Мариу ди Андради

Макунаима, герой, у которого нет характера

Mário de Andrade

Macunaíma, o herói sem nenhum caráter

© Mário de Andrade, 1928

© В. Култыгин, предисловие, приложение, комментарии, 2024

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

Прелюбопытнейшее предисловие

I

Книга, которую вы держите в руках (а может быть, она открыта в вашей читалке), произвела фурор без малого сто лет назад – и до сих пор продолжает считаться одним из главных шедевров бразильской литературы. Она была написана в эпоху манифестов и культурного возрождения Бразилии, которая искала ответ на вопросы: что такое Бразилия? Кто такие бразильцы? Кто такие – мы?

Если очень сильно обобщать, «Макунаима» – это история про путь «из провинции в столицу», в которой в полусказочном виде отражена история целой страны. Действительно: в самой первой главе появляется наш герой – «принц-замухрышка», который очень скоро становится Императором Девственного леса, чтобы почти мгновенно стать «простым парнем» из глубинки, очутившимся в мегаполисе. Здесь можно было бы вспомнить навязшее в русскоязычных ушах «небоскребы, небоскребы, а я маленький такой», но только Макунаима – герой от начала и до конца, и если он и относится сначала с недоверием к «миру машин», то этот страх очень быстро проходит: ведь всё подряд, в конце концов, можно назвать машиной!

Наш герой «совсем бесхарактерный», но это означает просто, что в нем собраны воедино все стереотипы о бразильцах: любвеобильность, беспечность, порой чрезмерная уверенность в себе – и, конечно, та самая классическая и якобы непереводимая saudade, ностальгическая тоска. Это слово в романе практически не появляется, но определяет мотивацию Макунаимы: найти, найти талисман своей любимой.

На своем пути герою предстоит совершить много подвигов. Большинство из них, как многие подвиги… безрассудны, а может быть, даже бессмысленны. Так, однажды в индейской деревне наступает жестокий голод. И когда животики уже пухнут от голода, Макунаима переносит хижину своей матери на плодородный берег. Но там он видит, что мать собирает бананы для всей семьи, сердится и – переносит хижину обратно, потому что зачем братьев кормить! А могучая ведьма-затворница, услышав от него эту «героическую историю», хвалит его: «Малой такого не сделает», это взрослые дела!

Но, несмотря на это, наш герой действительно герой. Он, может быть, не самый лучший человек на свете, но читатель сопереживает ему – так же, как сопереживает Иакову в его попытке вырвать право первородства, так же, как сопереживает героям средневековых плутовских романов. Где-то он – мифологический трикстер, а где-то – наивный дурачок и жертва обстоятельств (как, например, в конце двенадцатой главы, когда читателю может стать не по себе).

«Геройство» Макунаимы ярче всего проявляется в его способности к «сотворению мира». В Сан-Паулу – некогда столице иезуитов и катехизации коренного населения – пришелец из «внутренней Бразилии» («глубинка» по-португальски так и называется – interior, то есть «то, что внутри») не находит, в сущности, ничего нового. Всё то же, только в новом обличье: «Братья шли теперь по серрáду, в котором повсюду росли пальмы инажá, оурикури, бакáба, мукажá, мирити, тукумáн, но вместо ягод и кокосовых орехов их кроны венчали перья дыма ‹…› Муравьеды, жар-змеи, пальмы, на которых вместо плодов растет дым, – это грузовики, трамваи, светящаяся реклама, часы, фонари, радиоприемники, мотоциклы, телефоны, столбы линии электропередачи, заводские трубы…»

II

И населяют это место все старые знакомцы: «На берегу… рыбачила птица туйюйю, огромная, как самолет ‹…› – Пассажирам просьба занять места в салоне! / Птица туйюйю обернулась машиной-самолетом, Макунаима сел между крыльями, и они взмыли в воздух».

Чем не сотворение мира – видеть то, чего городской житель не замечает просто потому, что никогда раньше этого не видел?

В другом месте наш герой, без преувеличения, защищает бразильское небо от «европейской науки»: «…до Макунаимы дошло, что этот самый Южный Крест, в честь которого весь город вышел сегодня гулять и смотреть фейерверк, не что иное, как четыре звезды, про которые он точно знал, что это Отец Мутуна, что живет на поле небесном. А мутун – птица, которая в доброй латинской традиции носит горделивое имя „кракса“. Герой не мог дальше слушать такую ересь от мулата и закричал: – Ну уж нетушки!» Созвездие Южный Крест – один из ключевых символов Бразилии (его можно наблюдать на государственном флаге страны и на флаге нескольких штатов). Но, например, бразильский народ борорó видел в этих четырех звездах птицу нандý (похожа на страуса, значительно больше среднего кракса). Представители другой бразильской народности, басаири́, отдельную птицу не разглядели, но называли группу созвездий, в которую входило и то, которое мы теперь знаем под именем Южный Крест, «ловушкой для птиц». Сняв «знак креста» с неба, которое раньше знать не знало этой ключевой для европейского сознания геометрической фигуры, наш герой (ну, и автор романа, конечно) позволяет загадочной и доброй птице распахнуть крылья.

Впрочем, я был неточен. Никакого знака Макунаима с неба не снимает. У него вообще нет ненависти к чему бы то ни было. «Герой совсем без характера» – помните? Вот она, «бесхарактерность». В первой четверти двадцатого века Бразилия пережила возрождение. «Кто мы? Что значит быть бразильцем?» – всё чаще стали спрашивать себя бразильцы. С кем себя ассоциировать? С иностранцами – португальцами, итальянцами, поляками, с японцами, – которые занимались развитием цивилизации, строили фабрики, заводы и привозили свои картины и литературные произведения (даже если эти картины и произведения писались здесь, они всё равно зачастую были «оттуда», из бывшей уже метрополии, из «старушки Европы»)? С индейцем – «дикарем», «варваром», «людоедом», не знающим другой одежды, кроме набедренной повязки, проводящим странные ритуалы, но знающим чащу девственного леса как свои пять пальцев, знакомым с каждой травинкой?

Свой ответ на этот вопрос Мариу ди Андради дал за шесть лет до публикации романа. В сборнике стихов «Безумствующая Паулисейя», вышедшем аккурат в год столетия независимости страны (1922), Мариу заявляет: «Я – тупи́, бренчащий на лире!» В 1928 году первая глава «Макунаимы» соседствовала на страницах литературного журнала с манифестом, автор которого (однофамилец Мариу по имени Освалд) перефразировал Шекспира: «Tupy or not tupy – that is the question» – «Тупи иль не тупи – вот в чем вопрос». Оба автора склоняются к первому варианту. Но не отвергают и второго.

Так и Макунаима не отвергает Южный Крест как таковой. Пусть там будет себе, пусть его видит, кто хочет. А для кого-то он всегда будет Отцом Мутуна, живым существом, что гуляет по бескрайнему полю небесному.

Теперь, наверное, нужно сказать пару слов о языке романа. В самой первой главе вы споткнетесь о непонятные слова. Не бойтесь их: настоящих «кочек», настоящей «зауми» в «Макунаиме» очень мало. Практически все заимствования из языков коренных народов (в основном из группы тупи-гуарани) и из африканских языков существуют на самом деле и имеют точное значение. И читателю не всегда нужно их понимать.

III

Макунаима – творец, создатель, возродитель. Он возвращает Бразилии то, что она когда-то вытеснила из своей исторической памяти. И иногда, чтобы вспомнить, достаточно перечислить названия. Макунаима «… уважал старших и прилежно посещал мурýа, порасэ, торэ, бакорорó, кукуйкóгуэ – вот эти все религиозные танцы и обряды племени». А потом «слетелись аратинги, зеленокрылые ара, воробьиные попугайчики, туины, амазоны, нандайи – всевозможные попугаи от каждого попугайского племени, чтобы приветствовать Макунаиму, нового Императора Девственного Леса».

А иногда и не затем, чтобы вспомнить, а чтобы запомнить: «…собралась куча народу: богачи, бедняки, адвокаты, официанты, каменщики, подмастерья, грабители, депутаты – весь этот народ; и уже начиналась молитва».

В конце книги будет небольшой словарик слов и имен, о которые действительно можно «споткнуться». Примерно так же, как если читать русский перевод «Жизни двенадцати цезарей» без комментариев или исторические романы Алексея Иванова: вроде всё кириллицей, но некоторые места, если на них остановиться, нужно перечесть по нескольку раз.

Дело в том, что «бразильский язык» Мариу ди Андради включает в себя все субстраты, все основные элементы того языка, на котором говорит Бразилия: от португальского до тупи-гуарани и африканского кимбунду – языка чернокожих, которых европейцы вывозили с берегов Дагомеи (современный Бенин) и других государств Западной Африки для продажи в рабство. (Заметим, что неспроста Макунаима – сын «чернокожего племени тапаньюмас».) Рассказчик истории Макунаимы использует его язык – «настоящий» язык Бразилии, со всеми его нестыковками и «ошибками носителя». Поэтому даже бразильцу, носителю бразильского варианта португальского языка, порой непросто понять все слова в романе. Ведь страна большая, и в каждом штате есть свои диалектные словечки, выражения и даже акценты.

В этом плане «Макунаиму» можно назвать «энциклопедией бразильской жизни». На протяжении романа мы не чувствуем себя в какой-то конкретной точке бразильской истории или культуры – всё это охватывает нас одновременно, мы живем внутри той Бразилии, которая была, есть и будет.

IV

Я упомянул литературный журнал. Он достоин отдельного рассказа. Издание, в котором было впервые опубликовано начало романа, называется Revista de Antropofagia – «Людоедский журнал», а если точнее – «Журнал антропофагии». Антропофагия – это творческое движение, созданное в 1928 году Освалдом ди Андради, Мариу ди Андради, Раулом Боппом и Тарсилой ду Амарал. Легенда гласит, что название было придумано, когда компания друзей поедала лягушачьи лапки в сан-паульском ресторане: шутник Освалд, вытягивая из соуса ногу земноводного, сказал: «Смотрите, а ведь она выглядит как человеческая!» Кто-то заметил, что некоторые населяющие Бразилию племена известны своими людоедскими традициями. Почему «антропофагия», а не «каннибализм»? Тут есть тонкое культурное различие: «каннибализмом» принято называть «бытовое» людоедство, а «антропофагией» – ритуальное. Например, у народа тупи было принято убивать пленников в честном поединке, чтобы потом поглотить его силу и доблесть. Поэтому, несмотря на всю противоречивость этой метафоры, неверно называть представителей этого движения «каннибалами» (как это делают некоторые переводчики на английский язык).

«Культурная антропофагия» основывалась на следующем принципе: «поглощать всё, но производить свое». В том же первом номере «Людоедского журнала» был опубликован «Манифест антропофагии» за авторством Освалда ди Андради. Манифест датирован так: «Пиратининга, год 374 от Пожирания епископа Сардиньи». Пиратининга – это старинное название местности неподалеку от Сан-Паулу, а епископ Пéру Сардинья – это католический священник, первый епископ Бразилии. В 1556 году корабль, на котором он плыл, потерпел кораблекрушение у берегов северо-западной Бразилии. На берегу выживших встретило воинственное племя каэтé. Все выжившие были убиты и съедены.

Звучит жестоко и кроваво; но, несмотря на это, «антропофагия» была исключительно мирным литературным движением. По сути, «людоедство» было просто обобщенной и эксплицитной отсылкой к коренному населению: «новые писатели» хотели «изобрести Бразилию заново», «открыть» ее, но уже изнутри. Именно поэтому главный герой романа Мариу ди Андради – представитель глубинной Бразилии, который совершает «катабасис-анабасис» в направлении «цивилизации», чтобы прикоснуться к ней и вернуться домой… Тем самым он практически повторяет путешествия многих бразильских модернистов – включая Освалда ди Андради. Многие художники и писатели Бразилии учились в Европе. Те, кто склонялись к классике, выбирали классических учителей. А те, что были посмелее, учились у немецких экспрессионистов (как Анита Малфатти), французских кубистов (как Тарсила ду Амарал) или даже закрепились в Европе, продолжая создавать там национальное искусство (как Винсенти ду Регу Монтейру, который обосновался в Париже).

Так что, как видно, часть бразильской литературы работала по принципу «культурного пищевода». Пропуская через себя неоспоримое влияние «цивилизации Старого Света», ряд авторов – и Мариу ди Андради в их числе – создавали актуальные и по сей день произведения, показывая самоидентификацию как процесс.

И в печальном финале путешествия Макунаимы, на самом деле, нет ничего страшного. Он показал нам, бразильцам (а вы, читатель, когда дойдете до финала, тоже проникнетесь «бразильскостью»), всем людям земли, что всё на свете – живое. Даже клещ, даже ядовитая лиана, полезная при ловле рыбы, «когда-то человеком были». И нельзя сказать, что его не стало. В мире Макунаимы – это видно по всему тексту – смерти больше нет.

V

Мáриу Раýл ди Морáйс Андрáди (Mário Raul de Morais Andrade) родился 9 октября 1893 года в Сан-Паулу. Этому городу – столице одноименного штата – он посвятил всю жизнь. В детстве Мариу научился мастерски играть на фортепиано, а в восемнадцать лет поступил в сан-паульскую консерваторию. Однако в 1913 году умер его младший брат Ренату, и Мариу больше не выступал с инструментом из-за тремора в руках. Через шесть лет, сразу после окончания консерватории, он опубликовал свой первый стихотворный сборник под псевдонимом Мариу Собрал (Mário Sobral), который озаглавил так: «В каждом стихотворении есть капля крови» («Há uma Gota de Sangue em Cada Poema», 1917).

Через пять лет, в 1922 году – году столетия бразильской независимости, был опубликован самый известный стихотворный сборник Мариу – «Безумствующая Паулисейя» («Pauliceia Desvairada»). Паулисéйя – воплощение города Сан-Паулу (возможно, единственной настоящей любви поэта), а «безумствие» – та литературная «школа», манифестом которой являлась книга. «Грамматика возникла после построения структуры языков. А мое бессознательное знать не знает ни о грамматике, ни о структуре языков ‹…› Я пою так, как пою. Что с того, что другие не понимают? Говорите, силенок маловато, чтобы стать универсальным? Погодите. Я сам сделал себе лютню и с нею брожу теперь по этому дикому городскому лесу. Подобно первобытному человеку, я сначала буду просто петь. А песнь – как симпатическая магия: она возрождает в предрасположенном, да и в просто любопытном и свободном слушателе то самое лирическое состояние, которое вызывают в нас радость, страдание, идеалы», – писал Мариу в «Интереснейшем предисловии» к «Безумствующей Паулисейе». А одно из первых стихотворение сборника заканчивается словами: «Я – тупи, бренчащий на лютне». Тупи здесь, несомненно, самоотождествление с коренными народами Бразилии. Языки группы тупи-гуарани четыреста лет назад послужили основой лингва франка – креольского языка, который был бы понятен большинству представителей коренного населения новой земли и европейским колонистам. Этот универсальный язык получил впоследствии название ньеенгатý (порт. nheengatu).

В феврале того же 1922 года в Муниципальном театре Сан-Паулу проходит невиданный доселе фестиваль всех видов искусства – Неделя современного искусства. Мариу ди Андради начал Неделю с декламации своего эссе «Рабыня, но не Изаура» («A Escrava que Não É Isaura»). В газете «Коррéйю Паулистану» (Correio Paulistano) друг модернистов Менотти дель Пиккья опубликовал такой анонс: «Дьявольский Мариу де Андради сообщит инфернальные вещи об изумительных творениях художников-футуристов, выступив в оправдание картин, которые столько скандала и шума наделали в холле Муниципального театра. Ради одного этого стоит пойти. Ренату де Алмейда и Вила-Лобос – гениальный Вила-Лобос – обеспечат успех остальной части вечера».

Футуристом Мариу называл и другой его друг, однофамилец Освалд ди Андради. В 1921 году он опубликовал в газете «Журнал ду Комэрсиу» (Jornal do Commércio) посвященную Мариу статью «Мой поэт-футурист». Мариу на друга обиделся, так как футуристом себя совсем не считал. Год спустя в «Интереснейшем предисловии» он напишет, возражая Освалду: «Я не футурист (из бригады Маринетти). Говорил – и повторяю еще раз. У меня есть точки соприкосновения с футуризмом. Освалд ди Андради ошибся, назвав меня футуристом. В этом моя вина. Я знал, что он пишет такую статью, и не предотвратил ее публикации. Стыд был такой, что я весь мир был готов порешить. Тщеславный я был. Хотел выйти из тени. Но теперь у меня есть чувство собственного достоинства. Надо будет вернуться в тень – пожалуйста. Я думал, это с моими идеями спорят (а идеи-то были даже не мои), а спорили с моими намерениями. Ну, а сейчас я молчать не собираюсь. Хватит, посмеялись над моим молчанием. Буду идти по жизни, взмахивая руками, как „Равнодушный“ Ватто».

Неделя современного искусства привела в том числе к образованию «Группы пяти» (Grupo dos Cinco), в которую входили художницы Анита Малфатти и Тарсила ду Амарал и писатели Мариу ди Андради, Освалд ди Андради и Менотти дель Пиккья. Пока большинство участников Недели почти в буквальном смысле «не понимало, что происходит» (например, график Антониу Паим Виейра принял участие в фестивале буквально «смеха ради»), это неформальное объединение уже осознавало, какие перед бразильским модернизмом стоят цели. Одной из них было создание подлинно бразильской литературы, подлинно бразильского искусства, подлинно бразильской музыки.

В 1926 году Мариу ди Андради выпустил сборник стихов «Ромб цвета хаки» («O Losango Cáqui») и сборник рассказов «Первый этаж» («Primeiro Andar»). 1926 год также считается годом сочинения единственного музыкального произведения, которое написал Мариу ди Андради – песни «Разбитая гитара» («Viola Quebrada»). В 1927 году выходит поэтическая книга «Клан жабути» («Clã do Jabuti»). В том же году Мариу ди Андради надолго покидает свой любимый город, чтобы отправиться в путешествие по Бразилии: «по Амазонке до самого Перу, по [реке] Мадéйре до самой Боливии, по [реке] Маражó до самого „не хочу“». В поездке он ведет дневник, который будет опубликован посмертно лишь в 1976 году под названием «Турист-ученик» («O Turista Aprendiz»). Это путешествие – погружение в родную страну, и оно найдет отражение в романе «Макунаима», который будет опубликован в 1928 году и немедленно станет практически культовым.

С конца 1928 по начало 1929 года Мариу уезжает на север Бразилии, чтобы исследовать народную культуру этого региона. На этот раз им движет интерес уже познавательный, а не только сентиментально-творческий.

Год спустя, в 1929 году, Мариу ди Андради поссорился со своим другом и однофамильцем Освалдом. Возможным поводом к окончательному раздору послужила статья шутника Освалда «Мисс Макунаима» («Revista de Antropofagia», 26.06.1929), в которой тот под псевдонимом Отасилиу Алекрин рассказал о встрече с «мисс Макунаимой». Тем не менее отношения между друзьями-однофамильцами и так были не очень: уже в 1927 году Мариу написал стихотворение «Камень в огород плохого друга»: «Ты… может, ты и зовешь меня своим другом… / Потеряв мощь своих крыльев, / садишься на мои шипы и потом весело взлетаешь. / А больно всё равно мне. / Но я тебе больше не друг». Друзья так и не успели помириться.

В 1930 году Мариу ди Андради публикует сборник стихов «Конец всех бед» («Remate de Males») – книгу о танце и любви. В одном из стихотворений здесь снова появляется Макунаима в роли влюбленного демиурга.

Тридцатые годы для писателя стали весьма насыщенным и непростым периодом. Как и для страны. В 1930 году закончилась эпоха Старой республики и «политики кофе с молоком»: в результате военного переворота к власти пришел Жетулиу Варгас. Новая власть постепенно становилась всё более и более авторитарной; уже в 1933 году Мариу ди Андради в письме другу жаловался на цензуру. «Жителям Сан-Паулу запрещают грустить!» – так он прокомментировал поправки, которые цензор внес в его газетную статью, удалив фрагмент о том, что городским жителям может быть грустно.

Происходит и окончательный раскол модернистского движения: больше нет ни «пау-бразил», ни «антропофагии», снова каждый сам за себя. Модернисты националистического крыла с Плиниу Салгаду (Plínio Salgado, 22.01.1895 – 08.12.1975) во главе всерьез подошли к созданию фашистской партии интегрализма. Бывший друг Мариу, Освалд ди Андради, вступил в коммунистическую партию, в которой оставался до 1945 года. Сам Мариу активной политической борьбой не занимался, но и не стеснялся в выражениях относительно действующей власти.

Тем не менее в 1934 году мэр Сан-Паулу Фабиу Праду предложил Мариу организовать и руководить только что созданным городским департаментом культуры. Писатель предложение принял, несмотря на опасение стать «преступником совести». Среди ключевых результатов его работы – организация библиотечных каталогов и фольклорная экспедиция по северным штатам Бразилии в первое полугодие 1938 года. Экспедиция стала последним «государственным» проектом Мариу ди Андради: в том же 1938 году, после очередного переворота, позволившего Жетулиу Варгасу остаться у власти и провозгласить авторитарное «Новое государство» (Estado Novo), в правительстве Сан-Паулу произошли перестановки, и новый глава города уволил многих сотрудников департамента, в том числе его руководителя. Мариу перебрался в Рио-де-Жанейро к своему другу, поэту Карлосу Друммону ди Андради (Carlos Drummond de Andrade, 31.10.1902 – 17.08.1987), где, по свидетельствам близких, «чахнул от боли, гнева и отчаяния».

В родной и любимый город писатель вернулся в 1942 году. Тогда же он опубликовал в газете «Эстаду ди Сан-Паулу» (O Estado de S.Paulo) серию эссе в честь двадцатилетия Недели современного искусства. Пишет он теперь мало; выходят его стихи, написанные в тридцатые годы. В 1944 году он начал писать большую поэму «Размышления о Тьетé» («Meditação sobre o Tietê»), посвященную реке, на которой стоит город Сан-Паулу. Двадцать пятого февраля 1945 года Мариу ди Андради умер от сердечного приступа, так и не закончив своего последнего произведения.

Официальной реакции на смерть писателя не было: власти недолюбливали его за то, что он недолюбливал их. В 1954 году умер Жетулиу Варгас; год спустя вышло полное собрание стихотворных сочинений Мариу ди Андради, а в 1960 году имя писателя было присвоено сан-паульской муниципальной библиотеке. Мариу ди Андради постепенно становился ключевой фигурой сан-паульской – и бразильской литературы.

Как уже было сказано, единственной настоящей любовью Мариу был город Сан-Паулу. К людям он испытывал скорее «платоническую дружбу», как сам признавался в переписке с Мануэлом Бандейрой. Писатель не был женат, у него не было детей. Почти всю жизнь он прожил с матерью на улице Аурора в центре города.

VI

Переводчик выражает благодарность Екатерине Хованович, Александру Ливерганту, Наталье Вихревой, Анастасии Моисеевой, Марии Надъярных, Григорию Прутцкову, Юстине Ярмулович, Бруну Гомиди, Арлети Кавальер, Веллингтону Бужокасу, Эдуарду Наварру, Жуану Ларе Ганансе, Людмиле Романовской, своим родителям – всем этим хорошим людям за профессиональную помощь и дружескую поддержку.

Прелюбопытнейшее предисловие

Макунаима, герой, у которого нет характера

Глава 1

Появление Макунаимы

В дебрях девственного леса родился Макунаима, герой нашего народа. Был он черный-пречерный, дитя страха ночного. И вот как он родился: наступила такая тишина, что ничего не было слышно, кроме бормотанья великой реки Урарикоэры; оттого-то женщина из чернокожего племени тапаньюмас родила ребенка-замухрышку. Этого-то ребенка и назвали Макунаимой.

С самого детства мальчуган творил ужасные вещи. Заговорил он только в шесть лет. До этого стоило к нему обратиться, а он огрызался:

– Ай, как же лень!

И больше ни слова от него не добьешься. Он не слезал с подвешенной в углу хижины люльки из ходячей пальмы да всё смотрел, как другие работают. Двое его братьев, старик Маанáпе и Жигé, мужчина в самом расцвете сил, тоже работали. А сам Макунаима муравьев давит и головы им отрывает. Вообще-то из люльки он не вставал, но стоило ему почуять деньги, как он немедленно топал на запах, чтобы и себе пятачок урвать. И еще он очень оживлялся, когда семья в полном сборе отправлялась на речку купаться, все голенькие. В речке он беспрестанно нырял, и тогда женщины весело взвизгивали. В той речке, говорят, водятся крабики, которые то и дело норовят ущипнуть девушек своими клешнями. А когда в деревне какая-нибудь девчушка хотела с ним поиграть, он хватал ее за прелести, и девчушка убегала. Мужчинам он плевал в лицо. Но притом уважал старших и прилежно посещал мурýа, порасэ, торэ, бакорорó, кукуйкóгуэ – вот эти все религиозные танцы и обряды племени.

Когда приходило время спать, он забирался в свою люльку да каждый раз забывал пописать. А потому как гамак матери находился как раз под люлькой, герой сливал свой кипяток прямиком на старуху, так что все москиты до утра разлетались, и можно было спокойно спать. И тогда засыпал, и снились ему дурные слова, невиданные непристойности, и от восторга он дрыгал в воздухе ногами.

В своих полуденных разговорах женщины неизменно обсуждали проделки героя. Они весело смеялись, повторяя, что «острый шип с детства колется». А во время одного ритуала главный колдун царь Нагó произнес речь, в которой торжественно объявил, что герой очень умен.

А когда исполнилось ему шесть лет, дали ему напиться из колокольчика, он на язычок колокольчика посмотрел, да и почувствовал, что у самого язык без костей, так и заговорил, как все. Тогда он сказал матери, чтобы она бросила чистить маниок и отвела его погулять в лес. Мать идти не захотела, потому что маниок сам себя не почистит. Макунаима тогда весь день и всю ночь ныл и хныкал. А поутру, еще затемно, он открыл правый глаз, чтобы не пропустить то мгновение, когда мать начнет дневную работу; и, когда она встала, он проснулся совсем, открыл оба глаза и сказал ей бросить плести корзину и отвести его в лес погулять. Мать отказалась, потому что корзина ведь сама себя не сплетет. Зато тут подвернулась невестка, жена Жиге, – ее и снарядила мать погулять с сыном. Жена Жиге была очень молода, а звалась Софарá. Она с опаской подошла к малому, но на сей раз Макунаима был тих и спокоен и никаких прелестей трогать не собирался. Девушка посадила ребенка на спину и отнесла его к цветущей анинге, что росла на берегу реки. Вода была почти неподвижна и только нежно щекотала листья пальмы жавари. Здесь было красиво, бакланы и змеешейки летали над водой среди речной травы. Девушка опустила было Макунаиму на песок, но он принялся хныкать: мол, здесь муравьи! – и попросил Софару отнести его к холму, в лесную чащу. Девушка так и сделала. И как только она опустила малого на сухие листья, в заросли сыти, каладиума и коммелин, в один миг он ударился оземь и обернулся прекрасным принцем. И после этого они долго гуляли.

Когда они вернулись в хижину, девушка выглядела так, будто умаялась столько на спине дите таскать. Ведь герой немало с нею позабавился… Не успела она и положить Макунаиму в гамак, как Жиге вернулся с уловом рыбы и увидел, что подружка так за день ничего и не сработала. Жиге крепко задумался, поискал у себя клещей, а затем задал ей перцу. Софара приняла удары, не проронив ни слова.

Жиге, ни о чем не догадываясь, принялся поутру плести веревку из ананасной травы. Что тут непонятного: он увидел свежий след тапира и теперь хотел поймать зверя в ловушку. Макунаима попросил брата дать ему немного ананасной травы, но Жиге сказал, что это малышам не игрушка. Макунаима вновь ударился в плач, и от его воплей той ночью никто больше не уснул.

На следующее утро Жиге встал пораньше, чтобы доделать ловушку, и, увидев грустного мальчугана, сказал:

– Доброе утро, радость людская.

Но Макунаима только скуксился и отвернулся.

– Что ж ты не хочешь с братом поговорить?

– Я обиделся.

– Почему? Ты чего-то хочешь?

Тогда Макунаима вновь попросил дать ему ананасной травы. Жиге зло зыркнул на него, но всё же скомандовал жене, чтобы принесла мальчишке травы. Девушка так и сделала. Макунаима поблагодарил их и отправился к колдуну, чтобы тот свил ему веревку и хорошенько пропитал ее табачным дымом.

Когда всё было готово, Макунаима попросил мать оставить маниоковое пиво кашири настаиваться самостоятельно и отвести его в лес гулять. Старуха никак не могла бросить работу, но жена Жиге оказалась тут как тут, к вашим услугам. И отправилась в лес, неся малого на закорках.

Тогда она опустила его на сухие листья, на землю, где росли амаранты и бананы, и малыш мигом подрос и превратился в прекрасного принца. Он сказал Софаре подождать немного и что он тотчас же вернется забавляться, и отправился к месту, где тапиры ходили на водопой, чтобы поставить ловушку.

Вот возвращаются они поздненько с прогулки, а Жиге уже тоже пришел домой. Он поставил свою ловушку на след тапира в другом месте. А жена его за весь день опять ничего не сработала. Жиге весь пожелтел от злости и, прежде чем поискать клещей, сильно ее избил. Но Софара только сжала покрепче зубы и терпеливо выдержала взбучку.

На другой день, не успели еще первые лучи солнца залезть на верхушки деревьев, Макунаима уже всех разбудил жутким воем: несите! несите с водопоя зверя, которого я поймал!.. Но ему никто-никто не поверил, и все принялись за свою дневную работу.

Макунаима сильно рассердился и попросил Софару сбегать на водопой просто посмотреть. Девушка так и сделала – а когда вернулась, рассказала всем, что в самом деле в ловушке лежит огромный дохлый тапир. Всё племя отправилось за добычей, и все говорили, какой же малой умный. Когда Жиге вернулся с пустой ловушкой, все были заняты разделкой тапира. Он вызвался помогать. Когда стали раздавать, Макунаиме он не дал ни куска мяса, только одни кишки. Герой жутко разобиделся и задумал отомстить.

На другой день он попросил Софару отвести его погулять, и они остались в лесу до самой ночи. Стоило мальчику коснуться травы, как он тут же обернулся пылким принцем. Они принялись забавляться. Позабавившись три раза кряду, они побежали по лесу, играя в разные игры. Сначала они играли в салки, потом кто кого защекочет, потом закапывали друг друга в песок, потом жгли на себе солому; много разных игр они перепробовали. Вот Макунаима схватил толстенный ствол резинового дерева и спрятался в воде в корнях пираньего дерева. Когда прибежала Софара, он ударил ее по голове стволом, раскроив ей темечко. Девушка упала к его ногам, содрогаясь от смеха. Тогда она схватила его за ногу. Макунаима томно застонал, не выпуская громадного ствола из рук. Тогда девушка откусила ему большой палец ноги. В ответ Макунаима, содрогаясь от доходящего до рыданий смеха, изрисовал ее тело кровью из ноги. Затем напряг мышцы, запрыгнул на лиану и в несколько прыжков оказался на самой высокой ветке пираньего дерева. Софара полезла за ним. Тонкая веточка, на которой притаился принц, наклонялась под его весом. Когда Софара тоже забралась на верхушку, они позабавились еще раз – почти вися в воздухе. После этого Макунаима захотел еще поиграть с Софарой. В могучем замахе он выгнул всё тело, но не рассчитал – ветка сломалась, и оба рухнули вниз, пересчитав все ветки, пока наконец не распластались на земле. Очухавшись, герой стал искать девушку, но ее нигде не было. Он подошел было к дереву – посмотреть, вдруг она зацепилась за какую-то ветку. Вдруг над собой, совсем рядом, он услышал ужасное мяуканье ягуара. Герой от страха шлепнулся на землю и закрыл глаза, чтобы не видеть, как его будут есть. Тогда раздался смех, а Макунаиме на грудь кто-то плюнул – это Софара в него и плюнула. Макунаима принялся бросать в нее камни, и, когда попадал, Софара вопила от возбуждения, вырисовывая своей плещущей кровью орнаменты на его животе. Наконец один из камней попал девушке по губам и выбил три зуба. Она спрыгнула с ветки и – бах! – приземлилась прямиком на героя, который обхватил ее всем телом, визжа от удовольствия. И они позабавились еще раз.

Уже утренняя звезда Папасéйя светила на небе, когда девушка вернулась домой, будто бы умаявшись столько дите на спине таскать. Но Жиге уже давно что-то заподозрил, а сегодня следил за ними в лесу и видел и превращение героя, и всё остальное. Жиге был дурак. Он разозлился. Он схватил хвост броненосца и вволю надавал им герою по заднице. С тех пор и зовут у нас хвостом броненосца плетку. Крик стоял такой жуткий, что ночь съежилась от страха, а птицы попадали на землю и превратились в камни.

Когда Жиге устал бить, Макунаима побежал на заросшую кустарником поляну, пожевал корень цереуса и вернулся жив-здоров. А Жиге отвел Софару к отцу и, воротясь, уснул, привольно развалившись в гамаке.

Глава 2

Взросление Макунаимы

Жиге был дурак, и на следующий день он явился, ведя за руку девушку. Это была его новая подружка, и звалась она Ирики. У нее была толстая тугая коса, похожая на початок маиса, в которой она прятала мышку; а еще она беспрестанно наводила красоту. Ирики красила лицо соком попугаевой пальмы и женипапу, а по утрам проводила по губам плодом асаи, так что они становились совсем пурпурными. Потом она смачивала губы соком кайенского лимона, и они оказывались совсем алыми. Тогда Ирики куталась в полосатую хлопковую накидку – черные полоски нарисованы соком пальмы акари, зеленые – соком пальмы татá; волосы она мазала соком гумирии, вот какая была красавица.

После того как съели пойманного Макунаимой тапира, на деревню чернокожих индейцев обрушился голод. Мужчины приходили с охоты с пустыми руками и рассказами о совершенно заброшенных живностью лесах. Иногда увидишь захудалого броненосца – да и тот померещился! А всё оттого, что Маанапе убил однажды на обед дельфина, и тогда жаба кунауарý по имени Марагвигáна, родоначальница всех дельфинов, стала чахнуть, вконец исхудала и сильно разозлилась. Она вызвала наводнение, которое уничтожило все запасы маиса. Есть было совсем нечего, закончились даже очистки маниока, и очаг теперь служил не для приготовления пищи, а только для обогрева. Ни кусочка не осталось, чтобы на нем пожарить.

Тогда Макунаима решил развлечься. Он рассказал братцам, что в реке водятся пиябы, жежý, бриконы, полузубки – все эти речные рыбы, так что надо скорей идти за ядовитой лианой тимбó, чтобы травить рыбу! Маанапе возразил:

– Да ведь тимбо давно как закончился весь.

Макунаима как ни в чем не бывало ответил:

– Рядом с той пещерой, где зарыт клад, я видел целые заросли тимбо.

– Ну пойдем, покажешь нам, где это.

И они пошли. Берега реки размыло, и в зарослях водяного ореха было не разобрать, где песок, а где вода. Маанапе и Жиге, оба в грязи с головы до ног, перескакивали с кочки на кочку, но то и дело – трах! – спотыкались и падали в незаметные из-за мутной воды ямы. И с истошными криками выскакивали, как ужаленные, из этих ям, прикрывая руками зад, чтобы уберечься от зловредных кандирý, которые норовили в него залезть. Макунаима вдоволь посмеялся, наблюдая за обезьяньими ужимками, с которыми братцы выискивали злополучные лианы. Сам он тоже прикидывался, что ищет тимбо, но с места не сходил, осторожно держался на одном островке. Когда братцы проходили мимо него, он сгибался в три погибели и стонал от усталости.

– Отдохнул бы, малой!

Тогда Макунаима уселся на порог реки и заколотил ногами по воде, отгоняя летающих насекомых. А их было много: кусачие мошки, мокрецы, арурý, комары, москиты, слепни, круглые мошки, мухи – все эти летающие насекомые непрестанно кружили над водой.

Когда уже дело близилось к вечеру, братцы вышли к Макунаиме злющие, ведь за всё это время они не нашли ни травинки тимбо. Герой испугался и как будто невзначай спросил:

– Ну что, нашли?

– Да ничего мы не нашли!

– А ведь я точно здесь видел тимбо. Тимбо тоже ведь жить хочется, что уж там… Он узнал, что мы за ним сюда идем, и спрятался под водой. Тимбо ведь тоже жить хочется, он тоже когда-то человеком был.

Братья подивились сообразительности мальчика и вернулись все втроем в хижину.

У Макунаимы от голода уже живот вовсю сводило. На другой день он сказал старушке-матери:

– Матушка, кто перенесет наш дом на холмик на том берегу? Кто дом перенесет? Ты закрой глазки, матушка, и спроси.

Старуха так и сделала. Макунаима попросил ее еще покуда не открывать глаз, а сам тем временем перенес всё: хижину, стрелы, корзины, мешки, фляги, сита, гамаки – на незатопленный открытый участок лесистого берега на холмике на том берегу реки. Когда старуха открыла глаза, Макунаима уже всё перенес, а еще там было много дичи, рыбы, спелых бананов, было еды вдоволь. Тогда она пошла собирать земляные бананы.

– Матушка, не сочти за дерзость, но куда ты рвешь столько бананов?

– Отнесу их твоему братцу Жиге с красавицей Ирики и братцу Маанапе, а то они, бедные, поди, голодают.

Макунаима страшно расстроился. Думал он, думал и наконец сказал старушке:

– Матушка, а кто перенесет наш дом на тот затопленный берег, кто перенесет? Ты спроси так, матушка, и глазки закрой.

Старушка сказала, как велел ей сын. Макунаима попросил ее еще покамест не открывать глаза, а тем временем перенес все их пожитки на залитый водой илистый лужок на том берегу. Когда она открыла глаза, всё уже стояло как раньше, как будто ничего и с места не сдвигали, да и сама хижина стояла рядом с хижинами братца Маанапе и братца Жиге с Ирики-красавицей. И животы вспухли от голода сильнее прежнего.

Тогда старуха не на шутку разозлилась. Она схватила героя на руки и отправилась прочь. Пройдя через весь лес, они очутились в бескрайнем поле, в степи, которая зовется Иудиным Пустырем. Долго она шла по этому полю, так далеко ушла, что уже было не видать леса, а самому полю конца-края нет, и ничего на нем не растет, не движется, только колышутся деревья кешью. Даже птичка-красноспинка, что умеет петь на разные голоса, не прилетает развеять тоску-печаль. Старушка положила малыша на поле, где он больше не мог расти, и сказала:

– Теперь уходит прочь от тебя твоя матушка. Ты останешься здесь, на пустыре, и больше не вырастешь.

И ушла с глаз долой. Макунаима оглядел пустынную местность и почувствовал, что вот-вот заплачет. Но рядом никого не было, так что и плакать было нечего, – он и не стал плакать. Встал, собрался с духом и потопал вперед, перебирая кривыми ножками. Неделю брел он, не разбирая дороги и, наконец, встретил Куррупиру с его верным псом Медовиком, которые жарили мясо у своего дома. А Куррупира ведь живет на верхушке пальмы тукум и просит у людей прикурить. Макунаима спросил:

– Дедушка, не дашь ли ты мне мясца поесть?

– Что ж не дать, – ответил Куррупира.

Отрезал от своей ноги кусок, пожарил, дал мальчику и спросил:

– Что ж ты на пустыре-то делаешь, малой?

– Гуляю.

– Да ну!

– Ну да, гуляю…

Тогда Макунаима рассказал, как мать наказала его за то, что он зло поступил с братьями. И когда рассказывал про то, как он перенес дом с благодатных земель туда, где даже зверь не пробегал, заливисто расхохотался. Куррупира взглянул на него и пробурчал:

– Ты, малой, не мальчишка уже, ты не мальчишка… Так только взрослые поступают…

Макунаима поблагодарил Куррупиру и попросил его показать дорогу к деревне чернокожих индейцев. А Куррупира, он же хотел съесть героя, потому указал неверный путь:

– Ты иди вот здесь, мальчик-мужчина, прямо иди вот так, а как пройдешь вон тот пень, сверни налево, а там развернись и возвращайся – окажешься прямо под моими кокосами.

Макунаима пошел по дороге, которую указал ему Куррупира, но, когда увидел пень, почесал ногу, пробормотал:

– Ай, как же лень!.. – И пошел напрямик.

Куррупира ждал-ждал, а малой всё не возвращался… Тогда чудище взгромоздилось на оленя, который у него заместо коня, ударило его круглой ступней в бок и пустилось в погоню, покрикивая:

– Жаркое из моего мяса! Жаркое из моего мяса!

А мясо отвечало из живота героя:

– Что такое?!

Макунаима ускорил шаг и бегом помчался в кусты каатинги, но Куррупира гнал быстрее, и всё стремительнее и стремительнее сокращалось расстояние между чудищем и мальчуганом.

– Жаркое из моего мяса! Жаркое из моего мяса!

А мясо отвечало:

– Что такое?!

Малой в ужасе думал, что же ему делать. А в тот день была назначена лисья свадьба, и старушка Вей, Солнце, просеивала свой свет сквозь сито дождя. Макунаима увидал на дороге лужу, хлебнул мутной водицы и изверг мясо.

– Жаркое из моего мяса! Жаркое из моего мяса! – всё кричал Куррупира.

– Что такое?! – булькало мясо уже из лужи.

Макунаима нырнул в заросли и убежал.

Долго ли он шел, коротко ли, как вдруг услышал из-за большого муравейника голос, как будто какая старушка тихонько поет.

Пошел он на голос и увидел, что это старушка-агути делала маниоковую муку в типити – мешке, сделанном из листа пальмы жаситáры.

– Бабуль, не дашь ли мне поесть сладкого маниока?

– Конечно, – ответила старушка. Дала мальчику сладкого маниока и спросила: – А как же ты, внучок, оказался один в этих краях?

– Так, гуляю.

– Да что ты!

– Говорю же, гуляю.

Тогда Макунаима рассказал, как обманул Куррупиру, и громко расхохотался. Старушка-агути посмотрела на него пристально и прокартавила:

– Малой такого не сделает, внусек, малой такого не сделает… Такой басковитый и такой улодец… Но не беда, это я исплавлю.

Зачерпнула она, значит, полнехонек ковш кипящего ядовитого бульона и окатила им малого с ног до головы. Макунаима и ахнуть не успел, как был весь в горячем желтом соке, только на голову не попало – сумел ею вовремя дернуть. Герой чихнул, да так сильно, что шмякнулся оземь. Тогда он стал расти-крепнуть, пока не стал наконец ладно скроенным могучим парнем. А голова, на которую не попал бульон, так и осталась насовсем плоской с затылка и с сопливой детской физиономией.

Макунаима поблагодарил старуху за ворожбу и весело устремился в родную деревню. Ночь созвала всё жучиное царство, муравьи устлали землю, а в воздухе плясали повылезавшие из воды комары. Было жарко, как в гнезде, где насиживают яйца. Старушка тапаньюмас, мать героя, услышала доносившийся из серого далека голос сына и испугалась. Макунаима предстал перед ней с хмурым лицом и сказал:

– Мама, мне приснилось, что у меня выпал зуб.

– Значит, кто-то из родни помрет, – ответила старушка.

– Так и есть. Тебе жить одно солнце осталось. А всё потому, что ты меня родила.

На другой день братья ушли на рыбалку и охоту, старушка отправилась в поле, а Макунаима остался один с подружкой Жиге. Тогда он обернулся муравьем-резальщиком и укусил Ирики, чтобы сделать ей приятно. Но девушка отшвырнула муравья подальше. Тогда Макунаима обернулся помадным деревом урукý. Красавица Ирики радостно засмеялась, собрала зерна, вся разукрасилась, намазала лицо и всё прочее. Стала писаная красавица. Тогда Макунаима не вытерпел, вновь обернулся человеком и стал жить-поживать с подружкой Жиге.

