Бью назад, неловко размахнувшись, отчетливо понимая, что он заметит удар. Мне нужно не ранить его, мне просто нужно, чтобы он отпустил меня. И он отпускает.

Я пытаюсь встать, но он бьет меня открытой ладонью в спину. Удар вышибает воздух из груди, и я снова падаю. Изворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в лицо, и вижу, как Эван Купер, которого я знала, исчезает навсегда.

В свете фонарика горихэль улыбается, его человеческие зубы вытягиваются, пока не становятся похожими на клыки кабана. Пальцы темнеют и вытягиваются, превращаясь в алые когти. Глазницы становятся глубокими, а синие глаза загораются красным. В нос ударяет кислый запах горящей плоти.

Его новый взгляд обжигает кожу. Мое лицо будто шипит и осыпается, расплавляясь, пока не останутся лишь кости и опаленные мышцы.

– Как это грубо не отвечать, когда с тобой разговаривают, – шипит он. – Эвану нравился твой настрой, Бри. А Рэзу нет.

– Извините, – выплевываю я. – Я не люблю разговаривать с убийцами!

Демон – Рэз – наклоняет голову набок.

– Я не убивал Фитца. Я лишь призвал импов, которые его убили. – Он показывает большим пальцем за спину, и я замечаю длинный свежий порез на внешней стороне его запястья, тянущийся до локтя. Каким-то образом он брызнул своей кровью в ущелье, пока мы шли. Он призвал этих демонов в темноте, а мы и не заметили. Он щелкает языком. – Ну, впрочем, ты права. Я убил настоящего Эвана Купера. Отнял его жизнь. Сделал вид, что я новый оруженосец Фитца, – и даже изображал человечность Эвана достаточно хорошо, чтобы принять этот глупый Обет воина прямо под носом у предателя. Но это было отвратительно, Бри. Не передать, сколько раз я представлял, как сдеру кожу с тупой башки этого Фитца…

– Зачем? – кричу я.

В его горящих глазах появляется сверкающее фанатичное ликование, темное, как сама эта пещера.

– Чтобы добраться до Ника, конечно. И дождаться.

Легкие горят в груди, а между ними мечется и бьется сердце.

Его скрипучий голос становится тихим, заговорщическим.

– А ты знала, что, если полностью пробужденный наследник Артура погибнет, его династия прервется навсегда? – Он хихикает. – Отруби голову – убьешь тело. Мне всего лишь нужно, чтобы Артур просто призвал Ника, как остальных, но этот высокомерный выскочка король не пробудит своего наследника в полной мере до того, как он примет свой меч.

Я отступаю боком, меч тащится следом под неудобным углом, но демон следует за мной, делая один бесшумный шаг за другим.

– И вот я уже планирую добраться до папаши! А потом драгоценный Никки выбирает на балу тебя. – Его губы изгибаются в насмешливой улыбке, и он хлопает ладонями по груди. – Объявляет, что он хочет видеть тебя оруженосцем. Тут-то я и понял, что этот глупый мальчишка сделает что угодно, лишь бы ты не пострадала. Будет сражаться с ордой моих собратьев-демонов. Примет Экскалибур. Явит Артура. Теперь мне нужно было только добраться до тебя – так что пришлось сделать кебаб из дубины Фитца.

Внутри все переворачивается. Желчь подступает к горлу.

– Моя госпожа, Моргана, с радостью выслушает, как я нашел слабое место наследника Артура. – Он задумывается. – Пожалуй, с радостью – неправильная формулировка. На самом деле она довольно ревнива. Она обожает пытки.

Я отступаю назад, но он двигается так быстро, что я не успеваю проследить за ним взглядом. Демон хватает меня за обе лодыжки.

– Какая грубость! – шипит он.

Пальцы впиваются в щебень позади меня. Я думаю лишь о том, чтобы зачерпнуть его и швырнуть демону в глаза, но, когда пальцы касаются земли и корней, дверь внутри меня распахивается.

– Пещера прямо у тебя за спиной. Еще десять шагов, Бри. – Голос бабушки велит мне двигаться вперед. Я чувствую, как ее ладони, теплые и мягкие, обнимают мое сердце и крепко держат его.

Рэз замечает что-то в моем лице. Он прищуривается – и я выворачиваюсь из его хватки пугающе быстро. Подтягиваю колени к груди, а затем распрямляю ноги, сбрасывая демона в ущелье.

53

Бабушка была абсолютно права насчет пещеры. Я добираюсь до нее за десять хромающих шагов.

Повернув за угол, я оказываюсь на обрыве – и смотрю вниз, в хаос.

Рэз не преувеличивал: он призвал собратьев. И они делали свое дело, сражаясь с наследниками и оруженосцами, которые добрались до обрыва до меня.

Тор и Сар мечутся по комнате, словно проблески серебристого эфира, осыпая адских псов и лис стрелами с разных сторон.

Фелисити и Расс на земле, борются с огромными зелеными адскими медведями.

Пит и Грир спиной к спине, стая псов окружает их со всех сторон. Два сияющих льва расправляются с одним из псов, вцепляясь зубами в их лапы и горло.

Воугн рубится с лисицей и, похоже, успешно с ней справляется.

А посреди всего этого, на маленьком острове, окруженном черной водой, – Ник. Согнувшись, он стоит на коленях, сопротивляясь призыву Артура.

Сердце подпрыгивает к горлу, когда я вижу его, исцарапанного и в крови, но живого. Над Ником его отец расправляется с кружащими импами, едва сдерживая их. Здесь слишком много демонов. Что бы ни замыслил Дэвис, горихэль в его планы явно не входил.

Из камня за спинами у Дэвиса и Ника под углом торчит сияющий меч. Даже отсюда я вижу на навершии его рукояти сияющий бриллиант Артура.

Экскалибур.

Я спрыгиваю с карниза на выгнутый склон пещеры, скользя по гладкому камню. Шумно приземлившись, я вытаскиваю меч, готовая драться. Проверяю лодыжку: наверное, растяжение. Не перелом.

Я присоединяюсь к Фелисити, помогая ей справиться с медведем. Она обездвиживает его, а я пронзаю ему грудь. Она с легкостью перепрыгивает на спину медведя, с которым дерется Расс. Я наношу удары по его лапе, пока он не отшатывается, сбивая нас с ног. Расс хватает тварь за пояс и швыряет в каменную стену так сильно, что содрогается вся пещера. Сверху на нас сыплются обломки.

– Постарайся не обрушить тут все! – кричит Уитти, который в углу дерется с адской лисицей. Он ловко расправляется с ней, а затем с улыбкой поворачивается к нам…

Его тело вытягивается в неподвижную прямую линию.

Оба кинжала выпадают у него из рук.

– Уитти?

Его широко распахнутые глаза ничего не выражают. Грудь выгибается. Кончики ступней скользят по земле, словно его поднимает…

Рука, вцепившаяся в его спину.

– УИТТИ! – кричу я, застыв на месте. Вокруг нас бушует битва. Мы в меньшинстве. Демон, который когда-то был Эваном, пинает Уитти в спину, чтобы освободить руку. Мой друг падает вперед, с тяжелым стуком ударяясь о пол пещеры, его голова вывернута в мою сторону.

Сердце замирает, но я пытаюсь отыскать признаки жизни.

Не нахожу.

Лишь невидящие глаза друга. Плечо, вывернутое под неестественным углом. Кровь на его любимой камуфляжной куртке. Открытый рот, перепачканный в грязи.

Именно мне довелось увидеть гибель Уитти.

Я должна была догадаться, что падение не убьет высшего демона.

Я должна была знать.

Рэз показывает на меня окровавленным когтем.

– Очень невежливо с твоей стороны, Бри! Посмотри, что ты наделала!

У него из груди торчат два черных ребра, а по футболке растекается зеленая кровь. Его это, похоже, вообще не беспокоит.

Я бегу, я кричу, я стрела ненависти. Я убью его. Я разорву его на части.

– Я прикажу этим тварям убить всех здесь, – рявкает он, заставляя меня застыть на месте, – если ты не скажешь Нику принять призыв Артура и взять клинок.

Волна обжигающего гнева и страха окатывает меня, закипая в груди. Повсюду вокруг звенит эфирное оружие, ударяясь о твердую шкуру исэлей. Рев и крик схваток.

– Нет.

Рэз шипит.

– Как скажешь. – Он бросается вперед и выбивает у меня меч. Выкручивает руку так сильно, что я кричу от боли и у меня темнеет в глазах. Он вопит что-то грубое и неразборчивое – на языке демонов. В следующее мгновение все твари замирают. Легендорожденные тоже застывают. Едва я пытаюсь пошевелиться, ихэль сдавливает меня еще сильнее – пока я не начинаю задыхаться.

– Николас! – кричит Рэз.

Ник и его отец потрясенно поворачиваются в сторону нашей части пещеры. У Дэвиса рот открыт от удивления, сам он обессилен и стоит на коленях. Ник мгновенно понимает, что происходит. Изображающий человека горихэль. Изломанное тело Уитти. Я в лапах демона.

– БРИ!

– Возьми меч, Николас!

– Нет! – удается выкрикнуть мне. – Он уничтожит династии!

Ник сжимает кулаки.

– Если ты убьешь ее, – выдавливает он, в его глазах вспыхивает огонь, – я никогда не прикоснусь к этому клинку!

– Ты, наверное, думаешь, что я блефую, – протяжно произносит Рэз – и в следующее мгновение исчезает.

Не исчезает. Он держит Расса за горло. Он поднимает его высоко – и швыряет в каменную стену, словно мяч.

Все произошло так быстро, что Расс даже не успел закричать.

Мы видим, как его тело, пролетев шесть метров, падает вниз бесформенной кучей.

