Салли Пейдж

Книга начал

Ее преподобию Энн Хейвуд, вечному источнику вдохновения

Sally Page

THE BOOK OF THE BEGINNINGS

Copyright © Sally Page, 2023

This edition is published by arrangement with Darley Anderson and Associates Ltd, Estelle House and The Van Lear Agency

All rights reserved

© В. Г. Яковлева, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Пролог

Для принятия решения иногда бывает достаточно одного удара сердца.

Такой шаг может порой казаться необдуманным. Всего лишь попытка избежать новых страданий, последний толчок к решительным действиям. Кухня остается безучастной, молчаливой свидетельницей происшедшего. Но по-своему преданной хозяйке, которая только что ее покинула. Безмолвствует отодвинутый от стола стул. Немое молчание хранит и тарелка, на которой лежит недоеденный бутерброд с выдержанным чеддером и кусочек соленого рождественского огурчика (восьмимесячной давности).

Мужчина зовет ее по имени и, не дожидаясь приглашения, толкает дверь, ведущую из коридора на кухню. Зачем ему приглашение, если и во входную дверь он тоже вошел без стука?

Пыхтя и отдуваясь, он идет прямо к холодильнику, затем замечает оставленный на столе ежедневник и принимается бесцеремонно листать его страницы.

Но и ежедневник не выдает свою хозяйку. В нем имеются лишь записи о приходских собраниях, репетициях хора и запланированном посещении местного сада вместе с ее куратом[1] – свидетельства кажущейся беспорочной жизни. Может, что-то такое таится в почерке? Да нет, написано аккуратно, четко и ясно, если не считать резкого излома в буквах «S», которым они будто бы стремятся разрушить четкий порядок прочих букв в строке.

На противоположной стене мужчина замечает приоткрытую дверь черного хода, ведущую в сад (ее не помешало бы чем-нибудь подпереть). Дверь застыла в этом полуоткрытом-полузакрытом положении, будто в ожидании чего-то или кого-то. Как и вся кухня.

И вдруг дверь очень медленно поворачивается на петлях и с тихим щелчком закрывается.

* * *

В девяноста милях от этого места, в переулке на севере Лондона, открывается другая дверь. Скопившаяся у входа почта отползает в сторону, приветственно брякает надтреснутый колокольчик. Первым через порог перелетает одинокий осенний лист. Его забросило сюда порывом ветра, типичного для позднего августа, и, кружась, лист опускается вниз, принося с собой тепло и терпкий запах осени. За его полетом в тихом полумраке магазина наблюдает женщина. Осень для нее всегда была временем новых начал, связанных с трепетом предвкушения новеньких туфелек, цветных мелков и пеналов, знакомых ей с детства.

Теперь же голова ее занята только мыслями о конце.

Глава 1

Не на своем месте

Джо наклоняется, чтобы забрать почту, а заодно подбирает и замерший на полу лист. Он лежит на ее раскрытой ладони, словно вырезанная из цветной бумаги рыбка, предсказывающая судьбу, – в детстве они часто забавлялись этой игрушкой. Лист дрожит, потом опять замирает. Джо хочется спросить его, не означает ли это, что когда-нибудь в будущем она вновь будет счастлива? Ей хочется, чтобы эта золотистая «рыбка» заверила ее, что Джеймс думает о ней, Джо, так же часто, как и она о нем. В такие вот минуты, неторопливо складывающиеся в часы, так хочется верить, что если и ему ее не хватает, значит между ними существует некая связь. Тоненькая ниточка надежды, которую можно было бы намотать на мизинец, а потом осторожно потянуть на себя. Джо осторожно смыкает пальцы вокруг хрупкой субстанции листочка, укутывая его в кокон своей ладони, и, сунув почту под мышку, открывает дверь пошире.

Она ступает внутрь, колесики ее чемодана ритмично постукивают по плитке, которой выложен вход в магазин ее дяди Уилбура. Это крохотное помещение, размерами не больше вытянутого в длину кухонного шкафа, где прежде продавалось все для кройки и шитья. Вот уже пятьдесят два года оно служит дяде и магазином, и домом.

Оглядевшись, Джо не замечает никаких изменений. Из этого узенького помещения одна дверь ведет в коридорчик, прямо от двери сворачивающий налево и идущий вдоль задней стены магазина (из него через арочный проход можно попасть на маленькую кухоньку, в туалет и на лестницу, ведущую наверх, в жилые помещения). Второй узкий проход делает круг и возвращается туда, где сейчас стоит Джо. Вот и все, что имеется в магазинчике дяди, если не считать небольшого пространства при входе, где под прямым углом к окну расположился старомодный дубовый прилавок со стеклянным верхом. Прежде, как представляется Джо, в нем выставлялись образцы носовых платков или перчаток. Теперь же на нем разложены перьевые ручки, а ряд широких ящиков наполнен огромными листами бумаги – это то, чем торгует дядя Уилбур.

«Всему свое место, и все на своем месте».

Джо словно слышит в голове голос дяди Уилбура и, оглядывая магазин, замечает, что все здесь остается верным этому излюбленному его принципу. Разве что товара на полках чуть меньше, чем в былые времена, но всюду царят чистота и порядок, все лежит на своих местах.

Только вот сам дядя сейчас где-то за много миль от своего дома.

За много миль от нее самой.

Джо бросает быстрый взгляд на пространство между стойкой и стенкой, где на деревянном шесте висят связанные веревочкой коричневые бумажные пакеты. В эти пакеты чудесным образом помещалось все, что продавал дядя Уилбур, – от нескольких гвоздей с шурупами (чтобы они ненароком не выпали, верхнюю часть пакета необходимо было свернуть несколько раз) до длинной металлической пилы с блестящими зубьями.

А вот и ее потайное место, где в детстве Джо играла в почту («Всему свое место, и все на своем месте»). Стоя за прилавком и закрывая ее от посторонних глаз, дядя делал вид, что понимает: страшно занятая начальница почтового отделения остро нуждается в канцелярских принадлежностях. Какую огромную радость Джо испытывала, когда дядя подзывал ее к себе и вручал коричневый бумажный пакет, в котором лежали какие-то совершенно загадочные предметы. Внутри мог находиться блокнот без обложки или стопка товарных чеков с проложенной между листами истертой копиркой. Дядя Уилбур говорил тогда (что еще важнее, то же самое говорила миссис Уотсон-Тофт, его бухгалтерша с убийственным взглядом), что отдает ей исключительно «подпорченный товар». Но когда Джо немного подросла, она стала подозревать, что дядя, заметив вожделенный взгляд своей маленькой племянницы на новую партию товарных чеков, нарочно портил копирку, проводя по ней плоской стороной ногтя.

Джо поднимает голову и видит на стене позади прилавка пришпиленный к доске для заметок квадратный календарь. И больше ничего. И хотя на дворе давно стоит август, календарь открыт на июле. Интересно, зачем ее дяде понадобилась эта доска, – кажется, прежде никакой доски здесь не было.

Джо кладет неразобранную почту с осенним листом на прилавок и катит свой чемодан в дальнюю часть магазина, туда, где находится ведущая наверх лестница. На площадке второго этажа перед ней открывается дверь со стеклянной вставкой, пропуская женщину в небольшую прихожую. Под крючками для верхней одежды стоит низенькая скамеечка; на одном из крючков до сих пор еще висит дядино темно-серое зимнее пальто.

Здесь же находится дверь в ванную комнату. Это ветхое помещение с безупречно белыми стенами, обогреваемое небольшим и слабеньким воздухонагревателем. Пользоваться этой ванной Джо не горит желанием. Она знает по личному опыту: даже если ванна наполнена горячей водой, внешняя ее сторона по-прежнему холодна как лед.

Из прихожей можно попасть в гостиную, за которой находится кухня. В обоих помещениях есть окна с подъемными рамами, выходящие в переулок. Напротив одного из окон находятся две двери, ведущие в спальные комнаты. Джо секунду колеблется, не зная, в какой из них ей было бы лучше расположиться: в дядиной спальне или в каморке, где она спала, когда гостила тут летом, будучи совсем маленькой. Она открывает дверь в небольшую спаленку и вскоре уже вываливает из своего чемодана в кресло почти всю одежду. То, что она ищет, лежит где-то в самом низу.

Женщина достает темно-синий, сшитый из жесткой, как картон, ткани джинсовый комбинезон. Джо внимательно разглядывает его, словно не понимает, зачем было брать эту вещь с собой. Комбинезон забыла ее лучшая подруга Люси после того, как однажды вечером возникла на пороге дома Джо, – с тех пор прошло уже, наверное, несколько месяцев. Настоящий винтаж из пятидесятых, с широкими штанинами. Люси обожает винтаж. Она любила его всегда: и будучи подростком, и сейчас, в возрасте тридцати восьми лет. Люси носит только те вещи, что ей удалось вымолить у своих бабушек и у бабушек Джо. В своей любви к канцелярщине и остро заточенным карандашам Джо видится отголосок этого странноватого отношения своей подруги к прошлому. Это то, что притягивает обеих женщин друг к другу. Их сердца бились в унисон еще в начальной школе, они всегда шагали рука об руку, – может быть, именно поэтому им частенько удавалось выигрывать ежегодные забеги на трех ногах[2].

Джо садится на кровать, прижимая к груди этот джинсовый комбинезон. Что теперь? Ей кажется, что, если бы ей с Люси снова связали ноги, бежать в одном ритме у них бы уже не вышло. Их пути разошлись, но Джо никак не могла понять, что стало причиной разрыва. Причин могло быть несколько, но, как ни сопоставляй и ни переставляй их местами – например, наличие собственного мнения у Джо, а также наличие собственного мнения у Люси, – остается непонятным, почему же все-таки их отношения разладились. Теперь подруги лишь время от времени обмениваются текстовыми сообщениями, и всякий раз между ними возникают какие-то разногласия. При этом Джо никак не может ясно для себя сформулировать, из-за чего они возникают и почему. Она просто уверена: если бы им с Люси снова пришлось участвовать в забеге на трех ногах, они бы не то что не выиграли эту гонку, но прямо на старте плюхнулись бы лицом в грязь.

Джо еще раз рассеянным взглядом окидывает крохотную спаленку и постепенно осознает, что комната очень чистая. Пора уже разложить свои вещи по ящикам комода («Всему свое место, и все на своем месте»). Много времени это не займет. И правда, не проходит и десяти минут, как все уже убрано, а пустой чемодан занял свое место под односпальной кроватью.

Остается только одна вещь, которую ни распаковать, ни спрятать. В этом нет нужды. Увы, ее не запихнешь в дальний угол комода. Как бы этого ни хотелось.

Ее разбитое сердце навсегда останется с ней, где бы она ни находилась, и Джо прекрасно это понимает. Об этом позаботился Джеймс, когда бросил ее четыре месяца назад.

Глава 2

А вот я верю

Джо сидит на высоком табурете за дубовым прилавком, периодически поглядывая на небо – точнее, на его клочок, который становится виден, стоит только сильно наклониться вперед. На этом табурете женщина восседает уже целых шесть недель. Отсюда она присматривает за магазином и наблюдает за пешеходами, прерывистыми потоками струящимися по переулку. Время от времени Джо бросает взгляд на свой клочок неба в окне в надежде на какие-нибудь изменения. Небо сегодня тревожно-серое, а кирпичная кладка стены напротив блестит от дождя. Октябрь вступает в свои права.

Но какой бы ни была сегодня погода, этот клочок неба странным образом несет ее душе покой и умиротворение. Джо знает, что и за переулком (который начинается между парикмахерской и кафе) такое же небо нависает и над куда бо́льшим миром, где шумит широкая Хайгейт-стрит со своими магазинами и ресторанами. Пестрая смесь соблазнительного и практичного – кое-где и то и другое удачно сочетаются в одном заведении. Например, в оклеенном старыми газетами магазине, где продаются ножи с рукоятками из вишневого дерева и фигурными стальными лезвиями, или, скажем, в галантерейной лавке, на дверях которой висит венок из лент цвета осенних фруктов.

Дальше, уже за Хай-стрит, если подняться наверх и свернуть влево, можно попасть на просторы Хэмпстедской Пустоши. Над ландшафтом этого отчасти парка, отчасти сада, а отчасти дикого леса простирается то же самое небо, которое Джо видно со своего табурета. Приятно сознавать, что этот большой мир находится где-то рядом, а кусочек небесного свода, ограниченный стеной и крышей, дает возможность четко определить ее место в большом городе, который для Джо является миром чужим и чуждым.

Женщина не раз пыталась представить себе это же небо, распростершееся огромной, величаво колышущейся простыней или скатертью над ее старым домом – небольшим коттеджем на окраине деревни в Нортумберленде. Но там небеса совсем другие. Гораздо шире и выше, куда более величественные в своих переменчивых состояниях. Нет, даже представить себе, что она видит кусочек родных небес, ей не по силам.

Впрочем, и нужды в кусочке никогда не было. Достаточно только выйти к холмам – и любуйся на все небо целиком сколько хочешь.

Сегодня, как и всегда, на Джо джинсовый комбинезон Люси. Носить винтажные вещи – не совсем в стиле Джо (правда, каков, собственно, ее стиль, женщина и сама не очень-то понимает), но ей кажется, что надевать не свою одежду в этой ее нынешней не своей жизни вполне уместно. Джо влезает в комбинезон каждое утро, надевая под него разные джемперы: то зеленый, то оранжевый, то желтый, то красный – в зависимости от погоды, ее собственного настроения и свежести означенных джемперов. Иногда ей кажется, что в этом комбинезоне она похожа на светофор, незыблемый и недвижимый, лишь меняющийся в цвете, в то время как жизнь медленно проносится мимо. Высокая талия комбинезона плотно облегает ее грудь там, где бьется сердце, жаждущее общения с любимой подругой.

С тех пор как Джо перебралась в Лондон, она не раз пыталась писать Люси более регулярно, но всякий раз с трудом подыскивала для подруги нужные слова. Те же, что постоянно вертелись в голове, относились к последнему разговору двух женщин перед отъездом Джо. Она всегда знала, что Люси испытывает неприязнь к Джеймсу, но до этого самого разговора и не догадывалась, насколько сильно это чувство. Джо понимала, что вспышку ярости лучшей подруги, несомненно, спровоцировало подавленное состояние самой Джо. Вот только она все еще никак не могла понять, с чего это Люси решила, будто Джо захочет услышать все ею сказанное, да и вообще: как эти обидные слова могли утешить несчастную и поднять ей настроение? Особенно сейчас, пока у Джо еще остается тоненькая ниточка надежды, о которой она ни словом не обмолвилась Люси. И теперь сама задумалась: а нужно ли было? Не эта ли надежда так взбесила Люси?

А Джеймс? Джо тратит слишком много времени и сил на то, чтобы не написать и ему. Это дается ей с огромным трудом. В итоге она пишет ему сообщения, но тут же их удаляет. Нажать на кнопку «отправить» ей мешает только одно – мысль о том, что телефон сначала попадет в руки этой его новой подружки, Никиии, и та все прочтет. Вспоминать о своей прежней коллеге по работе по имени Ники и при этом не реветь Джо до сих пор не может. Вместе они проработали совсем недолго, но она все еще отлично помнит ее вечные жалобы и нытье.

Джо бросает взгляд на небольшой квадратный календарь – единственную вещь, пришпиленную к большой доске для заметок у нее за спиной. В конце каждого дня она зачеркивает очередную дату. Иногда Джо делает это задолго до окончания дня, будто хочет подстегнуть нерасторопное время.

Прошло уже шесть недель с тех пор, как дядя Уилбур перебрался (временно) в дом престарелых, чтобы отдохнуть и поправить здоровье. Это место находится неподалеку от дома родителей Джо, и почти каждый день дядю навещает родная сестра – мама Джо. То, что сначала казалось небольшим расстройством, которое ее мама называла «мерзкой напастью», на деле обернулось чем-то посерьезнее. И теперь врачи делают все возможное, чтобы справиться с прогрессирующим развитием деменции. Однако мама продолжает уверять свою дочь в том, что дядя Уилбур чувствует себя гораздо лучше и в ближайшем будущем сможет вернуться в свою квартиру и в свой магазинчик.

Папа говорит с дочерью по телефону нечасто, в отличие от своей куда более разговорчивой супруги.

Если же трубку поднимает именно он, то всегда лишь тихонько советует Джо:

– Просто дай своей матери время.

Именно это Джо и пытается делать.

На исходе утра внимание женщины обращается к появившейся в магазине одинокой покупательнице: та остановилась возле витрины со скотчем для посылок и рулонами коричневой бумаги. Джо уже хочет предложить свою помощь, как вдруг в магазин входит еще одна клиентка.

Та, что вошла первой, – очень высокого роста, вторая же – маленькая и пухленькая. Разглядывая товар, та, что поменьше ростом, заслоняет собой ту, что повыше, и начинает казаться, будто у покупательницы не одна, а две головы, что растут одна из другой. Еще секунда, и на губах Джо заиграет улыбка.

Первая посетительница отодвигается в сторону, и забавный мираж исчезает. Вскоре незнакомка приближается к прилавку.

Пауза.

Джо смотрит выжидающе и, как ей хочется надеяться, с любезным выражением лица.

Посетительница глядит куда-то вниз и хмурится.

– Ну, скажите мне, – говорит она, – кто в наши дни будет писать перьевыми ручками?

Эти слова незнакомка проговаривает с хладнокровной уверенностью. Но похоже, совсем не желает показаться грубой и вряд ли пытается намекнуть, будто бы Джо – полная бестолочь, раз сидит тут и продает перьевые ручки. Похоже, здесь вовсе нет никакой связи: она, покупательница, стоит по одну сторону небольшого деревянного прилавка, а Джо, помощница продавца, – по другую, и между ними под стеклом прилавка выставлены на продажу самые разные перьевые ручки.

– Дело в том, что мы теперь уже больше не пишем от руки, так ведь? – Женщина поднимает голову и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Забытое искусство письма.

Джо уже приходилось выслушивать подобные мнения. Она очень хотела бы возразить этой покупательнице: «Почему же? Я, например, все еще пишу от руки. Причем именно перьевой ручкой». Но Джо знает, что лишь впустую сотрясет воздух.

Стоящая перед ней высокая незнакомка с недовольным видом морщит лоб. Она явно сомневается в том, что Джо находится на своем месте (впрочем, и сама Джо сомневается в этом же), и снова заводит речь о письме:

– В нынешних школах детей вообще не учат писать.

Джо становится интересно, чем эта женщина зарабатывает себе на жизнь. Стройная, опрятная и строгая. Возможно, фармацевт? Или стоматолог?

– В смысле, какой от этого добра толк, если мы все теперь общаемся только по электронной почте или в социальных сетях?

Интересно, что бы подумала эта женщина, если бы Джо пришла к ней на прием и заявила: «Что ж, похоже, у вас не все дома, раз вы добровольно тратите свое драгоценное время на то, чтобы копаться в чужих ртах». Но нет, вряд ли она когда-нибудь скажет нечто подобное. Да еще в лицо женщине со сверлом в руке.

Джо бросает взгляд на низкорослую покупательницу в длинном, чуть не до пят, дождевике, терпеливо ждущую своей очереди, и в знак признательности едва заметно кивает ей. А та в ответ вскидывает брови и закатывает глаза, от чего Джо чуть не прыскает от смеха.

«Стоматолог» делает неопределенный жест в сторону задней части магазина.

– Нет, вы скажите, какой от всего этого толк? – повторяет она.

– Ну, мне кажется, кое-что… – начинает Джо.

Но «стоматолог», видно, пришла в магазин вовсе не затем, чтобы выслушивать, что именно кажется Джо.

– Это просто ужас какой-то… как быстро все вокруг меняется, – размышляет высокая покупательница вслух.

Джо отводит глаза и смотрит на вторую незнакомку, ждущую своей очереди. Выражение ее открытого, кроткого лица совершенно невозмутимо; это женщина средних лет, мышиного цвета волосы убраны под шляпу, намокшую от дождя. И вдруг незнакомка подмигивает Джо.

От этого мимолетного жеста Джо внезапно окатывает волной душевной теплоты. И в голову тут же закрадывается мысль: может быть, они с этой незнакомкой где-то уже встречались?..

– Эти современные дети… уже даже и не знают, как правильно держать в руке карандаш или ручку, – продолжает «стоматолог», и снова это не вопрос, а язвительное замечание в сторону Джо, будто именно последняя виновата в происходящем с современными детьми.

Джо хочется ответить «стоматологу» не менее язвительно, но она сдерживается и проигрывает диалог у себя в голове: «А у вас есть дети? Они когда-нибудь видели, чтобы вы сами что-нибудь писали от руки… письмо, например? Или список покупок в магазине?» Впрочем, Джо понимает, что говорить подобные вещи совершенно бессмысленно. В доме, где проживает ее старший брат с семьей, есть только одна-единственная книжка (если не считать каталогов сельскохозяйственных выставок и руководств по управлению тракторами), а невестка то и дело жалуется на своих близнецов, которые ни разу в жизни не держали в руках книги.

– Никак не могу заставить их почитать хоть что-нибудь. Видимо, книги – не то, что им интересно.

Джо не знает, что сказать, а потому, как и сейчас, в ответ просто молчит.

– Вы хотите купить что-то конкретное? – решается она наконец задать учтивый вопрос.

Джо снова бросает взгляд на женщину в дождевике, стараясь получше ее рассмотреть и извлечь из глубин памяти ответ на вопрос: почему она кажется такой знакомой? Но покупательница как раз в эту минуту отворачивается и смотрит сквозь оконное стекло в переулок. Мысли ее, судя по всему, витают где-то совсем далеко, за сотни миль от крошечного магазинчика в северной части Лондона. И до сырости и промозглости октября этой кажущейся такой знакомой женщине нет ровным счетом никакого дела.

Джо даже немного ей завидует.

– Скотч, пожалуйста, если, конечно, он у вас есть.

Джо достает из подсобки скотч, принимает оплату и желает «стоматологу» доброго дня, причем довольно приторным, на вкус Джо, голосочком.

Покупательница бросает на нее проницательный взгляд, словно подозревает в пожелании доброго дня скрытый сарказм. Судя по всему, только сейчас «стоматолог» в первый раз по-настоящему видит, кто стоит перед ней за прилавком. Ничем не примечательная серая мышка, выделяющаяся разве что – как надеется сама Джо – глазами. Женщина под сорок в джинсовом комбинезоне, надетом поверх желтого джемпера.

«Стоматолог» быстро поворачивается к Джо спиной. Проходя мимо полки с конвертами и листами почтовой бумаги, она проводит по ним ладонью. И, стоя на пороге магазина, небрежно бросает:

– И уж конечно, никто сегодня не пишет друг другу писем.

«Отчего же, я, например, пишу», – беззвучно отвечает Джо.

Говорить это вслух не стоит. Толку от этого не будет ни Джо, ни «стоматологу». Разумеется же, покупательница права. Умение писать совсем скоро станет ненужным навыком. Такова реальность. Джо может сколько угодно составлять всякие списки, посылать открытки и писать письма матери и дяде Уилбуру, сколько угодно получать удовольствие, слушая этот ни с чем не сравнимый скрип пера по бумаге, но хода истории ей не переломить. Можно сколько угодно утешаться общением в соцсетях с другими любителями канцелярщины, но Джо не похожа на активистку или диссидентку; она совсем не готова, как Кнуд Великий[3], тщетно противостоять неизбежному. И что она будет отстаивать? В конце концов, даже этот магазин ей не принадлежит.

Как и собственная жизнь. Эта неотвязная мысль вдруг закрадывается Джо в голову.

Но тут к прилавку подходит низкорослая покупательница в дождевике и протягивает деньги за пачку почтовых конвертов, что держит в руке.

– И никто сегодня больше не верит в Бога, – говорит она.

Джо в замешательстве смотрит на новую покупательницу.

Повисает молчание, женщина смотрит на Джо сверкающими глазами, на губах ее играет едва заметная улыбка.

– А вот я верю, – добавляет она.

Эти четыре маленьких слова будто бы заполняют собой все пространство между женщинами. Покупательница еще раз одаривает Джо малозаметной шутливой улыбкой, поворачивается и исчезает за дверью.

Глава 3

В черно-белом цвете

Джо остается только проводить странную покупательницу взглядом. Господи, зачем та произнесла эти четыре слова? И почему Джо кажется, что она где-то уже видела эту женщину?

Однако ответа на этот вопрос у Джо нет.

Тут ее внимание привлекает проходящая мимо витрины субтильная мужская фигура с телефоном в руке. Сосед Джо.

Магазин ее дяди – один из трех одинаковых магазинчиков, расположенных метрах в двадцати от входа в переулок. Сначала идет дядин магазинчик – едва сводящее концы с концами заведение, где продаются всякие инструменты и канцтовары. Впритык к нему – магазин оптики очень эффектного испанца по имени Ландо Ландайдас, того самого, который только что прошел мимо. Не минуло и недели после того, как Джо приступила к своим обязанностям в магазинчике дяди, а Ландо уже прибежал знакомиться. Опрятно одетый, на вид не больше сорока, с коротко стриженными темными волосами и седоватой эспаньолкой; в магазине дяди он купил розетку и точилку для карандашей – вещи, как показалось Джо, ему совершенно ненужные. Возможно, Джо стоило бы нанести ответный визит, но ей вроде бы не нужны очки, и она точно не хочет попусту тратить время Ландо.

Сразу за магазином оптики располагается тату-салон, о хозяине которого Джо известно лишь одно – его имя, Эрик. И узнала она его лишь потому, что однажды кто-то окликнул так мужчину. Каждое утро (где-то в половине одиннадцатого), пробегая мимо магазина дяди, Эрик весело улыбается Джо и машет рукой. Трудно сказать, какого он возраста, но лет тридцать, наверное, уже есть. В конце лета он ходил в черных шортах и оранжевых шлепанцах, и видно было, что ноги его почти сплошь покрыты татуировками звезд с полумесяцами. Теперь погода стоит прохладная, и Эрик носит джинсы с уггами[4], но руки его пока оголены и демонстрируют целый набор каких-то исполненных черными чернилами непонятных символов. Эрик носит короткую бородку, а на голове у него копна спутанных пепельно-светлых волос, поэтому Джо про себя окрестила его Эрик-викинг. Когда он переоделся в угги, Джо испытала глубокое удовлетворение от удачно подобранного прозвища. Они до сих пор еще ни разу не перекинулись и парой слов, но Эрик каждый раз машет ей рукой и каждый раз улыбается.

Джо считает странным отсутствие общения между тремя столь близкими соседями. Возможно, дело в том, что витрины их заведений выходят на кирпичную стену, и каждодневная рутина всех троих проходит как бы в некоей изоляции. Кроме того, Джо подозревает, что и Ландо, и Эрик-викинг намного более занятые люди, чем она сама. И для общения у них просто не хватает времени, судя по количеству посетителей, которые проходят мимо ее витрины в магазин оптики и тату-салон.

А еще у Джо возникает мысль, что острее всего чувствуешь нужду в новых друзьях именно тогда, когда меньше всего способен их заводить. Она, конечно, понимает всю иронию сложившейся ситуации, но это не добавляет женщине смелости, чтобы заглянуть в гости к соседям. Она вспоминает прочитанные ею статьи о том, какие именно шаги необходимо предпринять, чтобы завести новых друзей, переключиться на новые интересы – словом, начать новую жизнь. Но они лишь пробуждают в Джо чувство собственной несостоятельности, хотя теперь она осознает всю наивность подобных рекомендаций.

Размышления Джо прерывает громкий удар о витрину. Молодая женщина не вписалась в поворот и врезалась детской коляской в низкий подоконник. Она с виноватым видом поднимает руку и кричит сквозь окно:

– Простите!

Джо торопливо покидает свое место возле прилавка, чтобы успокоить прохожую: коляска лишь слегка поцарапала краску.

– Простите еще раз! – повторяет молодая мама, отводя коляску назад и разворачивая ее, чтобы снова не врезаться в витрину. – Я еще в этом деле совсем новичок, – смеется она. – В стоимость коляски, увы, не включили курсы управления ею.

Джо заглядывает в коляску и видит ребенка. Крохотный, спящий комочек остается в блаженном неведении о том, что его мама такой неумелый водитель. Джо хочется сказать, какая, мол, милая крошка, хотя это и не совсем так. Крошка какая-то совсем маленькая, помятая и вся в пятнах. Но, несмотря на это, Джо охватывает странное чувство… зависти. Ей бросается в глаза выражение лица молодой матери, когда та смотрит на своего младенчика, – у Джо даже дыхание перехватывает.

Но молодая мама не обращает никакого внимания на замешательство своей собеседницы.

– Понимаете, в последний раз я обращалась с коляской, когда катала в ней куклу, мне тогда было не больше шести, – весело продолжает она. – О, да у вас тут канцелярский магазин! – восклицает молодая мама, переведя взгляд с Джо на полки внутри магазина. – А у вас есть бланки пригласительных на крестины? Хотя мой Гай считает, что можно обойтись без пышной церемонии в церкви. Думаю, он прав. Нам хватило хлопот и со свадьбой. У него все родственники католики, а мою маму это не волнует. Кажется, и его родителей тоже, но вот бабушка обязательно заведется. Она нам такое устроила в день свадьбы…

В голове Джо одновременно мелькают две мысли, которые отвлекают ее от собственных болезненных переживаний. Во-первых, эта молодая женщина говорит то же самое практически теми же словами, что и подруги Джо, у которых недавно появились дети, – по-видимому, долгое пребывание наедине с собой дает о себе знать. А во-вторых, что гораздо важнее, Джо наконец-то понимает, кто была та женщина, что толковала в магазине о Боге.

– Простите, – сконфуженно отвечает Джо, – но таких бланков у нас нет.

Ее так и подмывает кое о чем сообщить своей новой знакомой – «Ни за что не догадаетесь, кому я только что продала пачку конвертов!», – но Джо берет себя в руки.

Молодая мама улыбается и кивает, после чего продолжает свой рассеянно-неустойчивый путь по переулку, а Джо возвращается в магазин.

Теперь она уверена в том, что не ошиблась.

Во-первых, замечание той женщины насчет Бога.

Во-вторых, черно-белая фотография. На которой одета она отнюдь не в плащ-дождевик. А в традиционный наряд служительницы церкви. Теперь Джо уже не сомневается. Эта мысль пришла ей в голову сразу, как только она услышала про крестины и свадьбу с венчанием.

Пачку конвертов она только что продала женщине, прозванной Беглянкой-викарием.

Джо немедленно достает телефон, чтобы проверить свои догадки в поисковике.

«Беглянка-викарий» – так некий журналист озаглавил свою статью об исчезновении женщины-викария из одного сельского прихода. Джо впервые прочла об этой истории, когда сидела в кафе на углу и листала свежую газету. Статья была опубликована далеко не на первой полосе.

Исчезновение этой женщины чем-то напоминало историю судна «Мария Целеста»[5]: отодвинутый от стола стул, недоеденная еда. Обнаружил пропажу церковный староста и тут же поднял тревогу. Никаких признаков насильственного вторжения обнаружено не было, дверь черного хода была распахнута настежь. Машина оставлена возле дома. Прихожане, как было сказано в статье, «пребывали в сумятице». Джо еще обратила внимание на странность данного выражения: разве так кто-нибудь сейчас говорит? Да и говорил ли хоть когда-нибудь?.. Она помнит из статьи, что о викарии «невозможно было сказать ни единого худого слова». Данное утверждение, по мнению Джо, почти никак не характеризовало эту женщину, которая – теперь она совершенно в этом уверена – недавно посетила ее магазин.

Размышляя о статье, Джо сомневается в том, что вспомнила бы о ней, если бы на следующий день не прочитала о сбежавшем викарии в новостной ленте на телефоне. На фоне настоящего цунами других новостей эта история казалась лишь мелкой рябью. Джо вряд ли вообще обратила бы внимание на громкий заголовок, если бы не странное чувство общности с беглянкой. Интересно, расскажи она о сбежавшем викарии той неумехе с детской коляской, поняла бы молодая мать, о чем или о ком идет речь?

Вопрос, однако, был в другом: стоит ли Джо что-либо предпринять? Рассказать кому-нибудь о случившемся? Знает ли кто-нибудь о том, что эта женщина-викарий жива и здорова?

Через стекло витрины Джо смотрит на кирпичную кладку дома напротив. Впрочем, ее ли это дело? Беглянка-викарий во плоти явилась к ней в магазин и купила пачку конвертов. А не стояла на краю моста в попытке свести счеты с жизнью.

Джо снова берет в руки телефон и открывает еще несколько ссылок. Сбежавшая женщина-викарий (которую зовут Руфь Гамильтон) до сих пор не связалась ни с одним из своих многочисленных родственников… которые вроде как живут в Глазго. В еще одной, довольно пространной статье в «Уорвикширской газете» о Руфи, разведенном викарии пятидесяти семи лет, говорится следующее: в ее приход входят одна большая и несколько маленьких деревушек в окрестностях города Рагби. Статью сопровождают несколько фотографий: на одной Руфь стоит рядом с витриной для тортов на каком-то деревенском празднике, на другой – женщина запечатлена возле церкви в окружении толпы детей и животных. На обоих снимках Руфь улыбается.

Джо увеличивает на экране изображения. Ну да, это определенно та самая женщина, которая заходила к ней в магазин. Интересно, как давно были сделаны эти фотографии? Покупательница выглядела старше, казалась более измотанной. Но может быть, теперь, когда Джо уверена, что эта женщина – та самая Беглянка-викарий, ей это просто кажется? Джо еще раз внимательно рассматривает экран своего телефона, словно пытаясь найти подсказку: почему все-таки эта женщина вдруг взяла и покинула свой кажущийся идиллическим приход? У нее очень приятное, открытое лицо с широкими бровями. Джо хотела бы, чтобы именно такой викарий провел их с Джеймсом свадебную церемонию.

Ага, вот он опять. Тот шип, что так больно жалит. И как раз в ту минуту, когда Джо удалось немного успокоиться и не думать о Джеймсе целый час кряду. Ох, Джо отлично понимает: стоит только этому шипу вонзиться, никакая другая, более здравая мысль не сможет его вынуть, он будет лишь погружаться все глубже и глубже в ее плоть.

Сделав над собой огромное усилие, Джо старается сосредоточиться на мыслях о сбежавшем викарии. Она снова внимательно вглядывается в лицо на фотографии, пытаясь найти какую-то подсказку. Интересно, встретятся ли они вновь? Если да, найдет ли Джо в себе силы сказать хоть пару слов преподобной Руфи Гамильтон?

Глава 4

Человек по имени Малкольм

Спустя час, в течение которого она то и дело мысленно возвращалась к истории о сбежавшем викарии, Джо приступает к своей рутине – ежедневному переучету товаров. Этот обыденный ритуал, как и созерцание отмеренного ей клочка небесного свода, приносит женщине чувство умиротворения. Он стал для нее жизненно важной, хотя и необязательной частью дня.

Дела в магазинчике идут ни шатко ни валко – бывают дни, когда сюда заглядывает не больше дюжины покупателей, – поэтому, если честно, столь часто перепроверять запасы товара нужды нет. Тем более что всегда можно посчитать остатки с помощью подключенного к кассе компьютера, на который дядя Уилбур в свое время потратил кучу денег. Наверняка он надеялся произвести революцию в продажах канцтоваров. Но, увы, этого не случилось. Зато случилось кое-что другое: менее чем в миле от его дома открылся огромный магазин строительных и хозяйственных товаров. Вот уже более пятидесяти лет дядя строил свой бизнес вокруг продажи канцтоваров, ручных инструментов и разного рода фурнитуры. А с открытием супермаркета все больше места на полках его магазинчика стали занимать именно канцелярские товары, в основном функциональные, отвечающие практическому складу ума хозяина магазина.

Переучет имеющегося товара Джо начинает с беглого осмотра нескольких полок с остатками фурнитуры. В тщательной проверке этих никак не связанных между собой предметов особой нужды нет, хватает мимолетного взгляда и кивка, – мол, тут все и так понятно: шурупы лежат рядом с крючками для развески картин, гвозди – рядом с пластмассовыми мисками для мытья посуды, разного рода щетки – рядом с удлинителями. Все разложено аккуратно, каждый товар занимает свое, отдельное место, но этот порядок не может скрыть простой и несомненной истины: предметы, собранные здесь, представляют собой коллекцию, мягко говоря, пеструю.

Джо поскорей переходит к полке с писчей бумагой. Здесь блокноты белой и голубой бумаги лежат вместе с пачками подходящих для них конвертов. Когда дядя еще только открывал свой магазинчик, эти, ныне почти вышедшие из употребления, канцелярские материалы смотрелись вполне на своем месте. Пролистывая первый попавшийся под руку блокнот, Джо останавливается, проводит пальцем по пустым строчкам, гладит ладонью единственный лист промокательной бумаги. Ей вдруг приходят в голову слова «стоматолога»: «Ну кто в наши дни будет писать перьевыми ручками?», «И уж конечно, никто сегодня не пишет друг другу писем».

Рука Джо на мгновение замирает над стопкой конвертов, как раз тех, что купила у нее Беглянка-викарий. Что ж, хотя бы одна женщина явно пишет кому-то письма…

Отбросив эти мысли, Джо идет дальше, к полке с тетрадями, и с удовольствием смотрит на их обложки, под которыми скрыты девственно-чистые листы бумаги. Тут есть большие тетради в толстых обложках, тетради поменьше, в черных обложках и на пружине, прописи ярких цветов и с детства любимые Джо стопки товарных чеков с нетронутыми листами синей копирки. Дальше идут штемпельные подушечки и печати.

Мелькнувшее в голове воспоминание вызывает на губах Джо непритворную улыбку. Лучший рождественский подарок – если не считать сережек с бриллиантами, которые Джеймс подарил ей на их последний совместный праздник, – это штамп с датером, который десятилетней Джо подарил дядя Уилбур. На нем имелись слова «Оплачено» и «Долг», а также циферки, которыми, вращая колесики, можно было набрать дату. После чего нужно было приложить штамп к подушечке, пропитанной красными чернилами. А потом крепко прижать его к товарному чеку – первому в стопке – и услышать изумительный по прелести щелчок.

Джо задерживается возле полки с карандашами, берет стержень твердостью 2В и принимается катать его, словно дорогую сигару, между большим и указательным пальцем. Ровно в эту минуту открывается дверь в магазин.

– Малкольм! – восклицает Джо, с радостью поворачиваясь лицом к новому посетителю.

Малкольм был ее самым первым клиентом. Войдя в магазин, он прежде всего неторопливо и учтиво представился. Сказав «будем знакомы», мужчина назвал свое имя – Малкольм Басвелл – и сообщил, что живет в нескольких минутах ходьбы от магазина. Общаются они с Малкольмом довольно редко, но со своего табурета за прилавком Джо частенько наблюдает через стекло витрины его высокую и грузную фигуру. Глядя, как мужчина, размашисто переставляя длинные ноги и широко размахивая руками, шагает по переулку, Джо всегда улыбается. Своим видом Малкольм напоминает ей Большого и Доброго Великана, героя одноименной книги Роальда Даля. Возможно, уши Малкольма вовсе не такие огромные, как у БДВ, зато нос у него крючковатый, а выражение лица такое же, весьма доброжелательное.

– А-а, добрый день, – говорит Малкольм и тут же поворачивается к выставленным на полках тетрадям.

Джо привыкла к такому его поведению. Почти каждую неделю Малкольм покупает у нее новую тетрадь. Дело в том, что он пишет книгу. Пока еще Малкольм не рассказал Джо, о чем именно его книга, да и вообще не слишком расположен беседовать с ней на эту тему. Женщина уже пробовала деликатно порасспрашивать его, а также вовлечь в разговор о прочитанных книгах, но ответы мужчины всегда уклончивы и неопределенны, а настаивать Джо не хочет.

Однако ей удалось выяснить, что Малкольм с юных лет живет неподалеку от вересковой пустоши и что до выхода на пенсию работал экспертом налоговой службы (это Джо нисколько не удивило: Малкольм всегда одевается строго, любит серый цвет, и даже его повседневная одежда удивительно напоминает деловой костюм). Специализировался на завещаниях. Интересуется местной историей и литературой. После смерти матери продолжает жить в их небольшом домике. Всю эту информацию Джо выудила у Малкольма по частям. Разговаривает он с ней вежливо и суховато, и всегда только после того, как завершится операция по приобретению очередной тетради.

Джо вдруг ловит себя на мысли о том, что так же дозированно рассказывает Малкольму о себе. Чисто из вежливости, ведь мужчина так же учтиво ведет себя и с другими покупателями: придерживает для них дверь и с легким наклоном своей длинной и узкой головы пропускает их вперед себя. Джо успела уже рассказать Малкольму о том, что происходит из семьи фермеров: родственники со стороны мамы держат хозяйство в Озерном крае, а со стороны отца – в Северном Йоркшире. О том, что закончила университет в городе Бат, но работать вернулась на север, после того как несколько лет путешествовала по свету. О том, что жила она в деревеньке в Нортумберленде, а вот работала в штаб-квартире национального банка в Ньюкасле, но девять месяцев назад уволилась.

Объяснять Малкольму причины своего ухода с работы Джо не стала и не собирается делать это в будущем. Порой слова, которые женщина могла бы произнести, переполняют ей голову, но так и не находят выхода, словно не в силах преодолеть разделяющее их с мужчиной пространство:

«Видите ли, Малкольм, я просто была для него недостаточно хороша. И в конце концов, что бы я ни делала – а делала я все возможное (и даже больше), – это было не то, что ему нужно. Вот он и бросил меня, ушел к другой, помоложе и покрасивее. К этой самой Никиии. Уверена, друзья одобряют его выбор. А что до моих друзей? Что ж, его друзьями они так и не стали. Оказалось, что моя лучшая подруга Люси его просто ненавидит. А я-то и не догадывалась… Им с мужем, его зовут Санджив, пришлось уехать на несколько лет, по работе Санджива, а когда вернулись… ох… Тогда-то все и вскрылось. Я очень старалась, чтобы все были счастливы… очень, честное слово…»

И дальше по кругу.

Но сегодня, прежде чем начать этот внутренний монолог, Джо заполняет пустоту вопросом:

– Малкольм, может, вам чем-то помочь?

– Простите, Джоанна… Вы что-то сказали?

Малкольм всегда называет ее полным именем.

– Вам помочь? – повторяет Джо.

– Нет-нет, тут же нет ничего сложного. Новая неделя – новая тетрадь.

Может быть, Малкольм не книгу пишет, а просто ведет дневник? Но сдержанность мужчины не оставляет женщине никакого шанса задать ему этот вопрос.

– Ага, вот эта подойдет. А-пять, синяя, на пружине. Как раз то, что надо.

Малкольм кладет тетрадь на прилавок и достает кредитку.

И тут Джо вдруг вспоминает, что давно собиралась спросить его кое о чем.

– Малкольм, вы часто интересуетесь, как дела у дяди Уилбура. Я вот что хотела спросить: вы с ним были друзьями?

Дяде Уилбуру уже восемьдесят, но вряд ли он сильно старше Малкольма.

– Друзьями? Не сказал бы, но мы, бывало, сиживали с ним здесь вдвоем за чашечкой чаю.

До Джо вдруг доходит, что она ни разу так и не предложила Малкольму не то чтобы чашечки кофе или чаю, но даже присесть.

– И о чем вы разговаривали? – интересуется женщина.

– В основном о наших краях. О том, как тут все изменилось. А еще Уилбур очень любит шахматы, так что мы говорили о них и о шахматном клубе, в котором он состоит.

– А вы тоже член этого клуба?

– Нет-нет. Всякие клубы, общества… это не для меня.

Джо хочется спросить почему, но Малкольм предвосхищает ее вопрос.

– Сам не знаю, почему так, честное слово. Просто я никогда в жизни не был членом какого-либо общества. Ваш дядя, Джоанна, очень хороший человек. Передавайте ему от меня привет, – говорит он и после небольшой паузы с некоторой грустью добавляет: – Но нет, я бы не сказал, что мы с ним были друзьями. – Прежде чем покинуть магазин, Малкольм вновь обращается к Джо: – Думаю, я был бы совсем не прочь стать его другом.

Он ненадолго умолкает и потом продолжает, гораздо медленнее, с некоторой ноткой растерянного недоумения в голосе:

– Видите ли, было время, когда я ни с кем, кроме него, больше не разговаривал в течение многих недель.

Они глядят друг другу прямо в глаза, и между ними пробегает какая-то искорка.

Джо понимает, что в ее сочувствии Малкольм нисколько не нуждается. Как, впрочем, и она не нуждается в сочувствии с его стороны. И все же ей очень хочется сказать этому милому человеку что-нибудь доброе.

– А вот мне кажется, – говорит она, – что дядя Уилбур считает вас своим другом.

Малкольм медленно кивает в ответ, а затем вновь поворачивается к двери.

Джо обращает внимание на его лицо: несмотря на хмурые брови, оно несколько просветлело, а в глазах засиял лучик надежды.

Глава 5

Викинг по имени Эрик

С того дня, как магазин посетила Беглянка-викарий, прошла неделя. Больше она на горизонте не возникала (хотя Джо и надеялась на повторный визит), зато появился новый, неожиданный покупатель.

– Мне нужна какая-нибудь такая папка… Ну, понимаете, такая… как для портфолио, что ли… но чтоб не очень большая… А4… с пустыми файлами, – проговорил Эрик-викинг, махая руками в попытке объяснить, что именно ему нужно.

Джо не отвечает, и тогда молодой человек снова принимается чертить в воздухе прямо перед собой большой прямоугольник, словно разыгрывая перед женщиной шараду. Она прекрасно понимает, что именно ему нужно, такие папки есть в продаже, но Джо упорно продолжает молчать. Не в силах примириться с мыслью о том, что Эрик-викинг, оказывается, родом из Бирмингема.

На нем все те же угги, руки покрыты татуировками каких-то древних нордических символов. Белые волосы, голубые глаза. И бородка.

Но вот акцент носовой, явно мидлендский.

Джо так и подмывает воскликнуть: «А я-то думала, вы и вправду родом из страны викингов!» Но вместо этого она говорит нечто совсем другое:

– Я прекрасно понимаю, о чем вы.

Женщина выходит из-за прилавка, протискивается мимо него и направляется к нужной полке. Он еще и сложен как настоящий викинг.

– Вот, пожалуйста, – говорит Джо, возвращаясь с папкой формата А4, и кладет ее на прилавок. – Это для эскизов?

Эрик слегка смущается и принимается листать пустые папки-файлы.

– Ну, знаете, чтобы людям было из чего выбрать? – уточняет Джо.

– Простите? – Молодой человек поднимает голову и добавляет, прежде чем женщина успевает ответить: – Прекрасная папка, но нет ли у вас такой же с более яркой обложкой?

– К сожалению, у нас только черные.

– Ну ладно, ничего страшного. Думаю, обложку можно будет украсить наклейками. У вас, случайно, не продаются наклейки? – спрашивает Эрик, обводя магазин рассеянным взглядом.

– А какие именно наклейки вам нужны? – уточняет Джо неизвестно зачем.

Ведь в магазине из наклеек только клеевые точки и адресные ярлыки.

– Такие, чтобы понравились детям. Чтобы им было что полистать.

– Но разве можно делать татуировки детям?! – Слово не воробей, вылетит – не поймаешь, и, поскольку теперь назад дороги нет, Джо смущенно добавляет: – Это же противозаконно.

Эрик-викинг уж должен знать, что татуировку разрешается делать только с восемнадцати лет.

Молодой человек заливается смехом. И Джо понимает, что смеяться ему очень идет. Его смех кажется ей глубоким, насыщенным и раскатистым.

– Чем, по-вашему, я зарабатываю на жизнь? – спрашивает он.

– А вы разве не Эрик-викинг, мастер татуировок?

Молодой человек продолжает смеяться. Женщине представляется, что именно так мог бы хохотать морж, если бы ему повстречалась такая же дурочка, как она. Ну зачем она прямо в лицо назвала его этим прозвищем? Эрик перегибается через прилавок, хватает Джо за руку и принимается трясти ее в рукопожатии, не переставая радостно улыбаться.

– И чего это я раньше сюда, к вам, не заглянул? Это просто прекрасно. А как вас-то зовут, девушка, торгующая канцтоварами?

Он отпускает ее руку, делает шаг назад и окидывает Джо изучающим взглядом.

Женщина чувствует, как у нее встают дыбом волосы на загривке.

– Меня зовут Джо Сорсби, – произносит она со всем достоинством, которое ей удается собрать. – А это магазин моего дяди. Я здесь работаю временно, пока он…

У нее нет никакого желания рассказывать Эрику про дядины неприятности.

– Ах да. – Лицо молодого викинга вдруг становится серьезным. – Простите. Я в курсе, один его армейский друг рассказывал.

В голове Джо возникает образ старого солдата, сплошь покрытого татуировками.

Эрик по-прежнему продолжает улыбаться, словно Джо когда-то давно рассказала ему очень смешной анекдот и теперь он о нем вспомнил. Однако женщина не видит в ситуации ничего смешного. И слышит свой внутренний голос: «А ты, идиотка, еще прозвала его викингом».

– И все-таки мне уже давно следовало заглянуть к вам в гости. – Молодой человек произносит это так, будто разговаривает сам с собой. Словно отчитывает себя за этот проступок. – Мне нет прощения, – продолжает он, снова наклоняется к Джо, хватает ее руку и коротко, но очень крепко пожимает. – Эрик Св…

Уловить окончание его фамилии она не успевает. Начинается, кажется, с буквы «С», потом идет вроде «в», а может, и нет, и еще, кажется, там есть «дж».

– Очень приятно с вами познакомиться, Джо Сорсби, – заверяет ее Эрик.

– А как пишется ваша фамилия? – робко интересуется женщина.

– Это вам не поможет, все равно не выговорите, – снова смеется молодой человек. – Она исландская. Хотя вырос я в…

– Бирмингеме? – предполагает Джо.

– Нет, в Брайтоне.

– Понятно… – Хотя на самом деле ей ничего не понятно.

Эрик продолжает смеяться, тряся головой.

– Я вас обманул. Вы правы, я вырос в Бирмингеме. Прожил там восемнадцать лет. Вы также правы насчет… Боже, мой папа был бы от вас в восторге… наши предки много веков назад были викингами. Отец обожает рассказывать о наших корнях, когда выпьет.

– А я думала, что викинги вышли из Скандинавии.

– Эх, а вот в этом пункте папа бы с вами ни за что не согласился… А ведь вы так хорошо начали!

Он в притворном сожалении трясет головой с белокурыми лохмами.

Джо все еще никак не удается соотнести бирмингемский акцент с этим плотно сбитым, сплошь татуированным мускулистым телом.

– Мы с мамой все время пытаемся ему растолковать, что Исландия была заселена викингами, но его же не прошибешь. Он убежден в том, что викинги произошли именно оттуда, – продолжает Эрик, вновь покачивая головой. – Ну ладно, мне пора. Меня ждет клиент. Сколько с меня? – спрашивает он, похлопав по черной папке.

Джо называет сумму, Эрик расплачивается, а чек сует в задний карман джинсов. Берет свою папку и замечает витрину с перьевыми ручками.

– Ух ты, перьевые ручки! Их нельзя хранить под стеклом. Перьевыми ручками надо пользоваться, каждый день. Иначе им станет одиноко и будет казаться, что никто их не любит…

Молодой человек надолго умолкает, а женщине становится неловко. Эрик явно намекает на то, что и она сама, Джо, так же никем не любима. Ее беспокоит еще одно, менее определенное чувство.

Похоже, молодой человек хочет сказать что-то еще, о чем-то ее спросить, но вместо этого сует руку в карман черной рубашки с короткими рукавами и достает из него перьевую ручку. Цвета олова, короткую и толстую, с отливающим серебром зажимом. Джо поднимает глаза на своего собеседника в немом изумлении. А потом ей приходит в голову мысль: а чему тут удивляться? Ведь Эрик-викинг (выходит, она оказалась права, он по праву заслужил свое прозвище) и сам работает с чернилами.

Женщина собирается что-то сказать, но Эрик уже не смотрит на нее, он что-то пишет в небольшом блокноте, который извлек из того же кармана рубашки. После чего поднимает голову и с улыбкой смотрит на Джо.

– Ландо – вот кто работает с чернилами, а не я. В своем деле он очень хорош, – добавляет Эрик, бросив взгляд на свое предплечье.

– Так вы, значит…

Он вырывает из блокнота страничку и протягивает Джо.

– Эрик-оптик, – сообщает он и направляется к двери, но, открыв ее, оглядывается, не переставая улыбаться. – Но вы, конечно же, можете смело продолжать звать меня Эрик-викинг.

Джо смотрит на листочек бумаги в своей руке. На нем нарисован викинг в нелепо огромных очках. Женщина смеется, затем поднимает глаза на окно в переулок.

Но Эрика-оптика и след простыл.

Продолжая улыбаться, Джо прикалывает рисунок к доске для заметок, рядышком с календарем – теперь ему будет не так одиноко. В этот момент женщина осознает, что лицо ее как-то странно натянуто, но при этом ей не больно. Джо уже и забыла, когда смеялась в последний раз.

Глава 6

Мистер Джеймс Бекфорд и мисс Джо Сорсби

Накануне вечером, под влиянием своего первого за долгое время смеха, Джо написала Люси. Просто рассказала подруге про Эрика-викинга. Люси мгновенно откликнулась несколькими смеющимися смайликами. Это было так естественно, что тут же напомнило Джо о старых добрых временах.

Но этим утром женщине стало не до смеха. Только что приходил почтальон.

Он принес официальное письмо с уведомлением, ничего больше. Вероятно, какой-то старый счет, что по ошибке забыли оплатить. Однако внутри конверта обнаруживается записка от Джеймса – сумма, которую Джо ему задолжала. Без какого-либо дополнительного текста.

Тем не менее знакомый почерк пробуждает в груди женщины какие-то странные чувства. Она пытается с ними бороться, пытается взять себя в руки. Пришпилив письмо к доске для заметок – она подумает об этом позже, – Джо замечает возле почтового штемпеля мокрое пятно и понимает, что по ее щекам текут слезы.

С этими слезами всегда так: они застают тебя врасплох.

* * *

Если бы не слезы, Джо, возможно, не стала бы бросать работу в банке.

Женщина пряталась от всех в подсобке; съежившись на полу, она плакала навзрыд, и ее слезы оставляли мокрые следы на официальных бланках для писем, которыми уже давно никто не пользовался. Возможно, в том, что теперь она работала в магазине канцтоваров размером с ту подсобку, было что-то ироничное.

Однако плакать Джо начала не в подсобке – там ее никто не видел, – а в конференц-зале. Стоял апрель, ей позвонила мама и сказала, что очень переживает за дядю Уилбура. Он никак не может попасть в свой магазинчик и утверждает, будто оставил ключи в Озерном крае, – словом, несет какую-то чушь. Джо, конечно, встревожилась, но в тот момент она находилась на встрече, уйти с которой было никак нельзя. Основным докладчиком была не Джо – ей надо было только ответить на вопросы по базе данных, именно ею она и занималась в банке. А вот некоторым другим сотрудникам пришлось готовить презентацию.

Одним из этих сотрудников был Джеймс, ее парень, с которым они встречались вот уже шесть лет. Пока он рассказывал битком набитому залу о перспективах на текущий год, Джо сидела за столом, теребя бриллиантовую сережку в своем правом ухе. Эти сережки Джеймс подарил ей на Рождество, и она носила их почти каждый день. На презентации Джо думала только о том, как же Джеймс хорош: высокий и статный, в дорогой белой рубашке и темно-сером пиджаке. И оратор Джеймс прекрасный, всегда уверенный в себе. Впрочем, он имел на это право: со своей работой он справлялся блестяще. Все присутствующие внимательно его слушали, и вовсе не потому, что он говорил громко или был остроумен, а потому, что он говорил весьма дельные вещи. Джеймса все любили. И она в том числе.

Но любил ли он ее?

Джо понятия не имела, с чего вдруг в ее голове возник этот странный вопрос. Она сильнее сжала сережку пальчиками, будто хотела этим что-то доказать. Конечно же, он ее любит.

Однако Джо тут же вспомнился канун Рождества, и она вновь пережила то постыдное, сокрушительное разочарование, когда, открыв подаренную Джеймсом маленькую кожаную коробочку, увидела в ней не обручальное кольцо, а всего лишь крохотные бриллиантовые сережки. В ту минуту у нее недостало сил поднять на Джеймса глаза; женщина опустила голову и отчетливо прошептала:

– Ах, они такие красивые! – Тогда как сердце Джо кричало от боли: «Как ты мог так со мной поступить? Как ты мог? И это на глазах у моей семьи!»

Лишь час спустя она смогла украдкой посмотреть на свою мать, но заглянуть ей в глаза так и не решилась.

Сидя в конференц-зале, Джо сжимала все сильнее и сильнее несчастную сережку, пока вся ее боль не собралась в одной точке на большом пальце правой руки. «Джеймс меня любит, я это знаю, и когда-нибудь мы поженимся», – уговаривала себя женщина. Джо уже несколько лет готовилась к этому событию. Нет, она не собирала картинки в «Пинтересте», составляя из них мудборды. Просто время от времени в голове ее сами собой вдруг вспыхивали яркие картины: букет цветов у нее в руках, церковь, где они будут венчаться, место, где они проведут медовый месяц. Картинка за картинкой, которые в конечном итоге, словно поляроидные снимки, составили целую коллекцию мысленных образов их с Джеймсом совместной жизни.

Итак, она сидела в конференц-зале и размышляла о том, что подумают ее коллеги, если попросить их убрать со стола свои чашки с кофе и бутылки с минералкой и разложить перед ними свои воображаемые фотографии. Закивают ли они дружно и одобрительно головами, скажут ли что-то вроде: «Да-да, Джо, конечно. Мы всегда знали, что вы поженитесь»?

Она помнит, как взглянула на Джеймса, голос которого почти не слышала, и поняла, что больше всего хотела сказать ему только одно.

И в этот момент их глаза встретились, голос Джеймса на мгновение, которое длилось вечность, пресекся, и до Джо наконец дошло, что он никогда не сделает ей предложения. Что он ее больше не любит. Из глаз ее полились слезы, и женщина поняла, что никогда так и не скажет ему ту самую единственную вещь, что ей так хотелось ему поведать еще минуту назад: «Я хочу завести ребенка, Джеймс».

В помещении повисла неестественная тишина, но Джо не сознавала этого до тех пор, пока кто-то не коснулся ее руки, и женщина чуть не подпрыгнула. Потом до ее сознания дошло, что этот кто-то встал между ней и ее коллегами, застывшими словно в анабиозе. Джо помнит, как в голове мелькнула мысль: «Никогда бы не подумала, что Джемайма на такое способна». Джемайма, которая частенько язвила по поводу всех и вся и которая, судя по фотографиям в ее кабинете, любила собак гораздо больше, чем людей.

Сразу же от дверей конференц-зала, до которых ее проводила Джемайма, Джо бросилась в подсобку и заперлась изнутри.

* * *

– Джоанна… Джоанна!

Проходит несколько секунд, прежде чем Джо наконец осознает, что это Малкольм зовет ее по имени. Сама же она сидит к прилавку спиной, уставившись на приколотое к доске для заметок письмо.

– Простите, Малкольм. – Джо поворачивается лицом к посетителю.

– Джоанна… – Теперь в голосе Малкольма слышится озабоченность и легкий испуг.

Женщина понимает, что выражение лица, должно быть, выдало ее с головой.

– У вас что-то случилось? С дядей Уилбуром все хорошо?

Джо хочется ответить что-то вроде: «Не совсем, Малкольм; он часто стал забывать, что делал всего пять минут назад». Но вместо этого женщина отвечает, что с Уилбуром все в порядке, и, глядя в расстроенное лицо Малкольма, предлагает ему выпить чашечку чаю. Тот огорчается еще больше.

– С огромным удовольствием, Джоанна, но, увы, у меня назначена встреча в банке… насчет пенсии и прочих выплат, – заканчивает он. Беспокойство не сходит с его лица.

– Тогда в другой раз, – предлагает Джо, выдавив из себя улыбку.

Малкольм бросает взгляд на доску для заметок:

– Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? Хоть чем-нибудь?

Женщине так хочется сказать: «Не могли бы вы, пожалуйста, сделать так, чтобы Джеймс снова меня полюбил, чтобы он понял, какую страшную ошибку совершил».

Джо довольно часто проговаривает эти слова про себя, а иногда и вслух в тишине своей комнаты. Порой она даже верит, что такое и в самом деле может случиться.

Ей хочется, чтобы Малкольм растолковал, почему, спустя почти полгода, ей все еще так больно. Джо уверяет себя, что дело, наверное, в гордости, но это не вполне объясняет ту физическую боль, от которой женщина задыхается по ночам, когда, свернувшись клубочком в своей постели, пытается заснуть.

До сознания Джо вдруг доходит, что она так ничего и не ответила на сочувствие Малкольма. А ведь она просто обязана как-то отреагировать на его заботу.

– Просто я получила письмо, – наконец поясняет Джо, – точнее, счет от моего бывшего парня. Мы прожили вместе четыре года, потом расстались, и я уехала в Лондон. И теперь вот нахлынули воспоминания.

Малкольм понимающе кивает, будто разделяет чувства Джо.

– Мы встречались два года, прежде чем съехались, – добавляет она.

Джо и сама не очень-то понимает, зачем она это ему рассказывает. Чтобы подчеркнуть всю серьезность их с Джеймсом отношений? Всю их значимость?

– Думаю, расставание нам обоим далось нелегко. – Но Джо сомневается в правдивости своих слов. – Джеймса все любят, – добавляет она несколько невпопад, но ей очень не хочется, чтобы Малкольм считал Джеймса дурным человеком.

«Все, кроме Люси, – добавляет Джо про себя, – и Джемаймы». Которая спасла ее тогда, в конференц-зале. Более того, Джо готова поспорить, что Джемайме Джеймс никогда не нравился. Его чары никогда на нее не действовали.

– Конечно-конечно… – Малкольм прерывает размышления Джо очередным понимающим кивком. – И поэтому вы приехали в Лондон?

– Да, – признается Джо. – Я слышала, он стал встречаться с другой. Моей бывшей коллегой. – Она пытается выдавить из себя еще одну улыбку. – Поэтому я и сбежала.

– Нет-нет! – восклицает Малкольм, и Джо кажется, будто повторением слов он пытается проявить к ней двойную порцию сочувствия и понимания. – Вовсе нет, вовсе нет, вы приехали сюда, чтобы помочь своему любимому дяде. Я убежден в том, что и ваши родственники, и ваши друзья вовсе не думают, что вы сбежали. Я не сомневаюсь в том, что они по вам очень скучают.

– Ох, Малкольм, – вздыхает Джо.

Что еще она может сказать?

Глава 7

Серая мышка по имени Джо

Уже ближе к вечеру, сидя в дядином кресле (глубоком и удивительно уютном) возле газового камина, Джо мысленно вновь возвращается к разговору с Малкольмом. Да, она знает, что родственники по ней скучают (братья, может быть, и не очень, но родители наверняка), однако, когда женщина думает о своих друзьях, ей так не по себе, что даже тошно становится.

Это случилось не сразу. А происходило постепенно. Настолько постепенно, что Джо даже не заметила, когда именно все началось. Казалось, они с Джеймсом всегда все делали так, как того хотел Джеймс. Например, ездили только туда, куда хотелось съездить ему. Но с другой стороны, все, что он предлагал, ее вполне устраивало. Мыслил он здраво, а ссориться только из-за того, что ей взбрело в голову что-то другое, Джо не хотела. И вообще, нельзя все время думать только о себе. У Джеймса был круг друзей, которые частенько составляли им с Джо компанию. И впервые в жизни женщина ощутила себя частью некоей элиты, даже если и была в ней только подругой Джеймса. Для нее такая ситуация была внове, и все в общем-то было неплохо. Тем более что, когда они с Джеймсом познакомились, Джо было ужасно одиноко. Люси с мужем уехали в Амстердам: Санджива отправили туда в командировку на два года, которые в итоге растянулись на все четыре. И Джо была только рада окунуться в новую жизнь с Джеймсом.

Размышляя об этом, Джо чувствует себя виноватой, поскольку эта новая жизнь отдалила женщину от старых друзей. Новая компания увлекла ее за собой и поглотила с головой. Зарплата в банке у них была довольно приличная. И Джеймс постоянно твердил Джо: кто усердно работает, тот и отдыхать должен усердно. Это была его любимая поговорка. И на выходные они часто куда-нибудь уезжали: катались на лыжах, обедали в дорогих ресторанах с «друзьями», от которых теперь больше ни слуху ни духу.

Сама Джо по ним тоже не особенно скучает – даже тогда она понимала, что слишком много времени проводит в этой новой компании. Но когда они с Джеймсом оставались вдвоем, он всегда становился другим. Особенно после смерти отца Джеймса – тот умер внезапно от сердечного приступа, – утрата близкого человека сильно его подкосила. Джо старалась всячески поддерживать любимого, окружила его заботой, была, что называется, за главного. Ухаживала и за матерью Джеймса.

Все это время Джо старалась не забывать о Люси: навещала ее, звонила, выкраивала время для встреч, особенно в последние два года, когда они с мужем вернулись в Британию и жили неподалеку. Что бы ни говорил ей по поводу этих встреч Джеймс. Она все равно делала это, разве не так? Пыталась вернуть их былую дружбу, поставить ее на прежние рельсы. И никогда не припоминать подруге, что именно она, Люси, уехала первой.

Тогда почему теперь от одной только мысли о дружбе с Люси ей становится тошно?

Телефон начинает вибрировать, и Джо испытывает что-то вроде облегчения, снимая трубку. Звонит мама. Джо прижимает телефон к уху и начинает говорить, прежде чем до нее доходит: звонок по видеосвязи, что для мамы довольно необычно.

Джо смотрит на экран и видит только верхнюю часть маминой головы – вьющиеся темные волосы с проседью – и потолок. На их деревенский дом не похоже: какие-то жалюзи с рисунком и зеленая надпись «Выход» над чем-то вроде двери.

– Привет, мам, ты где?

– Джо, кажется, я поняла, как это работает. Элейн, местная медсестра, научила меня включать видео в «Ватсапе». Ты меня видишь?

– Да, – смеется Джо, – правда только половину твоего лица.

– А-а, вот она ты! Ах, как приятно видеть твое лицо. Усталое какое-то… у тебя все в порядке? Ты не слишком там перерабатываешь?

Джо становится немного совестно. Хотя она часто звонит матери, но с тех пор, как она здесь, так ни разу и не выбралась даже на выходные, чтобы с ней повидаться.

– У меня все хорошо, мам, – отвечает Джо.

– А я, как видишь, тут, с Уилбуром, – говорит мать и почти совсем исчезает с экрана. – Уилбур, я до нее дозвонилась. Сейчас покажу.

Изображение на экране расплывается, и Джо вдруг видит дядю Уилбура. Он сидит в кресле с подлокотниками, обитом тканью бордового цвета. На нем штаны песочного цвета, синий джемпер, но одежда висит как на вешалке, кажется, что она ему велика на размер. Сердце Джо болезненно сжимается; ее дядя никогда не был высоким, но всегда был плотно сбитым мужчиной. Кажется, что человек на экране ее мобильного медленно угасает. Он явно смотрит не на Джо, а в какую-то точку в пространстве. Может, он смотрит на маму?

– Джо, ты его видишь? – слышит женщина голос матери, которая продолжает чуть тише: – Врачи говорят, ему полезно видеть знакомые лица. – Затем говорит чуть громче: – Уилбур, смотри, это Джо.

– Джо? – нерешительно переспрашивает он, но затем повторяет ее имя уже более уверенно: – Наша Джо?

Джо с облегчением выдыхает. Это все еще ее дядя.

– Дай-ка мне этот твой телефон, женщина, ты понятия не имеешь, как с ним обращаться, – ворчит дядя Уилбур и выхватывает у мамы мобильник.