Когда старшие братья вернулись с охоты, Жиге сразу понял, что его подружка ему изменила, но Маанапе сказал ему, что теперь Макунаима уже насовсем сделался взрослым парнем, причем очень крепким. Маанапе был колдун. Жиге глянул – в хижине было полно еды: были бананы, был маис, был сладкий маниок, был маисовый кисель, был кашири; было много рыбы – мапарá и каморинов, консервов из пакý, ламантина с маракуйей; были сахарные яблоки, плоды абиý, сапотиллы; была пасóка из оленины и свежее мясо акути – вот эти отменные яства и еще многие другие… Жиге решил, что поругаться с братом будет себе дороже, и оставил ему красавицу Ирики. Вздохнул, поискал у себя клещей и уснул, привольно развалившись в гамаке.

На другой день Макунаима, позабавившись спозаранку с красавицей Ирики, отправился погулять. Он прошел все заколдованное пернамбукское Царство Камней и у ворот города Сантарена увидел олениху, только что давшую потомство.

– То-то я на нее поохочусь! – воскликнул он и пустился в погоню. Олениха – раз! – и ускакала, но герой подхватил ее детеныша, который едва мог держаться на ногах, спрятался за толстым стволом москитного дерева и принялся щипать олененка, так что он истошно кричал. Мама олененка вся затряслась, выпучила глаза, встала как вкопанная, развернулась и быстро-быстро побежала обратно, наконец, остановилась напротив дерева, заливаясь горючими слезами. Тогда герой пронзил молодую мать стрелой. Она упала, недолго побрыкалась и, наконец, распласталась по земле. Герой гордился новой победой. Но когда он подошел поближе к оленихе и посмотрел на нее пристально, то не смог сдержать вопля ужаса. Не иначе как Аньянга наслал это наваждение… Это была вовсе и никакая не олениха, это была совсем даже старушка тапаньюмас, мать героя, это ее Макунаима убил, это она теперь лежала перед ним на земле, вся исцарапанная колючими листьями пальм и иглами громадных кактусов.

Придя в себя, герой первым делом отправился за братьями, и все втроем всю ночь плакали, пили пальмовое пиво олонити, ели рыбу, заедали каримáном из забродившего маниока, провожая мать. Рано утром они положили тело старушки в гамак и закопали его под камнем в месте, которое зовется Муравьиным Логовом. Маанапе, а он ведь был ученый – высший класс, сделал надгробную надпись. Вот такую:

Положенное время братья постились, Макунаима всё время поста героически жаловался на жизнь. Живот покойницы медленно распухал, пока, наконец, к концу сезона дождей не превратился в большой мягкий холм. Тогда Макунаима дал руку Ирики, Ирики дала руку Маанапе, Маанапе дал руку Жиге, и все вчетвером пошли бродить по свету.

Глава 3

Си, Мать Лесов

Однажды, заплутав в лесных тропах, шли они, вконец измученные жаждой, а поблизости ни речки, ни пруда, ни болотистого игапó. Даже сочный имбý, плод которого набирает вдоволь влаги, там не рос, а меж тем Вей, Солнце, проникнув сквозь листву, нещадно хлестала путников по спине. Они взмокли, как во время ритуала, все участники которого обмазываются с ног до головы пахучим маслом плодов пеки, но продолжали идти вперед. Внезапно Макунаима встал как вкопанный и вскинул руки, делая своим товарищам знак замолчать. Все замерли и не издавали ни звука, словно ночь настала. Ничего не было слышно, но Макунаима прошептал:

– Там что-то есть.

Мужчины оставили красавицу Ирики сидеть на корнях ходячего дерева сумаумы и наводить красоту, а сами стали осторожно продвигаться дальше. Вей уже устала бить своей жаркой плеткой, и через полторы лиги Макунаима оторвался от братьев и наткнулся на спящую женщину. То была Си, Мать Лесов. По ее иссохшей правой груди герой понял, что она принадлежит к племени одиноких женщин, зовущихся икамиáбами, что обитает на берегах озера Лунное Зеркало, которое находится рядом с рекой Ньямундá. Женщина была красивая, а ее тело, раскрашенное женипапу, было сплошь покрыто шрамами, истерзано пороками.

Герой прыгнул на нее, чтобы позабавиться. Но Си не хотела забав. Она взяла свое трезубое копье, а Макунаима схватился за нож. Жестокая была схватка! Вопли дерущихся разносились под листвой по всему лесу, а птички съеживались от страха. Ох и досталось же герою! Воительница разбила ему лицо в кровь и вдела копье ему в зад, а у самой ни царапинки. С каждым движением икамиабы герой только сильнее кричал и обливался кровью, так что птицы съеживались в ужасе. Наконец, почуяв, что ему крышка, потому что никак не одолеть ему икамиабу, герой пал на землю и стал отползать, крича братьям:

– Держите меня, а то я ее убью! Держите меня, а то я ее убью!

Братья тотчас подоспели и схватили Си. Маанапе связал ей руки за спиной, а Жиге древком толстого копья ударил по макушке. Тогда обессиленная икамиаба рухнула в заросли папоротника. Макунаима дождался, пока она перестанет шевелиться, и позабавился с Матерью Лесов. Тогда слетелись аратинги, зеленокрылые ара, воробьиные попугайчики, туины, амазоны, нандайи – всевозможные попугаи от каждого попугайского племени, чтобы приветствовать Макунаиму, нового Императора Девственного Леса.

И братья продолжили путь с новой попутчицей. Они пересекли город Цветов, миновали реку Горя, прошли под водопадом Счастья, вышли на дорогу Наслаждений и, наконец, прибыли в рощу Радости, что находится в холмах Венесуэлы. Оттуда Макунаима и правил таинственными лесами, пока Си руководила женщинами, что орудуют трезубыми копьями.

Вольготно жилось герою. День-деньской он беззаботно давил кочевых муравьев-тайок и шумно прихлебывал фруктовую настойку пажуари, а то брал в руки кóчо и пел под журчание его струн, и леса нежно гудели, убаюкивая змей, клещей, москитов, муравьев и злых богов.

Ночью приходила Си, пахнущая древесным соком, окровавленная после битвы, и забиралась в гамак, который сплела из собственных волос. Они забавлялись и потом смеялись вдвоем весело.

Долго они смеялись, прижимаясь друг к другу. Си была такая ароматная, что у Макунаимы голова кружилась от слабости.

– Ну и ну! Какая же ты душистая, радость моя! – шептал он в наслаждении.

И еще сильнее принюхивался. Тогда такое блаженное изнеможение находило на него, что уж от сна глаза сами закрывались. Но Матери Лесов всё было мало, и тогда она запрокидывала гамак, так что оба оказывались сильнее прижаты друг к другу, и требовала еще забав. Полумертвый от сонливости, вконец измученный, Макунаима забавлялся лишь для того, чтобы не ударить в грязь лицом, но только женщина хотела весело посмеяться с ним, как он устало отмахивался:

– Ай, как же лень!..

И, отвернувшись, сладко засыпал. А Си хотела еще покуда забавляться… Звала его, дразнила… Но герой спал без задних ног. Тогда Мать Лесов брала трезубое копье и колола им своего дружка. Макунаима вскакивал, бешено смеялся и вертелся от щекотки:

– Хватит, прекрасная!

– А вот и не хватит!

– Дай поспать, солнышко…

– Давай позабавимся.

– Ай, как же лень!..

И они еще забавлялись.

Но в те дни, когда Император Девственного Леса особенно налегал на пажуари, Си несладко приходилось с таким пьяницей. Только начнут свои забавы, а герой уж и забыл, чем занят.

– Ну же, герой!

– Ну же что?

– Чего ты остановился?

– Остановился что?

– Ну вы поглядите, мы тут забавляемся, а он останавливается в самом разгаре!

– Ай, как же лень…

В такие дни Макунаима был не на коне. Поуютнее устроившись в мягких косах подруги, он сладко засыпал.

Тогда Си прибегала к хитроумному приему, чтобы оживить героя. Она бежала в лес нарвать огненной крапивы, а вернувшись, натирала ею ствол героя и свою ямочку. И Макунаима уже буквально горел желанием, как могучий лев. А Си – как львица. И оба забавлялись и забавлялись, охваченные пылкой страстью.

В бессонные ночи забавы становились еще более изобретательными. Когда горючие звезды проливали на землю невыносимо палящее раскаленное масло, лес был словно в огне. Даже птицам не спалось на маисовых полях. Они вертели головой, перелетали с ветки на ветку и – о чудо из чудес – от их нескончаемого щебета, не дававшего спать, казалось, что наступил черный-пречерный рассвет. Гул стоял немыслимый, все запахи усиливались до невозможности, а от жары и вовсе деться было некуда.

Макунаима с размаху шлепал по гамаку, и Си улетала из него прочь. Тогда она просыпалась, поднималась над гамаком и прыгала на героя. Так они и забавлялись. А затем, полностью разбуженные желанием, придумывали новые способы забав.

Шести месяцев не прошло, как Мать Лесов родила краснокожего младенца. Пришли славные мулатки из Баии, из Ресифи, из Риу-Гранди-ду-Норти и из Параибы и вручили Матери Лесов красивый яркий красный бант, ведь она теперь была главной на всех рождественских празднествах. Потом они отправились, довольные и веселые, обратно, танцуя на ходу, и их сопровождали футболисты, жулики, юные бездельники, и вся эта золотая молодежь пела серенады. Макунаима, как положено по обычаю, месяц отдыхал, а вот поститься отказался наотрез. Малыш родился плоскоголовым, а из-за Макунаимы его голова становилась еще более плоской, потому что отец то и дело трепал малыша по макушке, приговаривая:

– Сынок, подрастай скорей, поедешь в Сан-Паулу и заработаешь кучу денег.

Все икамиабы души не чаяли в краснокожем ребенке и при первом омовении положили в реку все свои драгоценности, чтобы малыш всегда был богат. Они послали в Боливию за ножницами, а когда ножницы прибыли, воткнули у изголовья люльки, ведь иначе придет Тутý-Марамбá и высосет у ребенка через пупок всю кровь, а у Си откусит большой палец на ноге. Пришел Туту-Марамба, увидел ножницы и промахнулся – облизал дырку от ножниц и ушел восвояси. Теперь с малыша никто глаз не спускал. Послали в Сан-Паулу за знаменитыми шерстяными ботиночками, что делает дона Áна Франсиска ди Алмéйда Лéйти Морáйс, и в Пернамбуку за кружевными чулками «Альпийская роза», «Цветок Гуабирóбы» и «По тебе страдаю», сшитыми руками доны Жоакины Лейтóн, известной как Горбатая Ворчунья. Они цедили сок лучших тамариндов из садов сестер Лóру-Виéйра в Óбидус и давали ребенку с этим соком лекарство от глистов. Счастливая, мирная жизнь!.. Но однажды в хижину Императора влетел мрачный филин и залаял по-лисьи, предвещая беду. Макунаима затрясся от ужаса, отогнал москитов и еще крепче приналег на настойку, чтобы и страх тоже отогнать. Пил он, пил, напился и всю ночь проспал. Тогда пришла черная змея мусурáна и принялась сосать единственную живую грудь Си, ни капли молока не оставила. А Жиге так и не удалось подоить ни одной из икамиаб, и оставшийся без кормилицы малыш сосал-сосал на следующий день материнскую грудь да отравился и помер.

Ангелочка положили в каменный гробик в форме угольной черепахи-жабути, а чтобы блуждающие огни не выели ему глазки, его закопали прямо посередине деревни под песни, пляски и пажуари.

После церемонии всё еще нарядная спутница Макунаимы сняла с себя великолепный талисман-муйракитáн, отдала его Императору и поднялась по лиане в небо. Там Си живет и по сей день, не боясь муравьев, гуляет в прекрасных нарядах и не снимает украшений. Она вся светится, она стала звездой. Теперь она – Бета Центавра.

На другой день Макунаима отправился навестить могилу и увидел, что из тела его сына родилось деревце. О растении тщательно заботились, и выросла из него гуаранá. Из растертых плодов ее делают лекарство от многих болезней, а также напиток, который спасает от жары, что насылает Вей, Солнце.

Глава 4

Змей, который стал Луной

На другой день герой встал ранехонько и, снедаемый тоскою по незабвенной Си, проколол себе нижнюю губу и вставил в это отверстие талисман, как того требует обычай. К горлу его подступил большущий ком. Он быстро собрал братьев, они попрощались с икамиабами и пустились в путь.

Долго они блуждали по всем этим лесам, которыми теперь правил Макунаима. Повсюду его ждали почести и, где бы он ни появлялся, его сопровождала свита из красных попугаев ара и зеленых попугаев нандайя. Долгие ночи, полные горькой тоски, герой проводил на верхушке дерева асаи, среди плодов, пурпурных, как синяки на его душе. Там сидел он, всё смотрел в небо, на красавицу Си, и всё стонал: «Треклятая!»… Тогда совсем невыносимо и горько ему становилось, и он взывал к добрым богам, напевая длинные протяжные песни…

Руда, Руда!

Ты, что иссушаешь дожди,

Сделай так, чтобы ветры моря-океана

Ворвались на мою землю

И тучи прогнали прочь,

И тогда треклятая моя станет

Светить ярко в ясном небе!..

Укроти воды всех рек,

Чтобы я, в них купаясь,

Мог забавляться с моею треклятой,

А она бы в них для меня отражалась!..

Так он пел. А затем слезал с дерева и рыдал на плече Маанапе. Жиге, всхлипывая от печали, подкладывал хворосту в огонь, чтобы герой не замерз. Маанапе, глотая слезы, взывал к белочке Акутипурý, сове Мурукутутý, жабе Дукукý – ко всем этим хозяевам сна, приговаривая так:

Белочка-агути,

Дай своего сна кусочек

Макунаиме,

Ведь он грустит сильно очень!..

Потом он искал у героя клещей и убаюкивал его. Герой расслаблялся, успокаивался и крепко засыпал.

На другой день путники вновь отправлялись в глухие леса. И неотрывно следовала за Макунаимой свита красных ара и нандайя.

Шли они, шли, и вот однажды ранним утром, когда заря только-только начинала прогонять темноту, они услышали далекий девичий плач и отправились разузнать, в чем дело. Шли они полторы лиги и, наконец, увидели скалу, плачущую горючими слезами водопада. Макунаима спросил у скалы:

– Ты плачешь? Почему?

– Потому, что кончается на «у»!

– Расскажи, в чем дело.

И скала рассказала, что с нею приключилось.

– Да будет вам известно, что я дочь вождя МешоМешойтики, что на наречии моего племени означает Ползучка-Ползунок, а сама зовусь Найпи. Я была самой красивой девушкой племени, и все вожди соседних племен хотели спать в моем гамаке и отведать моего мягкого тела. Но когда они приходили ко мне, я кусала и пинала их ногами того ради, чтобы проверить их силу. Ни один не выдержал, и все они отправились несолоно хлебавши восвояси.

Мое племя находилось под игом черного змея Капéя, что живет в глубокой темной пещере вместе с большими муравьями. Каждый год в ту пору, когда деревья ипé, растущие на берегу реки, покрывались желтыми цветами, змей приходил в деревню выбрать невинную деву, которая должна была ночевать с ним в его набитой скелетами пещере.

Тем утром, когда мое тело впервые заплакало кровью, требуя мужской силы, на плетеные пальмовые листья моего шалаша сел филин и прокричал страшным голосом, а потом пришел Капей и выбрал меня. Деревья ипé переливались желтым блеском, все эти цветы упали на плечи плачущего воина Тицатэ, который служил моему отцу. В деревню пришла печаль, подобная полчищам черных муравьев, и стало тихо так, что самой тишины не было слышно.

Когда старый колдун вновь вынул из ямы ночную тьму, Тицатэ собрал все упавшие цветы и пришел с ними к моему гамаку в последнюю мою свободную ночь. И тогда я укусила Тицатэ.

Кровь брызнула фонтаном из прокушенного запястья, но юноша не обратил на это никакого внимания, а лишь издал любовный стон и заполнил мне рот цветами, так что я не могла больше кусаться. Тицатэ забрался в гамак, и Найпи служила Тицатэ.

Когда мы позабавились, позабыв самих себя от наслаждения, в лужах крови и на ковре из цветов муравьиного дерева, мой покоритель взвалил меня на плечо, положил меня в лодку, привязанную в потайной заводи, и мы пустились по Буйной реке, убегая от черного змея.

На другой день, когда старый колдун вновь спрятал ночь в яму, Капей пришел за мной в деревню и увидел только пустой окровавленный гамак. Он грозно заревел и бросился за нами в погоню. Он мчался всё быстрее и быстрее, уж мы слышали прямо за нами его рев, вот он уже почти догнал нас, и, наконец, воды Буйной реки поднялись до небес, раскачавшись от движений черного змея.

Тицатэ от изнеможения уже не мог грести, много крови вытекло из запястья, куда я его укусила. Потому мы не могли больше убегать. Капей схватил меня, перевернул, погадал на яйце и увидел, что я уже служила Тицатэ.

Он, наверное, хотел весь мир порешить от злости… Он обратил меня в этот камень, а Тицатэ бросил на берег реки, превратив его в цветок. Вон там растет он, у самого берега, там, в воде, вот он! Это вон та прекрасная понтедерия, вот она машет мне своими листочками. Ее пурпурные цветы – капли крови от моего укуса, кровь эту я заморозила холодом моего водопада.

Капей живет подо мною, беспрестанно проверяя, действительно ли я забавлялась с воином. Да, забавлялась! И я буду плакать на этом камне до конца нескончаемого и тосковать по моему воину Тицатэ…

Падающая вода прервала свой рассказ. Слезы брызгали на колени Макунаимы, и он, задрожав, всхлипнул.

– Ка… кабы… кабы я встретил сейчас че-черного змея, я бы убил его на этом самом месте!

Тогда все услышали громогласный рев, и из воды появился Капей. А Капей – это был черный змей. Макунаима принял грозный вид, светясь геройством, и пошел на чудище. Капей разверз пасть и изверг целую тучу больших ос. Макунаима отчаянно бился и убил их всех. Тогда чудище размахнулось и ударило хвостом с погремушками, но в то же мгновение героя укусил за пятку муравей-древоточец, он согнулся от боли, и тяжеленный хвост змея пролетел над Макунаимой и ударил самого Капея по голове. Тогда чудище заревело громче и попыталось ударить героя в бок. Тот лишь подвинулся, схватил булыжник, размахнулся и – трах! – снес змею голову.

Тело змея унесло потоком, а голова, выпучив огромные ласковые глаза, катилась к своему победителю, чтобы поцеловать ему ноги. Герой испугался и вместе с братьями рванул в лес.

– Иди ко мне, птенчик мой, иди ко мне! – звала голова.

Братья припустили сильней. Пробежав полторы лиги, они обернулись. Голова Капея всё еще катилась за ними. Они вновь пустились бегом, а когда устали так, что не могли уже больше бежать, забрались на дерево бакупари, что растет на берегу реки, и решили ждать, пока голова минует их. Но голова остановилась у подножия дерева и попросила плодов бакупари. Макунаима потряс дерево. Голова собрала упавшие плоды, съела их и попросила еще. Жиге сбросил несколько плодов в реку, но голова наотрез отказалась заходить в воду. Тогда Маанапе изо всех сил размахнулся и забросил один плод далеко-далеко; пока голова катилась за ним, братья спустились с дерева и задали стрекача. Бежали они, бежали и через полторы лиги увидели дом, где жил Хананейский бакалавр. Старик сидел у дверей дома и изучал старинные документы. Макунаима сказал ему:

– Как дела, бакалавр?

– Не так плохо, безвестный странник.

– Дышим свежим воздухом, да?

– C'est vrai, как говорят французы.

– Ладно, до скорого, бакалавр, а то мне бежать надо.

И братья вновь пустились бегом. В один миг они оставили позади ракушечные холмы Капутéры и Моррéти. Впереди стоял бесхозный дом. Они ворвались внутрь и крепко-накрепко закрыли дверь. Отдышавшись, Макунаима заметил, что потерял талисман, и не на шутку опечалился, ведь это было единственное, что у него оставалось в память о Си. Он было отправился обратно искать камень, но братья не пустили героя. Вскоре прикатилась голова: трах-тарарах! – заколотила она в дверь.

– Что такое?

– Откройте дверь и впустите меня!

Кайман – и тот не открыл, а наш герой и подавно. И голова не смогла войти. Макунаима же не знал, что голова теперь была в его власти и не могла причинить ему зла. Голова ждала долго-долго, а не дождавшись, стала размышлять, чем ей теперь обернуться. Станет водой – выпьют, муравьем – раздавят, комаром – прихлопнут, поездом – с рельсов сойдет, рекой – на карте отметят… И порешила так: «Стану Луной». Тогда она крикнула:

– Откройте дверь, я хочу кой-чего взять с собою!

Увидев, что дверь не открывают, Капей стал горько жаловаться. Пришел тарантул, спросил, отчего змеиная плачет голова. Та ответила, что хочет подняться в небо.

– Нить мою Солнце спалит, – ответил папаук-великан.

Тогда голова созвала черных птиц, и стало темным-темно, как ночью.

– Нити моей в ночи не увидать, – сказал папаук-великан.

Голова отправилась в Анды за калебасом холода, принесла его и сказала:

– Ты капай по капле каждые полторы лиги, нить и побелеет от инея. В путь?

– Что ж, в путь.

Паук принялся плести нить и расстилать ее по земле. С первым порывом ветра невесомая нить взмыла в небо. Тогда папаук-великан поднялся по ней и капнул инеем. И пока он плел нить еще выше, нижняя часть стала белой-белой. Тогда голова воскликнула:

– Прощайте, люди добрые, я в небо ухожу!

И стала, поедая нить, подыматься к бескрайним небесным полям. Братья открыли дверь и смотрели, не отрывая глаз. А голова всё поднималась и поднималась.

– Ты и в самом деле в небо отправляешься, голова?

– Угу, – промычала она, ведь она цеплялась зубами за нить и не могла открыть рта.

Когда рассвет был уже совсем близко, черный змей Капей поднялся на небо. Он изрядно растолстел, ведь столько паутины съел, и побледнел от изнеможения. Он сильно потел, и пот его падал на землю свежей росой. Луна так холодна именно оттого, что Капей ел ледяную паутину. Капей когда-то был черным змеем, а теперь он – лунная голова в бескрайних небесных полях. С тех пор тарантулы плетут свою паутину ночною порой.

На другой день братья сбегали на берег реки, искали-искали, но тщетно: нигде не было талисмана. Они спросили всех живых существ: черепаху аперéму, мартышку игрунку, маленького броненосца, ящерицу тегу, водяных и древесных скорпионовых черепах, огромную осу тапиукáбу, ласточку, кукушку, дятла, чачалаку, кассика, птичку, что кричит «Таáн!», и ее подружку, что кричит «Таин!», ящерку, что спорит с мышью, рыбу паку, рыбу тукунарé, рыбу арапаиму, рыбу куримату, птицу ибиса, птицу йерерé – всю эту живность; но никто ничего не знал. Тогда братья вновь отправились в путь по дорогам империи. Тяжело давили на сердце тишина и отчаяние. Макунаима то и дело останавливался как вкопанный, думая о треклятой… Как он по ней скучал! Время точно остановилось. Он непрерывно плакал. Слезы, скатывающиеся по детским щекам героя, орошали волосы, что росли на его груди. И он то и дело качал головой и вздыхал:

– Мочи нет, братцы! Сердцу первой любви не забыть – только как же без любимой быть?

И шел дальше. И везде, где он проходил со своей свитой из разноцветных попугаев, ему воздавали почести.

Однажды герой прилег в теньке, пока братья ловили рыбу; мимо проходил Чернокожий Пастушок, приемный сын Девы Марии, которому Макунаима молился каждый день. Он сжалился над несчастным и решил помочь ему – послал ему птичку-невеличку уирапурý. Герой услышал беспокойный щебет, и птичка села ему на колено. Макунаима замахнулся и отогнал ее. Но минуты не прошло, как он снова услышал щебет, а птичка села ему на живот. А Макунаима больше и ухом не повел. Тогда птичка сладко запела, и Макунаима понял всё, что она пела. А пела она о том, что несчастный Макунаима потерял муйракитан на берегу реки, поднимаясь на дерево бакупари. Но печалиться не стоит, пела птичка уирапуру, потому что муйракитан проглотила речная черепаха, а рыбак, который ее поймал, продал зеленый камень перуанскому купцу по имени Венцеслáв Пьéтро Пьéтра. А разбогатевший хозяин талисмана остановился в роскошном имении в Сан-Паулу, громадном городе, что ласкают воды потока Тьетé.

Пропев всё это, птичка хвостиком махнула и упорхнула прочь. Когда братья вернулись с рыбалки, Макунаима объявил им:

– Шел я по дороге, ловил зверя на приманку, и вдруг у меня в боку защекотало. Я хлопнул – а там уховерточка, она-то мне всю правду и рассказала.

И Макунаима рассказал братьям, где находился талисман, и объявил, что собирается отправиться в Сан-Паулу на поиски этого Венцеслава Пьетро Пьетры, чтобы забрать у него похищенную драгоценность.

– …И пусть на этом самом месте сделает себе гнездо гадюка, если я не верну муйракитан! Хотите, братья, идите со мной, не хотите – лучше одному, чем вместе с кем попало! Ну, я-то упертый, как жаба, и если что-то мне в голову пришло, то я уж буду стоять на своем. Да, я отправлюсь, чтобы просто проверить, правду ли говорит птичка уирапу… то есть – тьфу! – уховертка.

После таких речей Макунаима звучно рассмеялся, представив, как он разыграл птичку. Маанапе и Жиге решили отправиться с ним вместе, хотя бы потому, что за героем нужен был глаз да глаз.

Глава 5

Пьяйман

Едва забрезжил день, Макунаима прыгнул в камышовую лодку и вмиг домчался до устья реки Риу-Негру, чтобы оставить свою совесть на острове Марапатá. Повесил ее высоко-высоко – на самую верхнюю колючку десятиметрового кактуса, чтобы не сожрали муравьи. Тогда он вернулся обратно, где его уже дожидались братья, и все трое отправились к левому берегу Солнца.

Много разных приключений у них было, пока они шли через каатинги, реки, ручьи, дремучие чащи, пустоши, ущелья, поля белой глины, девственные леса и чудеса сертанов. Макунаима шел с братьями к Сан-Паулу. За все свои прошлые подвиги и свершения герой не накопил ни сентаву, но в глубоких гротах Рораймы были спрятаны сокровища, унаследованные от икамиабы-звезды. Из этих сокровищ Макунаима выделил для путешествия ни много ни мало сорок раз сорок миллионов зерен какао – исконной монеты этих мест – и соорудил из них тьму-тьмущую судов. И величественно и красиво двигалось по реке Арагвáйе это воинство из двухсот каноэ, соприкасаясь бортами, и, как одну большую стрелу, держала их река в своей руке. А впереди Макунаима стоя плыл в своем каноэ и, прищурившись, высматривал город вдали. Он размышлял, кусая пальцы, которые все покрылись бородавками – ведь он то и дело указывал на звезду Си. Братья гребли, отгоняя москитов, и с каждым ударом весел зерна какао сталкивались друг с другом, оставляя на коже воды шоколадный след, в котором весело сновали и угощались камуатá, белобрюхие пирапитинги, позолоченные дорады, красноголовые пираканжубы, чернобокие уарý, каменные сомы бакý и другие речные рыбы.

Как-то раз Вей, Солнце, вылила на братьев столько жару, что пот на их телах стал плотным, словно чешуя, и тогда Макунаима решил, что неплохо бы наконец помыться. Но в реке искупаться было нельзя, ведь в ней жили прожорливые пираньи, которые выпрыгивали из воды на несколько метров, чтобы откусить друг от друга кусок пожирнее. Тогда Макунаима увидал посреди реки скалу, а в ней – пещеру, полную воды, да такую громадную, точно это был след какого-нибудь великана. К этой-то скале они и пристали. Герой долго бегал по краю пещеры, кричал, что вода холодная, но наконец окунулся и вымылся целиком. А вода в пещере была волшебная – ведь сама пещера была не что иное, как след, оставленный колдуном Сумé, когда он в обличье святого апостола Фомы проповедовал Иисусово Евангелие бразильским индейцам. Когда герой вышел из воды, кожа его стала белой, волосы – светлыми, а глаза – голубыми, вода смыла с него всю черноту. И уже никто не разглядел бы в нем сына черного-пречерного племени тапаньюмас.

Увидев такое чудо, Жиге, недолго думая, бросился в след от ноги Суме. Но вода в нем была уже грязная от черноты героя, и сколько яростно Жиге ни тер свое тело, сколько ни окунался, сколько ни плескал на себя воду, чернота полностью не сходила, и он стал цвета только что отлитой бронзы. Макунаиме стало жаль брата, и он бросился утешать его:

– Смотри-ка, братец Жиге, ты хоть белым не стал, но чернота ушла, да и лучше гнусавым быть, чем без носа жить.

Тогда мыться полез Маанапе, но Жиге успел расплескать почти всю волшебную воду. Оставалось только чуть-чуть на самом дне пещеры, и Маанапе смог вымыть только ладони и ступни. Потому он и остался черным, как настоящий сын племени тапаньюмас. Только ладони да ступни у него теперь красные, потому что он вымыл их в святой воде. Макунаима стал его утешать:

– Не злись, братец Маанапе, не злись, брат Господень Иуда Фаддей еще не так страдал!

Что за великолепное зрелище: на краю залитой Солнцем пещеры три брата – белый, красный и черный – горделиво стоят голышом и смотрят вдаль. Все жители речных зарослей собрались поглазеть: черный кайман, красный кайман, желтобрюхий кайман, гигантский крокодиловый кайман – все эти кайманы подняли над водой и вытаращили свои каменные глаза. На ветвях инги, анинги, водяного ореха, трубного дерева, пальм и других растущих на берегу деревьев все сорок видов бразильских обезьян: сапажу, саймири, ревуны, коаты, толстые шерстистые обезьяны, бородатые красноспинные сáки, кайрáры – смотрели, брызжа слюной от зависти. А все разноцветные птицы: светлобрюхие, зеленокрылые, желтоногие, рыжегрудые, краснотелые-что-едят-ягоды-спелые, бледноголовые, крикливые, – все они в изумлении рты раскрыли да петь забыли. Макунаима рассердился не на шутку. Он звонко хлопнул себя по бокам и крикнул природе:

– Ну, что уставилась!

Тогда вся живность бросилась врассыпную, а трое братьев вновь отправились в путь.

И вот они уже шли по землям, омываемым потоком Тьетé. А в этих землях бурбон льется рекой, и традиционная монета здесь уже не какао, а называется так: деньги, медяки, конту, десятки, милрейсы, пятаки, червонцы, гроши, реалы, пятихатки, полтинники, железяки, цветные бумажки, звонкие, – и товар, которому ползерна какао красная цена, здесь не уступят и за двадцать тысяч зерен. Макунаима всерьез разозлился. Искать работу? Он, герой – и вдруг работать?..

– Ай, как же лень! – пробормотал он в отчаянии.

Он уже готов был отказаться от похода и вернуться обратно в места, где он был императором. Но брат Маанапе сказал так:

– Хватит уже упрямиться, братец! Мангровое дерево не скорбит по погибшему раку! – черт подери! – не переживай ты так, уж я всё улажу!

В штате Сан-Паулу он потратил часть казны на еду, а остальное разменял на Бирже на восемьдесят новеньких конту. Маанапе был колдун. Восемьдесят конту – не так уж много, но, хорошенько подумав, герой наконец сказал братьям:

– Спокойно. Мы уж как-нибудь с этим перебьемся, ведь коли хочешь коня вовсе без изъяна – ходи пешком.

На эти медяки Макунаима и жил.

И вот однажды темной холодной ночью братья добрались до громадного города Сан-Паулу, что раскинулся на брегах потока Тьетé, по которому ходят каноэ. И тут громко закричали, прощаясь с героем, императорские попугаи. И красочная разноцветная свита исчезла вдали, возвращаясь в свои северные леса.

Братья шли теперь по серраду, в котором повсюду росли пальмы инажá, оурикури, бакáба, мукажá, мирити, тукумáн, но вместо ягод и кокосовых орехов их кроны венчали перья дыма. С неба, белого от постоянного дождя, все звезды сошли на улицы города. Макунаима первым делом пустился на поиски Си. Эх! Ее не забыть ему никогда, ведь она была колдунья и знала, что гамак для забав, который она сплела из своих волос, навсегда оставит ее в памяти. Макунаима искал-искал, но на улицах и площадях встречались ему такие белые, такие белоснежные женщины, такие – просто ахнуть можно!.. У героя аж дух захватывало. Он себя забыл от сладострастия и такой красоты, прикасался к женщинам, приговаривая нежно: «Какие беленькие! какие нежненькие! маниокины дочери!» Наконец он отобрал трех и позабавился с ними на странном гамаке, который был поставлен на полу в хижине повыше гор в Паранагуá. А потом – ведь гамак был жесткий – он разлегся поперек на всех трех девушках. Эта ночь стоила ему четыреста медяков.

А утром герой понять ничего не мог. Он проснулся от криков диких зверей, доносившихся снизу, с улиц, и отскакивающих эхом от стен огромных хижин. А та обезьяна, что подняла его почти на крышу этого огромного сарая, в котором он уснул… Что за дивные звери! Какое великое множество хриплых бук, гигантских аистов, огромных говорящих макак, колдовских птиц и жар-змей на потайных тропах, в подземных ходах, на череде холмов, в которых были продырявлены отверстия, из которых выходило множество народу, и все белые-белые, вот уж точно маниокины дети!.. Герой ничегошеньки не понимал. А ведь женщины еще с ночи пытались, смеясь, втолковать ему, что макака – это никакая не макака, что называется она лифт и что это машина. А с утра они объяснили герою, что весь этот шум, гам, свист, крик, визг, топот, рычанье – совсем не то, что кажется, ведь это клаксоны, дверные звонки, свистки, моторы – и всё это машины. Пумы – это вовсе никакие не пумы, это форды, хапмобили, шевроле, доджи, мармоны – и это тоже машины. Муравьеды, жар-змеи, пальмы, на которых вместо плодов растет дым, – это грузовики, трамваи, светящаяся реклама, часы, фонари, радиоприемники, мотоциклы, телефоны, столбы линии электропередачи, заводские трубы… Это машины, и всё, что ни есть в городе, тоже машина и только машина! Герой молча слушал и мотал на ус. И иногда дрожал от страха. И вновь неподвижно сидел, машинально внимал в холодном оцепенении. Его охватило полное зависти уважение к этой поистине сильной богине, женственному Тупану, которого дети маниоки называли Машиной и песнь которой призывнее и громче, чем песни Матери Воды, а ведь она какие пузыри своим голосом по воде пускает.

И тогда герой твердо решил позабавиться с Машиной, чтобы стать императором сынов и дочерей маниоки. Но три девушки громко расхохотались над ним и сказали, что все боги – это всего лишь старые враки, что нет никаких богов и что с машиной не позабавишься, потому что не влезай – убьет. Машина – это никакой не бог, да и женских частей, которые так нравятся герою, у нее нет. Она создана людьми. Она движется от электричества, от огня, от воды, от ветра, от дыма, и люди пользуются силами природы. Даже кайман в такие сказки не поверил бы, а наш герой – и подавно. Он вскочил с кровати и с громадным размахом развел руки, стукнул – хлоп! – левым локтем по сгибу правой руки, энергично повертел правой ладонью в сторону трех девушек и отправился прочь. Говорят, именно тогда был придуман знаменитый обидный жест.

И герой поселился вместе с братьями в пансионе. От той первой ночи паулистанской любви у него весь рот покрылся белыми волдырями, и он постоянно стонал от боли. И никак это было не вылечить – до тех пор, пока Маанапе не стащил ключик от дарохранительницы и не дал его пососать Макунаиме. Герой пососал, облизал и тут же излечился. Маанапе был хороший колдун.

После этого Макунаима целую неделю не ел и не забавлялся, а только и думал о беспобедных сражениях маниокиных сынов с Машиной. Машина убивает людей, но люди при этом правят Машиной… В смятении он заключил, что маниокины сыны – бессильные хозяева машины, не знающей ни любви, ни отвращения, и что ни маниокины сыны, ни Машина не обладают тайным знанием, а иначе не мог объяснить себе все эти злоключения. Вот до чего довела его тоска. А однажды ночью, сидя с братьями на краю балкона, Макунаима объявил:

– В этой борьбе маниокиным сынам не победить Машину, а Машине не победить маниокиных сынов. У них ничья.

Больше он ничего не заключил, потому что еще не привык к длинным речам; но притом он начал потихоньку и путано, сбиваясь в собственных суждениях, размышлять о том, что Машина – это такой бог, над которым люди на самом деле не имеют никакой власти, потому что они не сделали из нее, например, понятную всем Иáру, но при этом она вот она, повсюду и всегда сопровождает человека. Во всей этой путанице ясно был виден один лучик света: это люди на самом деле были машинами, а машины были людьми. Макунаима громко расхохотался. Он стал вновь свободен и доволен, как слон. Тогда он обратил Жиге в машину-телефон, позвонил в кабаре и заказал лангустов и француженок.

На другой день он так утомился от буйных празднеств, что почувствовал страшную тоску. И вспомнил о муйракитане. Герой решил действовать быстро, ведь змею надо убивать с первого удара.

Венцеслав Пьетро Пьетра жил в прекрасном шатре посреди леса в конце улицы Мараньян с видом на Пакаэмбу. Макунаима сказал Маанапе, что пройдется дотуда, чтобы подружиться с Венцеславом Пьетро Пьетрой. Маанапе произнес речь, в которой показал нежелательность такого похода ввиду того, что у купца ноги пятками вперед, а если Бог его так пометил, то это уж неспроста. Наверняка злобная нечистая сила… Да уж не Пьяймáн-людоед ли он! Макунаима и слушать не захотел.

– А я всё равно пойду. Где меня знают, там меня любят, а где пока не знают – там знакомство будет!

Тогда Маанапе решил пойти вместе с братом.

За купеческим шатром росло высокое дерево Дзалаура-Йег, которое дает любые плоды: кешью, момбины, амбареллы, манго, ананасы, авокадо, жаботикабы, гравиолы, саподиллы, пальмовые ягоды, персики, питанги, гуажиру, что пахнет подмышками негритянки, – все эти плоды есть на этом дереве. Братья были голодны. Чтобы их не заметили лакомящиеся плодами птицы и звери, они соорудили на нижних ветвях дерева убежище из срезанных муравьями листьев. Маанапе наказал Макунаиме:

– Смотри, если запоет птица, не повторяй ее песни, братец, иначе плакали все мои советы!

Герой кивнул в знак согласия. Маанапе стрелял из сарбатаны, а Макунаима подбирал из-за убежища падающую дичь. Дичь падала с громким треском, а Макунаима складывал в укрытии тинаму, макак, мику, орангутанов, краксов, пенелоп, криптуреллусов, туканов – всю эту дичь. Но весь этот сыр-бор заставил Венцеслава Пьетро Пьетру прервать свое дольче фар ньенте, и он вышел посмотреть, что за шум. А Венцеслав Пьетро Пьетра – это был и в самом деле великан-людоед Пьяйман. Он вышел на крыльцо и пропел по-птичьи, как будто вдали птица кричит:

– Огорó! Огоро! Огоро!

Макунаима тут же повторил:

– Огоро! Огоро! Огоро!

Маанапе понял, что грядет опасность, и тихо сказал герою:

– Прячься, братец!

Герой спрятался за кучей листьев между убитой дичью и муравьями. И тут-то пришел великан.

– Кто повторил мою песню?

Маанапе сказал:

– Знать не знаю.

– Кто повторил мою песню?

– Знать не знаю.

И так тринадцать раз. Тогда великан сказал:

– Это был человек. Покажи мне его.

Маанапе швырнул великану мертвого тинаму. Пьяйман проглотил тинаму и сказал:

– Это был человек! Покажи мне его!

Маанапе швырнул великану мертвую макаку. Пьяйман проглотил ее и вновь сказал:

– Это был человек! Покажи мне его!

Тогда людоед увидел из-за листвы торчащий мизинец героя и бросил в него стрелу. Раздался протяжный стон – бах, а-а-а-а-ай! – и Макунаима упал замертво, пораженный стрелой в самое сердце. Великан приказал Маанапе:

– Подавай сюда человека, которого я убил!

Маанапе стал бросать по очереди птиц: хохлатого гокко, сережчатого кракса, перепелов, якана-солнечная спина, но Пьяйман проглотил всех этих птиц и всё требовал, чтобы ему подали человека, которого он убил своей стрелой. Маанапе не хотел отдавать брата и продолжал бросать великану птиц и зверей. Долго так продолжалось, и Макунаима тем временем умер. Наконец Пьяйман закричал дурным голосом:

– Маанапе, внучок ты мой, хватит уже нам с тобой препираться! Подавай сюда человека, которого я убил, а иначе я тебя убью, старый ты пройдоха!

Но Маанапе не хотел отдавать брата. Он схватил разом шесть туш: тинаму, макаку, индюшку жаку, белокрылую индюшку, индийскую курицу и якана-солнечная спина – и бросил их все на землю, крикнув:

– А вот тебе шесть!

Пьяйман разозлился. Он вырвал с корнем четыре толстенных дерева, что растут в разных концах света, и набросился с ними на Маанапе:

– Прочь с дороги, ничтожество! У крокодила шеи нет, а у муравья толстой шкуры! Да я четыре дерева на кончике ногтя держу! Будешь знать, как подложную дичь бросать!

Тогда Маанапе испугался и – бах! – бросил героя на землю. Так Маанапе и Пьяйман изобрели божественную игру труку.

Пьяйман утихомирился:

– Давно бы так.

Тогда он схватил покойника за ноги и потащил за собой в дом. Маанапе в отчаянии слез с дерева. Он уже собрался идти спасать бедного мертвого братца, когда увидел муравьишку-сарарá по имени Камбжик. Муравей спросил:

– Как тебя занесло-то сюда, приятель?

– Я иду за великаном, который убил моего брата.

– Я с тобой пойду.

И Камбжик вылизал всю кровь, что пролилась из тела героя на землю, на траву и на ветви, и пошел впереди Маанапе, показывая ему путь и слизывая оставшиеся капли крови.

Они вошли в дом, пересекли прихожую и столовую, прошли через кухню, вышли на террасу и остановились у двери сарая. Маанапе зажег лучину из куска коры тамаринда, и они спустились по темной лестнице. На самой двери погреба виднелась последняя капля крови. Дверь была заперта. Маанапе почесал нос и сказал Камбжику:

– Ну а теперь куда?!

Тогда из-под двери вылез клещ Злезлéг и спросил Маанапе:

– А куда тебе надо, приятель?

– Я иду за великаном, который убил моего брата.

Злезлег отвечал:

– Хорошо. Тогда закрой глаза, приятель, – Маанапе закрыл глаза. – А теперь открой, приятель.

Маанапе открыл глаза и увидел, что клещ Злезлег обернулся ключом от английского замка. Он поднял ключ с земли и открыл дверь. Злезлег вновь обернулся клещом и сказал:

– Пьяймана можно уговорить, если вином из верхних бутылок хорошенько его напоить.

И Злезлег исчез. Маанапе вытащил десяток бутылок, открыл их – и повеяло превосходным букетом. Это был знаменитый кауин, что зовется кьянти. Тогда Маанапе прошел в следующую залу погреба. Там-то и был великан со своей подружкой, непрестанно курящей трубку старой каапóрой, которая звалась Сеюси и была невероятно прожорлива. Маанапе отдал бутылки Венцеславу Пьетро Пьетре, отсыпал каапоре табаку из Парá, и парочка забыла обо всём.