Вскрикнув, Фелисити бросается на Рэза. Тор и Сар добираются до нее первыми, но только с помощью Воугна и Грира им удается удержать ее.

До того как я успеваю подбежать к ним, Рэз снова хватает меня за талию.

– Пусть Артур призовет тебя, Ник! Или я сломаю ей…

Сине-белый кинжал вонзается ему в горло.

Его пальцы взлетают к рукоятке клинка. Издав булькающий звук, он падает в воду лицом вперед.

С пронзительным скрежещущим воплем в пещеру из тоннеля влетает огромный филин. Быстрый и бесшумный, он приземляется, обретая человеческую форму.

Форму, которую я узнаю мгновенно: Сэльвин Кейн, мерлин и королевский маг Южного капитула.

Маг, способный менять форму.

Сэл выпрямляется и, сверкая глазами, направляется ко рву. Он вытаскивает Рэза, держа его за шею. С демона капает кровь, и вода приобретает цвет гнили. Сэл рассматривает неподвижное тело, тихо рычит сквозь стиснутые зубы и бросает его на землю.

Адские твари воют и щелкают зубами, но без Рэза, который ими командовал, они не двигаются с места. Фелисити вырывается на свободу и бежит к телу Расса, слезы струятся по ее лицу. Ее всхлипы разносятся по пещере, громкие, полные боли и отчаяния.

Это отвлекает нас, а Рэзу только это и было нужно.

Живой и разъяренный, он выпрыгивает изо рва и бросается на спину Сэлу. Они катаются в воде, кряхтя и нанося друг другу вихрь ударов.

Затем демону удается схватить Сэла за горло. Королевский маг вцепляется в пальцы демона, пытаясь вдохнуть, и пинает его ногами.

Я бегу к нему, но Тор и Сар молниеносно обгоняют меня.

Рэз слишком быстр: он замечает их приближение.

Он давит на голову Сэла, одновременно поднимая колено – хруст, кровь, – безвольное тело Сэла погружается в воду.

Внезапно по пещере разносится крик Ника, вопль агонии. Тяжесть призыва Артура терзает его. Он проигрывает эту битву.

Рэз улыбается.

– Вот оно, Никки.

Мы все, застыв, наблюдаем, как Ник неровно вдыхает, а затем выпрямляется, стоя на коленях. Его голова запрокидывается, и из его горла вырывается глубокий голос Артура:

– Пусть я могу пасть, я не погибну, но призову кровь к жизни.

Ник одним движением поднимается на ноги, а затем поворачивается к камню, в который вонзен Экскалибур.

– Она здесь, – шепчет бабушка, и ее голос так громко раздается в моей голове, что мне кажется, его слышат все.

С каждым шагом, приближающим Ника к его судьбе, он распрямляется все решительнее.

– Кто?

Сэл выбирается изо рва, хватая воздух, ищет взглядом Ника. Но тот уже у камня.

– Прародительница. Старейшая мать. Вера.

Ник берется за рукоять меча и, глубоко вдохнув, тянет за нее.

Моя бабушка исчезает.

Меч остается неподвижен.

Тор вскрикивает. Лорд Дэвис издает сдавленный вздох. Даже адские глаза горихэля расширяются от удивления.

Ник тянет за рукоять обеими руками – но древний меч не поддается.

Он отходит в сторону, его лицо – маска растерянности и потрясения.

Внутри меня взрывается бомба. Мой дом разлетается на части.

Время замедляется.

Останавливается.

Застывает.

Одна бесконечная секунда.

Прародительница моей семьи заполняет все мое тело. Она пришла, как я и просила.

Ее голос – мягкий и полнозвучный, жидкая сталь, которая вот-вот станет клинком. Он окутывает меня, как теплое одеяло с острыми краями.

– Что ты хочешь узнать, дитя?

– Все, – шепчу я.

– Почему?

Я могу сказать, что дело в демонах. В Дэвисе. Нике. Невинных жертвах. Мире.

Нет.

Я думаю о маме. О ее сражениях. Ее победах. Ее боли. И о том, что теперь они стали моими. Мне их хранить. И мне ими владеть.

– Потому что ее жизнь имела смысл. И я хочу убедиться, что и ее смерть тоже.

Я чувствую ее одобрение, ее радость.

– Тогда я дам тебе силу сделать это, силу, тесно сплетенную с истиной.

Она тянет меня в свои воспоминания.

Я разбиваюсь на части.

54

Прогулка.

Она продолжается многие годы.

Годы, полные боли.

История, которую моя мама,

И ее мама,

И мама ее мамы никогда не знали.

Я вижу старейшую мать – она молода, стоит посреди поля,

позади огромного белого дома.

На ней простое белое платье или, по крайней мере, когда-то бывшее белым.

Ее волосы уложены в узел. Лицо – как блестящее красное дерево. Глаза – как у меня.

Солнце стоит низко. Она устала. День был длинным.

Дни всегда длинные.

Гневные крики жены хозяина

разносятся по полю.

Они ссорятся, хозяин и его жена.

Ссорятся из-за детей, которых у них нет.

Еще один день закончился.

Она уже идет к себе, когда

слышит шум.

Бледный мужчина с волосами цвета желудей

пробирается на двор

через задние ворота.

Она узнает его. Мужчину зовут Рейнольдс.

Женщина с льняными волосами выходит из задней двери, чтобы встретиться с ним,

оглядываясь на каждом шагу.

Жена хозяина.

Рейнольдс прижимает жену хозяина к себе,

и они скрываются за магнолией,

ветви которой почти касаются земли.

Светит солнце. Новый день. Другая магнолия.

Она остановилась лишь на секунду,

чтобы отдохнуть под ее ветвями.

Лишь секунда отдыха.

Появляется хозяин. Она напугана. Ее поймали.

Он вытягивает руку. «Я здесь не для того, чтобы навредить тебе», – говорит он.

Но он здесь для этого. Он все равно причиняет ей боль.

Стручки магнолии усеивают землю.

Их острые края впиваются ей в спину.

Три месяца спустя.

Хозяин и его жена –

в саду слышно, как они ссорятся.

Моя прародительница думает,

исправит ли здесь что-то ребенок?

Не исправит.

Но на следующий день

она чувствует, что он все равно растет внутри нее.

Когда она приходит,

жена хозяина замечает,

но ей, похоже, все равно.

Когда она приходит,

хозяин замечает,

и ему не все равно.

Совсем не все равно.

Он приходит за ней. Он держит ее обветренное мягкое лицо

в своих жестких пальцах.

Его синие глаза смотрят в ее карие.

Другие в поле замечают.

Он видит их через ее голову.

– Сегодня вечером, Вера, – хрипло говорит он и отпускает ее.

Он уходит.

На этот раз Вера знает, что он причинит ей боль.

Она убегает.

Есть пути. Ходят слухи о том, как туда идти.

Она уходит, как только садится солнце,

и надеется, что хорошо помнит эти истории.

Она не рассказывает никому на случай, если он придет и за ними.

А ведь он может это сделать.

Она ничего не берет с собой, лишь немного фруктов и сладкой жимолости.

Она бежит много часов.

У хозяина Дэвиса есть деньги нанять патруль, но она не ожидает

услышать их настолько быстро.

Собаки лают вдалеке.

Она спускается в ручей. Немного проходит назад.

Идет вверх по течению, высоко подняв юбку.

Забирается на дерево с низкими ветками.

У нее сильные руки.

Она касается ствола, посылает мольбы корням,

благодарит дерево за помощь,

спускается на землю в пятидесяти метрах от места, откуда начала.

Она устраивается в темной тени этого доброго дерева

и рассыпает фрукты

и жимолость, помятую, но целую.

Она сидит, скрестив ноги, на холодной земле и проводит сломанным ножом по ладони.

Порез глубок, но натертые ноги болят сильнее.

Она умеет ходить по воспоминаниям, но сегодня она не хочет идти.

Она хочет бежать.

Она мажет кровью фрукты и цветы, как можно сильнее прижимает их ладонью к земле и призывает предков на помощь, напевая ритмичную песню собственного сочинения.

– Пожалуйста, защитите нас. Все вы. Каждый из вас.

Защитите меня, чтобы я смогла защитить ее.

Помогите мне увидеть опасность до того, как она нападет.

Помогите мне избежать их ловушек.

Дайте нам силу скрываться и бороться.

Пожалуйста, защитите нас. Все вы. Каждый из вас.

Защитите меня, чтобы я смогла защитить ее.

Помогите мне увидеть опасность до того, как она нападет.

Помогите мне избежать их ловушек.

Дайте нам силу скрываться и бороться.

Дайте нам силу скрываться и бороться…

Они слышат ее. Их голоса поднимаются из земли.

К ее ране, по ее сосудам,

Прямо в ее душу.

– Связать с твоей кровью?

Она вскрикивает. Собаки у ручья. Слезы падают на землю.

– Да, пожалуйста! Свяжите с моей кровью!

– Цена. – Голоса вздыхают, печальные и тяжелые.

– Только одна дочь, навсегда.

– Свяжи нас! – кричит она.

Ее тело содрогается от волны отчаяния

в океане решимости.

Она и голоса произносят хором: «Да будет так».

Расплавленное ядро, красное и черное, оживает в ее груди.

Оно растекается по ее рукам и ногам, выжигая изнутри,

она поворачивается ко мне, видит меня.

Ее глаза – вулканы, кроваво-красный огонь струится из них.

Сила рвется из-под ее кожи.

Она крепко обнимает меня за талию.

– Это твое начало.

Как и прогулка Патрисии, прогулка матери-прародительницы – это только начало.

Ее сила держит меня, и я прохожу

через восемь поколений женщин.

Ее наследницы, мои праматери.

Поток сильных смуглых лиц встречает меня, одна жизнь за другой,

одна за другой, как вихрь.