Джо смеется. Это точно ее дядя. Теперь она видит его лицо целиком.

– Привет, Джо! Ты где сейчас? Все еще с этим своим мудаком Джеймсом? – (У Джо перехватывает дыхание.) – И что ты нашла в этом педриле? Как дела в универе? Где он у тебя, кстати, напомни-ка?

– В Бате, – тихо отвечает Джо, а про себя удивляется: «Как, и ты тоже?» Неужели Джеймс нравился только ей одной?

Где-то за экраном слышится голос матери:

– Уилбур, ты же прекрасно знаешь, что университет Джо давным-давно закончила. Она сейчас в Лондоне, присматривает за твоим магазином. Забыл, что ли?

«Интересно, – думает Джо, – кого мама пытается убедить?»

– Так ты сейчас в магазине? Все играешь в почту? – улыбаясь, говорит дядя.

– Конечно, дядя Уилбур, где же еще, – отвечает Джо.

– Как тебе там, девочка моя? Никто не беспокоит?

– Замечательно, – заверяет она его и вдруг ни с того ни с сего решается спросить: – Дядя Уилбур, ты помнишь Малкольма? Живет неподалеку. Высокий такой, тетради покупает.

– Малкольма?.. – не вполне уверенно повторяет дядя, и Джо не в силах сдержать разочарования. – Я должен его помнить? – спрашивает он с сомнением в голосе.

Джо видит, что дядя начинает беспокоиться, и меняет тему.

– А я на днях видела у нас, в магазине, сбежавшего викария, – сообщает она.

– Викария? – оживляется дядя. – А откуда он сбежал?

– Вообще-то, это женщина. А откуда сбежала – не знаю.

– Женщина? Что ты говоришь! Ну, ты же знаешь, что ей посоветовать, правда?

– Нет.

– Всему свое место, и все на своем месте. Этой твоей беглянке просто нужно найти свое место. Женщина-викарий, говоришь? – снова переспрашивает Уилбур.

Джо видит, как рука матери пытается отобрать у него мобильник, но Уилбор и ухом не ведет. Он откидывается назад, разворачивает телефон и показывает Джо свою палату:

– Ты только посмотри, девочка моя, какая роскошь. Настоящий пятизвездочный отель. Правда, моря нет за окном. Жаль… но что поделаешь.

Джо видит немного чопорную, но вполне уютную комнату. И в самом деле почти как номер в гостинице, если не считать нескольких привинченных к стенкам прочных горизонтальных перекладин – видимо, для того, чтобы дядя Уилбур больше не падал.

– Выглядит неплохо, дядя Уилбур. А перекладины, должно быть, для занятий балетом.

На экране неожиданно возникает лицо дяди Уилбура.

– Не неси чушь! Я не могу заниматься балетом! – рявкает он.

Джо слышит, как мать спешит успокоить его и забирает у брата телефон. Но перед тем, как лицо дяди исчезает с экрана, Джо замечает, что он смущенно морщится.

– Или могу? – спрашивает он.

Мама смеется над его словами. Но Джо понимает, что дядя и не думал шутить.

Закончив разговор, Джо некоторое время сидит, размышляя о дяде с мамой. Видя, как стремительно ухудшается состояние Уилбура, женщина чуть не плачет. Чувствуя, как слезы подкатывают к глазам, Джо вспоминает о том, что вряд ли оказалась бы в Лондоне, если бы не слезы на глазах у матери. Еще одни слезы, сильно повлиявшие на ее будущее.

* * *

Спустя почти четыре месяца после расставания Джо уволилась с работы по собственному желанию, а Джеймс съехал из коттеджа, который они снимали на двоих. Деньги, отложенные ими на покупку дома, Джеймс поделил почти поровну. На долю Джо пришлось чуть меньше половины. Джеймс объяснил это тем, что его изначальный взнос был большим, чем у Джо. И только потом женщина вспомнила, что уравняла их доли, когда получила премию. Она попыталась поговорить с ним об этом, но Джеймс принялся толковать что-то про процентные ставки и сроки, и все это звучало весьма убедительно. Джеймс умел убеждать.

Все это время Джо каждую неделю ездила к матери, находя утешение в ее обществе. Мать ее была женщина простая, великодушная и невзыскательная, свою дочь она очень любила и хотела, чтоб та была счастлива. Она даже не догадывалась, чем Джо зарабатывает на жизнь, и не имела привычки лезть в отношения дочери с мужчинами. Джо была благодарна ей за это. В простых банальностях матери, которыми та делилась с дочерью, последняя находила отраду и облегчение.

Родители ее все еще жили в своем деревенском доме в окрестностях Норталлертона – земля здесь, передаваясь из поколения в поколение, принадлежала еще предкам ее отца. С каждым годом все бо́льшая доля ответственности за управление фермой ложилась на плечи старшего брата Джо, Криса, который жил со своей семьей в одной из пристроек. Джо прекрасно понимала, что настанет день, когда Крис переедет в родительский дом, а мать с отцом переберутся в пристройку. Брата Джо очень любила, правда какой-то рассеянной любовью, и не до конца понимала свое отношение к предстоящим переменам.

Младший ее брат, Бен, владел местным животноводческим рынком, но при этом сохранял живой интерес и к ферме, что очень раздражало старшего брата. Крис с Беном были совсем разными: Крис был плотным, как тюк, набитый сеном, круглым и приземистым, а Бен был тощим и высоким, словно вытянутое в высоту пугало. Глядя на своих мальчиков, мама частенько качала головой (потому что между собой они не очень-то ладили). Они же, в свою очередь, едва замечали Джо, поглощенные этим братским соперничеством друг с другом. А если уж замечали ее где-нибудь поблизости, то оба наперебой дразнили сестру «серой мышкой». Джо действительно не была высокой, как Бен, или крупной, как Крис, да и вообще, по мнению братьев, ничем особо не выделялась. После этих обидных насмешек, стараясь утешить дочь, мать частенько прижимала девочку к себе, повторяя с улыбкой: «Спасибо Господу за мою серую мышку».

Настоящая «серая мышка»: не высокая и не низенькая, не стройная и не толстая, и волосы у нее не поймешь какие, и не светлые, и не темные. В школе Джо училась довольно хорошо – не в первых рядах, но и не в отстающих. В университете за диплом получила средний балл по специальности «Социально-экономическая география». С полицией никогда не связывалась, о том, чтобы совершить что-нибудь экстраординарное или впутаться в какую-нибудь авантюрную историю, никогда не мечтала. Закончив университет, какое-то время путешествовала по свету, посещая лишь известные, безопасные места. Потом устроилась в банк, где работала с базами данных. Собиралась выйти замуж за человека, с которым до того долго встречалась, и завести с ним парочку детей.

Теперь же Джо поняла, что всегда завидовала тем женщинам, у которых вся жизнь была распланирована на годы вперед, которые твердо держали в руках бразды своей судьбы. И даже таким, как Люси, у которой вообще никакого плана не было, которая шагала по жизни, нарядившись в одежды прошедших эпох, и жила исключительно сегодняшним днем.

Джо как раз обо всем этом раздумывала – а также о том, стоит ли позвонить Люси по поводу кое-какой фотографии из «Инстаграма»[6], – по дороге к родителям. Она навещала их каждую неделю, но в этот раз, приехав в гости, застала мать сидящей на полу между стенкой и кухонным столом, всю в слезах. А рядом с ней, уткнувшись носом в сгиб ее руки, сидела их собака.

Джо тут же упала рядом с матерью на колени, подняла несчастную с пола и довела до кресла возле плиты. Рука Джо непроизвольно потянулась к чайнику.

– Мама, что случилось? – с тревогой спросила она.

Плачущей свою мать Джо видела всего два раза в жизни. Один раз – на похоронах бабушки, и еще раз – когда, помогая передвигать загон для овец, мать упала и сломала лодыжку. Во втором случае отец (маленький, как Крис, и худенький, как Бен) бегом пересек поле, поднял жену на руки (а мать ее была женщиной довольно крупной – именно от нее сыновья и получили свой рост и полноту), словно та ничего не весила, и отнес ее в дом. Джо до сих пор считает этот эпизод самым романтичным из всех, которые ей приходилось видеть.

Мама тихонько плакала в кресле на кухне, а в голове Джо проносились невеселые мысли по поводу причины ее слез: уж не рак ли (только вот у кого, у матери или у отца?) или, возможно, смерть дяди Уилбура?

Оказалось, действительно, все дело было в дяде Уилбуре.

Он больше не способен заниматься своим магазином.

Дядя упал, причем весьма неудачно.

И пока он не сможет снова встать на ноги – за ним необходим надлежащий уход.

А сама она споткнулась о собаку.

Чертова собака.

Нет-нет, Уинстон, она совсем не то хотела сказать.

Она просто очень переживает.

Уилбур отказался переехать к родителям Джо (вот же упрямый дурак!), но мама надеется пристроить его в приличный дом престарелых где-нибудь поблизости. Можно будет уговорить его пожить какое-то время на Севере… но что делать с магазином и квартирой? Он очень не хочет, чтобы они пустовали.

Вот если бы кто-нибудь…

– Я согласна, – тут же отозвалась Джо.

А разве можно по-другому ответить женщине, которая так тебя любит и просит о такой малости?

Уже потом Джо понимает, что на любую просьбу матери она готова ответить «да». Но в этот раз решение далось ей особенно легко, поскольку только на днях она увидела в «Инстаграме» совместное фото Джеймса и этой его Ники. Во всяком случае, в Лондоне у нее точно не будет возможности случайно столкнуться с этой новоиспеченной, счастливо улыбающейся парочкой.

Глава 8

Дорогая Джиана

Снова в магазине появляется викинг. На этот раз, объясняя, что ему нужно, он не рисует в воздухе прямоугольников, а щелкает пальцами рук, словно клювами голодных птиц.

– Понимаете, такая большая штуковина, типа… чтобы скреплять вещи друг с другом. Что-то вроде скрепки…

Джо отлично понимает, что ему нужно, – в магазине есть отличный выбор зажимов для бумаг, – но женщину умиляют эти пантомимы. Она картинно сдвигает брови:

– Нет, простите… не совсем вас понимаю…

Теперь эти два клюва принимаются отчаянно жевать.

– Такая скрепка, понимаете? Но не для бумаги.

Эрик-викинг отчаянно вертит головой в поисках чего-то похожего на его запрос.

Джо усталым взглядом обводит магазин, будто тоже ищет на его стенах или в самом его воздухе нечто, подходящее под описание.

– Больше обычного зажима для бумаги. И такой… металлический.

Клювы птиц превращаются в кастаньеты.

Сжалившись наконец над покупателем, Джо достает из-под прилавка толстую пачку бумаг, скрепленных ярко-желтым зажимом.

– Что-то вроде этого? – просто спрашивает она.

Эрик-викинг смотрит на Джо с подозрением.

– Ну да, – отвечает он. – Именно такая штука мне и нужна.

– Только один зажим? – невинным голосом спрашивает женщина.

Молодой человек продолжает наблюдать за ней.

– Только один, – медленно повторяет он.

Джо вручает ему зажим.

– За счет заведения, – смеется она. – Вы честно его заслужили.

– Хм. – Эрик-викинг берет зажим и расплывается в улыбке. Затем поворачивается и уходит.

Джо снова принимается подметать пол – за этим занятием и застал ее Эрик. Женщину все еще одолевает беспокойство по поводу дяди Уилбура (как приятно было увидеть его вчера); но также она пытается привести в порядок свои мысли о Джеймсе.

* * *

Звенит дверной колокольчик, Джо поднимает голову и видит чью-то тут же исчезающую в первом проходе фигуру. Этот дождевик трудно с чем-нибудь спутать. Сомнений нет: к ней снова пожаловала Беглянка-викарий. Прошло уже две недели с ее прошлого визита, который закончился покупкой конвертов и разговорами о Боге. Джо практически ежедневно думала о новой встрече с викарием, но с тех пор больше ни разу ее не видела. Малкольм заходил уже несколько раз… и вдруг Джо понимает, что он стал захаживать в магазин чаще обычного. Может, Малкольм приглядывает за ней после того разговора о дружбе и о Джеймсе?

Женщина принимается тайком изучать профиль преподобной Руфи Гамильтон, который оказывается частично скрыт полкой с конвертами. Кажется, эта женщина-викарий сделала что-то со своими рыжеватыми волосами. Они уложены в удлиненное каре, которое как-то странно топорщится на затылке. И вдруг Джо осеняет: это парик!

Она уже собирается спросить викария, не нужна ли той помощь, как внезапно дверь магазина распахивается вновь и внутрь впархивает женщина лет тридцати в ярко-желтом пальто.

– Какой прекрасный сегодня денек, – говорит она, весело кивая в сторону ярко-голубого клочка неба, который отлично виден с табурета Джо. – Обожаю осень, – добавляет незнакомка.

Джо несколько секунд смотрит на свой клочок, затем поворачивается к прилавку.

– Да, это и мое любимое время года тоже, – отзывается она, и снова в голове у нее всплывают приятные воспоминания, связанные с пеналами, цветными мелками и новыми прописями.

Новая посетительница встряхивает головой, чтобы освободить запутавшиеся в шарфике кудри. Волосы у нее длинные, цвета карамельных ирисок. Она подходит поближе к прилавку.

– Ого, это настоящие ручки? – спрашивает она, замечая перьевые ручки в витрине.

Джо приятен интерес посетительницы, и в то же время она переживает, как бы Беглянка-викарий не сбежала прежде, чем она, Джо, сможет… в общем… она и сама не знает, что именно она сможет.

– Вот это да! Я уже тысячу лет не писала такой ручкой.

– Хотите попробовать?

– А можно?

Молодая женщина смотрит на Джо так, будто та предложила ей попробовать какое-то изысканное лакомство. Посетительница излучает такую открытую доброжелательность, что Джо тут же перестает переживать по поводу викария. И вместо этого начинает бояться, что всепроникающая теплота незнакомки способна добраться до самых глубин ее души. До сей минуты Джо и не подозревала о том, насколько она одинока. Женщина вдруг ловит себя на мысли, что хотела бы подружиться с этой улыбчивой веснушчатой незнакомкой.

Внезапно на Джо накатывает волна тоски по Люси, и она пытается занять себя бесполезной суетой. Вот почему она расправляет на прилавке лист бумаги, чтобы покупательница могла опробовать на нем перьевую ручку. После слов Эрика-викинга о том, что перьевыми ручками надо пользоваться, иначе они заскучают, Джо стала держать наготове несколько ручек, чтобы люди могли сами оценить, как приятно ими писать.

– Выбирайте, – говорит Джо и с облегчением понимает, что в голосе нет дрожи. Она рада, что неприятный момент миновал.

Карамельно-ирисковые кудри наклоняются над прилавком.

– Они выглядят очень по-взрослому. – Молодая женщина наклоняет голову набок. – Может быть, вот эту.

Она выбирает простую, серого цвета ручку с серебристой полоской, опоясывающей середину корпуса.

А Джо тем временем мысленно соглашается с покупательницей. Все ее перьевые ручки выглядят очень солидно. Словно дядя их выбирал сам. Возможно, существуют более яркие, более современные перьевые ручки, которые можно было бы выставить на продажу. Странно, что ей до сих пор такие не встречались. Впрочем, Джо даже в соцсетях не натыкалась на таких же фанатов перьевых ручек, как она сама, а Джеймс вечно посмеивался над ее «любовью к канцелярщине». Считая это чистой воды ребячеством, Джо старалась избавиться от этой тяги к мелочовке, пока жила с Джеймсом.

– И зачем только я это делала?

– Что, простите? – недоуменно спрашивает обладательница карамельно-ирисковых кудрей.

Джо не сразу поняла, что сказала это вслух.

– Простите… Нет, ничего, это я так… – тут же забормотала она.

– Что бы такое написать? – задумчиво спрашивает девушка.

– Что хотите.

Девушка принимается размышлять, глядя куда-то в пространство, а Джо тем временем бросает быстрый взгляд в заднюю часть магазина. Туда, где по-прежнему стоит Беглянка-викарий, изучая товары на полках.

Кудрявая головка наклоняется над прилавком, желтые в горошек митенки лежат рядом с кучкой перьевых ручек.

– Ох, я как будто в прошлое перенеслась, – бормочет молодая женщина над бумагой.

Она выпрямляется, и Джо видит два слова: «Дорогая Джиана», за которыми следуют две строки текста на каком-то иностранном языке. Почерк молодой женщины изобилует петлями и завитками, так похожими на ее кудри.

– Вы итальянка? – пытается угадать Джо.

– Нет, но когда-то у меня была подруга по переписке из Италии. Мы с ней много лет переписывались. Я до сих пор храню все ее письма, они лежат у меня в сундучке под кроватью.

Молодая женщина проводит кончиком своего пальца по имени своей подруги.

– Ой, размазалось! – с отчаянием разочарованного ребенка восклицает покупательница.

Джо спешит успокоить ее.

– Вы с ней до сих пор переписываетесь? – спрашивает она.

– Нет, – отвечает молодая женщина, не отрывая взгляда от смазанного имени. – Иногда мы пишем друг другу сообщения. Прежде я обожала получать от Джианы письма, – нежно добавляет она.

– Вам стоит написать ей письмо.

Отвечает не Джо, а низенькая женщина с сияющими глазами и в парике, которая незаметно подошла и встала рядом с молодой покупательницей. У Джо невольно возникает ощущение, будто на ее прилавке примостился крапивник.

Девушка в желтом пальто с улыбкой бросает взгляд на викария:

– Можно и написать.

– Мне кажется прекрасным время от времени напоминать нашим друзьям, как они нам дороги, – говорит Беглянка-викарий и трогает пальцами бумагу прямо над смазанными словами «Дорогая Джиана». Джо сразу бросается в глаза нежность и изящество ее руки. – А что самое замечательное в письмах – это редкая возможность назвать наших друзей «дорогими».

Она поднимает глаза на Джо.

– Можно и мне попробовать? – спрашивает викарий, указывая на перьевую ручку на прилавке.

Джо в первый раз подмечает ее едва заметный шотландский акцент. Наверное, с тех пор, как викарий покинула родные места, прошло немало времени.

– Конечно, – отвечает Джо.

Беглянка-викарий смеряет ее долгим внимательным взглядом. Глаза у нее карие, шоколадного оттенка, с золотистыми искорками… у Джо создается впечатление, что викарий пытается намекнуть ей на что-то.

Теперь над бумагой склоняется рыжеватый парик. О чем писать, Беглянка-викарий долго не думает.

– О, это чудесно, – говорит молодая женщина, первой прочитавшая написанное. Она поворачивает листок бумаги так, чтобы Джо тоже смогла прочитать.

Почерк ровный, размеренный. Только буквы «S» слегка приплясывают, словно пытаются пойти наперекор остальным буквам, выстроившимся в благопристойном порядке.

Я постиг молчание звезд и моря,

И молчание города в тихий час…[7]

Джо не знает, что сказать. Это какой-то намек? Ей велят хранить молчание? Безмолвствовать?

– Это отрывок из какого-то стихотворения? – спрашивает обладательница карамельно-ирисковых кудрей.

– Да, только я забыла, кто его написал. Но мне оно кажется подходящим. Такое чувство, будто здесь, в этом магазине, город замер. Сама жизнь замерла и безмолвствует.

Джо не знает, что на это ответить, – похоже, эта женщина видит ее здесь как бы застывшей во времени. Зависшей в лимбе между адом и раем.

– А вы пишете перьевыми ручками? – спрашивает Джо, не в силах придумать ничего лучшего.

– Пишу. Когда-то давно я подписывала ими бумаги, которые должны храниться сотни лет. Мы использовали особые чернила, которые темнели со временем. Мне нравилось думать, что имена не поблекнут, а, напротив, станут еще ярче. И продолжат жить дальше.

– А что за бумаги? Какие-то официальные документы? – спрашивает обладательница карамельно-ирисковых кудрей.

Наверное, свидетельства о браке, предполагает Джо, но вслух не говорит ни слова.

– Да, – отвечает викарий, поворачиваясь к стоящей рядом молодой женщине. – Советую вам купить эту ручку. – И потом, словно застеснявшись, добавляет уже не столь уверенным голосом: – Простите меня за мой резковатый тон. Просто мне кажется, Джиане будет очень приятно получить от вас письмо.

– Нет-нет, не волнуйтесь, я думаю, вы правы, – говорит молодая женщина и берет ручку. – Я, вообще-то, пришла за стикерами «Post-it». И понятия не имела, что вдруг стану покупать перьевую ручку.

Беглянка-викарий терпеливо ждет, пока обладательница карамельно-ирисковых кудрей выбирает одну из двух ручек, а затем покупает к ней картриджи с чернилами. Стикеры Джо отдает ей в придачу бесплатно.

Весело попрощавшись, молодая женщина исчезает за дверью, и в магазине повисает тишина. «Молчание города в тихий час».

Беглянка-викарий не смотрит на Джо. Наклонив голову, она роется в своей сумочке в поисках кредитки, чтобы заплатить за выбранный ею небольшой блокнот. Джо хочется что-нибудь сказать этой женщине. Но вот что?

В конце концов Беглянка-викарий молча протягивает дебетовую карту для оплаты.

Женщины обмениваются долгим взглядом.

– Благодарю вас, – говорит Джо и добавляет: – Руфь.

– Ах! – тихонько выдыхает Руфь.

Рука ее тянется к шее, где когда-то, по-видимому, она носила колоратку[8]. Затем викарий с улыбкой смотрит Джо прямо в глаза. Но это лишь тень той улыбки с газетных фотографий. Кажется, Руфь хочет сказать что-то еще, но в эту минуту в стекло витрины кто-то негромко стучит.

Мимо магазина с беззаботным видом медленно проходит Эрик-викинг. Он не смотрит на женщин, но Джо догадывается, что мужчина наблюдает за ними краем глаза. Лицо его серьезно, если не считать небольшой ямочки в уголке рта.

Джо делает шаг назад, чтобы получше рассмотреть своего викинга. На голове у него металлический шлем (возможно, это просто фольга) с большими рогами. На плечах нечто вроде коврика из овчины. Такой коврик лежал в родительской гостиной, Эрик же скрепил его на груди ярко-желтым зажимом для бумаг. Дойдя до края витрины, викинг медленно поворачивает голову; лицо его совершенно бесстрастно. В знак приветствия он быстро вскидывает руку.

– Добрый день! – кричит викинг и исчезает.

Преподобная Руфь разражается таким хохотом, что парик на ее голове трясется и грозит съехать на сторону.

– Кто это… был? – спрашивает она сквозь хохот.

– Эрик-викинг, – широко улыбаясь, отвечает ей Джо.

– Ну конечно, кто же еще, – говорит Руфь и, продолжая хихикать, направляется к двери. Надтреснутый колокольчик на этот раз не звенит ей на прощание.

Все еще улыбаясь, Джо пришпиливает к доске для заметок листок со словами «Дорогая Джиана» и несколькими строчками на итальянском.

И тут вдруг ее озаряет.

Надо написать письмо Люси.

Глава 9

Дорогая Люси

На следующее утро, едва проснувшись, Джо не сразу понимает, где находится. Дело в том, что уже через пару недель после приезда Джо решила все же перебраться из крохотной каморки в спальню дяди Уилбура. Односпальная кровать показалась ей узковатой. Женщина купила новое постельное белье для двуспальной кровати дяди, а также покрывало с тюльпанами. Сам дядя вряд ли выбрал бы такую расцветку, но, разбавив таким образом по-спартански строгую мужскую обстановку спальни, Джо надеялась внести в ее интерьер хотя бы частичку собственной души.

Тем не менее порой Джо просыпается среди ночи, воображая, что в комнату входит дядя. Что бы она ни делала с этой спальней – открывала окна, зажигала ароматические свечи, распыляла освежители воздуха, – в комнате все равно пахло старостью. Не то чтобы запах был неприятен или слишком крепок, но избавиться от него никак не выходило.

Последние несколько недель, перед тем как выключить на ночь свет, Джо стала вслух желать дяде «доброй ночи», и, как ни странно, это помогло: спать она стала гораздо крепче. После того видеочата с дядей Джо поговорила с его сиделкой Элейн и последовала ее совету присылать вместе с письмами фотографии. А памятуя сетования дяди Уилбура на то, что за окном не видно моря, Джо стала класть в конверт ракушки и песок, который стащила с детской площадки. Как-то в телефонном разговоре с Джо ее мама упомянула, что Уилбуру было очень приятно получить это послание, хотя по тону матери женщина поняла, что та по-прежнему очень переживает за брата.

Этим утром Джо решает пожелать дяде Уилбуру и доброго утра тоже, поскольку душа ее по-прежнему не на месте, – впрочем, как только она произносит эти слова, сразу понимает, что к дяде ее беспокойство не имеет никакого отношения. До Джо вдруг доходит, что причина его кроется совсем в другом. И она (на этот раз) никак не связана с Джеймсом. Или с переездом. Или с тем подвешенным состоянием, в котором находится Джо: что делать со своей жизнью, женщина по-прежнему не знает. Или с желанием родить ребенка, которое отдает внутри ее постоянной болью.

Все дело в Люси.

Вот где кроется причина этого постоянного беспокойства, корень ее неизбывной грусти. Джо даже кажется, будто она заразилась каким-то вирусом и никак не может от него избавиться: ей вечно не по себе, краски мира поблекли, ее мучает непонятная тревога, и она нигде не находит покоя. Можно ли «заболеть» оттого, что дружба с близким человеком дала трещину? Теперь Джо уверена, что можно.

Женщина лежит на кровати, уставившись в потолок. Что же ей написать Люси?

Но вместо того, чтобы искать ответ на этот вопрос, Джо вдруг вспоминает тот момент, когда Джеймс сообщил ей, что хочет съехать. Это случилось сразу после инцидента в конференц-зале.

– Так уж необходимо было реветь у всех на виду?

И потом уже, чуть позже:

– Дело не во мне, а в тебе. – Впрочем, Джеймс тут же извиняется: – Прости, я хотел сказать, что дело не в тебе, а во мне.

Даже будучи в полном отчаянии (сопряженном с чувством, очень похожим на панику) от этих слов, Джо тогда еще подумала: «Ты шутишь? И у тебя еще хватает наглости объяснить происходящее этой избитой фразой. Ведь в первый раз ты сказал именно то, что хотел, не так ли?»

– Я это не к тому, что у меня кто-то появился, – прибавил тогда Джеймс.

А ведь Джо не спрашивала об этом.

Зато подумала следующее: «С чего ты взял, что от этого мне станет легче? Ты же прямо говоришь, что я тебя больше не устраиваю».

Со временем она сумела убедить себя в том, что отсутствие соперницы – это, в общем-то, хорошо. Можно держаться за то, что у них с Джеймсом было в прошлом. Вспоминать времена, когда они были счастливы.

Раньше это было легко. Но вот в последние несколько недель…

Джеймс так быстро оправился после разрыва. Подцепил на работе эту свою практикантку Ники, которая была на десять лет моложе Джо. Да, но ведь и Джеймс на пять лет моложе Джо. Эта мысль, словно звук ногтя по школьной доске, до сих пор заставляет женщину нервно вздрагивать. Сначала Джеймсу даже нравилась их с Джо разница в возрасте. Когда они познакомились, ему было двадцать восемь лет, а ей – тридцать три. Но вот потом…

Джо не хочет вспоминать о том, что было «потом», и снова переключает мысли на Люси.

Когда они с Джеймсом разбежались, Люси, конечно, очень поддержала ее. Джо крепко вцепилась в этот спасательный круг, брошенный ей лучшей подругой. Он держал ее на плаву, как, впрочем, и должно было быть, несмотря на все их… назвать ли это разногласиями? Джо считала, что за полтора года, которые Люси с Сандживом провели в Амстердаме, в ее с подругой отношениях ничего не поменялось, они остались прежними. Но вот было ли это так на самом деле? Ведь Джеймс так в ней нуждался, особенно после того, как умер его отец.

Но, несмотря ни на что, Люси, несомненно, заботилась о Джо, когда Джеймс ушел. Не выгоняла ее из дома, позволяя ночевать несколько дней кряду, и в конце концов позволила на время переехать к ней с Сандживом. Люси утешала ее, как могла, крепко прижимала к себе. А после бокала вина в шутку заверяла Джо, что та умрет в окружении одних лишь кошек. Между ними будто бы все было по-старому. Люси всегда умела рассмешить Джо.

И только гораздо позже, когда Джо сквозь слезы призналась подруге в страстном желании завести семью, Люси спросила: а разве они с Джеймсом никогда не заводили разговора о будущем, не обсуждали всю эту чушь про «жили долго и счастливо»? Вот тогда-то Джо и сделала еще одно открытие.

Прежде она думала, что их с Джеймсом отношения основаны на равноправии, – Джеймс никогда не заставлял ее что-либо делать или говорить. Но теперь Джо вдруг поняла, что всегда находилась под обаянием его красноречия, благодаря которому ему всегда каким-то непостижимым образом удавалось избегать разговоров об их совместном будущем.

Оглядываясь назад, Джо понимает, что, возможно, просто ждала, когда Джеймс наконец дорастет до этого. В двадцать восемь, когда только они познакомились, семейная жизнь его мало интересовала, но время шло вперед, а Джеймс, похоже, топтался на месте.

Джо проводила с Люси все больше времени, и постепенно подруга становилась все более откровенной и уже почти не скрывала своего отношения к Джеймсу. Оказалось, что она о нем не самого лучшего мнения: «придурок», «эгоист», «мерзавец» – такие эпитеты Люси употребляла все чаще. Но свою самую сильную отповедь она, похоже, приберегла на вечер накануне отъезда Джо в Лондон:

– Я всегда считала, что ты слишком хороша для этого идиота-манипулятора. Черт побери, разве нормальный мужик станет дарить своей девушке на Рождество долбаные сережки в коробочке для обручального кольца?

На этот раз Джо не стала защищать Джеймса. Она испытала знакомое чувство, будто ее заставляют выбирать между ним и лучшей подругой. В свой последний вечер у Люси Джо хотела обсуждать совсем не это. Вся ситуация казалась ей крайне несправедливой. Что ей оставалось делать, когда Люси уехала в Амстердам? Жить дальше своей жизнью, других вариантов не было. И если Люси считает, что Джеймс манипулировал Джо, что подруга тогда думает о ней самой? Считает ее круглой дурой? Которая легко поддается чужому влиянию? Наверняка Люси теперь о ней не самого лучшего мнения.

И только тогда Джо вдруг обратила внимание на то, что Люси налила вино только в один бокал. Она сказала об этом вслух, и Люси, слегка смущаясь, призналась, что они с Сандживом ждут ребенка. Все обиды Джо на подругу как волной смыло, с души словно камень свалился. Она вскочила на ноги и бросилась обнимать Люси, – казалось, сердце ее сейчас разорвется от счастья. Свою собственную боль Джо постаралась спрятать как можно дальше, чтобы даже Люси не смогла до нее добраться. А вместе со всеми обидами и болью она постаралась скрыть кое-что еще, о чем никогда своей лучшей подруге не рассказывала. Раньше она думала, что может делиться с Люси всем на свете. Теперь же Джо не могла похвастаться тем же.

И вот она решила написать Люси письмо. Но что она может в нем сказать такого, что наконец распутает этот клубок?

* * *

Джо сидит в магазине и смотрит на чистый лист бумаги перед собой. Она уже много раз начинала писать письмо Люси, но результаты всех ее попыток теперь лежат в корзине для мусора или валяются на полу. Мысли ее в который раз уже возвращаются к тому вечеру накануне отъезда. И от одной из этих мыслей, самой назойливой, Джо никак не может избавиться. Люси, конечно, очень злилась на Джеймса, сомневаться в этом не приходится, но в ней чувствовался еще какой-то затаенный гнев. Вот это и тревожит Джо, поскольку она никак не может отделаться от ощущения, что эта едва сдерживаемая ярость имеет отношение лично к ней.

Звякает надтреснутый колокольчик над дверью, и в магазин входит Эрик-викинг (только теперь без шлема из фольги).

– Доброе утро! Мне нужны чернила. – Молодой человек одобрительно кивает на тестеры перьевых ручек. – Вот, я же говорил, что им очень нравится быть у всех на виду.

Джо достает чернильные картриджи, которые, она уверена, подойдут к перьевой ручке Эрика.

– Черный или синий? – спрашивает она и, не дожидаясь ответа, добавляет: – А то у нас есть и другие цвета.

– Спасибо, черный подойдет, – отвечает молодой человек.

– Согласна… думаю, главное – избегать зеленого. Сегодня утром сюда заходил один член парламента, так вот он сказал, что самые неприличные жалобы всегда почему-то пишут зелеными чернилами. А потом ни с того ни с сего вдруг стал рассказывать про любовные письма, которые он когда-то писал своей жене, и про то, как он ее любит. Кстати, я очень рада, что выставила напоказ эти ручки… – кивает Джо.

– «И все благодаря вам, Эрик-викинг», – тихонько подсказывает он.

Джо улыбается, но ничего на это не отвечает.

– Это просто поразительно, о чем только люди мне не рассказывают, когда пробуют писать перьевыми ручками, – говорит она вместо этого.

– И о чем же? – спрашивает Эрик, принимая от нее коробочку с черными картриджами для перьевых ручек.

– Ну, вот тот же самый член парламента рассказал, что адмиралы тоже всегда пишут зелеными чернилами.

– Интересно, правда ли это. – Молодой человек, похоже, искренне заинтригован.

– Понятия не имею. Еще заходила одна старушка и стала рассказывать про соревнования по чистописанию, где она заняла первое место, когда ей было девять лет. А когда ей было уже за двадцать, курат ее отца написал ей письмо, а после поездки на юг Франции привез в подарок флакончик духов с ароматом мимозы. Но отец не позволил ей выйти за него замуж. Однако даже теперь, шестьдесят лет спустя, она порой покупает себе мимозы…

Слушая рассказ Джо, Эрик-викинг наклоняется и собирает разбросанную вокруг корзины для мусора бумагу. Потом рассеянно расправляет на прилавке один из смятых листов.

Джо смотрит на его руки. Пальцы толстые, но при этом довольно изящные, с аккуратно подстриженными ногтями. Ей кажется, если дотронуться до руки молодого человека, она будет теплой на ощупь. Их пальцы сплетутся, и ее пальцам будет очень приятно. Джо живо представила, как большой палец Эрика поглаживает ее мизинец.

Как завороженная, Джо поднимает на него взгляд.

Эрик же продолжает стоять, склонив голову над прилавком.

Тем не менее у Джо возникает чувство, будто ее уличили в чем-то нехорошем. Ее сердце бешено колотится.

– Простите меня, – говорит Эрик, поднимая голову и протягивая ей лист бумаги. – Я не сразу понял, что это письмо. Я не хотел совать нос не в свое дело.

Джо опускает глаза и видит на листке всего два слова: «Дорогая Люси».

– Ничего страшного… тут особо нечего читать, – говорит она, все еще ощущая легкое головокружение. – Это я пыталась написать письмо своей лучшей подруге.

– Никак не выходит? – интересуется молодой человек.

– И не говорите, – признается женщина в попытке окончательно овладеть собой. – С чего бы, казалось? Мы с ней дружим с первого класса, правда сейчас мало общаемся. Каждая занята своей жизнью, – улыбается она. – Но даже не в этом дело, – вздыхает Джо. – Просто впервые в жизни я ума не приложу, что ей написать.

Не то же ли самое испытывала Джо, когда Люси была в Амстердаме? В общем-то нет, тогда было другое. Они постоянно писали друг другу сообщения, да и в гости к ней Джо выбиралась каждые несколько месяцев. И чаще всего без Джеймса. А вот возвращение подруги домой, подозревает Джо, прошло не совсем так, как им обеим представлялось. Джеймс тогда все время был рядом с ней.

– Слово «дорогая» – отличное начало, – заверяет женщину Эрик-викинг, прерывая поток ее воспоминаний.

Он снова смотрит на написанное, а Джо приходят на ум слова Беглянки-викария: «Мне кажется прекрасным время от времени напоминать нашим друзьям, как они нам дороги».

– Расскажите ей обо всем этом, – продолжает Эрик-викинг.

Вздрогнув, Джо принимается гадать: что он имеет в виду? Заметил ли молодой человек, как она пялилась на его руки? Ох, кажется, щеки ее покрываются краской. Нет никакого «этого». Или есть? Теперь уже и уши ее пылают. Но тут она видит, что Эрик-викинг обводит взглядом помещение.

– Вы имеете в виду магазин? – спрашивает Джо и словно со стороны слышит в своем голосе огромное облегчение.

Кажется, Эрик-викинг тоже его услышал.

– Ну да, а вы о чем подумали? – с улыбкой отвечает он, и Джо продолжает заливаться краской. – Ну, может, описывать интерьеры не обязательно, – продолжает Эрик, быстро проговаривая слова, и Джо замечает, как и он начинает краснеть. – Разве что чуть-чуть, много места это не займет. – Он улыбается, бросая быстрый взгляд в один из узеньких проходов. – Лучше подробнее описать ей людей, которые к вам заходят. Про то, что вы мне, например, рассказывали.

– Да, пожалуй, это можно было бы… – соглашается Джо, с радостью вновь ощущая твердую землю под ногами.

Да, пожалуй, с этого можно начать. Ведь именно это ей и нужно – как бы заново выстроить отношения с Люси.

«Всему свое место, и все на своем месте».

Дорогая Люси,

я очень скучаю по тебе. Писать друг другу сообщения в телефоне, конечно, здорово, но я подумала: напишу-ка я тебе настоящее письмо и расскажу про людей, которые заглядывают ко мне в магазин. Идею мне подсказал Эрик-викинг. Так что, если письмо покажется тебе странным или скучным, ты знаешь, кого винить.

Мой самый любимый на данный момент клиент – это солидный и крупный мужчина, полицейский (выглядит, кстати, до смешного молодо – я себя рядом с ним чувствую настоящей старухой!). Он очень долго разглядывал у меня на витрине перьевые ручки, но так ни к одной из них и не прикоснулся. Я сказала, что можно попробовать пописать любой из них и покупать ее при этом не обязательно, но он все равно отказался. Хотя я видела, что ему до смерти хочется попробовать. В конце концов он признался, что стыдится своего почерка. Я попыталась его утешить, но он расстроился еще сильнее и признался, что всегда считал, будто почерк человека многое говорит о его характере. Эта мысль показалась мне интересной.

В следующий раз я расскажу тебе про Беглянку-викария. Некоторые буквы она пишет так, будто им хочется вырваться за пределы строки и сбежать. Почти как сама викарий!

В общем, в итоге я сказала полицейскому, что поищу для него в библиотеке какие-нибудь книжки по чистописанию. Я велела ему заглянуть ко мне в магазин еще раз, а я тем временем постараюсь разобраться в том, что нужно делать для исправления почерка.

Поэтому теперь по вечерам я занимаюсь чистописанием. У дяди Уилбура в шкафу я нашла старые прописи. Такие, как были у нас в школе, помнишь? Со специальной линовкой, чтобы все буковки получались ровными и красивыми. Было так здорово открыть первую страницу тетради, разгладить обложку и написать свое имя на верхней строке. Потом уже я прочитала несколько книжек по чистописанию, посмотрела несколько роликов на «Ютьюбе» – в одном из них энергичная американка рассказывала, что существует несколько простых правил, чтобы исправить свой почерк. И вот для этого полицейского я составляю их список (при этом стараюсь писать как можно красивее).

Позже я дам тебе знать, насколько я продвинулась в своих штудиях.

Обнимаю тебя, Санджива и твой животик.

С любовью,

Джо

Глава 10

Список благих намерений

Джо наливает бокал вина, берет горсть орехов и усаживается в кресло дяди Уилбура. Это был ужасно длинный день. В комнате стоит полная тишина, и Джо кажется, что, кроме нее, во всем городе никого больше нет. Интересно, где сейчас Беглянка-викарий? Тоже устроилась где-нибудь поудобнее с вином и закусками? Одна-одинешенька, как и сама Джо? Или она сбежала к кому-то конкретному? Интересно, а Малкольм сейчас тоже один? Ей почему-то кажется, что так оно и есть.

Ее блуждающий взгляд останавливается на открытке, стоящей на полке над газовым камином. На ней изображена молодая женщина с большим букетом цветов. Это открытка от мамы. Время от времени они появляются у нее в почтовом ящике. Мама надеется, что у Джо все хорошо, и заверяет, что очень любит свою дочь.

Когда же мама уже поймет, что дядя Уилбур больше никогда не вернется домой? Интересно, он в самом деле считает этот магазин своим домом? Разве дядя Уилбур в свое время тоже откуда-то не сбежал? В его случае – из деревни в город.

Впрочем, все было гораздо сложнее. Когда дядя Уилбур оказался в доме престарелых, мама стала больше рассказывать дочери о своем брате. Покинув ферму своих родителей в Озерном крае, дядя Уилбур пошел служить в армию, а после армии переехал в Лондон. Он работал продавцом, а потом, когда понял, что совершенно не способен уговаривать молодые парочки покупать страховые полисы, которые им совсем ни к чему или не по карману, устроился разнорабочим. С раннего детства он работал на ферме, много чему научился в смысле практических навыков, но любви к крестьянскому труду в себе так и не обнаружил. Мама даже призналась: Уилбур уехал и больше не возвращался только потому, что не смог вынести выражения разочарования на лицах их родителей.

Джо поднимает бокал и пристально смотрит на рубиновую жидкость. Она такая же беглянка, как и ее дядя? Ну да, конечно, кто же еще? Джо вспоминает о Джеймсе. После утреннего визита Эрика-викинга женщина пыталась вспомнить время, когда была счастлива со своим возлюбленным. Ей хочется оживить крохотную надежду на то, что они с ним снова будут вместе, убедить себя в том, что роман с этой его Ники долго не протянется.

Но ничего не выходит. Вместо Джеймса в памяти всплывает образ руки Эрика-викинга, разглаживающей скомканный лист бумаги. И это беспокоит Джо.

Внезапно ей в голову приходит неожиданная мысль: а что бы случилось, если бы папа Джеймса не умер? (О, как в то время Джеймс в ней нуждался!) А чей-то упрямый голос в голове добавляет: или если бы ты тогда забеременела? И тут же в голове рождается мысль, которую хочется отбросить еще до того, как она окончательно оформилась в слова: а не пытаешься ли ты убежать от ребенка, которого ждет Люси?

Пожалуйста, нет! Только не это!

Джо напоминает себе, что с нетерпением ждет появления на свет первого ребенка своей лучшей подруги. И тут же начинает переживать, что напоминать себе об этом не стоило.

Джо устраивается в кресле поудобнее. Почему, когда она думает о Джеймсе, ей кажется, что вся ее прошлая жизнь покрыта, словно пылью, толстым слоем какого-то сумбура? Неужели Джеймс и в самом деле был «идиотом-манипулятором»? В голове Джо возникает новый образ: Люси, Джемайма и дядя Уилбур, руки скрещены на груди, губы плотно сжаты, они кивают друг другу и ей тоже. Джо не знает, смеяться ей или плакать.

Но вскоре женщине становится совсем не до смеха. Если они правы, то чем она занималась последние шесть лет? Ей очень не хочется думать, что она потратила их впустую. Нет, она никак не может смириться с собственной глупостью.

Джо встает и отправляется на кухню в поисках еды. В холодильнике пусто. Впрочем, есть остатки вчерашней пиццы, и этого ей, пожалуй, хватит. Она кладет еду разогреваться в духовку, подходит к окну и смотрит вниз, в переулок. Он совершенно пуст. Окно находится над тротуаром так высоко, что кажется, будто Джо зависла во времени.

Да, ей кажется, что она застряла где-то в лимбе, между адом и раем. И ей очень хотелось бы двинуться дальше. Но куда?

* * *

Чуть позже, покончив со скудным ужином и вернувшись обратно в дядино кресло с чашечкой кофе, Джо останавливает взгляд на открытке, которую она так и не успела отправить дяде Уилбуру. На ней изображен этот же переулок (и дядин магазин), каким он был в шестидесятые годы прошлого века. Женщина наткнулась на эту открытку в лавке старьевщика. За стеклом витрины магазина угадывается размытая фигура человека, и Джо почти уверена, что это фигура ее дяди. Жаль, что фотография не очень четкая. Она наводит Джо на мысль, что ее дядя, как и его изображение на открытке, постепенно исчезает.

Рядом с открыткой лежит ее письмо Люси. Джо прекрасно понимает, что это письмо – своего рода попытка искупления за проступок, о котором сама Люси понятия не имеет. Есть еще одна вещь, о которой Джо не обмолвилась своей лучшей подруге. Список становится все длиннее. Женщина вспоминает, как сдерживала свой гнев Люси. Неужели уже тогда ее подруга знала о том, что Джо от нее скрыла? Женщина не отрываясь смотрит на письмо, словно оно даст ей ответ на этот важнейший из всех вопрос: знает ли Люси про Финна? Не поэтому ли она так расстроилась? Беда в том, что Джо не хватает смелости задать ей этот вопрос.

Письмо молчит, но чем больше женщина на него смотрит, тем больше ей кажется, что бумага, на которой оно написано, совсем не та, что была бы сейчас уместна. Она взяла в магазине какую-то старомодную почтовую бумагу. Для письма женщине, которая так смело и легко шагает по жизни, Джо выбрала слишком маленький, слишком бледный лист писчей бумаги.

Джо мысленно поднимает глаза к небу. У нее, у женщины, управляющей канцелярским магазином, нет нормальной почтовой бумаги. Она вспоминает молодую маму, не умеющую управлять детской коляской, и ее вопрос о том, нет ли у нее в продаже бланков пригласительных на крестины. Ответ напрашивается сам собой: надо заказать в магазин еще товар. Можно закупить такие канцелярские принадлежности и материалы, которые нравятся самой Джо. И дяде это не будет стоить ни пенни: она потратит на закупку часть своего выходного пособия. И как это раньше ей не пришло в голову?

Быстрым движением Джо вскакивает на ноги. Надо срочно этим заняться (по крайней мере, хоть на время она перестанет думать о Люси).

Джо ставит чашку с кофе на стол и идет искать свой ноутбук и блокнот. Женщина улыбается и качает головой, настроение сразу поднимается. Как у ребенка, который вдруг понимает, что ключ от шкафа со сладостями все время лежал у него в кармане.

* * *

Следующий день – суббота, в магазине тихо, и у Джо есть свободная минутка, чтобы продолжить заказывать в магазин новый ассортимент канцелярских товаров. Помимо этого Джо рассылает сообщения таким же любителям канцелярских товаров, как она сама, с просьбами поделиться своими соображениями о том, что еще не мешало бы ей приобрести.

Джо успела уже заказать следующее: пустые бланки под открытки, разного рода приглашения, пустые бланки для заметок, блокноты для записей и, самое главное, современные модели перьевых ручек. Она решила, что они удачно дополнят набор классических перьевых ручек, что так нравятся дяде Уилбуру.

И вот уже рекой текут сообщения с советами от других фанатов канцелярщины, и все, что приходится Джо по вкусу, она вносит в свой список, прикрепленный к доске для заметок. А одна девушка советует Джо обратить внимание на журнал под названием «Письма, которые я писал бы самому себе».

Что бы Джо написала самой себе? «Не трать время попусту, предаваясь мечтам о Джеймсе»?

Джо глубоко вздыхает. Она очень старается жить дальше. До сих пор Джо успешно боролась с желанием отправить ему сообщение и лишь изредка давала слабину, заглядывая в его «Инстаграм». Но женщина вполне отдает себе отчет в том, что каждый раз, слыша звук уведомления на телефоне, она надеется, что это сообщение от Джеймса. Он пишет, что совершил ужасную ошибку, теперь раскаивается и каждую минуту думает только о ней.

Но что-то все-таки изменилось. Душевная боль, кажется, притупилась. Может быть, дело тут вовсе не в Джеймсе, может быть, она поняла, что мечты о совместной жизни, что не давали ей спать по ночам, ушли навсегда? Может, Джо скучает не по Джеймсу, а по мечте о семье, которую они могли создать с ним вдвоем? Но вот этот третий лишний, словно заноза, всегда торчит где-то в глубинах ее сознания, и, кажется, стоит лишь быстро повернуть голову, Джо увидит своего Джеймса с его новой пассией.

Совсем скоро Джо будет сорок, всем своим существом она ощущает силу этого гравитационного поля. Джо пытается ему сопротивляться, говорит себе, что многие женщины вообще не могут иметь детей или осознанно выбирают бездетную жизнь; она понимает, что не должна допустить, чтобы этот чисто биологический акт определял ее как человека. В холодном свете дня Джо еще может подавить в себе эти чувства, но вот когда она вдруг просыпается посреди ночи… В такие минуты она ощущает этот жуткий, липкий страх от осознания того, что ее время на исходе. А разве Джеймс не напоминал ей частенько о том, что она неумолимо стареет?

Джо обрывает поток невеселых мыслей. У нее нет абсолютно никакого желания копаться во всем этом, снова и снова перебирая подробности собственных страданий. Лучше уж оставить их там, погребенными в глубинах ее души, а самой хорошенько подумать над словами Беглянки-викария, а также Эрика-викинга о том, что наши друзья дороги нам. Она обязательно станет писать и говорить самой себе, что надо не лениться и больше общаться со своими друзьями (что бы там ни говорил Джеймс).

Раздается негромкий стук в окно, и неожиданно Джо ловит себя на мысли о том, что надеется увидеть Эрика-викинга. Но нет, это Малкольм. На голове его – мягкая фетровая шляпа, которую он с поклоном снимает перед Джо, а затем спокойно продолжает свой путь вниз по переулку. Джо успевает помахать рукой ему вслед и велит себе немедленно прекратить гадать, что об этом подумал бы Джеймс. Включает погромче радио и принимается за уборку.

Заканчивает она уже далеко за полдень, но результатами уборки остается довольна. Полки, где хранятся канцелярские товары, приведены в полный порядок, так чтобы образовалось свободное место для новинок, доставку которых Джо ждет с таким нетерпением. («Всему свое место, и все на своем месте».) Вдобавок в магазине отчетливо пахнет свежестью.

Желая вплотную заняться дубовым прилавком со стеклянной витриной, Джо призадумывается: куда же девать весь хранящийся в нем инструмент? В конце концов женщина берет четыре глубоких тазика, доверху наполняет их инструментом с фурнитурой и выносит в переулок. Прислоняет тазики к стенке магазина и приделывает к ним табличку с надписью: «Бесплатно в хорошие руки».

Она вспоминает про дядю Уилбура и хмурится. А вдруг он был бы против такого самоуправства? Но в памяти Джо всплывает образ человека, который дарил ей «подпорченный товар» в коричневом бумажном пакете, и она уже не сомневается в том, что он бы понял ее и простил.

Успокоившись, Джо принимается наводить порядок на этом старом прилавке, стараясь придать ему новый лоск.

* * *

Уже ближе к вечеру, заканчивая свою уборку и вновь подметая пол, она вдруг замечает, что под прилавком что-то лежит. Джо наклоняется и, слегка нахмурившись, поднимает с пола тетрадь – одну из тех, что продаются в ее магазине. Однако эта тетрадь уже далеко не новая: обложка мятая и один из уголков оторван. На секунду в ее голове вновь всплывает образ дяди Уилбура с его «подпорченным товаром».

Но в следующее мгновение до Джо доходит, что в руках она держит… ну конечно, одну из тетрадей Малкольма! Именно ее он держал в руках вчера, когда заходил к ней в магазин. Наверное, обронил. Джо машинально открывает тетрадь на первой странице, одновременно думая о том, что надо ее непременно вернуть хозяину. Грудь женщины переполняется детской радостью: сейчас она наконец узнает, о чем же он там пишет. На внутренней стороне обложки стоит имя: «Малкольм Басвелл». Первая страница исписана изящным, каллиграфическим почерком, сверху еще одно имя: «Уильям Фойл». Джо это имя ни о чем не говорит.

Внезапно раздается стук в витринное окно, от которого женщина едва не подпрыгивает. Боясь увидеть Малкольма, Джо с виноватым видом поднимает голову – не хочется, чтобы он застукал ее за чтением своих записей. Но в приоткрывшейся двери появляется голова Эрика-викинга.

– Простите, Джо… я не хотел вас напугать.

На нем толстый, мохнатый свитер (очень даже нордического типа), в руке – черный футляр для дрели.

– Что-то мастерите? – спрашивает Джо и тут же ругает себя за банальность.

– Ага… Только что переехал в собственную квартиру. И забыл, что дрель оставил в магазине.

Джо отмечает про себя местоимение единственного числа: «я», но не «мы».

– Эрик, а сколько вам лет? – срывается с ее языка вопрос.

– Тридцать три, – отвечает молодой человек слегка недоуменно. Не дождавшись, как на это отреагирует Джо, он продолжает, качая головой: – Знаю-знаю, что вы сейчас думаете… Ему давно было пора обзавестись своим жильем и перестать скитаться, как какой-то студент.

Джо думает вовсе не об этом. А о разнице в шесть лет. Она на шесть лет старше этого человека. Джеймса она была старше на пять лет, и ей мучительно думать, к чему это все привело.

Женщина спохватывается и напоминает себе, что все это чепуха. Они с Эриком просто друзья, да и вообще едва знакомы. Ей становится неловко оттого, что она вообще думает об их возрасте.

Повисает неловкое молчание. Слышен шум машин вдалеке. Первым заговаривает Эрик.

– Впрочем, это не важно… я рад, что застал вас. Хотел спросить, у вас найдется время как-нибудь со мной поужинать… – торопясь, выпаливает он, и Джо замечает, как на его щеках проявляется румянец. Впрочем, она сама тоже начинает краснеть. – В смысле, мы с Ландо хотели бы куда-нибудь вас сводить. Чтобы извиниться и угостить чем-нибудь вкусненьким, – смущенно продолжает он. – Понимаете, мне очень жаль, что мы все это время были такими никчемными соседями… – Молодой человек умолкает, но, не дождавшись от нее немедленного ответа, добавляет: – Ну как, что скажете?

Джо думает про воображаемое письмо, которое она пишет сама себе. Разве не это она советовала сама себе? Быть хорошим другом, заводить новых друзей. Почему же она сейчас так разволновалась, даже рта раскрыть не может? Ведь она прекрасно понимает, что надо сказать «да» и пойти с ними. Но в голову лезет фраза: «Нет, я не могу». Ее почти физически тянет назад, к той Джо, что сидит на высоком табурете, тоскуя по Джеймсу. Да, на этой табуретке она чувствует себя несчастной, зато ничто ей не угрожает.

Эрик, похоже, чувствует беспокойство Джо (а возможно, догадывается и о причине).

– Послушайте, – говорит он уже более мягко, перекладывая чемоданчик с дрелью из одной руки в другую, – будет весело, обещаю, ничего особенного… Вам же надо время от времени что-то есть. – Он улыбается и явно хочет ее ободрить.

– Это правда, – отзывается Джо, изо всех сил пытаясь придать легкость своему голосу и поддержать игру.

– Ну вот и я о том же… Куда бы вы хотели сходить?

– Да я не так уж много мест знаю поблизости, – признается она, а сама думает, что с таким же успехом могла сказать, что вообще не знает поблизости ни одного заведения.

– Ладно. – Лицо Эрика светлеет. – Мы с Ландо вам легко с этим поможем. А какую еду вы любите?

В памяти Джо мелькают самые новые, модные, отмеченные наградами рестораны и прочие подобные заведения, в которых они бывали с Джеймсом. Женщине не хочется, чтобы Эрик заметил ее беспомощность, надо хоть как-то продемонстрировать ему, что в еде она разбирается. Поэтому, собравшись с духом, Джо уверенно заявляет:

– Когда-то я работала в Ньюкасле, так вот там были потрясающие ресторанчики… новые технологии приготовления еды в сочетании с экологическим подходом. Все ингредиенты они собирали сами в девственных лесах.

Джо понимает, что несет какую-то чушь, – откуда только взялись вдруг в голове излюбленные обороты Джеймса, словно это он сам изрекает их с видом претенциозного ресторанного критика.

В ответ на тираду Джо раздается знакомый смех, чем-то напоминающий хрипы моржа.

– Господи, Джо, я понимаю, конечно, что я викинг, но не пойдем же мы ползать по Хэмпстедской Пустоши и собирать лишайник?

– Вообще-то, я очень люблю итальянскую кухню, – неожиданно от чистого сердца признается женщина.

Молодой человек торжествующе поднимает палец:

– Так-то лучше! Недалеко от моей новой квартиры есть шикарный итальянский ресторан. В четверг вечером устроит?

Джо молча кивает, чтобы, открыв рот, снова не ляпнуть чего-нибудь невпопад.

Глава 11

На случай чрезвычайной ситуации

– Какая прелесть! Это итальянская бумага?

Джо удивленно поднимает голову. Прямо перед ней стоит Беглянка-викарий – но уже без парика. Мышиного цвета свежевымытые волосы уложены в короткое каре, едва прикрывающее уши. Сегодня на ней нет привычного дождевика, и Джо снова кажется, что эта женщина очень похожа на маленькую птичку-крапивника.

– Руфь, – говорит она, не столько обращаясь к стоящей перед ней особе, сколько к самой себе, как бы в упрек, что, мол, хватит думать о ней в выражениях заголовков желтой прессы.

– Да, это я, – отзывается Руфь. Ее явно забавляет эта ситуация, и викарий надеется на продолжение.

– А меня зовут Джо, – говорит Джо и протягивает руку.

Секунду помедлив, Руфь своей узенькой ладошкой пожимает пальцы Джо.

Физический контакт поражает Джо, как удар электрического тока. До сих пор Руфь существовала по большей части лишь в ее голове. Одно дело – добывать о ней информацию в Интернете, обдумывать причины побега, сочинять разные сценарии дальнейшего развития событий, и совсем другое – держать в своей руке эту маленькую, теплую, крепкую ладошку. Джо внезапно чувствует всю человечность этой маленькой руки.

– Приятно с вами познакомиться, Джо, – говорит Руфь, отпуская ее руку. – Так бумага итальянская? – повторяет она вопрос, кивая на стоящую на прилавке коробку, которую Джо только что вскрыла.

– Нет, думаю, компания американская, но я понимаю, что вы хотите сказать. Нечто подобное я видела в одном флорентийском магазине канцтоваров.

Джо протягивает пачку Руфи, чтоб та получше рассмотрела новинку. В коробке с прозрачной крышкой лежат чистые бланки для открыток светло-кремового цвета. В верхней части каждого бланка имеется рисунок ракушки, выполненный в красных и фиолетовых тонах. А по краю каждого бланка проходит тоненькая золотистая линия.

Несколько выбитая из колеи рукопожатием, Джо продолжает говорить, доставая из коричневой картонной коробки все новые пустые бланки для открыток:

– Мне пришло в голову пополнить запасы товара и заодно заказать что-нибудь новенькое. Мой дядя…

На секунду Джо кажется, что говорить о личных делах своего дяди несколько неприлично. Но потом она вспоминает, что перед ней викарий. И в голову тут же приходят слова Флотсама из воскресной школы: «Викарию всегда следует говорить только правду».

– Вообще-то, магазин не мой, а моего дяди Уилбура, – честно признается Джо. – Он стал спотыкаться и падать, и мы сначала думали, что ему просто надо отдохнуть. Но потом стало ясно, что это лишь вершина айсберга. Обнаружилась прогрессирующая деменция.

– С моей матерью было то же самое, – кивает Руфь. – Это все ужасно. И что же теперь будет с магазином?

Джо испытывает огромное облегчение: не надо притворяться и говорить, что все будет хорошо. Но на вопрос викария Джо отвечает своим вопросом:

– И вашу мать поместили в дом престарелых?

– Да, уже перед самым концом.

Руфь берет еще одну пачку пустых бланков и, не торопясь, вертит ее в руках. Эти бланки уже серо-голубого оттенка. В верхней части карточек имеется рисунок шмеля, а в нижней – бледный рисунок трех ульев.

– Очень симпатичные, – вполголоса говорит викарий.

– Дядя Уилбур сейчас тоже в доме престарелых, совсем неподалеку от дома моих родителей в Северном Йоркшире. В свое время нам, наверное, придется подумать о том, что же делать с магазином. А пока моя мама…

– Ей сейчас не до этого? – Викарий поднимает глаза на свою собеседницу.

Джо молчит, и Руфь понимающе кивает. И тут Джо сознает, что она вот уже несколько месяцев так ни с кем не разговаривала. То есть не говорила серьезно о том, что происходит в ее жизни.

– Ваш дядя держит этот магазин довольно давно? – озираясь, спрашивает Руфь.

– Больше пятидесяти лет. Я приезжала к нему в гости, когда еще была совсем маленькой.

– А живет он здесь же? – Руфь бросает взгляд на потолок.

– Да. Сейчас в комнатах наверху гощу я.

– Есть над чем подумать, – замечает Руфь. – Интересно, насколько кардинальными будут перемены, когда магазин в конце концов перейдет в другие руки. Если, конечно, вы не захотите остаться.

– Нет-нет, я планирую вернуться обратно, на Север.

– А-а, значит, магазин придется продать.

– Думаю, да. А вы хотели бы когда-нибудь вернуться в Шотландию? Вы ведь родом из Шотландии, так?

– Да, из Глазго. И нет, не хотела бы. Ни за что, – отвечает Руфь с такой категоричностью, что Джо невольно задается вопросом, насколько счастливым было детство викария.

Руфь снова принимается внимательно изучать магазин.

– Сразу видно, у этого магазина есть своя история, – с улыбкой говорит она. – Вы уж простите меня за эти слова, но мне почему-то кажется, что вы смотритесь здесь весьма органично.

– Да, мой папа всегда называл меня старомодной, – говорит Джо, отвечая улыбкой на улыбку.

– Возможно, поэтому ваш магазин мне кажется таким… – Руфь не заканчивает начатой фразы. – Надеюсь, вы не против, если я стану иногда к вам заглядывать, – говорит она, глядя Джо прямо в глаза. – Мне кажется, это место помогает…

Тут вдруг дверь магазина с грохотом распахивается, чуть не срываясь с петель, металлическая ручка врезается в стену. Джо кажется, что вот-вот послышится звон разбившегося стекла. Хрустит штукатурка, в которую врезался металл, но стекло лишь зловеще дребезжит, оставаясь на месте.

На пороге возникает высокая фигура Малкольма; со лба над его правым глазом сочится кровь. Часто моргая, мужчина безуспешно пытается сфокусировать взгляд в одной точке. Одной рукой он держится за дверную коробку, другая – безвольно висит вдоль туловища.

Джо не успевает и шага сделать в его сторону, как к Малкольму с быстротой молнии бросается Руфь; она шустро просовывает свою маленькую птичью головку ему под руку и обнимает его за талию, словно прячась под его крылом. Тело Малкольма начинает заваливаться в сторону, Руфь мгновенно перестраивается, наваливаясь на него всем телом. Кряхтя, она помогает мужчине сохранить вертикальное положение.

Одной рукой придержав табурет, Джо срывается с места и, обогнув прилавок, пулей несется к Малкольму с Руфью. Вдвоем женщины подтаскивают мужчину к табурету.

Малкольм тяжело опускается на него и, чтобы не опрокинуться на пол, хватается обеими руками за прилавок. Джо тут же подбегает к входной двери, закрывает ее и запирает на ключ, предварительно повесив табличку «Закрыто». И только после этого вновь поворачивается к опустившей плечи фигуре на табурете.

– Малкольм! – восклицает она. – Что случилось?!

– Простите… Простите меня, Джоанна… у меня сильно кружится голова, я чуть не потерял сознание и видел перед собой только ваш магазин.

Приняв сидячее положение, Малкольм, похоже, немного приходит в себя. Кажется, он понимает, где находится, хотя по лицу его продолжает течь кровь, которая капает на прилавок и на пачки пустых бланков для открыток. Руфь наклоняется к прилавку, берет пачки бланков и перекладывает на полку у себя за спиной.

– Я увидел ваш магазин и направился к нему, словно к маяку во время шторма.

Услышав, что голос Малкольма вновь обрел присущий ему музыкальный размеренный ритм, Джо облегченно вздыхает.

– Ну что ж, давайте-ка посмотрим, что у вас там, – бодрым голосом говорит Руфь, подходя к Малкольму ближе, но пока не касаясь его раны. – Вы позволите, я осмотрю вас?

– А вы, мадам, врач? – Малкольм смотрит на Руфь так, будто видит ее первый раз в жизни.

– Нет, я священнослужитель.

– Даже так? – Малкольм медленно и с сожалением покачивает головой.

Руфь улыбается ему такой ослепительной улыбкой, что кажется, во всем магазине становится светлее.

– Джо, будьте добры, принесите тазик с теплой водой, полотенце и, если найдется, вату, кусок какой-нибудь ткани, бинт и ножницы, – спокойным, уверенным тоном просит Руфь.

«Всему свое место, и все на своем месте». Джо почему-то сразу же догадывается, где дядя Уилбур может хранить аптечку. Она бросается в заднюю часть магазина и уже через несколько секунд возвращается, неся в руках все то, о чем ее просила Руфь.

– …И в итоге вы тоже с удовольствием захаживаете в этот магазин? – говорит Малкольм, несколько приподняв голову и подставив лицо Руфи, которая вытирает кровь с его лица большим белоснежным носовым платком. Джо догадывается, что платок принадлежит самому Малкольму.

– Мм… – бормочет Руфь, макает носовой платок в теплую воду, что принесла Джо, и продолжает свою работу.

Становится понятно, что раненый в надежных руках, и Джо решает не вызывать «скорую».

– Сразу видно, что вы уже не в первый раз этим занимаетесь, мадам, – роняет Малкольм и с готовностью наклоняет голову, чтобы Руфи было удобнее делать свое дело.

– Таков уж удел викария. Кровь, кал и рвота – вот с чем нам приходится иметь дело.

– Надеюсь, не со всем сразу. А то получается совсем не святая троица, – замечает Малкольм. Не отрываясь от работы, Руфь издает негромкий смешок. – Вы должны немедленно нас познакомить, Джоанна… не могу же я все время называть эту добрейшую леди словом «мадам».

– Это Руфь, – говорит Джо, мысленно вновь наказывая себе позабыть о прозвище Беглянка-викарий. И тут она вспоминает текст той газетной статьи. – Руфь Гамильтон, – добавляет она. – Руфь родилась и выросла в Глазго.

И только потом Джо пронзает мысль, что, возможно, раскрывать полное имя викария и не стоило.

Но Руфь и бровью не ведет. Она спокойно продолжает обрабатывать рану на голове Малкольма.

– А меня зовут Малкольм Басвелл, – чопорно представляется раненый. – Мне очень приятно познакомиться с вами, ваше преподобие.

– Прошу вас, зовите меня просто Руфь. – Она бросает быстрый взгляд на Джо. – Не волнуйтесь, Джо, все не так страшно, как кажется на первый взгляд. Кровотечение почти прекратилось, сейчас только перебинтуем рану, и все будет в полном порядке.

– Люди на улице предлагали вызвать «скорую», – говорит Малкольм, – но я посчитал, что это всего лишь царапина. Кровь полилась, как только я поднялся на ноги.

– Так что же там с вами случилось, Малкольм? – уже во второй раз спрашивает Джо.

Но Малкольм продолжает изучать взглядом какую-то точку над головой Руфи. Видно, что мысли его витают где-то далеко.

Викарий опускает глаза и заглядывает в лицо раненому, будто хочет на нем что-то прочесть.

– Рана у вас в непростом месте, Малкольм. Повязку придется закрепить под подбородком, – с улыбкой продолжает она. – Боюсь, получится не слишком красиво, зато будет держаться.

– О, ничего страшного, ваше преподобие Руфь. Еще никто и никогда не обвинял меня в том, что я писаный красавец.

– Всякая тварь Божья красива, Малкольм.