Разрубленный на двадцать раз по тридцать мелких кусочков герой барахтался в кипящей поленте. Маанапе выбрал все кусочки и кости и разложил их на цементном полу, чтобы охладить. Когда они остыли, муравей Камбжик выплюнул на них слизанную кровь. Тогда Маанапе завернул каждый окровавленный кусочек в банановые листья, положил их в холщовый мешок и отправился в пансион.

Придя туда, он поставил мешок вертикально на пол и окурил его. Тогда ослабевший Макунаима, пошатываясь, вышел из банановых листьев. Маанапе дал брату попить гуараны, и тот снова стал статным молодцем. Он отогнал москитов и спросил:

– Что со мной было?

– Ну боже ж ты ж мой, я разве тебе не говорил не повторять песню, которую птица пропоет! Говорил, так что ж теперь!..

На другой день Макунаима проснулся со скарлатиной и с тех пор беспрестанно твердил в ознобе, что ему нужна машина-пистолет, чтобы убить Венцеслава Пьетро Пьетру. Едва выздоровев, он отправился к англичанам, чтобы попросить смит-и-вессон. Англичане сказали:

– Пистолеты еще зелены, но посмотрим, может, созрели какие ранние.

И они пришли к пистолетному дереву. Англичане сказали герою:

– Ты жди здесь. Если будет падать какой пистолет – лови его. Но ни в коем случае не дай ему упасть на землю!

– Идет.

Англичане потрясли дерево, и упал ранний пистолет. Англичане сказали:

– Этот хорош.

Макунаима поблагодарил их и отправился восвояси. Он хотел, чтобы все поверили, что он говорит по-анлийски, но он даже sweetheart не умел сказать. А братья, те умели. Маанапе тоже хотел пистолет, пули и виски. Макунаима сказал ему:

– Ты по-английски плохо говоришь, братец Маанапе, придешь, значит, к ним, а они над тобой и подшутят. Ты скажешь: давайте, дескать, пистолет, а они тебе шиш. Давай-ка лучше я схожу.

И герой снова отправился к англичанам. Англичане трясли-трясли пистолетное дерево, но так ни одного пистолета с него и не упало. Тогда они пошли к пульному дереву, потрясли его, и посыпался целый град пуль, которым Макунаима позволил упасть на землю, а потом собрал.

– А теперь виски, – потребовал он.

И они пошли к висковому дереву, англичане стали трясти его, и с дерева свалилось два ящика виски, которые Макунаима поймал на лету. Герой поблагодарил англичан и отправился в пансион. Там он спрятал ящики с виски под кровать и сказал брату:

– Говорил я с ними по-английски, братец, но не было ни пистолетов, ни виски, потому что прошли полчища леопардовых ос и всё там подчистили. Зато пули со мной. Вот тебе мой пистолет, если на меня кто-нибудь нападет, сразу стреляй.

И герой превратил Жиге в машину-телефон, позвонил великану и обругал его по матери.

Глава 6

Француженка и великан

Маанапе жить не мог без кофе, а Жиге смерть как любил поспать. А Макунаима хотел построить хижину, чтобы они все втроем в ней жили, но строительство застопорилось. Братья никак не хотели подсобить, как полагается, ведь Жиге день-деньской спал, а Маанапе – пил кофе. Герой разозлился. Он взял тогда кофейную ложечку, превратил ее в жучка и сказал:

– Обернись же ты теперь молотым кофе. Когда Маанапе станет тебя пить – цапни его за язык!

Потом он взял хлопковую подушку, превратил ее в белую гусеницу, что жжется пуще огня, и сказал:

– Обернись же ты теперь гамаком, сплетенным из листьев. Когда в тебя ляжет Жиге, попей его кровушки!

Маанапе как раз возвращался в пансион, чтобы выпить еще чашку кофе. Не успел он и пригубить, как жучок укусил его за язык.

– Ай! – вскричал Маанапе.

А Макунаима сказал как ни в чем ни бывало:

– Что с тобой, братец? Меня жучок тоже кусал, но было ничегошеньки не больно, так что и курица довольна.

Маанапе разозлился. Он схватил жучка и бросил его далеко-далеко, приговаривая:

– Пошел вон, зараза!

А тут как раз Жиге пришел в пансион вздремнуть. Белая гусеница столько выпила у него кровушки, что он аж порозовел весь.

– Ай! – вскричал Жиге.

А Макунаима как ни в чем ни бывало:

– Что с тобой, братец? Вы только посмотрите! Да я только млею, когда у меня гусеница кровушку пьет.

Жиге разозлился и бросил гусеницу далеко-далеко:

– Пошла вон, зараза!

Тогда братья решили наконец взяться как следует за дело. Маанапе и Жиге встали рядом, а Макунаима встал с другой стороны и принялся ловить кирпичи, которые они бросали. Маанапе и Жиге всё еще злились и только и думали, как бы отомстить брату. А герой ни о чем и не догадывался. Ну так вот, Жиге взял кирпич и, чтобы сподручней было, превратил его в твердый кожаный мяч да бросил Маанапе, который стоял поближе, а тот уже ногой переправил его на Макунаиму. Мяч расшиб герою весь нос в кровь.

– Ой! – вскричал герой.

А братья как ни в чем ни бывало закричали в ответ:

– Ай, да что ты, братец! Нет ведь приятнее поглаживания, чем мячом по лицу!

Макунаима разозлился и пнул ногой мяч, который улетел далеко-далеко:

– Пошел вон, зараза!

И тогда герой подошел к братьям и сказал:

– Всё, не строю я больше хижину, хватит!

А потом превратил кирпичи, камни, кровлю, балки в тучу крылатых муравьев, которая три дня не уходила из Сан-Паулу.

Жучок упал в Кампинасе. Гусеница упала где-то в лесу и уползла. Мяч упал на поле. Так Маанапе изобрел кофейного вредителя, Жиге – хлопковую моль, а Макунаима – футбол; отсюда и пошли эти три заразы.

На другой день герой весь день всё думал и думал о своей треклятой. Он понимал, что успел засветиться и больше не мог просто так показаться на улице Мараньян, потому что теперь-то великан Венцеслав Пьетро Пьетра его точно узнает. Герой думал-думал и наконец в пятнадцать часов придумал. Он решил обмануть великана. Он проглотил стручок свистящего дерева, превратил Жиге в машину-телефон и позвонил Венцеславу Пьетро Пьетре сообщить, что, дескать, одна француженка хочет поговорить с ним на предмет машины-деловые-отношения. Великан ответил, что с удовольствием пообщается, и добавил, чтобы француженка приходила поскорее, пока обстановка у него дома поспокойней, потому что старуха Сеюси как раз только что ушла гулять со своими двумя дочерьми.

Тогда Макунаима взял у хозяйки комнаты пару украшений: машину-помаду, машину-шелковые-чулки, машину-пропитанную-духами-комбинацию, машину-надушенный-ароматными-травами-поясок, машину-декольте-с-пачули, машину-перчатки – такие вот украшения, а в довесок нацепил на грудь два листа тайобы, вот так он оделся. А чтобы завершить наряд, накрасил голубой краской кровавого кампешевого дерева свои детские глазки, которые сразу стали влажными. Столько всего теперь на нем было, что герой изрядно потяжелел, но всё же превратился в такую красивую француженку, что надушился юремой и приколол на всякий случай веточку парагвайского ореха, чтобы защититься от нечистой силы. И вот так он отправился во дворец Венцеслава Пьетро Пьетры. А ведь Венцеслав Пьетро Пьетра был не кто иной, как великан-людоед Пьяйман.

Только вышел Макунаима из дома, как увидел колибри с хвостом в виде ножниц. Совсем не понравилось ему это предзнаменование, и он уже было подумал отменить рандеву, но обещанное надо исполнять, а потому он только пробормотал заклинание от сглаза и пошел дальше.

Великан ждал-поджидал француженку на крыльце. После продолжительного обмена изысканными любезностями Пьяйман поискал вшей у француженки в голове, а затем повел ее в превосходно убранный альков c колоннами из дерева акари и треугольным сводом потолка из каменного дерева итаубы. На полу был паркет из расположенных в шахматном порядке квадратов муйрапиранги и сатинового дерева. А меблирован альков был знаменитыми белыми гамаками из Мараньяна. В самой середине стоял резной стол из жакаранды, на котором стояла белоснежная посуда из Бревис и керамика из Белена; всё это стояло на кружевном полотенце из бананового волокна. В огромных тазах, привезенных из пещер реки Кунани, дымились такакá с соусом тукупи, суп из сан-паульца, разделанного на бойне компании «Континентал», суп из каймана и полента. Из вин был воодушевляющий «Пуро де Икá» из Икитоса, паленый портвейн, восьмидесятилетнее фруктовое маниоковое вино, ледяное сан-паульское шампанское и старый и отвратный, как три дождливых дня, экстракт женипапу. А еще были тщательно разложенные в цветных обертках отменные конфеты Фальки и печенье из Риу-Гранди в плошках из Монти-Алегри, из блестящего черного дерева с вырезанными перочинным ножиком рисунками.

Француженка села на один из гамаков и, презабавно жестикулируя, принялась за еду. Она была очень голодна и ела много. Затем она запила трапезу стаканом «Пуро» и решила наконец перейти к делу. Она спросила великана, правда ли, что у него был муйракитан в виде каймана. Великан пошел в комнаты и вернулся с маленькой коробочкой в руках. Из коробочки он вынул зеленый камень. Это был муйракитан! Макунаима весь задрожал от волнения – так он расчувствовался – и почувствовал, что вот-вот заплачет. Но всё же сдержался и спросил, не желает ли великан продать камень. Венцеслав Пьетро Пьетра лукаво подмигнул и ответил, что продавать камень совсем не собирается. Тогда француженка стала умолять, чтобы великан дал ей камень домой на денек. Венцеслав Пьетро Пьетро лукаво подмигнул еще раз и сказал, что давать камень на денек тоже не собирается.

– Уж не думаете ли вы, француженка, что я уступлю просто так за красивые глаза? Прямо уж!

– Но ведь я так хочу этот камень!

– Ну и хотите дальше!

– Ну и ладно! Нужен мне больно твой камень, торгаш!

– Какой я вам торгаш, француженка! Выбирайте выражения! Я коллекционер, вот я кто!

Великан ушел в комнаты и вскоре вернулся, держа в руках громадную плетеную корзину, полную камней. Там были бирюза, изумруды, бериллы, полированная галька, прозрачнейшие и звонкие, как капля воды, хризолиты, наждачные камни, пещерные глыбы, кварцевые голубиные яйца, кианиты в виде конских костей, каменные топоры, каменные ножи, каменные стрелы, обломки скал, окаменевшие слоны и мамонты, греческие колонны, египетские боги, яванские будды, мексиканские обелиски, гвианское золото, камни в виде птиц из Игуапé, опалы с речки Алéгри, рубины и гранаты с реки Курупи, белые камни из Итамотинги, песчаники, турмалины из Вупабусу, титановые блоки с реки Пириá, бокситы с ручья Макак, древние окаменелости из Пирáбас, жемчуга из Камета, громадная скала, которой Оакé, отец Тукáна, выстрелил из сарбатаны и которая долетела на самую верхушку горы, камень с письменами из Каламарé, – все эти камни были в его корзине.

И тогда Пьяйман поведал француженке, что он был известный коллекционер и собирал камни. А француженка, как известно, была никакая не француженка – это был герой Макунаима. Пьяйман признался, что муйракитан в форме каймана и правда жемчужина его коллекции и что он купил его за сотню конту у самой императрицы икамиаб на берегах лагуны Жасиуруá. И врал ведь всё. Ну а потом он присел на гамак совсем рядышком с француженкой, близко-близко к ней, и на ушко прошептал, что не продаст и не даст взаймы камень ни за конту, ни за сто, но зато может отдать… «взамен на…». Великан, то есть, хотел позабавиться с француженкой. Когда до Макунаимы дошло, что Пьяйман имел в виду под словами «взамен на», он пришел в сильное беспокойство. Он выпалил: «Да ты что, великан, и впрямь решил, что я француженка? Пошел вон, перуанский бесстыдник!» – и помчался бегом через сад. А за ним и сам великан. Француженка в поисках, где бы спрятаться, сиганула в кусты и натолкнулась там на бессловесную чернокожую служанку. Макунаима зашептал ей:

– Катерина, дай пройти, а?

Катерина и бровью не повела. Макунаима, уже сильно раздражаясь, шепнул еще раз:

– Катерина, дай пройти, а то ударю!

Мулаточка и с места не сдвинулась. Макунаима отвесил непослушной служанке оплеуху, и его рука так и прилипла.

– Катерина, немедленно отдай мне мою руку и проваливай отсюда, а то я тебя еще раз ударю, Катерина!

Катерина была кукла, сделанная из пальмового воска, ее туда великан поставил. Вот она и молчала. Макунаима отвесил свободной рукой еще одну оплеуху и прилип еще сильнее.

– Катерина, Катерина! Отдай мои руки и проваливай вон, дура кучерявая! А то я тебе пинка дам!

Герой дал ей пинка и прилип еще больше. Теперь он весь приклеился к пленительной красавице. А тут как тут уже был и Пьяйман с корзиной в руках. Он освободил француженку из ловушки и гаркнул на корзину:

– Открой свою пасть, корзина, открой свою огромную пасть!

Корзина открыла пасть, и великан бросил в нее героя. Когда корзина закрыла пасть, Пьяйман отнес ее обратно и вернулся. Француженка вместо сумочки имела на вооружении колчан со стрелами для сарбатаны. И великан поставил корзину у входной двери и углубился в комнаты, чтобы присовокупить колчан к камням своей коллекции. Но колчан был сделан из ткани, пахнущей свежим мясом. Великан удивился и спросил:

– Твоя мамаша такая же ароматная и толстенькая, как и ты, дитя?

Великан аж зажмурился от предвкушаемого наслаждения. Он был уверен, что колчан – это ребеночек француженки. А француженка – это был герой Макунаима. Он услышал из корзины слова великана и всё больше и больше волновался. «Да неужто этот Венцеслав и взаправду думает, что я под радугой прошел и сменил собственную сущность? Тьфу на тебя, в самом деле!» Тогда он взял горсть порошка из корня кумака, который размягчает веревки, подул, ослабил шнурок, державший корзину, и был таков. Выпрыгнув из корзины, он наткнулся на дворнягу, которая великану была заместо сторожевой собаки. Дворнягу звали Ставридом, как рыбу, чтобы она воды не боялась. Герой напугался и пулей помчался через парк. Собака за ним. Бежали-бежали, долго бежали. Пробежали мимо Понта-ду-Калабóсу, повернули к Гуажарá-Мирим и вновь направились на восток. В Итамарáке Макунаима немного отдохнул и даже успел съесть дюжину жасминовых манго, которые, говорят, родились от тела доны Сáнши. Затем они пустились на юго-запад, и на холмах Барбасены герой увидел корову, стоящую на вершине лестницы, ступени которой были сделаны из острых камней. Он решил молочка попить. Взбежал по серединке, чтобы не утомиться, но корова была гуджаратской породы, очень сердитая. Она не хотела делиться молочком. Тогда Макунаима спел ей так:

Помоги, Богоматерь

И святые Твои,

Молока мне напиться

И башку сохранить!

Корове песня понравилась, и она дала герою молока. Герой напился и пустился бежать на юг. Когда они пробегали через Парану, уже возвращаясь из пампасов, ему страсть как захотелось взобраться на верхушку того дерева, но уже близко от себя он слышал лай – героя догоняла дворняга. Макунаима вскричал:

– Пошел вон, пес!

И он взбирался на каждый каштан, на каждое муравьиное дерево, на каждую пальму, какую только мог. Дальше, в городе Серре в Эшпириту-Санту, он чуть голову не сломал о камень, на котором было вырезано множество непонятных рисунков. Там, под камнем, конечно, были зарыты деньги… Но Макунаима торопился и бежал быстро-быстро, так что он припустил по оврагам острова Бананáла. Наконец, он увидел тридцатиметровый муравейник с дырой на уровне земли, влез по дыре внутрь и спрятался наверху. А дворняга осталась поджидать его внизу.

Вскоре подоспел и великан. У входа в муравейник француженка потеряла серебряную цепочку. «Здесь мое сокровище», – обрадовался великан. А дворняга отправилась домой. Пьяйман вырвал с корнем из земли, и следа в ней не оставив, высокую пальму, оторвал ей листья и засунул ствол в дыру, надеясь так выманить француженку. Ну а кайман бы вышел? Ну вот, а она чем хуже! Раздвинув ноги, герой, как говорится, уселся на кол. Увидев, что француженка и впрямь не собирается выходить, Пьяйман отправился за перцем. Он принес целую тьму кусачих муравьев, они ведь для великана заместо перцу, запустил их в дыру, и они тотчас впились в героя. Но и тогда француженка не вышла. Пьяйман разгневался не на шутку. Он отшвырнул муравьев прочь и закричал:

– Ну теперь-то я точно тебя поймаю, вот только схожу за жарарáкой Элите!

Услышав это, герой обмер. С жараракой никому справиться не под силу. Он крикнул великану:

– Погоди минутку, великан, я уже иду.

Но чтобы выиграть время, он сперва сорвал с груди листья тайобы и сунул их в дыру со словами:

– Для начала это забери у меня, будь добр.

Пьяйман был так разгневан, что не глядя выбросил листья прочь. Макунаима понял, что великан не в себе.

Он снял машину-декольте и просунул ее в дыру, говоря:

– И это забери, будь добр.

Пьяйман забросил платье еще дальше. Тогда Макунаима снял и передал машину-поясок, затем машину-туфельки и так далее с каждым предметом одежды. Великан уже дымился от ярости. Он выбрасывал всё, что передавала ему француженка, не удосуживаясь посмотреть, что именно выбрасывает. Тогда герой спокойненько просунул в отверстие свое сами-знаете-что и сказал:

– Ну и наконец вышвырни подальше этот вонючий калебас.

Пьяйман, не помня себя от злости, схватил сами-знаете-что не глядя, да и зашвырнул сами-знаете-что вместе с героем и всеми его вещами на полторы лиги. А сам всё продолжал ждать у дыры, пока герой убегал в сторону Сан-Паулу.

Когда Макунаима вернулся в квартиру, вид у него был препечальный, он точно у попов собачьих причастие получил, а потом неделю с котами знался. Пот с него тек в семь ручьев, глаза горели огнем, а грудь вздымалась так, что разве что легкие изо рта не выскакивали. Он чуток передохнул, но так как был сильно голоден, употребил сковороду жареного суруру из Масейó, целого тушеного гуся по-маражоарски, запивая обед мокорорó из кешью. И потом лег отдыхать.

Макунаима был очень зол. Венцеслав Пьетро Пьетра был известный коллекционер, а он – нет. Герой аж вспотел от зависти и наконец твердо решил обогнать великана. Но ему совсем не хотелось коллекционировать камни, потому что там, в его родной земле, их была целая куча: в горах, у истоков рек и ручьев, на порогах, на склонах холмов и на их вершинах. И все эти камни когда-то были осами, муравьями, москитами, клещами, зверями, птичками, людьми, и женщинами, и девушками, и даже прелестями женщин и девушек… Зачем же еще камни собирать, их и так не унесешь!.. Герой развел руками от бессилия и произнес:

– Ай, как же лень!..

Думал он, думал и наконец придумал. Он будет коллекционировать ругательства, которые ему так нравятся.

К этой задаче он подошел со всем усердием. В одно мгновение он вспомнил тысячи ругательств на всех живых языках, а также на греческом и латыни, которые недавно начал учить. Итальянская коллекция была самая полная, слов и выражений в ней хватало, чтобы целый год ежедневно по одному в час говорить и не повториться, на все случаи жизни и для выражения всех чувств, какие только может испытать человек. И какие это были слова! Но жемчужиной коллекции была одна индейская фраза, которую и произносить неприлично.

Глава 7

Макумба

Макунаима был вне себя. Ему всё никак не удавалось вернуть муйракитан, а потому он очень сильно злился. Пьяймана, конечно, нужно было убить… Тогда он пошел прочь из города на высокую гору, чтобы там испытать свою силушку. Пройдя полторы лиги, он наконец увидел огромную перóбу. Тогда герой обхватил рукой высокий корень дерева и попытался выдернуть дерево из земли, но лишь увидел, что ветер колышет листву над ним. «Выходит, силушки у меня покамест маловато», – подумал Макунаима. Тогда он вырвал зуб у крысы по имени Кро, сделал порез себе на ноге в напоминание о слабости и, окровавленный, вернулся в пансион. Он очень расстроился оттого, что еще не набрал силы, и шел такой смущенный и рассеянный, что хватился лбом о входную дверь. От боли у героя звезды в глазах засверкали, и среди них он различил всю в тумане уменьшающуюся Капей. «Когда луна убывает – новое дело никто не начинает», – вздохнул герой, успокоившись.

На другой день сильно похолодало, и герой решил отомстить Венцеславу Пьетро Пьетре и избить его для разогреву. Но ведь силы у него было еще недостаточно, а потому он жуть до чего боялся великана. Так что герой решил сесть на поезд и отправиться в Рио-де-Жанейро, чтобы просить помощи у дьявола Эшу, в честь которого на следующий день была назначена макумба.

Шел месяц июнь, и было очень холодно. Макумба была назначена в Мáнге, в комнатах тетушки Сиáты, бесподобной колдуньи, известной волшебницы и певицы, к тому же игравшей на гитаре. Макунаима пришел в берлогу ровно в двадцать часов, неся под мышкой бутыль кашасы – обязательный входной билет на такие мероприятия. Там уже собралась куча народу: богачи, бедняки, адвокаты, официанты, каменщики, подмастерья, грабители, депутаты – весь этот народ; и уже начиналась молитва. Макунаима, как и все остальные, снял ботинки и носки и проглотил, чтобы уберечься от сглазу, шарик из воска гигантской синей осы и сухого корня ядовитой хуры. Войдя в битком набитую залу, он, то и дело отгоняя москитов, на четвереньках направился приветствовать неподвижно и безмолвно сидевшую на треноге колдунью. Тетушка Сиата была старая худощавая негритянка с изможденным лицом, довольно повидавшая и отмучившаяся на своем веку, ее пышные седые волосы, точно светлый нимб, обрамляли маленькую голову. Никто бы уже не смог разглядеть на этой голове глаза – оставались только кости, клонившие колдунью к вечному сну в сырой земле.

Наконец один парень, про которого говорили, что он сын Ошум – Девы Непорочной, макумба в честь которой собирается в декабре, раздал зажженную свечу каждому из моряков, плотников, журналистов, богачей, прохвостов, женщин, чиновников – а там была целая куча чиновников! – всем этим людям, после чего отключил газовую лампу, которая освещала залу.

И вот макумба наконец началась, и все выстроились в шеренгу, чтобы приветствовать святых. И шли они в таком порядке: первым шел стучавший в атабак негр-огáн, сын Огуна, озорник и профессиональный гуляка, по имени Олелé Руй Барбоза. Удары в атабак задавали ритм всей процессии. А свечи бросали на стены с обоями в цветочек подрагивающие тени, точно призраки. За оганом шла тетушка Сиата, почти не шевелясь, только губы шептали монотонно молитву. А за нею шли адвокаты, моряки, знахари, поэты, герой, жулики, португальцы, сенаторы – весь этот народ плясал и горланил припев молитвы. Вот так:

– Са-ра-вá! Приветствуем!..

Тетушка Сиата называла имя святого, которого нужно было приветствовать:

– О Олорун!

И народ отвечал:

– Са-ра-вá!..

Тетушка Сиата продолжала:

– О Дельфин Тукуши!

И народ отвечал:

– Са-ра-вá!..

Так и пелась эта однообразная молитва.

– О Йеманжá! О Нанамбуруку! и Ошун! и три Матери Вод!

– Са-ра-вá!..

Вот так. А когда тетушка Сиата вдруг громко кричала:

– Выходи, Эшý! – Потому что Эшу – это злодейский черт, дьявол, который тем не менее мог помочь сделать какую-нибудь полезную гадость.

Тогда вся зала ревела:

– О-о-ом!.. О-о-ом!.. Эшу! Отец наш, Эшу!.. – И имя черта гулко гудело, и ночь снаружи съеживалась от страха. А хоровод продолжался:

– О царь Нагó!

– Са-ра-вá!..

Снова спокойно и однообразно.

– О Бару!

– Са-ра-вá!..

И снова тетушка Сиата внезапно громко кричала:

– Выходи, Эшу! – Потому что Эшу был гуселапый черт, злой амазонский дух.

И снова зала ревела, как буря:

– О-о-ом!.. Эшу! Отец наш, Эшу!..

И имя черта гулко гудело, и ночь съеживалась от страха.

– О Ошалá!

– Са-ра-вá!..

Вот так и продолжалась общая молитва. Народ воздал почести всем святым, Белому Дельфину, который дает успех в любовных делах, Шангó, Омулу, Ирокó, Ошóсси, свирепой Матери-Змее, Обаталá, который дает силу для многих забав, всем этим святым, и приветственный хоровод завершился. Тетушка Сиата села на треногу в углу, и весь этот потный люд, врачи, хлебопеки, инженеры, юристы, полицейские, служанки, журналюги, убийцы, Макунаима – все они поставили свои свечи на пол вокруг треноги. Свечи нарисовали на потолке портрет неподвижной колдуньи. Почти все уже сняли часть одежды, а потому дышали громко и ртом из-за запаха еды, нечистот, одеколона, духов и пота. И наступило время возлияния. И именно тогда Макунаима впервые попробовал страшный кашири, который называют кашáсой. Он шумно хлебнул и громко расхохотался.

После первого глотка начали призывать духов святых, прерывая молитвы новыми глотками. Все беспокойно и горячо желали, чтобы какой-нибудь святой появился этой ночью на макумбе. Уже давно ни один не приходил, как бы люди ни просили. Ведь макумба тетушки Сиаты – это не то что эти ложные макумбы, на которых всякий раз колдун, чтобы угодить собравшимся, притворялся, будто ему явился Шангó Ошóсси. Макумба тетушки Сиаты была макумба серьезная, и если на ней появлялся какой-нибудь святой, то уж появлялся по-настоящему, без обмана. Тетушка Сиата не позволяла у себя безобразий, и уже двенадцать месяцев не было в Манге ни Огуна, ни Эшу. Все хотели, чтобы пришел Огун. А Макунаима ждал Эшу, чтобы только отомстить Венцеславу Пьетро Пьетре.

Прихлебывая огненную воду, кто на карачках, кто на четвереньках, весь этот полуголый народ, окружив колдунью, молился, чтобы пришел какой-нибудь святой. В полночь все пошли есть козла, голова и ноги которого уже лежали на алтаре, напротив образа Эшу, в виде муравейника с тремя раковинами, изображающими глаза и рот. Козел был умерщвлен во славу черта и засолен в порошке из своих собственных рогов и шпоры боевого петуха. Перекрестившись три раза, колдунья с трепетом принялась за трапезу. Все собравшиеся: продавцы, библиофилы, нищие, академики, банкиры – весь этот народ пел, танцуя вокруг стола:

С веселым треском

Кипящих душ

Пылает в танце

Воинственный муж.

Эх!..

И мунгунзá,

И акасá —

Всё для него.

О Йеманжá!

Эх!..

И под разговоры и пляски они съели священного козла, запивая каждый из своей бутылки, потому что из чужой нельзя ни в коем случае, и выпили они много-много! Макунаима постоянно хохотал и внезапно разлил пойло на стол. Он так веселился, а все подумали, что в героя-то в эту священную ночь и вселится святой. Но не тут-то было.

Не успела вновь начаться молитва, как в центр залы выскочила женщина, которая, стеная и плача, призвала всех умолкнуть и начала новую песнь. Все задрожали, а свечи показали на потолке тень этой женщины, скрюченное чудище – это был Эшу! Оган храбро бил в атабак, прочерчивая сумасшедшие ритмы нового гимна, свободного гимна, бешеных нот, игравших в головокружительную чехарду, этот невысокий бойкий малый дрожал от безумного экстаза. А разукрашенная макияжем полячка, разорвав на себе комбинацию, дергалась посреди залы, почти полностью обнажив свои внушительные телеса. Ее груди дрыгались вместе с ней, громко шлепая ее по плечам, по лицу, а затем по животу – бамс! А сама блондинка пела без остановки. Наконец у нее изо рта пошла пена, она вскрикнула не своим голосом – так, что ночь еще больше съежилась от страха, – бахнулась оземь и окоченела.

Некоторое время все благоговейно молчали. Тогда тетушка Сиата встала с треноги, которую одна местная девушка тут же заменила на новехонькую скамейку, на которую никто никогда не садился. Колдунья приближалась к центру залы. С нею шел оган. Все остальные встали, неподвижно прижавшись к стенам. Только тетушка Сиата медленно подходила, подходила и, наконец, дошла до тела полячки, лежавшего там, посреди залы. Колдунья сняла одежду и осталась полностью обнаженной, только ожерелья, браслеты, серьги серебряными бусинами стучали по ее костям. Из плошки, которую держал оган, она черпала густую кровь съеденного козла и втирала эту массу в голову дрожащей бабалавó. Но когда она окропила ее зеленоватой жидкостью, тело со стоном распрямилось и воздух пропитался запахом йода. Тогда колдунья стала напевать монотонную мелодию священной молитвы Эшу.

Когда она закончила читать, женщина на полу открыла глаза и задвигалась совсем по-иному, нежели только что; это была уже не женщина, но конь святого, это был Эшу. Это был Эшу, беспокойный проказник, он пришел, чтобы побыть вместе с народом на макумбе.

Две обнаженные непринужденно и весело плясали в такт похрустыванию костей старухи, хлопанью грудей толстой польки и ритмичному стуку атабака. Все остальные тоже были обнажены и ждали, кого Пес выберет сегодня в качестве своего сына. Ужасный танец… Макунаима дрожал, предвкушая, как задаст взбучку Венцеславу Пьетро Пьетре. Внезапно он сорвался с места, вразвалку дошел до Эшу, повалил его наземь и сверху упал сам, смеясь. И посвящение нового сына Эшу получило всеобщее одобрение, и счастливые в своем экстазе собравшиеся отдали почести новому чертенку.

После окончания церемонии дьявол был усажен на треногу, и поклонение началось. Воры, сенаторы, крестьяне, негры, сеньоры, футболисты – одним словом, все собравшиеся через покрывавшую залу блестящую пыль ползли к треноге и, ударив левой стороной лба об пол, целовали колени, целовали всё тело воплотившегося злого духа. Покрасневшая полячка дрожала всем телом, из ее рта текла пена, которую всякий приблизившийся ловил большим пальцем, чтобы осенить себя крестным знамением; она издавала глухие стоны то ли боли, то ли наслаждения, а впрочем, она не была уже никакая не полячка, она была теперь Эшу, самым задиристым дьяволенком этой религии.

После того как все вдоволь облобызали-поклонились Эшу и осенили себя крестным знамением, настало время просьб и обещаний. Один мясник попросил, чтобы все покупали у него несвежее мясо, и Эшу согласился исполнить это желание. Один помещик попросил, чтобы в его владениях больше не было муравьев и других напастей, и Эшу рассмеялся, сказав, что такую просьбу никогда не удовлетворит. Один влюбленный попросил, чтобы его малышка получила место в муниципальной школе, чтобы они могли пожениться, и Эшу пообещал, что так и будет. Один врач произнес речь, прося о том, чтобы с изяществом писать на португальском наречии, и Эшу не разрешил. Так-то вот. Наконец, наступил черед Макунаимы, нового сына черта. Макунаима сказал:

– Отец, я пришел к вам с просьбой, потому что я очень зол.

– Как звать тебя? – спросил Эшу.

– Макунаима, – ответил герой.

– Хмм… – протянул глава вечера. – Человеку, чье имя начинается на «Ма», придется намаяться…

Но всё же ласково принял героя и обещал ему исполнить всё, о чем он ни попросит, потому что Макунаима был его сыном. И герой попросил Эшу задать перцу Венцеславу Пьетро Пьетре – который на самом деле был великан-людоед Пьяйман.

То, что случилось дальше, было ужасно. Эшу схватил три стебелька мелиссы, освященные попом-отступником, кинул их вверх, перекрестился, призывая естество Венцеслава Пьетро Пьетры войти в тело Эшу, чтобы принять взбучку. Через минуту естество великана прибыло, вошло в тело полячки, и Эшу сделал сыну знак, чтобы он отдубасил естество, воплощенное теперь в польском теле. Герой схватил палку и принялся от души обхаживать Эшу. Еще как его ухайдокал. Эшу кричал:

– Бей, пожалуйста, несильно,

Ведь мне очень-очень больно!

Меня детки дома ждут,

И мне очень-очень больно!

А потом, весь бордовый от синяков, с окровавленными носом, ртом, ушами, в беспамятстве свалился на пол. Это было ужасное зрелище… Макунаима приказал естеству великана окунуться в соленую кипящую воду, и тело Эшу задымилось на влажном полу. И Макунаима приказал естеству великана пройтись по битому стеклу в зарослях крапивы и ядовитых лиан на морозе от Сан-Паулу до самых утесов Анд, и на теле Эшу появились кровавые следы от осколков стекла и шипов и ожоги от крапивы, и Эшу шумно и тяжело дышал от усталости и дрожал от невыносимого холода. Это было ужасно. И Макунаима приказал, чтобы естество Венцеслава Пьетро Пьетры забодал молодой бык, ударил копытом резвый жеребец, схватил в пасть зубастый кайман и искусали сорок раз по сорок тысяч огненных муравьев, и окровавленное тело Эшу задрожало и заизвивалось на полу, на его ноге проступила дорожка из укусов каймана и муравьев, казалось, что с него сняли кожу, подковой коня ему пробило голову, а острый бычий рог пронзил живот. В маленькой зале стоял невыносимый запах. А Эшу стонал:

– Бодай, пожалуйста, несильно,

Ведь мне очень-очень больно!

Меня детки дома ждут,

И мне очень-очень больно!

Макунаима еще много чего такого приказывал, и всё естество Венцеслава Пьетро Пьетры претерпело взбучку через тело Эшу. Наконец герой перебрал все возможные виды мести, ничего больше не придумал и остановился. Женщина едва дышала, беспомощно растянувшись на земляном полу. Она затихла в изнеможении. Ужасное было зрелище.

А тем временем во дворце на улице Мараньян в Сан-Паулу царила беготня и неразбериха. Приходили врачи, приехала «скорая», все были в отчаянии. Венцеслав Пьетро Пьетра кричал и исходил кровью. На животе у него открылась рана, как если бы его забодали, голова была разбита, как если бы его ударил копытом конь, весь он был зажарен, заморожен, искусан и покрыт синяками и ушибами, как после форменного избиения.

На макумбе всё еще стояла жуткая тишина. Вот спокойно встала тетушка Сиата и начала главную молитву дьявола. Это была кощуннейшая из всех молитв, если хоть в слове ошибешься в ней – смерть, вот такая молитва Отче Наш Эшу, и вот так она звучала:

– Отче наш обретенный Эшу, ты, который в тринадцатом круге ада внизу слева, мы тебя любим все и будем любить!

– И будем любить! И будем любить!

– …Отче наш Эшу, даждь нам днесь, и да будет воля твоя, якоже и в домашнем храме отца нашего Эшу, и да будет так всегда, аминь!.. Слава черной отчизне Эшу!

– Слава сыну Эшу!

Макунаима сделал благодарственный жест. Тетушка закончила молитву:

– Шику И-Присну был негритянский князь, который стал отцом нашим Эшу и ныне и во веки веков, да будет так всегда, аминь!

– Да будет так всегда, аминь!

Эшу выздоравливал-поправлялся, все синяки и кровоподтеки, как по волшебству, быстро сходили с его тела, а когда все вновь достали кружки и стаканы и полилась кашаса, тело полячки вновь стало полностью здоровым. Вдруг все услышали страшный гул и почувствовали запах горящей смолы, а женщина в этот миг выпустила изо рта черный-пречерный клуб дыма. Тогда она полностью оправилась, покраснела, потолстела, только что очень устала, но теперь это была уже только полячка, Эшу ушел совсем.

И под занавес все возрадовались, поели хорошей ветчины и станцевали веселую самбу, подрыгали ногами и вдоволь повеселились. И наконец всё вновь стало как обычно. И посетители макумбы: Макунаима, Жáйми Овáлли, Додó, Ману Бандейра, Блэз Сандрар, Ашсенсу Феррейра, Раул Бопп – все эти посетители макумбы вышли встречать рассвет.

Глава 8

Вей, Солнце

Шел Макунаима, шел и, наконец, увидел высокое-превысокое дерево Воломáн. На одной из его ветвей сидела птичка питигуари, которая, лишь только завидела героя, закричала во всю глотку: «Смотрите, по дороге кто идет! Смотрите, по дороге кто идет!» Макунаима посмотрел вверх, чтобы поблагодарить питигуари, но, как на грех, дерево Воломан было усеяно самыми разными плодами. Герой уже столько часов не ел, и от вида стольких саподилл, бакури, абрикосов, мукажá, мирити, гуабижу, арбузов, аратикунов, всех этих плодов у него живот свело.

– Воломан, дай мне плода от себя, а то я есть хочу, – попросил Макунаима.

Но дерево не захотело дать герою плода. Тогда герой два раза прокричал:

– Бойойó-бойойó! Кизáмa-кизу!

Тогда с дерева упали все плоды до единого, и герой насытился. Дерево Воломан пришло в ярость. Оно схватило героя ветвями за ноги и забросило его далеко за залив Гуанабáра, на заброшенный островок, где когда-то давно жила нимфа Аламóа, которую привезли с собой голландцы. Макунаима до того устал, что, пока летел, крепко уснул. И, так и не просыпаясь, он упал прямиком под пахучей пальмой гуáйро, на которой сидел гриф урубу.

Но вот урубу приспичило, и он опорожнился прямо на героя. Уже светало, и было жуть как холодно. Макунаима проснулся покрытый гусиной кожей и всем тем, чем обдал его урубу. Всё же он встал и тщательно исследовал весь маленький островок в поисках какой-нибудь пещеры, где могло быть зарыто золото. Но пещеры с золотом на островке не было. Ни тебе даже заколдованной серебряной цепочки, которая приносит удачу нашедшему и которых кучу завезли с собой голландцы. А были только рыжие муравьи.

Вскоре появилась Кайюанóгуэ, утренняя звезда. Когда она проходила мимо, Макунаима, уже порядком уставший от долгого житья, попросил, чтобы она забрала его на небо. Кайюаногуэ уже было приблизилась к нему, но герой уж больно вонял.

– Иди-ка ты помойся! – воскликнула она и отправилась восвояси.

Так и появилось выражение «Иди-ка ты помойся!», которое бразильцы используют, обращаясь к некоторым европейским иммигрантам.

Мимо проходила Капей, Луна. Макунаима крикнул ей:

– Благослови, кумушка Луна!

– Угум… – ответила она.

Тогда он попросил Луну отнести его на остров Маражо. Капей уже было приблизилась к нему, но Макунаима и впрямь вонял невыносимо.

– Иди-ка ты помойся! – сказала она и отправилась восвояси.

Тогда это выражение окончательно закрепилось среди бразильцев.

Макунаима крикнул, чтобы Капей хоть огоньку ему оставила погреться.

– У соседа спроси! – ответила она, показав на Солнце, которое уже появилось вдали в своей лодке, движущейся по бескрайней реке. И Капей отправилась восвояси.

Макунаима весь продрог, и к тому же урубу всё не переставал опорожняться на него. Ведь островок-то был совсем малюсенький. Вей, красная и вся влажная от пота, была уже рядом. А Вей – это Солнце. Макунаима обрадовался, и было отчего: ведь дома у себя он всегда дарил ей куски маниокового пирога, чтобы она их облизывала и сушила.

Вей взяла Макунаиму в свою лодку с парусом ржаво-коричневого цвета, покрашенным плодами муруси, и поручила трем своим дочерям отмыть героя, поискать у него в голове и проверить, чисты ли его ногти. И Макунаима снова стал вымыт, чист и красив. Но только герой и не догадался, что принявшая его старушенция и была Солнце, добрая Солнце-одежда бедняков, – такая она была вся красная и потная. Потому он попросил ее позвать Вей, чтобы она принесла тепла, потому что у него зуб на зуб не попадал от холода. А Вей и была Солнце, к тому же она собиралась сделать Макунаиму своим зятем. Только вот она пока что совсем не могла никого согревать, потому что было еще рано, и у нее не было сил. И чтобы ожидание не было таким долгим, она засвистела по-особому, а три ее дочери принялись гладить героя по голове и щекотать его.

А тот только знай себе весело похохатывал, извиваясь от щекотки. Когда девушки останавливались, он просил, чтобы они продолжали, и извивался сильнее уже от предвкушения. Вей заметила, до чего герой бесстыден, и разозлилась. Она уже не имела никакого желания извергать огонь из своего тела и не хотела никого греть. Но девушки вцепились в мать, крепко связали ее и Макунаиму, который, не уставая, колотил ее по животу, и, наконец, у старой перечницы сзади вырвалось пламя, и все смогли погреться.

Наступила жарища, которая сперва воцарилась в лодке, а затем распространилась по воде и позолотила прозрачный воздух. Макунаима, развалившись в лодке, грелся в синем мареве. От тишины простор казался еще просторнее и уютнее…

– Ай, как же лень… – вздохнул герой. Было тихо, только слышался шепот волны. Тело Макунаимы сладко затекало, было приятно… Младшая девушка играла на урукунгу, который ее мать принесла из Африки. Реке конца-краю не видать, а высокий небесный свод точно выложен алмазами – ни облачка. Макунаима высоко поднял руки и взял одну ладонь в другую, сделал таким образом себе подушку, а тем временем старшая дочь Солнца отгоняла тучи москитов, а средняя сидела на герое, щекоча косами дрожавший от восторга живот героя. И они уже весело и счастливо смеялись, прерываясь на куплеты песни, которую он пел:

Когда я умру, не плачьте:

Не больно с жизнью прощанье.

Сарарá бледнолицый.

Я был зачат злым роком

В темной утробе изгнанья.

Сарара бледнолицый.

Отец мне сказал: «Не познать

Тебе любви и желанья».

Сарара бледнолицый.

А мать мне надела на шею

Тяжкие бусы страданья.

Сарара бледнолицый.

Зубы готовь, броненосец!

Укроюсь я в пасти твоей.

Сарара бледнолицый.

Самый злосчастный из всех,

Что живут на старой земле.

Сарара бледнолицый…

Какое блаженство… Тело героя казалось золотым от морской соли, и так пахло морем, и так размеренно и плавно гребла Вей, и так приятно щекотали живот женские волосы, ах!.. Макунаима пришел в восторг. «Прелесть! Трах-тибидох, какое же блаженство!» – воскликнул он. И, закрыв дерзкие глаза и не переставая смеяться смехом молодого довольного жизнью нахала, герой наслаждался, наслаждался и наконец заснул.

Когда весло Вей перестало баюкать, Макунаима проснулся. Уже было видно, как поцарапывал небо розовый небоскреб. Лодка причалила к берегу грандиозной деревни Рио-де-Жанейро.

И тут же, от самого берега, начинался сад с длинной-предлинной аллеей, вдоль которой рос бразильский дуб и стояли по обе стороны разноцветные дворцы. А этот сад – это проспект Риу-Бранку. Там-то живет Вей, Солнце, со своими тремя дочерьми. Вей желала, чтобы Макунаима стал ее зятем, ведь он, в конце концов, был герой и часто угощал ее маниоковым пирогом, который она высушивала, так что она сказала так:

– Итак, зятек, ты должен жениться на одной из моих дочерей. В приданое тебе я дам Ивропу, Францыю и Баию. Но в обмен на то ты должен быть верен моей дочери и не забавляться с другими женщинами.