Разгневанные лица и печальные. Испуганные и одинокие.

Гордые и уставшие от жертв.

Их лица. Мои лица. Наши лица.

Каждая из них показывает мне свою смерть,

когда сила, пылающая в груди матери,

передается ее дочери.

Их стойкость передалась и мне.

Я вращаюсь, извиваюсь, спотыкаюсь о траву.

Я вижу маму молодой. Она идет по кампусу.

У нее внутри сияет яркий свет,

видный даже сквозь тяжелое зимнее пальто.

Девушка с улыбающимися желтыми глазами идет рядом с ней.

Снег припорошил ее волосы,

они ниспадают ей на спину свободными черными волнами.

Они сворачивают на мощенную кирпичом дорожку, разговаривают и смеются.

Я вижу маму за рулем.

Я сижу на пассажирском сиденье, смотрю на нее – а она на меня,

наши души встретились благодаря прогулке Веры и моему новообретенному дару.

Приближается машина.

Авария.

Просто несчастный случай.

Никто не виноват.

Мама берет меня за руки и сжимает пальцы.

– Дорогая, это случается с каждым из нас.

Перед самым столкновением она прижимает свою любовь к моему сердцу

и исчезает.

Я – снова я, сижу в больнице. Свет у меня в груди слабый – пламя, которое только разгорелось.

Я вижу свое воспоминание глазами прародительницы.

Через нее я вижу, как моя сила, еще молодая, копится в груди.

Полицейский мерцает,

будто воздух над разогретым летним асфальтом.

Полицейский и медсестра привели нас с папой

в тесную, мятно-зеленую комнату.

Стертое воспоминание возвращается полностью.

Я вижу его значок, его плечи шириной с дверь,

щетину у него на подбородке.

Кустистые брови, синие глаза.

Я моргаю, и мерцание пропадает. Сияние исчезает.

Я вижу ее старый свитер, узкие плечи,

слезы, стекающие по подбородку.

Волосы, черные, как вороново крыло, черные брови, лицо, слишком красивое, чтобы быть настоящим.

Черты лица одновременно старые и молодые.

Золотые глаза, как у Сэла, наполненные глубокой печалью.

Не «как у Сэла…»

Это глаза Сэла.

Нижняя губа матери Сэла дрожит. Она говорит, преодолевая боль:

– Ты этого не запомнишь,

но я хочу, чтобы ты знала:

она была моей подругой.

55

Тьма.

Вера стоит передо мной, окутанная кровью и пламенем,

Ее волосы развеваются широко и свободно, как крона дуба.

– Ты получила ответы, но это еще не конец.

Теперь, когда они у тебя есть,

ты по-прежнему хочешь сражаться?

Я отвечаю, не задумываясь:

– Да.

– Тогда осталась одна последняя истина. Навязанное наследство.

Бремя, которое я не несла.

Вопрос в ее глазах. Выбор.

– Я готова.

Она задумывается. Кивает.

– Тогда я выпущу его. Дам ему голос.

Вдалеке нарастает чье-то присутствие.

С порога между мирами он окликает меня по имени.

И в одно мгновение я становлюсь нами.

Мы снова в пещере.

Мы делаем шаг вперед, и мы уже рядом с камнем.

Мы беремся за древнюю рукоять, теплую под нашими пальцами.

Мы высвобождаем Экскалибур.

56

Когда я поднимаю Экскалибур, меч, алчущий войны, начинает петь в моей руке.

Эфир клинка поднимается по руке, рассекает нить, связывающую меня с прошлым, заставляя прийти в себя.

К бриллианту в середине его навершия поднимается алый корень, заполняя его, пока камень не начинает сиять, как кровь.

На обеих сторонах серебряного клинка блестят выгравированные буквы: «Подними меня. Отбрось меня».

Синее и алое пламя разгорается, клубясь вокруг моего тела, и броня Артура собирается вокруг полосами и слоями, пока не обретает металлический блеск. Я вижу свое отражение в Экскалибуре – глаза пылают алым.

Вера проводит рукой по моему лбу. Призрачные губы целуют меня в лоб, а потом она прощается.

– Остановите ее! – кричит лорд Дэвис. В ярости он показывает на меня дрожащим пальцем, призывая легендорожденных к действию. – Сейчас же!

В дальнем конце пещеры Грир, Воугн, Фелисити, Тор и Сар вздрагивают, услышав приказ Дэвиса. Но они не подчиняются. Они смотрят на меч в моей руке.

Сэл, стоящий во рву, встречается со мной взглядом, и на его лице отражается невозможная смесь эмоций.

Внутри меня нет никого, кроме Артура. И его присутствие – совсем не такое, как присутствие Веры или бабушки.

Он заставляет меня поднять руку, направляя Экскалибур на Дэвиса. Слова вырываются изо рта – одновременно звучат мой голос и могучий баритон Артура:

– Предатель! Ты затеял войну против короны, приманил наших врагов на невинную кровь, а теперь смеешь призывать моих рыцарей против меня!

– Нет-нет… – запинаясь, произносит Дэвис, снова и снова качая головой. Он бормочет возражения, пятясь, оступается и с плеском падает в воду. Поднимается на ноги и, как крыса, скрывается в одном из тоннелей.

Артур ведет меня к краю острова, полный праведной ярости и королевского гнева.

– Ты не останешься безнаказанным!

– Бри? – голос Ника привлекает внимание нас обоих. Артур поворачивает мое тело, так что я оказываюсь лицом к Нику. Он стоит, прикрывая глаза рукой от моего света. Наши взгляды встречаются среди алого и синего пламени.

Мне хочется заплакать. Мне хочется закричать. Но Артур контролирует мои голос и тело, и, хотя он использует мои глаза, он вообще не видит Ника.

– Брат мой Ланселот. Моя правая рука. Кэмланн пришел.

Глаза Ника округляются.

Мы все видели, как Ник упал; услышали, как древний рыцарь провозгласил свое явление и пробудил своего наследника. Ник был призван. Но не Артуром.

Потому что я – наследница Артура.

Скрежещущий скрипучий смех разносится по пещере. Мы поворачиваемся на звук, вспомнив о непосредственной угрозе.

Рэз и его армия демонов рыскают по берегу. Адский медведь, импы, лисицы и псы ждут его команды.

– Отродье! – выкрикивает Рэз. Безумная улыбка раскалывает его лицо. – Но все равно Артур! – Демоны воют и визжат, рычат и вопят – боевой клич подземного мира. – Убейте ее! – ревет он.

Твари бросаются вперед. Артур высоко поднимает Экскалибур и выкрикивает:

– Ко мне, мои рыцари!

И тогда я спрыгиваю с острова, сделав сальто в воздухе надо рвом. Легендорожденные бегут, занеся оружие…

Моя воля пересиливает волю Артура, и в прыжке я кричу: «Нет!», затем взмахиваю свободной рукой по широкой дуге, растопырив пальцы. Шестиметровая стена алого пламени вздымается перед легендорожденными. Барьер между ними и демонами. Растерянность Артура наполняет меня.

– Больше никаких смертей! – кричу я, возвращая меч в правую руку.

Он не возражает и призывает стену эфира, создавая тяжелый прочный щит на моем левом предплечье, и мы принимаемся за дело.

Монстры стягиваются к нам. Артур вонзает Экскалибур глубоко в землю у моих ног, посылая горячую волну клубящегося эфира, которая расходится в стороны сияющим кругом. Волна ударяет монстров, сбивая их с ног и отшвыривая к стенам пещеры.

Импы приходят в себя первыми и с воем стаей пикируют на меня.

Их трое. Слишком быстрые и юркие, чтобы поразить их одним ударом. Слишком далеко, чтобы достать мечом.

Энергия корня звенит в ушах, живая и готовая.

Я открываю топку в груди – и кричу. Огненный шар вырывается из меня и взрывается, врезавшись в морду первого импа. Тот визжит, горит, взрывается. Повсюду дым. Второй имп отлетает в сторону. Третий не успевает. Вот ты где. Я использую силу Артура, чтобы подпрыгнуть, и пронзаю чешуйчатый живот твари. На меня осыпается дождь из зеленой эфирной пыли и дыма, заслоняя поле зрения.

Рев в тумане. Лапа, твердая, как бетон, ударяет в лицо и сбивает с ног. Задевает нос и челюсть. Прижимает к земле. Душит. Я размахиваю мечом, пытаясь под невозможным углом дотянуться до медведя. Я не могу дышать! Я не…

– Брось меч.

Я подчиняюсь.

Артур толкает меня в левое плечо, а затем заставляет вонзить край щита в кости и мышцы твари. Медведь отшатывается, яростно завывая. Артур заставляет меня броситься вперед, следуя за застрявшим в теле твари щитом, и медведь падает на землю. Теперь мы на нем. Я высвобождаю руку из ремней щита, давлю на него обеими руками, вонзая все глубже. Медведь ревет от боли. Металл касается кости. Сила Артура непредставимо велика. Адский медведь взмахивает лапой, рассекая мне правое плечо – разрывая кожу, – и я кричу.

Псы воют, услышав это, и с топотом несутся к нам.

Лисицы поглощают расплывающийся в воздухе эфир, и вместе с ним исчезает дым.

– Теперь меч?

Артур заставляет меня спрыгнуть с медведя и швыряет животом на землю, чтобы я могла схватить Экскалибур.

Я перекатываюсь как раз вовремя, чтобы клинок плашмя вошел между челюстей пса. Рука дрожит. Я не могу сдержать эту тварь. Слюна шипит на клинке, на щеке…

Голову твари пронзает кристальное копье. Запрокинув голову, я пытаюсь понять, откуда оно взялось.