Сила и искренность этих слов поражают Джо, как и собственное смущение. Она и представить себе не может, чтобы кто-нибудь из ее знакомых говорил что-либо подобное. На память приходит еще одна фраза викария: «Никто сегодня больше не верит в Бога».

– И вы в это по-настоящему верите? – подает голос совершенно озадаченный Малкольм.

Руфь какое-то время молчит.

– Верю, – отвечает она наконец и потом усмехается. – Такая уж у меня работа. Очень тесно связанная с этой несвятой троицей крови, кала и рвоты, – добавляет она вполголоса, занимаясь повязкой.

Малкольм улыбается.

Руфь надежно закрепляет повязку, и Джо с восхищением смотрит на ее работу.

– Сразу видно, что вам не раз приходилось делать нечто подобное, – говорит она.

– О да. Я прошла полный курс оказания первой помощи.

Малкольм, которому теперь уже не нужна опора в виде прилавка, обеими руками изображает дефибриллятор.

– Как, даже командовали «Разряд!»? – рокочет он.

Джо улыбается, а Руфь смеется:

– О да, один раз пришлось, на кустах.

Джо вскрикивает от изумления. Картина, которая при этих словах вспыхивает у нее в голове, обескураживает.

– Но как?! – восклицает она.

– Ну, это было не очень трудно, – отвечает Руфь.

– Но зачем понадобился дефибриллятор кусту?

Руфь и Малкольм одновременно с изумлением поворачиваются к Джо. И через мгновение магазин сотрясается от их дружного хохота.

– Я сказала, что делала это на курсах, – повторяет Руфь в перерывах между приступами хохота.

Джо заливается таким диким смехом, что почти задыхается.

Когда общий хохот наконец стихает, что-то в обстановке меняется. Тишина вдруг исполняется какого-то глубокого чувства. Джо бы даже назвала его предчувствием.

– Чаю! – решительно объявляет она.

Джо направляется в маленькую кухоньку и слышит за спиной голоса Руфи и Малкольма; они о чем-то разговаривают. Она с облегчением вздыхает.

Но почему на душе становится легче, она и сама еще толком не понимает.

* * *

Лишь поздно вечером, закрывая магазин на ночь, Джо понимает, что совсем забыла про табличку «Закрыто» на двери. Так вот почему в магазине весь день не было покупателей. Впрочем, она не жалеет об этом. Джо прекрасно провела несколько часов в компании Малкольма и Руфи за чаем и разговорами. Чувство облегчения, охватившее ее при виде весело болтающих возле прилавка пожилых людей, не покидает Джо. Ей кажется, что это чувство пронизывает все ее существо, помогая не думать ни о Джеймсе, ни о Люси, ни об Эрике-викинге. К ним добавляется еще одно имя: Финн. Да-да, ей ни разу за это время не пришлось вспомнить ни о ком из них.

И вот, наконец убрав аптечку на место, избавившись от окровавленных тряпок, женщины уговаривают Малкольма пойти домой. Руфь не то чтобы настаивает на своей компании, но как-то сумбурно поясняет, что им по пути, хотя Джо уверена: Руфь понятия не имеет, где живет Малкольм. Это заставляет Джо задуматься: а где, интересно, живет сама Руфь? Куда или даже к кому она, в конце-то концов, сбежала?

Оставшись в магазине одна, Джо предается раздумьям об этих двух людях, которые так неожиданно появились в ее жизни. О чем они разговаривали за чаем с печеньем из белого шоколада с лимонной начинкой, которое Джо принесла вместе с еще двумя табуретами из квартиры наверху, она уже и не помнила. О Хэмпстедской Пустоши? О магазине? О смене сезонов?

Перед тем как Малкольм отправился к себе, Джо вернула ему тетрадь, что мужчина обронил возле полок. Она чуть было не призналась ему, что успела прочитать его заметки об Уильяме Фойле, который, как Джо выяснила, открыл сеть книжных магазинов под общим названием «Фойлз». Она собиралась порасспросить Малкольма (в который раз), о чем, собственно, его книга, но тот быстро переменил тему разговора. Создается впечатление, что он вовсе не намерен рассказывать о своей работе. Джо также уверена в том, что и Руфь неохотно отвечала на осторожные вопросы Малкольма о ее приходе.

Зато за чаем Малкольм все-таки рассказал им о том, каким образом он заработал рану на голове. Причиной ее был вовсе не удар, заверил он викария, которая хотела уже отправить раненого в больницу из-за подозрений на сотрясение мозга. Это была просто царапина. Малкольм поскользнулся на краю тротуара и чуть не попал под колеса автобуса. Спас же его какой-то курьер, ехавший мимо на велосипеде: развернувшись, он протянул Малкольму спасительную руку. И как раз при развороте и задел Малкольма своей курьерской сумкой – отсюда и царапина.

Джо прикрепляет инструкцию по оказанию первой помощи из аптечки к доске для заметок (на случай чрезвычайной ситуации), как вдруг ей вспоминаются слова Малкольма, произнесенные вполголоса: «И я очень ему благодарен, потому что мне совсем не хотелось умирать».

Что Малкольм имел в виду? Какое-то время женщина смотрит на доску с пришпиленными календарем, началом письма «дорогой Джиане» и инструкцией. Четверть доски уже занята. Из головы Джо все никак не выходят эти слова: «Мне совсем не хотелось умирать».

Задел ее вовсе не смысл этих слов, а скорее интонация, с какой они были сказаны. Когда Малкольм говорил это, он был… как бы… удивлен, что ли.

Тут сам собой напрашивается еще один вопрос: а что, было такое время, когда Малкольм хотел умереть? Джо вспоминает, что, услышав слова Малкольма о смерти, Беглянка-викарий едва заметно покачала головой. Неужели она тогда подумала о том же самом?

Глава 12

«Ла Библиотека»

Спустя несколько дней, готовясь к ужину с Ландо и Эриком-викингом, Джо продолжает раздумывать над словами Малкольма. Кроме того, в эти последние несколько дней ее мучает еще одна мысль: внушив себе, будто без Джеймса ей нет никакой жизни, не преисполнилась ли Джо к самой себе унизительной жалостью?

Может быть, она просто устала упиваться собственными страданиями (и поняла, что это тяжкий труд), но ее пульс учащается в тот момент, когда рука касается плотно облегающего фигуру платья изумрудно-зеленого цвета. Джо испытывает нарастающее возбуждение от мысли о предстоящем вечере. Не исключено, конечно, что возбуждение связано с возможностью снять наконец джинсовый комбинезон. Кстати, Джеймсу это платье почему-то никогда не нравилось. Джо добавляет последний штрих – красит губы ярко-розовой помадой. Она тоже никогда не нравилась Джеймсу.

До итальянского ресторана, куда ее пригласили Ландо с Эриком, можно дойти пешком, но он расположен в том районе Лондона, где Джо прежде никогда не бывала. По пути к нему Джо понимает, что совсем еще не видела города.

В одно из первых своих воскресений на новом месте женщина набралась смелости, села в автобус и прокатилась до самого центра города. В первые минуты своего путешествия на двухэтажном автобусе Джо испытала радостное возбуждение при виде городских улиц. Но затем оно сменилось осознанием своего одиночества и бесцельности бытия в толпе лондонцев и внимательных, серьезных туристов. Чуть позже, не найдя обратный автобус, Джо решила попробовать добраться на подземке и в результате совсем заблудилась, не зная, на какую ветку Северной линии ей надо сесть. Она стояла на платформе, пытаясь разобраться в указателях, и боролась с нарастающей паникой, которая сделала из нее круглую дуру и начисто лишила смелости попросить у кого-нибудь помощи.

Это воспоминание снова лишает ее присутствия духа и уверенности в себе, которые Джо ощутила было, надев зеленое платье. Она не может выдавить из себя ни слова и молча идет рядом с двумя мужчинами: стройным и подтянутым Ландо и шагающим враскачку, словно корабль на волнах, Эриком-викингом. Неожиданно ее телефон издает звук уведомления. Чтобы выиграть немного времени, Джо смотрит на экран. Сообщение от Люси: «Очень понравилась твоя идея научить полицейского писать. Жду продолжения рассказа. Целую, Люси».

Значит, письмо благополучно дошло до адресата. На душе становится легче.

Джо размышляет об удивительных коммуникативных способностях Люси. Она легко может завязать разговор с любым встречным-поперечным, не говоря уже о том, чтобы задать вопрос незнакомому человеку, – для нее это раз плюнуть. Джо вспоминает, как прежде она пробовала подражать своей лучшей подруге (как и в случае с комбинезоном), особенно когда попадала в неловкие ситуации. И всегда думала: а что бы сказала на это Люси?

Сейчас канун Ночи Гая Фокса[9]. Над стоящим перед ними зданием в холодном ноябрьском небе взрывается фейерверк, и Джо наконец решается задать своим спутникам вопрос:

– Какие три вещи в жизни кажутся вам переоцененными?

Мужчины с радостью подхватывают предложенную тему. И когда все трое добираются до ресторана, вопрос оказывается проработан вдоль и поперек.

Ответ Ландо: фейерверки, завтрак в постель (в этом пункте Эрик с ним решительно не согласен) и Бог.

У преподобной Руфи, по мнению Джо, явно было бы что на это сказать, зато вот Малкольм наверняка радостно похлопал бы Ландо по спине (если, конечно, представить, что Малкольм на это способен).

Ответ Эрика-викинга: икра, походы по магазинам и эмодзи.

И прежде, чем Джо успевает ее осознать, в голове проносится мысль: с этим вполне можно жить.

Она предлагает свой вариант: макаруны[10] (что, с точки зрения Ландо, далеко не бесспорно), индейка (что, с точки зрения Эрика, также далеко не бесспорно) и футбол (что далеко не бесспорно, с точки зрения обоих мужчин).

Вероятно, прежде в здании ресторана располагалась библиотека – все стены до сих пор уставлены книгами в толстых прозрачных пластиковых обложках. Джо подозревает, что название ресторана – «Ла Библиотека» – отнюдь не случайно. Сидя за столиком, Джо с досадой оглядывает интерьер ресторана: увы, книги в этой библиотеке никто никогда не прочтет. Впрочем, досада быстро улетучивается. С унылой физиономией сидеть между Ландо и Эриком просто невозможно.

С первого взгляда видно, что они давно знают друг друга и теперь то язвительно подначивают один другого, то превозносят достоинства друг друга чуть ли не до небес. Ландо рассказывает Джо про свои путешествия, которые помогли ему вырасти как мастеру татуировок (именно тогда он познакомился со своей женой, болгаркой по имени Саша). В этот момент Эрик просит Ландо показать в телефоне фотографии набитых им татуировок.

Это настоящие произведения искусства.

Каждый знаменитый художник, продолжает Эрик, становится известен благодаря своему неповторимому стилю, причем одни берут своеобразным колоритом, другие – реалистичной манерой, третьи черпают вдохновение в той или иной тематике. Например, в аниме или в символике маори, в пиратах или в диснеевских мультиках. Ландо работает в основном с черными чернилами, но иногда любит добавить цвет.

– Напоминает работы Бэнкси[11], – замечает Джо.

– Вот так-то, понял, приятель? – восклицает Эрик и хлопает Ландо по плечу.

Потом за дело берется Ландо, подвергая безжалостной критике все, что имеет отношение к Эрику: начиная с размеров и стиля его одежды и кончая его неспособностью вовремя открывать свой магазин. И вдруг тут же, не переводя дыхания, сообщает Джо, что, случись с ним беда, он первым же делом обратится именно к Эрику и что Эрик в канун Рождества всегда работает в благотворительной организации «Кризис», бесплатно проверяя зрение бездомных и изготавливая им очки.

Здесь Эрик перебивает своего друга, обзывая его эспаньолку козлиной бородой, и настаивает, чтобы тот наконец отпустил нормальную бороду.

И в эту минуту – все уже успели осушить по нескольку бокалов вина – Джо вдруг восклицает:

– Но я же вас видела!

Оба собеседника, изумленно уставившись на нее, умолкают.

– Я вас видела, – повторяет она, глядя на Ландо, – в оптике. Вот почему я подумала, что вы и есть хозяин магазина.

– Этому бедняге тоже нужна моя помощь, – говорит Эрик, качая лохматой головой. – Он же у нас слепой как крот.

– А тебе нужна помощь опытного парикмахера, – парирует Ландо. – Эрик и сам носит контактные линзы. А лично я не тщеславен и плохого зрения не скрываю: когда работаю, надеваю очки.

– Я не могу без контактных линз. Я ведь занимаюсь спортом, – сообщает Эрик серьезным тоном.

– Правда? И каким же? – интересуется Джо.

В ответ оба громко хохочут, и женщина чувствует себя полной дурой, а потому не настаивает на ответе.

– И он всегда покупает цветные линзы, – сообщает Ландо, наклонившись к ней поближе. – Вы же не думаете, что у него и впрямь голубые глаза, верно?

Джо не хочет во второй раз оказаться в дурах, но, заглядывая в пронзительно-голубые глаза Эрика-викинга, она вдруг густо краснеет, чувствуя, что ее опять одурачили.

* * *

Покидая ресторан, Джо берет на ресепшене визитку ресторана.

– Для доски для заметок? – спрашивает Эрик, замечая визитку в руках женщины.

Джо кивает, едва скрывая свое удивление. Оказывается, он заметил, что она там на доске что-то выстраивает… Но что? Новую жизнь? Визитку же она взяла на всякий случай: вдруг ей захочется сводить сюда Руфь с Малкольмом?

– Вы прямо как сорока, все в дом тащите, – шутит Эрик.

Пожалуй, не так уж он и не прав: весь этот хлам, что она собирает, дорог ей – особенно те слова, которые ей пишут покупатели, когда пробуют перьевые ручки. Может быть, и друзей Джо тоже стала коллекционировать? Завести дружбу с Эриком-викингом оказалось легче, чем она ожидала. «Он просто друг, – повторяет себе Джо, – друг и сосед». Вроде пока это работает. Правда, только до тех пор, пока женщина не смотрит на его руки.

– Моя жена Саша – вот кто настоящая сорока, – заявляет Ландо.

– Серьезно? – Джо рада смене темы.

– Ну да, только не в том смысле, в каком вы подумали, – говорит он, открывая перед Джо дверь. – Саша собирает все, что ей рассказывают другие. Эта женщина – настоящий кладезь всякой бесполезной… – тут Ландо задумывается, – впрочем, иногда и очень полезной информации. Я не понимаю, как ей удается все запоминать. Она способна найти общий язык с кем угодно.

Ну, прямо как Люси.

И тут телефон Джо вновь издает звук уведомления. Словно лучшая подруга догадалась, что Джо сейчас думает о ней. Так случалось и раньше. Только они начинают думать друг о друге, как почти одновременно получают сообщение или слышат звонок.

Джо смотрит на экран и тут же жалеет об этом. Сообщение действительно от Люси: «Финн приезжает в Лондон. Я дала ему твой адрес. Он сказал, что заскочит в ближайшее время. Целую, Люси».

Конечно, нет никаких причин скрывать от Финна ее адрес.

Люси, наверное, недоумевает, почему Финн сам не написал Джо. Но ведь они с Финном не настолько близки.

Или все же настолько?

Глава 13

Что тянут в дом сороки

Составлять список сейчас нет времени. Как ни рада Джо покою, что поселяется в ее душе, когда по вечерам она составляет список предстоящих дел и приводит в порядок свои мысли, сейчас для этого явно не время.

Во-первых, надо лечь на кровать и свить себе гнездышко из подушек и стеганого одеяла. Во-вторых, она немножко пьяна. А в-третьих, ей совсем не хочется заносить в свой список все то, что вертится сейчас у нее в голове. Куда труднее будет смеяться над своими полуночными бредовыми мыслями, если оформить их в слова и записать чернилами на бумаге.

На самом деле ей сейчас хочется одного – поскорее забыться сном, хотя женщина и понимает, что до этого ей так же далеко, как до Нортумберленда. Поэтому Джо пытается сосредоточить мысли на чем-то одном. Она думает о том, что говорил Ландо про свою жену Сашу, назвав ее «сорокой». Не занимается ли Джо тем же самым? Берет понемножку у каждого из своих друзей. Кое-что она взяла от Люси. Не только ее одежду, но и способность выходить из положения в минуты стеснения и робости. Ведь так и есть!

Джо вспоминает о тетради Малкольма и его заметках, посвященных Уильяму Фойлу. Такое ощущение, будто их она тоже позаимствовала у друга. Фойл был родом из Ист-Энда. Он пытался поступить на государственную службу, но провалил экзамен и остался с кучей ненужных больше учебников. И тогда Уильям обнаружил, что на свете есть люди, которым нужны подержанные книги, причем по самой разной тематике. Вот так его провал превратился в процветающий книжный бизнес. Вглядываясь в темноту, Джо хмурится. Можно ли назвать ее поступок «заимствованием»? Ведь читать тетрадь Малкольма ей никто не предлагал.

Но ведь сороки и подворовывают иногда?

Мысли Джо несутся дальше. Есть и другие воспоминания – о том, что ей когда-то говорили друзья, и потом эти слова навсегда остались в ее сердце. Слова ценнейшие, в которых отражается образ друга, который их ей подарил. Такие подарки стоит хранить, даже если что-то в них кажется странным или незначительным.

«Сезанн оказал на других художников огромное влияние, и его работы положили начало кубизму» – слова кузины Элис, которая сейчас работает в Нью-Йорке.

«Шокирующий розовый цвет впервые был популяризирован в тридцатые годы итальянским дизайнером Эльзой Скиапарелли» – слова Люси.

«Урожай бобов лучше всего собирать в не слишком сухую погоду; иначе они обретают свойство отскакивать от всего на свете, и собирать их становится очень трудно» – слова Адама, ее первой любви, из Школы молодых фермеров.

«Пыльца лилий для кошек ядовита» – слова Джорджии из университета, которая, получив диплом, наплевала на математику и занялась цветоводством. С ней Джо в конечном итоге потеряла связь.

«„Фестив-500“ – это пятисоткилометровый велопробег, который стартует на Рождество, а финиширует в Новый год» – слова Финна.

И снова мысли ее возвращаются к Финну.

Джо пытается их отогнать, но в ответ получает бурный поток новых мыслей, заливающих ее сознание: «Эрик-викинг… какой все-таки странный человек. И неаккуратный. Но ест он довольно опрятно и беззвучно, и это очень даже неплохо. Готова поклясться, что он храпит. Почти наверняка. Глаза у него поразительные. Да и фигура тоже ничего. Я не особо обижаюсь, когда меня поддразнивают. Нет, я совсем не люблю, когда меня поддразнивают. Чувствую себя дурой. Ландо любит его. Ландо мне очень нравится. Интересно, мама была бы против татуировок? Люси татуировки нравятся… и он бы ей тоже понравился. Его руки… Забудь. Он для тебя слишком молод». Потом продолжает уже шепотом: «Не хочу жить в Лондоне. Он ведь оптик и мог бы работать где угодно. Станем ли мы рассказывать о сегодняшнем вечере нашим детям?»

Джо гонит все эти мысли прочь. От них она впадает в отчаяние и будто бы теряет контроль над собой. Прямо как от мыслей о том, чтобы завести семью.

Охваченная смятением и тревогой, Джо лежит, окруженная мраком, но в этом мраке все же есть просвет. Искорка.

Джо закрывает глаза и пытается ее удержать.

И тут до нее вдруг доходит.

В это мгновение она верит в то, что сможет возненавидеть Джеймса.

Ведь он был во всем не прав. Еще задолго до своих слов: «Дело не во мне, дело в тебе». И она не была безрассудной, когда убеждала себя, что это все мелочи, что не стоит поднимать шум из-за таких пустяков, – думать так было неправильно.

Джо матерится, очень громко, нарушая тишину комнаты.

И только когда она уже почти засыпает, пожелав дяде Уилбуру доброй ночи (и извинившись за мат), в голове мелькает окрашенная первыми сполохами сна шальная мысль. А разве сама она не бежит и от Финна тоже?

От Финна, младшего брата Люси.

Глава 14

Финн прибывает в город

Дорогая Люси,

раз уж тебе понравился мой рассказ о полицейском, мне захотелось поведать тебе еще об одном своем покупателе. Это мальчик лет тринадцати, иногда по пути из школы домой он заглядывает ко мне в магазин. Он всегда один, и поначалу мне казалось, что он стесняется признаться мне в своей любви к перьевым ручкам. Но после нескольких визитов он понемногу со мной разговорился. И признался, что у него собралась целая коллекция из четырнадцати ручек.

Однажды вместе с ним в магазине случайно оказалось еще два человека – товарищи дяди Уилбура по шахматному клубу, – и я сделала очень важное открытие. Один из товарищей Уилбура случайно обронил какое-то замечание, и тут выяснилось, что Ранбир – так зовут этого мальчика – не меньше, чем коллекционировать ручки, любит играть в шахматы. Но беда в том, что у него нет друзей, с которыми он мог бы играть. Ну да, смущенно пробормотал паренек, друзей у меня совсем мало, и хватит об этом.

А потом Ранбир и эти двое взрослых мужчин принялись обсуждать проблемы сицилианской защиты, а также испанский дебют и защиту Руи Лопеса. В итоге мужчины пригласили Ранбира в шахматный клуб, который собирается каждый четверг.

Это было неделю назад. А сегодня Ранбир зашел ко мне в магазин поведать об этом приглашении и принес свою коллекцию перьевых ручек. Он хранит их в специальном сворачивающемся пенале, который сшила для него мама. Парень выглядел таким счастливым – намного счастливее, чем прежде, – что мне захотелось плакать.

С любовью,

Джо

Написать письмо Люси – это все, что Джо может сейчас сделать. После сообщения о приезде Финна на душу ее камнем легло чувство огромной вины перед подругой. Уже не в первый раз, когда она пишет ей письмо, Джо охватывает чувство, будто она совершает некий тайный акт искупления. И в голову снова приходит мысль, что список всего, что она скрывает от Люси, становится уже порядочно длинным.

* * *

Проходит три дня после того, как она ходила с Ландо и Эриком-викингом в ресторан. Джо, как всегда, восседает на табурете, а по ту сторону прилавка перед ней стоит женщина, которая уже целых минут пять говорит без остановки.

– …Это было, когда я обнаружила, что он потратил целых триста тысяч фунтов на какую-то стриптизершу из Мадейры.

Джо удивлена не столько тем, что эта женщина выкладывает перед ней столь интимные подробности своей личной жизни, сколько тем, что на острове Мадейра, где ее престарелые крестные родители проводят каждую весну, есть стриптизерши.

– Мы с ним вечно то сходимся, то разбегаемся. Ну, вы знаете, как это бывает, – продолжает женщина, с серьезным видом заглядывая Джо прямо в глаза, как бы желая проверить, правильно ли та ее поняла.

Что на это ответить, Джо придумать не успевает, поскольку женщина снова продолжает:

– И самое странное заключается в том, что я сама решила: все, хватит, это было в последний раз, – и просто перестала ему звонить. А теперь вот он, похоже, опомнился, понял, что потерял, и без остановки шлет мне сообщения. Может быть, все-таки стоит дать ему еще один шанс. В пятницу у него день рождения. Как считаете, перьевая ручка в качестве подарка подойдет? Кажется, это было бы как раз в его вкусе.

Ну что ей на это ответить? Джо представляет себе, перегибается через прилавок, забирает у этой женщины перьевую ручку-тестер и пишет: «Хотите купить этому идиоту подарок? Вы в своем уме?»

– Вы же знаете, как оно бывает, – повторяет женщина, с надеждой глядя на Джо.

Глухо звенит дверной колокольчик, Джо поднимает голову и с облегчением видит, как в магазин входит Финн. Но чувство облегчения длится недолго, его быстро сменяют другие чувства – смущение и замешательство. Финн поднимает руку в приветственном жесте; в другой руке у него дорожная сумка. Господи, неужели он хочет остановиться у нее? Финн кивает на покупательницу, которая все еще смотрит на Джо в ожидании ответа.

Впервые в жизни Джо очень не хочется продавать перьевую ручку. Любовник этой женщины явно не заслуживает такого подарка.

– Знаете что? – говорит она вслух. – Если он может позволить себе потратить такие деньги на… – Джо не хочется говорить «стриптизершу» при Финне.

Его это не касается. Впрочем, и ее тоже, но она давно поняла: когда человек начинает писать перьевой ручкой, то тут же принимается рассказывать о себе все подряд.

– Если он может позволить себе потратить такие деньги… на Мадейре, – выворачивается Джо, – думаю, он вполне может купить себе и чертову перьевую ручку.

Покупательница удивленно хихикает, а Джо с виноватым видом ей улыбается. Ругательство сорвалось с ее языка совершенно случайно.

«А потом я бы заблокировала его номер», – думает про себя Джо, но вслух этой фразы не произносит.

– Так вы считаете, что мне не стоит покупать ему ручку?

С тяжелым сердцем Джо понимает, что эта покупательница всегда будет слушаться того, кто стоит перед ней в данный момент. Джо не сомневается в том, что ее любовник в день рождения с удовольствием выпьет за свое здоровье, а к концу выходных напьется так, что наверняка захочет большего. Что ж, по крайней мере, ее перьевой ручкой он писать не будет.

– Благодарю вас. Благодарю вас, – говорит женщина, вертя в руке ручку, будто не знает, что с ней теперь делать.

Джо забирает у покупательницы перьевую ручку, а Финн делает шаг в сторону, чтобы пропустить незнакомку, направляющуюся к двери.

– Ну-да, ну-да. Что ж, я тогда пойду. – Покупательница берет свою сумочку, а Финн придерживает перед ней дверь.

От глаз Джо не укрывается, что покупательница бросает на него пытливый взгляд. Но Джо ее не осуждает. Она и сама тоже подумала, что Финн очень хорош собой, когда увидела его в первый раз: светлые, как морской песок, слегка растрепанные волосы, чисто выбритый подбородок, лучистые и ясные глаза. Грациозен, спортивного телосложения. Высокий, под два метра ростом. Выглядит как мужчина, который если б сам не участвовал в велогонке «Тур де Франс», то уж точно был бы ее комментатором.

Финн закрывает за посетительницей дверь, поворачивается и смотрит на Джо.

Это мгновение длится довольно долго, и Джо вдруг ловит себя на том, что забыла, как дышать.

На лице Финна проступает улыбка.

Джо, хотя и с некоторой опаской, улыбается в ответ.

Улыбка Финна становится шире.

Джо чувствует, что и сама начинает улыбаться во весь рот.

И тогда Финн разражается смехом.

В груди Джо нарастает волна, порождающая ответный смех, который уносит с собой все ее страхи и приносит чувство огромного облегчения.

– Ну, иди же ко мне, Сорсби! – зовет ее Финн.

Джо обходит прилавок и падает прямо в его открытые объятия.

Они стоят, крепко прижавшись друг к другу, слегка покачиваются и радостно смеются.

– О, Финн, – говорит Джо, в последний раз крепко сжимает его и наконец отпускает.

Как все-таки приятно его обнимать, да и вообще обниматься с кем бы то ни было. Интересно, задумывается Джо, а как давно кто-нибудь обнимал Малкольма?

– У нас все хорошо? – спрашивает Финн, отпуская ее и заглядывая ей в глаза сверху вниз.

– Да, – отвечает Джо, понимая, что это действительно так. – Кофе?

– Ага, – откликается Финн, подтаскивает свою сумку к прилавку и садится на табуретку.

Джо возвращается с двумя кружками и видит, что Финн что-то рисует одной из ее перьевых ручек.

– Ты меня избегала. – В голосе слышится обида вперемешку с отголосками недавнего смеха.

– Да ты вроде тоже не горел желанием общаться, – едко отвечает Джо, глядя на велосипед, который рисует Финн. – Люси ты уже рассказал? – спрашивает она.

Финн тут же вскидывает голову:

– Ты что, смеешься? Ты же знаешь Люси, она для меня не сестра, а скорее мама.

Джо знает, что это чистая правда. В жизни сестры с братом мать была величиной переменной, приходила и уходила, как только у нее начинался запой; ее жизнь напоминала сентиментальные и грустные песни в стиле кантри-энд-вестерн, которые она так хорошо исполняла. В конце концов Люси осталась с отцом и заменила собой мать, помогая ему растить целую кучу своих братьев, ни один из которых от матери не унаследовал ничего, кроме светлых, как солома, волос. И уж конечно, хорошо петь ни один из них не умел и не научился. Этот дар мать передала одной только Люси.

И к Финну, самому младшему из братьев, Джо с Люси всегда относились как к несмышленому подростку. А сейчас ему сколько? Тридцать два? Уважаемый всеми консультант по вопросам охраны окружающей среды. По-прежнему одевается как какой-нибудь серфер, по-прежнему гоняет на велосипеде, проезжая десятки миль в день. Однако для Джо он всегда будет младшим братом Люси.

Запретным плодом.

– И во что это превратит предстоящую ночевку? В бурную ночь с маминой подругой?

– Ой, да ладно тебе, Джо. Было ведь хорошо. – Финн поднимает на нее глаза и мягко улыбается. – Это должно было случиться рано или поздно, еще со времен фестиваля в Рединге.

– Да, пожалуй, – соглашается она.

Она всегда знала, что нравится Финну. Еще с тех пор, когда ему было тринадцать лет, а ей уже девятнадцать, – это стало так же очевидно, как и прыщи у него на лице. «Сейчас на щеках у него ни пятнышка», – думает Джо с легкой улыбкой на губах. О да, между ними всегда что-то чувствовалось. Хотя сказано при этом не было ни слова, ведь Джо вечно брала на себя роль его старшей сестры. Если не считать того самого эпизода на фестивале в Рединге. Ей уже было двадцать семь лет, а Финну недавно исполнилось двадцать один. Поцелуй. При этом воспоминании на губах у Джо снова появляется улыбка. Это было так приятно. Они так долго к этому шли. Но Джо понимала, что это нехорошо. И сделала все, чтобы дальше этого поцелуя их отношения не зашли.

Этот поцелуй она бережно хранит в тайниках своего сердца. И ничего более.

Но только до того вечера в Ньюкасле, за две недели до отъезда Джо в Лондон. Она была в баре вместе со своими бывшими коллегами по работе, также знатоками баз данных. Так сказать, прощальная вечеринка. На работе с ними всегда было весело. Шуточки, понятные только им, поддразнивания. Но в этом залитом неоновым светом баре они сами себе казались совсем чужими людьми, которые никак не могут найти общий язык.

«Всему свое место, и все на своем месте».

Потом совершенно случайно в этот бар забрел Финн, друзья по работе потихоньку разошлись, и, в общем… они с Финном напились до чертиков. Говорили о старых добрых временах… в том числе и о фестивале в Рединге.

Кто из них был больше ошарашен, когда наутро они проснулись в одной кровати, трудно было сказать.

– Страница еще не перевернута, – говорит Финн, подмигивая.

Возвращаясь сейчас к той ночи, Джо понимает, что просто скучала по Джеймсу, который, как ей стало известно, начал встречаться с этой своей Никиии. Но она не может не согласиться с Финном: эта страница еще не перевернута.

– Но это ведь не повод переспать с подругой твоей мамочки? – поддразнивает Джо молодого человека.

Финн выглядит слегка озадаченным, и ей становится его даже жалко.

– Нет-нет, нам лучше оставаться просто друзьями, – заверяет молодого человека Джо.

Так оно и есть. Она никогда не хотела от него большего и очень боялась, что он-то как раз хотел развития их отношений (еще один повод уехать). От одних этих мыслей на душе становится тяжко, особенно когда Джо вспоминает о Люси, заменившей Финну мать. Да еще такую, которая за него способна была перегрызть глотку кому угодно.

– Выходит, Люси ничего не знает? – допытывается Джо.

– Конечно нет! И я не собираюсь ей ничего говорить. Слышать все это уже не могу. – И Финн поясняет голосом сестры: – Хочешь воспользоваться моментом… она и так натерпелась… – Молодой человек наконец поднимает взгляд от чашки с кофе. – И ты тоже смотри не разболтай. Не нужно делиться с ней всем на свете.

«Но она ведь моя лучшая подруга», – хочет сказать Джо, но вовремя вспоминает о других вещах, которыми так и не поделилась с Люси.

– Поверь, даже не собиралась, – заверяет женщина молодого человека.

– Во всяком случае, это и мое личное дело тоже.

Что ж, тут он прав, это не только ее личный секрет.

Но если Люси злится на нее не из-за Финна, тогда из-за чего? В конце концов, ведь именно это помешало Джо задать Люси прямой вопрос. Страх, что она знает про Финна и может подумать, будто именно Джо воспользовалась моментом и набросилась на Финна. На все его два метра роста и тридцать два года возраста. Джо хотелось бы посмеяться над этим, но, когда гложет тревога, ей не до смеха.

– Как она, кстати? – спрашивает Джо.

И теперь уже Финн хмурит брови:

– Да все как обычно, ты же знаешь. Все капризничает, но это из-за беременности. Знаешь джаз-клуб, где она иногда поет? Ну вот, они ее уволили. Наверное, решили, что певица с огромным пузом, развлекающая толпу слушателей, собравшихся после трудового дня, им без надобности. Можешь себе представить? Она на них здорово разозлилась. – Финн делает паузу. – Ну а как у тебя с ней, все нормально? – как бы вскользь спрашивает он.

– Она что-то тебе говорила, да? – набрасывается на него Джо.

Финн мотает головой:

– Да в общем-то нет, ничего. Ты же знаешь, мы с Люси на такие темы не разговариваем…

Он обрывает фразу, заметив проходящую мимо витрины девушку в желтом пальто.

Джо следит за его взглядом. Это же обладательница карамельно-ирисковых волос!

– Неплохо, – одобрительно говорит Финн.

– Прекрати, – подкалывает его Джо, а сама чувствует, что ведет себя как его мать.

Впрочем, она нисколько его не осуждает: обладательница карамельно-ирисковых волос действительно хороша собой. И разве сама Джо недавно не думала о том, чтобы подружиться с ней?

– В общем, мне ничего не известно, – говорит Финн, снова поворачиваясь к Джо. – Правда, когда разговор заходил про тебя, Люси становилась какой-то странной. Вы что, поссорились?

Джо не знает, что сказать, а потому отвечает вопросом на вопрос:

– А тебе Джеймс нравился?

Ерзая на табуретке, Финн некоторое время молчит.

– Честно? – спрашивает он наконец.

– Честно.

– Всегда считал его придурком.

– Ох, Финн, неужели и ты тоже?

Джо опускает голову на плечо своему другу, а он, словно желая утешить, обнимает ее за плечи. Женщина видит перед собой выстроившихся в шеренгу Люси, Джемайму, Уилбура, а теперь еще и Финна – все стоят, скрестив руки на груди, плотно сжав губы, и дружно качают головами.

– Я чувствую себя такой идиоткой. Была как слепая, ничего не видела… и до сих пор не вполне уверена, что понимаю…

– Справедливости ради надо сказать, что он крепкий, вполне себе симпатичный парень, кроме того, успешный. Разве не этого хочет большинство женщин?

Таких, как эта его Никиии. Но слова Финна все-таки возымели свое действие: на душе полегчало. Да, у Джеймса все это было, и у нее с ним ведь были же хорошие времена. Особенно те минуты, когда они оставались вдвоем.

Джо бросает взгляд на сумку Финна, которая все еще лежит возле прилавка.

– Хочешь остаться у меня? – спрашивает она.

– Нет, все в порядке. Но можно оставлю пока у тебя сумку, потом заберу? У меня днем тут еще встреча. Это займет пару часов, не больше.

– Хорошо, – кивает Джо.

– А остановлюсь я у Мэтта, школьного товарища. Помнишь его?

Джо кивает еще раз.

– Ты ему тоже нравилась, – смеясь, говорит Финн, и Джо в ответ широко улыбается.

Он берет ее за руку и громко целует в запястье.

– Но когда мне было четырнадцать лет, Джо Сорсби, я был влюблен в тебя по-настоящему. Не смей забывать об этом.

Глава 15

Требуется специалист-оптик

Когда они в третий раз наполняют свои кружки кофе, дверь открывается, и в магазин входит Эрик-викинг.

Не успевает Джо вымолвить и слова, как Финн встает со своего места:

– Ну ладно, Джо, мне, пожалуй, пора… хочу забежать еще в парочку компаний. Надо заводить деловые контакты. – Он наклоняется и целует ее в щеку. – До встречи.

Финн направляется к двери, а Джо растерянно смотрит ему в спину с чувством, что надо же как-то их с Эриком представить друг другу. Но как? Ее отношения с Финном одной фразой не объяснишь. Поэтому в конце концов Джо просто говорит:

– Эрик, это Финн. Финн, это Эрик, у него рядом магазин оптики.

Женщина наблюдает, как двое мужчин пожимают друг другу руки и между ними завязывается разговор о приближающихся выходных. Выясняется, что у Финна есть билет на матч по регби между командами Англии и Австралии. Он идет туда вместе с Мэттом.

– Это не мой любимый вид спорта, конечно, но мне нравится, когда кругом много народу, – добавляет он.

– А ты как, а, Джо? Регби не увлекаешься? – небрежно спрашивает Эрик, словно хочет сказать, что, мол, если бы увлекалась, то, естественно, могла бы пойти с Финном.

– Я вечером работаю, – отвечает она первое, что приходит в голову. Не скажешь ведь: «Он меня не приглашал. Это не то, о чем ты подумал».

Финн снова бросает взгляд на Джо, а потом обратно на Эрика:

– Ладно, до встречи, Джо. Я тебе напишу.

Джо делает вид, что проверяет свои ручки-тестеры: раскручивает каждую и проверяет наличие чернил, хотя делала то же самое еще утром. Ей очень не хочется заводить разговор про Финна, слишком уж непростая тема. Но также женщина понимает, что в глубине души она не прочь, чтобы Эрик-викинг подумал, будто этот мужчина (который моложе Эрика) испытывает к ней нежные чувства.

– Приятный вроде парень, – начинает Эрик.

Ответить Джо не успевает: снова звенит колокольчик. Она поднимает голову, надеясь отвлечься на нового покупателя. Может быть, это Руфь или Малкольм? Ни того ни другую Джо не видела с того самого дня, когда Руфь пошла провожать Малкольма до дома, беспокоясь о его состоянии. Но в дверях показалась невысокая тощая фигура, и не низенькая, похожая на птичку. А девушка в желтом пальто, которая сначала просунула голову в щель между дверью и стеной. Голову с карамельно-ирисковыми волосами.

– Здравствуйте. Я просто хотела поздороваться. Не знаю, помните ли вы меня?

– Конечно, вы подруга Джианы по переписке. Входите.

Девушка перешагивает через порог:

– Точно. Значит, помните. – Она поднимает руку с зажатым в пальцах конвертом. – Хотелось поблагодарить вас. Я все-таки написала Джиане, и она мне ответила. Не могу описать, как я была счастлива, когда получила от нее письмо.

Она радостно улыбается Джо, и отсвет ее улыбки падает также на Эрика-викинга.

– Ой, это Эрик… – представляет Джо своего соседа и едва не добавляет «викинг», но, вовремя спохватившись, продолжает: – Специалист по оптике.

Эрик протягивает руку, и девушка тут же хватает его ладонь:

– Правда? Вы оптик?

– Разумеется.

И Джо при этом кажется, что он держит руку девушки в своей подозрительно долго.

– Поразительно! Мне как раз нужно проверить зрение. Ваш магазин где-то поблизости?

Обладательница карамельно-ирисковых волос вертит головой из стороны в сторону, будто хочет обнаружить оптику где-то в стенах канцелярского магазина. Проникающие в окно солнечные лучи отражаются в золоте ее кудрей, и все это выглядит словно реклама органического шампуня. Девушка с улыбкой, от которой шевелятся веснушки у нее на носу, смотрит на Эрика-оптика. А довольный Эрик улыбается ей в ответ.

В эту минуту Джо видит Эрика как бы глазами посетительницы в желтом пальто.

Потрясающе привлекательный мужчина. И не только из-за высокого роста или копны густых пепельно-светлых волос. Еще у него простое, открытое лицо, а в глазах играет искорка, которая говорит о прекрасном чувстве юмора, что делает его – теперь Джо это ясно видит – совершенно неотразимым. Она вдруг понимает, насколько сильно ей нравится этот человек, и на душу словно давит тяжелый камень.

Глядя на улыбающуюся ему обладательницу роскошных волос, Джо еще никогда в жизни не ощущала себя такой серой мышкой. На нее словно наваливается вся тяжесть ее тридцати девяти лет. И эта девушка гораздо ее моложе, она в этом нисколько не сомневается. Она гораздо ближе по возрасту Эрику-рукопожимателю, который только сейчас отпускает руку незнакомки.

– Соседняя дверь. Хотите, зайдем прямо сейчас и запишем вас на проверку зрения. Можно прямо на сегодня, если у вас есть время, – предлагает Эрик, открывая и придерживая для нее дверь магазина.

– Ты что-то хотел, Эрик? – произносит ему в спину Джо, предпринимая отчаянную попытку привлечь его внимание.

– Не к спеху! – коротко отвечает он и снова поворачивается к обладательнице карамельно-ирисковых волос.

– Прекрасно! – говорит девушка, на мгновение останавливается и машет Джо своим конвертом. – Огромное вам спасибо!

Одарив Джо прощальной улыбкой, она исчезает. А вместе с ней исчезает Эрик-викинг.

Какое-то время Джо стоит недвижимо, как статуя. Чувство облегчения и даже удовольствия от болтовни с Финном испаряется. В опустевшем магазине царит полная тишина, если не считать далекого рокота пролетающего над городом вертолета.

Что же сейчас произошло? Между двумя молодыми людьми проскочила искра? Джо уверена, что так и есть.

Женщина смотрит на свое отражение в стекле витрины. И видит призрака в чужой одежде. Джо продолжает молча пялиться на свое отражение. Между Эриком-викингом и обладательницей карамельно-ирисковых волос определенно установилась какая-то связь.

У Джо такое чувство, будто что-то выскользнуло у нее из рук. Надо бы отмотать время назад. Ну почему она не сказала, что он Эрик-викинг, а не Эрик-оптик? И тогда эта девица ушла бы, а Джо объяснила бы Эрику, кто такой Финн.

Она поворачивается к прилавку и смотрит на разложенные в ряд перьевые ручки. Ну почему она не смогла увидеть всю ситуацию более трезво? Погрязла в болоте жалости к себе самой и тоски по Джеймсу, все беспокоилась о том, что Эрик для нее слишком молод, а явного знака так и не увидела. Знака, который теперь кажется написанным огромными буквами. Черными чернилами.

Эрику-викингу тоже нравились перьевые ручки. Ну как же она это пропустила?

Ей всего-то надо было просто поговорить с ним – как следует поговорить, – и тогда, возможно, он был бы здесь.

А сейчас Эрик-оптик ведет в свою полутемную комнату девушку с карамельно-ирисковыми волосами, и Джо уже представляет себе, как он смотрит прямо в ее сияющие глаза.

Глава 16

Как улучшить свой почерк

День все тянулся, а у Джо все никак не получалось сосредоточить мысли на чем-то полезном – пока перед ней не появился полицейский, который жаловался на плохой почерк.

Вот его темная голова наклоняется к ней, и Джо видит, насколько сосредоточенно его лицо.

– Это ведь похоже на ряд волн, – говорит он. – Выходит, сначала нужно выписывать не буквы, а их элементы?

Джо начинает медленно писать в прописях.

– Да, пока это просто формы, овалы и линии, – отвечает она и указывает на заполненные ею строчки. – Идея заключается в том, чтобы научиться писать правильные формы. Таким образом, когда вы будете писать слова, буквы в них будут одинакового размера, и ваш почерк станет более разборчивым.

Она понимает, что агитатор из нее никакой, но чем черт не шутит, вдруг понемножку у нее получится все больше людей побудить писать от руки.

– На «Ютьюбе» я смотрела один ролик, так вот там женщина говорит, что практиковаться надо не более десяти минут в день, – продолжает Джо, пожимая плечами. – Сама не знаю, почему именно десять. Но спорить с этой женщиной я бы не стала.

– Ну прямо как моя жена, – улыбается молодой человек.

Такой молодой, а уже женат. Но не надо забывать о том, что он представитель власти и легко может арестовать Джо.

Тут мысли ее снова перескакивают на Эрика-викинга. А потом вдруг Джо вспоминает, что Джеймс частенько рассказывал анекдот о том, что значит жить с женщиной, которая значительно старше тебя. И то, что вначале звучало смешно и произносилось даже с некоей долей гордости, что, мол, он этакий альфонс, позже уже имело целью подчеркнуть ее возраст.

– Джо, откинься чуть-чуть назад, а то в этой позе у тебя лицо какое-то обвислое.

Джо как раз в эту минуту что-то рассказывала Джеймсу за обедом и протянула к нему руку. Они сидели в дорогом ресторане. За столиком у окна. Услышав эти слова, Джо отдернула руку, словно обожглась.

И послушно села, как просил Джеймс.

– Не принимай близко к сердцу, Джо, – пробормотал он. – Я ничего такого не имел в виду. Никто из нас не молодеет.

Не говоря больше ни слова, она как можно глубже вжалась в спинку кресла. Друзья за столиком – его друзья – продолжали болтать как ни в чем не бывало.

Тогда она приказала себе не зацикливаться на этом. Тем более что он сказал «никто из нас», а не «ты».

Стоящий напротив Джо полицейский терпеливо ждет, пока она медленно переворачивает к нему тетрадку, чтобы ему было лучше видно.

Изменить перспективу. Вот и все, что требуется.

А что, если во всем виновата не только одна она? Почему-то ей всегда казалось, что не права только она, что она сама виновата в том, что не удобна Джеймсу. Ведь он определенно хотел тогда сказать «ты»; и Джо чувствовала себя ужасно. Такую фразу не стоит произносить никому и никогда.

– Хорошо, мне кажется, я смогу это повторить, – откликается полицейский. – А что еще?

Джо изо всех сил пытается сосредоточиться.

– Потом найдите в алфавите такие буквы, писать которые вам нравится. Это может быть, например, первая буква вашего имени. И старайтесь писать их с какой-нибудь особенной завитушкой. Ваша цель – писать ровно, но добавляя капельку собственной фантазии. Чтобы прочитать можно было легко, но выглядело бы… более изысканно, что ли.

– И что, это в самом деле работает?

– Да, – отвечает Джо более уверенно. – Это и все то, о чем я вам говорила раньше.

Она подвигает ему лист с полезными советами по чистописанию, а другой такой же лист пришпиливает к доске для заметок, рядом с инструкцией по оказанию первой помощи. Джо вспоминает тот день, который она провела с Малкольмом и преподобной Руфью. Ощущение такое, будто она неожиданно получила подарок.

Джо вручает полицейскому прописи:

– Вот, возьмите и тренируйтесь в них.

Он смотрит на этот неожиданный подарок.

– Это что, мне? – неуверенно спрашивает он, перелистывая страницы. – Тогда мне стоит у вас что-нибудь купить, – добавляет полицейский, озираясь по сторонам.

– Если мои советы помогут, возвращайтесь и побалуйте себя хорошей бумагой или перьевой ручкой.

– Можно, да? – говорит он с просветлевшим лицом. – Моя мама глазам не поверит, когда они с папой получат от меня письмо.

– Ваши родители будут очень рады, я в этом не сомневаюсь.

Эту фразу произносит стоящая в раскрытых дверях преподобная Руфь.

На Джо тут же накатывает волна удовольствия и умиротворения при звуке ее голоса.

Глядя на крохотную фигурку Руфи, полицейский тоже улыбается. Он еще раз благодарит Джо, берет прописи, лист с полезными советами и уходит.

– Я кое-что тут у вас подслушала. А какие еще советы?

Джо подвигает к ней табуретку.

– Хотите чаю или кофе? – предлагает она, тепло улыбаясь Беглянке-викарию. – А потом я вам все покажу.

– От кофе я бы не отказалась. – Руфь опускается на табуретку и разматывает закрывающий шею шарф с разноцветными звездами.

– Какой красивый у вас шарф, – замечает Джо, направляясь в сторону кухни, расположенной в задней части магазина. – Если кто-то зайдет, продайте ему самую дорогую перьевую ручку, – бросает она через плечо.

– Непременно.

Ой, Финн! Про него-то она совсем забыла!

– А если зайдет парень в синей велосипедной куртке, – торопливо добавляет Джо, – и спросит про свою сумку, это Финн, а сумка его лежит за прилавком.

Вскоре Джо возвращается с кофе и протеиновыми батончиками.

– Финн, говорите? – переспрашивает Руфь, будто разговор не прерывался.

Джо чувствует на себе пристальный взгляд глаз-бусинок.

– Мой друг.

– Парень?

– Нет, не совсем. Мы просто…

Воцаряется молчание.

Джо так хочется положить голову на прилавок и высказать этой женщине все, что накопилось, вывернуть перед ней всю душу. Рассказать, что порой ей так хочется завести семью и родить ребенка, что даже сердце ноет. Что, когда она думает о Люси… да и об Эрике-викинге тоже, ее охватывает тревога. Что ей мучительно стыдно за то, как ради Джеймса она совсем забросила своих старых друзей. Что она до сих пор скучает по Джеймсу, но, вспоминая, как она с ним жила, теряется, и ей кажется, что она уже ничего не понимает.

Все эти мысли вихрем проносятся в голове Джо. Однако женщина все-таки сдерживается: у Беглянки-викария и своих проблем хватает. И выслушивать весь ее сумбур ей вовсе не обязательно. Тем более что Джо не хочется признаваться в том, какой она ужасный друг. Очень не хочется, чтобы Руфь думала о ней плохо.

Не дождавшись продолжения, Руфь неожиданно меняется в лице.

– Простите меня, – говорит она. – Кажется, я сую нос в чужие дела. Лезу к вам с дурацкими вопросами. Конечно, меня это не касается.

Но, смущенная этой резкой переменой, Джо спешит успокоить ее.

– Да нет, все в порядке. Финн – брат моей лучшей подруги. Это… в общем, долго объяснять. Простите, а можно и я задам вам один вопрос? – говорит она, желая сменить тему.

К Руфи, кажется, возвращается прежнее настроение.

– Сделайте одолжение, – отвечает она.

– А кто-нибудь… ну, например… из церковного начальства там… знает, где вы сейчас находитесь?

– Ах вот оно что, а я-то думала, что вы хотите спросить о чем-то совсем другом, – склонив голову набок, недоуменно отзывается Руфь.

Джо думает, что Руфь, должно быть, ждала вопроса о причине своего побега. Джо, конечно, хочется спросить и об этом тоже, но она не чувствует, что имеет на это право. По крайней мере сейчас. Это слишком личное. Природное чутье ей подсказывает: если сейчас брякнуть что-нибудь не то, не исключено, что Руфь больше в магазине не появится. В конце концов, она ведь не кто-нибудь, а Беглянка-викарий.

– Нет, – наконец отвечает Руфь.

– Никто-никто? – интересуется Джо.

– Отвечаю на ваш вопрос буквально: нет, мой епископ не знает, где я сейчас нахожусь. – Руфь делает паузу, а затем продолжает: – Но он знает, что я нахожусь в безопасности. А теперь я бы хотела, чтобы вы показали мне, как можно улучшить свой почерк. Я слышала, вы говорили про необходимость ежедневно упражняться в элементах букв, но добавлять при этом какую-нибудь особенную завитушку…

– У вас с этим все в порядке, – перебивает Джо. – Когда вы писали строку из стихотворения, только ваша буква «S» выглядела так, будто ей хочется бросить своих подруг и удрать.

– Хм. – Руфь не отрывает от Джо своего взгляда.

– Нет-нет, вы меня неправильно поняли! – восклицает Джо. – Я имела в виду, что у вас и так очень хороший почерк.

– Но он мог бы стать еще лучше. Какие еще есть советы?

– Откровенно говоря, самое важное правило, о котором все говорят, заключается в том, чтобы не спешить.

– Вы хотите сказать, во время письма? – спрашивает Руфь, глядя на Джо поверх чашечки с кофе.

– Ну, мы же с вами почерк обсуждаем, не так ли? – отвечает женщина, подавляя улыбку.

– Надеюсь, – без улыбки, но с искоркой во взгляде говорит Руфь.

Так в этом причина ее побега? В том, чтобы сбавить темп своей жизни? В том, что она перестала справляться с его бешеным ритмом?

– А также все советуют расслабиться, – добавляет Джо.

– Во время письма? – медленно повторяет свой вопрос Руфь, и искорки в глазах становятся еще ярче.

– Мы же о письме тут толкуем, – снова парирует Джо, но теперь уже открыто улыбаясь. – Большинство людей пишут слишком быстро, и ручку в пальцах они сжимают слишком крепко. А нужно не торопиться и расслабить пальцы.

– Неужели?

Они молча смотрят друг на друга. И Джо теперь кажется, что они сейчас делят друг с другом не только кофе с протеиновыми батончиками, а что-то гораздо большее.

– А теперь, – говорит Руфь, опуская чашку, – мне хочется поговорить с вами о Малкольме.

– Вы его видели? – сразу встревожившись, спрашивает Джо.

– Нет. Такой же вопрос хотела задать вам и я.

Джо отрицательно качает головой:

– А когда провожали его домой, он еще что-нибудь говорил? – Джо не знает, как упомянуть о загадочной фразе Малкольма: «Я не хотел умирать».

– Насчет того, что он не хотел умирать? – (Джо кивает.) – Значит, и вы обратили на это внимание. Он и в самом деле произнес это так, будто был изрядно ошеломлен, – задумчиво говорит Руфь и потом продолжает более решительным голосом: – Нам с вами обязательно надо его навестить.

– Вы думаете, он не будет против? Заявимся к нему непрошеными гостями…

– Я вовсе не предлагаю вламываться к нему в дом. Просто зайти, как бы невзначай, с бутылочкой вина. – Руфь на минутку умолкает, глядя куда-то в пространство. – Или, может быть, вы считаете, он предпочел бы что-нибудь покрепче? Например, джин?

Все знакомые Джо викарии – впрочем, надо признаться, их количество невелико, – обычно являлись в гости с церковным журналом, и ни в коем случае не с алкоголем.

– А в своем приходе вы тоже так делали? – срывается с языка у ошарашенной Джо.

– Что именно?

– Являлись в гости с бутылкой.

– Конечно. Если у кого-нибудь горе – потерял работу, или там собаку пришлось усыпить, или узнали о смертельном диагнозе… да кто вообще в такой ситуации захочет пить чай? С другой стороны, мне ни разу в жизни не давали от ворот поворот, если я появлялась на пороге дома с бутылкой в руке.

– Да уж, – смеется Джо, – такое вряд ли возможно.

– Если идешь к другу, что же еще с собой прихватить, как не вино, верно?

Ну да, конечно, только вот Джо не везло – ей попадались только такие викарии: все из себя чопорные и холодные, далекие от жизни простых людей, умеющие только вещать с кафедры о том, что такое добро; такой вряд ли станет стучать в двери своих прихожан с бутылкой вина или джина в руке.

– И часто вы так делали? – с любопытством спрашивает Джо; ей так интересно, что она на минутку забывает о Малкольме.

– Что? Выпивала? – с невинным видом спрашивает Руфь.

– Нет, навещали своих прихожан. Когда вы стали перечислять разные беды, которые могут случиться с людьми, я подумала, что у вас, наверное, забот был полон рот.

На самом деле Джо интересует, не слишком ли много времени и сил отнимала у викария ее работа?

– Как раз это мне нравилось больше всего, – просто отвечает Руфь.

Джо понимает, что большего от викария ей не добиться, и возвращается к Малкольму:

– Мне кажется, Малкольму должен понравиться солодовый виски. Я вот что думаю: у дяди Уилбура наверху есть парочка непочатых бутылок. Вроде их ему кто-то подарил, но он к ним ни разу так и не прикоснулся. Он пил только пиво. Когда вы планировали навестить Малкольма?

– А когда ваш магазин закрывается? Можно пойти тогда.

Джо смотрит на темнеющий за окном кусочек неба. Она чувствует себя совершенно разбитой, выжатой как лимон: облегчение от прояснения ситуации с Финном, переживание от встречи Эрика с обладательницей карамельно-ирисковых волос…

– А знаете что? Мне кажется, сегодня можно закрыться и пораньше. Покупателей все равно нет.

Джо встает, собираясь унести чашки, но потом на глаза ей попадается сумка Финна.

– Ох, чуть не забыла. Финн должен вернуться за своими вещами.

Руфь перегибается через прилавок и смотрит на сумку.

– Может, где-нибудь можно ее оставить для него? – предлагает она. – Или мы можем его дождаться. – На этот раз Руфь говорит медленно, выпрямляясь на табуретке.

В глазах у нее появляется блеск, и Джо не может отделаться от ощущения, что преподобная Руфь не прочь взглянуть на этого Финна.

Джо смотрит на нее настороженно, а сама думает, не попросить ли Эрика приютить на время сумку Финна. В отличие от Джо, он обычно начинает работать позже и закрывается тоже позже. Но его магазин, как и ее, совсем маленький. И он, может быть, не очень обрадуется, когда к нему принесут такую огромную сумищу. Кроме того, Джо прекрасно сознает, что в душе у нее идет внутренняя борьба: с одной стороны, ей очень хочется увидеться с Эриком-викингом, но с другой – ей страшно думать о том, что ее, возможно, ждет в его магазине.

– Давайте сделаем так, – решившись, наконец говорит она. – Я попрошу своего соседа, Эрика, передать Финну запасной ключ. А Финну отправлю сообщение.

– О-о, это вы про того самого Эрика-викинга? – говорит Руфь. – А можно и я с вами пойду?

Она встает с табуретки и начинает заново наматывать на шею длинный шарф со звездами.

Джо хватает чашки, относит их на кухню и оставляет там в раковине. Потом бежит наверх за бутылкой виски, и душа у нее поет, как у школьника, которого отпустили с уроков пораньше.

Возвращаясь в магазин, она слышит, что Руфь говорит по телефону:

– Да, спасибо, что позвонили. Я очень рада вашему звонку.

Джо останавливается в проходе, не зная, что делать: идти дальше или вернуться. Не хочется, чтобы Руфь подумала, будто она подслушивает.

– Да, конечно.

Джо делает осторожный шаг назад.

– Нет, я рада, что вы позвонили. Мне самой очень хотелось с вами об этом поговорить. Я думаю, вам это принесет огромную пользу…

Джо замирает на месте, не в силах ничего с собой поделать: хочется послушать дальше.

После долгой паузы преподобная Руфь продолжает:

– Да, сейчас самое время. Чтобы привнести в свою жизнь любовь Господа нашего Иисуса Христа, любое время подходит. Просто откройте Ему свое сердце…

Нет, это совсем не то, что Джо ожидала – или надеялась – услышать.

– Слово Божие исполнит вашу душу любовью и благоговением…

Замешательство буквально парализует Джо. Но чего же еще можно было ожидать? Эта женщина как-никак викарий.

– Ну хорошо, если это так уж необходимо.

В помещении магазина наступает тишина. Если не считать, что Беглянка-викарий что-то вполголоса весело напевает себе под нос.

– Выходите, уже можно! – кричит она.

Крепко зажав бутылку виски в руке, Джо возникает в проходе.

– Мошенники, – кивает Руфь на свой мобильник. – Обычно мой трюк срабатывает. Не могут от меня избавиться.

* * *

Женщины направляются к магазину Эрика, но Джо продолжает смеяться. Смех помогает ей бороться с некоторой нервозностью перед новой встречей с Эриком. Они открывают деревянную дверь со стеклянной вставкой (точная копия двери у нее в магазине), и в голове Джо проносится мысль о том, что порог магазина Эрика-викинга она переступает впервые. Из нее, как и из него, тоже вышла неважная соседка.

Внутри магазин оказывается совсем не таким, как у нее: интерьер отделан панелями из светлого дерева, на стенках рядами развешены очки. Перед ними устроен небольшой прилавок в современном стиле, позади которого находится дверь, вероятно ведущая в помещение для проверки зрения и консультаций. Не обнаружив Эрика за прилавком, Джо приходит в замешательство. Но нет ли в этом чувстве некоей доли облегчения? С толикой разочарования? Ей и в голову не приходит, что он сейчас может быть занят со своим пациентом. Зато навстречу им выходит улыбающаяся женщина, которая чем-то напоминает кухарку из сериала «Аббатство Даунтон».

Как и миссис Патмор, помощница Эрика сразу понимает, в чем дело, вкладывает ключ в конверт и пишет на нем имя Финна. Джо еще раз бросает взгляд на внутреннюю дверь, потом благодарит женщину и поворачивается к выходу.

Закрыв за собой входную дверь, Джо никак не может избавиться от назойливой мысли: возможно, в комнате для проверки зрения и консультаций Эрик-оптик все еще беседует с обладательницей карамельно-ирисковых волос?

Глава 17

Удивительная Ева

Руфь оказалась права. Гостю (а в данном случае гостям), который приходит с бутылкой, всегда рады.

– Входите, входите. Как это мило с вашей стороны, – приглашает их Малкольм, радостно хлопнув в ладоши.

Полы его длинного серого кардигана при этом колышутся. Джо приятно видеть, что цвет лица Малкольма сейчас гораздо лучше, чем в последнюю с ним встречу. А повязку на голове он сменил на не очень большой кусочек пластыря.

Дом Малкольма – это небольшой кирпичный коттедж с террасой, зажатый между двумя весьма импозантными, выкрашенными в белый цвет особняками георгианской эпохи. Ярко-красная парадная дверь открывается прямо в гостиную, и Джо кажется, что она попала в подсвеченный мягкими солнечными лучами лес. Кресла и диван покрыты льняным полотном цвета слоновой кости с узорами из листьев папоротника, ковер на полу и абажуры настольных ламп светло-зеленого цвета, а стены украшены несколько выцветшими картинами с ботанической живописью. В небольшом камине потрескивает огонь.

Малкольм сразу же подмечает, что Джо разглядывает картины.

– Это работы моей мамы, Джоанна. Это не совсем то, чем она хотела бы заниматься в жизни, но в живописи мама находила утешение и в конце концов как художник вполне состоялась.

Не успела Джо задать вопрос, чем же хотела заниматься его мать, как Малкольм принимается суетиться вокруг своих гостей, предлагая снять пальто и сесть и не забывая при этом издавать радостные восклицания по поводу принесенного ими виски. Он и в самом деле, похоже, искренне рад их приходу, и Джо думает: интересно, как часто у него бывают гости?

Руфь устраивается в кресле возле камина, бросая Джо многозначительный взгляд, в котором недвусмысленно читается: «Ну что, я ведь говорила», – и Джо едва удерживается от смеха. Сама она садится на диван, оставив кресло, стоящее напротив Руфи, для хозяина. Джо сразу поняла, что в этом кресле он сидел перед их приходом: на одном из подлокотников покоится знакомая ей тетрадь.

– Располагайтесь, чувствуйте себя как дома, а я пока схожу за стаканами. – С этими словами Малкольм исчезает за дверью, ведущей на кухню.

Пока они с Руфью молча ждут, Джо оглядывает комнату. По обе стороны камина стоят выкрашенные белой краской книжные шкафы, а на нижней полке шкафа, что справа, она замечает длинный ряд тетрадей. Числом, должно быть, около сорока или даже пятидесяти. Джо ловит взгляд Руфи и делает многозначительный кивок в сторону этой полки. По пути до дома Малкольма она открыла Руфи секрет: Малкольм пишет книгу (правда, о том, что прочитала одну из оставленных им в магазине тетрадей, Джо и словом не обмолвилась). Но если уж на то пошло, Джо твердо намерена выяснить, о чем все-таки будет книга Малкольма.

Руфь тоже успела оглядеть комнату и теперь вскакивает с кресла и идет прямо к небольшой группе черно-белых фотографий, выставленных на столике красного дерева. Это единственные фотографии, которые украшают комнату.

– Ох, боже мой… – говорит Руфь, отрывая взгляд от фотографий и переводя его на портреты растений на стенах. – Неудивительно, что жизнь ей казалась такой скучной.

Джо не поняла, о чем это она говорит, но спросить не успела: вернулся Малкольм с серебряным подносом, на котором расположились стаканы из граненого хрусталя, открытая бутылка виски и тарелка с печеньем.

– На пустой желудок лучше не пить. Я подумал, что немного песочного печенья не помешает. – Он ставит поднос на низенькую оттоманку, накрытую скатертью в светло-зеленую с кремовой клетку. – А-а, вижу, вы успели заметить фотографии моей матери.

Он наклоняется, поднимает заранее щедро наполненный виски стакан и протягивает его Джо. Потом берет оставшиеся два и подходит к Руфи:

– Прошу вас, преподобная Руфь.

Она принимает у него стакан и еще раз вполоборота смотрит на фотографии:

– Так ваша мать была одной из тех самых «отчаянных девчонок»?

На лице Малкольма расцветает благодарная улыбка.

– Да, – отвечает он, – это так.

Джо встает и подходит к ним. На первой фотографии, куда падает ее взгляд, из кабины самолета «спитфайр»[12] выглядывает молодая женщина в летном костюме.

– Так это ваша мама?

– Да, Джоанна, это она. А вот здесь она стоит рядом с «шорт стирлингом»[13].

Он тычет пальцем в маленькую фигурку, стоящую под носовой частью огромного самолета. На следующей фотографии группу женщин в военной форме представляют какой-то сановной особе, в которой сразу же узнается будущая королева-мать.

– Вот это да… выходит, она была… она летала на этих самолетах? Это было во время войны?

– Да, она служила во вспомогательной авиации, – говорит Малкольм, садится в кресло и вытягивает к огню свои длинные ноги, одетые в штаны из серого вельвета.

Джо с удивлением замечает, что обут он в яркие тапочки в марокканском стиле, в оранжево-фиолетовую полоску и с вышитыми по всей поверхности крохотными золотистыми птичками. Словно догадавшись, куда она смотрит, Малкольм быстро убирает ноги из виду.

– Начнем с того, что сначала вспомогательная авиация была укомплектована летчиками-мужчинами, слишком старыми, чтобы летать на истребителях, и задача их состояла в том, чтобы перегонять самолеты туда, где в них была нужда, то есть в любую точку Британской империи. Но потом в конце концов стали набирать и женщин-пилотов, а чуть позже объявили набор ограниченного числа женщин-новобранцев. И моя мать стала одной из них. Как мне кажется, война была самым счастливым временем для моей матери. Потом уже она говорила, что была одной из немногих людей, которые жалели о том, что война закончилась. – Малкольм берет в руки песочное печенье и какое-то время молча на него смотрит. – Да, наверное, и вправду это было очень интересное время, – говорит он, поднимая взгляд на своих гостей. – Понимаете, летчиков-истребителей учили летать только на одной какой-то модели самолета. Ну а маме пришлось летать на всех машинах, которые ей поручали перегнать. А это приблизительно девяносто разных самолетов.

– Но откуда же летчицы из вспомогательной авиации могли знать, как ими управлять? – спрашивает Джо.

Малкольм протягивает ей тарелку с печеньем.

– Иногда и не знали. – Он качает головой, словно сам не верит в то, что именно так и было. – У них была только тетрадь на пружине, где для каждого типа самолета отводился ровно один лист. Мать говорила: сядешь перед полетом, прочитаешь этот листок – и вперед, остается только скрестить пальцы на счастье. Были у них девушки, которые перед полетом молились, но после того, как в тысяча девятьсот тридцать девятом году убили ее отца, моя мать махнула на Бога рукой. Сказала, что Бог должен был понимать, что ее отец уже слишком стар, чтобы опять идти на войну, что изуродованная половина лица и потеря веры в человечество во время Первой мировой – вполне достаточная жертва для всех богов на свете.

Малкольм бросает взгляд на Руфь.

– Прошу прощения, – говорит он ей и после краткой паузы добавляет: – Но может быть, и вы тоже утратили свою веру?

Выходит, не одной только Джо известно, что Руфь Гамильтон – это Беглянка-викарий.