Макунаима поблагодарил ее и обещал исполнить наказ, даже поклялся памятью матери. Тогда Вей вместе с тремя дочерьми ушла, чтобы в саду рассвело, напомнив Макунаиме еще раз, чтобы не выходил из лодки в поисках, с кем бы позабавиться. Макунаима вновь мамой поклялся, что так и сделает.

Не успели Вей с дочерьми войти в сад, как Макунаима уже захотел пойти позабавиться с какой-нибудь женщиной. Он закурил, но желание не проходило. Там, в саду, среди деревьев, прогуливалось столько женщин, ох, каких женщин, да и так ловко и красиво они двигались.

– А гори оно всё огнем! – воскликнул Макунаима. – Я уж не слабак, чтоб страдать от женских капризов!

В голове у него вспыхнул яркий свет. Он встал в лодке во весь рост, обхватил руками родину и торжественно объявил:

– ЗДОРОВЬЯ МАЛО, МНОГО МУРАВЬЕВ – СЕ СУТЬ БРАЗИЛИИ БЕДЫ!

В тот же миг он выпрыгнул из лодки, отправился к образу полкового капитана Святого Антония, чтобы отдать ему честь, а затем принялся кадрить всех женщин, что там были. Наконец встретил одну, которая работала разносчицей рыбы у кума по соседству, и еще пахло от нее – ох! – рыбной требухой. Макунаима ей подмигнул, и оба отправились в лодку забавляться. Долго они забавлялись. Теперь они уж весело смеются.

Когда Вей и три ее дочери возвращались после дня, прежде ночи, девушки – они шли перед матерью – увидели, что Макунаима решил позабавиться с португалкой еще раз. Тогда все три дочери света разозлились:

– Так вот, значит, как герои поступают! Тебе что, наша мать, Вей-Солнце, не говорила, что ли, чтоб ты всё время сидел в лодке и не забавлялся с другими?!

– Мне так грустно было! – ответил герой.

– Грустно ему было! Тебе сейчас так грустно станет, сразу погрустнеешь! Задаст тебе огоньку наша мать, Солнце!

И они пошли к Вей очень сердитые и нажаловались:

– Смотри, матушка-Солнце, что сделал твой зять! Стоило только нам углубиться в сад, как он сиганул из лодки, запал на какую-то дамочку, привел ее в твою лодку, и они еще и забавляются по самое не хочу! Вот они уже назабавлялись и смеются теперь!

Тогда Вей-Солнце обожглась сама об себя и закричала дурным голосом:

– Так-так-так, душа моя! Я разве не говорила тебе, чтоб ты ни с кем забав не устраивал? Говорила! А ты не только устроил, но и до сих пор забавляешься, да еще и в моей лодке, да еще вы тут смеетесь весело!

– Мне так грустно было! – сказал опять Макунаима.

– Если бы ты меня послушался, сейчас я б выдала за тебя одну из моих дочерей, и ты бы всегда был молод и красив. А теперь ты будешь молод совсем немного – ровно столько, сколько все остальные люди, а потом ты понемногу растеряешь свою молодость и веселье.

Макунаима чуть не заплакал:

– Кабы я знал…

– Если б да кабы – эти святые никому еще не помогли, душа моя! А ты нахал, я погляжу, это да! Не дам я тебе теперь ни одной из своих дочерей!

Тогда Макунаима тоже взъерепенился:

– Да и не нужна мне ни одна из всех трех! Три – черт забери!

Тогда Вей и три ее дочери отправились в гостиницу и оставили Макунаиму спать в лодке с его португалкой.

Когда наступил час рассвета, Солнце и девушки прогуливались по пляжу и увидели, что Макунаима с португалкой всё еще спят. Вей разбудила обоих и подарила Макунаиме камень Ватó. А камень Ватó дает огонь всякий раз, как попросишь. И Солнце со своими тремя дочерьми ушли.

Макунаима еще целый день забавлялся с разносчицей рыбы по всему городу. Ночью они уснули на скамейке в районе Фламéнго, и тут пришло жуткое привидение. Это был Мьяникé-Тейбé, он хотел съесть героя. Нос у него был на пальцах рук, уши – на пупе, а глаза – на груди. Вместо одного рта было целых два – на внутренней стороне каждой стопы, откуда пальцы растут. Макунаима проснулся, потому что привидение сильно воняло, вскочил на оленя и умчался прочь из Фламенго. Тогда Мьянике-Тейбе съел разносчицу рыбы и уплелся восвояси.

На другой день Макунаима решил больше не пытать счастья в столице Республики. Он выменял на камень Вато портрет в газете и вернулся в деревню, стоящую на потоке Тьете.

Глава 9

Письмо к Икамиабам

Любезным нашим подданным, сеньорам Амазонкам.

Тридцатое мая тысяча девятьсот двадцать шестого года,

Сан-Паулу.

Любезные дамы,

вас, конечно, немало удивит сие послание и его стиль. Меж тем Мы вынуждены начать эти полные тоски и бесконечной любви строки с неприятного известия. Ибо правда то, что в славном городе Сан-Паулу – самом большом городе на свете, как говорят его жители, – знают вас не под именем Икамиаб, происхождение коего слова неясно, но под прозвищем Амазонки; и рассказывают о вас, что вы воинственные наездницы и ведете свою родословную из классической Эллады; и вот так называют вас. Сильно опечалили Нас, вашего Императора, такие промахи эрудиции, однако вы сойдетесь с Нами в том, что так, по соприкосновении с почтенной платиной традиции и древней чистотою, ваш облик становится еще более героическим и выдающимся.

Однако Нам не стоит растрачивать ваше драгоценное время, а тем паче смущать ваш разум дурными вестями; посему перейдем тотчас же к рассказу о Наших деяниях в сих краях.

Не прошло еще и пяти солнц с тех пор, как Мы покинули ваши края, когда Нас постигло величайшее несчастье. Одной прекрасной ночью, в майские иды истекшего года, Мы потеряли муйракитан; когда-то его писали «муракитан»; а некоторое ученые, рьяно защищающие необычные этимологии, пишут «мюуйракытан» и даже – да-да, не смейтесь – «муракэ-итан». Знайте же, что это слово, столь привычное для ваших евстахиевых труб, здесь почти неизвестно. В здешних весьма гостеприимных краях даже воины зовутся полицейскими, монахами, охранниками, боксерами, законниками, хулиганами и т. п.; и некоторые из этих терминов суть абсурдные неологизмы, вздорные отходы, которыми невежи и петиметры пятнают добрую лузитанскую речь. Однако у Нас нет времени рассуждать подробно sub tegmine fagi о португальском языке, также называемом лузитанским. Вам, несомненно, интереснее будет узнать, что здешние воины не выбирают себе надменных воинственных дам для супружеской связи, но, напротив, дам любят таких, что доступны в обмен на маленькие летучие листки бумаги, в народе называемые деньгами, в них весь послужной список Цивилизации, к которой сегодня мы имеем честь принадлежать. Итак, слово «муйракитан», которое уже ранит латинские уши вашего Императора, местным воинам неизвестно, равно как и всем прочим сословиям, населяющим эти земли. Лишь некоторые «лица особо благочестивые и образованные», как сказал старенький классик, брат Луис ди Соуза, процитированный доктором Руем Барбозою, до сих пор освещают своим вниманием, придавая им весьма посредственную ценность, муйракитаны, происходящие из Азии, а не из-под ваших пальцев, так старательно натирающих камень.

Мы всё еще пребывали в тоске по потерянному муйракитану, имевшему форму животного из отряда чешуйчатых пресмыкающихся, когда то ли посредством некоего метапсихического импульса, то ли, qui lo sá, через некое здоровое либидо, как объясняет нам немецкий мудрец доктор Зигмунд Фрейд (а по-нашему Фройди), явился Нам во сне великолепный архангел. От него стало Нам известно, что потерянный талисман обретается теперь в заботливых руках доктора Венцеслава Пьетро Пьетры, подданного вице-королевства Перуанского, явно итальянского происхождения, подобно Кавалкáнти, что обитают в Пернамбуку. А потому как доктор пребывал в славном городе преподобного Аншьеты, Мы сюда немедленно и отправились в поисках похищенного пресмыкающегося. Наши теперешние отношения с доктором Венцеславом наиприятнейшие; и, несомненно, очень скоро вы получите радостную весть о том, что талисман снова с Нами; для достижения коей цели обращаемся мы к вам за материальной помощью.

Ибо, милые подданные, не подлежит сомнению тот факт, что Мы, ваш Император, находимся в бедственном положении. Казну, которую Мы взяли из родных мест, пришлось Нам обратить в деньги, которые здесь в ходу; и такие обменные операции, по причине колебаний курса валют и падения какао на бирже, изрядно затруднили Нам поиски пропитания.

Знайте также, что местных женщин покоряют не ударами палки, и сами они забавляются не ради забавы, но лишь под дождем презренного металла, в потоках игристого вина, осененного славным гербом Шампани и в окружении съедобных чудищ, которых в народе называют омарами. И что это за дивные чудища, милые Амазонки!!! Из гладкого подрумяненного панциря, как из каркаса корабля, выходят многочудные веслоподобные руки, щупальца и хвост; а сам сей тяжелый предмет, выложенный на блюде севрского фарфора, предстает перед нами аки египетская трирема, рассекающая воды Нила, несущая на носу бесценное тело Клеóпатры.

Обратите внимание, сеньоры Амазонки, на ударение в этом имени собственном, ибо Нас сильно огорчит, если вы не предпочтете, как это сделали Мы, сие произношение, подтверждаемое классическими штудиями, более новому произношению Клеопáтра, которому малодушно следуют ныне некоторые составители словарей, не понимая того, что оно представляет собой презренный жаргонизм из тех словечек, что тащат сюда с французскою мишурой достойные виселицы смесители языков.

Так вот, это нежное чудище, покорившее самые чувствительные гортани, тянет местных женщин на брачное ложе. Теперь становится ясно, какого рода материальную помощь мы имеем в виду: ведь омары очень дороги, дорогие подданные, и некоторых из них приобретали Мы по шестьдесят конту, а то и более, что в переводе на наши традиционные деньги дает внушительную сумму в восемьдесят миллионов плодов какао… Так что вы можете понять, сколько Мы уже потратили и что Нам не хватает запасов презренного металла, чтобы забавляться с такими труднодоступными дамами. Мы бы и хотели, пусть это и стоило бы Нам нелегких трудов, удержать свой жаркий пыл, дабы не обременять вас лишними расходами; однако каким же сильным духом нужно обладать, чтобы устоять перед чарами и прелестями сих любезных пастушек!

Они обычно облачаются в переливающиеся бриллиантовым блеском тончайшие ткани, подчеркивающие их стать и едва прикрывающие прелести, а уж тела их обладают непревзойденной красотою, гибкостью и изяществом. Здешние дамы непременно бледны лицом и белы телом; а какие способности они демонстрируют в забавах! Перечислять их здесь было бы, наверное, непристойно, и уж конечно это бы противоречило правилам приличия, которые Императору необходимо соблюдать в общении с девами-подданными. Какая красота! Какая элегантность! Какой cachet! Какое пламенное, огнедышащее, упоительное dégagé!! Мы только о них и думаем, не забывая при этом, естественно, и о муйракитане.

По-Нашему, достойнейшие Амазонки, так вам стоит у них поучиться величественному кокетству, играм и жестам Любви. Вы бы отринули тогда свой Закон гордого одиночества ради более приятных занятий, когда Поцелуй восхищает, Страсть распаляет и вся в лучах славы предстает urbi et orbi нежная сила Odor di Fêmia, как говорят и пишут итальянцы.

И, раз уж Мы остановились на столь деликатном вопросе, прежде чем оставить его, сделаем некоторые дополнительные замечания, которые могут быть вам полезны. Женщины Сан-Паулу, помимо того что они весьма красивы и мудры, не довольствуются одними данными им Природою дарами и совершенством; но с великим усердием заботятся о себе; и до тех пор эта работа не может считаться законченной, пока они не закажут со всех концов света самых великолепных и приятных снадобий и одеяний, которые создала обнаженская, то есть женская, наука былых цивилизаций. Так они позвали учительниц из старушки Европы, особенно из Франции, и с ними выучились проводить время совсем не так, как вы. То они прихорашиваются, проводя целые часы за этим кропотливым занятием, то очаровывают театральные союзы нашего общества, то не занимаются ничем; и проводят погруженные и увлеченные этими трудами весь день, так что возвращаются домой поздно ночью; им едва хватает времени наскоро позабавиться, и они отдаются, как говорится, в объятия Орфея. Однако знайте же, милые сеньоры, что день и ночь здесь сильно разнятся с вашим военным распорядком: день начинается здесь, когда у вас он в самом разгаре, а ночь – когда вы видите четвертый сон, который, в конце концов, лучше всего восстанавливает силы.

Всему этому паулистанские женщины научились у французских учительниц, а помимо того еще полированию ногтей и их отращиванию, а также, horresco referens, увеличению прочих роговых частей своих законных партнеров. Уж позвольте Нам эту искрометную иронию!

Многое бы могли Мы рассказать вам и о том, как они остригают косы свои столь умилительно и по-мужски, что более похожи на развратной памяти эфебов и Антиноев, чем на матрон, ведущих свой род прямиком от древнеримских. Однако вы сойдетесь во мнении с нами в том, что касается длинных кос, если вспомните, что было сказано ранее; ибо ученые мужи из Сан-Паулу завоевывают желанных своих не силою, но в обмен на злато и омаров, и косы тут уже не нужны; присовокупим к тому же, что таким образом уменьшаются беды, коих причиной являются эти косы, в которых живут и находят себе постоянное пропитание весьма зловредные насекомые, как это часто у вас бывает.

Паулистанским дамам одного только французского воспитания недостаточно, им мало нежностей и кокетства по моде Людовика XV, и они выписывают из самых немыслимых уголков мира что им заблагорассудится, как то: японских рыбок, индийские рубины, североамериканскую развязность, не говоря уже о прочих навыках и сокровищах со всего света.

Расскажем теперь вам, хотя бы самую малость, о внушительном стаде женщин родом из Польши, которые здесь проживают и многим заправляют. Эти сеньоры весьма оживленны в обращении, а числом их больше, чем песку в море. Как и вы, сеньоры Амазонки, эти дамы образуют гинекей, причем мужчины, обитающие в их домах, суть рабы, обреченные прислуживать. И посему не зовутся они мужчинами, но отзываются на заморского происхождения слово «гарсон»; они вполне вежливы и молчаливы, а одеты всегда в одно и то же траурное платье.

Живут эти дамы, как в замках, все скопом в одном месте, которое здесь называют «кварталом», или же «пансионами», или же «дурным районом»; необходимо же отметить, что это последнее выражение не вполне справедливо и не нашло бы себе места в этих строках, если бы Мы не стремились быть как можно более точны в изложении фактов. Однако, если, как и вы, сии любезные сеньоры образуют женский клан, они во многом отличаются от вас внешностью, образом жизни и идеалами. Знайте же, что активный период их жизни наступает ночью, а также они не посвящают себя занятиям, угодным ратному богу Марсу, и не прижигают правой груди, а служат лишь Меркурию; что касается грудей, они дают им вырасти подобно громадным упругим плодам, которые, может быть, и не придают им еще большего изящества, но служат условием для многочисленных кропотливых трудов, требующих исключительной добродетели и великого напряжения.

Еще одно отличие их внешности, до некоторой степени чудовищной, хотя и приятной чудовищности, состоит в том, что мозг у них находится в срамных местах, а сердце, как метко говорится на языке мадригалов, в ладонях.

Эти дамы тараторят на многообразных головоломных языках, все много где побывали и прекрасно воспитаны, все они, как одна, весьма послушны; при этом сильно отличаются меж собой, будучи одни из них белокурые, другие темноволосые, одни мэгретки, другие округлые; и столь велики они числом и разнообразием, что у Нас вызывает сомнение, что все они до единой могут происходить из одной только страны. Добавим к тому же, что всем из них дается возбуждающее, хотя и неточное прозвище Француженки. Мы же считаем, что не все из этих дам родом из Польши, но что они говорят не всю правду и на самом деле имеют иберские, италийские, германские, турецкие, аргентинские, перуанские корни и вообще могут происходить из какого угодно пригодного для жизни места обоих полушарий.

Нам было бы очень по душе, сеньоры Амазонки, если бы вы разделили Наше недоверие; и к тому же пригласили бы некоторых из этих дам пожить немного на ваших землях и в Нашей Империи, чтобы поучиться у них современному и более доходному образу жизни, который весьма бы увеличил казну вашего Императора. А если вы не пожелаете отвергнуть свой требующий одиночества Закон, всё же нахождение среди вас нескольких сотен этих дам сильно облегчит нам «меру всего» по Нашем возвращении в Империю Девственного Леса; имя коей Империи предложили бы мы сменить на Империю Девственных Рощ, что более соответствует классической традиции.

Но прежде чем завершить обсуждение такого первостепенного вопроса, считаем Мы необходимым предупредить вас об опасности, которую влечет за собой это приобретение, если вы не пустите пожить каких-нибудь ученых мужей в пределы Государства, пока Мы в нем отсутствуем. Ибо эти дамы, обладающие пылкой и вольнолюбивой природою, сильно могут затосковать в вашем неосознанном уединении; а чтобы не растерять знания и навыки, коими зарабатывают себе на хлеб, вполне могут дойти до крайности и прибегнуть к использованию диких зверей, макак, тапиров и хитроумных кандиру. Но всего сильнее оскорбило бы Наше сознание и благородное чувство долга, если бы вы, подданные Наши, переняли от них некоторые извращения, как то произошло с подругами любезной декламаторши Сапфо на розовом острове Лесбосе, – этот порок не выдерживает критики в свете человеческих возможностей, а скальпеля нерушимой и здравой морали и того менее.

Как видите, Мы с выгодой использовали время Нашего пребывания в славной земле знаменосцев, и, не забывая о Нашем талисмане, Мы всё же не жалели ни усилий, ни презренного металла, чтобы выведать самые важные сведения об этой латинской цивилизации, которая, несомненно, будет процветать еще многие века; всё это с тем, чтобы, по Нашем возвращении в Девственный Лес, положить начало ряду преобразований, которые должны весьма улучшить Наше существование, а кроме того, преумножат в потомках Нашу славу культурнейшего из культурных народов Вселенной. Поэтому скажем теперь вам кое-что об этом благородном городе, так как намереваемся воздвигнуть такой же в ваших владениях и в Нашей Империи.

Стоит град Сан-Паулу на семи холмах, по классическому образцу Рима, града кесарева, «главы» Латинской цивилизации, от которой происходим и Мы; омывают и целуют стопы его изящные и беспокойные воды реки Тьете. Воды сии великолепны, воздух столь же волшебен, как в Вестфалии или в Валлонии, а владения сего града так равны им в благоприятствии климата и плодородии, что вполне можно утверждать, пользуясь звучным языком хронистов, что на трех ВВВ зиждется городская фауна.

Город столь же прекрасен, как размеренна его жизнь. Он весь иссечен изящно узкими улицами, которые усеяны статуями и примечательнейшими фонарями необычайной работы; всё это хитроумно уменьшает пространство, так что в эти артерии не помещается население. Через то достигается эффект великого скопления народа, чье количество можно увеличивать сколько заблагорассудится, что благоприятствует выборам, этому изобретению неподражаемых рудокопов; ко всему прочему, депутатам есть чем заняться, чтобы заслужить почет и всеобщее восхищение; они взрываются красноречием чистейшего стиля и отменной работы.

Вышеозначенные артерии все усеяны летающими клочками бумаги и шустрой плодовой кожурой; но первостепенно – легчайшей пляшущей пылью, в которой распространяются постоянно тысячи разновидностей прожорливых микробов, которые сильно сокращают население. Тем самым наши предводители разрешили проблему циркуляции: ведь эти насекомые забирают презренные жизни обитателей трущоб, препятствуя увеличению числа безработных и рабочих; и так поддерживается равновесие количества людей. Недовольные тем, что эту пыль поднимают при ходьбе пешеходы и при езде крикливые машины, которые называют автомобилями и трамваями (кое-кто использует слово «Бонди», происходящее из английского языка), прилежные депутаты наняли человекоподобных чудищ, иссиня-монотонных кентавров, называемых собирательным словосочетанием Уборка Улиц, которые per amica silentia lunae, когда прекращается дорожное движение и пыль безобидно лежит, выходят из своих усадеб и вращающимися хвостами, как цилиндрическими метлами, толкаемыми своими мулами, воздымают пыль с асфальта и пробуждают насекомых, призывая их к действию долгими жестами и прекрасными речами. Эти ночные занятия сопровождаются горением зажженных далеко друг от друга огоньков – темнота таким образом становится чуть-чуть менее полной и не мешает делу злодеев и грабителей.

Количество сих последних представляется Нам действительно чрезмерным, и, кажется, это единственная особенность этой земли, которую Мы не можем принять в силу своего характера, являясь от природы ценителем спокойствия и порядка. Но Мы весьма далеки от каких-либо упреков в адрес правителей Сан-Паулу, ибо прекрасно знаем, что благородные паулистане ценят таких злодеев и их злодеяния. Паулистане – народ пылкий и благородный, их привлекают военные тяготы. Они живут в одиночных и коллективных сражениях, вооруженные до зубов; но даже при этом беспорядки здесь случаются довольно часто, и в этих беспорядках сотни бывают сражены на боевой арене, и этих героев называют бандейрантами, или знаменосцами.

По этой же самой причине существует в Сан-Паулу весьма храбрая и многочисленная Полиция. Обитает она в дорого сработанных белокаменных дворцах. Кроме прочего, печется эта Полиция о равномерном распределении неисчислимых золотых запасов Страны; и с таким усердием она занимается этим благим делом, что повсюду загребает государственные деньги, будь то на красочных парадах и маскарадах, будь то в гимнастических салонах достойной Эужении, в которых Мы еще не имели удовольствия побывать; или, наконец, нападая на рассеянных буржуа, которые возвращаются из своих театров, из своих кино или прогуливаются в своих автомобилях по мирным садам, что окружают столицу. Заботится также эта Полиция о развлечении паулистанских детишек, и к пущей славе этого учреждения да будет сказано, что оно делает это с денным и нощным рвением в парках, ad hoc для этих оказий разбитых, – таких как, например, парк Дона Педру Второго или Пресветлый сад. А когда численность этой Полиции выходит из берегов, ее людей отправляют на далекие и менее плодородные плоскогорья Отечества, чтобы их пожрали там своры великанов-людоедов, коими кишит наша география и коих цель заключается в том, чтобы сравнять с землей честные Правительства; и всё это к полному довольству и со всеобщего попустительства населения, как следует из содержимого избирательных урн и бесед на правительственных банкетах. Сии разбойники хватают полицейских, жарят их на вертеле и едят; а упавшие в мать сыру землю кости становятся превосходным удобрением для будущих кофейных плантаций.

Итак, паулистане организованно живут и процветают, поддерживая великолепнейший порядок и прогресс; им хватает времени также и на строительство вместительных лечебниц, в которые съезжаются прокаженные со всей Южной Америки: из Минас-Жерайс, из Параибы, из Перу, Боливии, Чили, Парагвая, которые, прежде чем попасть в эти блистательные лепрозории, где им будут прислуживать женщины сомнительной и упадочной красоты – и именно женщины! – оживляют дороги Штата и улицы столицы громкими конными кортежами или величественными марафонами, являющими собой гордость нашей спортивной расы, чей лик полон кровью с героических римских биг и квадриг!

Но увы, милые сеньоры! Нам еще вполне хватает в этой великой стране забот, связанных с болезнями и паразитами!.. Всё у нас пребывает в огромном беспорядке, мы снедаемы недугами и многоногими насекомыми! Еще чуть-чуть – и мы вновь станем английской или североамериканской колонией!.. Поэтому, а также на вечную память сим паулистанам, единственным достойным людям страны, которых по этой причине называют локомотивами прогресса, Мы потрудились сочинить двустишие, в котором заключена тайна этого несчастья:

ЗДОРОВЬЯ МАЛО, МНОГО МУРАВЬЕВ -

СЕ СУТЬ БРАЗИЛИИ БЕДЫ.

Сие двустишие Мы посчитали необходимым вписать в книгу Почетных посетителей Института Бутантáн во время Нашего посещения сего знаменитого на всю Европу учреждения.

Обитают паулистане в высоченных дворцах пятидесяти, ста, а то и более ста этажей, которые в период размножения наполняют тучи длинноногих москитов разнообразных видов, что очень по душе приходится местным жителям, так как они кусают господ и дам в нужные места с такой меткостью, что этим господам и дамам уже не требуется жгучей крапивы для возбуждающего массажа, какой в ходу у лесных жителей. Эту заботу берут на себя длинноногие насекомые; и такие творят они чудеса, что в нищих кварталах ежегодно появляется неисчислимое множество буйных мальчишек и девчонок, которых зовем мы итальяшками, коих предназначение в том, чтобы они питали собой фабрики одетых в злато сильных града сего и служили изнеженному досугу Крезов.

Ибо эти и прочие мультимиллионеры возвели вокруг града дюжину тысяч шелковых фабрик, а в разных потайных местах внутри него – известные на весь мир Кафе, все отделанные резьбой по жакаранде и в мозаиках, которые изображают черепах, обитательниц соленого моря.

И сам Дворец Правительства – весь из золота, подобно дворцам Королевы Адриатики; в серебряных каретах, отделанных изнутри лучшей кожей, прогуливается вечерами, беззаботно улыбаясь, имеющий несколько жен Председатель Правительства.

О многих других великолепных явлениях могли бы Мы вам рассказать, сеньоры Амазонки, кмоли бы это не удлинило и без того длинного письма; однако скажем утвердительно: это, без всякого сомнения, самый великолепный из земных городов, и Мы многое совершили во благо этих достойных мужей. Но не сносить Нам честного лица, если бы Мы утаили и не рассказали вам самобытной особенности этого народа. Так знайте же, что богатство их умственного выражения таково, что они говорят на одном языке, а пишут на другом. Итак, оказавшись в сих гостеприимных краях, Мы посвятили себя глубокому погружению в этнологию этой земли, и среди множества чудес и удивительных потрясений, которые Мы при этом испытали, отнюдь не меньшим было потрясение, полученное Нами от такой лингвистической оригинальности. В разговоре пользуются паулистане варварским и неоднозначным язычиной, грубым на слух и нечистым в словесном составе, однако же который всё же имеет свою прелесть и силу, например, в метабазисах, а также в словах, предназначенных для забав с дамами. И те и другие Мы прилежно и тщательно изучили и с превеликим наслаждением обучим им вас, как только вернемся в ваши края. Но если такой неблагородный язык используется местными жителями для устного разговора, как только берут они в руку перо, то сразу же избавляются от всей грубости, и возникает Гомо Латинус, Человек Латинский, по Линнею, выражающийся совершенно другим языком, близким к языку Вергилия, как сказал один панегирист, славным языком, который с непобедимой храбростью называют здесь: язык Камоэнса! Вам, несомненно, интересно иметь представление о такой оригинальности и таком богатстве, но еще сильнее вы изумитесь, когда узнаете, что великому и охватывающему почти всё население сих земель большинству и этих двух языков недостаточно, и потому обогащаются они самым что ни на есть чистейшим итальянским, к которому прибегают по причине его музыкальности и красоты и который распространен по всем закоулкам града. Обо всём Мы узнали достаточно, слава богам; и с пользою потратили многие часы, рассуждая о том, «зело» или «земля» должны писаться в слове «Бразилия», и о возвратной частице «ся». Кроме того, Мы приобрели множество двуязычных книг, называемых «поводырями», и Малый словарь Лярус; потому мы можем уже цитировать в латинском оригинале многие известные высказывания философов и библейских пророков.

Наконец, дражайшие Амазонки, стоит вам знать и о том, что до таких высот прогресса и сияния цивилизации подняли этот великий град его старейшины, также называемые политиками. Этим словом обозначается славная раса мудрецов, до такой степени непонятная вам, что вы бы назвали их чудовищами. Они и в самом деле чудовища, но чудовища несравненного величия, смелости, мудрости, честности и нравственности; и, хотя они и похожи внешне на человеков, происходят они из расы великих королевских коршунов и весьма мало имеют человеческого. Подчиняются все они императору, на семейном жаргоне называемому Папашей, который проживает в океанском граде Рио-де-Жанейро, самом красивом городе мира, по мнению всех иностранных поэтов, а факт сей Мы удостоверили своими собственными глазами.

Так вот, милые Амазонки и возлюбленные подданные, Мы довольно страдали и прошли через немало непрестанных сильных потрясений, после того как тяготы Нашего положения удалили Нас от Империи Девственного Леса. Здесь повсюду ожидают наслаждения и находки, но не будет Нам никакого удовольствия и отдыха, пока Мы вновь не получим потерянный талисман. Повторим тем временем, что Наши отношения с господином Венцеславом самые лучшие, что переговоры прекрасно спланированы и идут в нужном русле; а вы вполне можете заранее отправить ту помощь, о которой Мы упомянули выше. Вашему скромному Императору не нужно многого; если вы не сможете отправить игар двести полных плодов какао, отправьте сотню или даже пятьдесят!

Получите же благословение от вашего Императора и пожелание здоровья и братства. Отнеситесь с уваженьем к этим корявым строкам; но, самое главное, не забывайте о помощи и о полячках, всё это очень Нам понадобится.

Да хранит Си ваши превосходительства.

Макунаима,

Император

Глава 10

Пауи-Подоле

Венцеслав Пьетро Пьетра, весь в кровь избитый, на долгие месяцы оказался прикован к гамаку, в котором лежал, весь обмотанный ватой, как куколка. Как ни крутился Макунаима вокруг его дома, никак не мог подступиться, чтобы забрать муйракитан – великан ведь лежал на шкатулке с ним, придавив его своим весом. Герой было придумал отправить к нему в шлепанцы пару термитов, потому что это смерть, но вот незадача – у Пиаймана ступни развернуты в обратную сторону, и шлепанцев он в жизни не надевал. Этакая закавыка покою Макунаиме не давала, и он день-деньской задумчиво жевал маниоковую лепешку, запивая ее горькой кашасой. В один из таких никчемных дней одну из соседних комнат стал снимать индеец Антониу, знаменитый святой, со своей подругой – Богоматерью. Он заглянул к Макунаиме в гости, там произнес речь и покрестил героя во имя Бога грядущего, который должен будет явиться в образе то ли рыбы, то ли муравьеда. Так Макунаима принял религию Караимоньяга, которая тогда была весьма популярной в Баии.

Коротая дни ожидания, Макунаима подтягивал свои познания в местных языках – устном бразильском и письменном португальском. Он уже выучил все названия. Однажды, устав отмахиваться от полчищ москитов, Макунаима оторвался от зубрежки и пошел в город проветрить мозги. А был День цветов – праздник, который придумали, чтобы воспитывать в бразильском народе щедрость. И чего только в городе не было! Макунаима подолгу как вкопанный стоял у каждой витрины, всматриваясь во всё то изобилие, которое они демонстрировали; в них была куча разных тварей, как на холме Эрерэ (который, говорят, где-то на другом конце света называют Араратом) в дни древнего потопа. На какой-то улице героя остановила девушка с корзинкой роз. Она воткнула ему розу в петлицу и сказала:

– С вас один милрейс!

Макунаима ужасно разозлился, потому что не знал, как называется эта дыра на машине-одежда, в которую девушка воткнула цветок. Эта дыра называется петлицей или бутоньеркой, но Макунаима этого слова не знал. Он перебрал в памяти все слова, которые знал, но названия этой дыры так и не вспомнил. На языке у него вертелось – дырка, но на свете есть еще другие дырки, а девушку смущать он не хотел. Есть еще такое слово в письменной речи – «отверстие», но ведь мы не скажем вслух на улице «отверстие». Думал он, думал, да так в размышлениях и дошел от улицы Дирейта, где его остановила девушка, до Сан-Бернарду. Заметив это, он вернулся обратно, заплатил и заявил обиженно:

– Вот вы мне задачку подкинули голову поломать! Чтобы больше никогда не совали эти ваши цветы мне в… в… в эту пуцку!

Макунаима весь дымился от злости. Вот уж он выругался так выругался! Эк завернул. Но девушка не знала, что пуцка – это ругательство, и, пока герой, остывая, возвращался восвояси, она смеялась, повторяя: «Пуцка, пуцка». Она решила, что это новая мода такая. И потом она всем остальным прохожим предлагала засунуть розу в их пуцку. Кто-то соглашался, кто-то нет, но, так или иначе, другие девушки с цветами услышали новое слово и стали использовать его, и пуцка так и закрепилась. Больше никто не говорил «бутоньерка», все говорили только «пуцка». Пуцка туда, пуцка сюда.

Макунаима всю неделю не находил себе места – не ел, не забавлялся, не спал, так ему хотелось выучить все местные языки. Он то и дело порывался у кого-нибудь спросить, как, в конце-то концов, называется эта дырка в пиджаке, но боялся показаться невеждой и неучем. Наконец наступило ленивое воскресенье, когда отмечали День Южного Креста – новый праздник, который придумали специально для того, чтобы бразильцы больше отдыхали. Утром был парад в Мооке, в полдень отслужили праздничную службу в Корасóн-де-Жесусе, в пять на проспекте Ранжела Пестаньи прошел автопробег с закидыванием автомобилей и прохожих цветами, а к вечеру, после марша депутатов и бездельников по улице 15 Ноября, на Ипиранге, должны были устраивать фейерверк. Ну так вот, Макунаима решил проветриться и пошел посмотреть на фейерверк.

Выйдя из дома, он столкнулся с девушкой. Она была белокурая и вся такая беленькая, как дочка маниоки. Ее звали Фройляйн, у нее была красная раскидистая шапочка, вся усеянная маргаритками, и сама она была такая беленькая и беззащитная… Они пошли смотреть фейерверк вместе.

А в парке было столько водоплюйных машин и столько механического электрического света, что приходилось держаться друг за друга в темноте, чтобы не упасть в обморок от такого очаровательства. Спутница Макунаимы так и сделала, и герой зашептал:

– Красавица… Маниокина дочь!..

Тогда немочка со слезами счастья повернулась к герою и предложила засунуть маргаритку со своей шляпки ему в пуцку. Герой сперва шибко рассердился и уже думал обидеться, но потом сопоставил факты и понял, что весьма умен. И тогда громко расхохотался.

А тем временем слово «пуцка» уже пробивало свой путь в научных журналах, изучающих письменную и устную формы речи; и международное ученое сообщество уже окончательно признало, что по всем законам каталепсиса, эллипса, синкопы, метонимии, метафонии, метатезы, проклитики, протезы, аферезы, апокопы, гаплологии, народной этимологии, по всем этим ученым законам из слова «петлица» должно было появиться слово «пуцка» посредством промежуточного слова – латинского «rabanitius» (петлица – rabanitius – пуцка); ученые мужи уверяют, что, хотя слово «rabanitius» в дошедших до нас средневековых документах не зафиксировано, оно всё же, конечно, существовало и активно использовалось в разговорной речи.

И в эту-то самую минуту один размулатистый мулат взгромоздился на статую и принялся увлеченно рассказывать Макунаиме, что же означает этот день – День Южного Креста. На всём громадном поле ночного неба не было видно ни облачка, Капей тоже пока не выходила гулять. Приглядевшись, можно было разглядеть знакомые лица прародителей всех деревьев, всех птиц, всех зверей, а также лица родственников – братьев, отцов, матерей, теток, кумушек, девушек, женщин, и все эти звезды-лица весело подмигивали и блестели серебряным смехом на той земле, где все здоровы и муравьев вовсе нет, – там, на небе! Макунаима благодарно слушал и кивал, соглашаясь с длинной речью рассказчика. Но потом, после многих и многих объяснений и тыканий пальцем в небо, до Макунаимы дошло, что этот самый Южный Крест, в честь которого весь город вышел сегодня гулять и смотреть фейерверк, – не что иное, как четыре звезды, про которые он точно знал, что это Отец Мутуна, что живет на поле небесном. А мутун – птица, которая в доброй латинской традиции носит горделивое имя кракса. Герой не мог дальше слушать такую ересь от мулата и закричал:

– Ну уж нетушки!

– …Дорогие мои господа и дамы, – продолжал тот, – эти четыре звезды, блестящие в ночном небе нашем, аки горючие слезы, как сказал великий поэт, представляют собой тот самый священный католический Южный Крест, которым…

– Ничего подобного!

– Фью-фью!

– Явственнейший символ нашего…

– Ничего подобного!

– Так его!

– Пшел вон!

– Фью-фью! Фью!..

– …бо-божественнейший и чудеснейший символ нашего любимого оте-течества, – вот что такое это зага-гадочное небесное Распя-пятие, что…

– Ничего подобного!

– …что ви-видите вы…

– Ты лапшу нам тут не вешай!

– Своими четы… рьмя ясно блестящими серебря…

– Ничего подобного!

– Ничего подобного! – вторили другие голоса.

Услышав этот гул общественного возмущения, мулат окончательно скис. А меж тем у всех присутствующих, которые продолжали выкрикивать вслед за героем «Ничего подобного», уже чесались руки сотворить в парке бардак. Но Макунаима трясся от священной злобы и ничего не замечал вокруг себя. Он в один прыжок вскочил на голову статуи и начал рассказывать историю Отца Мутуна. Вот как звучало его повествование:

– Ничего подобного! Дорогие дамы и господа! Эти четыре звезды в небе над нами – это Отец Мутуна! Я клянусь вам, дорогие мои, что это Отец Мутуна, он живет там, на бескрайнем поле небесном!.. Дело было в Таком-то лесу, в те времена, когда звери уже не были людьми. Жили не тужили вдали друг от друга два названых брата. Один из них был очень хитер, он звался Камáн-Пабинке. И вот однажды названый брат Камана-Пабинке пошел в лес, чтобы убить дичи себе на ужин. Во время охоты он увидел Пауи-Пóдоле и его кума, светлячка Камайуá. А Пауи-Подоле, друзья мои, это и есть Отец Мутуна. Он отдыхал на верхушке дерева акапу. И вот названый брат колдуна возвращается домой и говорит своей подруге, что видел Пауи-Подоле и его кума, светлячка Камайуа. А ведь и Отец Мутуна, и его кум оба давным-давно когда-то были такими же людьми, как вот мы с вами. Тот человек сказал, что, так и так, он хотел убить Пауи-Подоле стрелой из своей сарбатаны, но стрела не долетела до высокого гнезда Отца Мутуна в кроне дерева акапу. Тогда он взял копье, сделанное из паракуубы и с наконечником из тростника, и отправился на рыбалку. Вскоре после того как он ушел, в его хижину вошел Каман-Пабинке и сказал жене названого брата:

– Сестра, что тебе рассказал твой дружок?

И сестра рассказала колдуну всё, не забыв упомянуть, что Пауи-Подоле жил в гнезде на высоком дереве акапу вместе с кумом – светлячком Камайуа. На другой день Каман-Пабинке с утра пораньше отправился в лес и вскоре услышал, как на верхушке дерева акапу выводит свои трели Отец Мутуна. Тут же колдун обернулся муравьем-резальщиком Илáге и принялся ползти по стволу дерева вверх, но Отец Мутуна увидел муравья и так могуче засвистел, что поднялся сильный ветер, который сдул колдуна с дерева, и тот упал на мягкие листья. Тогда он обернулся муравьем Опалá, что помельче, и вновь пополз вверх. Но Отец Мутуна заметил его и в этот раз, тихонько засвистел, и легким ветерком Опала пал прямо в траву. Наконец, Каман-Пабинке обернулся малюсеньким муравьем Мéге, поднялся по стволу дерева акапу, влез прямиком в ноздрю Отца Мутуна и там его укусил, выплюнув в рану щедрую порцию муравьиной кислоты. Ох ты ж ничего себе! Отец Мутуна от боли забил крыльями что есть мочи и чихнул, чуть не разорвавшись, а вместе с его чихом вылетел и муравей Меге. Только вот колдун Каман-Пабинке до сих пор не может выбраться из тела муравья, так его скрутило от страха. Вот так и досталась нам эта напасть муравьиная… Эх, друзья мои! «Мало здоровья, много муравьев – се суть Бразилии беды», – говорил же я…

После того Пауи-Подоле порешил отправиться жить на небо, чтобы не страдать больше от наших муравьев. Так что наутро он попросил своего кума-светлячка посветить ему своими зелеными фонариками, чтобы понятно было, куда лететь. Племянник Камайуа, светлячок Кунавá, полетел впереди, освещая дорогу для дяди, да не забыл попросить брата посветить ему самому. Брат попросил отца, отец попросил мать, мать попросила всех родственников, начальника полиции, участкового и всех-всех-всех – так что целый рой светлячков поднялся в небо, освещая друг другу дорогу. Прилетели они, и так им понравилось на привольном поле небесном, что они там и остались, и больше на землю никогда не спускались. Вон там они – та дорожка света, которая – видите? – идет через всё небо. Это Пауи-Подоле, он улетел в небо и там остался. Дорогие мои друзья! Эти четыре звезды в небе – это никакой не Южный Крест, какой уж там Южный Крест! Это Отец Мутуна! Это Отец Мутуна! Друзья мои! Это Отец Мутуна, Пауи-Подоле, он живет там на бескрайнем поле небесном!.. Вот так вот.

Макунаима перевел дух. А толпа внизу благодарно и счастливо загудела, и от этого всеобщего счастья еще ярче заблестел небесный народ – отцы птиц, отцы рыб, отцы насекомых, отцы деревьев, вот эти все знакомцы, которые живут на бескрайнем поле небесном. И в самом деле, огромным было счастье паулистанского люда, восхищенно взирающего на этот народ, на этих отцов всего живущего, которые живут-блестят на небе. Ведь все эти дива дивные когда-то были людьми и лишь потом стали загадочными дивами дивными, которые породили всё живущее. А теперь они звездочки на небе.

Растроганные люди разошлись по домам, на душе у всех полегчало, а в сердце у каждого из них жили ясные и понятные живые звезды. Никто больше не твердил о Дне Южного Креста и не восхищался хитроумной машиной, называемой «фонтан», переплетенной с машиной, называемой «электрический свет». Все отправились домой и не забыли поставить ночной горшок под кровать, ведь они играли с огнем, а кто играет с огнем, тот ночью писается. И вот они отправились спать. И наступила темнота.

В парке оставался один Макунаима, взгромоздившийся на памятник. Тоже растрогавшись, он посмотрел на небо. Какой еще Южный Крест! Ясно же видно невооруженным взглядом, что это Отец Мутуна… И тогда сам Пауи-Подоле улыбнулся ему, благодаря за поддержку. Вдруг он протяжно и громко засвистел, как будто паровоз проехал. Никакой это не паровоз, это птичий свист, да такой, что все огни в парке погасило ветром. Тогда Отец Мутуна помахал герою крылом. Макунаима было помахал в ответ рукой, но птица стремительно умчалась в пыльном тумане в глубину ночного поля небесного.

Глава 11

Прожорливая Сеюси

На другой день герой простыл. Немудрено, ведь он, несмотря на жару, спал одетым, потому что боялся ведьмы южного ветра, которая похищает тех, кто спит голышом. Но хоть и больной, а он всё же ужасно гордился своей вечерней речью на статуе. Он еле высидел две недели на больничном, чтобы наконец рассказать народу еще историй. Да вот когда ему получшело, было раннее утро, а ведь известно, что, кто сказку утром говорит, от того и зверь бежит. Поэтому он объявил братьям, что собирается на охоту, и они пошли с ним.

Шли они, шли и, наконец, дошли до леса Богородицы-Здравицы. Герой сказал:

– Здесь в самый раз.