Сэл стоит на островке с камнем, и у него наготове следующее копье. Он швыряет его, пронзает второго пса и спрыгивает с камня на берег рва позади меня, смотря на лисиц, и в его ладонях уже собираются клубки эфира.

– Даже не думай больше так со мной обходиться.

Прежде чем я успеваю что-то ответить, до моих ушей доносится высокое жужжание. Стрела Тор вонзается лисице в горло. Остальные легендорожденные, подняв оружие, бросаются вперед на четырех лисиц. Ник поднимается в воздух и, приземляясь, обрушивает эфирный меч на спину адского пса. Барьер, который создало мое искусство корня, исчез. Не знаю почему.

Я вскакиваю на ноги, но правая рука больше не может удержать тяжелый Экскалибур. Я не могу…

– Ошую бери! – кричит Артур.

– Что?

– В ЛЕВУЮ РУКУ!

– Я не левша!

– Теперь левша!

Я перебрасываю Экскалибур в левую руку и чувствую, что он ложится в нее как родной. Уверенно.

Медведь с топотом несется ко мне, обезумев от боли. Сэл встречает его первым, выставив два кинжала.

Движение слева. На меня бросается Рэз – медведь был лишь отвлекающим маневром, ловушкой. Демон быстр – но моя магия крови бурно пробуждается к жизни, и на секунду я становлюсь столь же быстрой.

Я пронзаю Рэза меж его сломанных ребер, и сила Артура помогает продвигать клинок вперед и внутрь. Рэз вцепляется в Экскалибур когтями, но клинок рассекает его руки. Я поднимаю демона так же, как он поднял Уитти. Я смотрю, как он извивается и корчится, умирая, и смеюсь – полный ликования голос разносится по пещере. Этот звук перекрывает вопли его умирающих собратьев и заставляет Сэла и легендорожденных обернуться к нам.

– Что ты такое?! – хрипит Рэз.

Три голоса отвечают ему громогласным хором:

– Я медиум, рожденная землей. Я маг крови, рожденная стойкостью. Я Артур, пробужденный!

– Моя смерть ничего не значит. Убив меня, ты не остановишь то, что грядет. Среди вас есть и другие наши лазутчики, – сипит он, замирая на мече. – Династия Морганы восстает.

– Пусть ее династия восстанет. Мы восстанем против нее.

Рэз издает глубокий гортанный хрип, и его глаза закатываются. Он скорчивается, плавится вокруг меча, и скоро от него остается лишь струя слизи.

Я стою на месте, по-прежнему подняв меч, тяжело дыша и чувствуя, как кровь гулко бежит по венам. Все взгляды обращаются на меня. Ник. Сэл. Грир. Окровавленные и запыхавшиеся, в разорванной одежде, с лицами, перепачканными слизью. Вокруг них груды пыли, оставшейся от исэлей.

Я опускаю Экскалибур, и меня оглушает усталость. Вся эта сила – сила Веры, Артура, моя собственная. Это чересчур. Зрение туманится, и пещера кружится вокруг. Ник шагает ко мне, и Сэл тоже. Думаю, чтобы подхватить меня, не дав упасть.

Сейчас, когда все кончено, может, я им позволю.

Но Артур еще не закончил. Для него это еще не конец.

Без предупреждения он заставляет меня распрямиться, как марионетку, поворачивает к легендорожденным и рычит:

– Долго ли мне ждать? Почему вы не склоняете колени перед своим королем?

Я охаю в тишине, воцарившейся после этих слов. Суть этой битвы была вовсе не в этом. Дело вовсе не в этом. Это не я.

– Мне нужно было уничтожить этих монстров! – кричу я на него. – И мы это сделали. Но это уже не про демонов. Это уже ты сам!

Я сопротивляюсь воле Артура, но он не отступает. Он требует поклонения. И почтения. В особенности после того, как все видели предательство лорда Дэвиса.

К счастью, никто не двигается с места.

Но через некоторое время кто-то сдается.

– Нет, – шепчу я, потому что не хочу этого слышать.

Но Сэл говорит, и голос его тверд и ясен:

– Y llinach yw’r ddeddf.

Наследие – это Закон.

Он опускается на одно колено и глубоко склоняет голову.

Проходит секунда. Раздается еще один голос. Сара.

– Наследие – это Закон.

Один за другим остальные преклоняют колена перед своим королем. Преклоняют колена передо мной.

Тор стоит неподвижно, дрожа от потрясения и ярости, не двигаясь с места. Артур разгневан ее неподчинением, но мне на это плевать.

Я в мольбе поворачиваюсь к Нику, но он ничего не может сделать. В океанах его глаз – калейдоскоп эмоций, сменяющихся так быстро, что я не успеваю их распознать.

– Нет…

– Y llinach yw’r ddeddf. – На последнем слове его голос срывается – и его лицо, будто молния, озаряет отчаяние. Затем улыбка. Слабая, встревоженная, печальная.

– Нет.

Он переносит вес на другую ногу.

– Все в порядке…

– Пожалуйста, не…

Но Ник все равно опускается на одно колено и склоняется, так что мне уже не видно его лица.

– Это не то, чего я хотела! – кричу я Артуру. – Я не хочу этого!

– A fo ben bid bont, – произносит Артур моим голосом, отвечая одновременно и мне, и всем присутствующим легендорожденным. – Кто будет предводителем, пусть станет мостом.

Дух короля отступает, и я снова становлюсь собой. Оглушенной, опустошенной, переполненной магической силой. Я вонзаю Экскалибур обратно в камень, словно запирая Артура там.

Я понимаю, что это бесполезно. Теперь он часть меня.

В моем оглушенном уплывающем сознании мелькает мысль: «Легендорожденные остаются склоненными, потому что я должна дать им право встать».

– Поднимитесь! – шепчу я. И отключаюсь.

57

Проснувшись, я вижу, как солнце светит сквозь шторы. Болит все, и я имею в виду действительно все. Я так слаба, что повернуться на бок в кровати удается только с третьей попытки. Когда я это делаю, со лба падают два клейких листочка.

Ты потеряла сознание в ogof-e, но сначала вонзила Экскалибур обратно в камень. Сэл вынес тебя наружу по тоннелям. Как я слышал, это все было очень драматично. Я подключил тебя к капельнице для внутривенных

инъекций, но подозреваю, что ты проснешься очень голодной. Элис велела мне поставить на плиту сырную кукурузную кашу. (Она молодец.) Много о чем нужно поговорить. Спустись в большой зал, когда будешь готова.

– У.

Я улыбаюсь, благодарная Элис за то, что она знает меня так хорошо. Потом наплывают воспоминания, и у меня перехватывает дыхание – кажется, будто грудную клетку вот-вот раздавит.

Я плачу, уткнувшись лицом в подушку. Я оплакиваю Веру. Моих предков. Мою семью. Маму. Весь мой народ. Ту цепь смертей и насилия, силой вплетенную в нашу кровь, и стойкость, которую нам пришлось выработать, чтобы выжить.

Я оплакиваю смерти, которые увидела – и не смогла предотвратить, – смерти Фитца, Уитти и Расса.

Я оплакиваю себя.

Я не Ник. Я не избранная. Я порождение насилия, и я наследница Артура. Я не хочу быть ни тем, ни другим. Я просто хочу быть дочерью своей матери и своего отца. Я просто хочу быть собой.

Но я понимаю, что этому уже никогда не бывать. Я сама никогда не стану простой.

Линии моего наследия сплелись вместе в неразделимые ужасные истины, и их не отделить от моей судьбы, неважно, готова я встретиться с ней или нет.

Сэл врывается в двери, и я резко выпрямляюсь.

– Где он? – Его волосы торчат во все стороны, желтые глаза безумны, а одежда покрыта грязью и листьями.

– Где кто? – хрипло спрашиваю я. Наконец я более внимательно оглядываюсь вокруг и понимаю, что нахожусь в комнате Ника.

Сэл мечется по комнате, открывает двери ванной, шкаф. В желудке нарастает холодная тяжесть.

– Сэл? – Он останавливается передо мной и разочарованно вздыхает. – Сэл…

Он встречается со мной взглядом, глаза у него широко раскрытые и потерянные.

– Они забрали его. Они забрали Ника.

Я уже полчаса расхаживаю по комнате, безуспешно пытаясь ему дозвониться, пока Сара не останавливает меня и не заставляет сесть на диван. Она исчезает на кухне, бормоча под нос что-то насчет кофеина. Паника и напряжение доводят всех легендорожденных до предела.

– Кто-нибудь пытался ему звонить? – в пятый раз спрашивает Тор.

– Похитители обычно не дают заложникам позвонить домой! – рявкает Сэл. Он усаживается в кресло рядом со мной, и я чувствую жар эфира, исходящий от его кожи.

– Откуда ты знаешь, что это были лорд Дэвис и Айзек? – спрашиваю я, ощущая, как сдавливает горло. Я пытаюсь заглушить страх за Ника, но усилия тщетны.

– Потому что. – Сэл поднимается на ноги, возмущенный необходимостью в третий раз повторять свою историю. – Айзек зачаровал меня. Я допоздна задержался на кухне после того как мы вернулись из пещеры, потому что не мог уснуть. Айзек пробрался в дом, я обернулся, и он захватил контроль над моим зрением, а потом и над телом. Я очнулся через полчаса в лесу, в трех километрах отсюда. Он убрал меня с глаз долой, чтобы забрать Ника.

– И при этом ты говоришь, что Ник не в опасности? – требовательно спрашивает Тор.

– Нет. Я бы почувствовал, если бы его жизни что-то угрожало. – Сэл качает головой. – Но это не значит, что он в безопасности.

– Но Ник и Бри были в одной комнате, – дрожащим голосом произносит Фелисити. Она выглядит ужасно. Ее руки дрожат не переставая. Сердце истекает кровью, когда я смотрю на нее. Она пытается быть сильной, после того как Расса… не стало. – Почему Айзек не забрал ее? Не попытался контролировать наследника Артура?