– Не совсем так, – тихо отвечает Руфь. – Бывало, конечно, всякое, но не сейчас. Нет.

Все молчат, и пауза длится довольно долго. Молчание снова нарушает Малкольм.

– Этих женщин не учили во время полета пользоваться приборами, да и радио у них не было. Ориентироваться приходилось по дорогам и рекам внизу и надеяться только, чтоб не испортилась погода. Мать тогда многих своих подруг потеряла, – задумчиво говорит он. – То шторм вдруг налетит, то туман придет с моря. Сбиться с маршрута было довольно просто.

– Ваша мать, – восхищенно говорит Джо, – была удивительной женщиной.

– Да, Джоанна, это правда.

– А у вас, Малкольм, не возникло соблазна тоже стать летчиком? – спрашивает Руфь.

– О нет, – с некоторым оттенком грусти отвечает Малкольм. – По сравнению с жизнью моей матери моя жизнь крайне скучна. – Он замолкает на секунду, затем добавляет: – Нет, я совсем не такой смелый, как она.

– А как звали вашу мать? – после недолгого молчания спрашивает Джо.

– Ева. Ее звали Ева.

Руфь встает, берет бутылку и снова наполняет стаканы:

– Давайте сейчас выпьем за Еву. За эту бесстрашную, исключительную женщину.

Джо кажется, что Малкольм готов расплакаться, но он расправляет плечи, встает (его тапки в ярко-оранжевую и фиолетовую полоску торчат из-под отворотов вельветовых штанов) и торжественно поднимает свой бокал.

Джо тоже встает с дивана и следует их примеру.

Когда все снова рассаживаются на свои места, Руфь поворачивается к Малкольму.

– А теперь, как мне кажется, вы просто обязаны рассказать нам с Джо про книгу, которую пишете, – говорит она и для вящей убедительности веско добавляет: – Кстати, у вас очень милые тапочки.

Глава 18

Когда говорят животные

Малкольм вспыхивает, откашливается, бросает отчаянный взгляд на книжную полку, где выстроились его тетради. Сразу видно, что особого энтузиазма предложение у него не вызывает, но, кажется, он готов с этим смириться. Возможно, он считает, что с викарием лучше не спорить.

Начинает Малкольм не сразу, ищет подходящие слова. Джо смотрит на Руфь, которая невозмутимо уставилась куда-то в пространство. Но Джо не обманешь, глаза преподобной так и сияют.

– Меня беспокоит, что вы можете счесть меня человеком весьма недалеким, – признается наконец Малкольм, глядя на свои сцепленные руки, и поворачивается к Джо. – И еще мне кажется, что я должен попросить у вас прощения, Джоанна, поскольку вы уже один раз просили меня о том же, а я был настолько неучтив, что отказал вам. Не знаю даже, с чего начать… – задумчиво произносит он, разглядывая свои тетрадки.

– А вы начните с самого начала, – с невинным видом предлагает ему викарий.

– Ну конечно, вы совершенно правы, – говорит Малкольм и делает глубокий вдох. – Вполне можно начать и с этого. – Он выпрямляется в кресле и смотрит на Руфь. – Не знаю, говорила ли вам Джоанна, но меня очень занимает история этих мест. И в результате несколько лет назад я стал посещать лекции, которые читались на Хайгейтском кладбище. Вначале, когда мать была еще жива, она ходила туда вместе со мной. – Теперь Малкольм всем корпусом разворачивается к Джо. – Джоанна, вы когда-нибудь бывали на этом кладбище?

Джо отрицательно качает головой. Ей кажется, будто у нее на лбу написано, что Лондона она совершенно не знает.

– А вы, преподобная Руфь, я так полагаю, там бывали.

– Конечно. Викарий с кладбищем сочетается так же, как…

– …Кровь с калом и рвотой? – подсказывает ей Малкольм.

Руфь смеется, но сам Малкольм остается спокоен. В голове Джо всплывают советы для улучшения своего почерка: замедлиться и расслабиться.

– Честное слово, это самое чудесное место в городе. Викторианская готика там представлена во всей своей красоте. А бродить меж могилами, читать и узнавать имена тех, кто там погребен, все равно что окунаться в историю нашей страны. Среди простых могил местных жителей, жизнь которых ничем не была примечательна и имела значение только для их близких, можно найти множество знаменитых и великих имен.

Джо видит, что взгляд Малкольма на мгновение останавливается на столике с фотографиями. В памяти ее всплывает имя Уильяма Фойла. Женщина догадывается, где похоронен этот известный книготорговец. И тут же в голову ей приходит еще одна мысль.

– И ваша мать тоже там похоронена? – спрашивает она.

– Нет, моя мать предпочла кремацию и завещала развеять ее прах над вересковой пустошью, в районе прудов для купания. Она очень любила плавать. На Хайгейтском кладбище до сих пор все еще хоронят, но совсем не много, не более тридцати человек в год. В общем, как я уже сказал, кладбище это я посещаю уже много лет. И не только ради погружения в историю или общей атмосферы этого места. Дело в том, что я очень люблю природу. А там, между отдельными могильными участками, такое обилие разных растений, что, глядя на них, невольно на ум приходят мысли о конечности человеческого бытия, бренности нашей жизни по сравнению с силой природы. – Он на секунду умолкает, а потом тихим голосом заканчивает: – Природа стала для меня богом, в которого я готов поверить.

Малкольм замолкает, погруженный в свои мысли.

– А я знаю кого-нибудь из тех, кто там похоронен? – спрашивает Джо, не добавляя, однако, при этом: «Помимо Уильяма Фойла».

– Ну конечно, Джоанна. Двое самых известных, так сказать, «обитателей» этого кладбища – это Карл Маркс и Джордж Элиот.

– Правда?

Джо сразу вспоминает, что в школе они проходили произведения этой романистки Викторианской эпохи, которая публиковалась под мужским именем Джордж Элиот. Но вот о Карле Марксе она почти ничего не знает, кроме того, что он имел какое-то отношение к возникновению коммунистического движения.

– А кто еще там похоронен? – интересуется Руфь.

– Художник Люсьен Фрейд[14], Чарльз Крафт, который впервые организовал выставку собак[15], поэтесса Кристина Россетти[16], сэр Ральф Ричардсон, актер, Фредерик Уорн, издатель Беатрис Поттер, певец Джордж Майкл – да боже мой, их там очень много. Вообще там похоронено более ста тысяч человек.

– Вы шутите?!

Сказав это, Джо вдруг удивленно думает о том, как она чувствовала присутствие в своей спальне дяди Уилбура, в то время как совсем неподалеку в земле лежит так много мертвых людей.

– Честное слово. Конечно, далеко не все они знамениты. Там похоронен, например, человек по имени Эрнест, который погиб на «Титанике», и женщина по имени Элизабет, акушерка королевы Виктории.

Малкольм с довольным видом потирает руки, – кажется, он сел на своего любимого конька.

– Так вы пишете историю этого кладбища? – спрашивает Руфь, бросая взгляд на тетради на полке.

– Ох, не совсем так. Мм… это не так-то просто объяснить. Боюсь, вы примете меня за выжившего из ума старика.

– Хотите еще порцию? – спрашивает Руфь, и на этот раз ее акцент звучит более отчетливо.

– Да, конечно. Мне кажется, это даже необходимо.

Руфь наполняет стаканы, но во взгляде ее чувствуется некая тревога, и Джо вспоминает, что с ней и прежде бывали подобные резкие перемены настроения.

– Малкольм, – говорит Руфь, на этот раз гораздо более серьезно, – я очень надеюсь, что вы не считаете меня старой занудой, которая пристает к вам из праздного любопытства. Хотя отчасти это так и есть. – Она делает многозначительную паузу. – Беда всякого викария – как, впрочем, и привилегия – заключается в том, что он по долгу службы всегда тесно сближается с людьми. Порой мне даже кажется, что именно отсюда проистекает мое несколько назойливое любопытство. Хотя такой я, похоже, была и до того, как стала викарием. – Руфь садится, не выпуская бутылку из рук. – Если вы предпочтете не рассказывать нам с Джо про свою книгу, мы вас поймем.

«Говорите за себя», – думает Джо, стараясь придать своему лицу понимающее выражение.

– Нет-нет. Я уже зашел достаточно далеко.

Джо не смотрит на Руфь. Ей кажется, викарий сразу поймет, что она с трудом сдерживает улыбку.

– Ну вот, только как это все вам объяснить? – говорит Малкольм и делает большой глоток виски. – В общем, я хочу написать книгу о призраках, – быстро проговаривает он и поднимает взгляд на женщин. – Вам не кажется это нелепой затеей?

– Нисколько, – решительно заверяет его Руфь и ставит бутылку на пол рядом со своим креслом. – Это же будет в лучших традициях викторианской готики.

– Полагаю, что это так, – сразу оживляясь, соглашается Малкольм. – Мне кажется, что слишком большую часть своей жизни я имел дело только с голыми фактами, и все это мне казалось какой-то странной химерой. Признаюсь вам откровенно, мне всегда было очень неловко говорить об этом. Ведь как налоговый аналитик я всю жизнь занимался тем, что искал истину, которая скрыта в числах… ничего общего не имеющих с такими расплывчатыми вещами, как призраки…

Он умолкает, и Джо с Руфью переглядываются. Такое ощущение, будто Малкольм напрочь забыл об их существовании. Джо вспоминает разговор по пути сюда о том, что могло скрываться за словами Малкольма «я не хотел умирать». Они с Руфью так и не смогли прийти ни к какому выводу, но Джо успела рассказать викарию, что иногда беспокоится за Малкольма.

– Думаю, настала пора для истории про призраков, – подбадривающим тоном говорит Джо, решившись вернуть его к действительности.

Малкольм делает еще один глоток виски. Кончик его носа теперь почти того же цвета, что и его тапочки. Он закидывает ногу на ногу; теперь тапка с прекрасной вышивкой слегка покачивается вверх-вниз в потоках тепла, исходящего от камина. Малкольм, кажется, совсем забыл о несочетаемости своих тапочек с остальным образом.

– Может быть, вы начнете с того момента, когда и как вам пришла в голову эта идея? – предлагает Руфь.

– Да, пожалуй, вы правы, преподобная Руфь. – Малкольм снова потирает руки. – А идея эта связана с одной историей, о которой поведала мне мать. Сама она узнала о ней, когда была еще маленькой. А когда она умерла, я об этом вспомнил. – Малкольм замолкает, и Джо кажется, что он снова погрузился в свои думы, но мужчина вскоре продолжает свой рассказ: – Она скончалась в декабре, пять лет назад, незадолго перед тем, как ей исполнилось бы девяносто четыре года. Перед Рождеством я часто о ней вспоминаю. Итак, когда она была маленькой, отец рассказал ей о том, что раз в году, на Рождество, животные обретают дар человеческой речи. И также поведал моей маме о том, что вытворяли в ночь перед Рождеством жившие у них в семье собаки. Они отправлялись с визитом к другим их домашним животным: лошадям, уткам и курам. А также заводили беседы с обитавшими в округе дикими животными: амбарными совами и лисицами… ах да, лисицы…

Малкольм снова погружается в молчание. Джо не совсем понимает, чем так занимают его именно лисицы, но когда мужчина вновь начинает говорить, у нее складывается отчетливое впечатление, что он хотел поведать им кое-что еще, но почему-то решил этого не делать.

А Малкольм между тем продолжает:

– Ну так вот… надеюсь, вы не подумаете, что я перегибаю палку, но я принялся размышлять о том, что случилось бы, если бы какие-то люди, из тех, кто закончил свой жизненный путь на Хайгейтском кладбище, стали нам являться в виде призраков. Но только на одну ночь в году. В канун Рождества. О чем бы они стали говорить? Какими тайнами поделились бы с нами?

Малкольм с тревогой смотрит на обеих женщин.

– О, мне это очень даже нравится! – восклицает Джо.

– Малкольм Басвелл, и вы до сих пор прятали свой талант под… – Продолжить Руфи не удается, ее душит смех.

– Бушелем? – Губы Малкольма медленно расплываются в улыбке.

Глава 19

Искусство вести беседу

Неожиданно разражается спор. Но, наблюдая за спорщиками, Джо понимает, что оба, и Руфь, и Малкольм, получают от него огромное удовольствие. Ей сразу вспоминается беззлобная пикировка Эрика с Ландо в итальянском ресторане.

Малкольм сидит в своем кресле, наклонившись вперед и крепко обхватив худыми руками колени. Руфь сидит напротив него, также подавшись вперед, к нему, ее небольшие стопы твердо упираются в пол. При каждом своем аргументе Малкольм раскачивается в кресле взад-вперед, а Руфь, возражая ему, подобно опытному игроку в пинг-понг, делает резкий выпад рукой, как бы отправляя мячик в сторону соперника.

– С какой стати Джордж Элиот пустится в разговоры с Карлом Марксом? Лишь с той, что оба они – самые известные обитатели Хайгейтского кладбища? – (Удар.)

– Выбор собеседника может быть абсолютно случайным! – (Удар.)

– И вот вам простой пример: посмотрите на нас троих! – (Полная победа.)

Малкольм поднимает вверх обе руки, признавая свое поражение:

– Ну, с этим аргументом я спорить бессилен. – Он галантно склоняет перед викарием голову, и оба поворачиваются к Джо.

Эта перепалка разгорелась после того, как Малкольм честно признался, что до сих пор еще к написанию самой книги не приступал, но Джо в споре участия не принимала. Малкольм достал с полок все свои тетради и разложил их на оттоманке (предварительно унеся поднос с виски и вернувшись с кофе). Каждая из тетрадей, сообщил он своим гостям, посвящена одному из погребенных на этом кладбище и содержит заметки о его жизни.

Малкольм твердо держался той мысли, что представленные в двух тетрадках Джордж Элиот и Карл Маркс по мере развития сюжета книги должны встретиться, разговориться и хорошенько потолковать о самых разных политических, философских и религиозных проблемах. Он высказал предположение, что Карл и Мэри Энн (настоящее имя Джордж Элиот) получат огромное удовольствие, обсуждая, например, ее перевод книги немецкого философа Давида Штрауса «Жизнь Иисуса», а также ее критический разбор книги Людвига Фейербаха «Сущность христианства».

На это Руфь ядовито заметила, что эти двое, возможно, и получат огромное удовольствие от подобных разговоров, но лично она не очень уверена, что такое же удовольствие получит читатель. Джо подумала, что в этом пункте Руфь, пожалуй, права. Но и с Малкольмом она тоже согласилась, когда он выпалил в ответ, что Джордж Элиот считалась «умнейшей женщиной во всем Лондоне» и не должна ограничиваться рассуждениями о вышивке крестиком.

Итак, спор на время приостановлен, оба спорщика ожидают, что им скажет Джо.

– Ну что, Джоанна, каково будет ваше мнение? – спрашивает ее Малкольм.

Джо смотрит на их пылающие, возбужденные лица.

– Я считаю, – говорит она после недолгого раздумья, – что нам стоит заказать что-нибудь поесть.

Руфь негромко хмыкает.

* * *

Остатки пиццы убраны, оттоманка пододвинута поближе к огню, и все трое сидят, положив на нее свои ноги. Стопка тетрадей лежит на диване рядом с Джо. У каждого в руке по бокалу красного вина – на этом настоял Малкольм, утверждая, что итальянскую еду надо запивать именно красным.

Джо наблюдает за тем, как в ее бокале играет огонь, меняя цвет вина с малинового на серебристый. Обе женщины сняли свою обувь, и Джо сквозь бокал по очереди разглядывает их носки: у нее они темно-синие в кремовую полоску, у Руфи – красные с пингвинами. Малкольм тоже куда-то подевал свои тапки, и теперь его скрещенные ноги в светло-серых носках покоятся на выцветшем клетчатом одеяле.

– Думаю, мне нужно сделать еще одно признание, – говорит Малкольм, потягивая вино, и в голове Джо мелькает мысль, что сейчас он, наверное, что-нибудь скажет про свои прекрасные тапки. – Я сильно подозреваю, что причина, по которой я так мало продвинулся со своей книгой, заключается в том, что я сам не владею даром вести непринужденную беседу.

Как и Джо, Малкольм, похоже, застрял в собственном лимбе – занимается лишь исследованиями, но писать ничего не пишет.

– Мне всегда было трудно находить темы, которые могут быть интересны и другим людям, – продолжает он. – Здесь я совершенно беспомощен. И вообще, жуткий зануда.

– Вовсе нет, – быстро откликается Руфь, – смотрите, мы с вами едва успели познакомиться, как вы открыли нам с Джо совершенно другой мир. Да, я много раз бывала на Хайгейтском кладбище, но благодаря вам это место предстало передо мной совсем в ином свете.

– Правда? – Яркая искорка надежды в голосе Малкольма трогает Джо до глубины души.

– А чего только стоят беседы, которые мы с вами ведем, – продолжает Руфь.

– Ну, это скорее не беседы, а дружеские перепалки, – признает Малкольм, и лицо его будто светится. – Умение вести беседу – это вопрос практики.

– Вам, наверное, очень не хватает вашей матери, Малкольм. И я вовсе не уверена в том, что правы те, кто утверждает, что время лечит все раны.

Малкольм смотрит на Руфь, не отрывая взгляда, и Джо видит, что явное сочувствие этой женщины вполне искренне. Она из тех людей, которым хочется довериться, – разве Джо не испытала этого на себе? Разве ей самой не хотелось излить этой женщине свою душу? Руфь не стесняется говорить о таких вещах, о которых говорить не принято, и это ее свойство несет людям душевное облегчение. Может быть, оно ведет к таким откровениям, которых Руфь предпочла бы не слышать? Может быть, именно в этом и кроется причина ее побега?

Наблюдая за ней, Джо уже предвкушает минуту, когда можно будет задать Руфи прямой вопрос: почему она оставила свой приход?

Малкольм молчит, он отвернулся от Руфи и смотрит на столик с фотографиями. На освещенном пламенем камина печальном лице его еще более отчетливо проступают морщины.

– Послушайте, Малкольм, я не думаю, что вы такой один, – мягко говорит Руфь. – Да, искусство вести беседу, как, впрочем, и многое в нашей жизни, зависит от практики. Когда я была еще совсем молодым викарием, я почти всегда страшно волновалась перед перспективой разговора со своей паствой. Всегда хотелось после службы найти какое-нибудь занятие в ризнице, чтобы только не сидеть с людьми за чашкой кофе.

– И как же вам удалось преодолеть себя? – спрашивает Джо; ей трудно представить Руфь столь застенчивой женщиной.

– Смотрела, как это делают другие, и старалась им подражать…

В голове Джо мелькает образ Люси.

– …Стоит только начать разговор, всегда найдется о чем поговорить. Например, о занудстве.

Руфь с улыбкой смотрит на Малкольма, который только что называл себя жутким занудой.

– Верно. – Джо внезапно осеняет. – У меня есть идея. Ну-ка, подвиньте свои ноги.

Они смотрят на нее удивленно, но послушно делают то, о чем она просит. Да она и сама удивлена. Это поведение нетипично для женщины, в которую превратилась Джо. Для женщины, застрявшей в лимбе. Для женщины, которая из кожи вон лезла, чтобы только угодить своему Джеймсу, которая, как послушная собачонка, следовала за ним по пятам. Правда, Джо не всегда была такой женщиной. Она, возможно, и завидовала Люси в ее умении общаться с людьми, но придумывать что-то новое и решать проблемы из них двоих умела именно Джо.

Женщина делает глубокий вдох, собирает разбросанные рядом с ней тетрадки и раскладывает их на оттоманке. И указывает на две из них, содержащие материалы по Карлу Марксу и Джордж Элиот.

– А теперь, Малкольм, вы должны выбрать только одного из них, – говорит она.

– Не понял… – хмуря брови, начинает Малкольм.

– А другого отпустить.

– Джоанна, я не совсем понимаю вас.

– Карл или Джордж?

– Ну, если вы ставите вопрос так, я оставлю Джордж.

Он берет тетрадь с Карлом Марксом и протягивает ее Джо.

– Нет, отдайте ее Руфи, – велит ему Джо, опускается перед оттоманкой на колени и тасует стопку оставшихся тетрадей.

Она берет на себя ответственность за происходящее, и Джо кажется, будто она вновь открывает в себе что-то давно позабытое.

Руфь, как завороженная, наблюдает за ней, держа в руке тетрадку с Карлом Марксом.

– Думаю, выбирать вторую тетрадь надо наугад – мне придется выбрать две, поскольку у вас уже есть Карл и Джордж. А потом, как только мы прочтем свои тетради, можно снова собраться вместе и обсудить, о чем, по нашему мнению, эти люди… точнее, призраки этих людей… могут беседовать, случайно встретившись в ночь перед Рождеством. Я думаю, Малкольм, что случайными должны быть не только собеседники, но и темы для разговора. Главное – завязать разговор, а уж он всегда может привести к таким вещам, которые собеседников по-настоящему интересуют. В конце концов, они давно уже пребывают в мире мертвых, и там у них было достаточно времени, чтобы подумать о своей жизни. И то, о чем они станут говорить, может удивить вас. То есть нас.

Какое-то время все молчат.

– Мне кажется, честное слово, идея просто замечательная! – наконец с восторгом восклицает Малкольм.

– Блестяще, – вторит ему Руфь.

– Но это вовсе не значит, что вы обязательно должны использовать наши идеи, – говорит Джо, которую их похвалы несколько обеспокоили. – Ведь в конечном счете автор – вы.

– Нет-нет, что вы! Мне не терпится поскорее начать, – с жаром отвечает ей Малкольм, поглядывая на свои тетради.

К Джо снова возвращается уверенность.

– Только вам, Малкольм, придется закрыть глаза, – смеется Руфь. – Нас не обманешь! Ведь вы наверняка знаете, кто скрывается за каждой обложкой. Джо, вам начинать. Это ведь ваша идея.

Малкольм внимательно за ней наблюдает. Интересно, догадался ли он, что она собирается делать? Джо протягивает руку, выбирает первую попавшуюся ярко-красную тетрадку на пружине размером А4. Снова тянется и достает еще одну, с порванной обложкой. Если уж доводить дело до конца, дух Уильяма Фойла должен быть на ее стороне. Человек, который умел достигать своих целей. Коснувшись порванной обложки, Джо чувствует, что нет ничего страшного в том, что и дядя Уилбур тоже будет на ее стороне.

Она ловит взгляд Малкольма, и он едва заметно кивает ей.

Подавив улыбку, Джо поворачивается к Руфи:

– Ваша очередь.

– Значит, у меня остается Карл Маркс и я выбираю еще одну?

– Да. Мне кажется, Малкольм прав, желая включить в книгу призраки двух самых известных людей. Думаю, читателям это понравится. Лично мне было бы очень интересно посмотреть, о чем станет говорить Карл, случайно столкнувшись с другим, незнакомым ему призраком, и что тот скажет ему в ответ.

– Хорошо, – кивает Руфь, – поехали.

Она протягивает руку и достает тетрадку в желто-белую полоску.

– Теперь, Малкольм, ваша очередь, – говорит Джо, которая уже начинает входить во вкус своего нового амплуа.

– Только пообещайте крепко закрыть глаза, – напоминает Руфь и снова перемешивает стопку тетрадок.

Малкольм плотно закрывает глаза, вытягивает длинную руку и копается в самом низу стопки в поисках того, с кем должна встретиться Джордж Элиот. Вытаскивает тетрадку в блестящей и твердой синей обложке и открывает глаза.

– Боже мой! – восклицает он и начинает смеяться. – Боже мой! Боже мой! И что же вы, интересно, можете сказать друг другу?

Он с хлопком складывает эту тетрадь с тетрадью, посвященной Джордж Элиот.

– Кто у вас там? – в один голос спрашивают Джо и Руфь.

– Иссахар Захария.

– Кто? – опять в унисон переспрашивают они.

– Иссахар был ортопедом Авраама Линкольна.

– Боже мой, – как эхо, повторяет Руфь.

– Вот именно, – отзывается Малкольм, так же, как и она, сверкая глазами. – Тут есть над чем поразмыслить.

– Руфь, – тихим голосом спрашивает не менее ошеломленная Джо, – а с кем должен встретиться Карл Маркс?

Руфь открывает тетрадь в желто-белую полоску и сдвигает брови.

– Кажется, об этой женщине я никогда не слышала прежде, – говорит она и вопросительно смотрит на Малкольма. – Лесли Хатчинсон?

– На самом деле Лесли был мужчиной, и вы могли слышать о нем. Его сценическое имя было Хатч.

– Хатч? Что-то и вправду знакомое. Почему-то на ум приходит Нат Кинг Коул.

– Вы мыслите в правильном направлении, – жизнерадостно отзывается Малкольм. – Он был звездой кабаре, родился в Гренаде, но потом переехал в Лондон. Начал выступать на несколько лет раньше Ната Кинга Коула. Возможно, имя Коул пришло вам в голову потому, что он какое-то время был любовником композитора Коула Портера. А также Эдвины Маунтбаттен, жены графа Маунтбаттена.

– О боже! – смеясь, снова восклицает Руфь. – Выходит, у меня Хатч и Карл Маркс… – Она широко улыбается. – Очаровательно. Мне уже не терпится приступить к чтению ваших заметок.

– Ну а вам, Джоанна, кто достался? – спрашивает Малкольм с невинным видом человека, который еще не знает ответа.

Джо открывает тетрадь с порванной обложкой.

– Уильям Фойл. Книготорговец, – отвечает она, даже не заглядывая в тетрадку.

– О, вам его жизнеописание должно очень понравиться, – говорит Малкольм. – Великий человек. При нем книжный магазин «Фойлз» был самым известным в мире. Этого человека называли Барнумом[17] книжной торговли.

Джо торопливо открывает свою вторую тетрадь, с красной обложкой.

– Джон Лобб? – Она вопросительно смотрит на Малкольма.

– Лобб, говорите? – С этими словами он наклоняется, подхватывает свои фиолетово-оранжевые тапочки и исчезает за маленькой дверью в стене, сбоку от столика из красного дерева. Руфь и Джо изумленно переглядываются, слушая, как Малкольм поднимается вверх по лестнице.

Через несколько минут они снова слышат уже более тяжелые шаги вниз по лестнице, и в гостиной снова появляется Малкольм. На ногах его вместо тапочек красуются изящные черные туфли. Он подходит к женщинам, слегка приподнимает обе штанины и щелкает каблуками.

– Вот перед вами работа Джона Лобба, – сообщает он им.

Потом, словно сожалея о своей столь театральной выходке, густо краснеет и сконфуженно садится.

– Впрочем, мои туфли, конечно, сработаны уже не руками этого великого человека. Джон Лобб скончался в тысяча восемьсот девяносто пятом году.

– Лобб. Да, я, конечно, слышала об этой компании, – с улыбкой признается Руфь. – У них ведь в Лондоне есть свой, и весьма дорогой, магазин, не так ли?

– О да, на Сент-Джеймс-стрит. Там же и мастерская, где производится обувь ручной работы. Я купил эти туфли, когда мне было двадцать пять лет. Так что им, выходит, уже сорок восемь лет.

Джо быстро подсчитывает в уме возраст Малкольма: семьдесят три года. На семь лет младше дяди Уилбура.

– Сохранились в прекрасном состоянии. Поразительно, – говорит Руфь, кивая на туфли Малкольма.

– О да, на мой век хватит, то есть практически вечные. Прошу прощения за каламбур, – улыбается Малкольм. – Для каждого клиента там изготавливается деревянная колодка, точная копия его стопы, чтобы обувь сидела на ноге идеально. И колодка хранится у них на складе более ста лет.

Джо хочется спросить, какова цена таких туфель, но она не решается.

– И в какую же сумму обходится пара туфель ручной работы? – спрашивает Руфь.

Джо пытается спрятать улыбку.

– Боюсь даже сказать… в наши дни, думаю, в несколько тысяч фунтов, не меньше, а работа займет несколько месяцев. Причем вашими туфлями будут заниматься много разных искуснейших мастеров, как мужчин, так и женщин.

Склонив голову набок, Руфь внимательно разглядывает ноги Малкольма.

– Ну что ж, мне это, конечно, не по карману, но, если они и вправду такие долговечные, понятно, почему вы потратились.

– Что заставило вас купить их? – спрашивает Джо; прямота Руфи прибавила смелости и ей.

– Во-первых, мой отец всегда носил туфли и ботинки от Лобба, а во-вторых, когда мне исполнилось двадцать пять лет, я получил небольшое наследство, вот и решил вложиться в пару туфель для себя.

– Вы с отцом вместе покупали эти туфли? – спрашивает Джо, которая почему-то решает, что эта традиция переходит от отца к сыну.

Но ответ Малкольма прерывает ее романтические фантазии.

– Нет, мой отец погиб в автокатастрофе, когда мне было двенадцать лет. Вместе с моим младшим братом. – Он умолкает, а когда снова открывает рот, чтоб продолжить, голос его слегка дрожит. – Он поехал за воскресными газетами, и брат увязался за ним в надежде, что папа купит ему конфет. А деньги, когда мне исполнилось двадцать пять лет, я получил из небольшого трастового фонда, созданного отцом сразу, как только я родился.

– Ох, Малкольм, это ужасно. Мне так жаль! – сочувствует ему Джо.

– Эти туфли, я вам скажу, стоят каждого вложенного в них пенни, – тихонько говорит Руфь. – Наверное, надевая их, вы каждый раз вспоминаете отца.

– Ну, чтобы помнить отца, туфли мне не нужны, – обрывает Малкольм, делает быстрый вдох и тут же торопливо продолжает: – Я приношу вам свои извинения, – кажется, я был резковат. Но вы, возможно, поймете, почему я разуверился в Боге еще до того, как мне исполнилось тринадцать лет.

– Разумеется, я вас понимаю, – сохраняя спокойствие, отвечает Руфь и протягивает руку за своими туфлями. – Но теперь, мне кажется, самое время отправиться домой и лечь спать.

Джо смотрит на каминную полку, где стоят часы: они показывают первый час ночи.

Руфь встает, берет обе свои тетради, с биографиями Карла Маркса и Хатча. Джо следует ее примеру и укладывает в рюкзак Джона Лобба и Уильяма Фойла.

– В воскресенье ведем Джо на Хайгейтское кладбище, – безапелляционным тоном возвещает Руфь.

Ни Джо, ни Малкольм ответить на это не успевают.

– Ну вот, – быстро продолжает она, – я опять за свое. Малкольм, вот вы беспокоитесь, что мало говорите. А мне кажется, что это я слишком много говорю, всех перебиваю и все беру на себя. Вам не дает покоя мысль, что вы зануда, а мне – что я стерва, которую хлебом не корми, только дай покомандовать.

– Нет!

Это, услышав слово «стерва», мгновенно среагировала Джо. Уж кого-кого, а Руфь стервой никак не назовешь.

– Ну хорошо, может быть, и не стерва, – увидев их изумленные лица, с улыбкой уступает Руфь. – Но покомандовать люблю, это точно.

Джо кажется, что в этом она вполне могла бы перещеголять преподобную, если судить по собственному давешнему поведению.

– Хайгейтское кладбище, воскресенье, – повторяет Джо в дверях. – Договорились.

И вдруг Джо вспоминает про Финна. Забрал ли он свою сумку? Планировал ли он еще раз увидеться с ней этим вечером?

Как только Малкольм откупорил виски, она ни разу не заглянула в мобильник.

И в этот момент Джо вспоминает про запасной ключ. А что, если Эрик-викинг подумает, будто Джо оставила ключ своему парню, чтобы тот мог попасть к ней в квартиру?

Глава 20

Ботинки Джона Лобба

Следующий день Джо посвящает тому, что по самому верху деревянных стеллажей развешивает гирлянды цветных лампочек. Сейчас середина ноября, пора уже потихоньку готовиться к встрече Рождества. На одну из полок, которую Джо нарочно освободила от всего лишнего, чтобы она походила на письменный стол, женщина ставит небольшую настольную лампу. Это место она подготовила для тех, кто захочет что-нибудь кому-нибудь написать. Джо кладет на стол недописанное письмо, промокашку и конверт. И тут в голове у нее возникает идея.

Вернувшись к прилавку, Джо берет пачку старомодных конвертов, которые, похоже, никто (кроме разве Беглянки-викария) не хочет покупать. Она вскрывает пачку и, старательно выводя каждую букву, пишет на конвертах произвольные имена и адреса (максимально красивым почерком). Ей так нравится это занятие, что к вымышленным персонажам Джо добавляет имена друзей и викинга по имени Эрик. Потом находит старый альбом с марками дяди Уилбура и из пакетика, куда были сложены те марки, что дядя не счел достойными и не вставил в альбом, выбирает самые яркие и наклеивает на конверты. Затем Джо нарезает ленточки разных цветов, прикрепляет к ним конверты и на разных уровнях подвешивает к оконной раме. Последний короткий отрезок ленты вместе с конвертом она крепит в верхней части своей доски для заметок.

Как только Джо заканчивает, дверь в магазин со зловещим грохотом распахивается, и порог переступает Эрик-викинг: в одной руке у него какой-то пакет, а другой он пытается, несмотря на мешающий ему яростный ветер, закрыть дверь. При восточном ветре переулок превращается в нечто вроде аэродинамической трубы, и Джо частенько наблюдала за тем, как пешеходы со слезящимися глазами, развевающимися волосами, согнувшись в три погибели, пытаются с ним бороться.

– Это вчера забросил курьер, – говорит Эрик, одолев наконец сопротивление двери. – Судя по названию бренда, думаю, это перьевые ручки. Я был хорошим мальчиком и не стал заглядывать внутрь, – с улыбкой хвастается он, – но мне лично кажется, что было бы честно, если бы ты открыла посылку при мне. Кофе хочешь?

– Спасибо, капучино был бы кстати, – отвечает Джо, а сама думает: пока он будет бегать за кофе, она успеет привести в порядок и голову, и сердце.

Эрик уходит – как ни в чем не бывало, будто вчера ничего такого и не случилось. Может, и в самом деле ничего такого не случилось и она нафантазировала себе лишнего насчет него и обладательницы карамельно-ирисковых волос? Потом Джо вспоминает, как долго Эрик держал в руках ладонь незнакомки, и, глядя в стекло витрины, еще раз проигрывает в голове всю сцену встречи. Женщина не знает, что и думать. Легче всего, конечно, просто взять и выкинуть все это из головы.

Джо пытается как-то отвлечься, но понимает, что мысли о Джеймсе ее утомляют, да так, что тошно становится. Тогда она вспоминает, как затрепетало ее сердце, когда она увидела переступающего порог викинга. Но тут снова перед ней возникает ослепительная улыбка девушки с карамельно-ирисковыми волосами, и живот сводит от этих воспоминаний.

А вот с Руфью и Малкольмом все гораздо проще. Несмотря на то что бегство Руфи окружено тайной, несмотря на яростные споры викария с Малкольмом (которые, кстати, им самим, похоже, доставляют огромное удовольствие) и несмотря на тревогу по поводу сказанных Малкольмом слов «я не хотел умирать», между ними – и это совершенно точно – нет никакого напряжения.

На обратном пути домой Джо испытала искушение рассказать Руфи про Эрика, Джеймса и Люси, а также, о господи, о многом другом, и уже готова была раскрыть рот, как вдруг…

– Ну ладно, – весело заявила Руфь, – мне сюда, – и, присовокупив «доброй ночи», нырнула в боковую улочку, отходящую в сторону в самом начале Хай-стрит.

Еще раньше Руфь успела сообщить Джо про квартиру-студию, которую она снимает, площадью не больше ризницы в ее прежней церкви.

Джо заканчивает набирать послание Финну («Желаю хорошо провести время на матче. Рада, что тебе удалось забрать сумку. Извини, что не отдала тебе ее лично в руки»), когда Эрик приносит кофе. Джо убирает мобильник.

– Ну как, познакомилась с миссис Патмор? – спрашивает Эрик и устраивается на табуретке напротив прилавка.

– Ее ведь зовут не миссис Патмор на самом деле? – смеясь, спрашивает Джо.

– Нет, ее в самом деле так зовут… а что тут такого?

– Неужели ты не смотрел «Аббатство Даунтон»?

Эрик пожимает плечами.

– Ты хочешь сказать, что ее действительно зовут миссис Патмор? – повторяет вопрос Джо. – Поразительно.

Лицо Эрика расплывается в улыбке, он трясет головой:

– Сказать «нет» – все равно что отобрать у ребенка конфетку. Да, кстати, спасибо, что познакомила меня с Клэр.

– Клэр?

– Ну, та, что приходила к тебе вчера. Я думал, вы подруги. Разве нет? Ей нужны новые контактные линзы, и еще она очки заказала. За это стоит выпить, – говорит он и поднимает свою чашку кофе.

Клэр? Выходит, ее зовут Клэр. Ну что тут скажешь? Джо знает, о чем именно ей хочется спросить, но никак не может придумать такую комбинацию слов, которая бы ее не выдала.

– Я не знала, как ее зовут. Она просто моя клиентка. Впрочем, она кажется милой, – добавляет Джо слегка пренебрежительным тоном.

– О да! Потрясающая девушка. Пока я ее обслуживал, мы с ней неплохо поболтали. – Эрик кивает в сторону своего магазина. – По-настоящему искренняя и душевная девушка. Такие нечасто встречаются. Открытая, все время улыбается. – Лицо его вновь озаряет улыбка. – Так что я у тебя в долгу. По гроб жизни.

«Заткнулся бы ты лучше и молча пил бы свой кофе», – думает Джо.

Чтобы как-то отвлечь Эрика от великолепной Клэр, она принимается распаковывать принесенную им посылку. В ней лежат двадцать перьевых ручек пастельных цветов, коротких и компактных. Корпус в месте для захвата у них не круглый, а шестигранный. Такую ручку поразительно удобно держать в пальцах. Джо берет одну из них цвета бедра испуганной нимфы и отвинчивает колпачок, который прекрасно держится на конце.

– Отличная ручка, – говорит Эрик. – Правда, для меня маловата.

Он вытягивает руки перед собой, и Джо отчаянно хочется, чтобы он этого не делал.

– А у тебя нового товара прилично прибавилось, – говорит молодой человек, озираясь по сторонам. – Расширяешь ассортимент?

– Да. Всегда любила канцелярщину. Вот и подумала, почему бы не заказать то, что нравится мне самой.

– Я уж вижу, – говорит Эрик, одобрительно кивая на оконную раму с привязанными к ней конвертами.

Джо сосредоточенно продолжает распаковывать ручки, потом отодвигает пустую коробку в сторону, чтобы открыть застекленную крышку витрины. И при этом краем коробки опрокидывает чашку с кофе. Ей удается ее подхватить до того, как кофе прольется, но с прилавка падает на пол и раскрывается тетрадка Малкольма. Все утро она читала ее и теперь знает про Джона Лобба почти все.

Эрик наклоняется и поднимает тетрадь.

– Классный почерк, – говорит он. – Ты писала?

– Нет, мой друг. Я ему помогаю в одном исследовании. Он изучает биографии кое-кого из тех, кто похоронен на Хайгейтском кладбище.

– Обожаю это место! – с восторгом сообщает Джо Эрик. – Когда в первый раз там оказался, даже глазам своим не поверил. А пошел туда просто потому, что подумал, отцу будет там интересно. А там было просто потрясно! Эти викторианцы знали толк в смерти. – Он отдает тетрадку Джо. – Ну и про кого ты тут прочитала?

– Его звали Джон Лобб. Он был сапожником.

– Лобб? Кажется, я о нем слышал. Традиционная обувь, что стоит бешеных денег, да?

– Ну да, но Джон, который основал это дело, начал практически с нуля.

– А когда это было?

Джо перелистывает тетрадку Малкольма.

– Он родился в тысяча восемьсот двадцать девятом году.

Эрик устраивается на табурете поудобнее, с таким видом, словно в ближайшее время уходить не собирается.

– Продолжай, – говорит он.

– Джон Лобб вырос в бедной семье корнуоллских фермеров, работать на ферме ему было трудно, поскольку в результате несчастного случая он сломал ногу и стал хромым. Поэтому он стал учиться сапожному делу. Еще подростком он решил в поисках счастья отправиться в Лондон и разбогатеть. Но денег на дорогу у него не было, так что пришлось идти пешком.

– Черт возьми, это же и со здоровой ногой не так-то просто.

– Да, – кивает Джо. – Кроме того, в Лондоне в то время жили и работали тысячи сапожников и обувщиков, но Джон решил работать только у самых лучших. Поэтому он отправился прямиком на Сент-Джеймс-стрит, в мастерскую Томаса, и заявил, что хочет встретиться с самым старым мастером.

– И что из этого вышло?

– Томас схватил его за ухо и вышвырнул вон.

– Жаль. Я думал, ты скажешь, что Джон его очаровал.

– Ничего подобного. Джон оказался на обочине дороги. Потрясая кулаком, он пообещал, что Томас еще пожалеет, а сам он создаст такую фирму, которая отбросит мастерскую Томаса на обочину бизнеса.

– Что он, вероятно, и сделал? – с улыбкой догадывается Эрик.

Джо в ответ тоже улыбается, а сама думает о том, как приятно сидеть здесь и рассказывать все это Эрику.

– Далеко не сразу. Но в конечном итоге – да. Однако сперва он оказался на обочине дороги в Лондоне без гроша в кармане. Тогда он решил поехать в Австралию, где, по слухам, полно золота, люди его копают лопатами и сразу становятся богачами.

– Ну, как водится. И что, он нашел золото?

– Нет. Зато познакомился с кучей золотоискателей в дрянных башмаках.

– Только не говори мне… – смеется Эрик.

– Ты прав, Джон принялся шить для них сапоги. Так он придумал ботинки для старателей. Там в каблуке у них был тайник, где можно было прятать самородки в случае нападения грабителей – а такое случалось нередко.

– Прекрасная мысль, – одобрительно говорит Эрик, и его неподдельный интерес к рассказу так трогает Джо, что ей хочется снова и снова рассказывать ему всякие подобные анекдоты. А также послушать его истории.

– Вот так он и разбогател, – продолжает она. – Ведь многие его заказчики платили ему золотыми самородками, поскольку у них не всегда имелись наличные деньги.

– Слушай, прекрасная история, Джо. А что было дальше?

Радостно ему улыбаясь, Джо продолжает. От похвалы ее воодушевление лишь растет.

– А дальше он представил образцы своих ботинок на Всемирной выставке тысяча восемьсот пятьдесят первого года[18].

– Выходит, ради этого Лобб снова вернулся в Англию?

– Нет, он все еще жил в Австралии, но на этой выставке он был отмечен золотой медалью. А ему ведь тогда было всего двадцать два года…

Глядя на Эрика, Джо недоумевает: почему возраст для нее так важен? Впрочем, ответ на этот вопрос ей известен, но она вдруг вспоминает, как они с Беглянкой-викарием и мужчиной в вышитых тапках сидели втроем в зеленой гостиной. Разве их возраст тогда имел для нее какое-то значение?

– Ну, так что было дальше? – повторяет вопрос Эрик.

– Ах да… Тогда он решил сшить обувь для сына королевы Виктории, принца Уэльского.

– Это для Берти, что ли? Для этого бабника? Я правильно понимаю? Знаешь, в школе я больше любил химию с физикой, чем историю.

– Да, для него. Как у Джона это получилось, я понятия не имею, ведь обувь должна была прийтись принцу точно впору, а для этого нужны точные размеры. А Джон в то время находился в Австралии. Но он все-таки выслал ему пару сапог в подарок, и Берти они очень понравились. Тогда Джон написал ему письмо с просьбой о королевском патенте на право именоваться поставщиком двора ее величества и членов королевской семьи.

– Меня это почему-то не удивляет, – говорит Эрик, допивая остатки кофе.

Джо понимает, что очень не хочет, чтобы он уходил.

– Ну так вот, – быстро продолжает она, – королева Виктория как раз в то время была очень сердита на Альберта и Берти за то, что они раздавали такие патенты направо и налево. Она считала, что делать это имеет право только она. Впрочем, Берти, возможно, выдал патент Джону, чтобы только позлить свою мать, а может, просто подумал: мол, какая разница, ну, даст патент какому-то там австралийскому сапожнику, о котором больше никогда не услышит.

– У меня такое чувство, что про мистера Лобба он все-таки услышал, причем не один раз.

– Ну да. Джон приехал в Лондон со своим золотом и королевским патентом и открыл магазин на Риджент-стрит.

– Ох, а я-то думал, он обоснуется прямо рядышком со стариной Томасом на Сент-Джеймс.

– Он так и сделал, только немного позже. Я видела фотографию его магазина на Риджент-стрит. Нашла ее в Интернете после того, как прочитала заметки Малкольма.

– Малкольма?

– Ну, моего друга, которому я помогаю. Он историк-любитель.

– Ну и на что был похож магазин Лобба? – спрашивает Эрик.

– Магазин как магазин, ничего особенного, только над дверью висит огромное изображение королевского патента – я таких нигде больше не видела. Просто громадное.

– Интересно, что об этом подумал Берти.

– Может быть, посмеялся, – говорит Джо. – Он, конечно же, продолжил заказывать себе обувь у Джона. А также и другие члены королевской семьи… да и прочие всякие султаны, и уйма других знаменитостей.

– А что, очень даже неплохо для бедняка из Корнуолла. – Видно было, что рассказ произвел на Эрика впечатление.

– Вот и я о том же подумала, – говорит Джо, но на самом деле она считает, что ей очень нравится этот викинг из Бирмингема, пишущий перьевыми ручками.

Этот мужчина, который ее слушает.

Разве Джеймс когда-нибудь слушал ее? По-настоящему?

Мысли ее прерываются легким стуком в оконное стекло.

– А-а, это Клэр, – говорит Эрик и встает. – Надо идти.

Клэр машет рукой обоим, ее карамельно-ирисковые кудри развеваются на ветру. Кажется, девушка чувствует себя немного некомфортно, но, возможно, Джо это только кажется. Возможно, ее смутил вид самой Джо.

Женщина надеется, что о ее чувствах к Эрику никто не узнает. И что он сам никогда не поймет, насколько нравится Джо. Но Клэр, похоже, так просто не проведешь. Она производит впечатление девушки, вполне сознающей, что перешла кому-то дорогу. Возможно, в душе она и радуется тому, что именно ее, а не Джо Эрик сейчас ведет к своему магазину, но на лице ее явная растерянность.

И это еще одно свидетельство (без которого, впрочем, можно было бы вполне обойтись) того, что обладательница карамельно-ирисковых волос по имени Клэр – хорошая девушка.

Глава 21

Хайгейтское кладбище

Свет здесь просто потрясающий. Джо поднимает голову и в лучах предвечернего солнца видит над головой переплетающиеся ветки деревьев, рассеивающие лучи таким образом, что местами свет ярко искрится, а местами смягчается, покрывая фигуры каменных ангелов позолотой. Куда ни бросишь взгляд, везде видны надгробные памятники и каменные плиты. И буйная растительность. Зелень окутывает гробницы, органично сливаясь с ними, и кажется, листья ее – это составная часть вырезанной из камня композиции. Местами как будто памятники естественным образом вырастают из зарослей плюща, а порой, будто опутанные листьями, ветви тянутся вверх, оплетают камни и тянут их обратно к земле. Под ногами – дорожки, выложенные терракотовыми плитами в пеструю крапинку, всюду лежат опавшие листья, похожие на прихотливые пятна ржавчины и напоминающие о том, что старый год, как и все в этом мире, подходит к концу.

Они встретились у самого входа на территорию Западного кладбища – все кладбище разделено на две половины, лежащие по обе стороны круто поднимающейся вверх узенькой улицы. Малкольм, одетый в серый габардиновый костюм, снова мрачен. Руфь тепло одета, и шарф со звездами веселым питоном обвился вокруг ее шеи и подбородка. Малкольм передал Джо карту кладбища со словами: «Можете пришпилить к своей доске». Она быстро подняла к нему голову; женщину удивило и тронуло, что он обратил внимание на ее расширяющуюся коллекцию.

Малкольм ведет их по дорожкам, разбегающимся вверх по более старой западной половине кладбища. По пути он указывает на особенно интересные могилы. Например, на могилу мастера боев на голых кулаках, жившего в начале девятнадцатого века. Более пышных проводов, чем похороны этого знаменитого боксера, Лондон не видывал. А также на надгробие основателя первого в Англии зоопарка, увенчанное статуей слона.

Джо смотрит на мраморного слона, а сама думает о том, бывал ли на этом кладбище дядя Уилбур. Когда она была маленькая, гулять они сюда ни разу не приходили; по воскресеньям дядя любил водить племянницу в Лондонский зоопарк. Джо намеревалась сходить в зоопарк после своего переезда, но потом передумала. Неизвестно, понравится ли ей там без дяди, с его излюбленной историей про работника зоопарка, который подрабатывал тем, что по ночам открывал для своих соседей из Ист-Энда террариум. Это продолжалось до тех пор, пока двоих из его посетителей не убила змея породы черная мамба.

Джо прибавляет шагу, чтобы догнать Малкольма с Руфью, которые успели исчезнуть за поворотом прихотливо вьющейся и ведущей к катакомбам Египетской аллеи. Отсюда они спускаются вниз, пересекают улицу и попадают на территорию Восточной части кладбища. Широкие, окаймленные гробницами аллеи сменяются более узкими, а потом и совсем уже узенькими тропками, которые в конечном итоге становятся непроходимыми в совершенной путанице зарослей и надгробий.

Джо быстро отворачивается от маленького надгробия, под которым похоронен ребенок, и видит памятник из красного камня, поставленный какому-то промышленнику из Бирмингема. Разве Эрик-викинг не говорил ей, что он приводил своего отца на это кладбище? Женщина пытается выбросить эту мысль из головы. Хватит с нее того, что в каждом проходящем мимо витрины ее магазина мужчине она видит Эрика. И не желает, чтобы он вторгался в ее мысли теперь, когда она с Руфью и Малкольмом; надо же хоть немного отдохнуть от своих проблем.

На середине тропинки Джо догоняет Руфь. Она слышит, как Беглянка-викарий что-то вполголоса бормочет – то ли молится, то ли, желая скоротать время, разговаривает с мертвыми. Обе женщины садятся на корточки, разглядывая могилу девушки, которая умерла в 1850-е годы, как вдруг Джо вспоминает, что хотела кое о чем спросить викария.

– Руфь, – говорит она, – я понимаю, что викарии часто ассоциируются с кладбищами, но мне интересно, почему в вашем случае работа викария ассоциируется с кровью, калом и рвотой? Вы что, работали в экстремально тяжелых условиях?

Руфь поднимается на ноги:

– Ох, чтобы постоянно с этим сталкиваться, вовсе не обязательно работать в экстремально тяжелых условиях. – Она секунду смотрит на Джо испытующим взглядом. – Вы же сами не раз сталкивались с этим там, где родились и выросли. И в самых красивых местах в нашем мире всегда найдутся люди, с которыми случилась беда. – Она кивает в сторону скамейки. – Давайте посидим немножко? Я думаю, Малкольм там на какое-то время задержится.

Джо смотрит на высокую фигуру Малкольма, который разглядывает чью-то могилу чуть вдалеке. Он достал свою записную книжку и делает в ней заметки.

Руфь садится.

– Доктор и миссис Клейборн, – вдруг говорит она.

– О ком это вы? – спрашивает Джо и оглядывается, ища поблизости могильный камень.

– О, их здесь нет, – качает головой Руфь. – Джон и Соня Клейборн – люди из моего прихода. Прекрасная пара. Жили в миленьком коттедже… такие часто рисуют на рождественских открытках. Их сын, Пол, умер… в общем, как сейчас говорят, от передозировки. На самом деле кто его знает, от чего он умер. Это также могло быть переохлаждение или недоедание. Его тело нашли седьмого января в их саду шесть лет назад.

– Ужасно.

Джо без слов понимает, что Руфь стояла в зимнем саду над телом Пола вместе с его родителями.

Джо вспоминает собственное детство:

– Еще будучи совсем маленькой, я понимала, что в мире периодически возникают какие-то проблемы, но, если честно, у нас их было не так уж много. Возможно, потому, что мы жили на ферме и я была еще очень молода. Думаю, если бы мои родители узнали, что у соседей или знакомых случилась беда, они пришли бы им на помощь, я уверена в этом. Но дома они об этом не говорили.

– Все верно, – живо отзывается Руфь. – Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая.

– Чьи это слова?

– Иисуса, – отвечает Руфь, вскидывая бровь. – Жаль, что далеко не все мои прихожане следовали этому правилу. Многие только и умели без устали твердить во всеуслышание, что они – добрые христиане. Иногда мне казалось, что им просто надо повесить на шею табличку: «Я христианин, люблю поговорить о человеколюбии и обожаю сплетни». Тогда бы они не сотрясали попусту воздух.

– И много у вас таких было?

– Не очень. Некоторые любили только сплетни, – отвечает Руфь с ухмылкой.

Представив себе эту картину, Джо уже готова рассмеяться, но Руфь вдруг становится серьезной:

– Нет. Нет, я к ним несправедлива. Не стоило этого говорить. Многие, очень многие из тех, кого я знала, творили немало добра.

Лицо Руфи перестает быть хмурым, она вдруг громко смеется.

Джо вопросительно на нее смотрит.

– Простите, я сейчас вдруг вспомнила про своего курата, Анжелу. Я по ней очень скучаю. Сама тихая такая, а чувство юмора просто убийственное. Наш церковный староста, Колин Уилкинсон, – полная ей противоположность: крупный, полный мужчина, вечно на всех злится. Думаю, он не всегда был с Анжелой добр. Так вот, за спиной она его называла «мистер Палкинсон».

Джо тоже не может удержаться от смеха, а сама думает, не относится ли этот Колин к тем прихожанам, которым следовало бы таскать на себе пояснительную табличку?

Руфь достает из кармана пакетик с леденцами и предлагает Джо.

– А ваши родители часто ходят в церковь? – спрашивает Руфь.

– На Рождество и на Пасху, хотя сейчас уже не на каждую.

Руфь кивает и больше ни о чем не спрашивает. Джо обращает внимание на то, что викарий до сих пор ни разу не задавала ей прямых вопросов о вере, о том, верит ли она в Бога… похоже, Руфь не так уж часто заводит разговоры о религии – если, конечно, ей не звонят какие-нибудь мошенники, улыбаясь, вспоминает она. Если уж на то пошло, на такие темы склонен, скорее, говорить Малкольм.

– Кстати, вы спрашивали про кровь, кал и рвоту, – вспоминает Руфь, возвращая разговор к первоначальному вопросу Джо. – Понимаете, сан викария, как и церковь вообще, могут притягивать всякого рода пьянчуг, наркоманов, хулиганов и воришек. Эти люди чаще всего нуждаются в помощи, и все бы хорошо, но среди них частенько находится парочка-другая таких, кто просто водит тебя за нос. А в некоторых случаях реально мочится и гадит на пороге твоей квартиры или в приделе твоей церкви.

– Боже мой, как только вы с этим справлялись? – спрашивает Джо.

А у самой в голове тут же мелькает мысль о том, что Бога в этом вопросе можно было бы и не упоминать. Разговаривая со священником, Джо всегда ощущала чувство некоторой неловкости, к которому она не привыкла. А сама Руфь ощущает здесь какую-то проблему? Знает ли она, что к ней относятся несколько иначе, чем к остальным людям?

– Обычно с помощью ведра с водой и хлорки, – невозмутимо отвечает Руфь.

– А как вы понимаете, кому можете помочь, а кому нет?

– Мне кажется, у меня это всегда плохо получалось. Понять, конечно, пытаться надо, но надо также и смириться с тем, что разницу не всегда можно уловить.

– Вчера вечером, – говорит Джо, вспомнив вдруг кое о чем, – я читала про Уильяма Фойла. Когда он стал успешным и разбогател, многие принялись писать ему письма с просьбами о помощи. Он понимал, что среди них есть обманщики, но отвечал на все письма до единого и каждому клал в конверт деньги. А когда ему говорили, что он глупец, Фойл спрашивал: если не помогать всем, как я узнаю, что деньги мои попали к тому, кто на самом деле нуждался в них?

– Мне не терпится узнать про него побольше. – Руфь откидывается на спинку скамейки и сквозь густые ветки деревьев любуется последними лучами дневного солнца.

– И вам никогда не было страшно? Вы не боялись этих мошенников и вандалов?

– Иногда боялась, особенно потому, что я женщина и жила одна. – Руфь снова смотрит на Джо. – Какое-то время я была замужем, но недолго. Поэтому, оставшись одна, я должна была быть особенно осторожной и не всякого приглашать в гости. – Она снова смотрит вверх, на кроны деревьев над головой. – Пусть я верю в Бога, – говорит она с легкой усмешкой, – но дурой меня вряд ли назовешь.

Джо тоже усмехается.

– Но вот однажды мне показалось, что ко мне в дом кто-то хочет вломиться, – как бы размышляя вслух, продолжала Руфь.

– Как это?

– На лестнице послышался какой-то шум – это было рано утром. Я спросила несколько раз: «Кто там?» – но мне никто не ответил. Тогда я ужасно забеспокоилась, выскочила из постели и схватила первое, что попалось под руку. – Руфь начинает смеяться.

– И что было дальше? – спросила Джо и заулыбалась, сама не зная чему.

– И вдруг в дверях моей спальни появляется Анжела, мой курат, и вносит поднос с завтраком, а также букет цветов. Оказалось, что у меня день рождения. – Руфь покачивается от смеха.

– А вы что?

– А я наставила на нее фен, как какой-нибудь автоинспектор с радарной пушкой, и стою перед ней в чем мать родила.

Джо от души хохочет.

– Без светящегося в ночи жилета, – добавляет Джо.

– Ну да, и без всего остального, – кивает Руфь. – Анжела после этого долго не могла прийти в себя. – Викарий вытирает слезящиеся от смеха глаза. – Ох, видок у меня был еще тот, вряд ли она скоро его забудет.

Джо продолжает смеяться, понимая, что викарий нравится ей все больше.

– Так о чем мы говорили? – оглядываясь, спрашивает Руфь. – Ах да, о людях, которым мы пытаемся помочь… у нас таких всегда хватало. И все-таки к этому, – она машет рукой в сторону надгробий, – возвращаться бы не хотелось.

– К чему? – спрашивает озадаченная Джо.

– К Викторианской эпохе, когда помогали исключительно «беднякам, которые того достойны». Стоит только посмотреть на то, как тогда относились к женщинам. Особенно к падшим. В глазах общества они были недостойны ни помощи, ни сочувствия.

Джо качает головой.

– Я никогда раньше так тесно не общалась с викариями, – признается она. – Они все похожи на вас?

– Ох, всякие попадаются, – улыбается Руфь. – А чего конкретно вы ожидали от викария?

– Наверное, ожидала вопросов про мои убеждения.

В застывшем ноябрьском воздухе смех Руфи звенит, как колокольчик.

– О-ох! Поверьте, обычно расспрашивать об этом не приходится. Люди сами рады зажать меня в угол и выложить все начистоту, во что они верят и во что не верят. И еще, как правило, просветить меня, в чем ошибается церковь, а также лично я.

Когда к ним наконец подходит Малкольм, Руфь все еще продолжает хихикать.

Глава 22

Уйти или остаться

– Ну а теперь, мои дорогие, – обращается к женщинам Малкольм, – пока еще довольно светло, мне кажется, перед уходом нам следует отдать дань уважения Карлу Марксу и Джордж Элиот.

Он разворачивается на месте – под подошвами его туфель от Лобба скрипят камешки – и стремительно идет прочь. Руфи и Джо ничего другого не остается, как только пуститься за ним вслед.

Через несколько минут они уже стоят перед памятником Карлу Марксу. Памятник представляет собой больших размеров прямоугольный каменный блок, на вершину которого посажена огромная лобастая голова. Карл Маркс смотрит на них из-под кустистых бровей, удачно дополняющих его ниспадающие чуть не до плеч локоны и густую бороду.

Малкольм наклоняется и внимательно разглядывает лежащие у основания памятника подношения: венок из остролиста, несколько увядших алых роз и букет красных гвоздик из пластмассы.

– Я прочитала про этого Карла, – шепчет Руфь на ухо Джо. – Мне кажется, эта каменная глыба очень на него похожа. Он был похож на огромного медведя, у которого изо всех дырок лезут волосы.

– Интересно, что он был за человек? – спрашивает Джо.

– Пока трудно сказать. В материалах есть и неплохие свидетельства, но часто приходится разгребать огромные кучи лишнего, связанные с политикой, напыщенные догматические разглагольствования. Складывается впечатление, что он рассорился почти со всеми своими друзьями и знакомыми, – слегка поморщившись, сообщает Руфь. – Хотя я и не ждала, что отец «Коммунистического манифеста» окажется весельчаком и всеобщим любимцем.

– Уильям Фойл, о котором я вам рассказывала, тоже написал что-то вроде манифеста, но он посвящен исключительно книгам.

– Правда?

– Да. Вряд ли он сам называл это манифестом, но по духу… Мне он очень понравился. Всего, что там было, я не помню, но вот одна мысль… о необходимости предоставить как можно большему количеству людей как можно большее количество книг.

Джо шагает вперед и становится рядом с Малкольмом, который все еще внимательно разглядывает цветы у подножия памятника Карлу Марксу. Высокая фигура его перегнулась пополам, сложившись в талии под прямым углом.

– Малкольм, – спрашивает Джо, – как вы думаете, много людей приходит сюда и оставляет цветы?

Малкольм медленно выпрямляется, пока вновь не принимает вертикальное положение.

– В общем-то да, довольно много. Хотя, когда Карл скончался, в последний путь его сопровождало не много людей. Но потом его могила для многих превратилась в место паломничества. И далеко не все его «почитатели» желали ему добра. За все эти годы многие делали попытку как-то испортить, а то и вовсе уничтожить этот памятник.

– Но никому не удалось? – спрашивает Руфь.

Сейчас она, как никогда, похожа на птицу, когда одним прыжком оказывается на невысокой ступеньке перед гробницей.

– Да, до конца так и не удалось. Но однажды кто-то заложил под памятник бомбу.

– Ого! И что, сильно повредил? – спрашивает Джо, поднимает голову и читает под суровым лицом Маркса надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

На лице Малкольма медленно проступает улыбка.

– Трудно сказать, насколько эти бомбисты достигли своей цели. Надгробного памятника взрывное устройство не разрушило. Он просто чуть-чуть отклонился влево.

– Карлу бы это понравилось, – одобрительно отзывается Руфь. – Ну что, а где у нас Джордж Элиот? Что-то мои ноги уже начинают подмерзать.

– О, да-да, конечно. Еще одна остановка, а потом, думаю, нужно будет выпить чаю.

Но Джо мысль о чае вдохновляет что-то не очень: последние полчаса она мечтает о теплом пабе.

По одной из боковых дорожек Малкольм приводит их к могиле гораздо меньшего размера. Возле невысокой надгробной плиты стоит простенький прямоугольный памятник. В самом низу этого каменного сооружения выбито два имени: «Джордж Элиот», а также «Мэри Энн Кросс» – и даты: «1819–1880».

– Почему она писала под псевдонимом Джордж Элиот? – спрашивает Джо, вспоминая о Джейн Остин и сестрах Бронте. Не они ли проложили дорогу для остальных романисток?

– Когда Джордж Элиот по-настоящему начала писать, она жила с человеком, который уже был женат. Ее партнера звали Джордж Генри Льюис, и он по-прежнему был принят обществом, несмотря на наличие любовницы, но вот Джордж Элиот стала изгоем. И писать под собственным именем для нее было бы довольно затруднительно. Я думаю, имя Джордж она выбрала в честь своего возлюбленного, – поясняет Малкольм.

– Падшая женщина. – Джо вспоминает недавний разговор с Руфью. – Так что, Джордж Элиот до конца жизни так и оставалась отвергнутой обществом? – спрашивает она.

– Нет, слава ее все изменила. Джордж Элиот превратилась в настоящую знаменитость. А потом ее положение стало еще более привлекательным, как только все узнали, что ее книги очень нравятся королеве Виктории. Когда Джордж Льюис наконец умер, жизнь во грехе для нее закончилась. Но справедливости ради, думаю, стоит сказать, что, несмотря на ее авторитет и талант, общество сурово ее осуждало. С другой стороны, ради той же справедливости стоит добавить, что характер у нее был не из легких, и ей не всегда удавалось найти общий язык с окружающими. – Малкольм стучит по надгробию носком своей дорогой туфли. – И в результате многие влиятельные люди частенько оставались ею недовольны. Я считаю, что именно по этой причине ее желание быть похороненной в Вестминстерском аббатстве, среди других писателей, таких, например, как ее друг Чарльз Диккенс, не было удовлетворено. И вот теперь она покоится здесь.

– Приятно думать, что она все еще знаменита и что по сравнению с ее временем теперь ситуация в корне изменилась. И у людей стало больше свободы жить так, как они сами хотят, – говорит Джо.

Малкольм долгим взглядом смотрит на нее, хотя ничего и не говорит. Потом переключает внимание на Руфь:

– Самое печальное в том, что и на смерть у Джордж Элиот не было никакой надежды. От Бога она отказалась еще в молодости, а семья не очень-то ее жаловала. Она была достаточно храброй, чтобы пойти против общественных устоев, но церковь могла ей предложить в перспективе только вечные муки в преисподней.

– О, лично я в ад не верю, – весело говорит Руфь, похлопывая себя руками, словно замерзла и хочет согреться.

– Вы, служительница церкви, и не верите в ад? – недоверчиво спрашивает Малкольм.

– Нет, не верю. Я много об этом думала и решила отклонить эту гипотезу, – все так же весело говорит Руфь.

Джо про себя только улыбается. Определенно Руфь совсем не похожа на всех викариев, с которыми ей довелось быть знакомой.

– Но вы же просто не имеете права тут привередничать: это мне нравится, а то не нравится, – гнет свое Малкольм. – Ведь вы же состоите в иерархии англиканской церкви, вы рукоположены, я правильно полагаю?

– О да.

– Но религиозные догматы, Священное Писание, конечно же…

Преподобная Руфь локтем подталкивает высокого мужчину под ребра:

– Малкольм Басвелл, вы сейчас стоите перед могилой Джордж Элиот и рассказываете мне тут о том, что я должна верить каждому написанному в Библии слову? В книге, составленной исключительно мужчинами?

Малкольм несколько секунд изумленно смотрит на викария, а потом хмыкает так, что этот звук больше похож на гогот.

– Поразительно точное замечание! – восклицает он и слегка склоняет перед ней голову.

То же самое он проделывал, когда открывал в магазине Джо дверь перед покупателями.

По дороге к выходу с территории кладбища Руфь берет Малкольма под руку.

– Я понимаю, что отступление от традиции требует много мужества, – вполголоса говорит она, но Джо слышит каждое слово, – но мне лично кажется, что смелым людям Господь благоволит, хотя при этом уверена в том, что лично вы считаете меня дурочкой.

Малкольм останавливается и поворачивается лицом к Руфи. В сумерках их лица почти неразличимы, но Джо успевает поймать их быстрый обмен взглядами, – что именно это значит, она не совсем понимает.

– Ну-ну, – бодро говорит Малкольм, снова набирая скорость, – как быстро, однако, темнеет… и я, кажется, изрядно замерз. Может, чайку? Или поищем какой-нибудь паб?

– Паб, – мгновенно откликается Джо, а сама продолжает ломать голову: что же означал этот их обмен взглядами?

* * *

В переулке, отходящем от Хайгейт-стрит, перед затемненной витриной небольшого магазина канцелярских товаров останавливается высокая фигура мужчины в мешковатом свитере. С его места внутри можно разглядеть лишь доску для заметок на стене позади прилавка. На ней, под ленточкой с конвертом, висят рисунки, листочки с какими-то написанными от руки словами, буклеты – и еще он замечает визитку ресторана «Ла Библиотека». Посередине доски пришпилен небольшой календарь. Некоторые числа на нем уже вычеркнуты, другие же, более поздние, никак не помечены. Доска наполовину заполнена и наполовину пуста. Означает ли это, думает викинг по имени Эрик, что любительница канцелярщины пока не решила, уйти ей или остаться?