Макунаима указал братьям места, в которых каждый из них должен был ждать, поджег лес и притаился в своей засаде сам, ожидая появления какого-нибудь зверя, чтобы убить его. Но в этом лесу не было никаких зверей. Когда все деревья выгорели, вы что думаете – кайман появился? – так вот ни олень лесной, ни олень степной не проскакал, а только две обгоревшие полудохлые крысы выбежали из-под золы. Герой, не будь дураком, поймал этих крыс, съел их, оставил братьев в засаде, а сам пошел восвояси.

А вернувшись в пансион, он созвал всех соседей: прислугу, домовладелицу, женщин, машинисток, студентов, чиновников – сколько же в доме, оказывается, чиновников! – всех своих соседей Макунаима созвал, чтобы рассказать им, как он ходил неподалеку в сквер Арóуше и поймал там двух…

– …лесных, то есть тьфу, что я говорю, никаких не лесных, а степных оленей, и мы их с братьями там же и съели. Я и вам нес по кусочку, но так торопился, так торопился, что вот на перекрестке поскользнулся, упал, уронил сверток, а там собака пробегала, она сверток схватила и тут же всё сожрала.

Слушатели так и ахнули, но никто не поверил герою. Когда вернулись Маанапе и Жиге, соседи пошли к ним и спросили, взаправду ли так было, что Макунаима убил двух степных оленей в сквере Ароуше. Братья лгать не умели, они чертыхнулись и наперебой стали рассказывать, как всё было на самом деле:

– Ну прямо, степных, ага! Да наш герой в жизни оленя не убивал! И сегодня мы никаких оленей в глаза не видели. Кот мурлычет – мышам раздолье, господа хорошие! А на самом деле, если знать хотите, Макунаима поймал и съел двух обгоревших полудохлых крыс.

И тут-то до соседей дошло, что герой их просто-напросто обвел вокруг пальца. Они разозлились и всей толпой отправились к нему в комнату требовать объяснений. Макунаима играл на дудочке из ветки папайи, а когда к нему вошли, он прекратил игру и спокойно спросил:

– Ну что же вы теперь ко мне все зашли? Столько народу в одной комнате – задохнуться можно!

Все хором воскликнули:

– Так какого же зверя ты убил, герой?

– Двух лесных оленей.

Тогда все: прислуга, женщины, студенты, чиновники, – все соседи принялись хохотать и подшучивать над Макунаимой. А домовладелица, скрестив руки на необъятной груди, прогремела:

– Но зачем, боже ж ты мой, зачем ты сказал нам, что это были два оленя, когда на самом деле это были две обгоревшие полудохлые крысы?

Макунаима пристально так посмотрел ей в глаза и сказал:

– Я соврал.

Все соседи открыли рты и так с открытыми ртами и стали втихоря расходиться. Маанапе и Жиге переглянулись: вот какой, значит, умный у нас брат! Маанапе всё же решил узнать:

– Но зачем же ты соврал, герой?

– Да я не хотел так… Я хотел рассказать про нашу охоту, а потом заметил, что как-то уже вру…

Тут Макунаима отбросил дудочку в сторону, взял погремушку, откашлялся и затянул тоскливую-тоскливую песню, такую тоскливую, что у него слезы с глаз не сходили, пока он пел. А пел он долго, почти весь вечер, пока не стал захлебываться рыданиями. Тогда он отложил и погремушку. За окном вечерний густой туман навевал грусть-печаль. Макунаима вспомнил о незабвенной Си и почувствовал себя еще более несчастным. Он позвал братьев, чтобы предаться с ними воспоминаниям. Маанапе и Жиге сели рядом с ним на кровать и долго говорили о Матери Лесов. А чтобы стало еще тоскливее, они стали говорить о дремучих лесах, туманах, богах и предательских порогах Урарикоэры. Там они родились и впервые рассмеялись в своих люльках… На плетеных из листьев тукума гамаках снаружи хижины сидели гуиры и пели без остановки день и ночь, и было их видов больше пятнадцати тысяч… Более пятнадцати тысяч видов животных сплетались в девственном лесу в одно целое с бесчисленными миллионами видов деревьев… И вот однажды некий бледнолицый принес из земли, в которой живут англичане, готический саквояж с простудой, от которой сейчас так тосковал Макунаима… Эта простуда теперь поселилась в подземной части муравейников, где живут черные муравьи момбуки. С наступлением темноты жара смягчалась, как будто солнце плескалось прохладной водой; чтобы веселее работалось, пели песни; наша матушка превратилась в мягкий холмик в месте, которое называют Муравьиным Логовом… Ай, какая благодатная лень там царила… И три брата наяву услышали тихое бормотание Урарикоэры! Ах, как же там было хорошо… Герой упал навзничь на кровать и зашелся в слезах.

Но вот плакать надоело. Макунаима отогнал москитов и решил отвлечься от грустных мыслей. Первым делом решил обругать великана по матери с помощью нового австралийского загиба. Он обернул Жиге в машину-телефон, но брат всё еще недоумевал, как же герой мог соврать, и позвонить не получилось. Аппарат был неисправен. Делать нечего – Макунаима покурил бобов парикá, чтобы что-то приятное приснилось, и сразу заснул.

А наутро вспомнил, что нужно бы братьям отомстить, и решил разыграть их. Он проснулся ранехонько и спрятался в комнате хозяйки, и, чтобы скоротать время, они и позабавились заодно. А потом герой вернулся к себе и с места в карьер затараторил:

– Слушайте, братья, я только что нашел свежий след тапира напротив Биржи!

– Ну прямо так тебе и поверили!

– Ну не хотите, не верьте. Буду я перед вами выделываться!

Неслыханное дело! Вы вот, например, видели, чтобы в центре города кто-то убил тапира? Но делать нечего, братья переглянулись и отправились на охоту вместе с Макунаимой. Пришли, стали искать след, и толпа, наблюдая за ними, – все эти торговцы, челноки, биржевики, финансисты, обдиралы, – наблюдая за тремя братьями, ползающими по асфальту, громко принюхиваясь, тоже принялись искать. Вскоре вся улица ползала по асфальту, как муравьи по муравейнику. И вот ищут они, ищут, а найти-то не могут! Наконец кто-то догадался спросить Макунаиму:

– Это где ж ты углядел след тапира? Никакого здесь следа нет!

А Макунаима знай себе глядит в асфальт, приговаривая:

– Тетáпе дзонáней пемонэйте хэхэ зетэне нетаите.

Ну что ж делать, вся толпа: братья героя, менялы, коробейники, набожные тетушки и прочие тунеядцы – вновь уткнулись в асфальт в поисках звериного следа. А когда кто-то останавливался и пытался обратиться к Макунаиме, тот, не отрываясь от своего дела, с умным видом охотника неизменно отвечал:

– Тетапе дзонаней пемонэйте хэхэ зетэне нетаите.

Ну и все вновь начинали искать. Вот уже и стемнело, и многим надоело это занятие. Макунаима было завел свое:

– Тетапе дзонаней пемо…

Но ему никто не дал закончить, все закричали в один голос, требуя объяснений, что же означают эти слова. Макунаима охотно ответил:

– Не знаю. В детстве так говорили, когда я маленький был.

В толпе запахло жареным. Макунаима быстро стал извиняться:

– Спокойно, народ! Тетапе хэхэ! Я же не говорил, что след тапира здесь есть, я говорил только, что был. А теперь его нет!

От такого объяснения злость толпы только увеличилась. Один уличный торговец сильно рассердился, а журналист, на которого он в припадке ярости наступил, рассердился еще сильнее. Он воскликнул:

– Ну уж нет, так не пойдет! Это что же получается – люди трудятся не покладая рук, зарабатывают себе на хлеб насущный, а тут является какой-то тип, отрывает людей от работы на целый день, чтобы след тапира поискать!

– Да я и не просил никого искать след тапира, уважаемый! Мой брат Маанапе и мой брат Жиге просили, а я нет! С них и спрашивай!

Тогда вся эта толпа, которая уже была заведена, направила свой гнев на Маанапе и Жиге. У всех собравшихся – а их было много, очень много! – давно руки чесались. И вот один студент забрался на капот автомобиля и произнес речь против Маанапе и Жиге. Ситуация накалялась донельзя.

– Господа, жизнь такого большого населенного пункта, каким является Сан-Паулу, обязывает к такому интенсивному рабочему ритму, что в могучей шестерне его прогресса нет места тунеядству. Дадим же все вместе отпор разрушительным миазмам, которые загрязняют наш общественный организм, а поскольку правительство закрывает глаза на происходящее, опустошая общественные закрома, станем вершить свое собственное правосудие…

– Линчевать их! Линчевать их! – подхватили остальные.

– Нет! Не надо линчевать! – воскликнул Макунаима, которому вдруг стало жалко братьев.

И тогда гнев толпы опять обрушился на него самого. А толпа только что не дымилась от злости. Студент на капоте продолжал, хотя его никто уже не слушал:

– …и когда честный и самоотверженный народный труд прерывается каким-то самозванцем…

– Что?! Это кто еще здесь самозванец?! – заорал Макунаима, не в силах оставить такое оскорбление без ответа.

– Ты и есть!

– А вот и нет, понял!

– А вот и да!

– Выкуси! Мать твоя самозванка, вот что, понял! – отругав оратора, герой обратился ко всему народу: – Что вы тут о себе вздумали? Я вас не боюсь! Выходи хоть по одному, хоть по двое, хоть по десять тыщ – вмиг размажу!

Одна набожная особа, стоявшая прямо напротив Макунаимы, обернулась к стоявшему за ней торгашу и сказала:

– Лапы убери, бесстыдник!

Герой не понял, к кому были обращены эти слова:

– Что «лапы убери», я не понял! Я вообще тут стою, корова-недотрога!

– Линчевать мерзавца! Ату его!

– Ну давайте, попробуйте, голытьба!

И герой вышел к толпе. Один адвокат было дал стрекача, но Макунаима успел дать ему пинка, прежде чем начать драться с народом. Тут он увидел перед собой высокого белокурого красавца. Это был легавый. Макунаима за красивые глаза как вдарит ему в челюсть. Легавый заорал, сказал что-то по-иностранному и схватил героя за шиворот.

– Аррррестован!

Герой весь обмер.

– За что арестован?

Полицейский выдал длинную тираду по-иностранному, но хватку не ослабил.

– Я же ничего не сделал! – дрожа от страха, бормотал герой.

Но охранник правопорядка, отставив разговорчики, стал спускаться по лесенке, таща за собой героя, а за ним весь собравшийся народ. Подошел другой полицейский, они вдвоем очень долго разговаривали по-иностранному, а потом вдвоем потащили героя за собой. Один из очевидцев рассказал о том, что случилось, одному господину, который стоял в дверях фруктовой лавки; тот немедленно сквозь толпу направился к полицейским и остановил их – они уже дошли до улицы Либеру. Господин долго доказывал полицейским, что Макунаиму надо отпустить, потому что он ничего не сделал. На шум подошли еще несколько полицейских, но никто из них не мог понять, о чем речь, потому что по-бразильски все они были ни бум-бум. Собравшиеся женщины плакали о судьбе героя. А пока полицейские говорили между собой по-иностранному, кто-то из толпы воскликнул:

– Не потерплю!

И у народа вновь зачесались руки, и со всех сторон послышались крики: «Долой!», «Не отдадим!», «Не потерпим!», «Не потерпим», «Оставьте его!». Целый стихийный несанкционированный митинг собрался на улице. Один фермер подготовил речь против института полиции. Легавые не понимали ни слова и только жестикулировали и говорили по-иностранному. Начинался жуткий шурум-бурум. Макунаима воспользовался заминкой, ноги в руки и на подножку звеневшего мимо трамвая, на котором доехал до великаньего дома.

Венцеслав Пьетро Пьетра потихоньку приходил в себя после взбучки, полученной во время макумбы. В доме было душно от готовящейся поленты, а на улицу южный ветер принес прохладу, поэтому великан со своей старухой Сеюси, обеими дочерьми и прислугой взяли стулья и разместились у входной двери, чтобы понежиться на свежем воздухе. Бинты и вату с великана еще не сняли, и он был похож на ходячий мешок.

По району как раз слонялся малой Ливень. Завидев жмущегося к забору Макунаиму, он остановился недалеко от него и принялся наблюдать. Макунаима рассердился:

– Ну, чего уставился?

– А что это ты там делаешь, а?

– Я пугаю великана Пьяймана с его семейством.

Ливень прыснул со смеху:

– Ну и ну! Да разве великан тебя испугается!

Макунаима взглянул на самодовольного пацана и захотел было показать ему, где раки зимуют. Но вовремя вспомнил: когда разозлишься, пересчитай три раза пуговицы на своей рубашке. Так он и сделал, и злость прошла. Тогда герой предложил:

– Давай-ка с тобой поспорим. Я ответственно заявляю, что Пьяйман уйдет в дом, испугавшись меня. Спрячься-ка вон там да слушай, что они будут говорить.

– Эй, смотри, парень, берегись великана! Не знаешь, что ли, на что он способен? Пьяйман слаб-то слаб, но плошка из-под перцу и пустая чихать заставит… Что ж, давай поспорим, если ты и вправду не боишься.

Пацан обернулся невесомой капелькой и упал на землю рядом с Венцеславом Пьетро Пьетрой, его спутницей, дочерьми и прислугой. Маунаима взял первое ругательство из своей коллекции и бросил его Пьяйману в лицо. Удар пришелся в цель, но Венцеслав Пьетро Пьетра и ухом не повел, точно слон толстокожий. Макунаима взял другое ругательство, еще более страшное, и бросил его в каапору. Ругательство срикошетило, но никто и внимания на него не обратил. Тогда Макунаима обрушил на них всю свою коллекцию ругательств, и было их десять тысяч раз по десять тысяч ругательств. Венцеслав Пьетро Пьетра повернулся к старухе Сеюси и спокойно сказал:

– Есть слова, которых мы еще не знаем, собери-ка их дочкам, глядишь, пригодятся.

Тут Ливень вернулся. Герой спросил его:

– Ну что? Испугались или нет?

– Какое там испугались! Великан даже отдал новые ругательства дочерям, чтоб развлекались. А вот меня они боятся. Спорим? Давай туда – и слушай, что будет.

Макунаима обернулся качипáрой – самцом муравья-саувы – и забурился в обволакивающую великана вату. А Ливень оседлал идущее мимо облачко и, когда оно пролетало над великаном, принялся на него писать. И мелкие капли застлали воздух густым полотном. Увидев такой потоп, великан не на шутку испугался:

– Пойдем-ка внутрь, семейство!

И всё семейство бегом скрылось внутри дома. Тогда Ливень спрыгнул с облака и сказал Макунаиме:

– Ну вот видишь теперь?

Так и посейчас. Семья великана боится мелкого ливня, но совсем не боится ругательств.

Макунаима весь вскипел со злости, но сдержался и спросил:

– Скажи-ка мне вот что: ты знаешь язык я-па-зык-пык?

– Слыхом не слыхивал!

– Ну так вот, пацан: и-пи-ди-пи-вжо-по-пу-пу!

И герой направился восвояси.

Но уж так он расстроился из-за проигранного спора, что захотел порыбачить, чтобы злость согнать. Да вот только не было под рукой никакой снасти или яда: ни стрелы, ни копья, ни лески, ни острой палочки, ни сока жакинии, клибадия, ни булыжника, ни ловушки из камышовых стеблей, – ничего из того, чем можно рыбу пронзить, оглушить, поймать или отравить, не взял Макунаима. Делать нечего – взял воску из осиного гнезда, смастерил из него крючок. Да вот только что такое восковой крючок – сом проплыл, крючок сожрал и дальше себе уплыл. По счастью, недалеко на берегу англичанин на настоящий крючок ловил аймарóв. Макунаима помчался домой, сказал Маанапе:

– Братец, ну что тут поделать! Надо у англичанина крючок забрать. Так поступим. Я обернусь сам аймарóм, да только понарошку – чтобы провести нам этого сэра. Как он меня выловит, ударит мне по голове, а я – бац! – стукнусь, как будто издох. Он меня в свою корзину положит, а тут и ты подойдешь. Попросишь у него самую крупную рыбину, а самая крупная рыбина и буду я.

Так и порешили. Макунаима обернулся аймарóм, прыгнул в воду, англичанин его поймал и дал по голове. Герой крикнул: бац! А англичанин, не будь дураком, крючок-то вытащил. Тут Маанапе подошел, напустил на себя важный вид и сказал англичанину:

– Сэр Йес, рыбки не дадите?

– Олрайт! – И дал Маанапе красноперую ламбари.

– Ну знаешь ли, англичанин! Я тут, понимаешь, с голоду помираю! Такой мелкой рыбешкой разве наешься! Ты мне дай вон ту – нет, вон ту, большую, видишь – из корзины выглядывает!

Маанапе верно опознал Макунаиму, хоть глаза у того и были закрыты. Маанапе был колдун. Англичанин дал-таки Маанапе аймара, тот поблагодарил и ушел. Когда прошли полторы лиги, аймара снова стал Макунаимой. Крючка не достали, делать нечего – пошли опять пробовать. И так три раза, и всё это время англичанин вытаскивал крючок из пойманной рыбы. Макунаима так решил:

– Англичанин хитер, но и нам крючок нужен. Обернусь-ка я пираньей да и вырву у него крючок с удочки.

Герой обернулся яростной пираньей, прыгнул в воду, схватил крючок, вырвал его из удочки и отнес под водой в место, которое называется Колодец Имбу, за полторы лиги от места рыбалки. В этом месте лежат камни с высеченными надписями, которые оставил финикийский народ. Там он с довольным видом вытащил крючок – ведь теперь он мог рыбачить, ловить коримана, пираибу, аруану, пирару, пиабу и других тропических рыб. Вот два брата уже уходят прочь от англичанина и слышат, как он говорит уругвайцу:

– Ну, брат, такие дела! Нет у меня больше крючка – пиранья клюнула, утащила. Теперь я к вам пойду.

Услышав эти слова, Макунаима взмахнул руками и воскликнул:

– Погоди-ка минутку, бледнолицый!

Англичанин обернулся, и Макунаима шутки ради превратил его в машину «Лондон-Банк».

На другой день Макунаима объявил братьям, что собирается идти ловить рыбу на реке Тьете. Маанапе предостерег брата:

– Герой, не ходи туда сегодня, там старуха Сеюси, жена великана. Она тебя поджидает, чтобы съесть!

– Я все водопады переплыл, всего насмотрелся, нечего больше бояться! – ответил Макунаима и хлопнул дверью.

Только-только успел он затаиться на лежанке в ветвях прибрежного дерева, а каапора-кикимора Сеюси уже тут как тут – самодельной сетью рыбачит. Сеюси как увидела в воде отражение Макунаимы – немедленно бросила в то место сеть. Но только это было отражение, а не Макунаима, так что ничего она не поймала. А герой весь дрожит от страха, только сказал в благодарность, что пронесло:

– День добрый, бабуля.

Старуха посмотрела вверх и увидела Макунаиму, лежавшего в ветвях.

– Иди-ка сюда, внучок.

– Не пойду к тебе.

– Ну тогда я нашлю на тебя ос.

Сказано – сделано. Но Макунаима тоже не лыком шит – он схватил фляжку с соком дерева гуапуруву, вылил ее на приближавшийся рой ос, все осы и попадали.

– Слезай, внучок, а не то я муравьев отправлю тебя снимать!

Сказано – сделано. Муравьи вцепились в Макунаиму, и он свалился прямиком в воду. Там-то старуха его уже выловила сетью, крепко сеть связала и отправилась с этим узелком к себе домой. Открыла дверь, оставила узелок под лампой с красным абажуром и отправилась за старшей дочерью, своей любимицей, покладистой и послушной девушкой, чтобы им вдвоем героя съесть. Но дочь была занята – так она была покладиста и хозяйственна, что не могла оторваться от своего занятия. Старуха, чтобы время скоротать, пошла разводить огонь. А у нее была ее младшая дочь, совсем не покладистая и не послушная. Она сидела в кухне, томно вздыхала и смотрела, как старуха огонь разводит. Она подумала: «Мама, когда приходит с рыбалки, всегда показывает свой улов, а сегодня не показала. Пойду посмотрю, что там». Она развязала сеть, а там молодец-красавец. Он вскочил и сказал:

– Спрячь меня!

У девушки было доброе сердце, потому что она давно ничем и никем не занятая была. Отвела его к себе, вот и позабавились – вот уже и смеются весело.

Тем временем и вода закипела в котле у старухи. Сеюси взяла старшую покладистую дочь, чтобы вместе ощипать пойманного гуся, да вот незадача – сеть есть, а гусь исчез. Каапора догадалась:

– Это, наверное, младшая моя дочь, уж слишком она добра к людям!..

Пошла к младшей дочери, стучится к ней в дверь:

– Доченька моя младшая, отдавай-ка мне моего гуся, а не то отправляйся навсегда на все четыре стороны!

Девушка не на шутку испугалась и заставила Макунаиму просунуть в щель между дверью и полом двадцать милрейсов, чтобы удовлетворить аппетит мамаши-обжоры. Макунаима от страха просунул сотню, и они тут же обернулись куропатками, омарами, окунями, парфюмерными флаконами и икрой. Обжора проглотила всё это разом и потребовала еще. Тогда Макунаима просунул миллион. Миллион тут же стал омарами, кроликами, мясом, кружевами, грибами, лягушками, а старуха всё ела, ела и требовала добавки. Тогда добрая девушка открыла окно с видом на пустынный Пакаэмбу, встала в оконный проем и сказала Макунаиме:

– Я загадаю тебе три загадки, и, если ты их отгадаешь, я отпущу тебя. Что это такое: длинное, цилиндрическое и с отверстием, когда его вложить, оно твердое и сухое, а когда вынимаешь – мягкое и мокрое, а еще оно приятное на вкус и не непристойное?

– Ох, ну ты и шалунья! Это разве не непристойность?

– Дурачок! Это макароны!

– Нуу… Может быть. Забавно, да?

– А теперь отгадай вот это: где у женщин самые вьющиеся волосы?

– О, вот это я знаю! Вот где!

– Проказник! Это в Африке!

– Покажи-ка мне, где у тебя Африка!

– Ну а теперь последнее. Скажи, о чем тут говорится – ночью мы любим так: волос смыкается с волосом, голое внутри остается.

Макунаима сказал:

– Ну и ну! Кто же этого не знает! Но смотри ж ты, я и не думал, что ты такая бесстыдница!

– Угадал! Ведь это же про сон, когда волоски ресниц соприкасаются и закрывают собой обнаженный глаз – ты же об этом подумал, правда? А если бы ты не отгадал хотя бы одну загадку, мне бы пришлось тебя отдать моей ненасытной матери. Ну а теперь беги отсюда без оглядки, мать меня прогонит, а я на небо убегу с Луной играть в прятки. За углом дома ты увидишь конюшню с конями. Садись на темно-гнедого – он тебя до места довезет до любого. Хороший это конь. В пути ты, может быть, услышишь, как птица кричит: «Бибип! Бибип!» – это старушка Сеюси, значит, тебя нагоняет. Ну а теперь беги отсюда без оглядки, мать меня прогонит, я на небо убегу с Луной играть в прятки!

Макунаима поблагодарил девушку и прыгнул в окно. За углом стояли на привязи два коня – темно-гнедой и чубарый. «Конь чубарый – бег удалый», – смекнул Макунаима, запрыгнул на него и поскакал что было мочи. Скакал он, скакал – уж до Манáуса почти доскакал, – как тут конь копытом зацепил землю и вырыл целый колодец, куда вместе с Макунаимой и упал. На дне колодца что-то блестело, Макунаима стал копать дальше и откопал останки древнегреческой скульптуры бога Марса, часть которой нашли еще в королевские времена и которая была на самом деле первоапрельской шуткой, которую газета «Коммэрсиу де Амазонас» сыграла над археологом Арарипе де Аленкаром. И вот герой взирал на могучее тело древнего бога, когда вдруг услышал: «Бибип! Бибип!» Значит, старуха Сеюси его почти нагнала. Так что Макунаима стал бить шпорами чубарого по бокам и не успокоился до тех пор, как уже в Аргентине – в Мендосе – чуть не сбил другого беглеца, беглого каторжника из Французской Гвианы. Здесь он сбавил ход и вскоре набрел на нескольких священников, которые дикий мед собирали. Увидев их, герой крикнул: «Спрячьте меня, святые отцы!»

Только они успели спрятать Макунаиму в пустой горшок, и тут старуха каапора на своем тапире верхом прискакала:

– Батюшки мои, здесь внучок мой на коне не проезжал?

– Да вот только что ушел, бабусь.

Услышав это, старуха слезла с тапира и оседлала изабелловую лошадь, которая бежать не бежит, как ее ни попросишь. На ней и продолжила свой путь. Когда она перешла перевал Паранакуара, святые отцы достали героя из горшка, дали ему коня светло-солового – самого красивого и скорого. Макунаима поблагодарил их, сел на коня и поехал. Вот вскоре доехал он до забора с колючей проволокой; но ведь герой был настоящий кабальеро, а посему сделал так: разогнал коня, подвернул ему ноги, так что он упал наземь и прошел под забором; а сам перепрыгнул через забор и снова оседлал светло-солового по ту сторону забора. И ехал еще долго-долго. Проезжая по штату Сеара, в Аратанье, он мимоходом расшифровал индейские таблички; когда ехал по Риу-Гранди-ду-Норти, нашел на Лысой горе еще одну и расшифровал заодно. А уж сколько было табличек в Параибе, в Педре-Лавраде, на пути из Мангуапе в Бакамарте – на целый роман хватит! Но из-за спешки он не смог прочесть ни надписи в Баре-ду-Поти, что в Пиауи, ни в Пажеу, что в Пернамбуку, ни в Апертадус-ду-Иньямун – ведь уже три дня он бродил по раскопкам, и вот уже близко-близко услышал крик: «Бибип! Бибип!» Старуха Сеюси, значит, подбирается к нему. Макунаима ноги в руки – и в эвкалиптовую рощу; но птичка не отставала, уже вот-вот схватит старуха героя. В корнях эвкалипта герой бухнулся в нору, где кобра сурукуку делила ложе с нечистым.

– Сурукуку, спрячь меня!

Сурукуку едва успела запрятать героя под очко нужника, а старуха Сеюси уже тут как тут.

– Тетушка змея, здесь внучок мой на коне не проезжал?

– Только что ушел, бабусь.

Делать нечего, старая обжора оставила у норы свою изабелловую лошадь – которая бежать не бежит, как ее ни попросишь, – оседлала коня-альбиноса, который не видит дальше своего носа, и поскакала вперед.

А Макунаима тем временем услышал из своего убежища, как змея со своим дружком обсуждали, как они будут героя жарить – с кореньями или без. Он стрелой выскочил из норы и бросил внутрь кольцо с брильянтом, которое носил на мизинце. Брильянт обернулся четырьмя фунтами кукурузы, кучей удобрений марки «Полизу» и б/у фордом. Пока кобра сурукуку восхищенно взирала на это богатство, Макунаима думал – сесть ему на своего коня светло-солового, самого красивого и скорого, или выбрать другого. Что поделать – конь ведь тоже человек живой, ему отдыхать надо, решил Макунаима, и оседлал пегого, который на месте стоять не умеет, а только быстро бегает, и поскакал по полям и садам. В один миг он достиг песчаного моря на плоскогорье Паресиз, откуда по обрывам и утесам спустился в степь, где у Натала распугал всех кур с золотыми цыплятами Камутенгу. Через полторы лиги, покинув изгаженные берега реки Сан-Франсиску, он стал подниматься в гору. И тут, продираясь сквозь кусты, он услышал женский голос: «Тсс, сюда!» Герой остановился как вкопанный, а из-за кустов показалась высокая некрасивая женщина с косой до пят. Она спросила героя:

– Ну что, они ушли?

– Кто еще ушел?

– Да голландцы же!

– Да ты что, тетушка, с баобаба рухнула! Какие еще голландцы! Никаких таких голландцев нет, вот что!

А тетушка та была Мария Перейра, португалка, что живет в той быльем поросшей дыре с самой войны с голландцами. Макунаима уже забыл, где сам оказался, и решил уточнить:

– Скажи-ка мне, добрая женщина, как это место зовется?

Женщина гордо выпрямила стан и торжественно произнесла:

– Это Дыра Марии Перейры!

Макунаима чуть животики не надорвал, пока смеялся, а женщина тем временем снова ретировалась. Герой снова пустился в путь и дошел наконец до реки Шуи. На берегу этой реки рыбачила птица туйюйю, огромная, как самолет.

– Братец туйюйю, не отвезешь ли ты меня домой?

– Пассажирам просьба занять места в салоне!

Птица туйюйю обернулась машиной-самолетом, Макунаима сел между крыльями, и они взмыли в воздух. Они пролетели над холмами Урукуйи, сделали круг над Итапесерикой и направились в сторону северо-востока. Когда они пролетали над песчаными барханами Моссорó, Макунаима выглянул вниз из-за крыла птицы и увидел внизу Бартоломеу Лоуренсу де Гусмана, который пытался в развевающемся халате идти по пустыне.

– Полетели с нами, господин изобретатель!

Но тот лишь махнул рукой и ответил:

– Сами летите!

Они полетели дальше – туйюйю едва не задел брюхом камни плоскогорья Томбадор в Мату-Гроссу, – приняли влево, на холмы Сантаны-ду-Ливраменту, поднялись на Крышу Мира, испили студеной воды в ключах, дающих жизнь Реке Солнца – Вилканоте, и, наконец пролетев над Амаргозой, над Гурупа и над заколдованным городом Гурупи, прилетели к благородному поселению на берегах потока Тьете. Вот они уже у дверей пансиона. Макунаима поблагодарил туйюйю и уж было потянулся в карман за кошельком, но вовремя вспомнил, что надо бы вести строгую экономию, а потому просто сказал:

– Слушай, друг, заплатить я тебе не могу, но дам тебе заместо платы совет. Есть на свете три бара, от которых мужчинам погибель: бар-отмель вдоль берега, стойка бара и женские тары-бары; ну, будь здоров!

Однако герой так привык транжирить, что забыл об экономии и дал туйюйю десять конту, поднялся в комнату и рассказал о своем путешествии братьям, которые уж было собрались его искать. В путешествии Макунаима, как выяснилось, потратил много денег. Выслушав это, Маанапе превратил Жиге в машину-телефон и позвонил в полицию с жалобой на прожорливую старуху, которую тут же выдворили из страны. Но у Пьяймана были связи и за рубежом, так что она вскоре благополучно вернулась домой, а по дороге успела завести новых друзей.

А девушка, которую мать прогнала из дома, в звездном небе с Луной играет в прятки – несется галопом, как выстреленная из рогатки. Она стала кометой.

Глава 12

Коробейник, кукушка и людская несправедливость

Макунаима всю ночь бредил, что плывет на корабле, и проснулся весь в поту.

– Это к морскому путешествию, – прокомментировала хозяйка пансиона.

Макунаима был не прочь попутешествовать, и на радостях он превратил братца Жиге в машину-телефон и набрал номер Венцеслава Пьетро Пьетры, чтобы обругать его по матери. Но дух телефонистки сообщил, что на том конце провода никто не отвечает. Макунаиме это показалось странным, и он уж было собрался идти на разведку, чтобы узнать, в чем дело; но от жара и общей слабости решил покамест никуда не ходить. Он только сказал: «Ай, как же лень!» – отвернулся к стенке и стал говорить гадости. Братья взглянули на него и поняли – это корь.

Братец Маанапе пошел в Беберибе за знаменитым знахарем Бенту, который славится тем, что вылечивает все болезни одним лишь индейским духом и заговоренной водой. Пришел Бенту, дал водицы, спел молитву, и через неделю герой уже поправлялся. А когда поправился – встал и пошел к дому великана, чтобы узнать, что же случилось.

Дворец был пуст. Соседская прислуга рассказала Макунаиме, что вся их семья уехала в Европу, чтобы отдохнуть после странного избиения. Макунаима совсем расстроился. Вдоволь позабавившись со служанкой, он вернулся в пансион в сумрачном настроении. Маанапе и Жиге стали расспрашивать героя: кто, дескать, тебя обидел?

Тогда Макунаима всё им рассказал и разрыдался. Братья тоже расстроились, им было странно видеть героя в таком состоянии, и они решили сводить его в лепрозорий развеяться. Но Макунаима был очень расстроен, и веселья не вышло. Когда они вернулись на квартиру, была уже ночь. Они понюхали табаку из коробки в виде головы тукана, хорошенько прочихались и, наконец, смогли поразмышлять.

– Ну а ты что думал – ты тут прохлаждаешься, ходишь, колобродишь себе, а великан тебя ждать будет, что ли? Вот и терпи теперь!

Тут Жиге хлопнул себя по голове:

– Придумал!

Братья аж подскочили. А Жиге сказал, что они тоже могли бы отправиться в Европу за муйракитаном. Деньжат еще немного оставалось – сорок конту от проданного какао. Макунаима сначала согласился, но тут колдун Маанапе, подумав, сказал:

– Получше штука есть.

– Ну так рассказывай, не тяни!

– Макунаима притворится пианистом, получит грант от правительства и отправится сам.

– Зачем такие сложности, если у нас денег выше крыши, к тому же в Европе мне ваша помощь может понадобиться!

– Ты б головой своей подумал лучше! Мочь-то мы можем, братишка, но разве не лучше потратить казенные деньги, а свои себе оставить? Лучше! Так-то!

Макунаима подумал еще и хлопнул себя по голове:

– Придумал!

Братья аж подскочили.

– Что такое с тобой?!

– Я лучше под художника заделаюсь, так красивше будет!

И он надел машину-очки в черепаховой оправе, машину-граммофон, машину-гольфы, машину-перчатки и стал вылитый художник.

На другой день, чтобы не разволноваться в ожидании ответа, герой решил порисовать. Для этого он взял томик Эсы ди Кейроша и пошел гулять в лес Кантарейра. Ему навстречу шел веселый торговец с корзиной на плечах, беззаботно напевая – видать, удалось-таки вырвать листок из клюва дятла. Макунаима тем временем сносил муравейники, наблюдая за муравьями.

– Добрый день, добрый человек, как делишки, всё путем, спасибо, хорошо. Работаем? – поздоровался коробейник.

– Кто не работает, тот не ест.

– И то правда. Ну, до скорого.

И торговец ушел себе дальше напевать. Через полторы лиги он увидел опоссума-микуру и, не будь дураком, тоже решил немного поработать. Поймав зверька, он заставил его проглотить десять монет по два милрейса каждая и вернулся к Макунаиме, держа животное под мышкой:

– Добрый день, добрый человек, как делишки, всё путем, спасибо, хорошо. Если хочешь, продам тебе вот этого опоссума.

– Да что мне делать с животным, которое так воняет! – отвернулся Макунаима, зажимая нос рукой.

– Да ты послушай, это не простой опоссум! Когда ему приспичит, только деньги выходят! Задешево продам!

– Да ну тебя, турка! Где это видано, чтобы опоссум так делал?

Тогда торговец с силой нажал опоссуму на живот, и из того вывалились десять монет.

– Вот видишь! Одни деньжата сыпятся! Только подумай, что будет, когда он несколько раз сходит! Задешево продам, говорю!

– Это за сколько же?

– Четыреста конту.

– Нет у меня таких денег, только тридцать есть.

– Ну, тогда по-христиански – за тридцать тебе и продам!

Макунаима расстегнул штаны, чтобы вытащить из-за пазухи пояс, в котором были завернуты деньги. Но вот незадача – там был только чек на сорок конту и шесть фишек казино «Копакабана». Он отдал чек торговцу и не захотел брать сдачи, да еще и фишки отдал, не уставая благодарить торговца за щедрость.

Едва торговец успел выйти из леса, как опоссуму приспичило по новой. Макунаима пошире открыл карман, и всё, что вышло из животного, попало ему в штаны. Тут Макунаима понял, что его надули, и побрел восвояси, не переставая громко рыдать от отчаяния. По дороге он увидел индейца Жозе и крикнул ему в сердцах:

– Здравствуй, дорогой мой друг! У тебя в сандалях жук. Ты жука с ноги сдери и с ним кофе завари!

Жозе рассердился и обругал героя по матери, но тот совсем не обиделся, а только засмеялся и весело пошел дальше. Только потом вспомнил, что должен идти расстроенным – и вновь принялся кричать и рвать на себе волосы.

Когда он пришел домой, братья еще не вернулись из хижины правительства. Хозяйка квартиры вошла в комнату к Макунаиме, чтобы утешить его, они и позабавились. А потом герой снова принялся рыдать. Тут пришли братья, и герой с хозяйкой перекрестились от страха – братья были пяти метров ростом. Да ведь всё просто – правительство, оказывается, уже направило тыщу раз по тыще художников на проживание в Европу, и Макунаиму теперь направят только в День Святого Никогда. Вот они и вытянулись от удивления и разочарования – ведь этого дня еще ждать и ждать.

А когда братья увидели расстроенного Макунаиму и спросили его, в чем дело, то забыли о своем удивлении и снова стали нормального роста – старичок Маанапе и Жиге, мужчина в самом расцвете сил.

А герой всё рыдал:

– Ой-ой-ой-ой-ой! Торговец-то меня обдурил! Ой-ой-ой-ой-ой! Я его опоссума купил, сорок конту за него отдал!

Теперь братья стали рвать на себе волосы. Уже в Европу никак не отправишься, да и вообще только день, ночь и крыша над головой, пока хозяйке забавы не надоедят, остались у них. И так они плакали, пока Макунаима намазывался мазью от москитов, а затем спокойно заснул.

Когда рассвело, старуха Вей вылила на пансион еще больше своего жару, и Макунаима проснулся весь в поту от возмущения несправедливостью правительства. Он хотел было пойти прогуляться, но ведь нужно надевать всю эту одежду, от которой только жарче… Он бесился всё больше и больше и уже стал закипать от бешенства. Тогда остановился и сказал себе:

– Ну уж нет! Пусть с меня льет в семь ручьев, пойду гулять, и пусть люди смеются! Что делать!

Тогда он снял штаны, побегал по ним – злость сразу же прошла. И совершенно успокоившийся Макунаима сказал братьям:

– Спокойно, братья мои! Нет, не поеду я ни в какую Европу. Я – американец, и мое место в Америке. Европейская цивилизация, конечно же, наносит глубочайший вред нашей самобытности.

За неделю три брата объездили и оплыли всю Бразилию, обошли все песчаные берега, рестинги, ручьи, овраги, пороги, луга, пещеры, холодные глубоководья, пляжи, на которых только что отступил прилив, скалы, ущелья – все эти места бескрайней Бразилии; искали они и в развалинах старых храмов, и в основании дорожных крестов, но нигде так и не нашли ни одного закопанного сосуда с деньгами. Ничего не нашли.

– Спокойно, братцы! – совсем неспокойно сказал Макунаима. – Сыграем-ка в звериную лотерею.

И он отправился на площадь Антониу Праду, чтобы там поразмыслить о людской несправедливости. Оперся там о платан и стоял себе. А вокруг торговцы и все эти бесконечные машины шумели, бормотали, свистели о людской несправедливости. Макунаима уже думал, не изменить ли свое двустишие, чтобы оно звучало так: «Мало здоровья и много художников – се суть бедствия Бразилии», когда услышал позади себя громкий плач. Обернулся – а там тику-тику и кукушка.

Тику-тику был совсем крохотный, а вот кукушка – здоровенная. Тику-тику ходил взад-вперед, и кукушка, не отставая от него ни на шаг, всё просила и просила есть. Макунаиму аж злость взяла. Маленький тику-тику считал, что кукушенция – это его дите, а ведь это было совсем не так. Он улетал, приносил что-нибудь съедобное и вкладывал его в клюв кукушенции. А кукушенция одним махом проглатывала и снова принималась ныть: «А-а-а-а-а, мама, кусать хасю, кусать хасю!» Тику-тику уже еле держался на ногах от голода, а тут еще это постоянное оглушительное чириканье: «Кусать хасю, кусать хасю!»; но ведь любовь родителей долго терпит, и тику-тику из последних сил взлетал, находил какую-нибудь букашку, какой-нибудь очисточек и клал все эти яства в рот кукушенции, которая всё глотала, что ей приносили, и требовала добавки. Макунаима размышлял о людской несправедливости, а потому ему горько было смотреть на несправедливость, которую творила кукушенция. Ведь Макунаима знал, что когда-то давно птицы тоже были людьми… Тогда герой взял палку и убил тику-тику.

И ушел с того места. А как прошел полторы лиги, решил хлебнуть кашасы, чтобы освежиться. Он всегда носил с собой в кармане фляжку на цепочке. Отвинтив крышку, он сделал хороший глоток и тут же услышал рядом громкий плач. Обернувшись, он увидел кукушенцию.

– А-а-а-а-а, папа, кусать хасю, кусать хасю! – всё продолжала кукушенция свою песню.

Макунаима не мог больше этого терпеть. Он открыл карман, в котором было то, что вывалил опоссум, и сказал кукушенции:

– Ну так жри!

Кукушенция быстро склевала всё, что вывалилось из кармана. Потом она стала быстро расти и шириться, пока не стала огромной черной птицей, которая улетела в лес, крича: «Селитесь! Селитесь!» Это Отец Коровьего желтушника, которого еще называют Кукушкой-Тунеядкой.

Макунаима отправился дальше в путь. Через полторы лиги он увидел макака, который поедал огромный кокосовый орех. Он клал орех между ног вместе с камнем, с силой сжимал ноги, и – бац! – орех раскалывался. Макунаима подошел ближе, у него уже слюнки текли. Но сперва надо поздороваться:

– Добрый день, дядюшка, как дела?

– Да потихоньку, племянничек.

– Дома всё путем?

– Всё как надо.

И макак вновь принялся жевать. А Макунаима стоял рядом и смотрел ему в рот. В конце концов макак не выдержал:

– Не смотри на меня так, я не красна девица!

– А что ты такое делаешь, дядюшка?

Макак зажал кусок мякоти ореха в кулак, повертел им перед лицом Макунаимы и ответил:

– Я раскалываю свои тоаликису, а потом ем их.

– Да ну тебя врать!

– Ну, племянничек! Если не веришь мне, то зачем спрашиваешь?

Макунаима готов был поверить во всё что угодно:

– А они вкусные?

Обезьян поцокал языком:

– Шик! Вот, попробуй!

Он незаметно расколол еще один кокос, притворившись, что это второе тоаликису, и дал Макунаиме. Макунаиме понравилось.

– Действительно объедение! А еще у тебя есть?

– Уже закончились, но, если мои были вкусные, может, и твои ничего? Попробуй их поешь, друг мой!

Герой испугался:

– А это не больно?

– Да ну, какое там больно, это даже приятно…

Герой схватил кирпич, занес его над собой. Макак, посмеиваясь, спросил его:

– Ты что, и в самом деле не боишься?

– Ни-че-го не боль-но, ку-ри-ца до-воль-на! – воскликнул герой, опуская кирпич – бац! – прямо на тоаликису. Так и упал замертво. А обезьян еще рассмеялся:

– Ну что тут делать! Я разве не говорил тебе, что ты умрешь? Говорил! Не слушаешь ты меня! Вот что случается с теми, кто не слушается! Так что сик транзит!

И он надел свои резиновые перчатки и ушел. Вскоре начался дождь, который не дал мясу героя сгнить. А потом к трупу выстроились целые караваны муравьев. Адвокат Таковский пошел по следу муравьев и вышел на покойника. Он склонился над телом, обыскал его, но в кошельке была только визитная карточка. Делать нечего, решил он отнести труп в пансион. Взвалил его на плечи, но покойник больно много весил, и, чтобы облегчить свою ношу, адвокат хорошенько отметелил труп палкой. Тело стало легким-легким, и адвокат Таковский смог донести его на себе до пансиона.