Сэл об этом уже подумал.

– Потому что пробужденный наследник Артура, обладающий силами, которых он не понимает, – это слишком рискованно. Опасно даже для мастера.

– Кстати о силах, которых он не понимает… – Уильям входит в зал, неся какие-то бумаги. – Медиум, ты сказала? И?..

Сэл, расхаживая по комнате, ждет моего ответа.

– Я… да. Медиум и… маг крови. Я могу создавать эфир.

Уильям присвистывает.

– Полезно. То, что ты медиум, объясняет, почему Артур может овладевать тобой так, как он это делал. Иногда мы наследуем черты характера, но… то, что он – и ты – сделал… Я никогда о таком не слышал – о том, чтобы Пендрагон говорил напрямую через своего наследника…

– Ты об этом никогда не слышал, потому что этого никогда не происходило. – Сэл запускает в волосы обе руки. – Уильям, сейчас не время…

– Сейчас самое время, Сэльвин! – кричит Уильям. – Ты сам сказал, что можешь чувствовать, угрожает ли что-то Нику. Не угрожает. Нам нужно вооружиться информацией. О Бри, о Нике, о том, как все это случилось.

Грир качает головой.

– Если Ник – не наследник Артура, почему они забрали его? – Грир по большей части молча все утро сидел на кушетке с глазами, покрасневшими от слез по Уитти и Рассу. Скорбь Грира – та, что отнимает голос. Та, что заполняет горло стеклянными осколками.

– Разве не очевидно? – фыркает Сэл. – Чтобы Стол не смог собраться! Если они будут держать его в заложниках, когда пришел Кэмланн, регенты сделают все, что в их силах, чтобы вернуть пробужденного наследника Ланселота. Дадут Дэвису то, что он потребует. А если нет, то Стол никогда не обретет полную силу и падет перед тенерожденными. И перед династией Морганы – которые теперь объединили усилия с демонами, если слова горихэля были правдой.

– Именно поэтому нам нужно понять, что представляет собой тот наследник, который у нас есть! – произносит Уильям, сидя на диване. – Бри – это нечто новое. Могущественное. Нам нужно понять, в каком положении она находится и, следовательно, в какой ситуации находимся мы. – Он поворачивается ко мне. – Значит так, Бри, моя теория заключается в том, что Артур вселился в тебя таким образом, какого мы никогда не видели. Не просто его способности, но его дух, его эмоции, может быть, память.

Скорбь Уильяма заставила его погрузиться в работу. Он рад разбираться сейчас во всем, что связано с появлением духа Артура, но у меня нет никакого желания в это углубляться. Сейчас, когда я по-прежнему чувствую его присутствие на задворках сознания. Я долгое время выдерживаю взгляд Уильяма, а затем отвожу глаза.

Тор говорит, что ей нужно отойти, как раз когда входит Сара с графином кофе и подносом с кружками.

Пока мы разговариваем, Грир раскладывает на столике стопки пожелтевших бумаг и переплетенные в кожу документы, которые принес Уильям.

– Я все равно не понимаю. Как так вышло, что Ник – наследник Ланселота, а Бри – Артура? – спросил он.

Уильям кладет руку мне на колено.

– Бри, нам нужно, чтобы ты помогла заполнить пробелы. Прошлой ночью, когда Сэл отнес тебя наверх, ты бормотала что-то про Веру и ребенка. – Он качает головой. – Кто такая Вера?

Все взгляды обращаются на меня, как я и ожидала.

– Моя прародительница, – тихо отвечаю я. – Она была в рабстве на плантации наследника Артура.

Грир и Сара неловко ерзают на диванах. Сэл втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.

Я рассказываю им, что видела, вспоминая все снова. Я рассказываю им обо всем, кроме женщины в больнице. Когда я замолкаю, Сэл пристально смотрит на меня. Он знает, что я что-то скрыла. Я незаметно качаю головой. Позже. Он прищуривается, но кивает.

– Повтори имена еще раз, – просит Уильям, роясь в коричневой, пропахшей плесенью большой книге. – Имена мужчин.

Я нервно вдыхаю.

– Дэвис. И Рейнольдс.

Уильям останавливается на какой-то странице, проводит по ней пальцем и говорит:

– Вот оно.

– Что? – спрашивает Сара. Мы все склоняемся над столом.

Уильям показывает на желтую страницу со столбцами имен, дат и мест.

– Это семья Ника. Династия Дэвиса. В начале XIX века Самуэль Дэвис был наследником Артура. Самуэль, – Уильям морщится, – был рабовладельцем. У него была платнация примерно в сорока километрах от города.

Все вокруг меня замолкают.

– Дэвис знал, что, если Вера родит его ребенка, тот станет наследником, – говорит Сэл. – Если был хотя бы малейший шанс, что она забеременела от него, он бы выследил ее.

– Но она выжила и родила наследника, – задумчиво произносит Уильям. Он поворачивается ко мне. – А это значит, ты и вся твоя семья – ответвление династии. Кровь Артура многие поколения текла в вас.

– А что насчет жены Дэвиса? – слабым голосом спрашиваю я. – Светловолосая женщина из моего видения? Она спала с Рейнольдсом.

– Ее звали Лоррейн. – Уильям перелистывает книгу и шумно выдыхает. Он показывает на ряд заметок и имен. – Рейнольдс – это фамилия династии Ланселота. А Пол Майкл Рейнольдс в те времена жил неподалеку.

– Как Гвиневера, – шепчет Сара, широко раскрыв глаза. – Совсем как в легенде. Ланселот – самый верный рыцарь Артура, но он спит с женой короля. Лоррейн спала с Рейнольдсом и выдала ребенка за сына Дэвиса. Может, он даже не стал допытываться, так как не нашел Веру или ее ребенка.

Уильям кивает, глядя на лежащую на столе книгу.

– Самуэль Мартин Дэвис-младший родился в тот же год. Их единственный записанный ребенок и предок Ника, живший за восемь поколений до него. У Рейнольдса записи о детях появляются позже. У него было три сына и дочь. Все их записи Орден хранит здесь.

Сэл встает и расхаживает по комнате.

– А значит, лорд Дэвис и Ник вовсе не Дэвисы, если смотреть с точки зрения происхождения. Они Рейнольдсы. А Рейнольдс сейчас в Северном капитуле… он из династии Ланселота, но не является законным наследником.

– Законный наследник – Ник, – шепчу я, и все глаза обращаются на меня. – Его лицо прошлой ночью… Я никогда не видела его таким сломленным.

Подняв взгляд, я замечаю тревогу на лице Уильяма. Он озабоченно переглядывается с Сэлом.

Я тоже беспокоюсь. Я думаю о своей связи с Ником. О доверии и привязанности между нами. Теперь я не понимаю, в какой степени это были мы с Ником, а в какой Артур и Ланселот. Призыв и отклик. Король и его первый рыцарь, связанные друг с другом прочными нитями верности и предательства.

– Что мы скажем регентам? – спрашивает Сара.

Тор снова входит в комнату.

– Не уверена, но я только что связалась с их представителями. Они едут сюда.

– Ты что? – не веря услышанному, вскрикивает Сэл.

– Я должна была! – вопит Тор. – Сейчас я главная, мерлин, и я сказала им, что у нас погибли двое оруженосцев, один наследник, а еще что горихэль убил оруженосца и внедрился к нам несколько месяцев назад! Ты сам слышал, в Ордене есть и другие такие же. Как ты думаешь, что случится, если мы попытаемся все это скрыть?

– Ты была не вправе решать, – сквозь зубы произносит Сэл. – И ты не главная. Бри…

– Кто такая Бри? – спрашивает Тор. – Наш король? Это случайность! Это ошибка!

– Случайность? – рычу я. – Ошибка?!

Элис уже вскочила на ноги, сжав кулаки.

– Ах вот как вы называете рабство? Три сотни лет случайностей?

Лицо Тор краснеет.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Я так не думаю! – выпаливаю я. Перед моим внутренним взором вспыхивает лицо Веры, проливающей на землю свою кровь. Мои пальцы сжимаются, ногти впиваются глубоко в ладони. Глаза Уильяма – и Сэла – неотрывно смотрят на мои кулаки, на силу, которая теперь живет в них. – То, что сделал этот человек, не было случайностью. Он точно знал, что делает. Ему нравилось владеть ее жизнью. Ее телом. И он был такой не один. И она не была такая одна. – Внезапно меня поглощает желание наброситься на Тор. «Остановят ли меня легендорожденные? – думаю я. – Даже Сэл – сможет ли он остановить меня?»

Тор замечает, как нарастает мой гнев, и делает шаг назад, но не замолкает:

– Люди погибали за правое дело прошлой ночью, а ты что сделала? Просто появилась в последнюю минуту?

Я делаю шаг вперед, и Сэл рукой преграждает мне путь.

– Тор! – гремит его голос. – Бри – твой король!

– Не мой король. – Тор качает головой, обвиняюще глядя на меня. – Она ведь даже не хочет им быть.

– Я… – Передо мной встает воспоминание о телах Уитти, Фитца и Расса; о том, как кровь собирается в лужицы, становясь из красной черной. – Я…

Элис встает передо мной, скрестив руки на груди.

– Наследник Тристана, верно? Насколько я понимаю, у Бри особо нет выбора. – Она окидывает Тор взглядом. – Да и у тебя тоже, наследник третьего ранга.

Тор бросается вперед так быстро, что только Сара успевает схватить ее за талию, а Сэл – заслонить собой Элис.

Элис даже не вздрагивает. Она быстро учится. Она с утра на ногах и старалась узнать от Уильяма как можно больше.

Но Уильям решает, что с него хватит.