Глава 23

Призраки и лисица

Они сочиняют список правил поведения для призраков Хайгейтского кладбища. Джо исполняет обязанности секретаря и по пунктам заносит их на бумагу. Она рада возможности достать из сумочки и пользоваться перьевой ручкой, но само составление правил – творчество коллективное. Они с Руфью и Малкольмом расселись вокруг столика, стоящего ближе всего к камину паба, и обсуждают книгу. А перед этим Руфь сделала весьма проблематичное замечание о том, что в канун каждого Рождества могут являться призраки отнюдь не всех похороненных на этом кладбище – тогда их будет слишком много. В конце концов за глинтвейном и картошкой фри с сыром они решают, что Малкольм проявит некоторую художественную вольность и сосредоточится лишь на нескольких конкретных персонажах. Другие пункты списка включают в себя следующие.

«Ночь перед Рождеством должна длиться с 10 часов вечера и до рассвета».

Традиционный подход дает призракам время лишь до полуночи, а так у них будет больше времени на разговоры. Джо предложила было, чтобы ночь перед Рождеством начиналась раньше десяти вечера, но Малкольм забеспокоился, что его призраков могут случайно увидеть дети, а этого никак допустить нельзя, поскольку они могут напугаться. Джо так и не поняла, кто именно и кого может напугать, но спорить не стала: в конце концов, автор этой книги – Малкольм.

«Призраки не могут проходить сквозь стены, но в автобус сесть могут».

На этом пункте особенно настаивала Руфь: ей хотелось, чтобы призраки могли максимально эффективно использовать возможность погулять по ночному Лондону.

«Подобные сборища призраков проходят ежегодно».

То есть в отдельных случаях призраки могли встречаться и раньше (а также могут надеяться на встречу в следующем году).

«Призраки воспринимаются остальными как нормальные люди во плоти и крови, а не как полупрозрачные видения».

Вместе с этим пунктом все сошлись на том, что, поскольку действие происходит в ночь перед Рождеством, самую волшебную в году, люди, которым навстречу попался призрак (одетый, как можно предположить, так, как принято было одеваться в его время), не видят в этом ничего необычного.

Обсуждая с другими этот последний пункт, Джо думает: интересно, что бы сказал Джеймс, если бы увидел ее сейчас? Она нисколько не сомневается, что он назвал бы происходящее бредом. Совершенно нелепое занятие – все равно что ее ребяческая страсть ко всякого рода канцелярщине. Зато теперь эта страсть помогает ей работать в магазине дяди. А эта встреча? Джо давно не было так легко и спокойно на душе – и она с улыбкой глядит на двух сидящих рядом с ней столь разных людей.

Теперь она ощущает привязанность не только к своим родственникам и друзьям, живущим на северо-востоке страны, у нее есть настоящие друзья и здесь, в Лондоне. Ей всегда казалось, что ее настоящий дом на Севере, но в этом лондонском пабе с Руфью и Малкольмом, при одной мысли о том, что когда-нибудь ей придется с ними расстаться, у Джо начинает ныть сердце. Она отгоняет эту мысль подальше: в кои-то веки женщина рада находиться в лимбе.

Руфь продолжает что-то болтать про призраков, тогда как Малкольм вдруг умолкает и уходит в себя. Лицо его печально, и Джо вспоминает то время, когда она очень за него тревожилась. Руфь тоже умолкает, и теперь уже обе женщины наблюдают за тем, как он задумчиво вертит в пальцах подставку под кружку с пивом.

Малкольм поднимает глаза, переводит взгляд то на одну, то на другую.

– Вы не против, если я задам вам обеим вопрос? – спрашивает он.

– Спрашивайте, – бодро отвечает Руфь, а Джо молча кивает.

– Вы сами-то верите в духов?

– То есть помимо Святого Духа? – вопросом на вопрос отвечает Руфь.

По лицу Малкольма пробегает бледная улыбка.

– Лично я – вряд ли, – продолжает Руфь уже более серьезным тоном и тут же сама задает вопрос, который вертится и на языке у Джо: – А вы, Малкольм, верите?

Мужчина какое-то время сосредоточенно смотрит ей в глаза, поглаживая обеими ладонями поверхность стола.

– Думаю, будет правильно, если я расскажу вам с Джоанной еще кое-что о том, почему мне пришла в голову мысль написать эту книгу, – говорит он, уставившись куда-то в пространство над их головами.

Руфь и Джо молча переглядываются и ждут продолжения. Мысли Джо переносятся в прошлое: как Малкольм в первый раз сообщил им о своей книге и с каким трудом он старался увильнуть от ответа на вопрос, каким образом эта мысль пришла ему в голову. Еще тогда Джо подумала, что он чего-то недоговаривает.

– Иногда я сам себе кажусь выжившим из ума стариком, – начинает Малкольм, печально качая головой. – Моя мать была удивительной женщиной, мы с ней были очень близки, особенно после гибели отца и брата. Она понимала меня, как никто на свете не мог бы понять. – Он делает паузу. – Ну да, она была для меня еще одним самым дорогим и близким человеком.

Малкольм снова умолкает, и у Джо в голове мелькает мысль, не надо ли что-то сказать, но уже через пару секунд он продолжает:

– Да, она была исключительной женщиной, и, по правде говоря, меня не покидало чувство, что я с ней никогда не сравняюсь. Боже мой, я частенько думаю о том, что она совершила в своей жизни. А что совершил я?

Малкольм протягивает к ним раскрытые пустые ладони.

Джо уже собирается что-то сказать, попытаться ободрить и успокоить его, как вдруг он всем телом поворачивается к Руфи.

– Преподобная Руфь, однажды вы сказали, что боль утраты со временем не становится легче. Дорогая моя, вы совершенно правы, – энергично кивает он головой. – Прошло, наверное, уже два года с тех пор, как я осознал, в общем, что жизнь без матери кажется мне бессмысленной. И я понимаю, я все понимаю, я должен был справиться с этой утратой, это естественный порядок вещей, она была уже очень стара, но, боже мой, как мне ее не хватает.

Джо видит, что морщины на его печальном лице делаются еще глубже, как и тогда, при взгляде на фотографии своей матери.

– Повторяю, я сам себе кажусь страшным глупцом, признаваясь вам в этом…

Руфь тянется к нему и гладит руку.

– В любви к человеческому существу и в чувстве тоски по нему нет ничего постыдного, – тихо говорит она.

Малкольм глубоко вздыхает и продолжает:

– Я сказал тогда самому себе, что должен преодолеть потрясение, вызванное ее утратой, но острое чувство отчаянного одиночества не покидало меня. Это чувство было гораздо сильнее, чем когда погибли мой отец и брат. Кроме того, меня мучило чувство вины, потому что они умерли совсем молодыми, а она дожила до глубокой старости. Но я ужасно скучал по ней. Я пытался с головой окунуться в свои изыскания, касающиеся Хайгейтского кладбища, но…

Он снова протягивает руки с пустыми ладонями.

– А как же призраки? – спрашивает Руфь, и Джо вдруг вспоминает, с чего начался этот разговор, – с вопроса Малкольма, верят ли они в духов.

– А-а, призраки… точнее, один из них. – Тон Малкольма внезапно становится серьезным. – Я ни в коем случае не утверждаю, что действительно видел призрака, но никак не могу отделаться от ощущения, что со мной произошел один случай, когда я отчетливо почувствовал, что моя мать… будто протянула мне руку с того света. Не сомневаюсь, что теперь вы точно сочтете, что перед вами сидит выживший из ума старый маразматик.

Кто-кто, а уж Джо так отнюдь не думает.

– Как это произошло? – интересуется она.

– Я был на кладбище. Прошлой зимой, когда холодный день подходил к концу и на землю опускался еще более холодный вечер.

Малкольм окидывает взглядом уже потемневшие окна паба, за которыми виднеется только свет уличных фонарей, похожих теперь на подвешенные в оконных рамах елочные шары.

– Я сидел в самой тихой части кладбища, где частенько любил бывать, когда хотелось поразмышлять над собственной жизнью. Но в тот вечер в сердце мое закралось отчаянное чувство полной безысходности. Я спрятался позади большого надгробного памятника, чтобы никто не смог меня видеть, сел прямо на холодную землю… спрятался там от всей вселенной. – Малкольм едва заметно покачивает головой и пытается улыбнуться. – Большую часть своей жизни я только и делал, что прятался от вселенной. Человек в сером.

В голове Джо мелькает образ тапок в фиолетово-оранжевую полоску с вышитыми золотом птичками.

– Я не видел никакого смысла тянуть эту лямку дальше. Мне хотелось умереть. Не то чтобы я принял важнейшее решение в своей жизни… в сущности, мне было почти все равно – я просто подумал, если посижу здесь подольше, замерзну и умру.

Руфь берет Малкольма за руку:

– Я очень хорошо понимаю это состояние, Малкольм. Люди часто думают, что решение покончить с собой – решение грандиозное… это, конечно, правда, но лишь до определенной степени. Когда человек впадает в глубочайшее отчаяние, все, в том числе и это решение, может показаться незначительным, как решение, скажем, сходить в магазин.

– Да-да, – с горячностью откликается Малкольм.

Джо становится ясно, что эта маленькая, похожая на птичку женщина в своей жизни действительно многое повидала. А также что для ее новой подруги привычно называть вещи своими именами: да, это была попытка покончить с собой.

– И что было дальше? – спрашивает Джо и берет Малкольма за другую руку.

– Итак, я сидел на земле. Даже пальто снял, чтобы ускорить ход вещей. Слышал, как ударил церковный колокол, пробил час ночи. Потом помню, как пробило четыре. Возможно, на какое-то время я забылся сном. К тому времени я уже совсем не чувствовал холода, все тело онемело, и голова кружилась. Я отчетливо помню, что стояла полная тишина. У меня было чувство, будто я совершенно изолирован от города за стенами кладбища и, вероятно, был уже одной ногой в могиле. Я подумал, что осталось совсем немного, и если я сейчас снова засну, то больше уже не проснусь.

Джо потрясенно охает, и Малкольм сжимает ее руку.

– И в эту минуту вдруг по самому краю надгробия совсем близко от меня прошла лисица. Она прервала свой путь и просто стояла там и смотрела на меня.

«Ага, лисицы», – думает Джо; она вспомнила, что, рассказывая историю про животных, которые в канун Рождества обретают дар человеческой речи, Малкольм упомянул лисиц.

– Не представляю, как долго мы смотрели друг на друга. В темноте ее было плохо видно, но я помню рыжее пятно и… о, как ярко горели ее глаза! И тут вдруг я вспомнил историю, которую мне рассказывала мать…

Джо видит, как в темноте блестят от слез его глаза.

– До Рождества оставалось несколько дней – я не помню точно, какое это было число, – но я подумал, если это канун Рождества, то лисица, может быть, заговорит со мной. Я понимаю, это звучит глупо, но в тот момент я знал, что скажет мне эта лисица.

Желая его подбодрить, обе женщины дружно кивают. По длинному носу мужчины катится слеза.

– Она скажет: «Малкольм, главное, иди вперед, не останавливайся, и все у тебя наладится. Но ты можешь себе помочь, если найдешь для себя какое-нибудь по-настоящему интересное хобби». – Малкольм издает какой-то звук: то ли всхлипывает, то ли усмехается. – Мама всегда старалась привить мне интерес к жизни.

Джо хочет что-то сказать, но Малкольм перебивает ее:

– А самое главное, я остро чувствовал, что эта лисица пришла ко мне, чтобы поддержать меня, сказать то, что всегда говорила мне мать. Что я – Малкольм Басвелл, и одного этого должно быть достаточно.

Джо чувствует, что у нее самой на глаза наворачиваются слезы.

– Потом лисица махнула хвостом и убежала, а я вдруг понял, что надо делать с собранными мной материалами; вот так и родилась мысль написать книгу, в основе которой лежат встречи с призраками в ночь перед Рождеством.

– Я ни минуты не сомневаюсь в том, что к вам приходила сама Ева. Она хотела хоть немного с вами поговорить и тем самым подбодрить вас. – Руфь отпускает руку Малкольма и поднимает свой бокал с глинтвейном.

– Вы действительно так считаете? – спрашивает Малкольм, в голосе которого слышится и недоверие, и надежда.

Джо тоже берет в руку свой бокал.

– Ну конечно, – серьезно говорит она.

И Джо искренне так считает. Ее охватывает радость оттого, что рядом с ней сейчас нет Джеймса. Он обязательно придрался бы к чему-нибудь, стал бы высмеивать эти глупости. Но для Джо во всем, что сейчас происходит, имеется глубокий (хотя с точки зрения логики необъяснимый) смысл.

Малкольм улыбается им обеим, и по щеке его бежит еще одна слеза.

– Платок! – Руфь роется в сумочке в поисках бумажных платочков.

– У меня раньше не было ни одного близкого человека, с которым можно было бы поделиться… рассказать об этом, – добавляет Малкольм, с благодарностью принимая у нее бумажный платок, – и, если честно, работа над книгой так мало продвинулась, что мне порой хотелось…

– Вернуться на кладбище на постоянной основе? – подсказывает ему Руфь, и Малкольм смеется.

«Как приятно слышать его смех», – думает Джо.

– Но с тех пор, как я чуть не попал под автобус и встретил двух дорогих мне людей…

Вот опять оно. «Дорогих».

Малкольм откладывает салфетку и снова берет Руфь и Джо за руки:

– Я стал совсем иначе смотреть на мир. Благодаря вам у меня в груди появилось чувство, что в своей жизни я должен все переменить. Я должен стать смелее. Не знаю, как вас благодарить, и надеюсь, с моей стороны не слишком самонадеянно будет назвать вас… своими друзьями.

Джо тянется к Руфи и берет и ее за руку, все трое теперь образуют вокруг маленького столика в пабе замкнутую цепь. «Дружба» – самое подходящее для этого слово. Джо понимает, что в прошлом она дружбу сильно недооценивала, и про себя обещает своим новым и дорогим друзьям впредь никогда больше так не делать.

Глава 24

Молчание города в тихий час

– Ну что, кто хочет еще глинтвейна?

Руфь встает и собирает бокалы.

– Позвольте, я вам помогу, – привстает со своего места Малкольм.

– Нет, не оставляйте Джо одну, я быстро, одна нога здесь, другая там.

Оставшись за столиком с Малкольмом, Джо по лицу его видит, что он уже успокоился, хотя и очень устал. Он начинает что-то говорить, но тут же обрывает сам себя.

– Да, Малкольм? – подбадривает она его.

Он оглядывается через плечо и наклоняется к ней:

– Все еще не знаю, стоит ли говорить об этом, но не могу сдержать свое любопытство. Я очень за нее беспокоюсь. Говорила ли вам преподобная Руфь о причине того, за что ее стали называть Беглянкой-викарием?

Джо отрицательно качает головой:

– И словом не обмолвилась. А мне самой спрашивать не хочется. Сказала только, мол, ее епископу известно, что она жива и здорова, но, мне кажется, вряд ли он знает, что она сейчас в Лондоне.

– Вот, значит, как.

Малкольм откидывается на спинку стула и складывает перед собой пальцы домиком.

– Как думаете, стоит спросить у нее?

– О чем? – спрашивает Руфь, вернувшаяся к их столику с тремя дымящимися бокалами в руке. – Спросить у нее о чем? – повторяет вопрос викарий, ставя бокалы на столик.

Джо кажется, будто их с Малкольмом застукали на месте преступления, как детишек, ворующих конфеты с рождественской елки.

Она принимает решение взять быка – то есть Беглянку-викария – за рога.

– Руфь, мы не хотим, чтобы вы думали, будто мы обсуждаем что-то у вас за спиной.

Хотя так оно и есть.

– Просто мы с Малкольмом хотели у вас спросить, почему вы сбежали… – Спохватившись, что ее слова прозвучали слишком в лоб, Джо добавляет: – Надеюсь, вы не думаете, что мы просто из любопытства суем нос в чужие дела… и если не хотите нам ничего рассказывать… ну что ж… это ваше право… разумеется, мы поймем… просто мы…

Она уже жалеет о том, что не остановилась несколько раньше.

Тут на выручку ей приходит Малкольм:

– Мы с Джоанной подумали, может, вам нужна наша помощь?

– Вряд ли.

– Мм… – мычит Малкольм, уставившись на собственные пальцы.

– И нет. – Руфь с вызывающим видом откидывается на спинку стула.

Над столиком повисает молчание. «Что „нет“?» – хочется спросить Джо, но после того, как она только что несла какую-то бессвязную чушь, желание открывать рот у нее отбило напрочь.

И снова на амбразуру бросается Малкольм:

– Что «нет», моя дорогая?

Руфь смотрит на них по очереди, глаза ее сверкают. Сейчас она совсем не похожа на женщину, которая только что успокаивала Малкольма.

– Никуда я не сбегала, – говорит она.

– Вот оно что… значит, пресса все извратила, – облегченно выпаливает Джо. – Все было совсем не…

Но фразы она не заканчивает, в голове мелькает мысль, что дыма без огня не бывает. Не может же вся история быть сфабрикованной. Зачем же тогда Руфь намекала ей о «молчании города»? И зачем тогда ей нужен парик?

– Значит, это буря в стакане воды? – делает осторожное предположение Малкольм, дуя на глинтвейн в своем бокале.

– Я никуда не сбегала, – упрямо повторяет Руфь. – И точка.

– А как же газеты? – не выдерживает Джо. – Там же черным по белому было написано: «Отодвинутый от стола стул, недоеденная еда». И никто не знал, где вы находитесь.

Нет, она ни в коем случае не хочет расстраивать Руфь, Джо просто хочет знать. Вдобавок, своими глазами увидев, насколько полегчало Малкольму после его исповеди, женщина не может отделаться от простой мысли, что и Руфи полегчает, если она поведает им хоть коротенький фрагмент своей истории. Поэтому Джо и настаивает на своем:

– Что, это все неправда?

– Кое-что правда. Но я никуда не сбегала, – повторяет викарий, но потом, опустив глаза в свой бокал с глинтвейном, добавляет: – Просто ушла и не вернулась, вот и все.

Джо приходит в полное замешательство. Руфь ушла – непонятно куда и по какой причине, – а дальше что?

Малкольм же за это время совершает своего рода интеллектуальный скачок:

– И теперь вернуться обратно, найти в себе силы сделать это гораздо сложнее, не так ли?

Джо вдруг вспоминает про своего дядю Уилбура. Возможно, он тоже никуда не сбегал. Просто покинул родной дом, чтобы отправиться служить в армию. Но потом? Может быть, просто не видел возможности найти дорогу обратно, вернуться в свою крестьянскую семью, которая в нем разочаровалась?

Руфь смущенно поднимает голову, и на губах ее проступает неуверенная улыбка.

– Пожалуй, парик – это был уже перебор.

– Руфь… отвечать на этот вопрос не обязательно, но… вы все еще… ну, не знаю… все еще скрываетесь? – спрашивает Джо.

– Журналисты чересчур назойливы. Звонят кому ни попадя, рыщут в поисках любой информации обо мне. – По лицу викария видно, что она расстроена. – А мне нужно лишь место и время, чтобы подумать.

Малкольм с понимающим видом кивает.

– «Я постиг молчание звезд и моря, и молчание города в тихий час…» – цитирует Джо, вспомнив строки, которые Руфь когда-то написала одной из ее перьевых ручек.

Лист с этими словами сейчас пришпилен к доске для заметок, рядом с рисунком викинга в непомерно больших очках.

Эти необычные слова по-прежнему трогают душу Джо. Когда она их читает, перед глазами встает погруженное в тишину Хайгейтское кладбище.

Возможно, они все трое чем-то сами похожи на встретившихся в ночь перед Рождеством призраков, ощущают себя так же. Они подружились недавно и теперь пытаются нащупать друг к другу дорожку, чтобы узнать получше – через беседу и через молчание. И Джо чувствует, что от нее с Малкольмом сейчас Руфи нужно только одно – молчание.

Дорогая Люси,

сегодняшний день я провела на кладбище (а также в пабе) вместе с Беглянкой-викарием и бывшим налоговым аналитиком по имени Малкольм. Я понимаю, этих слов недостаточно, чтобы понять этих людей, поэтому я бы очень хотела когда-нибудь познакомить тебя с ними. У Малкольма, кстати, чудесный почерк… о, чуть не забыла, полицейский тоже научился красиво писать. Ну, может быть, не так красиво, как Малкольм, но он написал кое-что для моей «стены слов» (хотелось бы и ее тебе тоже как-нибудь показать), и получилось очень элегантно. Это были шуточные стихи об одном полицейском, крайне неприличные, зато написанные прекрасным почерком!

На прошлой неделе моим любимчиком стал покупатель по имени Барнаби Посултуэйт. Он собрал коллекцию, в которой уже более сорока перьевых ручек, и сообщил мне, что все новые покупки тщательно прячет от своей жены, точно так же, как и она прячет от него свои новые туфли. Он дал мне несколько дельных советов относительно чернил, и теперь у меня есть полка, уставленная разнообразными по форме стеклянными пузырьками с чернилами всех цветов. Ярко-красные, лимонного цвета, зеленого, багряного, коричневого и бирюзового, конечно, который напоминает мне море в Хорватии, в котором мы с тобой когда-то купались, помнишь?

Барнаби говорит, что он всегда пишет фиолетовыми чернилами, потому что этот цвет кажется ему царственно-величавым, и что в другой жизни он хотел бы родиться в семье «королевской крови», а не сыном простого сварщика из Хаддерсфилда.

Крепко тебя обнимаю и люблю,

твоя Джо

Джо запечатывает письмо и засовывает ноги под грелку. Она лежит в постели, всем своим существом наслаждаясь теплом. Интересно, думает Джо, как Люси отнесется к ее намекам о том, чтобы наконец повидаться? Она сама не знает, почему не приглашает ее к себе (или не съездит домой погостить, а заодно и встретиться), но Джо не покидает чувство, что ее отношения с самой близкой подругой постепенно становятся все более теплыми. («Всему свое место, и все на своем месте».)

Получить в ответ от Люси письмо Джо никак не ожидает – писать та никогда не любила, – но в своих сообщениях Люси частенько вспоминает людей, приходящих к Джо в магазин, и их истории. В последнем своем послании она пару слов уделила и своему брату Финну. Впрочем, ничего такого, что позволило бы предположить, будто Финн ей проболтался. Написала о том, что у Финна все в порядке, что он по уши в кого-то влюбился и что короткий визит в Лондон, где он встретился с Джо, ему очень понравился. Джо подумала, что для Финна (как и для всех мужчин вообще) весьма характерно и словечком не обмолвиться о своей новой женщине. Возможно, он просто немного смущался из-за их мимолетного романа?

Мысли ее снова возвращаются к Малкольму. Она очень надеется на то, что они с Руфью смогли ему хоть чем-то помочь. Хорошо бы еще вместе с Малкольмом как-то помочь Руфи.

Итак, преподобная Руфь никуда не сбегала. Верит ли этому сама Джо? Если честно, то нет. Но может быть, возвращение к своей пастве для Руфи значит гораздо больше, чем ее исчезновение в стиле «Марии Целесты». И с чем же она никак не могла смириться? С кровью, калом и рвотой? Нет, конечно. Эти вещи Руфь, похоже, воспринимает как должное. Даже к трагическим случаям, с которыми она сталкивалась, викарий относилась нормально, как к естественной составляющей своей жизни.

Может, причина в ком-то из ее прихожан? Речь не обо всех, конечно, ведь Руфь не раз давала им с Малкольмом ясно понять, что многие оказывали ей помощь; и разве не она говорила, что получала огромное удовольствие, посещая своих прихожан? Так и заявила, что ходить в гости любила больше всего. Так что нет, не все, только подобные этому мистеру Палкинсону.

Может, дело в том, что она была викарием, поэтому люди к ней относились иначе? Доставали ее разговорами о религии? Но разве люди не считают, что работа викария как раз и заключается в том, чтобы быть со всеми без исключения доброжелательным и со смирением относиться ко всему, что тебя окружает? С подобной позицией Джо может не соглашаться, но, с другой стороны, ведь и сама она надеялась на то, что Руфь не останется равнодушной к ее проблемам. Да, она не набросилась на Руфь с вопросами, но все равно, когда разговаривает с ней, чувствует себя не совсем уверенно. Вспоминая разговор в пабе, Джо сонно вздыхает. Что ж, может быть, не сейчас. В голову Джо приходит мысль, что неплохо было бы разузнать, откуда викарий сбежала, встретиться с ее прихожанами, поговорить с людьми, которые ее знают, а главное, познакомиться с ее куратом Анжелой.

А Малкольм? Джо вспоминает взгляд, которым они с Руфью обменялись на кладбище. Что это было, какая искра пробежала между Руфью и Малкольмом? Признание какой-то тайны? Джо думает о его цветастых тапочках с вышивкой. Они поразительно не похожи на все, что обычно носит Малкольм.

Все эти размышления никуда ее не приводят. Тогда она начинает вспоминать их разговоры о призраках в пабе и улыбается в темноте.

Какая невероятная из них получилась троица. Одна верующая, другой неверующий… и третья? Джо в Бога не верит и прекрасно отдает себе в этом отчет. Впрочем, она ведь уверена, что жизнь – это нечто гораздо большее, чем вера в Бога. И она, конечно же, верит в то, что если думать о друзьях, попавших в беду, и всем своим существом желать им добра, это в какой-то мере должно им помочь. Это не совсем молитва, но разве станет так себя вести человек, считающий, что ничего такого на свете не существует? Поэтому ей было так легко поверить, что лисица пришла к Малкольму именно тогда, когда он нуждался в этом больше всего.

Итак, одна верующая, другой неверующий и где-то между ними она – серая мышка Джо.

Женщина вспоминает о матери Малкольма, Еве, которая пожелала, чтобы ее прах развеяли над пустошью, неподалеку от прудов. Исключительная натура. На память приходит заявление Малкольма: «Я совсем не такой смелый, как она». Интересно, думает Джо, хватит ли у призраков смелости выкупаться в этих прудах в ночь перед Рождеством?

Пищит мобильник. Сообщение от Руфи: «Я тут подумала про маму Малкольма и уверена, что она умерла именно в это время года. Не сходить ли нам искупаться в память о ней в Хэмпстедских прудах? Что скажете?»

Джо пробирает до мурашек. Возможно, Руфь никакой не викарий. Возможно, она просто ведьма.

Ответить Джо не успевает: сон окончательно одолевает ее. Телефон так и остается лежать на одеяле рядом с письмом Люси. Джо снится, что она играет в регби, где игроки нарядились викариями, ведьмами или викингами.

Глава 25

Медленный вздох

– Иногда никак не получается, не пишет, и все тут.

Перед прилавком снова стоит молоденький полицейский. Теперь он гордый обладатель перьевой ручки (и изумляет родителей уже вторым написанным от руки письмом). Но признается, что у него проблемы.

В глубине души Джо нисколько не удивляется. Ведь шариковые ручки изобрели не просто так: хлопот они доставляют куда меньше. Хотя писать ими ей все равно не хочется. С тех пор как Джо стала работать в магазине дяди, она полюбила перьевые ручки еще сильнее. Но, несмотря на это, нельзя не признать, что они бывают очень коварны.

– Когда вы только начинаете ею писать? – интересуется она.

Голова с черной шевелюрой коротко кивает.

– На кончике пера, бывает, подсыхают чернила… может, поэтому? – спрашивает Джо: сразу видно, парень очень встревожился. – Но это легко исправить, – обнадеживает она полицейского. – Я на своем столе всегда держу стакан воды. Надо просто окунуть кончик пера в воду, и оно снова станет работать.

– А я всегда окунаю перо в чашку с чаем, – сообщает девушка лет двадцати с небольшим.

Она стоит немного поодаль и от полицейского, и от Джо, проглядывает рождественские открытки, которые Джо продает для местной благотворительной организации. Джо нисколько не удивляет, что девушка вмешивается в чужой разговор: она давно заметила, что неравнодушные к канцелярским товарам люди всегда готовы прийти друг другу на помощь.

– Отлично, так я и сделаю, – говорит обрадованный полицейский. – У меня всегда стоит наготове чайник с заваркой.

Как только он уходит, появляются еще два покупателя: мать и дочь. Джо запомнила их еще с предыдущего раза. Тоже любители канцелярских товаров. Значит, уже пошел слух, что в небольшом переулке на севере Лондона небольшой магазинчик канцтоваров расширяет ассортимент. В груди Джо растет гордость: ее усилия по обновлению бизнеса приносят ощутимые плоды. Жаль, что нельзя сообщить об этом дяде Уилбуру: во время последнего телефонного разговора он с трудом понял, откуда она звонит. Но все равно в голове мелькает мысль: именно здесь, в его магазине, Джо начала новую жизнь.

Навещает ее сегодня и молодая мама с коляской; на этот раз она мастерски управляет этим транспортным средством, в котором лежит ее сокровище. Когда Джо заглядывает в коляску, ребенок не спит и смотрит на нее серьезно синенькими глазками. Джо очень хочется взять его на руки, глубоко вдохнуть в себя этот чудесный младенческий запах, от которого кружится голова, но попросить дать ей ребенка у нее не хватает смелости.

Благодаря некоторым успехам в бизнесе Джо удается расширить ассортимент предлагаемых товаров. Теперь у нее в продаже есть традиционные тяжелые перьевые ручки прекрасной расцветки; терракотовые горшочки с мелками пастели (и кажется, что в этих горшочках они растут, как цветы); мягкие кожаные пеналы на одну ручку; цветные пресс-папье ручной работы с хромированным верхом. Поставишь на только что написанный текст, прижмешь, покачаешь – и чернила уже не размажутся.

Когда Джо в первый раз увидела эти пресс-папье, то сразу вспомнила про Клэр, обладательницу карамельно-ирисковых волос, и ее размазанные по бумаге слова «Дорогая Джиана». Клэр она видела еще несколько раз, когда та проходила мимо магазина. Показать ей свои пресс-папье у Джо еще не было возможности, поскольку заходить Клэр, похоже, не хочет или не может за недостатком времени. Но девушка всегда машет Джо рукой и улыбается, хотя Джо все еще кажется, что в глазах обладательницы роскошных волос читается некоторое смущение.

Дело идет к закрытию, в магазине наконец воцаряется тишина… и вдруг на пороге появляется Эрик-викинг. Увидев его, Джо так волнуется, будто к ней только что ворвалась шумная толпа народу.

– Ну как прошел день? – спрашивает Эрик, выдвигая табуретку с видом завсегдатая паба, который устраивается на свое любимое местечко.

– Хорошо, – отвечает Джо.

С чувством некоторого удивления и явного удовольствия она сознает, что на этот раз говорит чистую правду. Джо так привыкла говорить маме по телефону, мол, у нее все хорошо, что кажется даже странным говорить это сейчас совершенно искренне.

– А у тебя как дела? – спрашивает Джо.

Эрик на секунду задумывается.

– Столкнулся с интересным случаем раздвоения зрения. Такое не каждый день увидишь, ведь это может означать, что у пациента опухоль головного мозга.

– О господи! – Интересно, теперь всякий раз, произнеся эти слова, Джо будет думать о преподобной Руфи? – Но в итоге с пациентом, надеюсь, все хорошо?

– Да. В конце концов оказалось, что все нормально. Я дозвонился до дежурного офтальмолога в больнице, объяснил, что это был внезапный приступ диплопии, и его сразу записали на прием. – Он запускает пальцы в копну волос и выглядит при этом очень уставшим. – Иногда система работает, и, когда это случается, теплеет на душе.

– Так что в итоге с пациентом?

– Он пришел снова с повязкой на глазу. Опухоли мозга нет.

– Там выяснили, в чем дело?

– Нет еще… Записали на обследование. – Эрик долго смотрит на собеседницу пытливым взглядом. – Да не волнуйся ты так, Джо. Когда он уходил в своей повязке, я видел, как девушки провожали его взглядами. И сразу подумал, что, чего доброго, этот Дуэйн будет щеголять в повязке, даже когда поправится. Лучше расскажи подробнее, как прошел твой день.

Джо не успевает раскрыть рот, как Эрик наклоняется вперед.

– Ух ты! – восклицает он. – Новые ручки. Красивые. Можно попробовать?

Джо берет одну из них, ярко-красную, – зажим на ее колпачке сделан в форме кончика пера – и протягивает Эрику. И вместо того, чтобы думать о прошедшем дне, Джо размышляет совсем о другом: история про Дуэйна заставила ее понять, с чем Эрику приходится сталкиваться на работе. Он имеет дело не только с очками и контактными линзами; иногда он должен сообщать пациенту, что тому грозит слепота.

Эрик разворачивает к Джо лист бумаги, на котором написано: «У любительницы канцелярщины день прошел хорошо».

Джо смеется и начинает рассказывать, что ее магазин начал привлекать внимание любителей канцелярской продукции.

– Погоди минутку, – перебивает ее через некоторое время Эрик. – Давай-ка я сбегаю принесу кофе, хорошо? Кажется, кафе еще открыто.

– Нет, не беспокойся, я сейчас сама сварю нам кофе.

Джо смотрит на клочок неба за стеклом витрины. Оно теперь уже графитового цвета, и на его фоне уличные фонари кажутся светло-оранжевыми. Магазин давно пора уже закрывать, но ей не хочется. Она боится, что Эрик поймет, как поздно уже, и уйдет.

– А может, лучше стаканчик вина? – осторожно предлагает она. – У меня осталась початая бутылочка.

– Ах, как жаль, что я не пью в те дни недели, где в названии есть буква «N», – грустно отвечает Эрик.

– Ой… ну ладно, не беспокойся. Сейчас сварю кофе.

Эрик издает звук, похожий на рычание моржа.

– Каждый раз ты ведешься, любительница канцелярщины. От вина я не откажусь.

Джо легонько стукает Эрика по плечу и отправляется в недра магазина. И только тут до нее доходит, что зря она его стукнула. Это все равно что бить кулаком в скалу.

Вернувшись с двумя бокалами вина, Джо видит, что Эрик листает оставленную ею на прилавке тетрадь с заметками про Уильяма Фойла.

– Ты не против? – спрашивает он, поднимая взгляд на Джо.

Та мотает головой.

– Мне очень нравится почерк этого человека, – говорит Эрик. – А здесь у него про кого?

Он возвращает тетрадку Джо и берет у нее из руки бокал.

– Про Уильяма Фойла. Основателя книжного магазина «Фойлз».

– И когда это было?

Джо листает тетрадку:

– Так… родился он в тысяча восемьсот восемьдесят пятом.

– А Лобб, этот сапожник, он жил, кажется, примерно в то же время? – спрашивает Эрик.

Джо очень приятно, что он помнит их разговор про Джона Лобба.

– Когда Джон Лобб умер, Уильяму Фойлу было лет десять, поэтому вряд ли они были знакомы. Возможно, Уильям иногда проходил мимо магазина Лобба. И я не знаю, покупал ли он когда-нибудь себе обувь у Лобба.

В голове Джо мелькает мысль: об этом, кстати, можно будет как-нибудь разузнать. Быть может, где-нибудь на складе даже сохранились колодки, в точности повторяющие форму ступней Уильяма Фойла.

– Эй, перестань смотреть в одну точку. Расскажи лучше еще что-нибудь про этого книгомана Уилла, – прерывает ее мысли Эрик и делает добрый глоток вина.

Джо тоже делает маленький глоток и начинает рассказывать о том, как Уильям открывал свой магазин, о его таланте в деле рекламы, в том числе и про рекламные плакаты, на которых нарисовано, как они с братом Гилбертом на велосипеде-тандеме развозят клиентам книги.

– А что он был за человек? – спрашивает Эрик, поднимая голову от листка бумаги. Во время рассказа он что-то рисовал в блокноте для ручек-тестеров.

– Похоже, человек он был веселый, с отличным чувством юмора. Про него ходит масса всяких смешных историй, – улыбается Джо. – Однажды он ехал на распродажу в каком-то старом поместье, а в поезде было полно других любителей антиквариата, которым тоже хотелось добраться до книг из этой библиотеки. Когда поезд прибыл на нужную станцию, все эти люди расхватали такси, а Уильям остался без машины. Тогда он поймал проходящий мимо катафалк, стал уговаривать водителя подбросить его и настоял-таки на своем. На место распродажи он приехал раньше своих соперников и успел скупить все лучшие книги. Когда явились остальные и обнаружили, что произошло, они разъярились. Особенно их вывел из себя тот факт, что, завидев с бешеной скоростью догоняющий их катафалк, они останавливались и, снимая шляпы, пропускали его вперед.

Эрик смеется.

– Послушай, Джо, это же грандиозная тема, – говорит он. – Как тебе удалось к ней подключиться?

– Это все Малкольм, мой покупатель. Он интересуется историей здешних мест и пишет книгу. Мы об этом узнали – я и еще одна покупательница, ее зовут Руфь, – и предложили свою помощь.

– А о чем эта книга?

– Он еще не до конца определился, – медленно проговаривает Джо. – Мне кажется, сейчас он все еще находится на стадии собирания материала.

Ей не очень хочется говорить про замысел Малкольма, поскольку он сам стеснялся рассказывать об этом.

– Вот, держи. – Эрик вырывает из блокнота лист и вручает ей рисунок, изображающий двух человек, крутящих педали нагруженного книгами тандема. – Это для твоей коллекции.

– Спасибо, – говорит Джо.

Она поворачивается и пришпиливает рисунок к своей доске для заметок, которая сейчас представляет собой колоритную смесь листочков с надписями и рисунками. Заполнено уже более половины ее площади. Листочки располагаются на доске, словно лепестки вокруг сидящего по центру пестика – небольшого квадратного календаря дяди Уилбура.

– Что обычно люди пишут этими ручками? – спрашивает Эрик, окидывая эту коллекцию слов и даже целых фраз.

– Чаще всего собственное имя, фамилию, хотя потом многие зачеркивают ее так, что не разобрать, заявляя, будто не хотят, чтобы их подпись валялась где попало, – смеется Джо. – Будто я стану их подписями торговать!

– И не говори, – усмехается Эрик.

Но вместо радости оттого, что Эрик-викинг считает ее честной женщиной, Джо почему-то охватывает чувство тревоги: а вдруг он сочтет ее неинтересной? Серой мышкой Джо.

– А еще что?

– Что? – переспрашивает Джо, на секунду потеряв нить разговора.

– Что еще пишут люди? – повторяет Эрик, мотнув головой в сторону доски.

– О, все что угодно, – торопливо отвечает она, – например, панграммы, в которых содержатся все буквы алфавита.

Эрик кивает и, склонившись, начинает новый рисунок ярко-красной ручкой.

Джо внимательно следит за его рукой, не в силах отказать себе в этом удовольствии.

Усилием воли она заставляет себя оторвать взгляд.

– И еще, – продолжает она, вновь повернувшись к доске, – я понятия не имею, что пишут мои покупатели на чужих языках. Я почти уверена, что у меня там есть записи на русском, гэльском, арабском и французском.

«А еще есть кое-что на итальянском», – думает Джо, в который раз вспомнив про Клэр и ее итальянскую подругу по переписке.

– А иногда, – торопливо продолжает она, – люди пишут первое, что придет в голову, а потом начинают со мной откровенничать. Вот одна женщина написала… – Она перебирает листочки, пытаясь найти то, о чем говорила. Ага, вот, под почтовой открыткой. Запись кажется ей слишком интимной, чтобы выставлять на всеобщее обозрение. – Она написала: «Я думаю, что должна его бросить, хотя сердце мое будет разбито».

Эрик прекращает рисовать и быстро поднимает голову:

– Жестоко. Вот мне интересно… – На этом он умолкает.

– Зачем ей его бросать? – спрашивает Джо.

Он кивает.

– Тем более что это ведь… – тихо говорит он.

– Разобьет ей сердце, – заканчивает мысль Джо.

Они смотрят друг на друга, время тянется невыносимо долго, пока в голову Джо не приходит, что один из них сейчас не выдержит, протянет руку и физически прервет молчание, которое держит обоих в таком напряжении. И вдруг – как раз в тот момент, когда ей кажется, что она должна сейчас что-то сказать, что она сейчас ему непременно скажет, – он опускает глаза и опять принимается рисовать. А Джо остается в растерянности, сама не зная, что бы такого она хотела сказать Эрику.

Вновь повисает пауза.

– Я не знала даже, что и сказать этой женщине, – продолжает Джо. – Поэтому просто промолчала.

Прямо как сейчас.

Вот только сейчас, отчаянно пытаясь не провалиться в очередную бездну молчания, она торопливо бросается снова говорить:

– Многие люди не прочь поболтать, выговориться, но о ней у меня сложилось впечатление, что ей этого не нужно. Мне показалось, что ей просто надо было где-то записать это, выплеснуть из себя.

Джо снова смотрит на написанную женщиной фразу, а сама теряется в догадках: что же только что произошло между ней и этим викингом?

Она смотрит на Эрика: тот сидит, опустив голову, продолжает рисовать. Его рука развернута в ее сторону, большой и указательный пальцы сжимают ручку.

– Еще пишут стихи, – как бы со стороны слышит она собственный голос.

Все что угодно, только не молчать, только не чувствовать себя такой беззащитной.

– Помнишь, какая на днях была метель? Недолго, правда, но на землю валил настоящий снег.

Джо поверить не может, что завела разговор о погоде.

Эрик поднимает голову, откидывается назад и, словно забыв про рисунок, смотрит на нее:

– Да, миссис Патмор снегу очень обрадовалась.

Джо вскидывает брови, она не может понять, дразнит он ее, что ли? На этот раз она надеется, что так оно и есть. Кажется, все вернулось на круги своя. Где-то там Джо, их разговор ушел куда-то в сторону… она сама не понимает, куда именно. С мыслями о снеге на ум приходит образ тонкого льда под ногами.

– Так какие стихи тебе пишут? – спрашивает Эрик, не сводя глаз со своей собеседницы.

Она ищет на доске листок с поэтическими строчками. И вдруг понимает, что сделала страшную ошибку. Не в ту сторону свернула. Стихотворение это совсем не про погоду, а ведь погода – такая безопасная тема. Да, несколько строчек про снег там есть. Но стихотворение ей понравилось совсем не из-за этого.

Джо словно слышит, как трещит у нее под ногами хрупкий лед.

– Когда я учился в школе, то не до конца понимал поэзию, – признается Эрик, – зато теперь читаю ее, и довольно часто. Будешь смеяться, но у меня на тумбочке рядом с кроватью лежит поэтическая антология.

В ушах у Джо гулко бьется сердце. Она понимает: он ждет, что она прочитает ему стихотворение вслух. Женщина смотрит на текст и в конце концов не выдерживает паузы и начинает читать Эрику-викингу эти стихи – просто потому, что не находит повода для отказа:

Неясные шепоты,

Медленный вздох.

А за окном тихо падает снег.

В магазине воцаряется полная тишина. И Джо не способна думать больше ни о чем другом: лежать бы с этим мужчиной сейчас в постели, в каком-нибудь загородном домике, чтобы за окном шел снег и во тьме ночи тихие звуки дыхания мешались с их же шепотом. Его крепкие руки обнимают ее обнаженное тело. Ладони его гладят ее нежную кожу. Пальцы ее переплетены с его пальцами.

– Джо, можно тебя кое о чем спросить? – говорит Эрик каким-то не своим голосом.

Она сидит не шевелясь, просто ждет. Сама не знает, чего именно. Но время для Джо словно останавливается.

На память приходит строка из любимого стихотворения отца: «Время пропало, где-то свернулось клубком…»[19]

– Я… Я хотел сказать… – (Еще одна пауза.) – Ты же не сердишься на меня из-за Клэр, правда? – спрашивает наконец Эрик.

– Нет, нет! Нисколечко! Что ты!

Слова рвут ее грудь, голос тоненький, почти писклявый. Такое ощущение, что ее подловили как последнюю дуру. «Господи, прошу Тебя, сделай так, чтобы сейчас в магазин хоть кто-нибудь пришел», – молится Джо. Как бы она обрадовалась сейчас, если бы через порог, спотыкаясь, снова переступил окровавленный Малкольм.

– Она очень милая девушка. Думаю, если бы ты познакомилась с ней поближе, она бы тебе очень понравилась.

– Да, конечно! Она прекрасная девушка, я в этом не сомневаюсь. – Кажется, у Джо внутри что-то заело, она повторяет одно и то же, не в силах бороться с душевной тоской и отчаянием. – Да-да. Не сомневаюсь, она мне понравится. Прекрасная девушка.

Вдруг кто-то стучит в стекло витрины, и Джо в смятении круто поворачивается на звук. Она готова на все, лишь бы только этот разговор поскорее прекратился.

– Это Ландо! – восклицает Джо, кажется, слишком громко.

Ландо приветствует ее взмахом руки и зовет к себе Эрика.

– Извини, Джо. Засиделся, совсем позабыл про время. Мы с Ландо договорились сходить в паб, – говорит он и вручает ей чернильный рисунок лисицы, прыгающей через собаку[20]. – Хочешь, пойдем с нами?

– Нет-нет, спасибо за приглашение. Мне тут еще надо кое-что поделать. – Джо не удерживается и для пущей убедительности добавляет еще одно «нет!».

– Ну хорошо, – говорит Эрик и медленно встает с табурета. – Спасибо тебе за вино. – Он подвигает табурет на место, к прилавку. – Джо…

Ее спасает писк мобильника. Она хватается за него, как за спасательный круг. Это Руфь. Она еще раз спрашивает, как Джо идея сходить вдвоем поплавать, и женщина вспоминает, что вчера забыла ответить на сообщение викария насчет Хэмпстедских плавательных прудов.

– Надо ответить, – бормочет Джо Эрику, а сама думает, уловил ли он чувство облегчения в ее голосе. – Прости.

Надтреснутый дверной колокольчик издает дребезжащий прощальный звон, и Джо набирает ответ: «Да, я обеими руками за то, чтобы поплавать в этих прудах».

Если ей повезет, она в них утонет.

Глава 26

Несколько советов от Малкольма Басвелла

Руфь с Джо договорились поплавать в следующее воскресенье. Женщины рассказали о своем желании устроить памятный заплыв в честь Евы Малкольму. И хотя мужчина пришел в восторг от идеи, он с огорчением заявил, что присоединиться к ним не сможет (водоемы для смешанного плавания на зиму были закрыты). Малкольм заверил их, что вода в прудах сейчас хоть и ледяная, зато бодрящая. Джо посмотрела на него пытливым взглядом, но он одарил ее такой простодушной улыбкой, что женщина и вправду поверила в искренность его сожаления о том, что не искупается с ними в декабре в открытом водоеме. И только когда в ответ на ее предложение надеть гидрокостюм Малкольм насмешливо усмехнулся («Мама бы ни за что не стала плавать в гидрокостюме!») и сообщил, что его мать иногда для тепла надевала шапочку с кисточкой, Джо несколько усомнилась в искренности его улыбки. Заметив в глазах Малкольма странный блеск, очень напоминающий блеск в глазах преподобной Руфи, Джо подумала, не начинает ли Малкольм подражать заразительному и озорному юмору своей новой подруги.

А пока Джо занимается украшением магазина к Рождеству, и теперь по всему потолку у нее висят мерцающие разноцветными огоньками гирлянды. Рядом с ней в окне стоит небольшая елочка, и ее смолистый запах смешивается с запахом мастики, которой женщина обрабатывает дубовый прилавок. Ветки елочки тоже украшены лампочками и увешаны цветными багажными ярлыками, на которых Джо предлагает покупателям написать свои рождественские пожелания. Как обычно, люди продолжают удивлять ее тем, насколько порой интимными бывают их пожелания. Одно из самых трогательных написал рабочий из ремонтной бригады, что трудится в конце переулка над починкой дренажной системы. Он поведал Джо, что у его жены вновь обнаружилась раковая опухоль, и теперь опасается, что к Рождеству она окажется в хосписе. И в своем пожелании он попросил, чтобы еще одно, последнее Рождество жена провела дома, вместе с ним и их дочерью.

Люси до сих пор еще не ответила на письмо, и Джо это очень беспокоит. Обычно уже через несколько дней она получала от подруги сообщение. Тогда Джо спросила первой, все ли у Люси в порядке, но ответ был до предела лаконичен: «Да, извини, занята».

Джо смотрит на мобильник, раздумывая, не послать ли еще одно сообщение или даже позвонить, но в эту минуту в магазин входит Малкольм.

– Доброе утро, Джоанна, – приветствует он ее. – Я принес вам подарок, – радостно объявляет мужчина и вручает своей подруге оранжевую вязаную шапочку с ярко-розовым помпоном.

Джо откладывает телефон в сторону и, сдержанно улыбаясь, принимает дар.

– Спасибо вам, Малкольм, – благодарит она, – ну, теперь я точно не замерзну.

Малкольм с улыбкой что-то бормочет в ответ, но сразу умолкает. И как-то настороженно к ней присматривается.

– Джоанна, – говорит он, – мне кажется, вы чем-то обеспокоены.

– Правда?

– Да… Вам вовсе не обязательно делать этот заплыв, если вы не хотите, – с озабоченным видом говорит Малкольм.

– О нет, заплыв тут ни при чем, – заверяет его Джо.

Малкольм подвигает табуретку.

– Понятно, – говорит он и умолкает, словно не знает, что еще можно сказать. – Я могу вам чем-нибудь помочь? Хоть чем-нибудь?

Джо вспоминает, когда в последний раз он задавал ей этот вопрос. Тогда женщине хотелось, чтобы Малкольм нашел какой-нибудь способ заставить Джеймса снова ее полюбить. Джо бросает взгляд на мобильник. Да, за Люси она, конечно, беспокоится, но вот про Джеймса уже много часов напролет она даже ни разу не вспомнила.

– Может быть, вы все еще думаете про свои прошлые отношения, о которых вы мне рассказывали, помните? – спрашивает Малкольм, словно прочитав ее мысли. – Кажется, вы сказали, его зовут Джеймс?

Джо гладит пушистый розовый помпон.

– Нет, Малкольм, дело не в нем. Мне кажется, я уже потихоньку отхожу от нашего разрыва.

И неожиданно для себя она начинает рассказывать Малкольму о своей жизни с Джеймсом. С чего все у них началось, как она полностью переключилась на него после отъезда Люси. Как забросила всех своих друзей. Выкладывает ему все (ну почти все): и о том, как она всегда делала только то, что он хотел, смотрела ему в рот и во всем старалась угодить, и о том, как все изменилось, когда умер его отец.

– Тогда, как мне кажется, я ему была по-настоящему нужна. Все стало между нами как в первые дни, когда мы могли говорить с ним часами.

А разговаривали они? Ведь она лишь сидела и слушала, со всем соглашаясь, как Джеймс разглагольствовал о себе – о, об этом он мог говорить бесконечно.

Потом Джо рассказывает Малкольму про Люси. О том, как они с ней были близки, как сильно она ждала ее возвращения, как ей стало казаться, что они перестали понимать друг друга и больше никогда не сблизятся так, как прежде. И наконец, о том разговоре с Люси в их последний вечер перед отъездом Джо, когда, говоря о Джеймсе, подруга брызгала ядом и не стеснялась в словах.

– Вот оно что… я так понимаю, у вас теперь сердце больше всего болит о вашей подруге Люси. Я прав? – спрашивает Малкольм; по-видимому, он успел хорошо вникнуть во все подробности услышанного.

– Да, это так. Она моя лучшая подруга, и мы с ней просто не… ох, не знаю, что и сказать. Кажется, не могу… это все просто…

Джо чувствует, что она совсем запуталась и уже абсолютно не понимает, что же произошло между ней и Люси.

Малкольм сидит на табуретке прямо, и кажется, что он разглядывает доску для заметок за спиной Джо. Потом опускает взгляд и внимательно смотрит женщине прямо в глаза.

– Джоанна, – медленно проговаривает он, – позвольте, я вам кое-что скажу?

– Конечно, – отвечает Джо заинтригованно.

– Простите мне мою неуверенность, поскольку, как вы прекрасно знаете, я не из тех людей, кто легко заводит друзей, и…

Джо сразу хочется возразить: «Но вот мы же с вами подружились довольно легко!»

Но Малкольм продолжает. Каждое слово обдумывает, что явно требует для него определенных усилий.

– Я всегда неохотно даю советы. Однако из всего, что вы сейчас рассказали, следует одно… – Он снова умолкает и только кивает головой, словно желая сам себя подбодрить. – Возможно, сейчас уместно вспомнить то время, когда я работал аналитиком. Я всегда пытался докопаться до истины, по-своему конечно. – Он делает паузу и продолжает уже с большей уверенностью в голосе: – Исходя из собственных наблюдений, Джоанна, я сделал следующий вывод. Вполне может быть, Джоанна, что Джеймс для вас был хорошим любовником, – тут Малкольм слегка краснеет, – но другом вашим он не был никогда.

Джо сидит не шевелясь. У нее такое чувство, будто она только что прыгнула (нераздетой) в плавательный пруд. Словно бы ее окатили с ног до головы ледяной водой.

Ну конечно, Джеймс никогда не был ей другом. Почему она раньше этого не замечала? Нет, она и прежде сталкивалась с такими людьми, как Джеймс: они претендуют на звание твоего друга, но при этом требуют от тебя всего – твоего времени, твоего сочувствия, твоего внимания, – а сами думают только о себе, их интересует исключительно собственная жизнь, а на твою им наплевать. Ведь это правда, она действительно все делала ради Джеймса, всегда готова была прийти ему на помощь, поддержать, утешить. Хоть один раз в своих мыслях он ставил ее на первое место, думал о ее желаниях и предпочтениях? Нет, движение по проспекту Джеймса Бекфорда всегда было односторонним. С чего это она вдруг возомнила, что подобное поведение, так сказать, друга (или подруги) совершенно неприемлемо, а когда так ведет себя твой любимый, то это нормально?

– Ох, Малкольм… – только и может прошептать Джо.

Ей становится физически плохо: коленки дрожат и слегка подташнивает. Но какой бы жестокой ни была правда, ее понимание и принятие – вот что главное.

– Второе, что я хотел бы сказать, – продолжает Малкольм, похлопывая Джо по руке, – носит несколько более личный характер. Но я не могу не затронуть и этого. – Его ладонь замирает и остается лежать на ее руке. – Когда-то у меня был друг, с которым мы потом расстались. Я не приложил должных усилий, чтобы его удержать, и… – Малкольм выдерживает прямой взгляд Джо, – ни о чем я не жалею больше, чем об этом. Не совершайте той же ошибки, которую совершил я… относительно Люси.

Джо встает, огибает прилавок и подходит к Малкольму. Обнимает и крепко прижимает его к себе. Сначала его тело будто бы деревенеет, но потом Малкольм глубоко вздыхает, и его тело расслабляется. Несколько секунд Малкольм не шевелится – не пускает слезу и не пытается сам обнять ее, – но Джо чувствует, как его прежнее напряжение ослабевает. Она вспоминает, как обнимала здесь же, в магазине, Финна. Интересно, думает она, когда в последний раз Малкольма кто-нибудь обнимал? И ей становится ясно, что в чьих-то объятиях Малкольм Басвелл не был очень и очень давно.

Дорогая Люси,

в своем магазинчике я поставила рождественскую елку. Развесила на ней гирлянду с лампочками, а к веткам привязала старинные багажные ярлыки. И люди пишут на них свои пожелания.

Одна женщина написала, что очень хочет ребенка. Я привязала это пожелание поближе к ангелу на верхушке елки. Думаю, ты знаешь, Люси, как сильно я хочу иметь ребенка, но ты не должна думать, что это не дает мне любить твоего ребенка и радоваться за тебя. Я буду лучшей тетушкой Джо, которую только мог бы пожелать твой малыш.

А вот мое пожелание, которое я тоже привязала к ветке своей елочки:

«Я хотела бы снова найти дорогу к сердцу своей лучшей подруги, потому что люблю ее и скучаю по ней так сильно, что и сказать невозможно».

С любовью,

Джо

Глава 27

За три недели до Рождества

Сегодня этот день наконец настал, и Джо с Руфью шагают по Хэмпстедской пустоши. Окружающий мир довольно мрачен и туманен. «Смурной» денек, как называет его Руфь. Скоро они проходят мимо каких-то женщин, которые весело, словно на дворе лето, снимают с себя одежду, и Джо начинают овладевать сомнения. Может быть, для этого времени года погода довольно мягкая, но за окном по-прежнему декабрь. Первое воскресенье адвента[21], по словам Руфи. Джо начинает думать, что Малкольм был не так уж не прав: небось сидит себе сейчас над воскресными газетами в тепле и наслаждается декабрьским утром за окном. Они договорились встретиться позже все втроем в «Ла Библиотеке».

Потом Руфь замечает на настиле возле водоема потемневший от времени деревянный корпус раздевалки, и настроение у Джо немного поднимается. По крайней мере, не придется раздеваться почти догола возле скамеек на открытом воздухе. Они вступают в теплое помещение раздевалки, и их сразу окутывает облако пара. В конце помещения имеется шеренга душевых кабинок, от одной из которых в помещение валят клубы теплого воздуха. За кабинками имеется огромное панорамное окно с видом на водоем. Но Джо обращает внимание не на вид за окном, но на то, что сейчас ее окружают главным образом голые, весело щебечущие друг с другом женщины. С фигурами самых разных форм и размеров. И в одежде ей становится даже несколько не по себе: она остро чувствует, что совершенно не вписывается в царящую здесь атмосферу общей беззаботности.

Объявление, висящее за дверью, гласит, что температура воды в водоеме – девять градусов, и женщины обсуждают именно ее («Обещают резкое похолодание, и температура воды может упасть до четырех-пяти градусов»). А также животный мир («Марджери, ты обратила внимание, цапли-то возвращаются!»). Похоже, многие тут хорошо знают друг друга: жилистая женщина с каменным лицом, лет пятидесяти (похожая на тюремную надзирательницу, мелькает в голове Джо), здоровается с тремя молодыми женщинами, одна из которых беременна. Они обмениваются репликами насчет температуры воды и возможного снега в выходные, и каменное лицо той, что постарше, вдруг тает в улыбке.

Джо с Руфью находят себе местечко и достают свои черные купальники и вязаные шапочки. У Руфи шапочка связана так, что напоминает рождественский пудинг. Некоторые женщины вокруг щеголяют в шапочках с помпонами. Те, что помладше, надевают на руки перчатки из синтетического каучука, а на ноги – пинетки. Гидрокостюмы здесь хотя и не запрещаются, но явно не одобряются. Раздевшись, Джо борется с искушением спросить, не найдется ли у них лишнего костюма.

Тем временем Руфь, стоя уже без лифчика, в одних только больших шелковых трусах фиолетового цвета, направо и налево заводит новых подруг.

– Это цвет адвента, – вполголоса сообщает она Джо, заметив, что та с изумлением смотрит на ее нижнее белье столь экстравагантного цвета. – Я всегда обожала фиолетовый, хотя, подозреваю, мои прихожане и не догадывались, что под облачением на мне надето белье в тон.

На это ее замечание никто не обращает ни малейшего внимания, так что оно остается между ними двоими, а в остальном Руфь, похоже, совершенно спокойно относится к тому, что ее могут признать как Беглянку-викария. Впрочем, она, возможно, считает, что эти женщины вряд ли сумеют установить какую-то связь между давнишней газетной статьей про какую-то служившую викарием женщину, которая ни с того ни с сего взяла и сбежала, и этой полуголой дамочкой средних лет в раздевалке плавательного водоема. Как говорится, обнаженность всегда несет с собой некоторую анонимность. И Джо больше не ощущает себя голой и беззащитной, напряжение спадает, ей уже вполне комфортно и абсолютно безразлично, что незнакомые женщины могут разглядывать все округлости и выпуклости ее ничем особо не примечательной фигуры. И сама она, видя вокруг себя все разнообразие женских форм, начинает задумываться: а что, в конце концов, является нормой?

С трудом облачившись в купальные костюмы, вслед за группой женщин Джо с Руфью шагают к воде. И теперь уже болтовня в раздевалке кажется Джо вполне отличной идеей. Пробираясь по обледенелым доскам, Джо не может избавиться от мысли, что они с Руфью сошли с ума. И уважение к матери Малкольма, Еве, растет с каждой секундой.

Над водной поверхностью водоема поднимается туман, а дневной свет кажется промозглым и тоскливым. Вдали в сумрачной дымке тонут неясные очертания растущих по берегам водоема деревьев и кустарников. Водная поверхность зеленовато-серого цвета покрыта оранжевыми пятнышками опавших листьев. Джо видит, что «тюремная надзирательница» уже стоит у самой кромки воды. Она потягивается всем своим жилистым телом, хотя Джо видит, что растягивать свои высохшие и усталые мышцы ей не так-то легко. И вдруг, сделав изящное сальто, «надзирательница» элегантной стрелой входит в воду. Выныривает она уже порядочно далеко и, разрезая туманный сумрак, не торопясь, равномерно загребая кролем, уплывает от них прочь. И в это мгновение Джо вдруг кажется, что все свои накопившиеся жизненные заботы эта женщина оставила на обледенелых досках на берегу водоема.

К ним подходит женщина-спасатель и интересуется, не в первый ли раз они сюда пришли. (Неужели это настолько очевидно?) Пока спасательница по пунктам знакомит их с правилами поведения во время зимнего купания – обязательно контролировать дыхание, не задерживаться слишком долго в воде и постараться после купания как можно быстрее согреться, – Джо с тоской смотрит на ее толстую флисовую кофту.

Как следует проинструктированные, они, дрожа, ждут, пока группа молодых женщин, одна за другой, не спустится по металлической лестнице в воду. Женщины продолжают весело щебетать, но при соприкосновении каждой из них с водой берега водоема оглашаются пронзительным визгом. Потом, оттолкнувшись от пирса, тесной стайкой плывут по водоему. Беременная женщина переворачивается на спину и, глядя в небо, работает одними ногами, а обеими руками обнимает свой торчащий из воды живот. Страстное желание иметь такой же живот волной накрывает Джо и перехватывает дыхание – даже холодная вода так на нее не действует, когда поднимается ей до бедер.

Она уходит в воду первая. От холода дышит судорожно и тут же забывает и о беременной женщине, и о Руфи, и вообще обо всем на свете – Джо охватывает паника, приходится бороться с этими новыми для нее ощущениями. Холод обжигает кожу, сердце бешено колотится, она хватает ртом холодный туман, легкие наполняются влажным ледяным воздухом. Конечности сами непроизвольно воспроизводят плавательные движения в стиле брасс. Джо будто слышит голос своей матери: «Двигайся, не останавливайся, прочувствуй свое тело».

Краем глаза Джо видит, что и Руфь начинает медленно загребать брассом, и испуганное «твою ж ма-а-а-а-ать!» бьется ей в спину вместе с поднятой сзади рябью на воде.

И тут вдруг сердце ее перестает выпрыгивать из груди, и Джо переполняется таким восторгом, какой она испытывала только в юности. Женщина неожиданно вспоминает, что по сравнению со многими другими она еще совсем молода, и радостный смех рвется у нее из груди. В конце концов, что такое тридцать девять? Всего лишь только число. Остальные женщины уже растворились в тумане, только в нескольких метрах от нее над водой мелькает рождественский пудинг на голове Руфи. «О боже!» – проносится у Джо в голове, и она вспоминает про Малкольма и его мать, которая летала на бомбардировщиках и круглый год плавала здесь, в этом пруду.

Впереди по воде между плавающими осенними листьями скользит дикая утка. Ее глаза-бусинки напоминают взгляд Руфи. Которая так быстро умеет впадать в состояние самокритичного беспокойства. Поймет ли когда-нибудь Джо, что тревожит ее подругу? Узнает ли, какова причина ее побега? А Малкольм? Станет ли ей что-нибудь известно об утраченной им дружбе, о чем тот так сожалеет? Чем больше Джо об этом думает, тем больше уверяется в том, что за его оранжево-фиолетовыми тапочками кроется нечто большее, чем просто любовь к этой расцветке. Они ведь очень красивые, правда старые, следовательно, они дороги ему как память. Интересно, давно ли Малкольм хранит их у себя и кто их ему подарил.

Джо улыбается, не переставая грести руками.

А Эрик? Джо наблюдает за тем, как ее пальцы разбивают пеструю поверхность воды. Ногти ее, окрашенные лаком шоколадного цвета, переливаются радужным блеском. Не стоит о нем думать; они просто друзья, он теперь с Клэр, это очевидно. Но вот прямо сейчас, в этой воде, где она остается с глазу на глаз с уткой, все проблемы кажутся не столь серьезными. Даже тяжелый камень в груди уже не так давит на сердце.

– Это потрясающе! – кричит Руфь, появляясь возле левого плеча Джо. – Я думала, что со мной случится сердечный приступ, но это просто невероятно!

Она обгоняет Джо, а та остается со своими думами и неторопливо, сделав небольшой круг, возвращается туда, откуда начался ее заплыв.

Как только она попадает в состояние душевной гармонии, когда холод уже не жалит, а скорее жалует, Джо критически оценивает прошедшую неделю. В целом она выдалась неплохой. Покупателей в магазине было много, мать, общаясь с ней по скайпу, была бодра и полна сил (она продолжает верить, что «уже весной» дядя Уилбур вернется в Лондон). За спиной матери Джо заметила отца, который ласково помахал дочери рукой, но одновременно печально покачал головой. Выходит, еще какое-то время она должна потерпеть и оставаться на месте. Ну что ж, это не так уж и плохо. Она уже испытала удовольствие оттого, что магазин наконец стал приносить прибыль. Может быть, это и есть начало чего-то в ее жизни? Новая авантюра? Ей определенно нравится не столько торговать, сколько болтать с другими любителями канцтоваров: такое чувство, будто вы из одного племени.

Джо много размышляет о Руфи и Малкольме, о разнице в их возрасте и о том, насколько это для их дружбы несущественно, и приходит к выводу, что здесь Джеймсу есть за что держать ответ. Она отчаянно ударяет рукой по водной поверхности. После чего переворачивается на спину, смотрит на свинцовое небо и думает о грядущем с Руфью и Малкольмом обеде. При мысли о еде и вине все тело ее охватывает дрожь. Чувство довольства и благополучия куда-то постепенно исчезает, мышцы слегка сводит. От холода и руки, и ноги начинают ныть.

Откуда-то из полумрака снова возникает Руфь.

– Все! – заявляет она. – Хватит! Еще немного, и я помру от холода.

Они спешно плывут обратно к металлической лестнице. Джо подплывает первая и, вся багровая, сотрясаемая крупной дрожью, поднимается наверх. Пулей бежит в раздевалку и слышит за спиной шумные всплески более стойких пловчих, негромкие голоса купающихся и время от времени взрывы смеха.

Итак, Эрика или Джеймса у нее теперь, скорее всего, нет (хотя очень ли нужен ей, в конце концов, этот Джеймс?). Зато у нее есть Руфь и Малкольм.

А теперь у нее есть еще вот это. Она уже не сомневается в том, что скоро снова сюда придет. И Джо про себя произносит… нет, она не станет называть это молитвой (как-никак она еще все та же серая мышка Джо, которая, если уж речь заходит о Боге, застряла где-то посередине)… благодарность Еве, матери Малкольма.

Но тут вслед за ней по лестнице поднимается Руфь, и до слуха Джо доносится ее шепот: «Да благословит тебя Бог, Ева Басвелл».

Глава 28

Есть ли у тюленей уши?

Руфь быстро успела найти общий язык с официантами и узнала от них, что, оказывается, книги бывшей библиотеки можно брать домой почитать. Более того, здесь это даже приветствуется. И теперь она возвращается к столику (все еще закутанная в пальто) с двумя томиками Агаты Кристи.

– Почему вы не хотите снять пальто? – озабоченно спрашивает Малкольм.

Ему-то снять пальто ничего не стоит, а Джо лишь минуту назад перестала дрожать как осиновый лист.