Маанапе долго рыдал на трупе брата. Но вскоре он обнаружил, в чем дело было. Маанапе был колдун, он попросил у хозяйки два баянских кокоса, привязал их на место раздавленных тоаликису и окурил дымом из трубки тело героя. Макунаима очнулся, а когда стал вставать, ему дали гуараны, и вскоре он уже собственноручно стал убивать на себе муравьев. Он сильно дрожал, потому что промок под дождем. Чтобы согреться, Макунаима допил всё, что оставалось во фляжке. А потом попросил у Маанапе сотню и отправился играть в звериную лотерею. Вечером оказалось, что его сотня сыграла. Так они и жили помощью старшего брата. Маанапе был колдун.

Глава 13

Жиге и его вшивая подружка

На другой день из-за такого потрясения Макунаима проснулся весь отекший. Это оказалась рожа – долгая болезнь. Братья о нем заботились и каждый день носили ему все самые разные лекарства от рожи, которые советовали соседи и знакомые, все эти бразильцы. Герой провалялся в кровати с неделю. Всё это время по ночам ему снились корабли и лодки, а по утрам хозяйка квартиры, когда навещала знаменитого постояльца, объясняла, что корабли снятся, несомненно, к путешествию по морю. И потом уходила, оставив на кровати больного «Штат Сан-Паулу» – газета такая. И Макунаима коротал остатки дня, читая объявления о всех этих лекарствах от рожи. А объявлений было много-премного!

К выходным герой уже успел отдохнуть и решил прошвырнуться по городу, посмотреть, что нового отхватить можно. Прослонявшись по многим улицам, в парке Аньянгабау он наконец обнаружил, что устал – да и слабость от болезни еще не прошла. Он присел покемарить под памятником Карлосу Гомесу – это был такой музыкант в стародавние времена, а теперь он звездочка в небе. Журчание воды из фонтана навевало на героя мысли о пучинах морских. Макунаима уселся на бортик фонтана и вперил свой взор в морских коней, с грив которых лилась вода. А обратив взгляд еще далее, он увидел вдалеке за этой морской колесницей свет. Присмотревшись, он разглядел изящное судно, плавно идущее по волнам. «Это какая-то вижиленга», – предположил герой. Но по мере приближения размер судна увеличился. «Это гайола», – предположил герой. Но гайола приближалась с такой скоростью и так быстро увеличивалась в размерах, что герой огласил ночную тишину криком: «Да это же ватикан!» Корабль тем временем уже был различим во всех подробностях, если посмотреть за коней. Весь нос его был отделан серебром, а мачты отклонялись назад как будто под весом флагов, которыми они были увешаны, – а сами флаги гордо реяли, выпрямляемые ветром. На крик сбежались все таксисты, ожидавшие клиентов у театра, все они посмотрели, куда показывал герой, и пытались увидеть в кромешной тьме хоть что-то.

– Что кричишь, герой?

– Ну посмотрите! Ну посмотрите же на огромадный ватиканище, который плывет сюда через широкое море!

– Да где ты это видишь!

– Вот же – за конем по штирборту!

И вот теперь все увидели за конем по штирборту приближающийся корабль. Он уже был недалеко, уже заходил в пролив между конем и стеной фонтанного грота, вот он уже входит в грот. И был это корабль-исполин.

– Да какой же это ватикан! Это же целый трансатлантический лайнер, который ходит по морям! – воскликнул один шофер-японец, который уже не раз ходил в морское плавание.

А корабль и в самом деле оказался огромным лайнером. Он был весь в иллюминации, светился разноцветными огнями и был обвешан гирляндами и мишурой. Иллюминаторы в каютах были как бусы на белой коже корабля, и с каждой палубы лилась музыка, и на каждой палубе красавицы с красавцами плясали под развеселые барабаны. Шоферы кричали, перебивая друг друга:

– Это Ллойда!

– Нет, это Гамбургская штучка!

– А ну вас всех! Мне-тто лучше знатти! Так-то вотто! Это же пироскафо «Конте Верде» собственной персоной!

Итальянский шофер угадал – это был именно пироскаф «Конте Верде». И пришел в эту гавань, точнее в этот грот, пироскаф «Конте Верде» по желанию-велению Матери Вод, которая захотела испытать героя.

– Люди! Люди, прощайте! Я еду в Европу, чтобы найти там счастье! Я еду, чтобы найти Венцеслава Пьетро Пьетру, который на самом деле великан-людоед Пьяйман! – кричал восторженно герой.

А таксисты обнимали его на прощанье. Макунаима уже прыгнул на высеченный в гроте причал, чтобы взобраться на борт пироскафа «Конте Верде». Вся команда под музыку приветствовала Макунаиму, звала его с собой, все эти моряки-силачи, изящные аргентинцы и женщины – столько много женщин-красавиц, забавляйся – не назабавляешься, пока волны морские не укачают.

– Капитан, трап спусти! – крикнул герой.

А капитан кивнул, показав ожерелье из перьев, и взмахнул руками по-дирижерски. И тогда все моряки, изящные аргентинцы и женщины-красавицы, предназначенные для забав Макунаимы, засвистели что было мочи, а корабль отчалил и юрко улизнул обратно в глубь грота. А вся команда корабля заболела рожей и непрестанно с тех пор чешется, поминая героя. И когда пироскаф проскользнул между стеной грота и конем с бакборта, его трубы выплюнули целую тучу длинноногих москитов, мошек, комаров, слепней, и вся эта летучая гвардия распугала всех шоферов.

Сидя на бортике фонтана, герой покрывался волдырями от комаров и раздражением от рожи, весь красный сделался. Скоро стало прохладно, и его схватил озноб. И он отогнал комаров и пошел восвояси, в пансион.

На следующий день Жиге привел домой женщину, дал ей три свинцовых дробинки, чтобы не зачала, и уложил рядом с собой на мягкий гамак. Обженился наш Жиге. Он храбрый был. Целыми днями только и делал, что тыкал шомполом в двустволку да заправлялся горючим. А подружка Жиге – звали ее Сузи – каждое утро ходила на рынок купить маниок на всех четверых. А Макунаима, который, не будь дураком, сделался любовником Сузи, каждый день покупал для нее лангуста, клал на самое дно корзины, а сверху клал маниок, так, чтобы никто не заметил. Сузи была та еще колдунья. Вернувшись домой, она оставляла корзину в прихожей, а сама ложилась спать и смотреть сны. А во сне она говорила Жиге:

– Жиге, друг мой сердешный Жиге, сон мне снится – сон о том, что лангуст под маниоком живет.

Жиге шел посмотреть и действительно находил лангуста. Так повторялось изо дня в день, и у Жиге начал болеть лоб в двух местах, и он что-то заподозрил. Макунаима заметил, что у Жиге начались роговые боли, и решил поколдовать – авось пройдет. Он взял тыкву и положил ее ночью на террасу, приговаривая тихонько:

Вода с небес,

Пади в эту тыкву,

Патикл, приди в эту воду,

Мопосэру, приди в эту воду,

Сивуоимо, приди в эту воду,

Омайспóпо, приди в эту воду,

О Хозяева Воды, умерьте боль роговую!

Араку, Мекумéру, Паи, придите же в эту воду

И умерьте боль роговую, коль больной отведает эту воду,

В которой заговоренны живут Хозяева Воды!

На другой день он дал Жиге пить из этой тыквы, но никакого действия колдовство не возымело, и брат Макунаимы всё не находил себе покоя.

Собираясь за покупками, Сузи насвистывала модный фокстрот – это был знак любовнику о том, что пора идти. А любовник-то был Макунаима. Он быстро одевался и выходил из дома вскоре после Сузи. Они забавлялись тут и там, а когда пора было возвращаться, то весь маниок на рынке уже заканчивался, и не было никакого маниока. Но Сузи ведь не лыком шита – она брала корзину, уходила с ней на задний двор, садилась на нее и наполняла ее маниоком не без помощи покровительницы женщин Майсó. Все ели и нахваливали, один Маанапе отплевывался, приговаривая:

– Возьми себе, Боже, что нам негоже – индейца со злой рожей, кобылицу без кожи, бабу, что ссыт лежа!

Маанапе был очень умный колдун. Он и слышать не хотел об том маниоке. Но голод-то не тетка, и пожевать чего-то хочется – вот он и жевал коку, чтобы голод обмануть.

А ночью, когда Жиге плюхался в мягкий гамак к Сузи, чтобы позабавиться, та принималась стонать – мол, переела, – всё, чтобы отвязаться от Жиге. А Жиге начал злиться.

На другой день, когда Сузи, по своему обыкновению, отправилась за покупками, насвистывая фокстрот, а за ней как ни в чем не бывало ушел Макунаима, Жиге чуть-чуть подождал, взял огромный дрын и отправился за ними. Почти сразу напал на след и дошел по следу до Пресветлого сада Жардин-да-Луз – а там голубки уже на лавочке держатся за руки и смеются весело. Ох, как Жиге ухайдокал их там дрыном обоих! А отметелив, забрал подружку с собой, а брата оставил плавать в лебедином озере.

Со следующего дня Жиге уже ходил за покупками один, а подружку свою запирал в комнате на ключ. Несколько дней подружка в одиночестве нарушала правила, которым должна следовать добропорядочная девушка, но в один день к ней залетел бывший тут проездом дух святого иезуита отца Аншьеты и научил ее давить вшей. Сузи красилась в блондинку, стриглась под мальчика, а прическа ее была домом для стольких вшей – не перечесть! С тех пор она ни про лангуста под маниоком вещих снов не видела, ни непотребством не занималась. Зато как только Жиге за дверь – она снимала волосы со своей головы, развешивала их на его дрыне, который он оставлял дома, да принималась давить вшей. И сколько же было у нее этих вшей – истинно говорю, не перечесть!

И всё же Сузи боялась, что друг сердешный застукает ее за этим занятием, и поэтому сказала ему однажды:

– Жиге, друг мой сердешный Жиге, когда придешь с рынка, стучи, пожалуйста, в дверь, да стучи несколько раз, чтоб я успела обрадоваться и начать готовить маниок.

Жиге согласился и теперь всякий раз, прежде чем открыть дверь, делал так: стучал размеренно в дверь и ждал немножко. А за это время его подружка Сузи успевала вновь надеть волосы на голову и принималась его ожидать.

– Сузи, подруга ты моя сердешная Сузи, я уже постучал в дверь несколько раз, ты обрадовалась?

– Очень! – отвечала Сузи и шла готовить маниок.

Так продолжалось порядочно. А вши у Сузи всё не заканчивались – она же считала их по одному, поэтому их только прибывало, ведь нельзя считать вшей, а то они никогда не закончатся. И вот однажды Жиге решил проверить – чем же его благоверная занимается, пока его нет? И решил ее напугать, когда вернется с рынка. Он встал у двери на голову, пятками вверх, и вошел так, на руках, в комнату. Сузи испугалась и завизжала. Она второпях накинула на голову свои волосы, но перепутала, и волосы с макушки оказались на шее, а волосы с шеи легли на макушку. Жиге обозвал Сузи свиньей и колотил, пока не услышал какой-то шум на лестнице – это сосед Шику снизу поднимался. Только тогда «друг сердешный» угомонился и принялся нож точить.

На другой день Макунаима уже соскучился по забавам с подружкой брата. С утра он сообщил братьям, что идет на охоту, но на самом деле пошел в машину-магазин и купил там две бутылки санта-катарининского пальмового ликера, дюжину бутербродов, два пернамбукских ананаса, занес это всё в комнату и затаился там. Потом вышел из комнаты и показал Жиге сверток с такими словами:

– Братец Жиге, как пройдешь много-много улиц – главное, не оборачиваться, – в такой-то подворотне увидишь рощу, там столько дичи есть!

Брат было недоверчиво посмотрел на него, но Макунаима и бровью не повел, а только продолжал:

– Смотри, там водятся паки, броненосцы, агути… Нет, постой, вру, агути я там не видел. Есть паки, броненосцы, агути нет.

Жиге, как это услыхал, прямо-таки закусил удила, схватил ружье и сказал:

– Ну что ж, пойду туда – но ты, братец, сначала поклянись мне, что не будешь забавляться с моей благоверной.

Макунаима поклялся памятью матери, что даже смотреть в сторону Сузи не будет. Тогда Жиге закинул ружье за спину, взял свой наточенный нож и отправился на поиски рощи. Только он обогнул дом, как Макунаима помог Сузи развернуть сверток, откуда достал изумительный платок из кружева «Пчелиное гнездо», которое роковая женщина Жерасина да Понта ду Манге стащила в Мурью, что в Сеара-Мирине. Когда всё было вытащено, любовники легли в гамак и позабавились. Вот уже они и смеются весело, а отсмеявшись, Макунаима сказал:

– Открой-ка для нас бутылочку.

Сузи откупорила первую бутылку пальмового ликера, который оказался очень вкусным. Выпили бутылку, и снова шумно повалились в гамак, и забавлялись что было сил. Вот они уже смеются весело.

А Жиге прошел полторы лиги, обойдя все улицы и подворотни, пару раз прошелся в поисках рощи. Много времени он так шатался, а нашел ли что? Кайман – и тот не нашел, так куда уж Жиге! Ведь не было никакой рощи. И пришлось Жиге возвращаться несолоно хлебавши восвояси, и всё по подворотням да закоулкам – авось что попадется. А когда дошел до пансиона, увидел Макунаиму в объятьях Сузи, они уже смеялись весело в очередной раз. Жиге разозлился и отдубасил подружку – вон, теперь она уже плачет, а не смеется. А потом схватил героя и начал его дубиной своей стоеросовой охаживать – до самого четверга, когда дождик пошел. Герой намучился, устал. А Жиге проголодался так сильно, что одним махом проглотил и бутерброды, и ананасы, да еще и оставшуюся бутылку ликера выдул.

Всю ночь избитые любовники плакали и жаловались друг другу. А на другой день Жиге взял сарабатану и отправился по новой на поиски той самой рощи. Ох и дурачок же был Жиге… Как он ушел, Сузи вытерла слезы, посмотрела на своего дружка и сказала:

– Хватит плакать.

Тогда и Макунаима перестал дуться и ушел поговорить с братом своим Маанапе. А Жиге к тому времени уже вернулся с прогулки и спросил Сузи:

– Где герой ходит?

Но Сузи, которая всё еще злилась на него, ничего не ответила, только свистеть начала. Тогда Жиге схватил дубину, подошел к девушке и грустно сказал:

– Иди уже отсюда, проклятие мое!

Тогда она впервые ему улыбнулась. Не считая, она выловила разом всех вшей у себя, взяла весы, на одну чашу весов положила вшей, на другую сама села, вши подпрыгнули, и Сузи взлетела в небо. Теперь она падучая звезда.

А герой, как только завидел вдали Маанапе, принялся стенать и бить себя в грудь. Брат обнял его, успокаивая, и Макунаима сбивчиво рассказал печальную историю, из которой следовало, что у Жиге не было никакой причины его бить так сильно. Маанапе рассердился и пошел поговорить с Жиге. А Жиге и сам шел поговорить с Маанапе. Они встретились в коридоре, Маанапе рассказал всё Жиге, а Жиге рассказал всё Маанапе. Тут-то и выяснилось, что Макунаима тот еще хитрец, к тому же совершенно бесхарактерный тип. Когда вернулись в комнату Маанапе, герой там заходился слезами. Братья сжалились над ним и посадили его в машину-автомобиль, чтобы покатать и успокоить.

Глава 14

Муйракитан

На следующее утро Макунаима проснулся оттого, что кто-то стучал в окно. Он открыл – и в комнату впорхнула зеленая птичка. И вдруг стало Макунаиме так хорошо, и было ему хорошо до тех пор, пока в комнату не вошел Маанапе и не объявил, что машины-газеты возвещали о скором возвращении Венцеслава Пьетро Пьетры. Услышав эту весть, Макунаима твердо решил более не церемониться с великаном, а убить его. Вот отправился он на Кудыкину гору испытать свою силушку. Шел он полторы лиги и наконец добрался до Кудыкиной горы. А на Кудыкиной горе росла толстенная сапопемба. Герой обхватил ее ствол, поднатужился, да и вырвал ее с корнем, как будто и не было никакого дерева на этом месте. «Вот теперь есть у меня силушка!» – воскликнул герой. Он вновь почувствовал, что стало хорошо-хорошо, и теперь уже спокойно направился в город. Да вот только идти он не мог, потому что весь был в клещах. И поэтому он сказал клещам:

– Ну, клещи, давайте, уходите уже! Я же вам ничего не должен!

И все клещи мигом попадали на землю и разошлись кто куда. Клещ – он всё понимает, он ведь тоже когда-то был человеком. Однажды клещ соорудил придорожную лавочку. Да вот только добрый он был человек – продавал в долг. Шло время, а прибыли так и не было, одни убытки, – всё из-за того, что клещ в долг продавал всем, кто хотел. Вот и разорился. А как разорился – выгнали его из лавочки на улицу. Теперь клещи стремятся должок получить с человека, потому и цепляются.

Когда Макунаима вернулся, был уже поздний вечер, поэтому он немедля направился к дому великана. Судя по темноте, еще никто не пришел. А темнота была хоть глаз коли, к тому же вечерний туман еще не сошел. Герой захотел найти какую-нибудь служаночку позабавиться и скоротать время ожидания, но неподалеку была стоянка такси, и все женщины уже забавлялись там. Тогда Макунаима захотел было поставить ловушку на вьюрка-курио, но вспомнил, что негде взять наживку. Делать было совершенно нечего, и поэтому хотелось спать. Но спать-то нельзя – упустишь Венцеслава Пьетро Пьетру!

Тогда Макунаима подумал: «Вот я сейчас притихну и поймаю Сон!» И в самом деле, через мгновение герой увидел рядом какую-то фигуру. Это был Эморóн-Пóдоле, Отец Сна. Макунаима уже тихонько затаился в траве, поджидая его, чтобы поймать. И когда Сон уже подходил, герой закемарил, клюнул носом, нижняя челюсть его хлопнулась о грудь, и, закрывая рот, он прикусил язык и крикнул: «Чур меня!»

Сон сразу как рукой сняло.

Макунаима рассуждал: «Ну погляди ж ты! Чуть-чуть не поймал… Надо еще подождать, и загрызи меня макака, если я не поймаю на этот раз Эморон-Подоле и не накину ему петлю на шею!» Невдалеке оттуда был ручей, а через него перекинуто бревно, как мостик. Вечерний туман рассеялся, и еще дальше открывался вид на прекрасный пруд, блестящий в лунном свете. И как волшебно убаюкивало журчание воды – колыбельная для тех, у кого нет крова! Конечно же, Отец Сна должен прятаться где-то там. Макунаима снова затаился в траве, скрестив руки на груди и подглядывая одним глазом. Вот и Эморон-Подоле подошел. Стоит рядом да приговаривает:

– Не, этот не мертвый. Где ж это видано, чтобы мертвый человек не рыгал?

Макунаима и рыгнул что было сил.

– Это ж где видано, чтобы мертвые рыгали, голубчик! – закричал Сон, убегая.

Вот почему Отец Сна всё еще живет себе и здравствует. А в наказание за проделки Макунаимы человек больше не может спать стоя.

Макунаима уже приготовился расстроиться, как вдруг услышал какой-то шум за кустами. А это на той стороне ручья таксист вышел из машины автомобиля и махал руками, как будто к себе манил. Герой испугался и закричал:

– Гражданин хороший, это не ко мне! Я вам не мамзель какая-нибудь!

– Чур меня! – отвечал таксист.

И тут Макунаима наконец увидел служаночку, которая шла к шоферу на свидание и переходила ручей по бревну. Она была одета в платье, раскрашенное желтой краской из сока огненной пальмы. Когда она перешла по мостику, герой спросил его:

– Ну, колись, бревно, видело что?

– Видело то, что у девчонки под юбчонкой!

– Ох-хо-хо-хо! Ох-хо-хо-хо-хо! – расхохотался Макунаима.

И теперь он последовал к тому месту, где общалась эта парочка. Они уже позабавились разок и теперь отдыхали на берегу пруда. Девушка, еще не одевшись после купания, сидела на борту стоявшей на мели лодки и поедала живых слепых рыбок, задорно смеясь в лицо парню. А тот, плавая на животе у нее под ногами, ловил ртом рыб покрупнее и давал ей. Мелкие волны накатывали ему на спину, чтобы тут же упасть с плеч, рассыпавшись тысячей веселых брызг. А девушка колотила ногами по воде, устраивая лунный фонтан, чтобы ослепить парня и распугать рыбу. Тогда он погружал в воду всю голову, набирал полный рот воды и с надутыми щеками выпрыгивал, а девушка обхватывала его пятками за щеки, легонько нажимала, и струя воды лилась ей на живот. Ветерок развевал ее волосы, разбрасывая их по лицу. Положив голову ей на колено, он приподнялся из воды, вытянул руку и стал поправлять рукой ее прическу, чтобы волосы ей не мешали есть рыбу. В знак благодарности девушка дала ему три рыбины, рассмеялась и рывком убрала ногу. Неожиданно потеряв опору, парень ушел под воду с головой, а девушка еще подталкивала его ногами. Но и она, сама того не замечая, сползала за борт, а наконец нырнув, перевернула за собой и лодку. Ну и пусть себе перевернутая стоит! Девушка неуклюже прижалась к парню, а он обвил ее своим руками, как ветви дерева апуи обвивают воздух, и они вновь позабавились, окончательно распугав всех рыб.

Тут подоспел Макунаима и, сидя на дне перевернутой лодки, стал ждать. А когда увидел, что парочка прекратила забавы, сказал:

– Три дня как во рту ни росинки,

брожу я босой и раздетый.

Мы оба Адамовы внуки —

браток, угости сигаретой.

– Прости! Угостить сигаретой

тебя не смогу я никак,

промокли штаны и рубаха,

и спички мои, и табак.

– Ну и ничего, у меня свои есть, я угощаю, – ответил на это Макунаима.

Герой вынул из кармана черепаховый портсигар работы Антониу ду Розариу, мастера из штата Пара, дал по папиросе из пальмовой бумаги парню и девушке, дал им прикурить от одной спички и сам прикурил от другой. После этого он отогнал москитов и стал рассказывать историю, чтобы скоротать время и чтобы не считать каждый час кромешной темноты по крику птицы сурурины. И вот какую историю рассказал Макунаима.

В стародавние времена, ребята, автомобиль не был машиной, как теперь, совсем наоборот, он был пумой по имени Палауá, она жила в великом Тридевятом лесу. И вот Палауа говорит своим глазам:

– Идите на морской берег, глаза мои зеленые, бегите-бегите-бегите!

Глаза отправились на морской берег, и пума ослепла. Но у нее был отменный нюх, и, когда она подняла нос и почуяла, что в пучине морской плавает Аймалá-Пóдоле – Отец Траиры, она закричала:

– Возвращайтесь с морского берега, глаза мои зеленые, бегите-бегите-бегите!

Глаза вернулись, и Палауа снова стала видеть. А мимо как раз проходила черная тигрица, которая славилась своей свирепостью. Она сказала Палауа:

– Это что такое ты здесь делаешь, кумушка?

– Я отправляю свои глаза на море посмотреть.

– И хорошо там, на море?

– Отменно!

– Тогда и мои глаза отправь посмотреть на него, кумушка!

– Не могу, ведь там Аймала-Подоле ходит уже по самой кромке берега морского.

– Отправь! А если не отправишь, кумушка, то я тебя съем!

Делать нечего, и Палауа произнесла:

– Идите на берег морской, глаза желтые моей кумушки тигрицы, бегите-бегите-бегите!

Глаза отправились на море, и тигрица ослепла. А Аймала-Подоле как раз поджидал их на берегу, – ам! – и съел их. Палауа сразу поняла, что случилось, потому что из пасти Отца Траиры невыносимо несло рыбой. Она попыталась бочком-бочком скрыться, но свирепая тигрица услыхала шорох от ее шагов и сказала:

– Погоди-ка, кумушка!

– Некогда мне: нужно детей покормить, кумушка, так что до скорого.

– Сперва верни мне мои глаза, а то надоело уже в темноте сидеть.

Палауа тогда воскликнула:

– Возвращайтесь с морского берега, глаза желтые моей кумушки тигрицы, бегите-бегите-бегите!

Но глаза всё не возвращались, и тигрица пришла в ярость.

– Ну вот теперь-то я тебя точно съем, кумушка! – вскричала она.

И тигрица погналась за пумой. С такой безумной скоростью они мчались, что все лесные птицы стали крошечными от страха, а ночь и вовсе схватил паралич. Оттого-то в Девственном Лесу даже днем темно: бедняжка ночь не может больше ни ходить, ни подвинуться, чтобы уступить место дню.

Пробежали они так полторы лиги, и уставшая Палауа обернулась. Тигрица не отставала и вот-вот готова была настигнуть ее. Что ж – Палауа взобралась на гору Ибирасойяба, на вершине которой стояла громадная наковальня, которой пользовались еще Афонсу Сардинья и его окружение на заре бразильской жизни. Рядом с наковальней кто-то оставил четыре колеса. Палауа – не будь дурой – прикрепила колеса к лапам, чтобы легче было передвигаться, и, как говорится, дала стрекача! Вмиг она преодолела еще полторы лиги, но и тигрица всё не отставала. Такой грохот стоял от погони, что птицы стали еще меньше, а ночь только отяжелела, потому что ходить она и так уже не могла. Во всём этом шуме едва слышались стоны доброночника, которого один европейский старец назвал козодоем. Козодой – это Отец Ночи, он оплакивал горе своей дочери…

Через какое-то время Палауа проголодалась. Хоть тигрица была у нее почти на хвосте, Палауа больше не могла бежать – живот у нее прилип к позвоночнику. Пройдя немножко еще, на острове Плоской Змеи, где жил нечистый, она увидела двигатель и проглотила его. Как только двигатель упал в ее живот, она почувствовала новую силу и принялась бежать еще быстрее. Через полторы лиги она опять обернулась – а черная тигрица опять ее догоняет. А тьма была хоть глаз коли – и пума с такой силой врезалась в крутой склон холма, что еле жива осталась! Тогда она подцепила зубами двух светлячков и продолжила путь вместе с ними, чтобы они освещали ей дорогу. Через полторы лиги она вновь обернулась – а тигрица опять ее догоняет. Это потому, что у тигрицы очень сильный нюх, а запах пумы ни с чем не спутаешь. Палауа выпила бутыль машинного масла, опустошила банку с жидкостью, которую называют бензином, поднажала и – ррм-трраам – затарахтела по дороге похлеще осла-пердуна. Так громко тарахтела, что даже звуков бьющихся тарелок с Заколдованного холма не было слышно. Черная тигрица уже не знала, куда бежать дальше: мало того что она давно ослепла, она уже не чуяла сильного запаха пумы. А Палауа тем временем бежала дальше и, пробежав еще полторы лиги, решила обернуться и посмотреть, не догоняет ли ее тигрица. Тигрицы не было. Сама пума не могла больше бежать, у нее уже пар шел из ушей от перегретого двигателя. А там рядом была большая банановая роща с большим краном – Палауа ведь уже находилась в порту Сантоса. Она обдала себя мертвой водой и охладилась. Потом отрезала громадный лист банана и спряталась, укрыв себя им, как капотом, и так и уснула. Когда мимо прошла свирепая черная тигрица, пума не издала ни звука. И тигрица так и не заметила своей кумушки. С тех пор пума боится расставаться со всеми этими вещами, которые помогли ей бежать. Она никогда не отвязывает от лап колеса, не торопится избавляться от двигателя в животе, машинного масла в глотке, бензина в копчике, никогда не выплевывает воду, которую набирает за щеки, двух светлячков на зубах – и никогда не снимает капот из бананового листа. И в каждую минуту она в полной готовности немедленно стартовать. Особенно если перед собой она видит дорожку муравьев-такси, и один из них ее кусанет – ох, тогда она как понесется! А чтобы тигрица ее точно не узнала, Палауа сменила имя. Теперь ее зовут машина-автомобиль.

Но из-за того, что пума выпила много мертвой воды, у нее был ступор. Иметь собственный автомобиль – к ступору в доме, друзья мои.

Говорят еще, что у пумы Палауа была куча детей. Были дети обоего пола – и мальчики, и девочки. Поэтому мы говорим: «проехал форд», но «проехала шевроле».

Вот и вся история.

Макунаима прервал рассказ. Парень с девушкой рты раскрыли от изумления и обливались слезами умиления. На глади пруда вечерняя свежесть валялась пузом вверх. Парень окунулся с головой, чтобы скрыть слезу, а вынырнул с бешено бьющейся рыбой в зубах. Пока он делился едой с девушкой, к воротам дома подъехала пума-фиат, огласив окрестности криком: «Бибип! Бибип!»

Послышался дикий шум, и повеяло невыносимым запахом. Это из машины выходил Венцеслав Пьетро Пьетра. Шофер с девушкой вскочили и протянули Макунаиме руки:

– Синьор великан уже вернулся, давай посмотрим, как он там?

Герой согласился. Они подошли к Венцеславу Пьетро Пьетре, который стоял у парадного подъезда и давал интервью репортеру. Увидев троицу, великан улыбнулся им и предложил шоферу:

– Хочешь осмотреть дом?

– Спрашиваете!

Великан когда-то носил серьги, поэтому в ушах у него были дырки. Он вдел ноги шофера в эти дырки – одну в ту, что в правом ухе, другую в ту, что в левом, – а самого парня закинул за спину. Так они прошли через сад и вошли в дом. И оказались в холле, отделанном деревом акапу и обставленном диванами из лианы титика, сплетенными одним немецким евреем из Манауса. Посередине холла зияла огромная яма, над которой висели качели из жапеканги. Пьяйман посадил шофера на качели и спросил, не хочет ли он немного покачаться. Шофер кивнул. Пьяйман принялся его качать, качал-качал, а потом как качнет! А ведь жапеканга вся в шипах… Они впились в кожу шофера, и в яму полилась кровь.

– Ну всё, хватит, мне довольно! – закричал шофер.

– Качайся, я сказал! – отвечал Пьяйман.

И кровь всё лилась. А под ямой каапора – подруга великана – готовила для своего дружка макароны, и кровь капала как раз в ее стряпню. Парень на качелях стонал:

– Ах, папочка и мамочка, на кого ж вы меня оставили, будь вы рядом со мною, не попал бы я в беду!

Наконец Пьяйман качнул особенно сильно, и парень упал в кипящее макаронное месиво.

Тогда Венцеслав Пьетро Пьетра отправился за Макунаимой. А они уже вместе с подружкой шофера смеялись весело. Великан сказал:

– Хочешь в дом?

– Ай, как же лень! Идти куда-то…

– Ну давай, ты же хочешь! Ведь хочешь же?

– Ну давай…

И Пьяйман понес его так же, как нес шофера, – вдев ноги героя в дырки в своих ушах. Макунаима вытащил свою сарабатану и принялся стрелять, что твой цирковой артист, вися вверх тормашками. Великану стало жутко неудобно, он обернулся посмотреть.

– Не делай так больше, земляк!

Он взял у героя сарабатану и бросил ее куда подальше. Они продолжили путь, а Макунаима срывал и подбирал каждый прутик, до которого мог дотянуться.

– Да что ты делаешь? – спросил великан.

– Ветки за лицо задевают, пока мы идем!

Пьяйман перевернул героя. Тогда Макунаима стал прутиками щекотать у великана за ушами. Пьяйман раскатисто хохотал и подпрыгивал от восторга.

– Ну всё, прекрати, земляк! – сказал он.

Они уже входили в холл. Под лестницей там была золотая клетка с певчими птицами. А певчие птицы великана – это змеи и всякие гады. Макунаима прыг в клетку и принялся поедать змей, так, чтобы великан не увидел. Пьяйман звал его на качели, но Макунаима не унимался, приговаривая: «Еще пять осталось».

Наконец змей больше не осталось, а герой, весь в ярости, вышел из клетки, посмотрел на похитителя муйракитана и прошипел:

– Хммм… лень-то как!

Но Пьяйман не унимался и настаивал, чтобы герой покачался на качелях…

– Я ж совсем не умею качаться. Лучше ты первый мне покажи, – прошипел Макунаима.

– Я-то, герой? Да это просто, как стакан воды выпить! Давай, залезай, я уж тебя покачаю!

– Хорошо, но сначала залезай ты сам, великан.

Пьяйман продолжил настаивать, но герой всякий раз в ответ предлагал великану показать пример. Тогда Венцеслав Пьетро Пьетра взобрался на лиану, и Макунаима принялся его раскачивать, да с каждым разом всё сильнее и сильнее. И при этом напевал: «Ба-ла-лан, идет старый капитан, саблю держит на ремне и вертит седло в руке».

Тут он как дернет качели! Шипы жапеканги вонзились в великанье мясо, кровь брызнула вниз. А внизу каапора – она ведь не знала, что это ее великана кровь – знай себе помешивала. И похлебка становилась всё наваристее.

– Хватит! Хватит! – кричал великан.

– Качайся, я сказал! – отвечал Макунаима.

И он продолжал раскачивать качели, пока у великана не зарябило в глазах, – и тогда качнул особенно сильно. Ведь он съел столько змей – как ему не разозлиться? И Венцеслав Пьетро Пьетра упал в дыру в собственном полу, крича: «Лем-лем-лем! Только б выбраться отсюда – в жизни больше никого не съем!»

А увидев перед собой кипящие макароны – он падал вниз головой, – крикнул им: «Расступись, а то проглочу!»

А что толку? Великан свалился в кипящие макароны, и из похлебки так дохнуло паленым, что все тику-тику в городе упали замертво, а у героя глаза пеленой заволокло. Пьяйман пытался вылезти, но всё тщетно. С гигантским усилием он встал на ноги, убрал макароны с лица, запрокинул голову, облизнулся, сказал: СЫРУ ДОБАВИТЬ НАДО БЫЛО! – и помер.

Так закончил свои дни Венцеслав Пьетро Пьетра, который на самом деле был великан-людоед Пьяйман.

Очухавшись, Макунаима забрал муйракитан, сел на машину-трамвай и направился в пансион. В пути он непрестанно причитал:

– Муйракитан любимой, дай ответ: со мной ты наконец, зачем ее со мною нет?

Глава 15

Стряпня Оибэ

И вот три брата пустились в обратный путь.

Все были наконец довольны, но герой был еще довольнее, чем оба его брата, потому что испытывал такое чувство, какое может испытывать только герой: огромное удовлетворение. А когда прошли пик Жарагуá, Макунаима обернулся, долго смотрел на большой город Сан-Паулу, а потом покачал головой и сказал:

– Здоровья мало, много муравьев – се суть Бразилии беды.

Затем герой вытер слезы, поправил лицо, взмахнул руками, поколдовал и превратил громадную деревню в огромного каменного ленивца. И братья продолжили путь.

Прежде чем покинуть Сан-Паулу, Макунаима потратил оставшиеся деньги на вещи, которые сильнее всего его тронули в паулистанской цивилизации. Так что он взял револьвер смит-и-вессон, часы «Патек» и петуха с курицей породы леггорн. Из револьвера и часов он сделал себе серьги для ушей, а клетку с леггорнами носил в руке на цепочке. И денег, выигранных в звериное лото, у него не оставалось ни сентаву – зато из продырявленной нижней губы гордо торчал муйракитан.

И благодаря ему всё шло легко и непринужденно. Когда братья сплавлялись по реке Арагвайе, Жиге греб, а Маанапе управлял рулем. И все чувствовали, что удача на их стороне. Ну а сам Макунаима сидел на носу лодки и записывал количество мостов, которые нужно построить или починить для вящего удобства жителей штата Гойяс. А когда наступала ночь, Макунаима подолгу смотрел на пляшущие огоньками на поверхности воды души утопленников и спокойно засыпал. Проснувшись поутру, он вставал на нос лодки, вдев руку в кольцо клетки с леггорнами, и бряцал на гитарке, напевая мотивы родного дома.

Чайка знает, где летает,

Пирá-уаауаý.

Якамáра кашу варит,

Пирá-уаауаý.

Ласточка, уже на расстоянье руки

Дом на берегу полноводной реки?

Пирá-уаауаý.

Пока он пел, глаза его ощупывали мягкую кожу реки в поисках дома детства. Каждая волна рыбного запаха, каждый куст крагуаты, каждое вообще всё возбуждало в нем нетерпение, и герой шире и шире раскрывал рот, складывая слова в бессмысленные скороговорки:

Ласточка вперед летит,

Каборэ,

Арапасý пасоку печет,

Каборэ,

Братья, уже на расстоянье руки

Дом на берегу полноводной реки!

Каборэ!

Воды Арагвайи призывно стонали, водя по себе каноэ, и уже прилипчивая песня русалок-уиар слышалась в их бормотанье. Сверху же каноэ сопровождала Вей, Солнце, поливая всех троих своим жаром – и гребца Жиге, и рулевого Маанапе, и патлатого мыслителя Макунаиму. Жарища была такая, что пот лил в семь ручьев и от запаха и духоты можно было свихнуться. Тут Макунаима вспомнил, что он ведь не кто-нибудь, а Император Девственного Леса. Он показал Солнцу кое-что и крикнул:

– Эропита бойаморéбо!

Тогда небо внезапно стало черным-черно и из-под горизонта появилась ослепительная туча, оттеняя дневное блаженство. Туча стремительно приближалась, и вскоре стало ясно, что это стая красных ара, жандай, всех этих говорящих попугаев. В стае были и попугай-трубач, и попугай-коровник, и маленький попугай, и шаран, и красногрудый, ажуру-кутау, ажуру-курика, арари, арарика, арараи, арагваи, ара-тауа, маракана, майтака, ара-пиранга, каторра, териба, камиранга, анака, анапура, а еще множество канинде, туинов и прочих попугаев – вся наипестрейшая свита Императора Макунаимы. И все эти говоруны сделали из своих крыльев и разговоров навес, защищая героя от мстительных лучей Солнца. Такой стоял гам от воды, богов и птиц, что ничего не было слышно, и даже река отказывалась вести по себе каноэ. Но время от времени Макунаима, пугая леггорнов, размахивал руками и кричал:

– Желтая корова лепешки печет. Кто первый рот раскроет, тому лепешку в рот!

Тогда все замолкали и некоторое время держали рот на замке. И мирная тишина воцарялась в укрытом тенью каноэ. А вдали всё явственней и отчетливей слышалось бормотание Урарикоэры, и воодушевленный герой снова принимался бренчать на гитарке. Он дурачился, плевался в воду, а когда плевки всплывали, превратившись в уродливых черепах матамата, Макунаима снова принимался отчаянно горланить, сам не разбирая слов своей песни:

Панапанá, па-панапанá,

Панапанá, па-панапанéма,

Болтун болтунью уболтает,

А ну-ка!

На берегу полноводной реки!

И вот наконец ночь открыла свою пасть и поглотила дневную шумную суету. Осталась одна только Капей – Луна, растолстевшая по самое не могу, пощекастей самой жирной полячки в самом захудалом паулистанском притоне – ах, проклятье! как там было весело, сколько было красивых женщин и пальмовой настойки! И Макунаима уже заскучал по этой большой деревне. Он вспомнил всех белокожих женщин, с которыми играл в мужа и жену, как было хорошо тогда! «Мани, Мани, Маниокины дочки!» – причмокивал он. Он зевнул так тяжко, что муйракитан чуть не выпал у него из губы. Герой поймал его и вставил обратно. И тогда призадумался по-настоящему о хозяйке муйракитана, своенравной, обольстительной плутовке, которой столько раз бывал он бит, о Си. Ах, Си, Мать Лесов, треклятая, которую он теперь забыть не мог, потому что она однажды положила его в гамак, сплетенный из ее собственных волос! «Вдали от любимого человека год за три проживаешь», – вспомнил Макунаима. А она-то там, на небе, блестит, вся такая нарядная, и ходит да забавляется пойди разведай с кем… И герой взревновал. Он поднял руки к небу, вновь напугав куриц, и так говорил Отцу Любви:

Рудá! Рудá!

Ты живешь на небе

И шлешь на землю дождь.

Рудá! Сделай так, чтобы моя любимая,

Сколько бы дружков себе ни нашла,

Всех бы находила никудышными!

Навей на мою треклятую

Тоску по ее треклятому!

Сделай так, чтобы она вспомнила завтра обо мне,

Когда Солнце уйдет за закат!..

И тогда герой посмотрел на небо. Там не было никакой Си, а была только толстенькая Капей. Герой растянулся навзничь на дне каноэ, поставил клетку с леггорнами за головой и уснул, окруженный мошкарой и москитами.

Уже светало, когда Макунаима проснулся от криков мазамы в бамбуковой роще на берегу. Он огляделся и спрыгнул на песок, крикнув Жиге:

– Погоди меня здесь минутку!

А сам отправился в лес. Полторы лиги в лесу прошел и нашел красавицу Ирики, свою подружку, которая когда-то уже была подружкой Жиге, а теперь дожидалась его, сидя на корне самаумы, наводя красоту и выискивая у себя клещей. Увидев друг друга, они очень обрадовались, вдоволь позабавились и вернулись в каноэ.

В полдень свита из попугаев вновь закрыла небо, охраняя Макунаиму. И так продолжалось много дней. Однажды вечером героя укачало, и он задумал поспать на твердой земле. Только он ступил на берег, как перед ним появилось чудище. Это был зверь Пондэ – филин с реки Солимоинс, который по ночам принимал человеческое обличье и закусывал путниками. Но у Макунаимы под рукой была стрела, на наконечник которой была насажена голова священного муравья курупэ, так что ему даже целиться не пришлось – сразу куда надо попал. Зверь Пондэ хлопнулся оземь, превратился обратно в филина и улетел. А Макунаима пошел дальше, прошел через поляну, а за поляной решил подняться на вершину горы, поросшую шафраном. И тут столкнулся с Мапингуари – громадным обезьяноподобным мужланом, который ходит по лесу и портит девушек. Но герой, не будь дураком, показал Мапингуари свои кокосы:

– Ты, кажись, перепутал, дружище!

Чудовище рассмеялось и Макунаиму отпустило. Герой еще полторы лиги проходил в поисках ночлега, где бы не было муравьев. Он поднялся на сорокаметровое дерево кумари, стал вглядываться вдаль и наконец увидел вдалеке мерцающий огонек. Спустившись с дерева, он пошел в ту сторону и набрел на хутор. А хутор-то был владениями Оибэ! Макунаима постучал в дверь, и изнутри тоненький голосок ответил:

– Кто там?

– С миром я пришел!

Тогда дверь открылась, и на пороге выросло огромадное чудище, от вида которого герой аж подскочил. То был сам змей-исполин Оибэ. Герой чуть не онемел от страха, но он вспомнил, что у него есть смит-и-вессон, осмелел и попросился на ночлег.

– Входи, мой дом – твой дом.

Макунаима вошел, сел на стоявшую у входа корзину и так сидел некоторое время. А потом предложил:

– Поговорим?

– Давай.

– О чем говорить будем?

Оибэ почесал подбородок, подумал и вдруг говорит:

– Давай обо всяких непотребствах говорить?

– Ух ты! Вот это я понимаю! – воскликнул герой.

И они целый час говорили о всяких непотребствах.

Оибэ готовил себе еду. Макунаима не был голоден, но тем не менее он поставил клетку на пол, притворно погладил себя по животу и – рраз! – икнул. Оибэ обернулся:

– Это что такое?

– Поесть бы, поесть бы!

Оибэ взял плошку, положил туда кореньев кара с бобами, насыпал полное блюдце мелкой маниоковой муки и дал герою. Но ни кусочка не дал от пакуэры из требухи, которую жарил на решетке из коричного дерева, а уж она-то источала настоящий аромат. Макунаима проглотил всё, что ему дали, не пережевывая, и, хотя он и не был вовсе голоден, у него слюнки потекли от жарящейся пакуэры. Он притворно погладил себя по животу и – рраз! – икнул. Оибэ обернулся:

– Это что такое?

– Попить бы, попить бы!