– Все, успокойтесь! – кричит он. – Тор, отойди!

Тор тяжело дышит в руках своей подруги. Она отходит, гневно глядя на меня и Элис, а затем порывом ветра уносится из комнаты.

В наступившей тишине Уильям приказывает:

– Вы все, передохните! Пока я вас сам не успокоил!

Я стараюсь дышать, но это не мешает миру продолжать крениться. Я не знаю, увижу ли когда-нибудь, что он вернулся в нормальное положение, или мне придется научиться по-новому жить в нем. Без Ника. Отвечая за все… за все это.

Может ли король представлять, как душит своего рыцаря?

События в ogof-e дали много ответов – в том числе тяжелых и неприглядных. Нику же эти же события подарили лишь вопросы. И нам не представилось возможности обсудить их и все, что они значат для нас, для Круглого Стола и для всего, что мы оба знаем.

Вскоре предсказания и планы Сары, Уильяма и Сэла обступают меня, приправленные периодическими отсылками к моему новому титулу и рангу. Элис держится особняком, периодически вставляя логичные вопросы и требуя ответов вместо меня.

Сэл настаивает, что нам нужно не подчиняться регентам и начать искать Ника самим, но даже он не уверен, что мы справимся без сторонней помощи: сеть Ордена может покрыть бо́льшую территорию, чем мы, и они лучше снаряжены для поисков. Сара хочет подождать указаний от регентов, но Сэл говорит, что они будут тянуть время, опрашивая всех нас о случившемся, особенно меня. Мне снова придется рассказать историю Веры. Магисенешали захотят узнать об остальных моих способностях, а может быть, даже провести какие-то тесты. Сэл этого не допустит. Он считает, что мне нужно как можно быстрее выбрать оруженосца, прежде чем я приму трон. Уильям возражает, что мне нужно восстановиться, прежде чем приносить Обет воина. Тем временем регентам нужно будет подтвердить присутствие Артура, прежде чем они передадут власть мне и оповестят весь Орден о том, что Кэмланн наступил. Он говорит, что регенты будут ожидать, что я, в качестве короля, буду поддерживать спокойствие в Ордене, а не распространять панику. Тогда я смогу собрать Стол и выбрать тех, кто будет заниматься поисками. Обсуждение продолжается бесконечно… и прямо сейчас я совершенно не хочу в нем участвовать.

– Что если династия Морганы и их сообщники-тенерожденные доберутся до Ника раньше? – Собственный голос повисает вокруг меня, как туман над прудом. Я не осознавала, что думаю об этом вопросе до тех пор, пока не озвучила его. На мгновение у меня мелькает тревожная мысль, что вопрос задала вовсе не я. – Что они с ним сделают?

Молчание. Встревоженные взгляды.

Никто не знает, как будет действовать альянс наследников Морганы и тенерожденных, который вступил в игру.

Я сжимаю руку Элис и встаю.

– Мне нужно немного воздуха.

Никто меня не останавливает, потому что я – их король.

Не оглядываясь, я знаю, что это Сэл открывает дверь балкона, а затем закрывает ее за собой. Еще до того как почувствовала спиной покалывание его взгляда, я знала, что именно он придет сюда. Кроме Элис он единственный, кто смотрит на меня так, будто я по-прежнему просто Бри.

– Мне жаль. – Голос у него тихий, осторожный.

Я киваю и крепче вцепляюсь в деревянные перила, сжимая их, пока древесина не начинает возмущенно скрипеть под пальцами. Сила Артура ужасает.

– Ты собираешься спросить, о чем я?

– Нет.

Вечнозеленые деревья возвышаются в густом лесу, как последняя надежда на жизнь: сосны вздымаются в небо, как клинки и иглы. Они готовы ко всему, и я им завидую. Скоро прибудут регенты с вопросами, на которые я не могу ответить – а на некоторые и не хочу.

Сэл приближается бесшумно, как обычно, и встает рядом со мной, опираясь предплечьями на перила.

– Не знаю, сколько у нас времени, но регенты и их магисенешали скоро будут здесь. Нам нужны их ресурсы и знания, чтобы найти Ника.

– Я понимаю.

– Мы найдем его, Бри. Клянусь. – Сэл поворачивается, и мне приходится оторвать взгляд от деревьев и посмотреть в его золотые глаза. Мой взгляд блуждает по его темным ястребиным бровям, орлиному изгибу носа, чернильно-черным волосам, похожим на перья и завивающимся над его ушами.

Я киваю.

– Найдем. – Что-то стискивает грудь. – То, что они сделали с его матерью, насилие со стороны отца… Сэл, все это было ради лжи.

Он печально смотрит на меня. А ведь его жертвы тоже были основаны на лжи.

– Твоя мать…

Он настораживается, напрягается.

– Что с ней?

Тогда я рассказываю ему то, о чем умолчала в Ложе. Я рассказываю ему, что видела его мать во время прогулки по воспоминаниям, что они были подругами с моей и что она была в больнице той ночью – и скорбела. Что она выдавала себя за мерлина, приставленного следить за мамой, если он вообще существовал. Что его мать неизвестно сколько лет наблюдала за моей семьей, чтобы убедиться, что Орден нас не тронет. Наши матери дружили. Они были союзницами. Как и с Ником, наши с Сэлом семьи оказались связаны так, как мы даже и не представляли.

Когда я заканчиваю говорить, он открывает рот в безмолвном потрясении.

– Сэл?

– Дело не в том, что я тебе не верю. Просто… – Он качает головой, собираясь с мыслями. – Даже если она сбежала из их тюрьмы, победив и зачаровав мерлинов-охранников, как Айзек меня… как она могла выжить? В ее возрасте, с ее магической силой? Вдали от Ордена она давным-давно поддалась бы влиянию крови.

– Но в больнице, – осторожно начинаю я, – твоя мама ясно мыслила, она была сосредоточенна. Да, она была опечалена, но полностью контролировала способности.

Его веки дрожат.

– Это… невозможно.

– Невозможно, – шепчу я, – если Орден говорит нам правду.

Он потрясенно вскидывает темные брови.

– Бри…

– Что если мерлины необязательно поддаются влиянию крови? Просто… просто что если?

Он испускает протяжный, медленный вздох.

– Это изменит все, чему нас учили о том, как развиваются наши силы, как действует наша кровь, почему мы вообще приносим Обет, почему нас запирают… – Он угрожающе прищуривается. – Если это правда, владеть этим знанием опасно. И делиться им тоже. Даже для тебя.

– Я догадалась, – киваю я, колупая деревянные перила. – Вот почему я дождалась, пока мы останемся одни.

Долгое мгновение мы стоим в молчании, размышляя о том, как сильно уже изменился наш мир и сколько перемен нам еще предстоит.

Я чувствую, что Сэл смотрит на меня, и задумываюсь о том, в какой момент колкие искры превратились в приятное тепло.

– Что? – шепчу я, поднимая взгляд на него.

– Теперь ты мой король, cariad. – Его тихий голос полон привязанности и заботы, а его глаза – как расплавленное золото. Я отворачиваюсь, оглушенная смыслом того и другого.

Я не спрашиваю его, что значит cariad, поскольку сердце боится ответа. Боится, что его разорвет надвое еще раз, когда реальность и так медленно распадается на куски.

Сэл дотрагивается до моего подбородка, поворачивая лицо к себе.

– Кэмланн пришел. Идет война. И против тенерожденных, и против династии Морганы. Против врагов, которые могут прятаться на виду. – Он замолкает, всматриваясь в мое лицо. – Тебе нужен…

– Ты принес Обет Нику, – перебиваю я его слабым голосом.

Сэл изучает меня, наверняка видит, как рвется мое сердце. Тихо вздохнув, отпускает. Невысказанные слова тяжелым грузом повисают между нами, но он освобождает их, позволяя им раствориться в воздухе, чтобы вернуться в другой день.

Я понимаю, что он прав. Мне нужен королевский маг. Теперь я – самая важная фигура на этой доске. Моя жизнь связана с остальными династиями, и теперь, когда я пробуждена, тенерожденные придут за мной. Но…

– Мы встретим тени лицом к лицу. Как должны делать это всегда, – баритон Артура раздается в моей груди. Будто где-то рядом бьют в колокол. Сэл поднимает бровь, но ничего не говорит, глядя на источаемое моей кожей магическое пламя.

Вера напевает внутри. Даже сейчас я чувствую силу, которой она владеет. Достаточную, чтобы с легкостью сдерживать Артура, его призыв – пока я не соглашусь его услышать.

– У того, чтобы быть легендой, есть своя цена, дочка. Но не бойся, ты понесешь этот груз не одна.

Сосредоточившись, я почти что чувствую, как в груди бьются три сердца. Разные ритмы. Разные источники. Все это я.

Я вздрагиваю.

– Может, пойдем отсюда?

Губы Сэла изгибаются в улыбке.

58

Мы медленно идем по поляне рядом с карьером.

Молчание Сэла – целительный бальзам после потока резких голосов в Ложе. Он держит руки в карманах, солнце освещает его профиль, он шагает, расслабив плечи, – его вид усмиряет мою тревогу, так что я наконец-то способна дышать и думать.

Вот каковы факты.

Ник помог мне найти больше правды, чем я искала, но теперь он сам пропал.

Несмотря на то что его наследие рухнуло под тяжестью моих истин, если бы это я оказалась в лапах Айзека и на меня угрожали открыть охоту последователи Морганы, Ник боролся бы, чтобы вернуть меня домой. Значит, и я буду бороться.

Я не знаю, в чем дело – в нашем происхождении, нашем наследии или в том, что мы создали сами, но я ощущаю отсутствие Ника как открытую рану в груди.

Я люблю его.