Одна из отважных молодых пловчих, вернувшись в раздевалку за вещами, сказала, что в следующий раз обязательно возьмет с собой бутыль с горячей водой.

– Это просто фантастика, – сказала она.

– Что именно? Плавать с этой бутылкой? – спросила Джо, и вся раздевалка покатилась от хохота.

Так Джо, вновь выставив себя на посмешище, вспомнила об Эрике.

– Нет, – широко улыбнулась молодая женщина. – После того как оденешься, засунь ее под лифчик. Творит чудеса.

Джо сбрасывает пальто, а Малкольм наклоняется к ней, чтобы помочь. Женщина замечает, что под его рубашкой в серую полоску что-то блестит. Это большой бирюзовый медальон в виде солнца. Мужчина торопливо прячет его и поворачивается к Руфи.

– Нет, я пока побуду в пальто, благодарю вас, Малкольм, – отвечает викарий. – Симпатичный медальон, – вскинув брови, прибавляет она.

Малкольм несколько секунд смотрит куда-то в пространство.

– Наверное, мне следовало уговорить вас подождать до весны, – с тревогой в голосе говорит он, пропуская мимо ушей замечание о медальоне.

Джо не отрывает взгляда от воротника его рубашки (медальон теперь надежно спрятан), а потом быстро опускает глаза на его обувь. На нем все те же туфли от Лобба, но, как только на дюйм приподнимается краешек его брюк, она замечает поразительно яркие оранжевые носки с узором из крупных ромашек.

Руфь отбрасывает притворное раздражение.

– Ерунда… это был потрясающий опыт, правда, Джо?

– Я думаю снова пойти туда на следующей неделе, – отзывается Джо.

– Даже так? – Руфь, кажется, ей не верит. – Нет-нет. Лично мне кажется, что подобные занятия могут вызывать зависимость. Малкольм, как часто ваша мать плавала в этих прудах?

– О, почти каждый день. Говорила, что, даже когда чувствовала себя не очень, стоило только сходить окунуться, сразу все как рукой снимало. Хорошо плавала, даже когда ей было уже за восемьдесят.

– А вы с ней когда-нибудь плавали? – спрашивает Джо. – То есть когда были разрешены смешанные купания?

– Нет, никогда, – коротко отвечает Малкольм и повторяет фразу, в свое время удивившую Джо: – Я – человек не очень-то смелый.

А носки-то надел довольно смелые для бывшего налогового аналитика.

– Ну-с, давайте заглянем в меню, – торопливо продолжает Малкольм, – и закажем нашим пловчихам чего-нибудь вкусненького. Вы это заслужили. Я угощаю. Выбирайте все, что душа пожелает. Не сдерживайте самых смелых порывов.

Джо берет меню, склоняется над ним, но сквозь ресницы видит, что Руфь продолжает смотреть на Малкольма изучающим, пытливым взглядом.

– Ого, привет, Джо!

Джо разворачивается и в нескольких шагах от себя видит Ландо вместе с миниатюрной темноволосой женщиной. Она держит за руку темноволосого мальчика, такого же ладного и опрятно одетого, как сам Ландо (что, по мнению Джо, довольно-таки удивительно для ребенка, которому, судя по всему, не больше шести лет). Это если не говорить о прическе. Его волосы выглядят так, будто он сам себя подстриг.

– Привет, Ландо! – откликается она. – Как дела?

– Прекрасно, – не спеша отвечает он, а сам глаз не сводит с шапочки с помпоном, которую Джо так и не сняла. – Джо, познакомься, это моя жена, Саша, а это наш сын, Ферди. Саша, это Джо, – говорит он жене, и маленькая элегантная женщина с улыбкой протягивает ей руку. – Ну да, сам себя стриг, – смеясь, сообщает Ландо, заметив, куда устремлен взгляд Джо. – Там, у него в волосах, осталось довольно много клея. Он подумал, что это гель.

Джо широко улыбается Ферди, который также смотрит на Джо. Похоже, на мальчика женщина не произвела абсолютно никакого впечатления.

– А уши бывают у всех зверей? – неожиданно спрашивает Джо сын Ландо.

Она слышит, как Малкольм раскатисто смеется. Джо смотрит на друга, ища у него поддержки, но он, хоть и сочувственно ей улыбается, тоже беспомощно пожимает плечами.

– Не знаю, что и сказать… мм… нет, не знаю.

Ферди все так же не сводит с нее пристального взгляда.

– Э-э-э… может быть, нет у тюленей? – предполагает Джо.

Ферди продолжает смотреть на нее.

– А что скажете про пауков, червяков и крокодилов? Выходит, знаете вы не так уж много, да? – торжественно добавляет он.

Саша и Ландо от неожиданности вздрагивают.

– Ферди, так говорить со взрослыми неприлично! – чуть не в один голос восклицают оба.

Но сама Джо с ними не согласна. Ведь мальчик констатировал очевидное.

Пользуясь возможностью, она представляет супругам своих спутников, причем про Руфь сообщает буквально пару слов. Новость о Беглянке-викарии, возможно, устарела, но Джо не очень хочется раскрывать ее личность.

И тут возле столика появляется еще кое-кто.

– Ландо, Саша, извините, что опоздал. Привет всем… – Он замечает Джо и улыбается ей. – О, привет! А ты что здесь делаешь?

Подняв глаза на Эрика-викинга, Джо сразу жалеет о том, что вовремя не сняла шапочку с помпоном. Она в двух словах рассказывает про заплыв и представляет ему своих друзей.

– А это Эрик-оптик, – добавляет она.

– А почему не викинг? – вполголоса и явно разочарованно бормочет он.

– Ах, так викинг вернулся? – так же вполголоса спрашивает Руфь.

– Как думаешь, Эрик, моя прическа – ноко? – спрашивает Ферди викинга, дергая его за руку.

– Конечно, – следует немедленный ответ.

– Вот видите, – говорит Ферди, глядя на родителей так, словно только что привел железобетонный аргумент и выиграл спор.

– А что такое «ноко»? – озадаченно спрашивает Джо.

– А-а, это Ферди с Эриком придумали свой язык, – смущенно вздыхает Ландо. – Думаю, «ноко» значит «круто».

Эрик тем временем поворачивается к высокой фигуре позади себя:

– Так вы, значит, тот самый Малкольм, который пишет книгу про Хайгейтское кладбище?

Джо сидит ни жива ни мертва. Ей совсем не хочется, чтобы Малкольм считал ее болтушкой, которой нельзя доверять секреты.

– Я рассказывала Эрику про ваши исследования, – торопливо сообщает она. – Но объяснила ему, что вы еще сами не знаете, о чем будет ваша книга.

Малкольм слегка склоняет голову в ее сторону, как бы в знак понимания.

– О да, это очень увлекательное занятие. А вы сами, Эрик, бывали когда-нибудь на этом кладбище?

Ответить Эрик не успевает: к ним подходят двое официантов. Собравшаяся возле столика небольшая толпа народу явно создает неудобства, и обе компании, с извинениями и обрывками фраз, спешат разделиться. Один из официантов провожает Ландо, Сашу, Ферди и Эрика к столику в другом конце ресторана. Второй ставит на столик Джо воду, бутылку красного вина и начинает принимать заказы.

– Итак, Джо, – говорит Руфь, протягивая руку к бокалу с вином, – расскажите-ка нам про этого Эрика-викинга.

Не в силах сдержать смех, Джо опускает голову на руки.

– Честное слово, не знаю, с чего начать, да и вообще не уверена в том, что тут есть что рассказывать, – произносит она наконец.

Малкольм начинает разливать всем воду.

– Думаю, Джоанна, вы могли бы рассказать преподобной Руфи кое-что про Джеймса. Так сказать, для начала. Если, конечно, вы не против.

«Для начала? Какого начала?» – думает Джо, но не возражает и послушно посвящает Руфь в основные перипетии своих отношений с Джеймсом, а также в свои проблемы (какими бы сложными они ни были) в отношениях с Люси. Ответа на свое последнее письмо, в котором Джо писала про рождественские пожелания, она до сих пор не получила, что крайне ее огорчает, вплоть до легкой паники.

Итак, все трое наслаждаются выбранными ими блюдами, запивая их уже вторым бокалом вина. Рассказ Джо занял довольно много времени, тем более что Руфь с Малкольмом задавали много вопросов, особенно про Джеймса, и в конце концов сошлись на том, что этот человек «мизинца не стоит нашей Джоанны». А Джо заметила, что чем больше она говорила про Джеймса, тем убедительнее ей казалось мнение о нем обоих друзей. Она уже ощущала растущее раздражение по отношению к нему, а заодно и злость на себя за то, что так долго мирилась со своим положением и безо всякой борьбы махнула рукой на друзей и на многое в жизни, что прежде очень любила. Впрочем, до борьбы дело и не дошло бы. Джеймс совсем измотал ее, приводя свои бесконечные доводы, доказывающие, почему он прав, а Джо – нет. Благоразумный мужчина. А если это ее не убеждало, Джеймс начинал дуться. И такое могло продолжаться не один день.

– Ну а теперь перейдем к вашему викингу, – облегченно вздохнув, говорит Руфь.

– Никакой он не мой викинг, – парирует Джо и тут же смеется, насколько нелепо это звучит.

– Мне кажется, вы ему очень нравитесь, – решительно объявляет Руфь.

И Малкольм присоединяется к ее мнению.

– Я знаю, что она нравится этому молодому человеку. Я внимательно наблюдал за ним… он все время смотрел в вашу сторону. Я уверен, что мы с вами, преподобная Руфь, этому молодому человеку были совершенно неинтересны, – усмехается Малкольм.

Щеки Джо так и пылают. Должно быть, от выпитого вина или от тепла в помещении после холодной воды водоема.

– Но он встречается с Клэр, – возражает она.

А сама борется с искушением спросить: «Вы в самом деле считаете, что я ему нравлюсь?» Но не делает этого, а продолжает рассказывать про девушку с карамельно-ирисковыми волосами и про то, как Эрик лично спрашивал у нее, не имеет ли Джо что-нибудь против.

– Потому что они вроде как встречаются, – поясняет она.

Руфь негромко хмыкает.

– Может быть, – говорит она, – вы делаете слишком поспешный вывод?

– Я несколько раз видела их вместе, – стоит на своем Джо.

У нее просто нет другого объяснения для его слов. И наверное, это к лучшему: зная, что Эрик встречается с другой, она ограждает себя от неизбежного. Джо может сидеть здесь со своими друзьями самых разных возрастов, но ей все равно трудно убедить себя в том – если уж на то пошло, – что возраст не имеет никакого значения. Жизненный опыт с Джеймсом показал ей, что еще как имеет.

– Боже мой, – вдруг замечает Руфь, – а какие у него татуировки! Он похож на нордического бога.

– Локи, – провозглашает Малкольм. – Настоящий Локи с бирмингемским акцентом.

Руфь безучастно смотрит на него.

– Локи – это такой скандинавский бог, весьма озорной и лукавый… – объясняет Малкольм.

– Ну да, как в фильмах про супергероев, – соглашается Джо и думает, что прилагательное «лукавый» очень даже подходит к Эрику.

– И еще Локи умел превращаться в животных, – добавляет Малкольм.

И тут начинается. Руфь и Малкольм вновь принимаются играть в словесный пинг-понг над тарелками с пастой.

Малкольм:

– В быка.

Руфь:

– Нет-нет, бык слишком злой и неповоротливый (удар).

Малкольм:

– Тогда в крупную собаку типа сенбернара?

Руфь:

– Слишком слюнявый. Эрик-викинг больше похож на волка (удар).

Малкольм:

– Волк?! Волк? Для волка он слишком добродушный.

И тут в турнир встревает сама Джо:

– Глядя на него, я всегда думала, что он похож на моржа.

Ни Руфь, ни Малкольм с ней не соглашаются (но ведь, с другой стороны, они никогда не слышали его лающего смеха), и на этой точке веселая дискуссия прекращается: к ним возвращается официант, чтобы забрать грязные тарелки и принять заказ на десерт.

Пока они ждут десерт, Руфь переводит свое внимание на проблему Люси.

Каково было Люси в обществе Джеймса?

– Трудно сказать – я всегда думала, что Люси прекрасно держит себя в руках, но теперь…

А как она вела себя с другими бойфрендами?

– Нормально, если не считать Ленни еще в школе, который потом оказался воришкой.

А Сандживу Джеймс нравился?

– Не очень, но он всегда старался не подавать виду.

А каково это было, когда Люси переехала в Амстердам?

– Хорошо, потому расстояние не имело такого большого значения, как я опасалась. Но мне не хватало всяких мелочей, например встреч с подругой за чашечкой кофе.

Как она считает, почему Люси так на нее рассердилась?

– Люси сильно расстроилась, что Джеймс меня так обидел, но теперь я думаю, что она злится и на меня тоже.

Почему?

– Может быть, когда она вернулась домой в Англию, я была ей не самым лучшим другом, и еще мне кажется, что ее очень беспокоила перспектива того, что я вернусь к Джеймсу.

А вы бы вернулись?

Джо улыбается Малкольму.

– Только не теперь. Возможно, он был хорошим любовником, но моим другом он не был никогда.

Что вы чувствуете в отношении ребенка Люси?

– Я за них счастлива.

Здесь Руфь делает паузу и ждет, что Джо скажет дальше, но та молчит.

Когда ей рожать?

– В начале февраля.

– Вы должны, – решительно говорит ей Руфь, – в ближайшие же выходные съездить домой. А за магазином присмотрим мы с Малкольмом.

В следующее мгновение по лицу Руфи пробегает тень тревоги, и Джо задумывается, почему у викария порой так резко меняется настроение.

– Полагаю, вы правы, – задумчиво отвечает ей Джо. – Мне действительно надо съездить домой.

И одновременно с этим она задает самой себе вопрос: а где теперь ее настоящий дом? Она была так уверена, что дом ее там, на Севере, но теперь у нее появился магазин и друзья…

Пока они едят карамельный пудинг, Джо ловит себя на том, что она нет-нет да и взглянет в другой конец ресторана. Судя по языку тела и смеху, Ландо с Эриком явно предаются своему любимому занятию – поддразнивают друг друга. Она вспоминает, как обедала с ними в этом же ресторане, как они то подтрунивали один над другим, то расхваливали на все лады. В некотором смысле это очень похоже на словесный пинг-понг, в который так нравится играть Руфи с Малкольмом. Вот Эрик привлекает Ферди к себе, сажает мальчика на колени, и они, прижавшись друг к другу головами, раскачиваются и тычут пальцами в Ландо. Джо опасается, как бы клей с головы парнишки не попал в волосы Эрика, и не знает, смеяться ей или плакать.

– Так, сейчас самое время, откладывать на потом нельзя, – вдруг объявляет Руфь.

Джо испуганно на нее смотрит, ничего не понимая.

– Я думаю, вам следует немедленно отправить сообщение Люси о том, что на выходные вы едете домой.

Руфь переводит взгляд на Эрика-викинга, и Джо кажется, что таким отвлекающим маневром викарий как бы хочет ей помочь. Джо достает мобильник и начинает набирать текст. И пока не передумала, быстренько отправляет его.

Почти сразу же после того, как сообщение было отослано, мобильник пищит. Джо с надеждой смотрит на экран, а потом, потрясенная, горестно поднимает глаза на Руфь и Малкольма.

– Ну что? – наклонившись вперед, спрашивают оба.

Джо разворачивает мобильник экраном к ним, и они видят на нем всего два слова: «Не надо».

– Ох, моя дорогая… – говорит Малкольм, протягивая руку.

– Что ж… – начинает было Руфь, но тут же впервые утрачивает дар речи.

Телефон пищит снова, и Джо опять смотрит на экран. И на этот раз, облегченно вздыхая, поднимает к своим друзьям сияющее лицо. Она разворачивает телефон экраном в их сторону, и они читают: «Прости, начала писать и случайно отправила. Не надо приезжать в эти выходные. Я на этой неделе сама приеду повидаться! Санджив сделал мне сюрприз и заказал билет. Напишу позже, сейчас я на занятиях для будущих мам. У одной из беременных только что отошли воды. Санджив говорит: если оно все так и происходит, придется покупать лодку. Целую, Л.».

Глава 29

Уильям Фойл и Джон Лобб

У Джо с души словно огромный камень свалился; она еще не знает, что принесет ей этот неожиданный визит Люси, но не сомневается в том, что они сумеют во всем разобраться. Разве нет? Люси не стала бы приезжать, если бы сама не хотела этого.

Официант приносит кофе, и Джо в голову приходит одна мысль. Ее неожиданно осенило, о чем именно в канун Рождества станут разговаривать между собой призраки Уильяма Фойла и Джона Лобба. Она бросает быстрый взгляд на столик, где сидят Ландо с Эриком, а потом переводит глаза на Руфь с Малкольмом.

– Я бы хотела рассказать вам об Уильяме Фойле и Джоне Лоббе, – решительно объявляет Джо.

– О, замечательно! – восклицает Малкольм и подвигает свой стул поближе к столику.

Для начала Джо рассказывает им о том, что нового она узнала про Джона и Уильяма. О том, что оба выросли в бедности, а потом в течение жизни сколотили приличное состояние.

– Не скажешь, что обоим это далось легко, даже в те времена, когда бизнес у них был налажен.

– То есть оба в жизни умели вертеться и добились всего своим трудом, – подытоживает Малкольм.

Джо кивает.

– И вы думаете, что они станут разговаривать о делах? – спрашивает Малкольм.

– Вот именно что нет. Не думаю, что им это было бы так уж интересно, – отвечает она и еще раз бросает взгляд в ту сторону, где сидят Ландо с Эриком. – Мне кажется, эти двое друг друга бы уважали, но признаваться в этом не стали бы. Нет, они даже принялись бы подтрунивать друг над другом.

Джо вглядывается в лица друзей и ждет вердикта. Руфь смотрит на нее с интересом и кивает, но Малкольм, кажется, не совсем с ней согласен.

– Я думаю, что общаться им было бы очень легко, – продолжает Джо. – Поясню на примере. Однажды Уильям Фойл решил поменять автомобиль. Он явился в салон и выбрал понравившийся ему «роллс-ройс». Продавец, похоже, был несколько высокомерным человеком и раздраженно заявил, что требует оплатить полную стоимость сразу. Дело в том, что Уильям говорил на кокни[22], и продавец решил, что такой человек вряд ли может позволить себе купить такую машину. Но Уильям сказал молодому человеку, чтобы тот не беспокоился, и ушел, но в тот же день вернулся с чемоданом наличных, выплатил всю сумму, сел в машину и уехал. Могу себе представить, что Джон Лобб вел бы себя приблизительно так же. Он ведь был родом из Корнуолла, – думаю, у него все еще сохранялся акцент Вест-Кантри. Привык к тому, что многие люди всерьез его не воспринимали. Именно это обстоятельство странным образом могло бы не только их сблизить, но и дать повод для поддразниваний.

На этот раз, к вящей радости Джо, оба, и Малкольм, и Руфь, дружно кивают в ответ.

– Джон, к примеру, стал бы припоминать Уильяму, что тот уроженец Ист-Энда, считай, человек низшего сословия, не чета кокни. А Уильям в свою очередь рассказал бы, что думает про таких сельских увальней, как Джон. – Джо снова бросает взгляд в сторону Ландо и Эрика. – Но все это будет высказываться добродушно, беззлобно. Сходство судьбы, жизненные трудности обсуждать им вовсе не обязательно, но и то и другое, конечно, должно послужить основанием их взаимной симпатии и дружбы.

Джо выжидательно смотрит на Малкольма. Ей очень не хочется разочаровать его.

– Спасибо, Джоанна, – говорит он, – очень ценные идеи. Весьма проницательные, если можно так выразиться.

И Джо хочется (еще раз) обнять его.

– Ну а что они станут делать в ночь перед Рождеством? – спрашивает Руфь.

– Отправятся в паб, конечно же. Это без вариантов, – уверенно отвечает Джо. – Когда-то Уильям каждую неделю ездил к себе домой, в одно аббатство двенадцатого века, которое он купил на свои деньги. А по дороге обычно останавливал свой «роллс-ройс» возле одного паба, – думаю, в этом пабе его ждали и не закрывались ради него.

– А Джон Лобб? – интересуется Малкольм.

Джо достает мобильник и показывает им черно-белую фотографию, на которой изображена группа из четырех мужчин. Один сидит, остальные трое стоят. Кажется, они расположились перед каким-то водоемом.

– Джон много путешествовал с друзьями и коллегами, и эта фотография снята перед Ниагарским водопадом.

– А который из них Джон Лобб? – вглядываясь в фотографию, спрашивает Руфь.

– Вон тот, который опирается на трость, шляпа сдвинута на затылок.

– Боже мой, – смеется Малкольм, – похоже, они все – пьяные в стельку.

Он прав. Шляпы на головах у всех сдвинуты и держатся на честном слове, а по лицам всех четверых легко догадаться, что они не просыхали весь день.

Руфь тихонько смеется.

– Итак, как только настанет ночь перед Рождеством, я не сомневаюсь, что Уильям с Джоном отправятся в ближайший паб. Не знаю, сколько они там просидят. И не думаю, что им очень-то нужна толпа, которая собирается в пабе. Им вполне достаточно общества друг друга, хорошая выпивка и возможность поиздеваться один над другим. Ну и время от времени, нечасто конечно, они вполне могут мимоходом и ненавязчиво ввернуть какой-нибудь комплимент собеседнику, причем вполне искренне. Ни у кого из них нет никаких сомнений насчет того, что каждому в жизни приходилось преодолевать массу трудностей. Но вряд ли они станут хвастаться друг перед другом своими достижениями. В этом для них нет никакой надобности. И поэтому, как мне кажется, время они проведут с большим удовольствием.

Малкольм достает блокнот и делает в нем какие-то пометки. Потом поднимает голову.

– Я уже представляю себе, как эти двое договариваются встретиться снова в следующую ночь перед Рождеством, – с довольным видом сообщает он.

Джо откидывается на спинку стула. Нельзя, конечно, сказать, что ее дружеские чувства к собеседникам подобны тем, что, по ее предположению, могут испытывать друг к другу Джон с Уильямом. Но Джо твердо знает, что у нее (помимо Люси и Санджива) есть друзья, в обществе которых она чувствует себя совершенно в своей тарелке и дружба с которыми много для нее значит. Кроме того, она остро сознает, что до сих пор не дорожила этой дружбой так, как она того заслуживает. Одно дело – до конца понять, что Джеймс всегда перетягивал одеяло на себя, однако винить в этом его одного никак нельзя.

Она улыбается про себя; призраки Уильяма Фойла и Джона Лобба напомнили ей о том, насколько драгоценна может быть дружба. Призраки, а также Беглянка-викарий и мужчина по имени Малкольм. Довольная этой мыслью, Джо потихоньку вздыхает.

Пока Малкольм пишет, Руфь и Джо молча допивают свой кофе. Джо неожиданно чувствует, что ее сильно тянет в сон. Она рассматривает стену, заставленную книгами старой библиотеки, и думает, почему бы и ей не выбрать что-нибудь и взять домой почитать.

Вдруг, порхнув перед глазами, что-то падает перед ней на стол. Джо быстро поднимает голову. Возле столика стоит Эрик, а за его спиной виднеются Ландо с Сашей. Перекинутый через плечо Эрика Ферди уже крепко спит. Чувствует он себя там вполне уютно, и Джо даже ему завидует.

– Извини, Джо, – говорит Эрик, кивая на листок, опустившийся перед ней на стол. – Это Ферди нарисовал, специально для тебя.

Джо берет лист бумаги и переворачивает его. Там нарисован тюлень (а может, червяк) с очень большими ушами. И в шапочке с помпоном. Она поднимает лицо к Эрику и широко улыбается:

– Когда проснется, поблагодари его, пожалуйста, от меня и передай, что на моей доске в магазине его рисунок займет почетное место.

– Обязательно, – отвечает Эрик, поправляет на плече сонное маленькое тело, и они всей компанией идут к выходу.

Джо провожает их взглядом и видит, как Эрик осторожно проносит Ферди через открытую дверь, прикрывая ему голову рукой: не дай бог, стукнется о дверную коробку.

– Нет, – бормочет Руфь, – он определенно не бык и не волк.

Джо снова вздыхает, и на этот раз вздох ее полон печали.

– Ну, чем собираетесь заниматься до вечера? – спрашивает Руфь.

– Ох, сначала, кажется, немного вздремну, – отвечает ей Джо, внезапно ощутив страшную усталость, – а потом надо будет привести в порядок и подготовить к приезду Люси квартиру.

– Это у вас надолго?

– Нет, не думаю. А в чем дело? – интересуется Джо, чувствуя, что Руфь спрашивает не просто так.

– Да нет, ничего особенного. Я просто подумала, что надо сходить на службу в церковь Святого Михаила, что возле пустоши.

Джо пытается прогнать мысли о фиолетовом нижнем белье викария.

– Я хотела спросить… не хотите ли со мной?

– Даже не знаю, Руфь, – неуверенно отвечает Джо.

Чтобы доставить Руфи удовольствие, она бы хотела пойти; по отношению к подруге это было бы справедливо. Но Джо ведь в Бога не верит, и тут можно было бы усмотреть некое лицемерие. Но главное, Джо ведь знает: как только она окажется в теплой квартире, выковырять ее оттуда будет трудно даже с помощью лома.

– Вы не обидитесь, если я откажусь? – прибавляет она. – Может быть, Малкольм составит вам компанию? – неуверенно предлагает Джо, глядя на его царапающую что-то в блокноте фигуру.

– Я лично сомневаюсь, а вы? – хмыкнув, отзывается Руфь.

– Сомневаетесь в чем? – весело спрашивает Малкольм, поднимая голову.

– Руфь приглашает на службу в церковь… – начинает Джо.

– Не думаю, что смогу, – усмехается Малкольм, но потом лицо его смягчается. – Прошу прощения, преподобная Руфь. Вы что, нашли поблизости подходящую церковь?

– О, я побывала уже в нескольких церквях. Сижу в заднем ряду и оцениваю службу по нескольким критериям, по десятибалльной системе. Попалась только один раз, – задумчиво говорит она, – и они там решили, что меня послал епископ, – усмехнувшись, прибавляет она. – Потом я познакомилась с преподобным Абэйомранкоджем… – говорит Руфь как бы между прочим. – Такой оказался забавный и очень даже интересный. Вот туда я сейчас и хожу.

– А где эта церковь расположена? – вежливо интересуется Малкольм.

Руфь сообщает, где находится церковь.

– Ничего страшного, Малкольм, вам вовсе не обязательно демонстрировать свою учтивость, – говорит она. – Я с удовольствием схожу туда и одна. Служба будет очень красивой – одна из моих любимых… От мрака к свету. Мы с преподобным Абэйомранкоджем придерживаемся одного и того же мнения насчет литургии: сначала церковь должна быть погружена во мрак, а потом надо входить в нее с зажженными свечами. С освещением церкви помогать ему буду я. И все богослужение будет проходить при свечах.

Руфь начинает надевать пальто и шляпу.

– Хотя, – задумчиво продолжает она, – считать, что свет здесь самое важное, было бы несколько близоруко… как сказал бы ваш оптик, – прибавляет Руфь, метнув на Джо хитрый взгляд.

– Никакой он не мой…

– А вот мрак, – перебивает ее Руфь, – способен создать весьма неповторимую атмосферу покоя, как вы считаете?

Джо не знает, как считает. Она сыта, слегка захмелела от вина, и ей смертельно хочется спать. Поэтому она начинает собирать свои вещи и благодарит Малкольма за прекрасный обед.

– Не стоит, не стоит. Это я должен благодарить вас. И моя мать была бы вам очень благодарна за все ваши усилия.

Перед тем как расстаться и пойти каждый своей дорогой, Джо рассказывает преподобной Руфи о рождественских пожеланиях на ее елочке и просит ее помолиться за человека, который хотел бы, чтобы его жена смогла провести последнее Рождество дома, в семейном кругу.

– Да, конечно, я обязательно поставлю за них свечку, – сдержанно отвечает Руфь.

* * *

Позже, тем же вечером, Джо стоит на тротуаре перед церковью Святого Михаила и смотрит на ее темные окна. Она действительно намеревалась остаться дома, но весь день никак не могла избавиться от чувства, будто в чем-то подводит Руфь, что надо было просто ответить «да» на предложение викария посетить службу в этой церкви. Джо вспомнила про Уильяма Фойла и Джона Лобба и про свою решимость отныне чаще идти навстречу пожеланиям своих друзей. И поэтому она снова оделась и отправилась в путь.

Добравшись до церкви, Джо увидела, что двери ее закрыты. Не желая мешать службе, она устроила свое бдение под крышей автобусной остановки напротив.

Вот в окнах уже мерцают отблески загорающихся свечей, а через несколько секунд раздается пение. Свет в окнах мало-помалу становится все ярче, органная музыка и голоса поющих все громче пробиваются наружу; кажется, от этих звуков дрожит холодный зимний воздух. Джо вспоминает слова Руфи про то, что мрак не всегда означает нечто дурное. Вот она сейчас стоит в темноте, видит теплое мерцание света в храме, и ей хорошо, приятно быть в роли стороннего созерцателя. Свет уже полностью заливает помещение храма. Еще немного постояв, Джо поворачивается и идет домой.

Глава 30

Тот еще денек

Джо пытается сосредоточиться на всем хорошем, что произошло в течение дня, но это оказывается не так-то просто. За последние два дня радостное возбуждение, связанное с приездом Люси, странным образом превратилось в дурное предчувствие, и теперь уже Джо кажется, что она – слабая женщина, которой скоро предстоит лицом к лицу встретиться со страшным ураганом.

А тут еще покупатели. Особенно сегодня. Сначала явилась разодетая в пух и прах высокомерная дамочка с огромной сумкой. Швырнула эту сумку ей на прилавок – да так, что было слышно, как металлические бляшки с отвратительным звуком скребут по стеклу.

– Простите, – робко начала было Джо, – не могли бы вы…

Но без толку, та будто ее не слышала. Покупательница тут же потребовала на пробу ручку, потом другую и в результате перепробовала все, что было у Джо в продаже, и обрушилась на нее за то, что количество ручек так мало́. Попробовав ручку, она швыряла ее в сторону, не потрудившись даже снова надеть колпачок. И потом ушла, так ничего и не купив.

– Что ж, это было забавно, – туманно улыбнувшись, заявила посетительница перед уходом.

Джо еще несколько секунд стояла с раскрытым ртом, а потом стала разгребать последствия кровавой бойни, когда пришли двое детишек во главе со своей мамой. Детей, вообще-то, Джо очень любит, особенно тех, кто пробует у нее ручки. Она всегда получает удовольствие, когда учит их правильно держать ручку и объясняет, как ее надо наполнять чернилами. Обычно родители неохотно разрешают своим отпрыскам прикасаться к ручкам, и Джо нередко приходится уговаривать их позволить детишкам что-нибудь написать. Очередная попытка вдохновить как можно больше людей писать от руки. И может быть, надеется Джо, вспомнив про «Сашу-сороку», она станет передавать им хотя бы крупицы своих знаний, которые люди запомнят надолго.

Эти же двое не стали дожидаться от Джо помощи, не стали даже и спрашивать, можно ли им попробовать ручки. Сами на них набросились и, срывая с каждой ручки колпачок и держа ее в кулаке, как кинжал, буквально вырезали на бумаге собственные имена. Причем мамаша не обращала на них никакого внимания. И дети, в свою очередь, не обращали никакого внимания на Джо, когда она пыталась показать им, как надо правильно держать ручку. Через несколько минут мамаша неожиданно подхватила своих сорванцов, Шолто и Аллегру, и покинула магазин. Прибираясь после налета, Джо с каким-то не совсем здоровым удовольствием обратила внимание на то, что Аллегра не смогла даже грамотно написать собственное имя. И еще более извращенную радость она испытала, когда пришпиливала этот листок бумаги к своей доске.

Теперь в магазине тихо, и Джо начинает надеяться, что дальше дела пойдут в гору, как вдруг обнаруживает, что одну ручку у нее все-таки стащили. Ярко-красную, которая так нравилась Эрику.

Она стоит на коленях, с обтянутым джинсой задом кверху, тычет под прилавком деревянной линейкой, и тут в магазин заходит Эрик.

– Что-то потеряла? – спрашивает он.

Джо быстро садится на корточки. Ей и без того в присутствии Эрика-викинга всегда немного не по себе, а тут он застает ее на полу, да еще в такой позе.

– Кто-то украл у меня ручку, – сообщает она ему и, вздохнув, поднимается на ноги. – Ну и денек выдался… просто ужас.

– Удачи воришке это не принесет, – философски замечает Эрик и усаживается на табуретку возле прилавка.

– Ты думаешь? – говорит Джо.

Интересно, что он хочет этим сказать? Не в религиозном смысле, а в духовном – примерно как она, когда желает людям всяческого добра? Что-то вроде кармы?

– Ты в самом деле считаешь, что только с дурными людьми случаются всякие нехорошие вещи, а с хорошими – наоборот? – спрашивает она.

– Не уверен. Просто так всегда говорила моя бабушка. Счастья им это не принесет.

– Исландская поговорка?

– Нет, – широко улыбается Эрик, – моя бабушка была шотландкой. Знаешь хоть, кто стащил?

Джо пытается вспомнить всех, кто был в магазине с тех пор, как она видела ручку в последний раз.

– Ума не приложу, – говорит она.

От мыслей об этом ей становится только хуже. Надо же, какой-то посетитель, с которым она непринужденно болтала, тихонько стащил у нее ручку.

– Со мной тоже такое бывает. Хотя зачем люди тащат очки, которые выставлены для показа, я тоже без понятия. Там ведь вместо линз простые стекляшки.

– Может, для того, чтобы казаться умнее? – гадает Джо, усаживаясь со своей стороны прилавка.

– Ах вот оно что… – протягивает Эрик, потирая подбородок, – возможно, ты права. Послушай, у тебя такой замученный вид… Хочешь, сбегаю принесу кофе с пирожными? В кафе сейчас продают потрясающие рождественские пирожные.

– Давай, – соглашается Джо. – Спасибо тебе.

Эрик выходит, а Джо кладет голову на стекло прилавка. Оно приятно холодит ей лоб. Голова болит, состояние необычно подавленное. Какой он все-таки славный, вертится в голове мысль. Джо знает людей, которые гнушаются словом «славный» (Джеймс, например). Но сама она ничего против него не имеет. Из груди у нее вырывается тихий стон. Ну почему она столько времени как одержимая только и думала про этого мудака Джеймса (дядя Уилбур был совершенно прав), когда каждый день мимо ее витрины проходил такой прекрасный человек? А теперь у него есть девушка. И в отличие от этой Никиии, кажется, очень славная. Ну вот, опять это слово.

С чашками кофе и пирожными на картонном подносе возвращается Эрик и сразу обращает внимание, что Джо сидит, уставившись куда-то в пространство.

– О чем призадумалась? – спрашивает он.

Хочется сказать «о тебе», но это, конечно, было бы безумием, так что приходится искать выход.

– Да так, о покупателях, которые приходили сегодня. А тебе в твоей оптике люди часто задают глупые вопросы?

Эрик ловко ставит поднос на прилавок.

– Это ты про что? – спрашивает он.

– Да про то, что меня сегодня просто замучили идиотскими вопросами. Типа: «Насколько хватит чернил в картридже?» Ну нет, я, конечно, понимаю, зачем они спрашивают, но уже надоело отвечать одно и то же: «Зависит от того, много ли вы пишете».

– Ну да, – широко улыбается Эрик, – это все равно что спрашивать: «На сколько дней мне хватит бензина?»

– Вот именно! – подхватывает Джо, довольная, что нашелся человек, который ее понимает.

– У меня есть пациенты, которые спрашивают, можно ли протирать контактные линзы слюной.

– Фи!

– Вот именно! – повторяет Эрик. Судя по всему, его эта тема тоже цепляет. – Меня, например, достают не столько вопросы, сколько попытки повесить лапшу на уши. Типа: «Очки сломались, когда я открывал футляр». Хотя сразу же видно, что он либо сам сел на очки, либо очки слегка пожевала его собака. Иногда даже следы от зубов видны.

– У меня еще бывают покупатели, которые смотрят на пеналы для ручек, – подхватывает Джо, – и спрашивают: «А моя ручка в него влезет?» Опять же, я вроде бы знаю, что он имеет в виду, но так и подмывает спросить самой: «Да откуда я, черт возьми, знаю?»

– Хотел бы я это слышать.

– Одной женщине я так прямо и заявила: «Если ваша ручка меньше, чем пенал, то да, влезет. А если больше, то нет», – виновато призналась Джо.

Эрик хохочет:

– А ко мне сегодня утром приходит одна и с совершенно невозмутимым лицом говорит: «Представляете, снимаю очки и сразу вижу как-то уже не очень хорошо».

– Спасибо тебе за все это, Эрик, – говорит Джо, кивая на поднос. – Как раз то, что мне сейчас нужно.

Она, конечно, имеет в виду не только кофе с пирожными. И уже начинает думать, не была ли преподобная Руфь права, когда говорила, что Джо слишком много себе напридумывала, и смысл вопроса Эрика: «Ты же не сердишься на меня из-за Клэр?» – был совсем другой.

Тут раздается деликатный стук в стекло витрины, и Джо, даже не поднимая головы, уже знает, кого увидит по ту сторону. Все шло слишком хорошо… Но все правильно: сегодня ведь у нее тот еще денек.

Клэр улыбается обоим, щечки пунцовые, вся такая праздничная, в красном пальто с темно-зеленым шарфом. Эрик жестом зовет ее зайти, но девушка мотает головой, тряся своими карамельно-ирисковыми кудряшками. Эрик направляется к двери, совершенно забыв и про кофе, и про пирожные.

Джо пробует кофе, откусывает пирожное… главное, чтобы никто не подумал, будто она наблюдает за пантомимой снаружи. Она напоминает себе: уж кто-кто, а Эрик-оптик должен знать, что у женщин прекрасное периферийное зрение. Но Эрика сейчас занимает не Джо, все его внимание обращено на Клэр. На первый взгляд кажется, что они о чем-то спорят, и Джо ловит себя на мысли, что очень на это надеется. Потом Эрик кивает, словно хочет в чем-то Клэр уступить (ну что ж, мы ведь всегда так делаем, когда влюблены), наклоняется к ней, нежно обнимает, и они долго стоят, не разжимая объятий. Джо была права: день сегодня, черт бы его побрал, выдался очень скверный.

И вдруг Эрик, широко улыбаясь, возвращается в магазин:

– Мне сейчас надо идти, но я… мм… ну мы с тобой… я подумал… в общем, в следующий раз спокойно, не торопясь…

Джо хочется на него – на них – закричать: «Да ради бога, выкладывайте уже!» Но вместо этого она спокойно, как ни в чем не бывало, продолжает сидеть на месте.

– Я вот что подумал… в следующий раз, когда появится Финн, давайте вчетвером куда-нибудь сходим, а?

– Что? Господи, нет!

А у самой в голове мелькают две мысли: Эрик явно смущен и расстроен; как только теперь она произносит имя Господа, сразу же вспоминает про Руфь. После этого Джо понимает, что никак не может заставить себя продолжить: «Финн вовсе не мой парень. Он ко мне не приедет. У него в Нортумберленде новая девушка, которая холит его и лелеет».

– Ах вот как… хорошо. Ладно, извини. Просто пришла такая мысль в голову. – Эрик смотрит на Джо такими глазами, будто видит ее в первый раз, совершенно другую, совсем для него новую Джо, не такую, как тысячи других женщин, обычных, добродетельных и порядочных. А дерзкую грубиянку.

И снова она не в силах сказать ни слова. Если скажет, что Финн – не ее парень, Эрик и Клэр станут смотреть на нее с жалостью. А это для нее невыносимо. Могут даже сказать: мол, ничего страшного, давай сходим куда-нибудь втроем, какая разница. Нет уж, лучше сразу броситься головой вниз в какой-нибудь омут, голой и с камнем на шее, хотя бы в Хэмпстедский пруд.

– А что, мысль, в общем-то, неплохая, – отвечает Джо Эрику.

Ей хочется, чтобы эта фраза звучала примирительно, нечто вроде извинения. Но получается так, как Джо думает на самом деле, – с сарказмом.

Эрик круто разворачивается и, хлопнув дверью, уходит. Дребезжит надтреснутый колокольчик, а за ним и стекло витрины. Его уход действует на Джо физически, словно в помещении образуется некий вакуум, который высасывает из ее организма все жизненные соки.

Она еще раз смотрит на окно, но Эрика с Клэр уже не видно.

Джо ставит локти на прилавок, кладет голову на ладони. И снова ей начинает казаться, что она, возможно, – почему бы и нет? – придает слишком серьезное значение этой встрече Эрика с Клэр. Когда в душе затеплилась искорка надежды, она дала слабину, утратила бдительность, и вот теперь сердце ее терзает боль разочарования и утраты.

Причем двойной утраты. Невидящим взглядом Джо смотрит на стеклянную поверхность прилавка. Ей вспоминается женщина, с которой они познакомились в автобусе в Греции. Они проговорили часа два без остановки. Потом, уже в Афинах, расстались, каждая отправилась своей дорогой, и больше никогда не встречались. Еще тогда Джо думала, что в других обстоятельствах эта женщина могла бы стать ей близкой подругой. Как и ее несостоявшаяся подруга Клэр с карамельно-ирисковыми волосами.

Джо поднимает голову, смотрит на мигающие огоньки гирлянды. Что она здесь делает? Работает в этом магазине. Жизнь ее поставлена на паузу. Она-то думала, что любовь к канцелярским товарам откроет перед ней какой-то особый мир, но после того, что произошло сегодня… кого она обманывает? Возможно, она и чувствует здесь близость к своему дяде Уилбуру, и неожиданно для себя подружилась с Малкольмом и Руфью, и высоко ценит эту дружбу, но, как ни крути, в Лондоне она не ощущает себя дома. Неужели она и в самом деле думала, что этот город может стать для нее таковым?

Пищит телефон. Это Малкольм. Читая его послания, Джо всегда улыбается (как раз именно это ей сейчас и нужно). Эти сообщения, как правило, длинные, учтивые, с правильно расставленными знаками препинания.

«Дорогая Джоанна, я бы хотел поговорить с вами и с преподобной Руфью о Джордж Элиот и Иссахаре Захарии. Наша с вами беседа на днях подтолкнула меня к определенным выводам, которыми я хотел бы поделиться. Преподобная Руфь в пятницу будет свободна. Надеюсь, что и у вас найдется часок-другой. Если вы не против, мы могли бы встретиться в баре таверны, что возле Хайгейтского кладбища. С наилучшими пожеланиями, Малкольм».

Отвечает Джо сразу же и вместо бара приглашает их к себе домой на ужин. Она остро ощущает потребность погрузиться душой в теплую атмосферу дружбы с Руфью и Малкольмом (а также с призраками), и ей хочется сделать для них что-нибудь хорошее. Несмотря на все тайны и сложности, окружающие Руфь и Малкольма, когда они втроем собираются вместе, жизнь кажется проще.

Кроме того, в пятницу уезжает Люси, и Джо уверена, что им втроем с Руфью и Малкольмом будет что обсудить.

Глава 31

Люси

Джо поднимает голову и видит перед собой ее – сияющую (и с огромным животом), в темно-оранжевом платье, фиолетовых колготках, замшевых сапогах вишневого цвета и свободном пальто в черно-белую клетку. Темные волосы Люси собраны в пучок, на губах – ее фирменная алая помада. А рядом с ней стоит Ландо, он крепко держит за руку Ферди, который тянет отца обратно к двери магазина.

Джо только что была в дальней части магазина, на кухне, и неожиданное появление перед прилавком этой троицы мгновенно выводит ее из равновесия. Она вдруг чувствует, как некая незримая сила словно магнитом тащит ее к своей лучшей подруге. Джо протягивает к ней руки, обнимает, при этом стараясь не слишком давить на живот. Она чувствует ответное объятие Люси и думает: что бы с ними ни случилось, все будет хорошо. Их дружба росла и формировалась годами, она стала глубже даже несмотря на то, что они на какое-то время сбились с пути, – а это уже кое-что значит. Драгоценное, пульсирующее в сердцах обеих подруг чувство делает их близость неразделимой.

Люси смеется, а Ферди продолжает ныть:

– Хочу к Эрику. Это не тот магазин.

Джо снова обращает внимание на то, как странно Ландо ведет себя в ее магазине (взгляд у него какой-то затравленный).

– Ландо, – спрашивает она, продолжая крепко держать Люси за руку, – с тобой все в порядке? Может, чем-то помочь? Да, кстати, познакомься, это моя лучшая подруга, Люси, – спохватывается она.

Слова «лучшая подруга» она произносит с гордостью и надеется, Люси это слышит.

Люси сжимает ей руку и отпускает ее.

– Рада познакомиться с вами, Ландо. Да, кстати, Джо, где тут у тебя туалет? А то мой хулиган последние полчаса выплясывал на моем мочевом пузыре чечетку.

Джо показывает, куда идти, берет у Люси сумку и ставит ее за прилавок. Сияющим взглядом смотрит на Ландо и понимает, что вид ее абсолютно контрастирует с выражением его лица.

– Извини, Джо… понимаешь, у Саши случилось расстройство желудка, поэтому Ферди сейчас со мной. Я не в восторге от мысли, что он будет со мной в тату-салоне… сама понимаешь, иглы… не дай бог, что случится…

– Ох, Ландо, мне очень жаль… – начинает Джо.

Ей очень хочется ему помочь, но Люси приехала совсем ненадолго, наутро уже уезжает… Джо собиралась закрыть магазин пораньше.

– Ох, не беспокойся, я вовсе не прошу тебя за ним присмотреть… Ферди! Хватит меня дергать! Мы через минуту уйдем… Нет, Эрик сказал, что он с ним посидит. Просто я хотел спросить, нет ли у тебя каких-нибудь блокнотов с раскрасками, ну, чего-нибудь в этом роде?

– Конечно есть! – восклицает Джо.

Она быстро обходит стеллажи, отбирая цветную бумагу, цветные карандаши, мелки, гелевые ручки. Потом роется в коробке со старыми запасами и достает стопку товарных чеков с копиркой, штамп с датером и подушечку, пропитанную чернилами. Кладет все в коричневый бумажный пакет и протягивает эти какие-то совершенно загадочные предметы Ферди. Мальчик тотчас же перестает дергать отца и смотрит на пакет глазами, в которых мерцает сомнение и светится надежда.

– Это что, мне? – спрашивает он.

– Конечно тебе. Забирай. – Джо вручает ему пакет.

И на мгновение чувствует, что рядом с ней сейчас стоит ее дядя. Чувство это настолько яркое, что Джо оглядывается, но видит лишь доску для заметок, теперь уже на три четверти заполненную ее бесценной сорочьей коллекцией.

– Ноко, – говорит ей Ферди и берет пакет.

– Спасибо, Джо, – прибавляет его отец, – сколько я тебе должен?

– Нисколько, это подарок, – твердо отвечает ему Джо.

– Правда? Спасибо тебе огромное.

– Надеюсь, тебе сегодня скучать не придется! – кричит она в спину Ферди, когда отец с сыном направляются к двери.

Скоро возвращается Люси с двумя чашками чаю; она усаживается на одну из табуреток перед прилавком, а ноги кладет на перекладину другой. Теперь наконец они остаются вдвоем, и Джо чувствует некоторую нервозность Люси, которая отдается и в ее собственной груди.

– Ну, кто это к тебе приходил, мастер тату или оптик? – спрашивает Люси; голос ее звучит легко и непринужденно.

– Это Ландо, татуировщик. А оптик – это Эрик-викинг, – отвечает Джо, стараясь попасть в тот же тон.

– Ага, викинг, который между делом занимается воспитанием детей. Обожаю мужчин, которые любят детей. Ну и когда же я смогу посмотреть на этого викинга?

Люси неторопливо попивает чай и все больше становится похожей на себя.

Впервые Джо не хочет и думать про Эрика; ей и без того есть о чем рассказать Люси.

Перед тем как у Джо появляется возможность начать, Люси слегка откидывается назад и взглядом меряет Джо с ног до головы:

– Это что на тебе, мой комбинезон?

– Ах да… Надо было сразу сказать. Ты оставила его у меня дома, и я прихватила его с собой… – говорит Джо, не зная, чем закончить фразу.

Но Люси лишь негромко хмыкает и улыбается.

– А что, тебе очень идет, – говорит она, помолчав.

– Я верну… как только родится ребенок, обязательно верну, – заверяет ее Джо, в первый раз как следует разглядывая выпирающий живот Люси, как будто до этого она избегала смотреть на него.

Ее лучшая подруга поглаживает бока своего живота.

– Не надо, – говорит она, – все в порядке. Оставь себе. Мне очень даже приятно, что ты его носишь.

Джо встает с табурета, идет к двери и вешает табличку «Закрыто». То, что будет происходить здесь дальше, слишком для нее важно, и она не хочет, чтобы кто-то этому помешал.

– Ты прости меня, Люси, – начинает она, еще не дойдя до прилавка. – Я была… Я даже не… Мне невыносимо даже думать об этом. Я очень хорошо отдаю себе отчет, что была для тебя никудышной подругой, что ты заслуживаешь чего-то намного лучшего. Я ведь и в самом деле думала: когда ты вернешься домой, я обязательно выкрою для тебя время, но вот теперь вспоминаю все это и понимаю, что много раз, когда я должна была быть рядом с тобой, я была где-то в другом месте. – Джо стоит перед подругой, пристально смотрит в ее осунувшееся лицо, пытаясь догадаться, о чем она думает. – Ты никогда меня не подводила, Люси, никогда. А я все носилась со своим Джеймсом, делала то, чего хотел он, и, знаешь, с его друзьями мне казалось, что я участвую в чем-то необычном и новом, и это было так здорово…

– Нет, – перебивает ее Люси, поднимая взгляд на подругу, – это был полный отстой.

Джо, чувствуя в ее словах и насмешку, и досаду, тихо вздыхает.

– И все же пыталась что-то сделать, – говорит она, изо всех сил пытаясь все объяснить. – Я понимала, что он тебе не нравится. Но мне он нравился очень, Люси, – он был мне очень дорог. Мне казалось, что я люблю его. Это теперь, когда я о нем думаю, не понимаю, что я в нем нашла. Не могу объяснить… но тогда… я просто…

Джо качает головой. Что это было? Слепая страсть, какая-то внутренняя потребность или просто, как говорят, «химия»? Да, она сама называла это словом «любовь». В голову приходят слова Малкольма: «Вполне может быть, Джоанна, что Джеймс для вас был хорошим любовником, но другом вашим он не был никогда».

Джо смотрит на сидящую перед ней женщину и никак не может поверить, что дружба с ней могла тогда так мало для нее значить. Если уж говорить о любви к мужчине (от которого, как казалось Джо, она хотела ребенка), то как она могла поверить в какую-то любовь, когда в ней даже не было ни грамма дружбы?

Люси снова опускает глаза на свою чашку с чаем.

– Джо, – она поднимает голову, – я знаю, что со мной не всегда бывало легко. Я знаю, что частенько я сначала говорю и только потом думаю. – Люси глубоко вздыхает. – Ну да, он мне очень не нравился, но я могла примириться с этим. Мало ли на свете всяких придурков?

Уж не свою ли мать Люси имеет в виду?

– Но я не хотела, чтобы ты выкраивала для меня время. Как я должна была себя при этом чувствовать, а? Так не должно было быть. Я с таким нетерпением ждала возвращения домой, чтобы снова быть рядом с тобой. – А затем тихо добавляет, слегка нахмурившись: – Такого прежде у нас с тобой никогда не было.

– Знаю. Мне очень жаль… ты прости меня, Люси. – Это все, что может прошептать Джо.

Люси вздыхает:

– Послушай, я все понимаю. Честное слово. Жизнь продолжается. А ты зашла в тупик. И ты не была такой уж дерьмовой подругой. Правда. И когда я была в Амстердаме, все было великолепно. Ты была просто блеск, я не шучу. Вот когда я вернулась, то увидела, что ты стала какая-то совсем другая. А мне так тебя не хватало… нашей с тобой дружбы. – Она застенчиво улыбается. – Но все равно я всегда думала, что ты ко мне снова вернешься. И Джемайма тоже так думала.

– Джемайма? – изумленно переспрашивает Джо. – Джемайма… это с моей работы?

Джемайма, которая протянула ей руку помощи во время того злосчастного собрания.

– Ну да. – Люси ерзает на своей табуретке. – Прости, совсем забыла тебе сказать.

– Но откуда, черт побери, ты знаешь Джемайму? – в смятении спрашивает Джо.

– Она участвует в ежемесячном воскресном базаре, в который я тоже вписалась, когда вернулась. Я продаю всякий винтаж, а у нее стенд рядом со мной. Чайные полотенца, кружки с лабрадорами и все такое. Ну, мы с ней сразу и разговорились.

Вот в этом вся Люси: если ей кто интересен, она всегда с ходу начинает с ним разговаривать. А сама Джо с Джемаймой хоть раз поговорила? Куда там, она таскалась по пятам за своим Джеймсом… как лабрадор.

– И о чем вы разговаривали?

– В основном о Джеймсе. Мама родная, она и вправду терпеть его не может, – с несколько виноватым видом говорит Люси. – Честно тебе признаюсь, мы только и делали, что часами перемывали ему косточки. Что и говорить, Джо, ведь он и в самом деле просто надутый, самодовольный болван, – чуть ли не умоляющим голосом говорит Люси.

– В самом деле? – переспрашивает Джо, но в ее вопросе нет уже ни капельки уверенности.

Она снова видит перед собой Уилбура, Финна, Люси и Джемайму: вот они выстроились в ряд, на этот раз на лицах немой укор, глаза возвели к небу. А Джемайма с Люси даже взялись под ручку.

– Кстати, ты Джемайме очень даже нравишься, – пытается ободрить ее Люси.

– Неужели? Интересно знать, с чего бы это.

Теперь, пока такой милый образ Люси с Джемаймой еще не потускнел перед ее внутренним взором, Джо не совсем уверена в том, что сама хочет нравиться Джемайме.

– Ты просто не понимаешь, – торопливо говорит Люси. – Вот почему я очень на тебя рассердилась. Ты такая замечательная, Джо, а он сделал все, чтобы ты считала себя полным дерьмом. Ты добрая, ты веселая, ты даешь каждому возможность быть самим собой, никого не подавляешь, как некоторые. – Люси морщится, указывая на себя. – И тут вдруг появляется этот Джеймс, – после паузы продолжает она, – и все хорошее из тебя словно пылесосом высосало. – И тут же спохватывается: – Нет, конечно не все, но когда ты была с ним, то становилась какой-то стерильной, просто кивала и соглашалась с любой чушью, которую он нес. То есть я хочу сказать, что у тебя в голове всегда была масса всяких блестящих идей, а он вечно тебя третировал и затыкал тебе рот. – На лице ее подруги явно читается страдание. – И я, Джо, не могла этого переносить.

– Но почему ты так разозлилась, когда мы с ним расстались? – спрашивает Джо.

– Я была ужасно зла на Джеймса, ведь я видела, как ты страдаешь, и понимала, что ты этого не заслужила. От кого угодно, только не от него. Я понимаю, конечно, что он красивый и все такое, но внутри он – дерьмо, Джо, и мизинца твоего не стоит.

Джо кладет ладонь на руку Люси, но в глубине души ей кажется, что подруга не до конца искренна с ней. Джо видит, как Люси ерзает на высокой табуретке, и до нее вдруг доходит, что подруга должна родить.

– Послушай, – говорит Джо, – пойдем наверх и там поговорим… тебе надо сесть поудобнее и ноги поднять кверху.

– А как же магазин? – спрашивает Люси, озираясь.

– Ничего страшного, сегодня я решила устроить себе короткий рабочий день, – отвечает Джо и достает из-за прилавка сумку подруги.

– И у тебя нет никого, кто бы мог помочь? – интересуется Люси.

– Полдня роли не сыграют, – заверяет ее Джо.

– Ты не можешь попросить своих новых друзей присмотреть за магазином вместо тебя? Неужели никто не может помочь?

– Что? – переспрашивает Джо, несколько смущенная резкостью в голосе Люси.

– Да нет, ничего… не важно, – бормочет Люси, с трудом поднимая свое грузное тело с табурета.

Джо хочет сказать что-то еще, но не успевает.

– О, это те самые рождественские пожелания, про которые ты мне писала? – спрашивает Люси и протискивается мимо Джо, чтобы почитать, что написано на привязанных к веткам елки багажных ярлыках.

Она читает с таким пристальным вниманием, что Джо не решается ее прервать.

Она какое-то время наблюдает за подругой, а потом направляется к двери. Перед тем как выключить свет и закрыть дверь на ключ, она выходит в переулок. Делает несколько шагов в сторону магазина Эрика и заглядывает в уголок его витрины. Эрик с Ферди сидят на полу, вокруг них – три большие картонные коробки, которые они, похоже, увлеченно режут. То есть режет, собственно, Эрик, а Ферди пытается в одну из коробок залезть.

– Погоди-ка, дружок, давай попробуем, – слышит Джо голос Эрика. – Смотри-ка, давай бери этот шнурок и пропусти через эту дырочку, – говорит он своему маленькому помощнику.

Потом вдруг поднимает голову, но Джо, к счастью, успевает скрыться из виду.

Глава 32

Ненастная погода

Они перебираются наверх, в гостиную. Люси расположилась в кресле дяди Уилбура, ноги ее лежат на подушке, которая, в свою очередь, лежит на его же кофейном столике. Она успела скинуть свое оранжевое платье и облачилась в удобный, розовый, усыпанный вишнями комбинезон.

Они с Джо обмениваются семейными новостями, хотя Джо старательно избегает спрашивать про Финна, опасаясь, что брякнет что-нибудь не то. Как говорил сам Финн: «Это и мое лично дело тоже». За разговорами Джо отменяет бронирование столика в ближайшей закусочной – Люси уже немного притомилась – и предлагает сбегать в магазин с готовой едой и деликатесами, где она сможет выбрать все, что душе угодно. Джо предлагает Люси немного поспать, пока она бегает, и устраивает для подруги постель на кровати дяди Уилбура. Сама она переночует в своей каморке, – так Люси будет спокойней.

– Ты прости, что так получилось с Джемаймой, – говорит Люси, выбираясь из кресла.

– Да, это было несколько… как гром среди ясного неба, – соглашается с ней Джо. – Вы часто с ней видитесь?

Джо, кажется, немного ревнует. Интересно, много ли времени они вдвоем потратили на разговоры о ней и о Джеймсе?

– Да нет, не очень, – осторожничает Люси, отвечая на ее вопрос.

– Но она все еще работает в банке?

– О да. Базар для нее – просто хобби.

– Она вспоминает про Джеймса?

Джо сама не знает, зачем задает этот вопрос. Из-за некоего чувства оставленности?

– Да… – не сразу отвечает ей Люси. – С Ники-то они разбежались, – продолжает она, настороженно наблюдая за подругой.

Выходит, с Никиии недолго у них музыка играла… Джо сама не знает, что она чувствует, услышав об этом. Часть ее, конечно, рада, что у них ничего не вышло. Джеймс не заслуживает счастливой концовки. А ведь еще несколько недель назад она бы встретила эту новость как луч надежды, как верный знак того, что Джеймс одумался и хочет вернуться к ней. А теперь? Она снова вспоминает слова Малкольма: «…другом вашим он не был никогда».

– Джо, ну что ты молчишь? – Люси стоит, повернувшись к ней лицом. – Прошу тебя, скажи, что ты не станешь… – Она умолкает, не закончив фразы.

– Нет, Люси, думаю, я не стану.

– Повтори, но так, чтобы я поверила, – говорит Люси, и голос ее снова обретает резкость.

Что же заставило ее на какую-то крохотную долю секунды снова поколебаться? Мысль о том, что возврат к отношениям докажет ему, что он ошибался, что она стоит его внимания и любви?

А Люси, похоже, слышит лишь эти сомнения, и резкость ее голоса говорит о степени ее гнева.

– Господи, Джо, он же не стоит тебя! Разуй глаза! И никогда не стоил. Он не тот человек, за кого ты его принимала. – Люси делает глубокий вдох. – Прошу тебя, скажи, что не веришь в эту чушь: мол, «по крайней мере, он был мне верен».

У Джо такое чувство, будто ей влепили пощечину. У нее тогда были сомнения, это правда, но потом она проверила его мобильник и электронную почту – и не только это (непохоже, чтобы Джеймс когда-нибудь менял свой пароль).

– Но я же проверила. – Это все, что ей приходит в голову сказать. – Ты что-то знаешь, – это утверждение, а не вопрос.

Люси стоит, слегка раздвинув ноги, и сердито смотрит на Джо. Несмотря на свободный комбинезон, фигура ее остается внушительной.

– Да все это знали, Джо! Ну по крайней мере, так мне сказала Джемайма. Он ведь приглядывал за стажерами-выпускницами и пользовался этим как предлогом, чтобы встречаться с Ники. Зачем ему переписываться с ней по электронной почте? Джемайма говорила, что они и так виделись каждый день. И надо отдать ему должное, Джо, хотя он еще тот фрукт, но дураком его не назовешь. В «Инстаграм» он стал выкладывать их совместные фото только спустя несколько месяцев, а пока вы с ним были еще вместе, он, скорее всего, знал, что ты проверяешь его телефон и электронную почту. Ты ведь всегда разбиралась в компьютерах лучше его. Да ради бога, он ведь даже заставил именно тебя чинить компьютер его мамы. После того как умер его отец, ты же таскалась туда в любую свободную минутку.

Джо не способна усвоить этот шквал информации. Ну да, она помогала его маме. Действительно, она много чего сделала и для нее, и для Джеймса. Но что тут такого? И как могла Люси так на нее злиться, когда она всего лишь проявляла доброту по отношению к родственнику своего возлюбленного? Голос в голове, что говорит ей: «А он сам-то что для тебя сделал, а, Джо?» – сменяется следующей мыслью, которая буквально сметает все остальное.

– Так ты знала и ничего мне не сказала? – кричит Джо, сама удивляясь собственному крику.

Она прокручивает в голове сцену с Джеймсом, словно эпизод из старинного кино: «Я это не к тому, что у меня кто-то появился».

Она ведь даже не спрашивала.

Люси краснеет, переминается с ноги на ногу, словно хочет найти точку опоры.

– Да, черт побери, многие об этом знали. Не только я.

На Джо волной накатывает чувство обиды и унижения, которое выплескивается обратно горячей яростью.

– Но ведь ты моя лучшая подруга! Почему ты мне не рассказала?

Люси протяжно выдыхает, так долго, что Джо кажется, она сейчас совсем сдуется, как воздушный шарик.

– Я хотела, Джо. Но как я могла? Мы не были… все уже было не так, как раньше… Я не была уверена, что ты мне поверишь.

– И выходит, вы с Джемаймой от души посмеялись над бедняжкой Джо! – выпаливает она.

Люси закрывает лицо руками.

– Нет, все было совсем не так, – шепчет она.

– А как же? Я старалась поступать по совести и с этим гнидой Джеймсом, и с его близкими, и с тобой… а теперь ты сидишь тут и пытаешься слепить из меня стерву?

– Нет! – кричит в ответ Люси почти так же громко. – Я ходила поговорить с этим говнюком.

– И хорошо поговорили? – язвит Джо.

– Ох, Джо, это было просто ужасно, – отвечает Люси, понизив голос. – Я ему пообещала, что если он сам все тебе не расскажет, то это сделаю я.

– Но он мне ничего не рассказал, Люси, – говорит Джо, подавляя всхлип, – и благодаря тебе я как последняя дура продолжала верить, что скоро, наверное, выйду замуж. Про детей что-то болтала… – Голос ее прерывается. – Как ты могла?

Люси вдруг вспыхивает как порох.

– Как я могла?! – набрасывается она на Джо. – Да, черт побери, мы ведь почти не виделись! Ты выкраивала для меня время, словно я была каким-то делом, за которое тебе не очень-то хотелось браться.

В голове Джо мелькает мысль: вот оно, еще немного, и… грянет буря.

– Раньше я говорила, что ты не была плохой подругой. Но я солгала. Ты была именно что дерьмовой подругой. Я так мечтала: вот вернусь, и у нас с тобой все будет хорошо. Я понимала, что все могло перемениться, я очень хорошо понимала это. Но у тебя-то в голове было только одно – шляться с ним по всяким злачным местам. Ты могла и меня пригласить с собой, но ты же знала, что я не могу себе этого позволить. И что ты тогда сделала, помнишь? Предложила, что сама за меня заплатишь. И каково, по-твоему, мне было это слышать? Дерьмово – вот каково! – Люси орет с такой яростью, что у нее трясется живот.

На мгновение Джо даже пугается за ребенка, и ей сразу становится стыдно. Джеймс постоянно твердил ей: «Только не приглашай Люси, твоя Люси в компанию не впишется», а ей всегда хотелось доказать ему, что он не прав. Но почему она воображала, что Люси нужны такие друзья, от которых сама Джо давно уже не получала весточки и которым было на нее, в сущности, плевать?

Сейчас ей так хочется извиниться перед Люси, но ей затыкает рот единственная мысль: «Ты знала, что Джеймс мне изменяет, и ничего мне не сказала».

Обе в ужасе смотрят друг на друга.

Люси проходит мимо нее к двери в комнату дяди Уилбура.

– Я больше не могу, – бормочет она. – Мне надо поспать. – Потом бормотание сменяется нормальной речью. Такое чувство, будто Люси каждое свое слово швыряет ей прямо в лицо. – Ты могла бы приехать домой. Ты могла приехать и встретиться со мной, но ты не приехала. Я твердила себе, что не должна на это роптать, ведь я-то сама уехала на целых четыре года. Но ты все же могла бы приехать, Джо. – В каждом ее слове слышится глубочайшее сожаление, а потом еще добавляется и горечь. – Но с чего это тебе вдруг захочется приезжать? У тебя здесь новые друзья, ты носишься с этой своей чертовой викарихой и с долбаным дядькой по имени Малкольм. Ну что ж, желаю тебе счастья, Джо!

И она с шумом захлопывает за собой дверь.

Джо непроизвольно делает шаг к закрытой двери, но ей кажется, что эта дверь сейчас неприступна, как Форт-Нокс[23]. Так же непроизвольно, трясущимися пальцами, она набирает сообщения чертовой викарихе и долбаному дядьке по имени Малкольм.

* * *

Уже через пять минут Джо выходит из квартиры, сначала в нерешительности постояв перед закрытой дверью в спальню дяди Уилбура. И в конце концов подсовывает под дверь записку: «Вышла в магазин прикупить еды». Ей хочется добавить еще пару примирительных слов, но ручка вдруг словно утрачивает дар речи.

Джо выходит на улицу, ощущая себя покидающим место преступления злодеем. Она поворачивает налево и быстрым шагом идет в сторону Хай-стрит.

* * *

Через десять минут у Эрика с Ферди все готово. Коробки соединены вместе, а посередине главной коробки торчит палка от метлы. На ней закреплен парус. В коробке сидит Ферди. На голове у него рогатый шлем, слегка, правда, великоватый. С плеч свисает, полностью его закрывая, коврик из овчины, закрепленный на груди ярко-желтым зажимом для бумаг.

– Готов? – спрашивает Эрик.

Ферди кивает, крепко сжимая в руке деревянный меч.

Эрик толкает «корабль» вперед по переулку прямо к витрине магазина Джо. Оба, и взрослый, и мальчишка, весело хихикают.

Они двигаются мимо виднеющегося за стеклом дубового прилавка.

– Где же она? – говорит Ферди. – Ее там нет.

Эрик прекращает толкать и выпрямляется.

В магазине темно.

– Ну где же она? – дрожащим от разочарования голосом повторяет вопрос Ферди.