Оибэ взял ведро и пошел к колодцу за водой. А пока он ходил, Макунаима вытащил решетку из корицы, разом проглотил всю требуху и принялся спокойно ждать. Когда змей принес ведро с водой, Макунаима выпил полведра, шмякнул его оземь и – рраз! – зевнул.

Чудище подскочило:

– Да что с тобой такое?

– Поспать бы, поспать бы!

Тогда Оибэ отвел героя в комнату для гостей, пожелал спокойной ночи и закрыл дверь снаружи. Он надеялся спокойно поужинать. Макунаима поставил клетку в углу комнаты, накрыв кур тканью. Он попытался оглядеться в темноте. Повсюду в комнате был какой-то бесконечный шорох. Макунаима щелкнул кремнем об огниво и увидел, что здесь полно тараканов. Но делать нечего – пришлось ему лезть в гамак, посмотрев сначала, всего ли довольно леггорнам. А им-то что – знай себе тараканов клюют. Макунаима посмеялся про себя, рыгнул и уснул. Скоро тараканы его покрыли сплошь.

А тем временем Оибэ обнаружил, что Макунаима съел весь его ужин, и сильно разозлился. Он схватил колокольчик, накинул на себя белую простыню и решил поиграть с гостем в привидение. Но только поиграть. Он постучал в дверь и зазвонил в колокольчик – дилинь!

– Кто там?

– Ищу свою требуху-буху-буху-буху-ху, дилинь!

И дверь открылась. Когда герой увидел привидение, он так испугался, что не мог пошевелиться, – он ведь не знал, что это никакое не привидение, а Оибэ. Привидение наступало:

– Ищу свою требуху-буху-буху-буху-ху, дилинь!

Тогда Макунаима понял, что это никакое не привидение, а ужасное чудовище, змей-исполин Оибэ. Осмелев, он схватился за серьгу в своем левом ухе – которая была машина-револьвер – и выстрелил в приближавшееся привидение. Но Оибэ и ухом не повел. Герою снова стало страшно. Он сиганул обратно в гамак, забрал клетку с леггорнами и вылетел через окно на улицу, раскидывая по дороге тараканов. Оибэ за ним. Но при всём том он только понарошку хотел съесть героя. Макунаима несся что было сил, но змей не отставал. Тогда герой положил два пальца себе в рот, пощекотал там и выплюнул съеденную муку. Мука превратилась в песчаную пустыню, и, пока чудище пробиралось через пески, Макунаима успел убежать. Он свернул направо, спустился с Громового холма, который гремит один раз в семь лет, пробежался через несколько рощ, обошел шумный водопад, пересек весь Сержипи и, наконец, остановился отдышаться на каменистом берегу. Перед ним был выдолбленный в скале грот, а в гроте – алтарь. И монах стоял у входа в грот. Макунаима спросил его:

– Как звать тебя?

Монах уставил на Макунаиму холодные глаза и с расстановкой произнес:

– Я – художник, зовусь Мендонса Мар. Века три назад ушел я от несправедливости людской в сертан. Я нашел этот грот, собственными своими руками воздвиг этот алтарь во имя Иисуса в пещере и теперь, приняв имя Франциска Отшельника, живу здесь и прощаю людей.

– Хорошо, – ответил Макунаима и снова побежал.

Но пещер в этом месте было много, и уже в следующей сидел еще один незнакомец, вытворявший настолько нелепые вещи, что Макунаима в изумлении остановился. Это был Эркюль Флоранс. Он ставил стеклянную пластинку в пасть маленького грота, а потом накрывал на время листом тайобы и вновь открывал. Макунаима спросил:

– Ну-ну-ну! Господин хороший, вы же расскажете мне, что тут делается?

Незнакомец повернулся к нему и со светящимися от восторга глазами сказал:

– Gardez cette date: 1927! Je viens d'inventer la photographie!

Макунаима в ответ расхохотался:

– Ну и ну! Да это уже много лет назад как изобрели, господин хороший!

Тогда Эркюль Флоранс в ступоре рухнул на лист тайобы и принялся записывать нотами научное воспоминание о пении птиц. Свихнулся старичок. Макунаима снова бросился бежать.

Через полторы лиги бега он обернулся назад и увидел, что Оибэ уже у него на хвосте. Снова два пальца в рот – и вот съеденные коренья кара обернулись ползающими черепахами. Оибэ пришлось помучиться, прежде чем он смог пробраться через это черепашье логово, и Макунаиме вновь удалось убежать. Но когда герой через полторы лиги обернулся, чудище снова шло за ним по пятам. Тогда Макунаима снова два пальца в рот – и вот уже бобы с мелкой маниоковой мукой превратились в кишащее жабами болото на пути Оибэ. Пока змей медленно шел через трясину, герой набрал червяков для своих кур и что было силы побежал. Он выиграл много времени и решил сесть отдохнуть. Но, оглянувшись, он пришел в изумление: несмотря на то что столько пробежал, герой снова оказался у ворот хутора Оибэ. Тогда он решил спрятаться в саду. Там росла карамбола, и Макунаима принялся обрывать ее ветви, чтобы спрятаться под ними. Из сломанных ветвей потекли слезы, и послышалась песнь дерева:

О садовник, за что сломал

Мне ветви – волосы мои?

Меня отец здесь закопал

За фигу, что птичка съела,

Когда я недоглядела.

Кыш, птички, кыш!

И все птички окрест прослезились от этого стона, а герой замер от страха. Он снял с шеи ожерелье из листьев травы и поколдовал. Карамболовое дерево обернулось роскошной принцессой. Герою до смерти захотелось позабавиться с принцессой, но вот-вот Оибэ уже придет. И в самом деле, невдалеке уже раздался его клич:

– Ищу свою требуху-буху-буху-буху-ху, дилинь!

Макунаима схватил принцессу за руку, и они рванули бегом. Перед ними оказалось фиговое дерево с огромным корнем. Оибэ на пятки им наступал, и Макунаима ничего не успевал сделать. Тогда он вместе с принцессой залез под корень. Чудище просунуло лапу и схватило Макунаиму за ногу, но тот только рассмеялся:

– Ты думаешь, что меня за ляжку схватил, а вот и не схватил! Это же просто корень, дурень!

Тогда змей отпустил ногу героя, а тот в ответ:

– Ну так знай, что это нога и была на самом деле, кожаный мешок!

Оибэ снова сунул лапу, но герой с принцессой уже ножки поджали, и змей ничего, кроме корней, не нащупал. Рядом стояла цапля. Оибэ ей и говорит:

– Кумушка цапля, последи-ка за героем, чтоб он не сбежал. А я тем временем за лопатой схожу.

Цапля стала следить. Когда Оибэ пропал из виду, Макунаима сказал ей:

– Ну и что ты как дура стоишь тут? Разве так за героем следят? Подойди-ка поближе, чтобы глаза прямо под корень заглядывали!

Цапля так и сделала. А Макунаима швырнул ей в глаза пригоршню огненных муравьев, и, пока ослепшая цапля кричала от боли, они с принцессой вышли из ямы и снова пустились бежать. Неподалеку от Санту-Антониу в Мату-Гроссу они увидели банановую рощу и поняли, что умирают с голоду. Макунаима говорит принцессе:

– Полезай наверх, бери и ешь зеленые плоды – они вкуснее, а желтые мне кидай.

Она так и сделала. Герой наелся вдоволь, пока принцесса плясала, корчась от колик. Вскоре Макунаима услышал приближающегося Оибэ, и они снова взяли ноги в руки.

Через полторы лиги добежали они до реки Арагвайи. Но каноэ-то было ниже по течению и на другом берегу, а все друзья героя – Маанапе, Жиге и красавица Ирики – сладко спали. Макунаима обернулся – Оибэ уже тут как тут, вот-вот схватит. Тогда он положил два пальца в рот в последний раз, пощекотал и изверг из себя прямиком в воду требуху. Требуха тут же превратилась в плавучий остров из мягких трав. Макунаима забросил на остров сначала клетку, потом принцессу, а затем и сам шагнул на него одной ногой, другой отталкиваясь от берега. И плавучий остров понесло течением. Оибэ уже пришел на берег реки, но беглецов уже было не догнать. Тогда змей, который был тот еще оборотень, мелко-мелко задрожал и, поскуливая, стал уменьшаться в размерах, отрастил хвост и наконец превратился в кустарниковую собаку. От шеи до пупа тело собаки разошлось, и из ее живота вылетела бабочка. Это была душа человека, которую в тело волка заключил страшный Каррапатý, чье логово находится в гроте на реке Ипорáнге.

А Макунаима с принцессой, пока сплавлялись, не прекращали забав. И смеются уже весело.

Когда они проплывали мимо каноэ, то Макунаима разбудил братьев криками, и они причалили к берегу. Ирики стала ревновать, ведь герой и знать ее больше не хотел, а с забавами лез только к принцессе. В надежде вновь завоевать героя она подняла большой плач. Жиге пожалел ее и сказал Макунаиме пойти позабавиться с нею хоть чуть-чуть. Жиге был дурак. Но герой, которого Ирики уже начала доставать, ответил ему так:

– Какая там Ирики, у нее смотреть не на что, а вот принцесса другое дело! Не верь ты этой Ирики! Ну вы посмотрите, женский плач что крокодильи слезы и зимнее солнце – нельзя им верить!

И с такими речами он отправился забавляться с принцессой. Ирики сильно опечалилась, позвала себе шесть ара и каниндэ и полетела с ними на небо, разливая слезы ручьями-лучами. Она и желтенькие каниндэ стали звездами – их называют теперь Семизвездьем.

Глава 16

Урарикоэра

Наутро Макунаима проснулся от собственного кашля, его бил озноб. Маанапе заподозрил неладное и принялся варить бульон из авокадо, потому как думал, что герой заболел чахоткой. Но то была малярия, а кашель был следствием ларингита, которым страдают все до одного жители Сан-Паулу. Теперь Макунаима часами смотрел перед собой, лежа на носу каноэ, и никогда теперь ему не поправиться. А принцесса уже не могла терпеть и начинала к нему приставать. Дошло до того, что герой ответил ей так:

– Не сейчас… как же лень…

На другой день они достигли верховья одной реки и услышали вблизи шум Урарикоэры. Значит, они уже рядом. На верхушке орехового дерева, стоявшего рядом на берегу, сидела голосистая птичка, которая крикнула, увидев, что они плывут:

– О хозяйка порта, открой врата, дай мне пройти!

Макунаима радостно поблагодарил птичку. Он встал и стоя разглядывал пейзаж, проплывавший мимо. Вот приближался форт Святого Иоакима, выстроенный братом великого маркиза. Макунаима помахал рукой командиру и солдатам, у которых только и было, что ободранные штаны и фуражки, и которые только и делали, что сторожили муравьев, поселившихся на пушках. Но вот они наконец оказались в знакомых местах. Братья и принцесса увидели холм, который когда-то был матерью, в месте, называемом Муравьиное Логово, болото, покрытое листьями виктории регии, под которыми прячутся электрические угри и щитоногие черепахи, а еще дальше, за водопоем, где Макунаима поймал тапира, виднелось старое маниоковое поле, с которого давно никто не собирал урожай, и старая заброшенная хижина. Макунаима заплакал.

Каноэ пристало к берегу, и братья направились к заброшенной хижине. Наступала ночь. Маанапе и Жиге отправились с факелами ловить рыбу, а принцесса стала искать в окрестностях плоды, которые можно было бы употребить в пищу. Герой тем временем решил отдохнуть. Так он и лежал, пока ему на плечо не легла тяжелая рука. Он обернулся – рядом с ним стоял бородатый старик. Старик сказал:

– Кто ты, благородный странник?

– Я тебе не странный никакой, приятель. Я Макунаима, герой, и я вернулся в родные пенаты. А ты кто будешь?

Старик печально отогнал москитов и ответил:

– Я Жуан Рамалью.

И тогда Жуан Рамалью сунул два пальца в рот и свистнул. Из леса вышли его жена и шеренга из пятнадцати семей с детьми, в зачатии которых он поучаствовал. И все они отправились странствовать дальше в поисках незанятого жилища.

На другой день рано поутру все принялись за работу. Принцесса ушла в поле, Маанапе ушел в лес, а Жиге ушел на реку. Макунаима сказал, что начнет работать попозже, а сам прогулялся на лодке до устья Черной реки, чтобы забрать оттуда, с острова Марапата, свою совесть. Но ведь даже кайман не нашел – а герой уж подавно! Тогда герой взял совесть одного испаноамериканца и надел себе на голову. Тоже ведь совесть.

В реке Макунаима углядел косяк жараки, принялся рыбачить, отвлекся и уже с полной лодкой рыбы оглянулся и увидел, что приплыл в Обидус. Тут-то и пришлось ему всю рыбу выбросить обратно в реку, потому что в Обидусе говорят: «Кто ест жараки, отсюда не унесет ноги». А герою нужно было вернуться на Урарикоэру. Когда он вернулся, было еще светло, поэтому он лег в тени дерева ингá, поискал клещей и уснул. К вечеру все, кроме Макунаимы, собрались в хижине. Увидев, что героя нет, братья с принцессой вышли его встречать. Жиге встал на корточки и прислонил ухо к земле, чтобы послушать, нет ли где шагов героя. Маанапе забрался на верхушку высокого дерева инажа, но и оттуда не увидел отблесков света от серег героя. Тогда они принялись искать героя в лесу, крича:

– Макунаима, брат наш!

Никакого ответа. Тут Жиге набрел на дерево ингá:

– Брат наш!

– Что такое?!

– Ах ты какой! Спорим, ты спал?!

– Какое спал! Я тут за громадным тинаму следил, между прочим! Ты поднял шум, тинаму и убежал!

И они вернулись домой. Так повторялось каждый день. Братья стали косо смотреть на Макунаиму. Макунаима заметил это и решил обхитрить их:

– Я хожу на охоту, но ничего не нахожу. Жиге не охотится и не рыбачит, а день-деньской спит.

Жиге сильно разозлился, потому что рыбы становилось всё меньше, а дичи – и того меньше. Он отправился на реку посмотреть, можно ли чего поймать, и увидел одноногого колдуна Тзалó. У колдуна была волшебная корзина, сделанная из половины тыквы. Он забросил корзину в реку, наполнил ее водой до половины и вытащил на берег. На песке оказалось множество рыбы. Жиге внимательно следил за тем, что делает колдун. Тзало положил корзину за спину и принялся убивать рыбу острой палкой. Тогда Жиге украл корзину одноногого колдуна Тзало.

В другом месте реки он сделал так, как делал колдун, и в корзине оказалось много рыбы: пирандира, паку, каскудо, сом, жундиа, тукунарэ – все эти рыбы оказались в его корзине, и Жиге вернулся домой со всей этой рыбой. Корзину он спрятал у корня одной лианы, которая там росла. Все изумились, сколько рыбы он поймал, и ели в тот вечер хорошо и насытились. А Макунаима понял, что неспроста получился такой ужин.

На другой день он проснулся вместе с Жиге, но не подал виду, а наблюдал за тем, что Жиге делает. Так он всё и увидел. Когда брат ушел, Макунаима снял с руки клетку с леггорнами, схватил спрятанную корзину и сделал так же, как делал брат. И снова в корзину пришло множество рыбы: акара, пираканжуба, авиу, гуарижуба, пирамутаба, манди, сурубин – вот сколько рыбы пришло в корзину. Спеша убить всю рыбу, Макунаима отшвырнул корзину куда подальше. Корзина упала в прибрежный грот и – буль-буль! – утонула. Мимо проплывала пирандира, которая звалась Падза. Она проглотила корзину, приняв ее за тыкву, и корзина стала пузырем Падзы. Тогда Макунаима снова взял клетку с леггорнами, отправился в хижину и там рассказал, что с ним случилось. Жиге разозлился.

– Кумушка принцесса, я вот рыбачу, а твой дружок спит день-деньской под ингой, да еще и другим мешает!

– Врешь!

– Тогда что ты сегодня делал?

– Я оленя поймал!

– Ну и где же твой олень?

– Да съел я его! Я шел-шел по дороге, глядь – вижу след степного… нет, лесного оленя. Пригнулся и пошел по следу. Смотрю, смотрю и тут, знаете ли, головой с размаху во что-то мягкое ка-ак влеплюсь. Ну-ка, угадаете, что это было? Угадали? Ну это же задница оленя была! (Тут Макунаима расхохотался.) Олень спрашивает меня: приятель, дескать, что ты тут забыл? – а я, говорю, на тебя охочусь! Ну и убил я этого степного оленя и съел его там со всеми потрохами. Вам тоже кусочек нес, но споткнулся о корень, упал, кусочек покатился в муравейник, и там его муравьи облепили.

Такому красочному рассказу Маанапе не поверил. Маанапе был колдун. Он подошел к брату вплотную и спросил:

– Так ты охотился?

– Ну, то есть… да.

– И кого же ты поймал?

– Оленя.

– Да ну!

Маанапе резко взмахнул руками. Герой моргнул от страха и признался, что всё выдумал.

На другой день Жиге отправился искать корзину. Искал, ходил вдоль реки – и вдруг увидел гигантского броненосца-колдуна Кайкая, который жил, собственной матери не зная. Кайкай сидел у своей норы и играл на скрипочке, сделанной из второй половины волшебной тыквы, и напевал вот так:

Сюда, сюда, коанду!

Сюда, сюда, коати!

Сюда, сюда, кваква!

Сюда, сюда, пакари!

Сюда, сюда, ягуар!

Эх!

И так далее. Жиге смотрел, как перед норой собрались все эти звери. Тогда Кайкай отбросил свою скрипочку, взял палку и стал убивать всех этих зверей, которые стояли перед ним как зачарованные. Жиге украл волшебную скрипочку колдуна Кайкая, который жил, собственной матери не зная.

Он отправился домой, а по дороге решил сам попробовать воспользоваться волшебной скрипочкой. Он заиграл на ней, как играл Кайкай, и спел песенку, которую тот пел. Перед ним появилась толпа зверей. И Жиге пришел в хижину с полными руками, спрятав скрипочку у корня другого дерева. Все снова изумились и хорошо в тот день ели. А Макунаима снова понял, что неспроста такой ужин получился.

На другой день герой тоже проснулся вместе с братом и незаметно пошел вслед за ним. И всё увидел, что делал Жиге. Когда брат вернулся в хижину, Макунаима схватил скрипочку и сделал всё, как делал Жиге. И тогда пришла целая толпа зверей: олени, агути, муравьеды, капибары, броненосцы, черепахи, паки, пекари, тапиры, островолосые тапиры, лесные кошки, полосатый ягуар, оленеед, ягуар, оцелот, пума – вот сколько дичи! Герой испугался всего этого зверья и припустил со всех ног, далеко-далеко отбросив скрипочку. Привязанная к руке героя клетка билась обо все деревья, а петух с курицей внутри клетки истошно кудахтали. Герою казалось, что это зверье кричит, и он принимался бежать еще быстрее.

Скрипочка попала на зубок одному пекари, у которого пуп был на спине, и разбилась на десять раз по десять кусочков, животные их съели, думая, что это тыква. И все эти кусочки волшебной скрипочки стали мочевыми пузырями животных.

Герой со всех ног ворвался в хижину, пуская пену изо рта. Задыхаясь, он поведал, что с ним приключилось. Жиге разозлился и сказал:

– Всё, теперь я ни охотиться, ни рыбачить не буду!

И отправился спать. И тем вечером все страдали от голода. Сколько они ни просили, ни уговаривали, Жиге в ответ только ложился в гамак и закрывал глаза. Герой решил отомстить. Он сделал рыболовный крючок из зуба змеи сукури и заговорил его так:

– Поддельный крючок, если братец Жиге решит испытать тебя, войди в его ладонь.

Жиге всю ночь не мог уснуть от голода. Увидав крючок, он спросил:

– Братец, хорош этот крючок?

– Отменный! – ответил Макунаима, вычищая свой переносной курятник.

Жиге собрался на рыбалку, потому что не хотел больше голодать, а потому спросил:

– Дай проверю, так ли хорош твой крючок.

Он схватил заколдованный крючок и проверил его на ладони. Змеиный зуб впился в кожу ладони и выпустил туда весь свой яд. Жиге побежал в лес и там жевал, жевал корень маниока, но это ему не помогло. Тогда он поймал птицу аньюму, оторвал ей голову и приставил к укусу. Но и это не помогло. Яд превратился в очаг проказы, которая стала пожирать Жиге. Сначала съела одну руку, потом полтела, потом ноги, потом вторую половину тела, потом вторую руку, потом – шею и голову. Только тень Жиге осталась.

Принцесса разозлилась. Она ведь недавно начала гулять с Жиге. Макунаима это подметил, но решил так: «Посадил маниок, а вырос батат, если в доме вор, то я не виноват, так что спокойствие!» Только плечами пожал. Принцесса сказала тени:

– Когда герой пойдет развеяться от голода, ты обернись деревом кешью, банановым стеблем и жарким из оленя.

Тень была отравлена проказой, и этим ядом принцесса хотела убить Макунаиму.

Наутро героя так мучил голод, что он решил пройтись, чтобы забыть о нем. По пути ему встретилось дерево кешью, с которого свисали сочные плоды. Он было полез их рвать, но вовремя увидел, что это была прокаженная тень, и пошел дальше. Через полторы лиги увидел он дымящееся жаркое из оленя. И хотя у него уже живот пух от голода, он заметил, что жаркое на самом деле не жаркое, а прокаженная тень, и пошел дальше. Еще через полторы лиги он увидел банановый стебель, ломящийся от плодов. Но к этому времени он совсем окосел от голода, а потому ему показалось, что прокаженная тень стоит с одной стороны, а банановый куст – с другой.

– Ох, наконец-то я поем! – воскликнул он.

И все плоды до одного съел. А плоды были не что иное, как прокаженная тень брата Жиге. Теперь Макунаима должен был умереть. Тогда он решил передать болезнь другим, чтобы не скучно было одному помирать. Он схватил муравья сауву и хорошенько потер его об рану на носу. Муравей ведь тоже когда-то был человеком, вот он и стал тоже прокаженным. Тогда герой взял муравья жагуатиси и поступил с ним точно так же. Теперь и жагуатиси был прокаженным. Тогда настал черед муравья акекé, который питается семенами, и муравья гикéм, муравья тракуá и черного муравья мумбýка. Все они заболели проказой. Больше муравьев вокруг сидящего героя не было. Ему было лень протянуть руку, потому что у него уже началась агония. Ко всем умирающим перед смертью приходит здоровье – попрощаться; во время этого прощания герой протянул руку и схватил москита биригуи, который как раз кусал его за ногу. И болезнь перешла на москита биригуи. Поэтому, когда москит биригуи кусает людей, то болезнь входит в кожу, проходит насквозь через всё тело и выходит с другой стороны, а место укуса становится ужасным нарывом, который называют нарывом Бауру.

Макунаима передал свою проказу семерым другим людям, а потом тут же выздоровел и отправился обратно в хижину. Тень Жиге увидела, что брат очень умен, и печально побрела домой. Уже наступила ночь, и тень то и дело путала себя с темнотой, не находя дороги. Тогда она села на камень и закричала:

– Кумушка принцесса, дай огоньку!

Принцесса, хромая из-за болезни, которой она заразилась во время эпидемии 1780 года, вышла с факелом встречать тень. Тень съела и огонь, и кумушку. И снова закричала:

– Братец Маанапе, дай огоньку!

Маанапе вышел c новым факелом. Ему изрядно попили кровушки блохи, и поэтому его теперь била желтая лихорадка. Тень съела и огонь, и брата Маанапе. И закричала:

– Братец Макунаима, дай огоньку!

Она хотела съесть героя, но Макунаима видел, что произошло с его братом и подружкой, а потому запер дверь на засов и затаился в хижине. Тень просила огоньку и жаловалась всю ночь, но никто ей не отвечал. А потом появилась Капей, осветив всю землю, и прокаженная смогла вернуться в хижину. Она села в дверном проеме и принялась дожидаться дня, чтобы отомстить брату.

Когда настало утро, тень всё еще сидела на корточках. Макунаима проснулся и прислушался. Ничего не услыхав, он заключил:

– Ну, ушла, значит!

И пошел гулять. Когда он проходил через дверь, на его плечо села тень. Герой ничего не заметил. Он был очень голоден, но тень не давала ему есть. Всё, что Макунаима собирал, съедала она: тамориты, манго, ямс, бирибу, кешью, гуаимбэ, гуака, ущи, ингу, бакури, пупунью, тапереба, гравиолу, грумичаму – все эти лесные плоды и коренья. Тогда Макунаима решил порыбачить, ведь теперь некому было за него рыбачить. Но как только он снимал пойманную рыбу с крючка и бросал в корзину, тень спрыгивала с плеча, проглатывала рыбу и возвращалась обратно на свой насест. Герой подумал: «Ну погоди, я уж разберусь!» Когда еще одна рыба клюнула, он сделал героическое усилие и потянул так сильно удочку, что рыба улетела аж в Гвиану. Тень помчалась вслед за рыбой. Тогда Макунаима помчался в противоположную сторону. Когда тень вернулась и не нашла брата на том месте, где его оставила, то побежала по его следу. Герой бежал без оглядки, пробежал землю индейцев – белых броненосцев – и так напугался, что, не спросив разрешения, пробежал между тенью Старого Жоржи и тенью царя Зумби, которые спорили между собой. Только потом герой обернулся и увидел, что тень брата была уже близко. Он находился в Параибе и настолько не хотел бежать дальше, что встал как вкопанный. Всё из-за лихорадки. Рядом рабочие разрушали муравейники, чтобы строить плотину. Макунаима попросил у них воды. Воды у них не было ни капли, но зато они дали ему корень умбу. Герой напоил своих леггорнов, поблагодарил рабочих и прибавил:

– Черт бы побрал таких работников!

Рабочие всех собак спустили на героя. А Макунаима этого и хотел: он испугался и рванул как ужаленный. Впереди была дорога, по которой шло стадо быков. Макунаима мчался прямиком туда, удирая от тени. Он несся прямо на быка по имени Эспасий, который был родом из Пиауи. Герой с разбега и врезался прямо в него. Тогда напуганный бык сорвался с места и помчался, не разбирая дороги, а Макунаима спрятался под деревом мукумуко. Тень услышала мычанье бегущего быка и подумала, что вот он, Макунаима, и побежала за ним. Догнав его, тень оседлала его, чтобы бык не лягнул ее ногой, и довольно запела:

Бычок мой красивый,

Веселый бычок,

С семьей попрощайся

Да подставляй бочок!

Ох, эх, бумбá!

Радуйся, бычок!

Ох, эх, бумба!

Радуйся, бычок!

И теперь уже бычок не мог пастись – ведь тень съедала прежде него всё, до чего могла дотянуться. Так что бык худел, худел, пока не стал совсем чахлым и захудалым. Когда он шел мимо местечка под названием Пресноводье, что неподалеку от Гуарарапес, он удивленно оглянулся и увидел чудесный вид посреди песчаной пустыни: цветущие апельсины, дарящие прохладную тень, повсюду снующие куры. Не иначе как смерть пришла, такие видения. А тень пела теперь так:

Бычок мой красивый,

Коварный бычок,

На год со всеми прощайся

Да подставляй бочок!

Ох, эх, бумба!

Радуйся, бычок!

Ох, эх, бумба!

Радуйся, бычок!

На следующий день бык помер. И труп его гнил и зеленел. Скорбящая тень склонилась над ним и пела теперь так:

Бычок мой помер,

Что делать мне с ним?

Пойдем за другим,

А ну-ка,

В город Бом-Жардим.

Бом-Жардим – так назывался один хутор в Риу-Гранди-ду-Сул. Тогда пришла одна великанша, которая любила забавляться с быком. Она увидела, что ее любимый бык умер, заплакала и хотела унести его тело. Тень разозлилась и спела так:

Убирайся, великанша,

Подобру-поздорову!

Я тебе подарок сделала,

Что забрала эту корову!

Великанша поблагодарила тень за подарок и, приплясывая, ушла восвояси. Вскоре мимо проходил человек по имени Мануэл да Лапа, весь обвешанный листьями кешью и ветками хлопка. Тень поприветствовала его:

Дон Мануэл идет из Асу,

Дон Мануэл идет из Асу,

Дон Мануэл идет из Асу,

Дон Мануэл весь обвешан листьями кешью!

Дон Мануэл идет из сертана,

Дон Мануэл идет из сертана,

Дон Мануэл весь укрыт хлопковыми ветвями!

Мануэл да Лапа весь зарделся, услышав такое приветствие, и в благодарность станцевал чечетку, укрыв труп листьями кешью и хлопковыми ветвями.

Старик индеец уже вынимал ночь из своей ямы, и тень опять перестала видеть быка под листвой. Она принялась плясать в его поисках. Один светлячок увидел ее танец и восхищенно запел:

– Красотка пастушка,

Что гуляешь одна?

И тень ответила:

– Бычка потеряла,

Сестрица,

Искать буду дотемна.

Тогда светлячок показал тени ее быка. Он слетел с дерева на его зеленый живот и там заплакал.

Наутро труп быка совсем сгнил. Тогда на то место слетелось множество грифов: гриф камиранга, гриф парагва, гриф жерегва, урубупеба, гриф-министр, белый гриф, которого еще зовут черным ястребом, – все эти лысые птицы слетелись и начали свой радостный предобеденный танец. Самый большой гриф был заводилой и запевалой. Он пел:

Гриф танцует страшно-страшно-страшно!

Гриф танцует чисто-чисто-чисто!

Вместе со стаей танцевал урубу-рушама, королевский гриф, – Отец Грифов. Он послал маленького грифенка внутрь быка посмотреть, достаточно ли труп уже прогнил. Грифенок полез внутрь. Он вошел в одну дверь, вышел в другую и объявил, что труп готов. Тогда все принялись пировать, плясать и петь:

Мой бычок красивый,

Забодай-бычок,

Воронье летает —

Помер мой бычок!

Ох, эх, бумба!

Радуйся, бычок!

Ох, эх, бумба!

Радуйся, бычок!

И вот так был придуман развеселый праздник бычок-бумба, который еще называют праздником воскресшего быка.

Тень рассердилась на то, что грифы поедали ее быка, и вскочила на плечо урубу-рушамы. Отцу Грифов это понравилось, и он воскликнул:

– Друзья, я нашел компанию для своей головы!

И с этими словами он взмыл ввысь на радостях. С того дня у урубу-рушама – Отца Грифов – две головы. Прокаженная тень – левая голова. А до этого у королевского грифа была только одна голова.

Глава 17

Большая Медведица

И тогда Макунаима побрел к обезлюдевшей разваливающейся хижине. Он всё не мог взять в толк, отчего вдруг стало так тихо. Царила мертвая тишина, ни звука не доносилось. Братья ушли, превратившись в левую голову королевского грифа, и женщин тоже больше не попадалось. На берегу великой реки Урарикоэры дремала тишина. Какая скука! А главное – какая лень!

Макунаима не мог более находиться в хижине, ведь в ней оставалась только одна прохудившаяся стена, и та вот-вот упадет. А из-за малярийной лихорадки герой боялся приступить к постройке даже маленького шалаша. Он взял гамак, отнес его на островок, где был камень, под которым закопаны деньги, привязал гамак к двум деревьям кешью и много дней пролежал в гамаке, страдая от скуки и поедая кешью. Он остался совсем один. Даже пестрая свита попугаев бросила его. Как-то мимо гордо пролетал белый ажуру. Попугаи спросили у него, куда он, дескать, путь держит:

– Во владеньях англичан маис поспел, туда я и лечу!

Тогда все попугаи отправились есть маис в английские владенья. Но сперва все обернулись маленькими волнистыми попугайчиками – так они могли есть и сваливать всю вину на волнистых попугайчиков. С героем остался только один изрядно разговорчивый синелобый ара – аруаи. Макунаима и тем утешался, думая про себя: «Спокойно, что черт принес, он и унесет». День-деньской он умирал от скуки и развлекался тем, что заставлял попугая рассказывать себе на языке племени случаи из жизни героя, начиная с самого детства. Ауаах! Макунаима зевал, пережевывая кешью, развалившись в гамаке, сложив руки за головой, ноги его служили насестом для леггорнов, а попугай расположился на животе. С наступлением ночи аромат кешью усыплял героя, и он сладко засыпал. А на заре попугай высовывал голову из-под крыла и завтракал пауками, которые за ночь успевали с деревьев набросить свои сети на героя. А потом попугай звал:

– Макунаима!

А герой-соня и ухом не ведет.

– Макунаима! Эй, Макунаима!

– Попугай, дай поспать!

– Просыпайся, герой! День давно наступил!

– Ай, как же лень!

– Мало здоровья и много муравьев – се суть Бразилии бедствия!

Макунаима весело смеялся и чесал голову, волосы на которой кишели куриными паразитами. Тогда попугай повторял случай, рассказанный накануне, и Макунаима с гордостью вспоминал о былой славе. Он воодушевлялся и принимался рассказывать другие случаи. И так каждый день.

Когда выходила Папасейя – вечерняя звездочка и отправляла всех на свете спать, попугай раздражался оттого, что история порой прерывалась на самом интересном месте. Однажды он даже обругал ее. Но Макунаима возразил:

– Не ругай ее, аруаи! Таина-Кан хороший. Таина-Кан – а он ведь и есть звезда Папасейя – любит Землю, а потому присылает сюда Эморон-Подоле, который дает отдохновенный сон, чтобы все эти предметы и существа могли отдохнуть; они же не могут думать, как мы. А Таина-Кан тоже человек… Он блистал на бескрайнем небесном поле, и незамужняя старшая дочь воина-морубишабы племени каража Зозойясы, по имени Имаэро, сказала:

– Отец, Таина-Кан так красиво блестит, что я хочу стать его женой.

Зозойяса рассмеялся – ведь как он мог привести Таина-Кана к дочери? Никак! Но слушай дальше: ночью серебряная пирога спустилась по течению, гребец из нее вышел, постучался в стену хижины и сказал, обращаясь к Имаэро:

– Я Таина-Кан. Я услышал твой зов и приплыл сюда на серебряной пироге. Пожалуйста, выходи за меня замуж!

– Конечно! – радостно воскликнула девушка.

Она уступила жениху гамак, а сама отправилась спать к младшей сестре, которую звали Денакэ.

Наутро, когда Таина-Кан встал, все изумились. Это был морщинистый и сморщенный старик, дрожащий, прямо как свет звезды Папасейи. Ну, Имаэро и говорит:

– Иди прочь, сморчок! Еще чего – замуж мне идти за старика! Мне-то нужен молодой, храбрый и сильный парень из рода каража!

Таина-Кан опечалился и стал думать о человеческой несправедливости. Но младшая дочь морубишабы Зозойясы сжалилась над старичком и сказала:

– Я пойду за тебя замуж.

Таина-Кан просиял от счастья. Вот они всё и порешили. Денакэ, готовя свой праздничный наряд, напевала непрестанно:

– Завтра буду кувыркаться, форром-фом-фом…

И Зозойяса подхватывал:

– Как, было, я с твоей мамашей, форром-фом-фом…

А потом, когда прошло дней столько, сколько пальцев на руках, попугай, – ведь столько ждут жениха, – сыграли-станцевали в сплетенном Денакэ гамаке танец любви, форром-фом-фом.

И только начало светать, как Таина-Кан встал из ложа и сказал подруге:

– Я пойду корчевать лес, чтобы освободить землю для посадок. А ты жди в деревне и не думай ходить за мной.

– Хорошо, – ответила подруга.

И она осталась в гамаке, мечтая об этом странном сморщенном старичке, который только что подарил ей самую лучшую ночь любви, о какой только можно мечтать.

Таина-Кан вырубил лес, поджег все муравьиные логова и подготовил землю к посадкам. В те времена народ каража еще не умел выращивать полезные растения. Каража ели только рыбу и мясо животных.

На другое утро Таина-Кан сказал Денакэ, что лес уже выкорчевал и что теперь он идет собирать семена, чтобы их посеять, – и снова запретил подруге идти за ним. Денакэ еще немного полежала в гамаке, вспоминая сладкие ночи любви, которые дарил ей могучий старичок.

Таина-Кан слетал на небо, дошел до ручья Беро, там помолился и, поставив ноги на разные берега ручья, стал внимательно смотреть на воду. Вскоре по поверхности воды поплыли семена белого маиса, табака, маниока – все эти полезные растения. Таина-Кан собрал всё, что проплывало, спустился на землю и принялся сеять. Когда он так вместе с Солнцем работал, появилась Денакэ. Она уже соскучилась по своему дружку, который такое удовольствие доставлял ей в любовных ночах. Денакэ вскрикнула от радости. Таина-Кан оказался вовсе не стариком! Таина-Кан был молодой, храбрый и сильный парень из рода каража. Они засеяли грядку табака и маниока, а потом позабавились прямо при Солнце.

Когда они вернулись домой, весело смеясь и улыбаясь, Имаэро аж затряслась. Она крикнула:

– Таина-Кан – мой! Он за мной пришел с неба!

– Пошла вон! – сказал Таина-Кан. Когда я хотел, ты не захотела, так что теперь иди гуляй!

И он понес Денакэ на ложе. Тогда несчастная Имаэро вздохнула:

– Ну погоди, кайман, вот высохнет скоро твое озеро…

И она убежала с криком. Теперь она стала птицей арапонгой, которая, желтая от злости, кричит от зависти в темноте дневного леса.

И с тех-то пор, благодаря милости Таина-Кана, каража едят маниок и маис и имеют табак, чтобы ободрять себя его дымом.

И всё, в чем бы каража ни нуждались, Таина-Кан приносил с неба. Но было еще кое-что: ведь Денакэ, девушка бодрая, перевстречалась со всеми звездочками в небе! Да-да, и Таина-Кан, то есть Папасейя, всё это видел. Он разрыдался, узнав об этом, а потом собрал свои пожитки и отправился на бескрайнее небесное поле. Там он и остался – и больше ничего не приносил. Если бы Папасейя продолжала снабжать нас с той стороны, мы бы сейчас жили на небе, небо было бы всё наше! А теперь мы только мечтать о нем можем.

Ну вот и всё.

А попугай уже спал.

Однажды в январе Макунаиму в разгар дня разбудил тревожный крик тинкуана, предсказывающего смерть. А ведь давно было светло, и ночная темень спряталась в свою нору… Герой задрожал и пощупал талисман, который носил на шее, – косточку ребенка, умершего некрещеным. Аруаи след простыл. Только петух с курицей дрались за последнего паука. В воздухе застыла такая плотная жара, что было слышно, как звенят стеклянные колокольчики сверчков. Вей, Солнце, гладила тело Макунаимы, щекоча его, словно женская рука. Она так мстила за то, что герой не женился на одной из ее светлых дочерей. Женская рука так мягко, так нежно щекотала его… Ах, какое желание впервые за долгое время просыпалось, так что покалывало мышцы! Макунаима вспомнил, что давным-давно уже не забавлялся. Говорят, что холодная вода снимает желание… Герой вскочил из гамака, снял с себя кружева паутины, которая покрывала его целиком, и пошел к Долине Слез, чтобы там искупаться в лагуне, которую сезон дождей превратил в огромное озеро.

Макунаима осторожно поставил леггорнов на песок, а сам приблизился к воде. Лагуна откинула свои золоченые и серебряные тонкие покрывала, обнажая лицо и позволяя увидеть, что у нее на дне. Макунаима увидел на дне прекрасную беленькую девушку, и страсть в нем взыграла еще сильнее. А прекрасной девушкой была сама Уиара.

Она танцевала на дне, вызывающе подмигивала герою, для вида отворачивалась, как будто не хотела поближе с ним познакомиться; казалось, она говорила: «Отвали, молокосос зеленый!» – и танцевала, словно отталкивая его, как будто не хотела с ним общаться. Такое сильное желание овладело героем, что тело его вытянулось, а изо рта слюни потекли:

– Маниокина дочка!..

Макунаима хотел сойтись с этой дамой. Он опустил палец ноги в воду, и в тот же миг золотые и серебряные покрывала скрыли лицо лагуны. Макунаима почувствовал, до чего вода холодная, и отдернул ногу.

Так повторилось несколько раз. День был почти в разгаре, и Вей всё больше и больше сердилась. Она только и ждала, чтобы Макунаима упал в коварные объятия девушки из лагуны, а герой, видите ли, холода боялся. Вей ведь знала, что девушка была никакая не девушка, что она была сама Уиара. И вот Уиара снова принялась танцевать. Какая красота!.. У нее было смуглое тело и здоровый румянец, словно она сам день; и как день живет в обрамлении ночи, ее лицо обрамляли короткие темные волосы, черные, словно крылья черного трупиала. На гладком личике ее находился такой маленький носик, что герой диву давался, как она дышит. Но она-то показывала герою только лицо и не повертывалась к нему так, чтобы он мог увидеть отверстие на затылке, через которое она, коварная, дышала. Макунаима так и стоял, ни на что не решаясь. Вей, Солнце, окончательно вышла из себя. Она схватила плетку жары и хорошенько огрела героя по спине. А внизу, в глубине, девушка раскинула руки, обнажив свои прелести и игриво зажмурившись. Пылкий Макунаима выпрямился, прицелился и – хоп! – прыгнул прямо на нее! Вей до слез смеялась от радости долгожданной победы. Золотые слезы закапали в лагуну мелким дождиком. Был самый разгар дня.

Когда Макунаима наконец вылез на берег, по нему было видно, что он долго дрался там, на дне. Он долго лежал лицом вниз, изможденно дыша, цепляясь за жизнь. По всему телу его – тому, что от него осталось, – были рассыпаны следы от укусов; он остался без правой ноги, без пальцев, без кокосиков, без ушей, без носа, без всех своих сокровищ. Наконец он сделал усилие и поднялся. Обнаружив пропажу, он возненавидел Вей. Тут курица закудахтала на песке, снеся яйцо. Макунаима схватил яйцо и швырнул его в довольное лицо Солнца. Яйцо разбилось и разлилось по ее щекам, сделав их навсегда желтыми. День клонился к концу.

Макунаима погрузился в пещеру, которая была когда-то огромной черепахой, и стал считать канувшие в воду сокровища. Их было множество: нога, пальцы, кокосики, уши, серьги, сделанные из машины-патек и машины-смит-и-вессон, нос и всё прочее, все эти сокровища герой пересчитал… И тогда он подпрыгнул, издав отчаянный крик, от которого день стал короче. Ведь пираньи съели его губу, а вместе с ним и муйракитан! Это было настоящее горе.

Герой нарвал целый ворох тимбо, асаку, тинги, кунамби и все эти ядовитые растения бросил в лагуну, навсегда ее отравив. Вся рыба в ней перемерла, и трупы рыб всплыли брюхом кверху: голубое брюхо, желтое брюхо, розовое брюхо – и все эти разноцветные брюхи запестрели на поверхности лагуны. Приближался вечер.

Тогда Макунаима разделал туши всех этих рыб, разодрал внутренности всех пираний, всех дельфинов, чтобы в куче их кишок найти муйракитан. Пурпурная кровь лилась рекой, заливая лицо лагуны. Наступала ночь.

Макунаима продолжал поиски. Он нашел обе серьги, все пальцы, оба уха, оба кокосища, нос, и все эти сокровища он прикрепил на свои места с помощью лиан и рыбьей слизи. А вот ноги и муйракитана нигде не было. Их сожрал Урурау – чудо-юдо, которому ни яд, ни оружие не сделают худо. А тем временем черная кровь, наполнившая лагуну, покрыла песок. Так и наступила ночь.

Макунаима не бросал своих поисков. От его отчаянных криков лесные звери съежились в страхе. Но всё тщетно. Герой прыгал на единственной оставшейся ноге и причитал:

– Талисман моей треклятой! Нет ответа. Тебя не вижу, нет любимой и нет света!