Ник – мое сердце, а я – его. Этого не отменить, неважно, как это случилось, когда и почему. И я не допущу, чтобы я снова потеряла того, кого люблю. Сейчас, когда у меня есть сила, чтобы его спасти.

Невыразимое зло дало мне Артура, стойкость Веры дала мне силу, но волю я заслужила сама.

Орден теперь – мой двор, хочу я этого или нет. Стол примет меня как своего лидера.

Я напугана, но, как сказала Вера, я не одна.

Я наклоняюсь, чтобы развязать шнурки, а мой спутник прислоняется к дубу. Наши глаза встречаются. Легкое давящее покалывание передается от него ко мне, как благословение: полная противоположность того, что он предложил мне, когда мы были здесь в прошлый раз.

Сэл не спрашивает, почему мы здесь. Он не спрашивает, зачем я снимаю кроссовки. Он не спрашивает, почему я сворачиваю носки и запихиваю их в кроссовки. Он смотрит мне в спину теплым взглядом, когда я босиком прохожу мимо него и углубляюсь в лес, из которого мы вышли. Отойдя на достаточное расстояние, я приседаю и смотрю в небо. Я запускаю пальцы в холодную землю, и она шепчет что-то моим рукам. Я погружаю пальцы ног в погребенные воспоминания – о телах тех, кто остался в прошлом, телах тех, кто убежал, телах тех, кто пробился вперед.

Вот почему я здесь. Мне нужна иная перспектива – одно острое мгновение, которое будет принадлежать только мне, – прежде чем вернусь к битве.

Больше никакого «До». Больше никакого «После». Только «Сейчас».

Я бросаюсь вперед, и сила многих армий поет в моих мышцах. Выживать. Сопротивляться. Процветать. Каждый шаг отдается в суставах, как молот кузнеца, громко звеня в костях, связках и сухожилиях, и вот лес превращается в проносящийся мимо поток мшисто-зеленого и темно-коричневого.

Я бегу быстрее и быстрее.

А потом я взлетаю в воздух, оставляя землю и деревья далеко внизу.

От автора

Во многих смыслах история Бри – это моя история. Когда не стало моей матери, я поняла, что оказалась уже третьим подряд поколением, потерявшим мать в юности. Из тех, о ком я знала. Это осознание было невероятно болезненным – и в этот момент история Бри и легендорожденных начала обретать форму.

Смерть приносит ироничные совпадения: в детстве я иногда замечала рану матери, но не понимала ее природу. Мне понадобилось потерять ее, чтобы осознать – это была скорбь. Я хотела бы обменяться мнениями по этому поводу с ней, но моя история устроена иначе. Вместо этого я написала собственное объяснение.

Чтобы создать магию и наследие, которые ответят на вопросы Бри, я использовала историю потерь по своей материнской линии и переплела ее с принадлежащими другому миру, потусторонними чертами женщин из моей семьи. История Бри, в сущности, – это история о человеке, который хочет понять роль смерти в своей жизни. Она о темнокожих матерях и темнокожих дочерях. Но кроме того, это история о ком-то, кто очень хочет понять свою мать и своих предков – и воздать им должное.

Скорбь и травма

«Наследники легенд» рассказывают о нескольких видах травмы. Травма Бри, связанная с потерей, описана с опорой на мой опыт. В этой книге героиня страдает от острого травматического переживания потери, ПТСР и ранних проявлений «Постоянного комплексного расстройства тяжелой утраты», описание которых отражает то, как я, будучи неспециалистом, представляю эти состояния. ПКРТУ недавно включили в DSM-5[21] после продолжительных исследований. Мне понадобился год после смерти матери, чтобы начать искать помощь специалиста по переживанию утраты, и десять лет, прежде чем я начала целенаправленно лечить горе у специалиста-травматолога. За это время я потеряла биологического отца и отца, который меня вырастил. Отчасти я написала «Наследников легенд» потому, что надеялась привлечь внимание к этим состояниям, в особенности когда они связаны с потерей одного из родителей и/или когда его переживают молодые люди. Многие живут с этими недиагностированными расстройствами и страдают молча из-за того, как наше общество воспринимает горе и смерть. Многие люди отворачиваются от этого вида страданий, даже те, кто страдает сам. Если это вы, просто знайте, что вы не одиноки и эту травму можно исцелить.

Также «Наследники легенд» рассказывают о межпоколенческой травме, которую переживают потомки тех, кто был в рабстве; о том, как эта травма проявляется у родителей и детей; о наследии расовой травмы, угнетения и сопротивления.

Искусство корня.

Чтобы придумать магическую систему «искусства корня» (rootcraft), я не только обращалась к собственной истории, но и вдохновлялась историей афроамериканцев и их духовными традициями. В частности, я уделила большое внимание «практикам корня» (rootwork), известным также как «порча» (hoodoo) или «заговоры» (conjure). Эти практики были созданы рабами-африканцами и их потомками. Эти практики можно проследить от исторических источников до современных афроамериканских сообществ. «Практики корня» – не централизованная традиция, и ее представители в разных семьях, регионах и эпохах имеют собственные убеждения о том, что она собой представляет. Но у них есть общие черты, многие из которых можно найти и в других традициях и религиях, включая и те, которые происходят из Западной Африки. «Магия корня» в «Наследниках легенд» заимствует четыре из этих общих элементов: почитание предков и единство с ними, ритуальное использование органических материалов, натуропатическую[22] медицину и исцеление, сюжеты о защите.

«Практики корня» – историческая и живая народная традиция и духовная практика, но в моей книге описывается не она. Хотя «магия корня», которую Бри открывает для себя, является вымышленной, я выбрала термин «корень» для «Наследников легенд» по четырем причинам.

• Чтобы отделить эти передающиеся по наследству органичные практики от магии Ордена.

• Чтобы подчеркнуть силу, которую это слово имеет в моем сообществе: образы, связанные с корнями, существуют во многих произведениях афроамериканской музыки, поп-культуры и в фильмах.

• Поскольку для меня и многих других темнокожих жителей Юга существует ощущение, будто сама почва, на которой выросла эта страна, пропитана признанной и непризнанной кровью, по́том и слезами порабощенных африканцев и их потомков. И, честно говоря, так и есть.

• Чтобы намекнуть на решение проблемы Бри, необходимо признать, что жизнь состоит не только из смерти, но и из жизни, и уйти в подполье, чтобы найти правду о происхождении.

История университета Северной Каролины в Чапел-Хилл

Рассказывая о «Наследниках легенд», я часто упоминаю о короле Артуре и о том, когда я впервые влюбилась в легенды о нем. (Это была серия «Восход тьмы» Сьюзан Купер в 1995-м, кстати сказать.) Также я рассказываю о том, как скорбь и история идут рука об руку. Университет Северной Каролины в Чапел-Хилл значит для меня многое: это дважды моя альма-матер, источник многих драгоценных воспоминаний; старейший государственный университет в стране, который принимает и выпускает студентов; центр местной и национальной истории; учебное заведение, переполненное секретными обществами; и, чего нельзя отрицать, кампус и сообщество, по-прежнему пытающееся разобраться в своих глубоких связях с рабовладением.

«Наследники легенд» – это современное фэнтези, но его действие происходит в реальном месте с реальной историей. Я придумала орден Круглого Стола и программу раннего обучения. Кладбище существует на самом деле, я добавила только склепы. Я позволила себе несколько вольностей, описывая географию кампуса и Бэтл-Парка. Мемориал невоспетым основателям существует, но я перенесла его в другое место. Памятника Кэрру не существует, но памятник Конфедерации, известный как «Молчаливый Сэм», простоял на территории кампуса сотню лет, десятилетия оставаясь предметом споров и протестов, и наконец был убран активистами в 2018 году.

Некоторые из самых болезненных историй в этой книге – факты: безымянные, забытые, подверженные сегрегации могилы; неприкрытая грубость, которую настоящий Джулиан Кэрр проявил к неизвестной женщине; то, что темнокожие студенты живут и учатся на территории кампуса, построенного рабами, которых держали в подчинении знатные люди, желавшие поработить и нас тоже. Эти факты и эти памятники имеют свои аналоги в других местах и других учебных заведениях, и я надеюсь, что мы продолжим проливать на них свет.

Король Артур

Если говорить о происхождении короля Артура, нужно обратиться к Уэльсу. И все же я никогда не смогу перечислить все известные мне источники сказаний и легенд об Артуре. Как говорит Ник, пятнадцать веков – это немало! Артуриана впитывает многое и всегда поощряла изобретение и переизобретение. Артур существует в сети нарративов: нет единственно верной истории, священного текста, окончательной версии. Вместо этого существует множество версий легенд, пересказы и переосмысления. Считайте «Наследников легенд» дополнением к этой коллекции.

Для меня Артур олицетворяет канон западных легенд. Артуриана для нас – это возможность обратить внимание на истории, которые мы сохраняем, и по-новому осмыслить, кто становится легендой.

Благодарности

Эта история жила внутри меня долгое время, и я благодарна многим людям, которые поддерживали меня, помогая превратить ее в книгу.

Я не стала бы писательницей и не издала бы книгу без поддержки моих родителей: матери, которая познакомила меня с научной фантастикой и фэнтези и дала мне понять – то, что я пишу, имеет значение, – и отчима, человека, который стал папой и который по-настоящему верил, что я смогу все, – и говорил мне об этом. Я скучаю по вам обоим и знаю, что вы смотрите на меня и радуетесь.

Вечная благодарность предкам, на чьих плечах я стою. Я существую, потому что вы были.

Огромная благодарность Пенни Мур, которая помогла мне и «Наследникам легенд» обрести фантастический дом.