Захныкать он не успевает: Эрик хватает его и спускает с «корабля» на «берег». Прижимает к бедру и показывает на витрину:

– Какая жалость, приятель. Думаю, ей срочно понадобилось куда-то отлучиться. Зато, видишь, там, на доске, твой рисунок с тюленем? На самое видное место повесила. Наверное, он ей очень понравился. Еще бы! – Эрик прижимает к себе Ферди еще крепче. – Ну что, отложим на другой раз. Ничего, корабль у нас крепкий, выдержит, – пытается утешить мальчика Эрик.

Ферди что-то бормочет себе под нос.

– Что ты сказал? – Эрик наклоняется к нему поближе.

– Это не тюлень, это саламандра.

– Ну конечно, приятель! – соглашается Эрик, а потом заговорщически шепчет: – Может, сплаваем в салон к твоему папе, напугаем его?

– Ага, – сразу оживляется Ферди. – Ноко.

Глава 33

Несколько советов от преподобной Руфи Гамильтон

– Ох, Джо… – Это вздыхает Руфь.

– Ох, Джоанна. – А это Малкольм.

Вот на это Джо и надеялась. Они сидят в кафе магазина деликатесов за столиком, установленным в эркере.

– Бедная Люси, – с чувством говорит преподобная Руфь.

– Да-да, разумеется, бедная, бедная Люси, – как эхо, вторит ей Малкольм.

«Что значит „бедная Люси“? – думает Джо. – А как же я? Вы ведь должны быть на моей стороне».

Кажется, Руфь читает ее мысли и своим плечом толкает в плечо Джо.

– Да-да, и бедная Джо тоже, – говорит она.

Как ищущему внимания избалованному ребенку, Джо кажется, будто ее коварно подловили.

– Она же должна была мне все рассказать, – только и может выдавить из себя Джо.

– Мне кажется, она старалась, – делает предположение Руфь.

– Она же как-никак пошла к этому мерзавцу Джеймсу, – вторит ей Малкольм, – а я нисколько не сомневаюсь в том, что для этого требуется много мужества.

Джо сдается.

– Так вы все-таки на ее стороне, я правильно понимаю? – спрашивает она, нервно смеясь.

– Не думаю, что дело тут в том, кто на чьей стороне, Джоанна, – ласково говорит Малкольм.

– А что бы вы сами сделали, оказавшись в ее положении? – вставляет Руфь.

– Санджив никогда Люси не изменял, – решительно заверяет их Джо.

– Но если бы изменил? – продолжает наступать Руфь.

– Ну, думаю, пошла бы и поговорила с ним…

– И если бы у него не хватило мужества признаться ей самому… – говорит Руфь и ждет от нее продолжения.

Рассказала бы Джо обо всем Люси? Наверное, да, рассказала бы. Надеется, что так бы и сделала. Но поверила бы ей Люси, и если бы поверила, разве это не разрушило бы их дружбы?

– О господи, я неправильно все поняла, – стонет Джо, переводя взгляд то на Руфь, то на Малкольма. – Просто зациклилась на мысли о том, что они вдвоем, Люси и Джемайма, перемывали мне косточки. Представить это для меня было невыносимо.

Сейчас она уже понимает, что оправдывается.

– О, только не надо преувеличивать, – пытается успокоить ее Руфь. – Вас просто укусило известное зеленоглазое чудовище[24].

– А мне-то казалось, что я переросла эти глупости, – отвечает Джо.

Руфь громко хохочет:

– Ей казалось! – Глядя на Малкольма, она кивает на Джо, и тот тоже смеется.

И снова перед внутренним взором Джо предстает картина: Люси, Уилбур, Джемайма и Финн стоят перед ней, плотно сжав губы, сложив на груди руки, и неодобрительно, имея в виду Джеймса, покачивают головами. И сразу же в голову ей приходит ясная мысль: «Я никогда не вернусь к этому человеку». Снова вспоминаются слова Малкольма: «Джоанна… другом вашим он не был никогда».

– Ну хорошо, – решительно говорит Джо, поворачиваясь к друзьям, – скажите, что надо делать.

– Для начала, думаю, – говорит Руфь, – надо посмотреть на ситуацию с точки зрения Люси. Вы ревнуете. А что, по-вашему, чувствует она?

– Точь-в-точь о чем думал и я, – подхватывает Малкольм. – Мне кажется, если вы станете все свое время тратить на друзей Джеймса, она будет ревновать… – И затем добавляет как бы между прочим: – Хотя, если честно, я с трудом могу назвать их друзьями, лучше назовем их, скажем, прихлеба…

– О нет, не надо, прошу вас, Малкольм, – улыбаясь, говорит Руфь. – Но вы правы… именно они, Джо, отобрали вас у Люси. А потом вас отобрал у нее Лондон. А теперь она боится, что вы останетесь здесь, что вас заберем у нее мы.

– Вероятно, она понимала, что не вправе поднимать из-за этого шум, поскольку и сама в свое время надолго уехала с мужем за границу, – проницательно добавляет Малкольм.

– Но я же собираюсь вернуться домой, – удивленно говорит Джо.

– Правда? – спрашивает Малкольм, и Джо отчетливо слышит в его голосе нотку сожаления.

– Ну, рано или поздно, – отвечает она, припомнив то время, когда ей казалось, что ее будущее может быть связано с магазином дяди Уилбура. Тогда еще были сомнения, а сейчас? Сейчас она поняла, что ее дом не в Лондоне.

– А Люси об этом знает? – задает Руфь простой вопрос.

– Ох, – протяжно выдыхает Джо, почти так же, как выдохнула и Люси, когда они разговаривали в квартире дяди Уилбура.

Теперь она понимает, почему Люси не ответила на ее письмо, где Джо рассказывала про Руфь, Малкольма и магазин. А также смысл ее язвительного замечания по поводу ее друзей.

– Ой! – вдруг восклицает Джо. – Мне же надо срочно к ней возвращаться.

– Погодите. – Руфь протягивает к ней руку. – Перед уходом я бы хотела вам кое-что сказать.

Джо заглядывает ей в глаза, которые сейчас смотрят серьезно, без малейшей тени игривости. Неужели сейчас они узнают тайну Беглянки-викария?

– Моя лучшая подруга Джулия умерла, когда нам обеим было едва за сорок. У нее обнаружился рак груди.

Джо с Малкольмом невольно подвигаются к Руфи поближе.

Джо ожидала совсем не этого.

– Для ее мужа и родственников, разумеется, это был тяжелый удар, но мало кто понимал, что чувствовала тогда я, ее лучшая подруга. Думаю, мы не вполне понимаем, что значит для нас такая дружба. В общественном сознании нет места для оправдания глубокой скорби в связи с потерей близкого друга. – Глядя на Джо, она печально улыбается. – Прошло уже больше пятнадцати лет со дня смерти Джулии, но я почти каждый день вспоминаю ее. И частенько думаю, что мы тратим слишком много времени на то, чтобы найти своего «единственного», и совсем забываем, что любовью на всю жизнь может стать именно лучший друг. Именно лучший друг несет нам душевный покой и радость – это непреложная истина. – Руфь улыбается несколько загадочной улыбкой. – Иногда мне приходит в голову мысль, что по всей земле существует множество этих непризнанных историй любви, которые делают наш мир лучше. Лично я думаю, что именно в них заключается одна из самых сокровенных тайн человечества. – Руфь снова смотрит на Джо. – Вам обязательно нужно наладить отношения с Люси.

Джо молчит. Слова сейчас были бы лишними.

Все трое сидят совсем тесно, почти касаясь друг друга, и Джо вспоминает, как они сидели в пабе. Тогда в первый раз они затронули тему бегства Руфи. Джо не считает, что от этого будет толк, но ей очень хочется разобраться в том, что беспокоит Беглянку-викария.

– Вы ни в коем случае не должны отрекаться от своей подруги, – призывает Джо Малкольм.

Женщина вспоминает, как он дал ей полезный совет, обмолвившись при этом: «Ни о чем я не жалею больше, чем об этом». Она понимает, как много еще не знает о жизни своих друзей, как много ей еще предстоит узнать, остается только надеяться, что у нее будет на это время. Джо чувствует, что момент, когда нужно будет принимать решение о своем будущем, уже не за горами.

Перед тем как распрощаться, они окончательно договариваются в пятницу собраться на ужин у Джо. Видно, что Малкольму уже не терпится поделиться с друзьями мыслями на тему того, о чем могли бы поговорить друг с другом Джордж Элиот и личный ортопед Авраама Линкольна Иссахар. Интересно, даст ли им грядущая встреча представление о прошлой жизни Малкольма и о его утратах? Ведь образы Уильяма Фойла и Джона Лобба недвусмысленно указали Джо, насколько в нашей жизни важны друзья. И с этой мыслью она спешит поскорее вернуться домой, где ее ждет Люси.

По дороге из магазина (с целой сумкой всяких деликатесов, которые, она очень надеется, Люси понравятся) Джо размышляет о том, почему ни она сама, ни Руфь не оценили наряд Малкольма. На этот раз он щеголял в трикотажной безрукавке великолепного мандаринового оттенка с зелененькими кисточками понизу.

Слишком заняты были распутыванием проблем Джо?

Или слишком уж удивились?

Или, быть может, просто стали привыкать к переменам в образе Малкольма.

* * *

На этот раз плотно закрытая дверь не останавливает Джо. Она негромко стучит, потом протискивается в спальню дяди Уилбура, ногой придерживая дверь, поскольку обе руки ее заняты чашками с горячим шоколадом – любимым напитком Люси.

Люси полулежит на кровати и смотрит в экран мобильника.

– Не беспокойся, – говорит она, – я уеду пораньше. Не хочу тебе мешать.

Не обращая на ее слова внимания, Джо ставит одну чашку на прикроватную тумбочку.

– Подвинься, – говорит она и садится на кровать с другой стороны. – Я принесла тебе горячего шоколада.

Люси нехотя берет свою чашку.

Не дожидаясь, когда Люси заговорит, и боясь потерять присутствие духа, Джо начинает разговор первой:

– Люси, ты моя лучшая подруга. Всегда ею была и всегда будешь. – Голос ее дрожит, но она продолжает: – Дело в том, что лучшая подруга всегда только одна. Думаю, название говорит само за себя, но ведь и вправду мы с тобой навек крепко связаны: я принадлежу тебе, а ты мне. Один человек сегодня сказал мне, что радость иметь лучшего друга всегда была сокровеннейшей тайной человечества. – И Джо повторяет слова преподобной Руфи. Что по всей земле существует множество этих непризнанных историй любви, которые делают наш мир лучше.

Джо проговаривает все это, не глядя на свою лучшую подругу. И слышит лишь, как Люси отставляет в сторону свою чашку горячего шоколада.

– И мне нужно еще кое-что тебе сказать. – Джо судорожно делает вдох. – Незадолго до того, как Джеймс меня бросил, я думала, что беременна.

Джо чувствует, как тело сидящей рядом подруги напряженно застывает. Она все еще никак не может заставить себя посмотреть на Люси и говорит, словно обращаясь к противоположной стене, где висит акварель, на которой изображен горный пейзаж с озером Алсуотер[25]:

– У меня была задержка всего на неделю, и через десять дней я сделала тест. Я была… это было… – Джо не в силах закончить, она думает: если сейчас дать волю слезам, то их поток унесет ее отсюда. – А через три дня у меня начались месячные, и… в общем… такие дела. – Джо чувствует, как Люси берет ее за руку. – Это какая-то ошибка, сказала я себе, возможно, я что-то не так поняла и на самом деле никакой беременности не было. – Она крепко держит руку своей лучшей подруги, остро ощущает ее тепло и старается ни о чем другом больше не думать. – Но я была беременна, Люси, и когда… в общем, после того, как это случилось, я не могла ни о чем больше думать, только о ребенке. Мне отчаянно хотелось стать матерью, и это желание срослось со мной, стало от меня неотделимым. Я думала поговорить с Джеймсом, но не смогла.

– Ох, Джо…

– Мне позарез нужно было знать. Но я боялась ему об этом сказать. Не была уверена, что это его обрадует. – Она наконец заглядывает в глаза Люси. – Мне кажется, я уже тогда понимала, что он вряд ли обрадуется. Но я сказала себе: когда-нибудь все изменится, и он будет рад, что у него есть ребенок. Когда придет время. – Джо криво улыбается, губы ее дрожат. – Поэтому и твердила себе, что беременна я не была, что это совсем не считается, что все это чепуха. А раз чепуха, то и шум поднимать нечего.

Ну, сейчас грянет буря, думает Джо, а затем понимает, что буря-то – вот она. Женщина склоняется над своим животом, в котором было это обещание ребенка, и, сидя на кровати, всем телом начинает раскачиваться. Слезы уже бегут не на шутку, из груди рвется рыдание, приступы его входят в унисон с приступами пульсирующей в ней мучительной боли. Тогда Люси не выдерживает и обнимает ее, крепко-крепко. Как бы делит ее страдание на двоих, и Джо чувствует исходящее от подруги тепло, которое дает ей ощущение уюта; так они и сидят, тихонько раскачиваясь, и это синхронное движение постепенно ее успокаивает, хотя из глаз Джо продолжают течь слезы.

Глава 34

Минди из Хот-Спрингс

Они снова в гостиной дяди Уилбура. Люси сидит в дядином кресле, а Джо – на полу, прислонившись к креслу спиной. На кофейном столике лежат остатки их импровизированной вечеринки.

– Ты на Рождество приедешь домой? – спрашивает Люси.

– Конечно приеду. Ты же знаешь, Люси, что я всегда приезжаю домой. Я вообще никогда и не собиралась оставаться в Лондоне. – Джо говорит это серьезно и искренне, хотя дается ей это не так-то просто, и она это понимает. – А когда в феврале ты родишь… – Джо разворачивается и снизу вверх смотрит на свою лучшую подругу. – Помнишь, я говорила, что буду лучшей тетушкой Джо, которую только мог бы пожелать твой малыш? Я не шутила.

– Но будет ли это… ну, не знаю, Джо… для тебя самой это будет нормально?

Джо вспоминает, о чем они говорили, когда сидели на кровати, обнявшись, сунув ноги под пуховое одеяло с тюльпанами.

– Конечно. Твоего ребенка еще будет тошнить от моего вида.

Говоря это, Джо знает, что она обязательно выполнит свое обещание, иначе и быть не может, но мысли о своей собственной дальнейшей жизни не оставляют ее. Кем она станет еще, помимо доброй тетушки Джо? Снова работать в банке она уже не захочет, в этом нет никаких сомнений. Джо опять вспоминает Эрика-викинга, называющего ее любительницей канцелярщины. Что же будет с ней дальше?

Словно читая ее мысли (а как же иначе, радостно думает Джо, лучшие подруги частенько читают мысли друг друга), Люси заглядывает ей в глаза:

– А как там у тебя с Эриком – ты много о нем писала в своих письмах. Я так и не успела увидеть этого викинга.

Джо собирается было пуститься в объяснения, сообщить, что у Эрика есть девушка, рассказать, кто такая Клэр, обладательница карамельно-ирисковых волос. Но потом до нее доходит, что стоит только упомянуть про предложение Эрика встретиться вчетвером, это обязательно потащит за собой Финна, а влезать во все эти дебри ей ой как не хочется.

– Да нет, – отвечает она, – он романтических чувств ко мне не питает. Мы с ним всего лишь друзья. Да у нас так и так ничего не выйдет. Он для меня слишком молод.

– Ты опять? Да при чем здесь возраст? Вечно ты тянешь одну и ту же песенку.

– Ну, Джеймс…

– Не все такие, как этот твой Джеймс. Слава богу.

Джо перебирает в уме все, что она утаивала от Люси. Ага, кое-что еще осталось, вероятно последнее, о чем надо ей рассказать.

– Послушай, когда я стала Джеймса подозревать, то и в мобильник к нему заглянула, и еще кое-куда, а заодно проверила социальные сети. Господи, как мне стало тошно от его ехидных и тупых комментариев по всякому поводу, а главное, от его совершенно паскудного интереса к соцсетям молоденьких девушек.

– Насколько молоденьких? – интересуется Люси.

– Ну, лет двадцати… нет, так-то ничего страшного, только… понимаешь, явно намного моложе меня.

– Ничего себе «ничего страшного»! – морщится Люси. – Ты знаешь, Джемайма говорит, что он уже лысеет, – злорадно говорит она. – На макушке уже череп просматривается.

Джо не может удержаться от улыбки.

– Ну и что еще интересного ты там нашла? – продолжает спрашивать Люси.

– Его «Инстаграм», – говорит Джо, а саму в дрожь и липкий пот бросает, как и в тот раз, когда она просматривала всех подписчиков Джеймса женского пола.

– Что там? Что-то неприличное? – спрашивает Люси, как Джо кажется, с некоторой надеждой.

– Да нет, не очень. Среди женщин-фолловеров были эксперты в области финансов или что-то в этом роде. Все сплошь блондинки, и всем около двадцати. И из любых точек мира. И имена у всех типа Брэнди. А среди них была одна, на которую он точно запал, ее звали Минди из Хот-Спрингс, штат Арканзас. И вот они то и дело выкладывали друг другу всякие пошлости. Нам с тобой было бы над чем посмеяться. – Хотя в тот момент Джо явно было не до смеха.

– Например? – спрашивает Люси, явно заинтригованная.

– О, что-нибудь типа «Brand Me жжот. Так банку и передай». И еще до черта всякой чепухи, из которой становится ясно одно: любят они только сами себя.

– Фу, что за бредятина! – насмешливо фыркает Люси. – И Джеймс тащился от этой чуши? – Впрочем, по голосу слышно, что ее это не удивляет.

– Похоже на то. А еще эти девицы выкладывали свои фотки. Ну, знаешь, с надутыми губками и глубоким декольте. Сидит на столе, откинувшись назад. А он от этого и вправду просто тащился. Судя по его комментариям.

– И что за комментарии?

– Ну, что-то типа «какая красотка», «я от тебя без ума», «не могу перестать думать о тебе»…

– А почему, черт побери, ты ему об этом ничего не сказала?

– Подумала, зря я все это смотрела. Зачем поднимать шум? Ведь это всего лишь «Инстаграм».

– Вот ведь лысый козел! – кричит Люси. – А почему мне ничего не сказала?

– Думаешь, это так легко? Куда легче сделать вид, что тут ничего такого нет. Не воспринимать все это всерьез… – Помолчав, Джо добавляет: – Ведь стоит только кому рассказать, это сразу станет реальностью.

– Да, понимаю.

– Тем более я знала, что он сразу поднимет меня на смех и я буду чувствовать себя полной дурой.

– Ох, Джо, – едва слышно шепчет Люси.

Джо устраивается поудобнее на своей подушке. Руками обхватывает колени.

– Я тогда подумала, что эти девицы мне не чета. Они молодые, а я для него старая. И совсем скоро его потеряю.

Джо чувствует, как ей на плечо ложится рука лучшей подруги.

– Господи, да ты достойна гораздо большего, ты хоть сама это понимаешь?

Джо вспоминает историю, которую рассказал Малкольм, – про лисицу на кладбище. И в голову сами собой приходят слова: «Ты – Джо Сорсби, и одного этого должно быть достаточно».

– Да, – уверенно отвечает она. – Теперь я и сама так считаю.

* * *

Через час за чашечкой кофе (для Люси – чая с мятой) Люси достает мобильник:

– Посмотрю, чем там занят мой любезный супруг.

Джо живо поворачивается к ней. С чего это вдруг ей стало тревожно? Она же знает Санджива.

Люси несколько секунд молчит, потом смеется.

– Что такое?

– Думаю, все нормально. Друзья, футбол, кошки с их глупостями и ни с того ни с сего интерес к огороду и птичкам – кто бы мог подумать? Ты только посмотри вот на это.

Она поворачивает мобильник экраном к Джо. Санджив, похоже, просматривает посты на тему того, как украсить детскую комнату.

Джо облегченно вздыхает.

Люси заглядывает ей в глаза:

– Ты ведь не очень встревожилась, правда?

– Нет, конечно же нет. Но представь: кажется, знаешь человека как облупленного – и вдруг видишь, что ты его совершенно не знаешь, – есть от чего встревожиться, не так ли? Что ты впустую потратила шесть лет на совершенного идиота. Идиота-манипулятора, – добавляет Джо специально для Люси.

Люси несколько секунд молчит, что на нее не похоже.

– Послушай, Джо, – вдруг говорит она, – я знаю, что не очень любила этого человека, но в ваших отношениях ведь было много хорошего. Я это понимаю. Когда вы с ним познакомились, черт возьми, вы оба прям светились от счастья. Я даже немного завидовала. Такой «химии» я никогда в жизни не видела. Думаю, вы должны были встретиться и должны были довести дело до конца.

Джо потрясена. Она понимает, чего Люси стоило сказать ей такое. Джо поворачивается к подруге.

– А ты веришь в такое влечение, которое длится вечно? – спрашивает она.

– Ты имеешь в виду любовь?

– Нет, я не об этом думаю. Наверное, я имею в виду то чувство, когда тебя к нему прямо как магнитом тянет, словно между вами есть какая-то сильная внутренняя связь.

В голове Джо мелькает образ ладони Эрика-викинга, разглаживающей лист бумаги со словами «Дорогая Люси».

– Да, конечно, – коротко отвечает ее подруга. – Я знаю, что мой муж, например, пукает, а когда сидит за рулем, ест много сладостей, а сам думает, что мне об этом ничего не известно. Но все равно, каждый раз, когда он открывает дверь…

– Но откуда ты знаешь, что это навсегда? – гнет свое Джо.

– Ну, – улыбается Люси, – мне кажется, это как с Богом, рационально тут ничего не объяснишь. Либо ты веришь в Него, либо нет.

Глава 35

Ужин у серой мышки Джо

Прежде всего в глаза Джо бросается галстук Малкольма с узором из кругов психоделических цветов. Фиолетовые, лимонно-зеленые и оранжевые пятна на фоне серого костюмного пейзажа (за исключением ботинок из бирюзовой замши).

– Какой вы сегодня нарядный, – говорит Джо, принимая его пальто.

Малкольм нервно поправляет галстук.

Джо думает, что Люси была права. Утром перед прощанием Джо рассказала ей про Малкольма. Люси задала несколько уточняющих вопросов насчет его предпочтений в одежде.

– Это же все винтажные вещи, – сделала вывод она. – Шестидесятые–семидесятые годы. Нет, здесь кроется нечто большее, чем просто желание мужчины добавить в свой гардероб чуть больше цвета.

– Клевый прикид, детка! – восклицает Беглянка-викарий, тепло обнимая этого высокого, угловатого и неловкого человека.

Потом поворачивается к Джо и то же самое проделывает с ней, накрывая подругу волной аромата кашемира с гарденией.

– Прекрасное платье, – одобрительно прибавляет она.

Джо снова сменила джинсовый комбинезон на изумрудно-зеленое облегающее платье.

Наконец Руфь покончила с обниманиями, Малкольм перестал краснеть, и разговор сразу переходит на Люси.

– Ну что? – спрашивает Руфь.

– Все хорошо, во всем разобрались, – заверяет их Джо.

Ей бы хотелось на этом поставить точку. Здесь многое совсем из другой эпохи, другой жизни. Лондонские друзья одобрительно кивают, но вопросов больше не задают.

Они устраиваются в гостиной дяди Уилбура, у всех в руке по бокалу шампанского. Джо очень хочется, чтобы вечер остался у всех в памяти, поэтому она позаботилась о хорошем вине, блюдах, готовить которые она умеет, о рождественских салфетках и свечах – словом, чтобы стол дяди Уилбура был накрыт как следует. Теперь, когда все собрались, Джо становится жарко, она вся раскраснелась, но, главное, у нее все готово.

Руфь рассказывает друзьям про визит агента по недвижимости. Похоже, что срок аренды ее маленькой квартирки-студии подходит к концу.

– Ну что ж, – задумчиво говорит она, – наверное, пришло время двигаться дальше.

– Нет! – восклицает Джо, сама удивляясь своей горячности.

Малкольм тоже расстроен, он наклоняется к Руфи.

Руфь переводит взгляд то на одного, то на другую.

– Все равно пришлось бы когда-нибудь уезжать, – вздыхает она. – Вы ведь тоже, Джо, не будете торчать здесь вечно, правда?

В глубине души Джо понимает, что викарий права, но ответить ей не успевает.

– А как же я? – говорит Малкольм. – Я тоже должен двигаться дальше?

Все трое переглядываются: их непринужденное товарищество, кажется, дает первые, едва заметные трещинки. Да, в мире нет ничего вечного. Сквозь окно Джо всматривается в темноту, нависшую там, куда не достают огни фонарей, и предчувствует угрозу новой утраты.

Первым берет себя в руки Малкольм:

– Друзья, не рановато ли мы с вами забегаем вперед? Мы в этой прекрасной комнате… здесь и сейчас… должен сказать, Джоанна, что я в жизни не сиживал в таком уютном кресле… – (Джо усадила его в кресло дяди Уилбура поближе к камину.) – А мой нос чует, что из кухни тянет восхитительными запахами. И мы трое снова вместе. – Он поворачивается к Руфи. – Возможно, судьба не дала мне той веры, какая есть у вас, преподобная Руфь, но разве не ваш Бог велит нам быть благодарными за эти столь многочисленные дары?

– Да, Малкольм, вы совершенно правы. А еще Господь с удовольствием дал бы мне пинка под зад за мою глупую бестактность.

Они откидываются на спинки своих кресел, попивают вино, но Джо понимает: что-то все-таки переменилось. Она вспоминает о маме, которая все еще верит, что дяде Уилбуру скоро станет лучше. Разве это так уж неправильно, если нам хочется оставить все как есть?

Нет, надо принять твердое решение насчет своего будущего. Джо вполне уверена в том, что знает, где она будет жить, но вот чем она будет заниматься в жизни (или кем станет помимо «тетушки Джо»), у нее еще нет ни малейшего представления. Что ж, пока можно радоваться жизни, готовиться к Рождеству (до него осталось всего две недели), а все остальное выкинуть из головы. Джо уже готова поделиться своими мыслями с Руфью и Малкольмом, как вдруг Малкольм ставит свой бокал на стол.

– Должен сказать, я с таким нетерпением ждал этого вечера, – говорит он и, повернувшись к Джо, добавляет: – Но самое главное, слава богу, что вы помирились с бедной Люси.

– Да, с бедной, бедной Люси, – эхом вторит ему Руфь.

Джо смотрит на нее в замешательстве, Руфь ей подмигивает, и Джо сразу вспоминает, как та подмигнула ей в первую встречу после слов: «И никто сегодня больше не верит в Бога». Кажется, это было так давно.

– Ну, хватит уже о бедной Люси. – Джо делает ударение на слове «бедной». – Так на чем мы остановились, Малкольм?

– Да-да, за ужином я хотел рассказать вам о Джордж Элиот и Иссахаре. Мне кажется, если бы я взял этих двоих как образец для подражания, я бы стал совсем другим человеком. Боже мой, когда я думаю о смелости Джордж Элиот и, мм… – он поднимает обе руки вверх, – черт побери, об Иссахаре… честное слово, эта парочка способна была бы сделать из меня настоящего храбреца.

– Сгораю от нетерпения, – улыбается Руфь, любуясь его галстуком.

Больше ни Руфь, ни Малкольм сказать ничего не успели.

– Я все поняла! – восклицает, хлопнув в ладоши, Джо; одна мысль как молния блеснула у нее в голове.

Руфь с Малкольмом вздрагивают. Викарий даже расплескала немного вина из бокала. Оба с изумлением смотрят на Джо.

А в голове у нее все сразу встало на свои места, – возможно, сыграло свою роль упоминание Люси.

– Позвольте, Малкольм, я задам вам один вопрос?

Сразу насторожившись, он кивает.

– Вы, случайно, не были в молодости хиппи?

Теперь Джо совершенно ясно: этот человек в сером костюме страстно тоскует по далекой эпохе психоделики. Всего за несколько недель прямо у них на глазах Малкольм преобразился в настоящего хиппи. Поначалу это были робкие намеки, но теперь его предпочтения в одежде заявляют о себе совсем откровенно.

– Ага! – восклицает и Руфь; видно, что она согласна с Джо. – Клевый прикид, детка, – повторяет она свой комплимент.

Малкольм опускает голову и мотает ею.

– Нет, – говорит он и повторяет еще раз, только более протяжно: – О-о не-ет.

Джо с Руфью обмениваются озабоченными взглядами.

Тогда Джо заходит с другой стороны: она инстинктивно чует, что нащупала верную тропку.

– Ладно, – говорит она уже не столь живо, но тем не менее так же уверенно. – Но вам когда-нибудь хотелось стать хиппи?

К их полному ужасу, Малкольм Басвелл кладет голову на руки и издает протяжный, гортанный стон. Несколько секунд он остается в этом положении, а потом откуда-то из самой глубины его существа поднимается и сотрясает все его тело волна рыданий. А за ней еще одна волна. И еще. Джо с болью вспоминает, как еще недавно рыдала на плече у Люси, сидя на кровати дяди Уилбура. И так же, как и Люси, наклоняется к Малкольму и обнимает его; ее руки при этом смыкаются с руками Руфи, которая одновременно с ней обнимает его с другой стороны.

– Простите меня, Малкольм, мне так жаль, – говорит Джо почти умоляющим голосом, хотя сама не очень-то понимает, в чем ее вина.

Проходит какое-то время, и рыдания Малкольма смолкают, Руфь дает ему один бумажный платок за другим, Джо сидит на подлокотнике его кресла и гладит Малкольма по спине. Наконец он более или менее успокаивается и начинает сам просить у обеих прощения.

– Сам не знаю, как это вдруг получилось… Испортил такой прекрасный вечер… Сентиментальный старый дурак…

– Ну, хватит об этом, Малкольм Басвелл, – приводит его в чувство преподобная Руфь. – Вы ведь сейчас среди друзей. И теперь, полагаю, хотите нам кое-что рассказать.

Малкольм поворачивается к ней, и оба молча обмениваются взглядами. Точь-в-точь как и тогда, на Хайгейтском кладбище. Джо приходит в голову, что Руфь давно ждала этого момента. Эта добрейшая проповедница знает, что у Малкольма есть о чем им рассказать и когда-нибудь ему обязательно захочется это сделать.

– Вы совершенно…

Джо ждет, что он скажет «правы», но Малкольм явно не способен сейчас произнести даже это простейшее слово; как бы ни хотелось ему с ними чем-то поделиться, сейчас он просто не в состоянии. Малкольм умолкает и просто сидит, свесив голову.

Джо неожиданно вспоминает про ужин: он как раз должен быть готов, и в голову ей приходит одна мысль.

– Малкольм, – говорит она, снова начиная потирать ему спину. – Мне ужасно неловко… но вы не против, если расскажете нам все уже после того, как мы поедим? Мне кажется, там все уже готово, а я так не люблю выбрасывать пригоревшую еду.

Прием срабатывает.

Малкольм живо поднимает голову:

– Конечно-конечно, Джоанна. – Он расправляет плечи, и вот перед ними снова сидит прежний, внимательный и деликатный Малкольм. – Вы ведь так старались…

Руфь ловит взгляд Джо и понимающе ей кивает.

– А за ужином, – продолжает Джо, – вы сможете рассказать нам с Руфью про Джордж Элиот и Иссахара.

Джо приходит в голову еще одна мысль: пересказывая историю этих людей, Малкольм будет как бы шагать бок о бок со своими призраками, и те помогут ему снова обрести присутствие духа, чтобы поведать друзьям и свою историю.

Малкольм сразу выпрямляется в кресле.

– Разумеется, я это сделаю, Джоанна, – отвечает он.

И Джо теперь кажется, что в голосе его слышится глубокое облегчение.

Она передает Малкольму бутылку красного вина и просит ее откупорить и разлить вино по стоящим на столе бокалам, а сама отправляется на кухню. Преподобная Руфь шагает за ней по пятам.

Оказавшись на кухне, женщины снова молча обмениваются взглядами. Джо открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает.

– Прекрасная мысль… снова свести его со своими призраками, – говорит Руфь, склонив голову набок.

Джо улыбается ей в ответ и вспоминает, что накануне вечером Люси во время разговора кое в чем ей призналась. Выходит, не только Джо многое перенимает у своей лучшей подруги; сама Люси тоже кое-что у нее заимствует. Тогда Люси сказала ей следующее: «Если я чувствую, что не могу решить какую-то проблему, и вообще в голову не приходит ничего путного, я всегда думаю: а что бы на моем месте сделала Джо?»

– Запахи и вправду соблазнительные, – бросает замечание Руфь.

Джо достает из небольшой духовки керамическую кастрюлю. Снимает крышку и с волнением заглядывает в нее. Кажется, все нормально. Она приготовила свое старое любимое блюдо: зажаренное на медленном огне мясо молодого барашка с имбирем и абрикосом, а также с кое-какими овощами. Она ставит в духовку тарелки, а с ними и блюдо с питой.

– Осталось только подогреть вот это, – говорит она и смотрит на Руфь. – Да, кстати, как прошла служба?

– Чудесно. Думаю, вам бы понравилась проповедь преподобного Абэйомранкоджа. Она, кстати, была посвящена фиолетовому цвету, – добавляет Руфь, глядя на собеседницу широко раскрытыми глазами.

И тогда Джо решается ей признаться:

– Вообще-то, я была на службе.

– Правда?! А я вас там не видела.

– Просто я немного опоздала, служба уже началась, и я не зашла – не хотелось мешать.

– Ох, Джо, это вы зря, надо было обязательно зайти.

– Я смотрела и слушала все с улицы. Звучало просто прекрасно, в окнах мерцали огни свечей, потрясающее зрелище.

– Я поставила свечку за вашего покупателя, у которого умирает жена, – сообщает ей Руфь. – А еще за вашего дядю.

– Спасибо.

Джо в Бога не верит, но считает, что большого вреда не будет, если иметь преподобную Руфь Гамильтон на своей стороне.

Глава 36

Джордж Элиот и Иссахар Захария

Малкольм откладывает нож с вилкой в сторону и с довольным вздохом откидывается в кресле назад. Джо и Руфь с нетерпением ждут, когда он начнет свой рассказ.

– Если говорить о Джордж Элиот, то, как мне кажется, нужно начать с самого начала. Она родилась в обеспеченной, но отнюдь не богатой семье. Думаю, детство у нее было не очень веселое. – Он задумчиво склоняет голову. – В возрасте пяти лет ее отдали в школу-пансион. Мать ее была женщиной надменной, к дочери равнодушной и умерла довольно молодой. Я полагаю, что Джордж Элиот именно тогда страстно потянулась к отцу; она жаждала увидеть в нем, как она себе это представляла, доброго и любящего родителя, в котором так сильно нуждалась. – Малкольм делает паузу. – Но, увы, ни доброты, ни любви от него она не дождалась. И мне кажется, остальные члены семьи оказались не лучше.

– И в чем это, интересно, выражалось? – спрашивает Джо, отодвигая пустую тарелку. Она тянется за своим бокалом вина.

– Например, в их отношении к ее предпочтениям в жизни.

– А-а, к тому, что она жила с женатым мужчиной, – вспоминает Джо.

– Да, а также к ее сомнениям относительно существования Бога. – Малкольм, с улыбкой глядя на преподобную Руфь, поднимает бокал в ироничном салюте. – Кроме того, и к ее отказу вернуться в фамильный дом после смерти отца. А также к ее нежеланию жить, как положено добропорядочной старой деве, – ухаживать за остальными членами семьи, то есть быть для всех них бесплатной прислугой.

– Типа девочки на побегушках, – усмехаясь, говорит Руфь, глядя в пространство сверкающими глазами.

Она сидит, подпирая подбородок ладонью, а локоть поставив на стол, лицо у нее пылает.

– Точно так, – с благодарностью глядя на нее, отзывается Малкольм. – В отношениях с мужчинами Джордж Элиот также смолоду проявляла худший из всех возможных вкус. У нее было несколько унизительных, бестолковых и страстных увлечений – преимущественно с мужчинами старше ее и частенько женатыми. Полагаю, она подсознательно искала такого человека, который мог бы заменить ей и мать, и отца… о, когда я думаю об этом бедном ребенке, которого в пятилетнем возрасте услали далеко от дома… – Малкольм горестно качает головой (Джо обращает внимание на то, что Руфь не отрываясь смотрит на его галстук). – Неудивительно, что она всегда искала себе защитника, учителя и наставника, а также – и это в первую очередь – безоговорочную любовь.

– И она нашла ее? – с мечтательной грустью спрашивает Джо.

– Вне всякого сомнения – несколько позже в своей жизни, это так, но с Джорджем Льюисом они были очень счастливы. Это была, несомненно, встреча двух любящих сердец, а также и двух глубоких умов. И Джордж всячески оберегал ее, дарил ей возможность свободно мыслить и уверенно творить. Она всегда была храброй женщиной, но я считаю, что он сделал ее еще храбрее и тем самым помог ей раскрыть свой талант.

– Итак, – заканчивает он, – перед вами Джордж Элиот: женщина с детской травмой, со сложным характером и поразительным талантом, а также – о боже мой – какая смелая, мужественная личность, которая сражалась и со своими демонами, и с окружающим ее обществом ради того, чтобы жить так, как она считает нужным.

– Женщина, которая до сих пор способна пробуждать смелость и в других людях, – вставляет Руфь, одарив Малкольма долгим взглядом.

– Хм, – отвечает он, так же неотрывно глядя на нее. – Я дойду до этого, преподобная Руфь, – продолжает он, – но сначала – Иссахар.

– Ах да, – откликается Руфь и слегка выпрямляет спину, – личный ортопед Авраама Линкольна. Я хочу знать про него все.

– О нет, – задумчиво улыбается Малкольм, – не только личный ортопед, но еще и тайный агент.

– Что?! – вскрикивает Руфь.

– Вот об этом, пожалуйста, подробнее, – настаивает Джо.

Малкольм наливает всем еще вина.

– Родился Иссахар в графстве Кент, – начинает он. – На шесть лет позже Джордж Элиот.

Джо с Руфью усаживаются поудобнее и внимательно слушают.

– Отец его был польским евреем, неподалеку от портовых доков у него был свой магазин, но потом, когда Иссахару было уже семь лет, семья эмигрировала в Америку. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, он дал в газете объявление, в котором представил себя «ортопедом». Не думаю, что этому искусству он много учился, но это его не остановило. К ортопедии профессиональные врачи того времени относились свысока, но Иссахар усмотрел в этом занятии большие возможности. Люди практически целый день проводят на ногах, а частенько еще и в не очень удобной обуви…

– Ну да, не все могут позволить себе покупать обувь у Джона Лобба, – вставляет Джо.

– Да, это так, – соглашается с ней Малкольм. – В те времена некачественная обувь превращала жизнь людей в сплошные мучения. И уже через два месяца после того, как он начал трудиться ортопедом, Иссахар стал приставлять к своему имени слово «доктор».

– Осталось только вскоре попросить у Берти королевский патент, – шутит Руфь.

– Преподобная Руфь, вы не так уж далеки от истины. Действительно, в своей «операционной» он повесил аттестационное свидетельство, выданное ему личным врачом королевы Виктории, где, в частности, говорилось, какой доктор Иссахар превосходный малый. Фальшивое, разумеется. Вот так складывалась его жизнь. Он переезжал с места на место, и в каждом новом городе отзывы о его искусстве становились все лучше. Более того, он также опубликовал книгу, содержание которой без зазрения совести скопировал у другого специалиста.

– Неужели никто не схватил его за руку? – интересуется Джо.

– В общем-то нет. Как оказалось, Иссахар и в самом деле был неплохим специалистом в своей области. Так что некоторые отзывы о нем были правдивы. И подобно Джону Лоббу, он никогда не боялся просить об этом. К тому же он определенно обладал даром красноречия. Словом, человек яркий и умеющий, как говорится, себя подать.

– А как он познакомился с Линкольном? – спрашивает Руфь.

– О, с помощью кое-каких политиков, которые дали ему рекомендации. Я полагаю, он просто оказался в нужном месте в нужное время. У Авраама были большие ноги, он носил обувь четырнадцатого размера[26] и ужасно страдал от мозолей. И можно с уверенностью сказать, что Иссахар действительно облегчал его мучения. Кроме того, Линкольн обнаружил, что его ортопед – довольно приятный собеседник, и между ними возникло нечто вроде, так сказать, дружбы. Лично мне очень хотелось бы посмотреть на них вдвоем: длинноногий Линкольн ростом под два метра и ангелоподобный Иссахар ростом метр с кепкой. Да-да, очень хотелось бы. – Малкольм ставит бокал на стол, так и не пригубив его, и с жаром продолжает: – Иссахар был человек далеко не глупый, под его мощное обаяние подпала и жена Линкольна. При этом надо учесть тот факт, что кое-кто жену Линкольна называл «ее сатанинское величество»…

– Очевидно, не в лицо, – снова вставляет Руфь.

– Разумеется, – смеется Малкольм.

Слушая его смех, Джо чувствует, что на душе ее теплеет.

– И совсем скоро уже Иссахар слал ей в подарок ананасы и, адресуя свои наилучшие пожелания президенту, упоминал и ее имя. – Малкольм делает драматическую паузу. – Как бы то ни было, во время Гражданской войны Иссахар превратился из личного ортопеда президента в его шпиона.

– Вот это да! – реагирует Руфь.

– Линкольн заметил, что Иссахар вхож в любые двери и с кем угодно способен завязать интересный разговор. И президент не преминул воспользоваться этим его искусством в собственных целях. Он послал его к одному из своих главных военачальников, генералу Бэнксу, чтобы якобы передать ему кое-какие послания. Но на самом деле он попросил Иссахара прощупать генерала на предмет его благонадежности. И вскоре Иссахар уже получал жалованье из фондов Секретной службы.

– Поразительно, – говорит Джо, качая головой.

В голове ее мелькает мысль: как было бы здорово пересказать историю Иссахара Эрику. А потом ей кажется, будто она снова слышит, как хлопает дверь ее магазина.

– Так как же он все-таки оказался на Хайгейтском кладбище? – изумленно спрашивает Руфь.

– В тысяча восемьсот семьдесят четвертом году Иссахар решил вернуться в Англию и обосноваться в Лондоне. Он купил большой дом на Брук-стрит и открыл хирургический кабинет, на этот раз под вывеской: «Доктор Захария, генеральный ортопед армии США», – с едва сдерживаемым восторгом объявляет Малкольм.

– В каком-каком? В тысяча восемьсот семьдесят четвертом? А он мог заказать себе обувь у Лобба? – вслух интересуется Джо.

– Вполне возможно, – задумчиво отвечает Малкольм. – Я и сам размышлял о том, не встречался ли он при жизни с Джордж Элиот. Ему ведь очень нравилась светская жизнь. Он и сам устраивал пышные званые вечера и любил бывать в обществе. Интересовался и литературой. Да, забыл сказать вам, что он украл еще одну книгу по ортопедии, но в нее уже включил отрывки из Шекспира. Обозреватели назвали ее «Поэзия нашей стопы».

Джо смеется, а потом думает: чему тут удивляться? Она ведь знакома с одним оптиком, который тоже любит поэзию.

– Но почему же все-таки Хайгейтское кладбище? – повторяет вопрос Руфь.

– У меня есть гипотеза, почему именно Хайгейтское, и я вам сейчас ее изложу, – говорит Малкольм и поворачивается к Джо. – Но сначала, Джоанна, давайте поможем вам отнести тарелки на кухню. – С этими словами он встает. – Прекрасный ужин, Джоанна. – Он делает в ее сторону легкий поклон, утыкаясь подбородком в свой психоделический галстук.

Глава 37

Дорогой друг Малкольма Басвелла

Джо ставит на кофейный столик блюдо, полное пирожков со сладкой начинкой, и снова наполняет бокалы. Все уютно устраиваются в креслах дяди Уилбура вокруг газового камина.

Джо поднимает бокал за Малкольма и произносит тост:

– За храбрость!

Руфь следует ее примеру.

И обе ждут.

Малкольм глубоко вздыхает, плечи его опущены, но взгляд остается решительным.

– Ну что ж… – начинает он, – этот галстук был мне подарен много-много лет назад моим дорогим другом Рупертом. Я познакомился с ним, когда мне было восемнадцать лет. – Поочередно кивая, он переводит взгляд с одной женщины на другую. – Однажды он приковал себя к ограждению на Беркли-сквер, где я частенько обедал. И в итоге я поделился с ним своими сэндвичами.

Джо улыбается против воли.

– О, прошу вас, не смейтесь, – умоляющим голосом говорит Малкольм, и Джо, не отдавая себе отчета, торопливо прижимает ладонь к губам:

– Простите, Малкольм, я вовсе не воспринимаю ваш рассказ не всерьез.

Малкольм вздыхает и слегка поглаживает ее по руке:

– Конечно, Джоанна, я это знаю. Просто это напомнило мне о том, что я сам поначалу смеялся. Я насмехался над всем, что он пытался сделать. И сейчас очень жалею о том, что не вырвал себе проклятый язык.

– А что Руперт пытался сделать? – спрашивает Руфь.

– Он пытался изменить свою жизнь, а также мир, в котором мы все живем. Он хотел, чтобы мир стал более справедливым, чтобы в нем исчезли предрассудки и невежество. Это было уже в конце шестидесятых годов. Он был человеком шестидесятых, тогда как я был скорее из пятидесятых… порой мне кажется, что я там и остался.

Малкольм умолкает. Такое впечатление, что он погружается в какие-то свои размышления. Но уже скоро он снова берет себя в руки и переключает внимание на своих слушательниц.

– Ах да, Руперт… ну вот… в Лондоне он принимал участие практически во всех демонстрациях. У него была цель, за которую, как он считал, надо бороться. Мы с ним стали близкими друзьями – даже несмотря на то, что я частенько поддразнивал его, когда он принимался ругать политиков и всяких должностных лиц.

– И как долго вы с ним были друзьями? – спрашивает Джо.

– Примерно года два, – отвечает Малкольм. – Все свободное время мы проводили вдвоем. Но потом он решил поехать в Америку, думал, что там найдет ответы на все свои вопросы. Это было время Вьетнамской войны, и он хотел присоединиться к антивоенному движению.

– И вас не соблазняла мысль отправиться с ним? – спрашивает Руфь.

Лицо Малкольма теперь похоже на печальную маску; слез на глазах нет, но, возможно, думает Джо, он пролил их по Руперту так много, что у него их больше не осталось.

– Да, он протягивал мне руку, звал с собой. Я до сих пор вижу перед собой эту картину. Он очень хотел, чтобы я отправился с ним. Но я был еще молод, и мне было очень страшно, надо мной тяготела мысль, что про меня скажут люди. Какой я все-таки был глупец! – Словно сам не веря в то, что так все и было, Малкольм качает головой. – Итак, я от него отвернулся. Моя мать, эта отважная женщина, предлагала мне ехать с ним. Она понимала, что для меня значила дружба с Рупертом.

Джо вспоминает слова Малкольма: «Когда-то у меня был друг, с которым мы потом расстались. Я не приложил должных усилий, чтобы его удержать». Неудивительно, что он прекрасно понял суть ее отношений с Джеймсом.

– Вот она бы поехала не задумываясь, – продолжает Малкольм. – Эта женщина поднимала бомбардировщик над облаками и практически вслепую вела его к цели. Она ничего не боялась. Боже мой, какое же разочарование она, должно быть, испытывала, глядя на своего сына.

Джо хочется его перебить, опровергнуть его слова, но она понимает, что, несмотря на глубокую печаль, Малкольм испытывает и не менее глубокое облегчение, когда видит, как друзья сочувственно слушают его исповедь.

– Поэтому, когда я читал про Джордж Элиот, женщину неординарную и отважную, меня тянуло к ней, как мотылька на свет. – Малкольм смотрит на рождественскую свечку, которую Джо зажгла на кофейном столике. – И все же даже сейчас я боюсь пламени, боюсь, что оно испепелит меня. Даже сейчас, будучи тупым и скучным, отжившим свой век стариком, я вижу, что мне страшно. – Он поднимает голову и снова смотрит на Руфь с Джо. – А тогда меня чрезвычайно пугала любая возможность круто поменять свою жизнь. Я так много времени и сил тратил на то, чтобы пережить свой страх перед неудачами, что мне даже в голову не приходило: а вдруг у меня все-таки получится? – Погруженный в воспоминания о далеком прошлом, Малкольм оглядывает комнату, словно не совсем понимает, где он сейчас находится. – Вот если бы меня держал за руку Руперт, я, может быть, сумел бы сделать этот прыжок. – Он снова по очереди смотрит на двух сидящих по обе стороны от него женщин. – Да, дорогие мои, увы, бо́льшую часть своей жизни я потратил впустую.

Джо кажется, что никогда в жизни она не слышала такого безысходного отчаяния в голосе.

– А что случилось с Рупертом? – мягко спрашивает Руфь.

– Уехал в Америку. Без меня. И совершил все, что было в его силах. Мир от этого нисколько не изменился… а если и изменился, то не так заметно. Но я искренне верю в то, что Руперт смог стать частью истории.

От Джо не ускользает тот факт, что Малкольм говорит о друге в прошедшем времени.

– Так что же стало с Рупертом? – тихо повторяет вопрос Руфь.

– Мы с ним потеряли связь. Мне кажется, я причинил ему много страданий, – говорит он и поворачивается к Джо. – Понимаете, я его отпустил.

Последующие его слова расслышать нелегко, и Джо видит, что произносить их стоит Малкольму огромных усилий.

– Я слышал, что Руперт умер в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году в Нью-Йорке. После его смерти со мной связались его друзья. Он продолжал хранить мой адрес и подаренную мной книгу стихов.

Малкольм пытается улыбнуться, и, глядя на него, Джо кажется, что сердце ее вот-вот разорвется. Мужчина прижимает ее к себе еще крепче:

– О, Джоанна, не надо плакать. Все это было очень давно.

Другой рукой Малкольм тянет за галстук, безуспешно пытаясь снять его с шеи. Его скорбь вдруг оборачивается досадой и злостью.

– И вот теперь я отчаянно пытаюсь что-то вернуть, вновь окунуться в свое прошлое, представить себя тем хиппи, которым в душе я всегда мечтал стать. – Он оставляет в покое галстук, руки падают на колени. – Руперт всегда понимал, чего я хочу на самом деле. Он часто говорил, что, если бы ему удалось очистить меня от налета серости, все бы увидели, какая у меня фантастически психоделическая душа.

Руфь на этот раз непривычно тиха. Она, как и Малкольм, смотрит на Джо. Несколько минут проходит в полном молчании. Потом Руфь берет бокал с вином, задумчиво вертит его в пальцах. Все продолжают молчать.

Наконец она заговаривает, медленно, точно отмеряя каждое слово:

– Дело в том, Малкольм, что одеваться как хиппи еще недостаточно. Чтобы пойти по стопам Руперта, вам нужно, как мне кажется, найти какую-то цель, за которую стоит бороться.

Малкольм молчит, но, взглянув на его лицо, Джо вздрагивает. Она вспоминает его слова о Джеймсе («…но другом вашим он не был никогда»), и ей кажется, что тогда у него было точно такое же лицо. Озаренное светом недоверчивого изумления.

Джо смотрит на преподобную Руфь, видит на ее лице тень печали; потом викарий едва заметно улыбается и подмигивает. Тем временем Малкольм, словно в трансе, пристально глядит на пламя горящей на столике рождественской свечки.

Немного погодя Руфь подталкивает его локтем.

– Ну как, Малкольм, – говорит она, – вы готовы рассказать нам, о чем, по-вашему, станут разговаривать ваши призраки?

– Что? Ах да, простите меня, пожалуйста, – словно очнувшись, отзывается Малкольм. – Ну да, конечно. Если вам все еще интересно.

– Вы смеетесь? – вставляет Джо. – Еще как интересно!

Малкольм с улыбкой смотрит то на одну, то на другую женщину.

– Сейчас-сейчас… дайте немного подумать… Надо немного привести мысли в порядок. По правде сказать, мне кажется, знакомство с Иссахаром пришлось бы Джордж Элиот очень даже по душе. Он бы ей наверняка понравился, ведь Джордж Льюис и сам был человек яркой натуры. – Малкольм потирает руки, и Джо приятно видеть разгорающийся в его глазах блеск. – А Джордж Элиот обладала качеством, которое больше всего на свете жаждал иметь Иссахар.

– Это каким же? – спрашивает Руфь.

– Он отчаянно желал стать знаменитым. Именно поэтому, как я считаю, он и хотел быть похороненным на Хайгейтском кладбище. Весьма престижное место упокоения. Да-да, – кивает он, как бы желая подчеркнуть свои последние слова.

– И о чем же все-таки, по-вашему, они станут беседовать? – спрашивает Джо.

– Мы с вами сейчас говорим, в частности, о человеке, который в книгу свою, посвященную человеческой стопе, поместил стихотворные стопы Шекспира. Так что, скорее всего, они станут разговаривать о литературе. Я так и вижу, как Джордж Элиот в сопровождении Иссахара шествует по Хайгейт-Хай-стрит, ее спутник взволнован, он возбужден, видя в витринах книжных магазинов ее книги. Что говорит о том, что она все еще знаменита.

– Прежде всего, я уверен, он позаботился бы о том, чтобы она с ним весело провела время. Судя по всему, у Иссахара было прекрасное чувство юмора, и он никогда не обижался на тех, кто над ним подшучивал. Вышагивая с ней рядышком, суетясь вокруг нее, он обязательно, я в этом совершенно уверен, позаботится и о том, чтобы их вдвоем увидело как можно больше людей, чтобы все видели: это идет сам Иссахар Захария, а с ним под руку вышагивает не кто-нибудь, а всемирно известная Джордж Элиот.

С красным от напряжения лицом Малкольм откидывается назад.

– И вы убеждали нас, Малкольм Басвелл, будто, когда дело доходит до разговоров, вы становитесь жутким занудой? А я считаю, что картина, которую вы сейчас нам набросали, просто великолепна! – Руфь игриво стукает его по коленке.

– Да-да! – подхватывает Джо. – Вы знаете, это просто чудесно! Я прямо вижу их перед собой.

Чувствуется, что призраки Малкольма и в самом деле вдохнули в него смелость и даже, в некотором смысле, утешили. Джо понимает, что этот вечер не сможет заслонить долгие годы печали и сожалений, но она уверена в том, что благодаря прогулке со своими призраками для старого друга Руперта многое изменилось.

Поток ее мыслей прерывает Малкольм.

– Я вспомнил кое-что еще, – говорит он. – Это слова Джордж Элиот, которые находят в моей душе живой отклик.

Руфь и Джо выжидательно устремляют на него свои взгляды.

– Вот какие слова написала однажды Джордж Элиот: «Стать тем, кем ты мог бы стать, никогда не бывает поздно».

Глава 38

Картофельное пюре

Уборка идет не совсем по плану.

Началось все с музыки, под которую веселее мыть посуду (Руфь с Малкольмом, разумеется, предлагают свою помощь: не взваливать же все на плечи Джо), но потом одну за другой они стали слушать песни шестидесятых и семидесятых годов, а теперь вот крутят (да на полную громкость) свои любимые танцевальные треки.

Тарелки вымыты и высушены, и веселая троица вовсю отплясывает под музыку «Сьюпримс» и «Кинкс». Кухонные полотенца отложены в сторону, Малкольм демонстрирует всем чарльстон, а преподобная Руфь танцует твист. Потом остается лишь один шаг до того, чтобы Джо принялась учить их движениям Бейонсе. Джо ловит взглядом отражение в окне, где они втроем, опустив головы и сжав кулаки, выстраиваются в ряд, и ее душит жизнерадостный смех.

Через полчаса все трое снова сидят, изнеможенно вытянув ноги на кофейный столик; перед ними стоят чашки с кофе и вазочки с конфетами. Разговор заходит о том, чтобы Малкольм нашел настоящее дело, которое можно было бы принять всей душой и посвятить ему остаток жизни; Руфь старается убедить его сделать наконец этот выбор. Но разговор идет довольно трудно.

– Борьба за сохранение старинной хоровой музыки… нет, Малкольм, это не подойдет. – (Удар.)

– Но ведь это действительно чрезвычайно важно, чтобы…

– Нет, Малкольм. Лучше не надо. – (Удар.)

– Тогда можно бороться за сохранение и защиту дикой природы. Например, возьмем соловья… этой птице у нас угрожает полное исчезновение, как, впрочем, и многим другим птицам в Британии.

Какое-то время Руфь молчит.

– Может быть… – произносит она наконец, но видно, что эта идея не представляется ей убедительной.

Джо кажется, что сейчас Руфь мысленно рисует в уме картину: Малкольм-хиппи, шагающий по правительственным кварталам с гораздо более радикальными целями. Дальнейшие слова Руфи лишь подтверждают ее догадку:

– Но стали бы вы, например, в защиту соловьев приковывать себя к ограде резиденции премьер-министра? – (Несмелый удар.)

– Может быть, лучше приковываться в другом месте? Как вам ограда на Беркли-сквер? – предлагает свой вариант Джо.

– О да, конечно, Джоанна, – говорит Малкольм; по-видимому, эта мысль его поразила, и в глазах его сверкает мечтательная искорка.

Джо обращает внимание на то, что согласно кивает и Руфь.

Все на какое-то время умолкают, пьют кофе, едят конфеты. Интересно, что станет с ними тремя? Джо вновь вспоминает слова Руфи о скором отъезде. Сердце ее болезненно сжимается.

– Как вы думаете, может ли дружба длиться вечно? – спрашивает он одновременно всех и никого.

Вероятно, выпитое вино виновато в том, что она погрузилась в состояние некоторой меланхолии.

– О, мне кажется, вполне может, – отвечает Руфь, – только не у всех.

Наверное, она имеет в виду свою лучшую подругу Джулию, думает Джо.

В последнюю неделю Джо стала выходить на связь со своими прежними друзьями в социальных сетях. Многие отвечали на ее сообщения очень тепло (гораздо теплее, нежели, по ее мнению, она заслуживала), но пара человек не ответила ей вовсе, и Джо снова ощутила в душе острое чувство вины перед ними.

– Порой, – продолжает Руфь тихо, будто разговаривая сама с собой, – пытаясь во что бы то ни стало сохранить дружбу, мы не понимаем, что она была нам послана только на какой-то конкретный период нашей жизни.

Интересно, Руфь сейчас имеет в виду их троих?

– Мне кажется, это примерно как выступать на сцене театра. Вместе с тобой на сцене есть еще какие-то люди, но потом они уходят, а вместо них появляются другие. И с точки зрения всей пьесы это правильно. В одном акте или сцене в твоей жизни они участвуют, а в других – уже нет. И стараться их снова вытащить на сцену было бы неправильно. – Викарий поднимает глаза на Джо. – Лучше отпустить их с миром и просто вспоминать, с какой радостью вы выходили с ними на подмостки, чтобы с блеском исполнить ту или иную часть пьесы.

Да, этот вечер Джо никогда не забудет – особенно тот момент, когда они втроем отплясывали по кухне дяди Уилбура. Права ли она или нет в своем желании постоянно быть рядом с этими друзьями? И еще одна мысль приходит ей в голову. Про друзей, с которыми она снова вышла на связь, и про тех, кто ей так и не ответил: может быть, и вправду было бы лучше расстаться с ними и лишь вспоминать то время, когда они были вместе. Джо думает про людей, с которыми она работала в банке. Довольно странный набор самых разных характеров и темпераментов, все они были прекрасными людьми, с которыми было интересно работать. В то время.

– Всему свое место, и все на своем месте, – тихо говорит она, и на душе у нее становится легче.

Руфь наклоняется к ней поближе, пытаясь расслышать ее слова.

А Малкольм уже тихонько посапывает.

* * *

Джо провожает Руфь с Малкольмом до дверей магазина. Смотрит, как они идут по переулку, держа друг друга под руку. Малкольм, склонив голову к Руфи, слушает, что она ему говорит. И снова в груди Джо поднимается волна меланхолии.

Она закрывает дверь, какое-то время стоит в тишине. Горящие лампочки на рождественской елке (единственное сейчас освещение) бросают призрачные отсветы на полки с канцелярскими товарами, на старинный дубовый прилавок. Женщина подходит к витрине и вдыхает запах мастики, смешанный сейчас с ароматом хвои. Проводит ладонью по гладкому изогнутому краю прилавка, потом берет лежащую на витрине рождественскую открытку от мамы. Прикалывает ее к своей доске для заметок.

Открытка закрывает собой последний пустой кусочек доски.

Не знак ли это, говорящий о том, что ее время здесь подходит к концу? Свершила ли она за эти месяцы что-нибудь стоящее? Возможно… но Джо понимает, что сердце ее находится не здесь. Что ждет ее в будущем? Можно вернуться обратно домой; найти работу, связанную с базами данных, в какой-нибудь компании. Но что с того? Кончиками пальцев она обводит контуры некоторых предметов ее драгоценной коллекции: слова, рисунки, открытки. Потом кладет обе ладони на стену магазина, как будто это поможет ей ощутить человека, который работает за этой стенкой.

Но нет, она ничего не чувствует под ладонями, кроме холодной штукатурки.

В кармане платья пищит мобильник. Она вздрагивает. Малкольм или Руфь? А может быть – на душе сразу становится светлее, – это сообщение от Люси?

Джо достает телефон. Чтобы вникнуть в смысл написанного, ей требуется несколько секунд.

Она тупо смотрит в экран, в голове пусто.

«Рождество уже на носу (и в канун Рождества принято говорить правду). А правда в том, что я страшно по тебе скучаю, детка, и хочу, чтобы ты вернулась. Возвращайся домой, твое место здесь. Целую, Джеймс».

Менее чем за секунду пустой мозг Джо наполняется водопадом мыслей.

Разве это не цитата из фильма «Реальная любовь»?

Этот фильм Джеймс терпеть не может.

«Возвращайся домой»? Она понятия не имеет, где ее дом.

Он хочет, чтобы она вернулась.

Разве не о таком послании от него она грезила все эти месяцы?

«Детка»?

Он никогда не называл ее деткой.

Может, он ошибся и отправил послание не туда?

Но она понимает, что это не так. Оно послано именно ей, Джо Сорсби.

Потом водопад превращается в спокойную реку. Джо опускается на табуретку, ей кажется, еще немного, и ноги откажутся держать всю эту страшную тяжесть ее дум.

Чем это для нее не выход – возвращение в прошлое состояние?

Чем не путь к созданию семьи?

Эта мысль держит ее не менее полуминуты.

Но Джеймс?

Джеймс?

Джо вспоминает, какой она была в то время, когда жила с ним. Теперь ей кажется, это была вовсе не она, а какая-то чужая, незнакомая женщина. И признавать эту женщину ей вовсе не хочется.

В голову приходят слова, написанные Джордж Элиот, которые ей передал этот добрейший и благороднейший человек, Малкольм Басвелл: «Стать тем, кем ты мог бы стать, никогда не бывает поздно».

Она не знает, кем она могла бы стать или кем она хочет быть. Но в одном Джо точно не сомневается: она ни за что не хочет быть такой женщиной, какой была рядом с Джеймсом.

А эта его «детка»?

Да кем, черт возьми, он себя возомнил?

Никаких извинений. Никаких тебе: «Прости меня, Джо, за то, что бросил тебя». Ни: «Прости меня за Никиии (которую, кстати, я дрючил на стороне)».

Джо берет телефон.

Ответ для него может быть только один: «Нет уж, Джеймс, спасибо. Я больше не хочу быть с тобой. И дело не во мне, а в тебе».

Она уже собирается нажать на кнопку «отправить», но тут ей приходит в голову, что не мешало бы добавить еще несколько слов: «Да, кстати, Минди из Хот-Спрингс на самом деле 52-летний охранник из Сканторпа, которого зовут Дейв».

Ничего, думает она, моя подруга-викарий простит мне эту ложь. А вот Джеймс обязательно поверит. В конце концов, это ведь она эксперт по компьютерам. А он – человек, который никогда не меняет своего пароля.

Джо идет наверх, в спальню, и в голове у нее возникает образ: Люси, Финн, дядя Уилбур и Джемайма стоят в один ряд и радостно хлопают в ладони друг друга. Теперь к этой воображаемой группе присоединяются Малкольм с Руфью. Все они смотрят на Джо, и лица их сияют.

Глава 39

Моя подруга-викарий

Перед Джо стоит викарий, он разглядывает выложенные для пробы перьевые ручки.

«А у меня есть подруга, она тоже викарий» – так и подмывает ее сказать. Желание почти непреодолимое.

Джо смотрит, как этот викарий – на вид ему лет сорок, на голове копна каштановых волос, лицо круглое, бледное – выбирает две ручки и по очереди внимательно их изучает. Подносит перья поближе к свету, потом раскручивает обе ручки, смотрит на картриджи с чернилами, изучает пишущий узел и пытается заглянуть, что там внутри. И тут вдруг в голову Джо приходит мысль, что перед ней не только викарий, но еще и мужчина. Именно так всегда ведут себя многие мужчины. Некоторые женщины, правда, тоже, но чаще разбирают ручки на части как раз мужчины. Им любопытно увидеть сам механизм, узнать, как это все работает, как действует перо.

– А скажите, пожалуйста, из какого материала здесь перья? – вежливо спрашивает покупатель, снова поднося ручку к свету.

– На той, что у вас в правой руке, – из нержавеющей стали, а другое – позолоченное.

– Понятно, – говорит он, продолжая задумчиво разглядывать ручки. – Благодарю вас. Думаю, я возьму вот эту. Моему коллеге должна понравиться. Он недавно купил себе новый письменный стол… она на нем будет прекрасно смотреться.

Викарий уходит, а Джо остается со своими думами.

Он этого не знает, зато до нее наконец дошло – она поняла, в чем ее вина. В ее глазах этот покупатель был викарием, тогда как на самом деле он – личность. Кому-кому, а уж ей следовало бы это знать.

Преподобная Руфь так много сделала и для нее, и для Малкольма, но они всегда относились к ней как к викарию, полагая, что в их с ней отношениях первостепенное значение имеют их личные проблемы. Жгучее чувство стыда охватывает Джо: ведь они оба до сих пор понятия не имеют, почему Руфь стала беглянкой. Да, конечно, в пабе они задавали ей этот вопрос, но разве с тех пор сделали хоть одну попытку помочь ей? А теперь, похоже, Руфь их покидает.

Джо достает мобильник и начинает набирать сообщение. Точнее, два сообщения.

Потом вдруг поднимает голову и видит, что мимо витрины проходит Эрик. Но ей он не улыбается и не машет рукой. Он направляется в сторону Хайгейт-Хай-стрит, и Джо не может не заметить, что он почему-то несколько утратил свою, свойственную всем викингам, бодрость духа и упругость походки.

Джо смотрит на участок стенки возле уже полностью закрытой доски для заметок, и ей кажется, что ладони ее ощущают холод штукатурки.

* * *

На следующий день Джо приходит на Хайгейтское кладбище первой. Еще довольно рано, и на двери магазина она оставила объявление, что нынче он откроется позднее, чем обычно.

Женщина усаживается на скамейку рядом с могилой Карла Маркса и ждет.

На кладбище сейчас тихо, если не считать возни птичек в путанице голых ветвей у нее над головой. Под этим скелетоподобным пологом застыли окутанные белым покрывалом снега кустарники и побеги плюща, лишь редкие крупные листья которого, очерченные нечеткой каймой инея, сохраняют свой темно-зеленый цвет. Слышится хруст шагов по дорожке – это идет Малкольм. На нем темно-серое пальто – довольно схожее с тем, во что одета и Джо (она воспользовалась длинным зимним пальто из гардероба дяди Уилбура). Но чтобы не замерзла голова, Малкольм надел еще и мягкую шерстяную шапочку в оранжевую, зеленую и золотистую полоску.

Не успевает Джо поздороваться с Малкольмом, как видит, что по дорожке за ним чуть ли не бегом спешит еще одна фигурка с раскрасневшимся лицом.