И так он всё прыгал на одной ноге. Из его голубых детских глаз катились слезы, орошая белые полевые цветочки. Цветочки голубели, превращаясь в незабудки. И вот герой устал и остановился. Он скрестил руки на груди в таком героическом отчаянии, что всё на свете вдохнуло что было сил и раздулось, иначе никак не вынести этой безмолвной скорби. Только какой-то мелкий комарик назойливо пищал: «Иду из Минас, из Минас, из Минас», разжигая еще пуще героическую печаль.

И тогда Макунаима полностью потерял весь интерес к этой земле. На небесном бриллиантовом своде переливалась светом толстая молодая Капей. Макунаима посмотрел на нее, поразмыслил еще чуток, куда ему больше хотелось, на небо или на остров Маражо. Он было собрался уже в Каменный город, чтобы жить там с энергичным Делмиру Говейей, но решиться на это ему духу уже не хватило. Жить там так, как он жил до сих пор, было бы невозможно. Ведь отчасти именно поэтому он потерял интерес к земле сей… Всё то, из чего состояло его существование: все эти встречи, забавы, очарования, страдания, весь этот героизм, – ведь это, в конце концов, была совершенно привольная, ничем не ограниченная жизнь; а осесть в городе Делмиру или на острове Маражо не имело никакого смысла. К тому же герой был совершенно не склонен к самоорганизации. Так он и решил:

– Ну что ж поделаешь!.. В силке тому грифу привольней, который запутался повыше – он гадит на того, кто бьется ниже; нет больше счастья в мире, и я ухожу на небо!

Он собирался на небо, чтобы жить там со своей треклятой. Он станет красивым огоньком, бесполезным, но образующим новое созвездие. Ничего такого нет в том, чтобы стать бесполезным огоньком, – по крайней мере, вся родня, все родители всех живущих на его земле, матери, отцы, братья, женщины, девушки, девчушки – все эти знакомцы его стали такими огоньками, жизнь которых теперь – один бесполезный свет звезд.

Он посадил в землю семя лианы матамата, сына Луны, а пока лиана росла ввысь, взял острый булыжник и написал на стене пещеры, которая когда-то давным-давно была огромной черепахой, такие слова:

Я В МИР пришел НЕ КАМНЕМ БЫТЬ.

Вот лиана уже выросла и зацепилась одним усиком за Капей. Хромой герой подхватил клетку с леггорнами и стал подниматься к небу, напевая:

Попрощаемся с тобою

Навсегда,

Словно птичка улетает

Из гнезда,

Крылом взмахнула – уже нету

И следа,

Лишь гнездо ветер качает

Иногда.

Поднявшись, он постучал в хижину Капей. Луна открыла дверь и спросила:

– Чего тебе, хромоножка?

– Здравствуй, матушка! Ты приюти-ка меня да дай перекусить!

Тогда Капей поняла, что перед ней стоит никакой не хромой бродяга, а герой Макунаима. Но в ночлеге она ему отказала, потому что вспомнила, как однажды воняло от героя. Макунаима разозлился и отметелил голову змея – поэтому теперь на ней такие темные пятна. Это синяки от побоев Макунаимы.

Тогда Макунаима пошел просить ночлега у Кайюаногуэ, утренней звезды. Кайюаногуэ выглянула в окно посмотреть, кто идет, и из-за ночной темноты и хромоты героя приняла его за одноногого проказника:

– Чего тебе, саси?

Тут она присмотрелась и увидела, что это был герой Макунаима, так что даже ответа не стала дожидаться, вспомнив, как от него тогда несло.

– Пойди помойся! – пробурчала звезда, закрывая окно. Макунаима тогда крикнул в сердцах:

– Давай выходи, тунеядка!

Кайюаногуэ не на шутку испугалась, задрожала и спряталась за дверью, подсматривая в замочную скважину. Вот почему звезда-красавица такая маленькая и так сильно дрожит.

Тогда Макунаима постучал в хижину Пауи-Подоле, Отца Мутуна. Пауи-Подоле очень любил героя, потому что Макунаима в тот раз защитил его от мулатистого мулата во время празднества в честь Южного Креста. Но сказал так:

– Ах, герой, поздно ты пришел! Мне было бы большою честью принять в своем дому потомка Черепахи, первого из всех племен… Вначале ведь была на свете одна только Большая Черепаха… И она-то в тиши ночной выкинула из своего живота человека и его жену. То были первые живые существа и первые из людей вашего племени… Другие пришли позже. Ты поздно пришел, герой! Нас здесь уже двенадцать, а с тобой стало бы тринадцать апостолов за столом, а это плохая примета. Очень сожалею, но плакать не могу!

– Ну что ж поделать, снимать штаны и бегать! – воскликнул герой.

Тогда Пауи-Подоле сжалился над Макунаимой. Он принялся колдовать. Взял три веточки, подбросил их в воздух, перекрестился и превратил Макунаиму со всем его хозяйством – с петухом, с курицей, с клеткой, с револьвером, с часами – в новое созвездие. Оно теперь зовется Большой Медведицей.

Говорят, был в наших краях один профессор – конечно, немец, – который говорил, что Большая Медведица – это саси, потому что у нее только одна нога… А вот и нет! Саси всё еще гуляет по этому свету, разбрасывая костры и связывая узлы в гриве жеребцов… А Большая Медведица – это Макунаима. Это тот самый оставшийся без ноги герой, который после стольких бедствий на земле, где нет здоровья, но есть полчища муравьев, разочаровался во всём, ушел прочь и теперь гуляет в одиночестве по бескрайнему полю небесному.

Эпилог

Так закончилась история, а потом забылась.

В лесу больше не оставалось ни души. Беда постигла племя тапаньюмас, и его сыны умирали один за одним. Больше не было никого. Те места: поля, овраги, луга, опушки, пороги, леса, таинственные чащи – всё совершенно вымерло и опустело. На берегу Урарикоэры спала беспробудная тишина.

Ни одного человека не осталось на земле, который знал бы язык племени, а тем паче мог бы пересказать его необычайные сказания. Кому же было узнать о герое? Братья, превратившиеся в прокаженную тень, теперь были второй головой Отца Урубу, а Макунаима – созвездием Большой Медведицы. Некому больше было рассказывать красивые истории на умершем языке. На берегу Урарикоэры спала беспробудная тишина.

Как-то раз оказался в тех краях один человек. Было предрассветное время, и Вей отправила своих дочерей посмотреть на звезды. От бескрайней страшной пустоты мерли рыбы и птицы, да и сама природа упала в обморок. Царила такая плотная тишина, что ветки уменьшились в размерах. И тут в грудь человеку ударил голос откуда-то с листвы:

– Куррр-пак, папак! Куррр-пак, папак!

Человек от страха вмиг съежился, как младенец, и похолодел. А тут невесть откуда прилетела еще колибри, ударившись ему о лицо:

– Било, било, било, ла-тетейя!

И взлетела стремительно ввысь. Следя за ее полетом, человек посмотрел на небо.

– Попробуй догони меня, старый бык! – крикнула она, прежде чем умчаться.

Тогда человек обнаружил на одной из веток смотрящего на него зеленого попугая с позолоченным клювом. И сказал:

– Лети сюда, попугай.

Попугай тогда слетел человеку на голову, и они пошли вместе. По дороге попугай стал говорить на непонятном, мягком языке, и язык этот был как песня и как пальмовое пиво с медом лесных пчел и ароматом неизвестных доселе лесных плодов.

Вымерло племя, от семьи осталась лишь тень, подточенная муравьями хижина рассыпалась в прах, а Макунаима поднялся в небо, но остался на земле аруаи из свиты попугаев с тех времен, когда герой был Императором Макунаимой. И только попугай в тишине Урарикоэры хранил от забвения сказания и исчезнувший язык. Только попугай хранил в тишине слова и деяния героя.

Он рассказал всё это человеку, а затем упорхнул в сторону Лиссабона. Человек тот – я, друзья мои, и я должен передать вам то, что услышал. Для этого я и пришел сюда. Я сел на листья, поискал у себя клещей, побренчал на гитарке и впустил в этот мир через свой рот рваным ритмом на нечистом языке песню, слова и деяния Макунаимы, героя нашего народа.

Вот и всё.

Глоссарий

Арапасý (порт. arapaçu) – птица из семейства древолазовых (Dendrocolaptinae).

Бабалаó (порт. babalaó) – один из жрецов в системе кандомблé (см. Макумба). Бабалао выступает в роли оракула, передающего волю богов.

Бакорорó (порт. bacororó) – танец народа борóро (ныне проживает на территории штата Мату-Гроссу).

Бандéйра, Мануэл (Manuel Bandeira, 19.04.1886 – 13.10.1968) – бразильский поэт, участник Недели современного искусства в 1922 году и движения антропофагии (см. Приложение), один из наиболее известных бразильских поэтов и критиков первой половины ХХ века. Осенью 1940 года был принят в Бразильскую академию литературы. Переводил на португальский язык, среди прочих авторов, Шекспира, Хосе Соррилью, Жана Кокто, Бертольда Брехта.

Бандейрáнты (порт. bandeirantes – «знаменосцы») – в колониальный период первопроходцы, исследовавшие удаленные от побережья районы Бразилии. Памятник бандейрантам – одна из главных достопримечательностей Сан-Паулу. Тем не менее роль бандейрантов в истории страны весьма противоречива. Их походы вглубь материка были чаще всего обусловлены поиском ресурсов, поимкой беглых рабов и поиском новых.

Барбóза, Руй (Rui Barbosa, или Ruy Barbosa в старой орфографии, 05.11.1849 – 01.03.1921) – бразильский юрист, дипломат и писатель, один из авторов бразильской конституции (1891) и сооснователь Бразильской академии литературы (1897). В тексте романа его имя встречается в главе «Макумба», где он – «Олелé Руй Барбоза» – играет на атабаке. Считается, что Мариу ди Андради изобразил в этом персонаже музыканта и композитора Пишингинью (Pixinguinha, 04.05.1897 – 17.02.1973). Это предположение подкрепляется сведениями о том, что Олелé чернокожий, в то время как Барбоза-дипломат был белым. Пишинги́нья (полное имя Алфреду да Роша Виана Филью, Alfredo da Rocha Vianna Filho) известен прежде всего песнями в жанре шóру (choro, с португальского «плач»), а также новаторским подходом к народной музыке. «Настоящий» Руй Барбоза высоко ценил музыку Пишингиньи; в какой-то мере Пишингинья сделал для бразильской музыки то, что Барбоза сделал для бразильской государственности.

Баурý (порт. Bauru) – город в штате Сан-Паулу, где в начале ХХ века наблюдалась вспышка кожного лейшманиоза. Отсюда название «язва Бауру», «нарыв Бауру».

Бéнту, Антóниу (Antônio Bento, 29.01.1875 – 29.06.1917) – «народный святой» (то есть человек, которого католическая церковь официально не признала святым), нищий знахарь, посвятивший свою жизнь заботе о жителях сан-паульского района Сáнту-Амáру. Кроме того, речь может идти о другом Антониу Бенту – бразильском судье и борце с рабовладением (17.02.1843 – 08.12.1898).

Бопп, Раýл (Raul Bopp, 04.08.1898 – 02.06.1984) – бразильский поэт-модернист, участник Недели современного искусства в 1922 году и соавтор «Журнала антропофагии». Его magnum opus – поэма «Змей Норату», в которой человек превращается в мифологического змея, хозяина рек, текущих через «землю, которой конца-края нет», чтобы пройти через всю Бразилию и пропитаться этой необъятной и неизведанной родиной.

Бутантáн (институт Бутантан – Instituto Butantan, или Butantã) – ныне один из крупнейших центров биологической науки в Южном полушарии. Основан в 1898 году с целью противодействовать вспышке бубонной чумы в порту Сантус (примерно 60 километров от Сан-Паулу).

Говéйя, Делми́ру (Delmiro Gouveia, 1863–1917) – бразильский промышленник, основатель второй бразильской ГЭС и первого торгового центра в Бразилии.

Додó (Dodó) – уменьшительное имя Освалда ди Андради. Освалд ди Андради (Oswald de Andrade, 11.01.1890 – 22.10.1954) – писатель, драматург, поэт, активный деятель бразильского модернизма. В 1922 году был в числе организаторов Недели современного искусства, после которой издавал журнал Klaxon. В 1924 году основал литературное движение «пау-бразил», в 1928-м – движение Антропофагии. В 1926–1929 годах был женат на художнице Тарсиле ду Амарал (Tarsila do Amaral, 01.09.1886 – 7.01.1973), в 1930–1935 годах на писательнице Пагý (Pagu, полное имя Патрисия Рéдер Галвáн – Patrícia Rehder Galvão, 09.06.1910 – 12.12.1962).

Знаменосцы – см. Бандейранты.

Жапекáнга – тропичесеские лианы и кустарники из рода смилакс (лат. smilax).

Жарарáка (порт. jararaca) – ботропс, американская копьеголовая змея, представитель семейства гадюковых.

Иáра (порт. Iara) – мифологическое существо, родственное русской русалке. Живет в водоемах, куда заманивает мужчин.

Игапó (порт. igapó) – тип ландшафта, встречающегося в амазонской низменности. Это название с языка тупи-гуарани можно перевести как «водяные корни». Игапо представляет собой низину, часто затапливаемую водой из близлежащих рек.

Икамиáбы (порт. icamiabas) – племя женщин-охотниц, которое, по легенде, обитало на реке Амазонке. Испанские конкистадоры сообщали о встрече с икамиабами в 1542 году в районе современного города Ньямундá (штат Амазóнас), в местности, которая называется Лунное Зеркало. Река Амазонка получила свое современное название именно в честь икамиаб, которых европейские колонисты и первооткрыватели, конечно, не могли не сравнить с амазонками из древнегреческих мифов.

Каапóра, или Кайпóра (порт. Caapora, иногда Caipora) – мифологическое существо, «хозяйка леса» (с тупи-гуарани – «та, что живет в лесу»). В бразильском фольклоре часто выступает как защитник леса. Среди охотников бытует поверье, что нельзя убивать больше дичи, чем нужно для еды, потому что иначе придет каапора и накажет.

Каати́нга (порт. caatinga) – экологический регион на засушливом северо-востоке Бразилии, редколесье. На тупи-гуарани это слово означает «белый лес», то есть «лес, в котором нет тени».

Кандирý (порт. candiru) – речная рыба амазонского бассейна, латинское название vandellia cirrhosa. В длину достигает пятнадцати сантиметров, имеет почти прозрачное тело. Паразитирует на других рыбах, питаясь их кровью. Считается, что кандиру способны проникать внутрь человеческой уретры, хотя достоверных подтверждений этому не было. В 1997 году был первый задокументированный случай обращения пациента к врачу с жалобой на кандиру в уретре, но что на самом деле произошло, так и осталось неясным.

Караимонья́га (порт. Caraimonhaga) – синкретическая система верований, появившаяся среди коренных народов Бразилии под впечатлением от христианства. Упрощенно говоря – «индейская» версия католичества или индейско-католическая секта. Название «караимоньяга» происходит от слова «чудеса» на языке тупи-гуарани и иногда используется в уничижительном значении. Первые сообщения о караимоньяге появились в 1585 году – тогда в районе бухты Всех Святых (давшей название штату Баия: Baía означает «бухта») появилось религиозное движение «Святость Жагуари́пи» (Жагуарипи – название города, на языке тупи означает «город на реке ягуаров»).

Каримáн (порт. carimã) – вид сладкого пирога из перебродившего маниокового крахмала.

Кауи́н (порт. cauim) – традиционный слабоалкогольный напиток, который коренные жители Бразилиии делают из корней маниока. Для приготовления кауина маниок сначала отваривают, потом пережевывают (часто этим занималась женская часть племени), отваривают еще раз и настаивают.

Кóчо (порт. cotcho) – пятиструнная гитара, распространенная в штатах Мату-Гроссу и Мату-Гроссу-ду-Сул.

Кукуйкóгуэ (порт. cucuicogue) – бразильский танец африканского происхождения.

Куррупира (порт. currupira или curupira) – мифологическое существо, чаще всего представляемое в виде рыжеволосого карлика. Куррупира живет в лесу и пугает охотников, заставляет их сбиться с пути, а порой и поедает. По одной из версий, имя этого персонажа на языке тупи означает «тело мальчика» (то есть низкий рост), по другой – «кожа, покрытая струпьями».

Лоуренсу ди Гусман, Бартоломеу (Bartolomeu Lourenço de Gusmão, 1685–1724) – «летающий падре», бразильский религиозный деятель, ученый и изобретатель. Знаменит изобретением аэростата.

Макýмба (порт. macumba) – изначально название африканского перкуссионного инструмента. Слово пришло из языка кимбýнду. Игра на макумбе – неотъемлемая часть ритуалов афробразильских религий (умбáнда, кандомблé), поэтому со временем это слово стало использоваться как иронично-обобщенное название всех этих религий. Кроме того, «макумба» часто подразумевает черную магию, в отличие от более «мирных» религий – кандомбле и умбанды. Тем не менее у всех них есть характерная особенность: синкретизм. Очень сильно обобщая, можно сказать, что после насильственного перемещения в Бразилию африканцы были вынуждены «совмещать» официальное католичество со своей религией, и в результате каждому богу (оришá – orixá) «соответствует» какой-то католический святой. Афробразильские религии имеют много общего с гаитянским вуду, корни которого тоже находятся в Западной Африке.

Маниóк – тропический корнеплод, основа традиционной бразильской кухни. В сыром виде клубни маниока содержат ядовитое вещество линамарин, поэтому маниок употребляют только в обработанном виде. Сцены с приготовлением маниока часто встречаются в «Макунаиме». В русском языке маниок также называют юкой (с одной «к») – так это растение называют в испаноязычных странах (yuca). Португальское слово mandioca – заимствование из языков тупи-гуарани, в которых оно может означать «Дом Мани́». Мани – персонаж бразильской мифологии. По легенде, однажды дочь вождя племени тупи зачала без мужа. Отец хотел убить ее, чтобы ее кровью смыть с себя позор, но во сне ему явился белый-белый человек, который сказал, что девушке уготована великая миссия. Когда настал срок, у дочери вождя родилась дочь – белая-белая. Ее назвали Мани. Все удивлялись необычайной белизне ее кожи, но быстро полюбили девочку за доброту и отзывчивость. Но она очень скоро умерла – просто в один день легла и больше не встала. Ее похоронили, а вскоре в том месте, где закопали ее тело, выросло невиданное растение. Сперва оно само «показало себя»: земля разверзлась, и наружу вышли корни. Так люди познали белый-белый маниок, дающий новую жизнь.

Мапингуари́ (порт. mapinguari) – существо из мифологии народов тупи-гуарани, одноглазое мохнатое чудовище с рыжей шерстью, у которого рот находится на месте пупа.

Мария Перéйра (Maria Pereira) – полулегендарная фигура в истории Бразилии, португалка, спасавшаяся от голландских колонистов в каатингах центральной Бразилии. Голландия в XVII веке пыталась отнять у Португалии север Бразилии. Впоследствии голландцы были вынуждены отступить и довольствоваться территорией, которую сейчас занимает нидерландскоязычный Суринам. Дыра Марии Перейры (Buraco de Maria Pereira) – реальное место, находится недалеко от города Гарару в штате Сержипи.

Мокорорó (порт. mocororó) – общее название традицонного слабоалкогольного напитка. В качестве сырья чаще всего выступают маниок, рис и кешью.

Мурýа (порт. murua) – танец народа таулипáнгов.

Нагó (порт. Nagó) – другое название народа йорубá. Йоруба – одна из крупнейших этнических групп Западной Африки. Под именем «наго» их знали португальские работорговцы, вывозившие йоруба из Дагомеи, Нигерии и Того для продажи в Бразилию. Африканцы оказали значительное влияние на культуру самой Бразилии, и Мариу ди Андради неспроста делает главного героя своего романа представителем «чернокожего племени», а духовного лидера деревни называет Наго.

Овалли, Жайми (Jaime Ovalle или Jayme Ovalle в старой орфографии, 06.08.1894 – 09.09.1955) – бразильский композитор и поэт. С Овалли автора «Макунаимы» познакомил Мануэл Бандейра (см. Бандейра, Мануэл) в 1926 году. Бандейра считал, что песня Овалли «Синяя птичка» (Azulão, научное название этой птицы – серо-синий дубонос) для бразильской музыки то же самое, что «Песнь изгнания» Гонсалвиса Диаса в поэзии.

Пажé (порт. pajé) – колдун, шаман, народный целитель или духовный лидер племени.

Пажуари́ (порт. pajuari) – традиционный слабоалкогольный напиток, который амазонские народы делают из забродивших фруктов.

Пасóка (порт. paçoca) – традиционное блюдо бразильской кухни из измельченного мяса с маниоковой мукой.

Порасэ (порт. poracê) – ритуальный танец народа тупи. С помощью порасэ отмечаются важные события в жизни племени.

Ракушечный холм, в литературе более известен как кьёккенмéдинг (дат. køkkenmødding – «кухонная куча») – следы поселений древних народов, культурные образования, состоящие из раковин моллюсков и прочих остатков пищи и следов быта. Бразильские ракушечные холмы, называемые самбаки́ (пopт. sambaqui), относятся к эпохе 2–8 тысячелетий до нашей эры.

Рама́лью, Жуан (João Ramalho) – реальная историческая фигура. Родился в Португалии, в Бразилию прибыл около 1510 года – через восемнадцать лет после высадки Педру Алвареша Кабрала. О его прошлом известно мало, историки расходятся относительно его португальской биографии. В Бразилии Жуан Рамалью стал активно участвовать в жизни коренных народов и даже стал зятем вождя племени тупиникинов Тибирисá (последний сыграл большую роль в истории колониальной Бразилии, отличившись как полководец и дипломат). Жуан Рамалью помогал ему вести войны с другими племенами. Плененных врагов Рамалью продавал португальцам в качестве рабов. Рамалью называли «отцом бандейрантов»; стал он и отцом целой династии т. н. мамелюков (mamelucos) – потомков смешанных браков между европейцами и представителями коренных народов.

Рести́нга (порт. restinga) – вид прибрежной дюны, поросшей скупой растительностью.

Рудá (порт. Rudá) – бог любви в мифологии тупи-гуарани.

Рудокопы (глава 8) – жители штата Минас-Жерайс. Название штата переводится как «Главные рудники», а его жителей называют mineiros – «рудокопами». В 1789 году в Минас-Жерайс вспыхнуло восстание, едва не переродившееся в буржуазную революцию. Современный флаг штата является почти полной копией флага повстанцев.

Сандра́р, Блез (Blaise Cendrars, настоящее имя Фредерик-Луи Созе – Frédéric-Louis Sauser, 01.09.1887 – 21.02.1961) – швейцарско-французский поэт и путешественник. Дружил с Гийомом Аполлинером, Марком Шагалом, Фернаном Леже. Участвовал в Первой мировой войне, где потерял правую руку (в 1915 году). В 1924 году побывал в Бразилии по приглашению мецената Паулу Праду (Paulo Prado, 20.05.1869 – 03.10.1943), затем два раза возвращался в эту страну. Дружил с Мариу ди Андради, Освалдом ди Андради (см. Додó), Мануэлом Бандейрой (см. Бандéйра, Мануэл).

Сарди́нья, Афонсу (Afonso Sardinha) – португальский бандейрант, «правитель народа города Св. Павла» (capitão da Gente de São Paulo). Считается одним из основателей бразильской металлургии: в 1597 году (сто пять лет после первой задокументированной высадки европейцев в Бразилии) он открыл первый железоплавильный завод в колонии. Не следует путать с епископом Перу Фернандешем ди Сардиньей (Pero Fernandes de Sardinha), о котором идет речь в «Манифесте антропофагии» Освалда ди Андради.

Серрáду (порт. Cerrado) – экорегион в центральной Бразилии, Парагвае и Боливии, разновидность саванны.

Сертáн (порт. Sertão) – крупнейший субрегион северо-восточной Бразилии, полупустыня, в которой сменяют друг друга два времени года: сезон дождей и сезон засухи.

Сурурý (порт. Sururu) – съедобный моллюск вида mytella strigata.

Такакá (порт. tacacá) – традиционное блюдо кухни северо-восточной Бразилии. Представляет собой суп на бульоне из сока из корней маниока (тукупи) с сушеными креветками и плодами растения жамбý (jambu, на русском языке также известно под названиями «акмелия» и «спилантес»).

Ти́ку-ти́ку (порт. tico-tico) – птица из семейства воробьиных, по-русски известная как рыжегрудая зонотрихия, широко распространенная почти во всей Латинской Америке.

Тинкуáн (порт. tincuã) – птица из семейства кукушковых.

Торэ (порт. torê) – ритуальный танец, распространенный среди коренных народов северо-востока Бразилии (например, панкарарý, потигуáра и т. д.).

Трýку (порт. truco) – старинная карточная игра, допускающая повышение ставок. «Шесть» – один из частых возгласов во время игры, означающий повышение ставки до шести очков.

Туйюйю́ (порт. tuiuiu) – птица из семейства аистовых, также известна как бразильский ябирý. Латинское название jabiru mycteria.

Тупáн (порт. Tupã) – мифологическое существо из верований коренных народов Бразилии. В современной фольклористике считается могущественным богом-громовержцем. Тем не менее многие исследователи склоняются к тому, что до крещения коренных народов Тупан был менее могущественным божеством.

Феррейра, Ашсенсу (Ascenso Ferreira, 09.05.1895 – 05.05.1965) – бразильский поэт-модернист, знаток фольклора штата Пернамбýку. Дружил с фольклористом и антропологом Луисом да Кáмара Каскýду (Luis da Câmara Cascudo, 30.12.1898 – 30.06.1986). В 1927 году издал свой первый стихотворный сборник – «Катимбó» (Catimbó). Катимбо в языках группы тупи-гуарани означает «дым растений»; этим словом обозначаются магические и религиозные практики, связанные с курением табака.

Хананейский бакалавр – полулегендарная историческая фигура. Скорее всего, Бакалавр был португальцем, который в начале XVI века был сослан в Бразилию за некоторое преступление. Там он посвятил себя охране новых земель Португалии от посягательств Франции. Некоторые историки считают, что его звали Кошме Фернандеш (Cosme Fernandes) и что в Бразилии его высадил Америко Веспуччи в 1502 году. Так или иначе, Хананея (или, точнее, Кананея – Cananeia) была основана через тридцать лет, став первым (по одной из версий) городом в колониальной Бразилии. Первые упоминания о Хананейском бакалавре (причем Бакалавр, или Башарéл – Bacharel, – может быть именем) появляются в 1527 году (напомним, датой «открытия» Бразилии считается 1492 год, когда здесь высадился португальский мореплаватель Педру Алвареш Кабрал – Pedro Álvares Cabral). Бакалавр активно взаимодействовал с местным населением, был переводчиком между местными языками и португальским.

Эшý (Exu) – один из оришá (orixá; см. макумба). Эшу – посланник богов, его роль – связь богов с людьми. В афробразильских религиях Эшу часто бывает трикстером и иногда ассоциируется с дьяволом.

Освалд ди Андради

Манифест антропофага

Перевод с португальского языка и комментарии Владимира Култыгина

Нас объединяет только антропофагия[1]. Социально. Экономически. Философски.

Единственный закон мира. Замаскированное выражение всех индивидуализмов, всех коллективизмов. Всех религий. Всех мирных договоров.

Tupy or not tupy – that is the question[2].

Против всех катехизисов. И против матери Гракхов[3].

Меня интересует только то, что не мое. Закон человека. Закон антропофага.

Мы устали от всех подозрительных мужей-католиков, населяющих драматургию. Фрейд покончил с загадкой женщины и с прочими страхами печатной психологии.

Истину скрывала одежда, пальто, непроницаемая перегородка между внутренним миром и внешним. Реакция на одетого человека. Подробности – в американском кино.

Дети солнца, матери[4] живущих. Найденные и свирепо любимые, со всем лицемерием тоски – иммигрантами, рабами и туристами. В стране громадной змеи[5].

Это оттого, что у нас никогда не было ни грамматик, ни коллекций старых растений. И мы никогда не знали, что такое город, пригород, пограничье, континент. Ленивцы[6] на карте мира Бразилии.

Участвующее сознание, религиозный ритм.

Против всех импортеров консервированного знания. Ощутимое существование жизни. И дологическое сознание, чтобы было что изучать г-ну Леви Брюлю.

Мы хотим Караибской революции. Более великой, чем Французская революция. Объединение всех принесших плоды восстаний, нацеленных на человека. Без нас у Европы не было бы даже ее несчастной Декларации прав человека.

Золотой век, объявленный Америкой. Золотой век. Со всеми girls[7].

Преемственность. Налаживание связи с Караибской Бразилией. Où Villegagnon prit terre[8]. Монтень. Естественный человек. Руссо. От Французской революции к романтизму, к большевистской революции, к сюрреалистической революции и к технизированному варвару Кайзерлинга. Туда мы и идем.

Нас не обучили основам веры. Мы живем по законам блуждающих видений. Наш Христос родился в Баии. Или в Вифлееме-Парайском[9].

Но мы никогда не допускали, чтобы среди нас зародилась логика.

Долой отца Виейру[10]. Он заставил нас взять нашу первую ссуду, а комиссионные с нее положил в свой карман. Безграмотный король сказал ему: изложи это на бумаге, но без чрезмерного иезуитства. Ссуду нам дали. В качестве залога забрали бразильский сахар. Виейра оставил деньги в Португалии, а иезуитство передал нам.

Дух бестелесный духа не зачнет. Антропоморфизм. Необходимость в прививке антропофагии. Вакцины равновесия против принесенного из-за меридиана неравенства религий. И против чужаков с их инквизициями.

Мы можем внимать только вещему миру.

У нас было правосудие – кодифицированная месть. Была наука – кодифицированная магия. Антропофагия. Постоянное превращение табу в тотем.

Против мира, которым можно вертеть, и опредмеченных идей. Превращенных в труп. Стопорящих подвижную мысль. Делающих личность жертвой системы. Источник классических несправедливостей. Романтических несправедливостей. И забвения внутренних завоеваний.

Навигация. Навигация. Навигация. Навигация. Навигация. Навигация. Навигация.

Караибский инстинкт.

Смерть и жизнь гипотез. От уравнения я – часть Космоса к аксиоме Космос – часть меня. Существование. Знание. Антропофагия.

Долой овощные элиты. Общение с почвой.

Нас и не обучили основам веры. Карнавал – вот что мы создали. Индеец, одетый сенатором Империи. Притворяющийся Питтом[11]. Или появляющийся в операх Аленкара[12], полный добрых португальских чувств.

У нас уже был коммунизм. У нас уже был сюрреалистический язык. Золотой век.

Катити Катити

Имáра Нотиá

Нотиá Имáра

Ипежу[13]

Магия и жизнь. Мы вели учет всем видам материального имущества, нравственного имущества, имущества достойных и занимались его справедливым распределением. И мы умели сооружать мосты сквозь тайну и смерть при помощи некоторых грамматических средств.

Я спросил одного человека, что такое Право. Он мне ответил, что это гарантия возможности действия. Человека звали Галли Матьяс. Я его съел.

Детерминизма нет только там, где есть тайна. Но нам-то что до того?

Долой истории человечества, которые берут свое начало на мысе Финистерре[14]. Недатированный мир. Мир без рубрик. Без Наполеона. Без Цезаря.

Фиксация прогресса с помощью каталогов и телевизионных аппаратов. Только машины. И аппараты переливания крови.

Долой противоестественные сублимации. Их привезли каравеллы.

Долой истину миссионерских народов; ее ловко определил один антропофаг, виконт Каиру[15]: это многажды повторенная ложь.

Но прибыли не крестоносцы. Прибыли беженцы цивилизации, которую мы поедаем, потому что мы сильны и мстительны, как угольная черепаха Жабути[16].

Если Бог есть сознание Несозданной Вселенной, то Гуараси есть мать живущих[17]. Жаси есть мать растений[18].

Мы не рассуждаем. Зато мы ворожим. У нас была Политика, которая есть наука распределения. Это планетарная социальная система.

Миграции. Побег из скучных государств. Долой урбанистический склероз. Долой Консерватории и скучные рассуждения.

От Уильяма Джеймса[19] к Воронову[20]. К преображению табу в тотем. Антропофагия.

Отец патриархального семейства и становление Морали Аиста: истинное неведение + отсутствие воображения + упоение авторитетом пред любопытным отпрыском[21].

Чтобы прийти к идее Бога, необходимо начать путь от глубокого атеизма. Но караиб в этом не нуждался. Ведь у него была Гуараси.

Поставленная цель оборачивается Падшими Ангелами. И Моисей начинает разглагольствовать. А нам что до того?

Прежде чем португальцы открыли Бразилию, Бразилия уже открыла счастье.

Против индейца с факелом. Индейца – сына Марии, крестника Катарины Медичи и зятя дона Антониу ди Мариз[22].

Радость – вот что и требовалось доказать.

В матриархате Пиндорамы[23].

Долой Память – источник обычая. Обновленный личный опыт.

Мы конкретики. Идеи захватывают умы, реагируют, сжигают людей на площадях. Уничтожим идеи и прочие параличи. С помощью навигации. Верить в знаки, верить в инструменты и в звезды.

Против Гёте, матери Гракхов и двора дона Жуана VI[24].

Радость – вот что и требовалось доказать.

Борьба между тем, что назвалось бы Несотворенным, и Творением через постоянное противоречие человека и его Табу. Повседневная любовь и капиталистический modus vivendi. Антропофагия. Впитывание священного врага. Чтобы превратить его в тотем. Человеческое приключение. Цель земная. Однако только чистые элиты смогли претворить в жизнь плотскую антропофагию, которая несет в себе высшее чувство жизни и избегает всех зол, обозначенных Фрейдом, зол катехизиса. Результат – это не сублимация сексуального инстинкта. Это термометрическая шкала антропофагического инстинкта. Из плотского он становится избирательным и создает дружбу. Чувственным – и создает любовь. Рассуждающим – и создает науку. Перемещается и передается. Мы пришли к мерзости. Вот низкая антропофагия, собранная в катехизисных грехах: зависть, стяжательство, клевета, убийство. Чума так называемых культурных и христианских народов – против нее мы и действуем. Антропофаги.

Против Аншиеты[25], воспевающего на земле Ирасемы[26] одиннадцать тысяч небесных дев, – патриарх Жуан Рамалью[27], основатель Сан-Паулу.

Наша независимость еще не провозглашена. Характерная фраза дона Жуана VI: «Сын мой, надевай скорее эту корону себе на голову, прежде чем это сделает какой-нибудь пройдоха!» Мы изгнали династию. Необходимо изгнать браганцский дух, ордонансы и нюхательный табак Марии-да-Фонти[28].

Долой общественную реальность, притесняющую человека своими тесными одеждами; ее инвентаризовал Фрейд; вместо нее – реальность без комплексов, без безумия, без проституции и без тюрем, реальность матриархата Пиндорамы.

Освалд ди Андради

Пиратининга[29], год 374 от Пожирания епископа Сардиньи[30]

Примечания

1

Мы используем термин «антропофагия» в противовес «каннибализму» по культурологическим соображениям. Большинство бразильских исследователей сходятся в том, что «антропофагия» (antropofagia) – это ритуальное людоедство (например, поедание убитого врага всем племенем, чтобы перенять его силу), а каннибализм (canibalismo) – повседневное людоедство, где человечина – просто один из видов пищи. Освалд ди Андради в манифесте движения, призванного стимулировать становление «подлинно бразильской» культуры, вряд ли мог иметь в виду второе. Тем более, впрочем, что он сам об этом заявляет в финальной части манифеста: «Антропофагия. Впитывание священного врага. Чтобы превратить его в тотем. Человеческое приключение. Цель земная».

2

«Тупи иль не тупи – вот в чем вопрос» (англ.). В оригинале устаревшая орфография, в современном португальском правильно писать tupi.

3

Корнелия (лат. Cornelia Scipionis Africana, ок. 190 до н. э. – 100 до н. э.) – римская матрона, мать римских императоров Тиберия и Гая Гракхов, образец для подражания в западной культуре как мать, целью жизни которой является воспитание детей с тем, чтобы они нашли себе место в обществе.

4

В латиноамериканском фольклоре Солнце, как правило, является женским божеством.

5

Большая змея (порт. Cobra Grande) – мифологический персонаж бразильского фольклора, представляющий особую важность для бразильского модернизма; во время написания манифеста соратник Освальда де Андраде по Антропофагии Рауль Бопп работал над поэмой «Змей Норату» («Cobra Norato»), лирический герой которой вселяется в тело вселявшей ужас в индейцев Большой змеи и от имени этого чудовища бродит по свету.

6

Имеется в виду животное ленивец (подотряд Folivora), один из эндемиков Бразилии. В ряде бразильских мифов именно ленивец выступает в качестве творца мира.

7

Девушками (англ.).

8

Где Вильганьон сошел на сушу (франц.). Николя Дюран де Вильганьон (Nicolas Durand de Villegagnon или Villegaignon, 1510–1571) – французский моряк и дипломат, вице-адмирал Бретани, основатель французской колонии на территории современной Бразилии (ныне часть города Рио-де-Жанейро). Колония, получившая название «Антарктическая Франция», пользовалась поддержкой коренных жителей народности тамойю (tamoio).

9

Столица штата Пара город Белен-ду-Пара был назван в честь португальского города Белен, который, в свою очередь, означает «Вифлеем». Баия – штат на северо-востоке Бразилии, соседний со штатом Пара, известен благодаря своему фольклору – описанному в т. ч. в романах Жоржи Амаду (например, «Капитаны песка», «Дона Флор и два ее мужа»).

10

Отец (падре) Антониу Виейра (António Vieira, 1608–1697) – португальский священник, политик и философ, иезуитский миссионер в Бразилии. Несмотря на то что он выступал в защиту коренного населения Бразилии и стремился к отмене рабства, Освалд ди Андради считает его представителем европейской цивилизации, основная цель которой – упорядочивание индейских обществ на свое усмотрение.

11

Имеется в виду Уильям Питт (William Pitt, 1759–1806), британский чиновник, во многом определивший колониальную политику в отношении Индии.

12

Жозе Мартиниану ди Аленкар (José Martiniano de Alencar, 1829–1877), популярный бразильский писатель эпохи классицизма, автор романа «Гуарани» («O Guarani», 1857), на основе которого композитор Карлус Гомес (Carlos Gomes, 1836–1896) в 1870 году создал одноименную оперу.

13

«О молодая Луна! О молодая Луна! Вдохни свой дух в память мою; вот я пред тобою; пусть только я буду в [его/ее] сердце» (тупи). Перевод на русский по переложению на португальский Коуту де Магальяинса. Многие бразильские исследователи придерживаются мнения, что содержание этих строк не важно для манифеста, значение имеет лишь его звучание.

14

Мыс Финистерре, самая западная точка континентальной Европы, находится в Португалии; в Манифесте он символизирует европоцентризм истории мира.

15

Жозе да Силва Лисбоа (José da Silva Lisboa, 1756–1835), виконт Каиру (visconde de Cairu) – бразильский историк, экономист и юрист, добившийся введения важных для Бразилии экономических реформ.

16

Jabuti (в старой орфографии Jaboty) – угольная, или красноногая черепаха (Chelonoidis carbonaria), вид, обитающий в ряде стран Южной Америки и встречающийся в Карибском регионе. В бразильской мифологии играет роль трикстера.

17

Гуараси (Guaraci, в старой орфографии Guaracy) – солнечное женское божество в системе верований народностей тупи.

18

Жаси (Jaci, в старой орфографии Jacy) – лунное женское божество в системе верований народностей тупи.

19

Уильям Джеймс (William James, 1842–1910) – американский философ и психолог, один из основателей направления радикального эмпиризма, автор книги «Многообразие религиозного опыта» («The Varieties of Religious Experience», 1902), согласно основной идее которой, ценность религии заключается в обретении положительного и уверенного отношения к жизни.

20

Серж Воронов (Serge Voronoff, настоящее имя Самуил Абрамович Воронов, 1866–1951) – французский хирург российского происхождения, прославившийся опытом по пересадке подростку с отклонениями в психическом развитии половых желез обезьяны. Существует мнение, что именно Воронов стал прототипом профессора Преображенского в романе Михаила Булгакова «Собачье сердце».

21

Речь идет о традиции патриархальной семьи, где тема сексуального находится под запретом до определенного возраста («детей приносит аист»). Бразильский модернизм выступает против запретов – а значит, и против «морали аиста»).

22

Дон Антониу ди Мариз (dom Antônio de Mariz) – персонаж романа Жозе де Аленкара «Гуарани», португальский дворянин, отец девушки Сеси (Ceci), в которую влюбился заглавный герой.

23

Пиндорама (порт. Pindorama) – так тупи называли земли, на которых обитали, то есть Бразилию.

24

Жуан (Иоанн) VI Милосердный (João VI, o Clemente, 1767–1826) – король Соединенного королевства Португалии, Бразилии и Алгарви (1816–1822), после обретения Бразилией независимости в 1822 году – король Соединенного королевства Португалии и Алгарви (1822–1826).

25

Жозе ди Аншиета (José de Anchieta, 1534–1597), также Хосе де Анчьета – иезуитский миссионер, один из крупнейших деятелей колониальной истории Бразилии, основатель города Сан-Паулу, основоположник бразильской литературы. Существование двух разных вариантов транскрипции его имени связано с тем, что он по рождению испанец, но известность ему принесла деятельность на территории португалоговорящей Бразилии.

26

Ирасема – название романа Жозе ди Аленкара (Iracema, 1865). Это слово представляет собой анаграмму слова «Америка» (América), а в буквальном переводе с языка тупи означает «место, где выходит на поверхность мед».

27

Жуан Рамалью (João Ramalho, 1493–1580) – португальский исследователь и путешественник, в 1515 году прибыл в Бразилию, где жил среди коренных жителей народности тупиникин, которые сделали его одним из своих вождей. Сделал большой вклад в установление мира между коренными народностями и португальскими колонистами. Освалд ди Андради называет Жуана Рамалью основателем Сан-Паулу, так как он основал одно из первых не находящихся на океанском побережье поселений на территории современной Бразилии – Санту-Андре-да-Борда-ду-Кампу, поселок, находившийся неподалеку от современной аггломерации с центром в Сан-Паулу.

28

Мария-да-Фонти (Maria da Fonte, годы жизни неизвестны) – португальская девушка, один из лидеров крестьянского восстания в Португалии в 1846–1847 годах, которое стало называться в ее честь Восстанием Марии-да-Фонти (порт. Revolução Maria da Fonte). Восстание было направлено в том числе на сохранение патриархального уклада жизни, а потому не могло прийтись по душе вольнодумному бразильскому модернизму.

29

Деревня Пиратининга (Piratininga) находилась на месте современного Сан-Паулу, ее название совпадает с самоназванием одной из коренных народностей Бразилии.

30

Епископ дон Педру Фернандеш Сардинья (dom Pedro Fernandes Sardinha, 1496–1556) – первый епископ Бразилии (1551–1556). Шестнадцатого июля 1556 года он вместе с попутчиками был захвачен группой коренных жителей народности каэте (caeté) и съеден ими.

Content

Мариу ди Андради
Макунаима, герой, у которого нет характера

Прелюбопытнейшее предисловие

I

II

III

IV

V

VI

Глава 1 Появление Макунаимы

Глава 2 Взросление Макунаимы

Глава 3 Си, Мать Лесов

Глава 4 Змей, который стал Луной

Глава 5 Пьяйман

Глава 6 Француженка и великан

Глава 7 Макумба

Глава 8 Вей, Солнце

Глава 9 Письмо к Икамиабам

Глава 10 Пауи-Подоле

Глава 11 Прожорливая Сеюси

Глава 12 Коробейник, кукушка и людская несправедливость

Глава 13 Жиге и его вшивая подружка

Глава 14 Муйракитан

Глава 15 Стряпня Оибэ

Глава 16 Урарикоэра

Глава 17 Большая Медведица

Эпилог

Глоссарий

Освалд ди Андради Манифест антропофага

Примечания