Безмерное и всестороннее спасибо моему редактору, Лизе Абрамс. Прежде всего за то, что отправила то письмо Эми Рид в 2017 году. Вечная благодарность за то, что защищала мой голос и этот проект с самого начала. Я искренне верю, что вселенная толкнула нас навстречу друг другу, и я так благодарна за твою огромную работу, заботу, видение и защиту.

Огромное эфирное-и-вечное спасибо Саре Маккейб, которая погрузилась в запутанную паутину из демонов и наследников засучив рукава. Спасибо, что приняла мир «Наследников легенд», помогла придать ему наилучшую форму и помогла мне стать писателем, который способен воплотить свое амбициозное видение на страницах книги.

Безмерная благодарность Лауре Экес и Хиллари Уилсон за обложку, которая радует меня каждый раз, когда я на нее смотрю. Непрестанные благодарности всем в Simon Pulse и Simon&Shuster за то, что поверили в «Наследников легенд» и упорно трудились, помогая этой книге появиться на свет и попасть в руки читателей. Спасибо вам: Мара Анастас, Крисцентия Флойд, Кэтрин Девендорф, Ребекка Виткус, Джен Страда, Кэйли Хоффман, Мэнди Велосо, Сара Берко, Лорен Хоффман, Кэйтлин Суини, Алисса Негро, Анна Джарзаб, Эмили Риттер, Саванна Брекенридж, Анника Восс, Кристина Пекораль и отдел продаж Simon&Schuster, Мишель Лео и отдел библиотек и образования, Николь Рассо, Лорен Кэрр, Джессика Смит, Дженни Лу, Иэн Рэйли и Николь Сэм.

Моему критику Джулии: эта книга не стала бы такой без твоих внимательных глаз, энтузиазма альфа- и бета-ридера, точного отклика и терпеливой поддержки во время сложных периодов, пока я ее писала. Спасибо тебе за все.

Безмерная благодарность моим научным консультантам, специалистам по отдельным вопросам и тем, кто проверял аутентичность: доктору Хиллари Н. Грин за труд, поддержку и ценные идеи; доктору Гвайлим Морус-Бэйрд за знание средневекового Уэльса, переводы и фразы на современном валлийском (Diolch yn fawr iawn![23]), Саре Роджерс, магистру искусств, за ее вклад в этот мир и ее средневековую мудрость, а также доктору Корд Дж. Уитакер, Лилли Лэйнофф, Бриттани Н. Уильямс и Майе Джиттельмен. Спасибо Университету Северной Каролины в Чапел-Хилл и его историкам, архивистам, библиотекарям, хранителям памяти и открывателям истины – за ваш труд и ваши исследования.

Отдельная особая благодарность Дэниэлу Хосе Олдеру. Ты был моим первым другом-писателем, и я так благодарна тебе за умение внимательно слушать, мудрость, юмор и поддержку. Ты очень хороший человек.

Эми Рид: спасибо, что напомнила мне, кем я всегда была.

В моей жизни есть много писателей, которых я хочу поблагодарить за их поддержку, советы и любовь: Кваме Мбалия, Виктория Ли, Элис Бриант, Карен Стронг, Жюстина Айрленд, Л. Л. Маккинни, Дониэлль Клэйтон, Бетани К. Морроу, Эден Ройс, Лора Бет Джонсон, Сьюзан Деннард, Е. К. Джонсон, Маргарет Оуэн, Зорайда Кордова, Натали К. Паркер, Тесса Греттон, Грейси Ким, Лизель Сэмбури, Аннали Ньюиц, Кирстен Уайт, Эшли Постон, Джессика Биби Купер, Моника Бирн, Эмили Сувада, Ники Пау Прето, Акеми Доун Боумен, Энтван Иди, Клэр Легран, Сарацейя Феннел и Патрис Колдуэлл.

Особые благодарности для Марка Врионидеса, Кэти Мангер, Джейми Абрам, Негара Моттаэдеха, Кэт Милби, Майкла Дж. Уильямса, Тины Васкес и женщин из объединения «Цвет фандома».

Спасибо «Залу Святого Антония» и моим братьям и сестрам. Без связей с вами я не стала бы личностью, писательницей, художницей, которой являюсь сейчас. Я очень надеюсь, что вам понравится эта история.

Аннализа Офелиан и Алисса Бредли: спасибо за ваши заклинания и проекты, за магический котел и всю ту магию, которую мы творили вместе.

Арлетт Варела: спасибо за то, что всегда готова была вместе со мной изобретать имена демонов, магические способности и кровные проклятья. Твои первые отзывы придали мне нужный импульс.

Кэти Хэмптон: спасибо за твой чуткий к искусству взгляд, щедрый дух и яркую поддержку. Ты видела меня и Бри с самого начала, и я так это ценю.

Адель Грегори-Яо: я невероятно благодарна за твою непреклонную поддержку, прекрасные мозговые штурмы, работу над проблемами, талант, черный юмор и творческое видение во время этого путешествия.

Кэрин Макадамс: ты поддерживала мое творчество в течение двадцати пяти лет. Ты помогла пережить две потери, а затем придала мне уверенности написать о них. Ты моя сестра по оружию, и я думаю, она бы очень гордилась нами обеими.

Безмерная благодарность всем родным во всех моих семьях за то, что вы верили в мое будущее и в эту книгу, не прочитав ни слова. Спасибо вам.

Уолтер, спасибо тебе, что помогал мне не умереть от голода и жажды, напоминал о необходимости отдыха и верил в меня каждый день. Ты верил в меня, когда я не верила. Ты рисовал, чертил и проговаривал детали моего мира, пока магия и сюжет не обретали смысл. Ты стал моим спутником не только в жизни, но и в рассказывании историй. Все это было бы невозможно без тебя. Я люблю тебя.

Об авторе

Трейси Деонн – писательница фэнтези во втором поколении и фанатка. Она выросла в центральной части Северной Каролины, где поглощала фэнтези и южную еду примерно в равных количествах. Получив степень магистра в области коммуникаций, Трейси работала в театре, занималась разработкой видеоигр и даже преподавала в школе. Когда Трейси не занимается писательством, она выступает на конвентах, посвященных научной фантастике и фэнтези, читает фанфики, планирует детские праздники для щенков и охотится на все, в чем есть имбирь. Трейси можно найти в Twitter (@tracydeonn) и по адресу tracydeonn.com

Примечания

1

Спортивная команда, представляющая Университет Северной Каролины. (Прим. пер.)

2

Мелодия, которая традиционно используется, чтобы отбивать пятнадцатиминутные интервалы на многих часовых башнях. Также ее называют «Вестминстерский перезвон» или «Кембриджский перезвон» – по ее происхождению, поскольку впервые она использовалась в церкви Святой Марии Великой в Кембридже. (Прим. пер.)

3

«Парням, которые носили серое» (The Boys Who Were Gray) – традиционная надпись на памятниках солдатам Конфедерации. (Прим. пер.)

4

Поместье «Билтмор» – туристическая достопримечательность в городе Эшвилл в Северной Каролине, памятник архитектуры конца XIX века, олицетворяющий «Позолоченный век» в американской истории. (Прим. пер.)

5

Лорд Дэвис цитирует стихотворение «Приход Артура» из цикла Альфреда Теннисона «Королевские идиллии». (Цитата приводится в пер. В. Лунина. – Прим. пер.)

6

Здесь лорд Дэвис также цитирует «Королевские идиллии» Теннисона. (Цитата приводится в пер. В. Лунина. – Прим. пер.)

7

Bojangles – сеть ресторанов быстрого питания, первоначально возникшая в Северной Каролине и представленная в основном в южной части США. (Прим. пер.)

8

Сеть магазинов, торгующих товарами для дома, популярная в США, Канаде и Мексике. (Прим. пер.)

9

Томас Мэлори. Смерть Артура. (Цитата приводится в пер. И. Берштейн.) (Прим. пер.)

10

Разновидность посоха, использующаяся в качестве оружия ближнего боя. (Прим. ред.)

11

Оружие в виде короткой палки, на одном конце которой подвешен на коротком ремне или цепочке металлический шар. (Прим. ред.)

12

Cheerwine – газировка с вишневым вкусом, выпускаемая компанией из Северной Каролины.

13

Популярная в Северной Америке игра, в которой игроки должны забросить небольшие мешочки с бобами в отверстия в наклонной деревянной доске.

14

Французская закуска из очищенных и нарезанных сырых овощей и/или фруктов. (Прим. ред.)

15

Маленькие кусочки поджаренного хлеба, популярная итальянская закуска. (Прим. ред.)

16

Термин теории игр. Некооперативная игра, в которой участвуют два и более игроков, выигрыши которых противоположны. (Прим. ред.)

17

DTH, или The Daily Tar Heel – независимая студенческая газета Университета Северной Каролины в Чапел-Хилл. (Прим. пер.)

18

Waffle House – крупная американская сеть быстрого питания, представленная в основном на Юге и известная блюдами на основе мягких вафель. (Прим. пер.)

19

Холодное оружие ударно-дробящего действия в виде металлического шара с шипами. (Прим. ред.)

20

Имеются в виду китайские колокольчики, которые вешают на дверь, чтобы очистить пространство от негативной энергии. Когда они приходят в движение, то издают мелодичный звук. (Прим. ред.)

21

Использующаяся в США с 2013 года номенклатура психических расстройств. (Прим. ред.)

22

Натуропатия – разновидность альтернативной медицины, которая основывается на вере в витализм, теорию о том, что не все процессы в живых организмах объяснимы с научной точки зрения и управляются особой естественной энергией, «жизненной силой». (Прим. ред.)

23

Большое спасибо! (вал.) (Прим. ред.)

Content

Трейси Деонн
Наследники легенд

Пролог

Три месяца спустя Часть 1 Орден

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть 2 Раздор

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть 3 Корни

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Часть 4 Раскол

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

От автора

Благодарности

Об авторе

Примечания