– Простите за опоздание, – тяжело дыша, извиняется преподобная Руфь.

– Присаживайтесь, преподобная Руфь, – заботливо предлагает ей Малкольм.

– Нет-нет, садитесь лучше вы, Малкольм. А я постою.

– Но вы же только что бежали, вон как дышите. Прошу вас, садитесь, – настаивает Малкольм.

Преподобная Руфь берет Малкольма за обе руки и чуть ли не силком усаживает его рядом с Джо.

– Нет, Малкольм, тут вы совершенно не правы, – возражает она.

Теперь Джо с Малкольмом смотрят на нее снизу вверх.

– По дороге сюда я шла за каким-то молодым человеком, который курил ужасно крепкую сигарету с марихуаной. Он меня так выбесил, – признается Руфь, – потому что шел очень быстро, и, чтобы не отстать, мне пришлось чуть не бежать за ним. – Она улыбается, делает глубокий вдох и принимается раскачиваться из стороны в сторону. – А теперь я и сама немного под кайфом.

Джо хохочет, и Руфь поворачивается к ней:

– А теперь, Джо, выкладывайте. Зачем мы вам так срочно понадобились?

Глядя на них, Джо вдруг понимает, что начать ей не так-то просто. Малкольм берет ее под руку, а другой рукой, желая ободрить, слегка по руке похлопывает. Благодаря сообщениям, которыми они с Джо успели обменяться, он уже немного догадывается, о чем пойдет речь.

– В общем, так, – начинает Джо, – дело касается вас, Руфь.

Руфь прекращает раскачиваться и смотрит на нее внимательно.

– Мы с Малкольмом подумали… вы так много для нас сделали… и вот мы решили спросить, можем ли мы вам чем-нибудь помочь?

Руфь молчит.

– И еще… как насчет ваших призраков? – торопливо прибавляет Джо. – Не хотите ли и вы нам про них что-нибудь рассказать?

Джо сама не знает, почему ей вдруг пришло в голову настолько довериться призракам Хайгейтского кладбища, но теперь, в окружении покрытых инеем могильных плит, ей кажется, что это было правильное решение. Ее и Малкольма они ведь не подвели. А образ викария гармонирует с образом кладбища так же удачно, как… в общем, как с кровью, калом и рвотой, разве не так?

Руфь тем временем принимается расхаживать перед ними взад-вперед.

– Да, мне очень хочется рассказать вам и про Карла Маркса, и про Хатча. У меня также есть кое-какие мысли насчет того, о чем бы они могли поболтать в канун Рождества. Думаю, эти мысли пришли мне в голову потому, что я в последнее время довольно много размышляю о собственной жизни. – Она поворачивается к ним лицом. – И в частности, о своих родственниках.

Джо чувствует, как пальцы Малкольма сжимают ей руку.

– Но… – Руфь умолкает, ввинчивая каблук в гравий дорожки. – У меня такое чувство, будто я от вас что-то скрывала, – неожиданно заявляет она.

Джо это ее чувство полностью разделяет.

Но мысли Руфи, похоже, текут совсем в ином направлении.

– Дело все в том, что знакомиться с жизнью этих двоих оказалось чрезвычайно интересно. – Руфь резко разворачивается к Малкольму. – Да-да, Малкольм, именно так. Как будто эти двое мне были посланы Богом.

Она улыбается, и Джо радуется, видя, что беспокойство Руфи немного улеглось.

– Могу чистосердечно признаться вам в том, – заявляет она, – что ни Маркс, ни Хатч мне с первой же страницы не понравились. Более того, чем дальше я про них читала, тем меньше они мне нравились.

Джо с облегчением смеется.

– Но почему вас это так беспокоит? – вскрикивает Малкольм. – Не могут же нам нравиться все подряд!

– Хотелось, чтобы это занятие было приятным, примерно как получилось у вас, когда вы рассказывали нам о своих призраках, – с некоторой грустью говорит Руфь. – Я понимаю, это не так-то просто, но вот когда вы рассказывали про то, как Иссахар и Джордж Элиот под ручку прогуливаются по Лондону, это было так занимательно. – По ее губам пробегает слабая улыбка. – Но, как говорится, дают – бери. И я считаю, что мне досталось как раз то, что мне было нужно.

Джо задумывается над словами викария. Неужели и ей досталось именно то, что ей было нужно? Здесь и сейчас?

– Но, преподобная Руфь, не можем же мы любить всех подряд, – повторяет Малкольм, но Джо почти пропускает эти слова мимо ушей.

– Я это знаю, но у меня несколько другая точка зрения. И если я ее выскажу, ваш ответ, увы, будет мне известен заранее, – сочувственно проговаривает Руфь.

– Продолжайте, – живо откликается Малкольм.

– Для меня очень важно найти в человеке хоть что-то доброе, потому что в каждом встречном я стараюсь увидеть лик Христа.

Малкольм молчит, но Джо видит, что молчание требует от него немало усилий. Впрочем, до конца удержаться ему так и не удается, и он качает головой.

– Надеюсь, вы это понимаете, – почти уже весело говорит Руфь.

– Нет, мы никогда с этим не согласимся, преподобная Руфь. Я прекрасно вижу, что происходит в мире, и это лишний раз убеждает меня в том, что никакого Бога не существует, – говорит Малкольм, в немой мольбе протягивая к ней раскрытые ладони. – Я читал много книг по истории, и для меня ясно, откуда возникла религия: виной этому жизненные обстоятельства, нужда и желание сильных держать слабых в узде.

Малкольм бросает взгляд на могилу Маркса.

– Думаю, в ваших словах есть много того, с чем можно согласиться, – задумчиво говорит Руфь, – но мне что-то не очень хочется говорить об этом сейчас. Впрочем, Малкольм, весьма вероятно, я вообще никогда говорить об этом не захочу.

Малкольм смотрит на нее ошарашенно, а Джо снова приходит в голову, что Руфь не из тех людей, кто легко заводит разговоры о религии. Иначе она давно уже попыталась бы обратить их в свою веру. Но в то же самое время Руфь не стесняется говорить о том, во что она верит. Джо – серая мышка Джо – чувствует, что попалась в ловушку, и теперь ей кажется, будто ее рвут пополам. С одной стороны, она согласна с Малкольмом, но с другой… ведь и в истовой вере Руфи в Бога, и в ее вере в человека есть нечто притягательное.

Руфь хочет что-то сказать, но Малкольм перебивает ее:

– Я считаю, что в каждом человеке мы должны искать лучшие качества.

Повисает молчание. Откуда-то издалека доносится треск. Камень трещит на морозе? Или где-то в глубине кладбища кто-то наступил на упавшую ветку?

Губы Руфи трогает теплая улыбка.

– Вот видите, мы постепенно начинаем приходить к общему согласию, – говорит она, потом резко разворачивается и снова принимается взад-вперед мерить шагами землю.

– Поступать с другими людьми так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой? – задумчиво произносит Малкольм.

– Именно! Я стараюсь жить в согласии с двумя принципами. И это один из них, – бросает Руфь через плечо.

– А второй? – спрашивает Малкольм.

Руфь снова прекращает расхаживать туда и обратно.

– Простите, но у нас с вами нет на это времени. И у меня нет никакого желания спорить с вами, а ведь именно этого мне стоило бы от вас ждать, так ведь, Малкольм Басвелл? – бросает она через плечо.

Не успевает Малкольм раскрыть рот, чтобы ответить, как Руфь подходит к ним вплотную.

– Ну хорошо, – говорит она. – Подвиньтесь.

И втискивается между Малкольмом и Джо. Берет одной рукой руку Малкольма, другой рукой – Джо и притягивает обе руки к себе.

– Вот так будет уютней. Боже мой, – говорит она, – как все-таки здесь красиво. И подумать только, вокруг нас огромный Лондон и что в нем только сейчас не происходит!

Какое-то время все сидят в приятном молчании. В неподвижном холодном воздухе Джо улавливает аромат гардении (это пахнет духами Руфи); она представляет себе, что находится на театральной сцене, куда поочередно выходят и откуда уходят ее друзья. Джо невольно сжимает руку Руфи чуть крепче. Ей очень не хочется ее терять. Но других вариантов вроде бы нет. Джо понимает, что она и сама скоро поедет домой, а в Лондоне, в этой не своей жизни, она всего лишь гостья. Возможно, разъехавшись в разные стороны, они станут переписываться, но это уже будет совсем не то.

Джо снова с удовольствием вдыхает приятный аромат гардении. Что бы ни случилось потом, она знает одно: благодаря встрече с Руфью и Малкольмом лично она сильно изменилась. Возможно, ощущать дружбу этих людей – все равно что вдыхать их аромат: дышишь им, и он становится частью твоего существа.

Руфь испускает долгий вздох:

– Я бы хотела рассказать вам про Карла и Хатча, а также о чем, как мне кажется, они могли бы беседовать, но сейчас у меня есть кое-какие дела. Может быть, встретимся вечером?

– В таком случае, милые дамы, позвольте пригласить вас ко мне домой, немножко выпить и закусить, – предлагает Малкольм. – Боже мой, как давно я никого не звал к себе в дом, чтобы отметить Рождество. Я бы очень хотел, чтобы нынче у меня были гости.

– Ну конечно, – отвечает Джо.

– Это было бы просто прекрасно, – вторит ей Руфь.

Они встают со скамейки.

– Мне очень жаль, преподобная Руфь, – Малкольм поворачивается к ней и отвешивает легкий поклон, – что вам не понравились ваши призраки… мне грустно думать, что они не доставили вам утешения.

– Увы, Малкольм, расположением к ним я так и не прониклась, это правда, но разве не я говорила, что наши встречи с кем бы то ни было нередко случайны? Поэтому вы не должны думать, что это ваша вина. Мне даже кажется, что для меня это некий вызов, и кто знает… – она смотрит по сторонам, – возможно, это как раз то, что мне было нужно.

Джо чувствует, что к Руфи снова возвращается беспокойство, на этот раз с ноткой печали.

– Боже мой, – не в силах удержаться, бормочет Малкольм.

Они уже хотят тронуться в обратный путь, как вдруг Малкольм дергает преподобную Руфь за рукав.

– Одну минутку… я хочу кое-что вам показать, – говорит он и, видя, что она колеблется, быстро добавляет. – Честное слово, это того стоит. – И он кивает в сторону могилы Карла Маркса.

Следуя за Малкольмом, женщины подходят к простенькой прямоугольной мемориальной табличке, на которой написано:

Клаудия Вера Джонс

Родилась в Тринидаде в 1915 году

Умерла в Лондоне в 1964 году

– Кто это? – спрашивает Джо, и до нее вдруг доходит, что теперь, задавая этот вопрос на кладбище, она думает о покойнике как о живом человеке.

– Представляю вам Клаудию Джонс. – Малкольм поворачивается к Руфи. – Я понимаю, к Карлу с Хатчем у вас не могло возникнуть естественной симпатии, но позвольте хотя бы познакомить вас с Клаудией. И в двух словах рассказать вам об этой поразительной женщине…

Он берет Руфь и Джо под руки и по дороге к кладбищенским воротам излагает им историю Клаудии Джонс – женщины, которая участвовала в организации Ноттинг-Хиллского карнавала[27] и которая всю свою жизнь посвятила борьбе за справедливость для многих людей.

Расставаясь, Руфь благодарит его.

– Прошу вас, примите рассказ о Клаудии в качестве моего вам рождественского подарка, – чопорно отвечает Малкольм и улыбается ей в ответ.

«Уж не прощальный ли это подарок?» – невольно приходит в голову Джо.

* * *

Вернувшись в магазин, Джо продолжает прерванную работу и только уже в середине дня делает перерыв. За чаем она тянется к мобильнику и начинает искать какую-нибудь дополнительную информацию о Клаудии Джонс. Во время прогулки по кладбищу Малкольм заметил, что было очень даже уместно похоронить Клаудию слева от Карла Маркса. Клаудия была писательницей, журналисткой, а также активной участницей многих акций протеста, за что ее несколько раз сажали в тюрьму. Для многих людей эта негритянка и член коммунистической партии была образцом для подражания. Джо не сомневается в том, что на власть имущих она наводила ужас. Интересно, не пришел бы в ужас от нее и сам Карл Маркс?

Прокручивая экран, Джо читает отрывки из ее сочинений. Один из них привлекает внимание женщины. Он взят из последнего, весьма меланхоличного по тону письма Клаудии. В нем она размышляет о том, что постоянные протесты превратили ее в скучнейшую зануду, и признается, что даже самой себе стала неинтересной. Клаудия умерла вскоре после того, как написала о себе эти строки, и Джо грустно думать о том, что такая великолепная женщина была столь в себе не уверена.

Эти размышления незаметно переходят к мыслям о ее подруге-викарии, которая тоже порой демонстрирует минуты беспокойства и неуверенности в себе. «Интересно, – думает Джо, – узнаю ли я когда-нибудь причину ее бегства?»

Глава 40

Карл Маркс и Хатч

Они снова в знакомой гостиной комнате, похожей на лесные заросли, только на этот раз заросли освещаются сиянием рождественских гирлянд, китайских фонариков и свечей. Их дополняют лучи от настольных ламп со светло-зелеными абажурами, и Джо кажется, что она вдруг забрела в заколдованный лес. Они сидят на прежних своих местах вокруг огня, а на оттоманке их поджидает поднос, уставленный напитками и закуской.

Малкольм наблюдает, как Руфь и Джо оглядывают комнату. На каждой полке книжных стеллажей в маленьких подсвечниках горят свечи, над камином сияет разноцветная гирлянда. В эркерном окне установлена нарядная елка, также украшенная гирляндами мерцающих лампочек. С ветвей свисают разрисованные зимними пейзажами прозрачные стеклянные шары. Они как бы втягивают в себя окружающий свет, а потом, в свою очередь, рассеивают его по комнате в виде россыпи танцующих по стенам звездочек.

– Как у вас здесь красиво, Малкольм, – говорит Джо, в первый раз ощущая в душе трепет предвкушения Рождества.

– Должен признаться, мне было приятно думать о приближающемся празднике. Помню, как мы с мамой любили украшать эту комнату… хотя после ее смерти я почти этим не занимался.

Джо замечает, что сегодня Малкольм уделил внимание и собственной внешности. На нем красновато-лиловые вельветовые брюки (расклешенные), все те же марокканские тапочки и розовато-малиновый свитер с белыми оленями.

– Очень славный свитер, – со своего места возле камина делает одобрительное замечание Руфь.

Малкольм несколько нервно поддергивает рукава.

– Не думаете, что это перебор?

– Вовсе нет, очень элегантный… простой и достаточно строгий.

Высказав свое мнение, Руфь принимается возиться с рукавами собственного джемпера – темно-зеленого и со слабым контуром птички малиновки на груди. Не успевает Джо что-то сказать, как малиновка вдруг оживает, на роскошной груди преподобной Руфи вспыхивают красные и зеленые всполохи, и комнату наполняют писклявые звуки мелодии популярной рождественской песенки «Jingle Bells». Руфь встает, чтобы все вполне могли насладиться эффектом ее рождественского джемпера. Она поворачивается к друзьям спиной, чтобы они увидели мигающее изображение рождественской елки.

– Очень мило. Тонкая работа, – комментирует Джо, стараясь перекрыть визгливое верещание малиновки и звяканье бубенцов.

Малкольм, похоже, от смеха вообще утратил дар речи.

– Ну, хорошего понемножку, – говорит Руфь, снова ковыряется в своих рукавах в поисках выключателя, и наконец наступает тишина. – И вообще, у вас тут, кажется, жарковато, – заявляет она, стаскивает свой поющий джемпер и остается в простенькой рубашке синего цвета.

Джо с изумлением видит под ней колоратку.

– Так вы и в самом деле викарий, – говорит она и сама дивится собственному изумлению.

– Да, – тихо отзывается Руфь.

Джо даже кажется, что она говорит это не им, а самой себе. Руфь снова садится в кресло и смотрит на друзей пытливым взглядом.

– Я написала своему епископу письмо, – сообщает она, – и после Нового года надеюсь…

На этом Руфь, не закончив, умолкает.

Джо очень хочется спросить: «Вернуться к своей пастве? Жить дальше?»

Малкольм выглядит так, будто его проткнули насквозь, выпустили из него весь воздух, он сдулся и не может в своем кресле даже пошевелиться. Его взгляд останавливается на жестком воротнике Руфи.

– Малкольм, – поворачивается она к нему, – однажды вы мне сказали, что у нас есть только «здесь и сейчас». И мне кажется, что все вот это, – она оглядывает комнату, – и есть ваше «здесь и сейчас», только совершенно особенное. – Викарий протягивает руку и похлопывает его по коленке. А затем говорит чуть более громким голосом: – Так что насчет того, чтобы выпить и закусить?

Однако Джо замечает, что голос Руфи слегка дрожит.

Малкольм делает глубокий вдох и улыбается ей слегка печальной улыбкой. Потом встает:

– Вы совершенно правы, Руфь…

Джо изумленно смотрит на него: в первый раз перед ее именем он не употребляет слово «преподобная».

– Я приготовил для всех нас рождественский коктейль, который когда-то пили мы с моей матерью. – Как-то криво усмехнувшись, он оживленно потирает руки. – А потом можно поговорить о том, чтобы купить и для Джо какой-нибудь этакий рождественский джемпер.

Эта его попытка проявить к ним такую приправленную шуткой сердечность терзает Джо душу. Как же он станет жить тут без них?

И теперь уезжать ей уже больше не хочется. И душевный трепет предвкушения праздника уже похож на истошный крик, который доносится из второго ее дома. Призывный клич ее родных. О, как хочется их обнять, прижать к себе, посидеть вместе с ними у домашнего очага. Утонуть в бездонных объятиях мамы. Как хочется взойти на вершину холма, поднять лицо к чернильно-черному, усыпанному мириадами звезд небу, ощутить на щеках обжигающее дуновение ледяного ветра.

А как же быть со всем этим? Что же станет с Малкольмом? Оставят ли они с Руфью хоть какой-нибудь след в его жизни? Вернется ли он к своей прежней рутине и снова примется собирать материал для книги, которой он никогда не напишет? Или найдет иную цель, за которую стоит бороться?

А Руфь? Она старается думать обо всех троих, как если бы они находились на сцене как раз в момент перехода к следующему акту. Покоем здесь и не пахнет.

– Нет! Не может быть, чтобы все закончилось вот так! – говорит Джо вслух и встает.

Руфь с Малкольмом изумленно смотрят на нее. Джо снова садится, так же неожиданно, как и встала.

– В чем дело, Джоанна? – озабоченно спрашивает Малкольм.

Сформулировать все мысли, которые мгновенно пронеслись у нее в голове, Джо не может, но…

– Ведь мы станем поддерживать связь друг с другом, правда? – Этот ее вопрос звучит почти как мольба.

– Ну конечно, придумаем что-нибудь.

Это говорит Руфь. И в это мгновение до сознания Джо вдруг доходит, что именно Руфь несет другим людям. Что она им приносит, как драгоценный дар, вместе со своей бутылкой вина, когда идет к ним, к больным, умирающим, обездоленным и напуганным. Не веру в Бога. А надежду. И в следующую долю секунды Джо становится ясно, что для Руфи это одно и то же.

– Все будет хорошо, Джоанна. – Малкольм садится на подлокотник дивана и гладит руку Джо.

Кажется, что ему хочется успокоить не только ее, но и себя тоже.

– Все было не просто так, правда? – Джо понимает, что смысла в этих словах мало.

Она даже не отдает себе в полной мере отчета в том, что с ней произошло за несколько недель общения с этими людьми; возможно, она поймет это потом, со временем. Ясно только одно: что-то точно изменилась.

– О да, – негромко отзывается Руфь.

В комнате повисает тишина, нарушаемая только шипением и потрескиванием горящих в камине дров. Потом Малкольм снова встает.

– Ну а теперь, – говорит он оживленно и весело, может быть даже несколько слишком весело, – будем пробовать мой коктейль?

И направляется к подносу с бутылками и бокалами.

* * *

Рождественский коктейль Малкольма и Евы просто великолепен, и Джо уже наслаждается третьим бокалом. Напиток так ей понравился, что Малкольм записывает ей рецепт. За первым бокалом она рассказала им про сообщение Джеймса. И общее возмущение, а затем и смех очень согрели ей душу.

– Ха-ха-ха, Дейв из Сканторпа, просто потрясающе! – хохотал Малкольм.

Джо делает еще один глоток из своего бокала. По всему телу, до самых кончиков пальцев ног, проходит приятная волна тепла. Малкольм также приготовил для них еще и совершенно поразительный выбор закусок, просто пальчики оближешь.

– Ну ладно, оставим эти пустяки, – неожиданно говорит Руфь. – Теперь мне хочется посмеяться над Карлом Марксом и Хатчем.

Глядя на порозовевшие щеки Руфи над ее пасторским воротничком, Джо уже хочется смеяться.

Малкольм же устраивается в своем кресле поудобнее и вытягивает ноги.

– Начинайте, – говорит он. – Мы с Джоанной внимательно вас слушаем.

– Сначала я опишу вам их положительные качества, – с легкой усмешкой начинает Руфь. – Итак, Карл Маркс… Не может быть никаких сомнений в том, что этот человек до конца был предан своему делу. Он часами просиживал в Британской библиотеке, в тепле и уюте, строчил свои книжки про коммунизм, в то время как его семья мерзла и голодала…

– Преподобная Руфь, – встревает Малкольм, – вы обещали начать с положительных качеств…

– Ах да, точно. – Руфь скидывает туфли и кладет ноги на оттоманку. – Карл, безусловно, оказал огромное влияние на многих людей и способствовал радикальным изменениям их политического мышления, – без обиняков сообщает она им.

– А как же Хатч? – спрашивает Джо.

– Послушайте, он, конечно, был человек небесталанный, великолепный пианист и певец. В наши дни его стиль может показаться совсем устаревшим, но в тридцатые и сороковые годы он был всемирно известной звездой кабаре. – Руфь делает паузу, как бы раздумывая, что еще можно сказать о нем хорошего. – Ну да, я бы сказала, что он был всей душой предан своему искусству и много трудился. Из грязи в князи. Ах да, еще он знал несколько языков. Родился он, кажется, где-то в Гренаде, но потом переехал в Америку, Францию, а потом и в Англию, общался с богатыми людьми и даже с королевскими особами. Да, Хатч мог быть очаровательным, прекрасным собеседником, а порой даже весьма щедрым человеком. – Руфь ведет счет этим замечательным качествам, загибая пальцы. – Еще он был довольно мужественным. Думаю, потребовалось приложить немало усилий, чтобы преодолеть предрассудки, с которыми ему приходилось сталкиваться.

– А еще какие положительные качества? – спрашивает Джо.

– А еще у него был огромный член, который он то и дело доставал и показывал людям. Только не знаю, идет ли это в счет.

Малкольм чуть не давится своим коктейлем и кашляет, и Джо приходится долго хлопать его по спине, пока кашель не стихает.

– Ну вот, сами же напросились, – говорит Руфь, а в глазах ее так и прыгают чертики. – У него были сотни любовниц, – задумчиво продолжает она, – как, впрочем, и любовников тоже. Свою песенку «Я жиголо» Коул Портер написал как раз про него.

Джо берет тарелку с канапе и пускает ее по кругу. Ей эти бутербродики очень нравятся; похоже, их доброй подруге-викарию тоже.

– А теперь перейдем к отрицательным характеристикам, – подбадривает Джо Руфь.

Чертики в глазах Руфи прыгают еще веселее, она протягивает свой опустевший бокал, чтобы Малкольм снова его наполнил.

Малкольм послушно наполняет его до краев.

– Я немного разбавил водой, надеюсь, вы не против, – прошептал он на ухо Джо.

Джо нисколько не против. И вообще считает, что это даже очень неплохая идея.

– Итак, Карл, – с удовольствием начинает Руфь. – Это был человек напыщенный и властный; скандалист, который ссорился практически со всеми, с кем был знаком. Настоящий хулиган, а что касается его двойных стандартов, и говорить не хочется, и не просите, – сообщает она и тем не менее продолжает: – Он, например, утверждал, что образ жизни пролетария – это не для него, и поэтому обирал всех своих знакомых. Он спал со своей служанкой, а когда она от него родила, наш Карл от сына отрекся, потому что это могло дурно сказаться на его репутации. – Руфь окидывает слушателей ликующим взглядом. – Одним словом, он был настоящим извращенцем.

Джо снова становится смешно.

– А Хатч? – спрашивает Малкольм.

Но Джо почему-то кажется, что он и так все уже знает. В конце концов, это ведь он собирал о нем сведения.

– Теперь о Хатче. – Руфь потирает ладони. – Злой, подозрительный, высокомерный, сумасбродный эгоист, и притом крайне вспыльчивый.

Малкольм хочет что-то вставить, но Руфь еще не закончила.

– Находясь в кругу своих друзей-гетеросексуалов, демонстрировал отвращение и ненависть к гомосексуалистам, хотя сам был бисексуалом. Он был обидчив и злопамятен, крайне нечуток к другим людям. Он был отцом черт знает какого количества незаконнорожденных детей и говорил, что их матери должны считать, что им необыкновенно повезло.

– А он… – хочет вставить Джо вопрос.

Но Руфь, как видно, до конца списка пороков Хатча еще не добралась.

– Когда из Гренады в Англию приезжали его школьные друзья, желая попасть на его выступление в Палладиуме, выяснялось, что они не могут себе позволить даже самых дешевых стоячих мест. И что думаете, Хатч им помог? Нашел им местечко где-нибудь за кулисами? Дал денег на билет? Побаловал своих старых приятелей, усадив их в ложу? Сводил куда-нибудь, чтобы выпить с ними?

Джо с Малкольмом ответы на все эти вопросы уже знают.

– Куда там, конечно же нет, – отвечает за них Руфь.

Джо отпивает из бокала и ждет, чтобы убедиться, что викарий закончила.

– Так вот почему вам не очень понравилось общаться с вашими призраками. Да, я это хорошо понимаю, – задумчиво говорит Джо.

– А ведь я еще даже не начинала говорить о том, почему они мне, собственно, несимпатичны, – радостно продолжает Руфь, безотчетно трогая свой пасторский воротничок. – Должна вам сказать, что порой чрезвычайно приятно бывает не сдерживать своих чувств.

Джо замечает в ее голосе злорадное ликование. И надеется, что призраки не обратили их благочестивую проповедницу в свою веру.

– Наполните-ка, Малкольм, наши бокалы, – командует Руфь, нос которой уже отчетливо порозовел, – и тогда я расскажу вам, что я на самом деле думаю об этих двоих.

Глава 41

Что преподобная Руфь думает на самом деле

Преподобная Руфь откидывается на спинку кресла.

– Настоящая причина, по которой мне так не нравятся и Карл, и Хатч, кроется в их отношении к своим родственникам. – Она переводит взгляд с Джо на Малкольма. – Для начала давайте возьмем Хатча. Он был женат, но, похоже, никто почти ничего не знает про его жену Эллу, хотя существуют фотографии, на которых они вдвоем сняты в Париже. Это была хорошенькая, немного застенчивая чернокожая девушка, которая никогда прежде не бывала за границей. Когда они переехали в Лондон, Хатч купил дом, кстати неподалеку отсюда, к югу от Хэмпстед-Хит. Элла занималась тем, что убиралась по дому, готовила ему еду, стирала все его многочисленные рубашки. Здесь же она воспитывала их дочь, Лесли – ее назвали в честь отца. И здесь же Хатч принимал своих любовников и любовниц, которые иногда оставались на ночь, не обращая никакого внимания на его жену и дочь. Одну из своих любовниц он даже поселил по соседству. Если кто-то из них случайно сталкивался с Эллой, Хатч говорил, что это его прислуга.

Руфь снова смотрит на друзей, чтоб оценить, как им нравится этот рассказ.

– Ужас, – говорит Малкольм и кивает, чтобы викарий продолжала.

– Элла умерла в хэмпстедском доме в возрасте шестидесяти трех лет, одинокая и всеми покинутая. В день, когда нашли ее мертвое тело, Хатч, как обычно, отправился на свое вечернее представление. Похоронить ее он велел на большом муниципальном кладбище в безымянной могиле. Вместе с ней были погребены еще каких-то три тела.

Джо размышляет о Хайгейтском кладбище. О великолепии его надгробий, о пронзительном ощущении тишины, умиротворенности и покоя в окружении этих богатых и красивых могил, которое охватывает всякого, кто сюда приходит. Ее больше не удивляет неприязнь Руфи к Хатчу. А о Карле Марксе Джо уже даже страшно спрашивать.

– А что скажете про Карла? – тем не менее задает она вопрос.

– Ах да, Карл Маркс, – говорит Руфь еще более печальным голосом. – Этот человек своими сочинениями мог зарабатывать неплохие деньги, но все, что заработал, – а также все, что брал якобы в долг, – он тратил только на себя самого, создавая иллюзию, что ему вечно не хватает на жизнь, – вздыхает она. – Двое из его детей умерли; один, по имени Генрих Гвидо, был прозван Гаем Фоксом, поскольку родился пятого ноября. Кстати, назвать сына в честь человека, который пытался сжечь парламент, очень даже в духе нашего Карла. Несмотря на то что деньги у него водились, его семья голодала, он не откладывал ни гроша на врачей, его много раз выгоняли из наемных квартир, и частенько приходилось снимать пару каких-нибудь убогих комнат. Бывало, что судебные приставы конфисковали все их имущество, включая игрушки и кроватку его сына. А сам Карл тем временем сидел себе в теплой Британской библиотеке и строчил свои сочинения. Он настоял на том, чтобы у него был секретарь, у него всегда хватало на выпивку, – с отвращением в голосе сообщает Руфь. – И сына его дразнили прозвищем Фокси, – с грустью прибавляет она. – Ну что это за отец такой, если он допускает такие вещи?

Повисает молчание, которое прерывает Малкольм.

– Ну и о чем тогда могли бы поговорить Карл с Хатчем? – спрашивает он.

В результате ли выпитого или по какой другой причине, но Джо почему-то кажется, что встреча этих двух блестящих, хотя и небезупречных персонажей стала почти реальной, и дело осталось за малым – чтобы Руфь нашла для них точки соприкосновения.

Ответ Руфи звучит для Джо неожиданно:

– Мне кажется, они станут говорить о том, насколько для человека важна семья.

– Вы шутите, преподобная Руфь?! – восклицает Малкольм, словно подслушал мысли Джо. – И это после того, что вы нам сейчас рассказали?

Руфь смотрит на него с сонной улыбкой:

– Малкольм, вы, наверное, забыли о том, что я как-никак викарий. – Она грозит ему пальцем, а потом безотчетно касается им своего пасторского воротничка.

– Уж кто-кто, а я об этом помню, – глядя на нее из-под нахмуренных бровей, многозначительно отзывается Малкольм.

– Дело в том, что мы, священнослужители, верим в искупление и духовное перерождение человека.

Малкольм хмурится еще сильнее.

– Увы, издержки профессии, – прибавляет она, – как и кровь, кал и рвота.

* * *

Похоже, эти призраки оказывают на преподобную Гамильтон серьезное влияние. Она не только «говорит то, что думает на самом деле», но теперь еще и входит в азарт. Руфь держит с Малкольмом пари, что убедит его: Карл Маркс и Хатч станут говорить друг с другом о своих семьях, причем безо всякого лицемерия. Малкольм, со своей стороны, заявляет, что потребует от Руфи доказательств, причем таких, которые не имеют никакого отношения к ее вере и к религии вообще. (Джо даже думает, что он сейчас скажет «так называемой», но тот вовремя сдерживается.) Руфь соглашается, и свое растущее разочарование в ее самоуверенной невозмутимости Малкольм компенсирует тем, что шумно убирает остатки пиршества и варит для всех кофе.

Подкрепившись порцией кофеина, Руфь оживляется снова.

– Итак, в качестве доказательства для начала я обрисую общую картину, а потом перейду к конкретным примерам, – объявляет она.

Когда Джо была еще маленькой, они с отцом провели не одно дождливое воскресенье (перед тем как отправиться загонять овец) за игрой в карты на пуговицы. «Всегда заходи с козырей», – учил ее отец. Это именно то, что делает сейчас Руфь.

– Я не раз видела, как умирают люди, – говорит викарий.

И Джо сразу понимает, что больше тут и сказать нечего. Сидящая перед ними маленькая женщина, в отличие от них с Малкольмом, много повидала в жизни и, что такое реальная смерть, знает не понаслышке. До сих пор Джо как-то не думала о том, что Руфь наверняка не раз и не два сидела возле постели умирающего, держала за руку человека, чьи дни, а может, даже минуты уже сочтены. И больше, чем кто бы то ни было, знает, о чем эти люди думали в последние мгновения своей жизни.

Руфь делает паузу, чтобы ее слова отстоялись в их головах, и спокойно переходит к конкретике. То есть к причинам, которые заставляют ее верить в то, что за время между собственной смертью и встречей в канун Рождества философ Карл Маркс и артист кабаре Лесли Хатчинсон успели измениться и теперь вспоминают о своих семьях с чувством глубокого раскаяния.

– Начну с Карла, – говорит она. – Я думаю, что на самом деле своих родных он искренне любил. Своей жене Женни он написал много любовных писем, и по ним можно смело судить, что горе, которое он испытал, потеряв детей, было неподдельным. Поэтому, несмотря на все его недостатки, на его вечную озабоченность собой и увлеченность идеями коммунизма, семья играла в его жизни большую роль. За ним постоянно следили агенты тайной полиции, и даже в их рапортах говорится о том, каким нежным и ласковым отцом он был со своими детьми, часами рассказывая им сказки.

Слушая ее, Малкольм кивает.

– Расскажите Джоанне о его отце, – подсказывает он.

Такое впечатление, что ему самому теперь хочется помочь Руфи выиграть пари.

– О, это очень интересно. – Одарив его теплой улыбкой, Руфь поворачивается к Джо. – С отцом у него отношения были ужасные, он даже не пришел на его похороны…

– Но когда умер сам Карл Маркс, – не выдерживает Малкольм, – выяснилось, что он всю жизнь носил в нагрудном кармане портрет отца.

– И этот портрет был погребен вместе с ним, – заканчивает Руфь.

– Ну а Хатч? – спрашивает Джо, теперь уже вполне убежденная в том, что Карл Маркс и в самом деле мог бродить по кладбищу и даже присаживаться на их скамью и размышлять о своих близких.

– Некоторые друзья Хатча обратили внимание на одну очень странную вещь. Где бы он временно ни останавливался, он всегда звонил своей жене Элле, нередко даже каждый день, и мог болтать с ней часами. Возможно, эти разговоры помогали ему расслабиться, с ней не нужно было притворяться, жеманничать и кривляться, – размышляет вслух Руфь. – Он мог говорить с четырьмя разными акцентами, в зависимости от собеседника. Возможно, только с Эллой он мог позволить себе быть самим собой.

Несколько секунд Руфь молчит, потом протягивает руки к своим друзьям.

– Больше мне добавить нечего, – говорит наконец она.

– Итак, Карл и Хатч встречаются в канун Рождества и говорят друг с другом о своих семьях и о том, как о многом они сожалеют, – резюмирует Джо. – Руфь, – нерешительно продолжает она, – вы сказали, что истории Карла и Хатча заставили вас подумать о собственной жизни. Вы не возражаете, если я спрошу вас о вашей семье?

– Ну что ж… сейчас в живых остались только мы с братом Доном. Он на два года старше меня. Впрочем, да, вы правы, я много думала о своей семье. Мои родители были строгими шотландскими пресвитерианами. В этом, конечно, нет ничего страшного. Но в нашем детстве веселого было мало, – уставившись на огонь, отвечает Руфь.

– А какими они были? – спрашивает Джо, пытаясь представить себе Руфь маленькой девочкой.

– Строгими и требовательными… жили по правилам… о, как они обожали свои правила. Но главная сложность заключалась в том, что эти правила у них постоянно менялись. То есть сегодня меня, например, ругают за то, что я слишком много болтаю, а завтра – за то, что я с ними почти не разговариваю. И в том и в другом случае вина моя была одна и та же: я слишком много о себе воображаю. – Руфь опять переходит на задумчивый тон. – Мой брат, похоже, умел разобраться во всех этих хитросплетениях. Возможно, он был чувствительнее меня. – Руфь коротко усмехается и крутит головой. – Впрочем, нет, так думать про Дона нет никакого смысла, это уж точно. Не стоило говорить о его чувствительности.

– Может быть, у него просто был список всех этих правил, – с едва заметной улыбкой делает предположение Малкольм.

– Кто его знает? – вздыхает Руфь. – Но так уж вышло: он все понимал и делал как надо, а я наоборот. Я удрала от них, как только смогла.

– Вы когда-нибудь к ним возвращались? – спрашивает Малкольм.

– Да, было дело, и не раз. Несколько раз в году я старалась их навещать, но как только решила учиться на священника, да еще англиканской церкви, дело весьма осложнилось. Можно себе представить, как это восприняли истовые шотландские пресвитериане. Тем более что на женщин они вообще смотрят по-особенному. Попросту говоря, они считают, что в церкви женщинам не место, разве что убрать да помыть что-нибудь. После смерти отца, я думала, все станет проще, и я все же приехала, чтобы помочь маме, когда у нее диагностировали деменцию, но…

– И что же случилось? – спрашивает Джо.

– Дон сунул ее в дом престарелых, и дело с концом. Говорить больше не о чем. Сказал – и сделал. Дон весь пошел в нашу породу.

– Так в последнее время вы много думали о своей семье? – осторожно спрашивает Малкольм.

– Ну да, – отвечает Руфь. – Если честно, читая про Карла и Хатча, я думала, что в принципе у меня детство было не такое уж плохое. Не жизнь, а малина по сравнению с тем, что приходилось терпеть Фокси.

– А вы сейчас общаетесь с Доном? – интересуется Джо.

– Да… время от времени. Но не часто. Поэтому я и решила поехать в Глазго. Подумала, что мне с ним надо бы обязательно встретиться, постараться найти… ох, сама не знаю… какое-то решение.

– Искупить прежние грехи? – сделал предположение Малкольм.

– Да, пожалуй, – бросив на него быстрый взгляд, задумчиво говорит Руфь. – Дело в том, что я не могу не думать, будто тут есть и моя вина. Кто знает… я могла приложить больше усилий, постараться как-то приспособиться, что ли. – Указательным пальцем она устало трет лоб. – Это все так трудно распутать. Чем больше я думаю о прошлом, тем больше слышу старые как мир нападки: слишком тяжелый характер, всюду сует свой нос, слишком бесцеремонная и навязчивая, слишком много о себе воображает…

– Какая все это чепуха, – не может удержаться Джо, а сама в то же время думает, что этими экскурсами в прошлое, возможно, и объясняются внезапные приступы тревоги Руфи.

– Спасибо, Джо… Но мне нужно прежде всего разобраться, за что я должна просить прощения и какие грехи должна искупить. А размышляя про Карла и Хатча, я поняла, что ждать больше нельзя, иначе будет поздно. Может, конечно, ничего не получится, но попробовать обязательно надо.

– Когда вы уезжаете? – спрашивает Малкольм, и Джо видит, что он тоже устал.

– Завтра.

– Так скоро? – спрашивает пораженная Джо.

В ответ Руфь просто кивает.

– Ох, – только и в силах выговорить Джо.

На нее тоже накатывает волна страшной усталости. А вместе с ней – чувство огромного сожаления и утраты.

* * *

Все трое подавлены и, пока Малкольм по очереди подает им пальто, молчат. Руфь дарит им рождественские открытки, и этот ритуал как бы подчеркивает, что расстаются они надолго. Когда же они встретятся вновь, все втроем?

Возможно, чувство, что время безвозвратно уходит, побуждает Джо задать вопрос. Словно перед ней стоит выбор: теперь или никогда.

– Так что же все-таки заставило вас обратиться в бегство, Руфь?

– Не было никакого бегства, она просто не… – начинает Малкольм.

Но Руфь поднимает руку, на которую уже успела надеть варежку.

– Все в порядке, Малкольм, – говорит она, улыбаясь ему. – И очень мило с вашей стороны. Но, как мне кажется, все мы прекрасно понимаем, что бегство все-таки имело место быть. – Руфь поворачивается к Джо. – И вы хотите знать причину?

Джо опускает глаза и принимается натягивать на пальцы собственные перчатки. Она понимает, что сейчас надо что-то сказать, взять свои слова назад. Но любопытство берет верх.

– Я могу назвать много причин, а уж вы выбирайте сами. – В голосе викария звучит нечто вроде досады. – Можно начать, например, с вечного беспокойства по поводу состояния церковных построек.

Джо поднимает голову. Чего-чего, а этого она никак не ожидала.

Заметив на ее лице удивление, Руфь криво усмехается:

– Приходится вечно искать денег на ремонт, чтобы постройки окончательно не рухнули, а также стать специалистом по котлам, изоляции, растворам для каменной кладки, водосточным системам и предохранительным щиткам. Работать с кипами документов, присылаемых из епархии, – этими бумагами я могла бы оклеить весь интерьер церкви. Потом еще венчания, крещения и отпевания – и твоя задача проводить обряд как-нибудь по-особенному, использовать индивидуальный подход. А когда это сделано, приходят новые письма и требуются новые проповеди… о, и новые действа. Я со счета уже сбилась, сколько сценариев рождественского вертепа я написала за много лет, и каждый должен был быть не похож на предыдущий, иначе раскритикуют в пух и прах. А это не так-то просто, если каждый год речь идет об одном и том же сюжете, – фыркает Руфь. – Один раз я устроила вертеп, где пришедших с дарами царей нарядила поварами в высоких колпаках. Мне лично все очень понравилось, а вот Колину Палкинсону нет, – торопясь, продолжает Руфь. – О, я еще не сказала о жалобах: почему в моих молитвах не упомянута Эфиопия? Позор! Почему я не пользуюсь древними текстами, но в то же самое время почему не привлекаю в церковь молодежь? Почему я так не похожа на прежнего викария и его жену? Алан прекрасно играл на фаготе, а Триш так хорошо играла на гитаре… – Руфь замечает, что Малкольм смотрит на нее вытаращив глаза. – Вы думаете, я шучу? Отнюдь. Когда с органистом каждую неделю случается запой и он не может играть, ты должен стать музыкантом, оставаясь при этом, конечно, духовным наставником. А потом еще разбираться с махинациями разных деятелей из епархии, церковных старост и твоих собственных куратов. Одному из них, видите ли, привелось как-то съездить в большой город, и теперь он считает, что знает все на свете, а другая действительно много всего знает, но говорить стесняется. Приходится и уговаривать, и выслушивать, и хвалить, и успокаивать. Когда тут думать о прихожанах, людях, которые нуждаются в помощи, которым ты призван служить прежде всего. Да что там прихожан, это касается всех, кто живет в данном округе. Вот и слоняешься по деревенским магазинчикам да пабам, ненароком забредаешь к школе, когда там закончились занятия, потому что только так можно подслушать, у кого какие заботы, неприятности, кто попал в беду, кто едва влачит жалкое существование. А когда эти бедолаги открывают перед тобой свою душу, стараешься, конечно, как-то помочь им. – Руфь плотно запахивает пальто. – Я никогда этим не пренебрегала, даже если мне грозили расправой… новыми письмами, телефонными звонками… сплошная бюрократия. Мне всегда казалось, что моя служба именно в этом и заключается. А все остальное… Это мусор!

Джо видит, что Руфь вся дрожит.

– А знаете, что было хуже всего? – спрашивает викарий, но ответа не ждет, слова сами слетают с ее языка. – Все эти придирки, которые относятся к тебе лично и которые полагается смиренно принимать просто потому, что ты, черт побери, викарий! – Руфь переводит взгляд на Джо. – Ты что-то пополнела, у тебя слишком вызывающие сережки, у тебя ужасная прическа, ты не должна подолгу сидеть в пабе и разговаривать с людьми. И так далее. Так что же именно заставило меня сбежать? Вы хотите, чтоб я назвала только одну причину? Нет уж, Джо, выбирайте сами.

От возбуждения Руфь дрожит все сильнее. Джо смотрит на нее, и ей невольно вспоминается живший у них на ферме спаниель, который ужасно боялся грозы. Как и Руфь, он так же дрожал от сдерживаемых эмоций.

Желая ее успокоить, Джо берет подругу за руки. И Малкольм делает шаг им навстречу.

– Простите меня, Руфь, – говорит Джо, – мне действительно очень жаль. Я не должна была спрашивать.

Руфь делает глубокий, прерывистый вдох.

И вновь Джо повторяет:

– Руфь, мне так неловко, я чувствую себя ужасно! Я не должна была задавать вам таких вопросов.

– Нет-нет, наверное, мне все-таки надо было выговориться. – Викарий шмыгает носом и улыбается ей вялой улыбкой. – Не беспокойтесь. Лично я на вашем месте уже давно задала бы такой вопрос.

* * *

И только поздно ночью, когда Джо, свернувшись калачиком, уже давно лежит в своей постели, в голове ее снова зарождается и крепнет сомнение насчет истинной причины бегства преподобной Руфи Гамильтон. Теперь Джо совершенно уверена в том, что викарий ее им так и не открыла.

Глава 42

Точка встречи

Последующие дни тянутся медленно, и Джо все чаще думает о жизни Хатча, величайшего песенного исполнителя и шоумена. Ей кажется, что и ее жизнь разделена на публичную и частную. В магазине перед своими покупателями она словоохотлива и дружелюбна. Порой это даже совсем не похоже на притворство; бывают минуты, когда она забывает и про Руфь, и про Малкольма, и про думы о своем будущем.

А иной раз ее засасывает бездонная трясина вялости и апатии. Ей бы очень хотелось позвонить Эрику и как-то утрясти с ним отношения, но ей не хватает смелости; приходят в голову мысли и о том, чтобы поплавать, но ведь рядом не будет Руфи с ее веселым визгом: «Твою ж ма-а-а-а-ать!» Хотя там будут и другие женщины, с которыми можно поговорить. Джо вспоминает, какими милыми, открытыми и дружелюбными были тогда в раздевалке полуголые женщины. Но зачем сейчас заводить новых подруг? Все равно ведь она скоро уедет. Джо дала себе слово дожить здесь до Нового года, а до Рождества уже остается чуть больше недели.

Однажды она закрывает магазин пораньше и отправляется на Хайгейтское кладбище. Забредает в самую чащу, разглядывает надгробия, которых еще не видела, – ей почему-то не захотелось ходить по дорожкам, где гуляли они втроем с Малкольмом и Руфью. В густых зарослях Джо находит новые имена, знакомится с новыми историями жизни, которые на некоторое время отвлекают ее от тяжких дум, но потом женщина вспоминает заметки Малкольма, и к ней снова возвращается прежнее чувство: как все-таки сейчас не хватает Руфи и Малкольма. И всех этих призраков из тетрадок тоже. Джо давно уже не получала весточки от Руфи, давно к ней не заходил и Малкольм, а это значит, что она снова пребывает в подвешенном состоянии, в своего рода новом лимбе.

Сидя у стены на самом краю кладбища, Джо размышляет о том, что ей делать со своей жизнью. Погружает кончики пальцев в мох, заполняющий трещины между камнями, но ответа не находит и там. Она разглядывает камни разной формы и разных размеров: и крупные, и средней величины, и маленькие. Джо удивляется, зачем так много времени тратила, размышляя о том, что значит норма. Да существует ли она вообще? Возможно, это просто ты ни то ни се, чувство, что ты не в своей тарелке? («Всему свое место, и все на своем месте».)

Женщина снова возвращается к мыслям о доме, о том, где для нее может быть настоящий дом. Вспоминается разговор с Эриком в магазине, когда она рассказывала ему про тех людей, которые здесь похоронены, которые лежат в земле, совсем близко от их переулка. Вот что больше всего похоже на дом. В те минуты она совсем не ощущала себя серой мышкой или неинтересной.

Уже совсем скоро Рождество, а за ним и Новый год, ее дедлайн. И что потом? Джо вдруг охватывает чувство огромной утраты. Она чего-то лишилась в отношениях с Эриком. Она думает о Люси, о своей семье, в лоно которой Джо хочет вернуться, и о маленьком магазинчике в Лондоне, который она успела полюбить и покидать который ей очень не хочется.

А Руфь? Где она сейчас? Отправилась к своему брату Дону? Джо никак не может избавиться от мысли, что подвела ее. Теперь она уже не сомневается в том, что Руфь не открылась им до конца, не рассказала, что так тревожит ее душу, и не изложила истинной причины своего побега. Может, стоило проявить настойчивость? Как-то помочь ей?

Джо озирается вокруг, и вдруг ей приходит в голову потрясающая мысль: ведь у нее остался еще кое-кто. Она еще не совсем одна. Джо решительно вскакивает и шагает вперед.

* * *

Малкольм отворяет дверь сразу же, как только Джо отпускает дверной молоток.

– О, Джоанна, это вы! – восклицает он и заглядывает ей через плечо.

– Вы ждете кого-то еще? – спрашивает Джо и оглядывается.

Не Руфь ли?

– Нет. Впрочем, да. Но еще минут через десять. Вот я и подумал, что еще рановато. Входите, пожалуйста.

Слегка смущаясь, Джо входит в дом. Комната теперь выглядит совершенно иначе, чем в прошлый раз. Не видно гирлянд, не горят свечи, камин чисто подметен, рождественские открытки убраны. Возле рождественской елки стоит чемодан на колесиках.

– Я сначала подумал, что это такси, – сообщает Малкольм, видя, что Джо обратила внимание на чемодан.

– Значит, и вы уезжаете? – говорит Джо, констатируя очевидный факт.

Да, забавно выходит: теперь уж точно она остается в Лондоне совершенно одна, если не считать призраков.

– Да, но минут десять у нас еще есть.

Малкольм усаживает Джо в кресло, хотя снять пальто не предлагает.

Сам он уже одет: на нем серое пальто и серые брюки. Сердце Джо болезненно сжимается. Она не знает, что делать. Ведь она собиралась пригласить Малкольма составить ей компанию и поехать вместе на Рождество к родным Джо. Но тут вдруг до нее доходит, что она ничего не знает ни про его друзей, ни про родственников. Она вообще не знает о нем почти ничего.

Он улыбается ей и снова становится все тем же прежним Малкольмом – человеком, который шагает по переулку к ее магазинчику, ее покупателем, которому она продавала тетрадки, радушным хозяином, который умеет смешивать для гостей удивительные рождественские коктейли и смело вступает в жаркие словесные баталии с викарием.

– Я понимаю, – начинает Джо, не в силах остановить рвущиеся из груди слова, – мы расстались с ней совсем недавно, но, Малкольм, я по ней уже скучаю. Вы получали от нее хоть одну весточку?

Лицо Малкольма омрачается.

– Только короткое сообщение, – с тревогой в голосе говорит он. – Мне кажется, встреча с братом Дональдом прошла у нее не совсем удачно.

– Так вы… сейчас едете к ней? – спрашивает Джо, еще раз бросив взгляд на чемодан.

– Нет. Не совсем.

Теперь Джо уже вообще ничего не понимает.

Хотелось бы попросить его объясниться, но тут вдруг в голову Джо приходит совершенно другая мысль.

– Как вы считаете, не теряем ли мы что-то важное в жизни потому, что в наше время обществу не хватает викариев? Я не беру в расчет другие религии, но ведь было время, когда в каждой общине был свой викарий, а наша Руфь, что меня поразило, приносила людям много пользы.

– О, Джоанна, мне трудно ответить на ваш вопрос. С моей точки зрения, религия на протяжении многих лет несла обществу скорее вред, чем пользу, – слегка усмехнувшись, говорит он. – Особенно если судить по деятельности тех викариев, которых мне приходилось знать. Но я не могу не признать, что такие люди, как наша преподобная Руфь, очень даже нужны обществу.

– Да и много ли у нас таких, как Руфь? – улыбается Джо ему в ответ.

Малкольм садится на подлокотник дивана.

– Среди ее коллег, возможно, не так уж много, не исключено, что она вообще единственная в своем роде, но ведь и среди простых людей найдется много таких, кто всегда поможет человеку в беде. Я глубоко убежден в том, что иметь в душе понятия о нравственности, дух коллективизма можно и без веры в Бога.

– Но много ли на свете людей, которые реально что-то делают? – задумчиво произносит Джо.

Она думает, в частности, и о себе тоже. Смогла бы она делать больше? Ну конечно смогла бы.

– Ну а какие планы у вас, Джоанна? – спрашивает Малкольм.

– На Рождество поеду домой, а потом… – Она пожимает плечами. – Время, которое я провела здесь, было самым странным в моей жизни, – улыбается ему она. – Хорошее время, во многих отношениях. – Джо смотрит на его книжные полки. – Я часто вспоминаю одно стихотворение. Мой отец очень любил его. Кто его написал, я не помню, но в нем есть такая строка: «Время пропало, где-то свернулось клубком». У меня сейчас такое чувство, будто все остановилось и чего-то ждет. Но кажется, я не вполне представляю, как начать жизнь заново.

– Это Луис Макнис, – кивает Малкольм.

– Так вы знаете это стихотворение?

– Конечно. Называется «Точка встречи».

Джо размышляет над названием стихотворения. Интересно, было ли время, которое они провели втроем с Малкольмом и Руфью, той самой точкой встречи в жизни каждого из них?

Малкольм встает и подходит к книжному стеллажу:

– Мне кажется, у меня где-то тут был его сборник.

У Джо звонит телефон, она достает его из кармана, хочет уже сбросить звонок, но тут видит на экране имя. Сердце ее сжимается. Отец еще никогда ей не звонил.

– Простите меня, Малкольм, – бормочет она. – Мне надо ответить. Пап, ты? – говорит она в трубку.

– Прости, Джоджо… – Так он звал ее в детстве, и Джо сразу становится тревожно. – Я по поводу твоего дяди Уилбура. Сегодня утром он умер. Инсульт.

Джо крепко сжимает в пальцах мобильник, кивает. Поднимает голову и видит, что Малкольм пристально смотрит ей в глаза.

– Твоей маме нужно было время, Джо, но теперь, мне кажется, ей очень нужна ты.

Глава 43

Пылающие свечи

Теперь Джо не может думать больше ни о чем, кроме того, чтобы поскорее увидеть своих близких. Родной дом теперь – самое желанное для нее место. («Всему свое место, и все на своем месте».) Она хочет тут же сорваться и ехать на вокзал, сесть на ближайший поезд… Но отец убеждает ее, что лучше сначала прибраться в квартире и в магазине, как следует отдохнуть, выспаться, а с утра пораньше отправиться на вокзал.

Потом папа передает трубку маме. Джо борется с желанием расплакаться, не хочет расстраивать маму еще больше, но, когда разговор заканчивается, она не выдерживает. Малкольм сидит рядом и, желая ее утешить, бормочет какую-то чепуху, и Джо очень рада, что сейчас рядом с ней этот немолодой уже человек. Мелькает мысль о страстном желании родить ребенка, и тут же приходит в голову, что между людьми есть и другие отношения, которые не менее ценны и влияют на формирование человека. Например, между дядей и любимой племянницей. Джо всегда знала, что она любимая племянница дяди Уилбура, хотя прямо этого он никогда не говорил. От этого ей хочется плакать еще больше.

Малкольм предлагает отложить свою поездку и помочь ей, но Джо уже все решила. В магазине ей все равно делать почти нечего. Тогда Малкольм переносит свой заказ на час позже, заваривает свежего чаю, горячего и сладкого. Еще он убеждает Джо дать знать о случившемся преподобной Руфи. Хотя почему у него возникает потребность написать викарию сообщение, Джо не знает. Руфь отвечает сразу же, пишет, что зажжет свечку за упокой души дяди Уилбура, а также свечку за здравие Джо и ее близких. Утешенная и ободренная этим сообщением, Джо вспоминает те времена, когда, не веря в Бога, но ощущая желание зажечь свечу в знак любви к своим близким, в том числе и к дяде Уилбуру, она ставила свечки в церквях за границей. Прочитав вслух послание Руфи, Малкольм несколько раз удовлетворенно кивает.

– Вот и славно, – повторяет он. – Вот и хорошо.

– Но, Малкольм, вы же в Бога не верите, – не может удержаться от замечания Джо.

– Ну, так ведь и вы тоже не верите, – смиренно отвечает ей Малкольм.

Разве она когда-нибудь говорила ему об этом? Возможно, именно так он истолковывал ее молчание – как согласие с его взглядами или в лучшем случае как неуверенность в этом вопросе.

Скоро прибывает такси, они быстренько собираются, выходят на улицу и прощаются. Наклонив голову, чтобы нырнуть в машину, Малкольм возвращается к предыдущему разговору:

– Джоанна, может быть, в Бога я и не верю. Зато я верю в преподобную Руфь Гамильтон.

* * *

Остаток дня и часть вечера Джо тратит на уборку, потом собирает вещи. Вешает в витрине объявление о том, что по причине ее срочного отъезда магазин будет закрыт. Как вдруг в нише перед входной дверью вырастает чья-то крупная фигура. Джо мгновенно оборачивается и всматривается в полумрак, ожидая увидеть копну взлохмаченных светлых волос и покрытую татуировками руку. Но нет, перед ней стоит молоденький полицейский. Он кивает в сторону ее объявления и качает головой. Джо отпирает дверь, и молодой человек дает ей весьма полезный совет, как во время ее отсутствия предотвратить проникновение в магазин воров.

После этого он помогает ей наклеить на витрину лежащие у нее в ящиках дубового комода большие листы бумаги. Порывшись в остатках хозяйственных товаров, он находит штепсельную вилку с таймером и в коридоре, ведущем в жилые помещения дяди Уилбура, устанавливает подключенную к ней лампу, чтобы казалось, что в квартире все-таки кто-то живет. Затем он аккуратно переписывает объявление, из текста которого становится ясно, что магазин закрыт, но при этом как бы подразумевается, что в помещении кто-то есть. И уже в самом конце открывает свой главный козырь – обещает попросить своих парней из полицейского участка присматривать за магазином. И только тогда, к вящему удивлению Джо, сообщает ей, что он – инспектор, зовут его Кендрик, и что ему уже двадцать восемь лет (а вовсе не двадцать).

После визита Кендрика Джо отправляется на Хайгейт-Хай-стрит, надеясь купить подарки на Рождество. Сколько придется потратить времени на покупки и когда она вернется обратно, Джо не знает. Многие магазины еще работают, улицы полны припозднившихся покупателей. В холодном воздухе витает ощущение свежести, лишь порой откуда-нибудь потянет ароматом специй и кофе. На фоне утопающих в вечерней темноте зданий витрины магазинов лучатся розовым сиянием. Джо обходит толпящихся у цветочного магазина людей, парочками выбирающих усыпанные шишками, ягодами и цветами роз, увитые блестящими лентами рождественские венки. Ах, как изысканно, как великолепно они смотрятся, словно дорогие сладости. Совсем не похожи на венки, сплетенные из листьев живых изгородей и сада, которые вешала на дверь ее мать.

Спасаясь от мыслей о мамином горе, а также от криков громко общающихся парочек, Джо ныряет в открытую дверь соседнего магазина. Здесь продают фрукты, овощи и всякую зелень, и ей приходит в голову купить в дорогу несколько мандаринов.

А когда девушка протягивает ей коричневый бумажный пакет с мандаринами, из глаз Джо вдруг снова льются слезы. Она выбегает из магазина без фруктов, не в силах объяснить юной продавщице, что она только в эту минуту осознала, что больше дядю Уилбура никогда не увидит.

Джо шагает по улице в обратную сторону и останавливается еще только раз, чтобы зайти в книжный магазин. Идет прямо к секции «Классика» и берет с полки роман Джордж Элиот. Ощутив тяжесть книги в своих руках, она глубоко вздыхает: ей кажется, что дышать стало легче.

В магазин дяди Уилбура Джо возвращается с пакетом, в котором завернуты три книжки. Одну из них, «Мидлмарч» Джордж Элиот, она кладет в чемодан вместе с набором перьевых ручек и прочей канцелярщиной (кому что подарить, разберется позже), потом заворачивает в подарочную упаковку другие две книжки. Одну, про художника по имени Бэнкси, вместе с рождественской открыткой, где сообщает также и о дяде Уилбуре, Джо просовывает в щель для почты в двери магазина Ландо. В конце своего поздравления Джо выражает надежду повидаться в новом году, когда она приедет, чтобы разобраться, что делать с магазином. Вторая книжка совсем тоненькая, это стихи Луиса Макниса; ее она просовывает в щель для почты в двери магазина Эрика вместе с запасным ключом от магазина (по совету Кендрика, который сказал, что на всякий случай было бы лучше оставить один ключ у какого-нибудь соседа). Ее послание Эрику-викингу совсем короткое и по существу. Джо очень хочется приписать еще что-нибудь, но она не находит нужных слов. Перед тем как завернуть книжку стихов, она отыскивает в ней стихотворение, о котором они говорили с Малкольмом, и кладет на эту страницу ленточку-закладку.

Заворачивая рождественские подарки, Джо думает, конечно, и о Малкольме с Руфью. Подарить им ей нечего, связаться иначе, чем текстовыми сообщениями, тоже невозможно, да и ответы от них она получает коротенькие и нерегулярные. Малкольм признался, что набирать тексты на телефоне не очень-то любит, и взял у Джо адрес ее родителей, пообещав в скором времени написать нормальное письмо.

В помещении магазина становится довольно прохладно, Джо собирается отправиться наверх и перед отъездом выспаться, как вдруг в голову ей приходит прекрасная мысль. Ну конечно, вот что надо бы подарить Малкольму! И снимает с полки большую тетрадь в зеленой обложке. А Руфи? Что ж, тут еще надо подумать.

* * *

Наутро у Джо все готово к отъезду, вещи собраны, упакованы, пора отправляться на вокзал. Она сидит на табурете за прилавком, у ног ее чемодан с колесиками. Сколько же часов она провела здесь, на этом месте, наблюдая за тем, как мимо витрины по переулку проходят люди? Очень хорошо, что витрина сейчас закрыта листами белой бумаги и у Джо нет никакого представления о том, что происходит снаружи, – а также ни намека на то, что сулит ей будущее.

Джо разглядывает плитку, которой выложен пол у выхода из магазина дяди Уилбура. В хорошую погоду, когда светит солнце, солнечные лучи проникают в переднюю часть магазина, отбрасывая свои отсветы и на эту плитку цвета индиго и бронзы, и Джо воистину кажется, что она любуется мозаикой, выкраденной из какого-нибудь индийского дворца. А в другое время, когда небо затянуто серыми тучами, как вот сейчас, и света становится маловато, разноцветные плитки сливаются так, что невозможно понять, где кончается сама плитка и начинается деревянный пол. Да, жизнь дяди угасла – так вот и время, которое Джо провела здесь, постепенно тает и исчезает. Но память о людях, которых она узнала за последние месяцы, не угасает, их образы остаются в ее памяти.

Джо закрывает дверь в магазин, но тут на глаза ей попадается доска для заметок, теперь уже сплошь покрытая накопившимися за последние несколько месяцев записями и рисунками. Когда-то она увидит ее в следующий раз?

Глава 44

Боги

На вокзале ее встречает папа. Несет ее чемоданы к машине в руках, пренебрегая колесиками. Сам по себе мужчина он не крупный, коленки на штанах выпирают, и вообще он кажется несколько рыхлым и даже слабым, но вот руки у него потрясающе сильные: без особых усилий он бросает чемоданы в багажник.

И только когда, выезжая со стоянки, отец крутит руль, Джо обращает внимание на появившиеся у него на руках пигментные возрастные пятна. Она смотрит на профиль отца – глаза его то и дело озабоченно поглядывают в зеркало заднего вида – и думает о том, что уже совсем скоро ее брат Крис станет тем Сорсби, что будет управлять фермой, и папа будет везти ее не в главный дом, а в пристройку. Таков порядок вещей. Все идет своим чередом.

А почему у нее в жизни не так?

– Ну как там Лондон? – спрашивает отец.

– Нормально. А как дела на ферме?

– Нормально.

Нет, дело, конечно, не в том, что жизнь дочери мало интересует отца и наоборот. Просто повседневная жизнь – не то, что связывает их друг с другом. Есть вещи куда более ценные. Они проявляются в десятке простых, незаметных действий: вот Джо заваривает ему чай, вот отец просит ее найти что-то нужное ему в Интернете, вот дочь спасает папины видеокассеты о Второй мировой войне от участи быть отданными мамой на благотворительность, зная, что у папы в кабинете все еще хранится старый видеомагнитофон. А отец обеспечивает старой лошадке своей дочери такой уход, которому позавидовал бы всякий пенсионер. Он же заботится о том, чтобы ее машина никогда не ломалась. А когда Джо приходит к нему в кабинет, он наливает ей шерри из собственных запасов, которые хранит для себя и своей секретарши, старушки мисс Дженнингс.

Они колесят по знакомым извилистым дорогам из Норталлертона к Норт-Йорк-Мурс – на этих вересковых пустошах и расположилась их ферма.

– А как у мамы дела?

– Ох, ну, ты ж понимаешь.

Это правда, Джо прекрасно понимает. Мама, конечно, страшно расстроена, но справляется.

– Она будет очень рада тебя увидеть, – говорит отец и, сощурившись на низкое зимнее солнце, добавляет: – Быть последней в роду не так-то легко. Она очень любила Уилбура. Его смерть ее сильно потрясла. Но сегодня ей все-таки уже лучше, тем более что ты приехала.

Для отца это очень длинный монолог. Вполне может быть, мама не очень-то справляется с горем. В машине снова повисает молчание.

– Папа, а ты веришь в Бога?

– Не-а.

Папа снова стал прежним собой.

– А как же назвать тогда твой ритуал, когда ты выходил из дома поблагодарить богов?

Это одно из самых незабываемых воспоминаний ее детства. Семейная шутка. С бокалом вина (всегда красного) в руке отец выходил из дома, говоря всем, что идет благодарить богов. Обычно он шел через весь сад к каменной стенке, опоясывающей его первое поле. Иногда перелезал через нее и шагал прямиком к большому дубу, растущему между полем и ручейком.

Когда Джо немного подросла, она стала думать, что так он давал им знать, что хочет побыть один, может быть, отдохнуть от общества мамы, которая могла – впрочем, обычно так и делала – говорить за двоих: и за него, и за себя.

Отец продолжает вести машину с таким видом, будто ничего не слышал.

– Я тогда думала, что тебе просто хочется уйти подальше от мамы, – подсказывает Джо.

– Может быть, – коротко отвечает ее отец.

– Но потом я подсмотрела, что ты выливаешь вино на землю. Как это понимать, а, папа?

– Гм… – отвечает он.

Они уже поворачивают на проселочную дорогу, ведущую к дому.

– И почему вино?

Отец притормаживает, потом останавливает машину перед раскрытыми воротами, ведущими во двор перед домом. За ними виднеется дом, в котором вырос отец Джо и она сама.

– Я не верю в Бога всемогущего, – говорит он. – Когда ты умираешь, ты умираешь. На своем веку я повидал слишком много смертей и по-другому думать не могу. Но я провел на холмах столько времени, что не мог, конечно, не заметить, что есть нечто большее. С восхода и до заката. – Понижая голос, он добавляет: – До сих пор дыхание перехватывает, Джоджо. – Он замолкает, а затем поворачивается к дочери. – Так что можешь называть меня старым дураком, если хочешь, но я все равно буду благодарить это нечто большее, проливая на землю вино. – Он кивает в сторону дома. – И когда кто-то из вас в беде, – (Джо понимает, что сейчас он говорит о своей жене), – я прошу у богов хоть немного помощи.

Не дожидаясь ответа, отец включает передачу и подъезжает к дому. Резко останавливает машину, выходит из нее и забирает из багажника чемоданы дочери. Отец сказал ей все, что хотел сказать. Но для него и этого было много.

Джо еще не успела отстегнуть ремень безопасности, как дверь дома распахивается. Увидев крупную фигуру матери, Джо бросается к ней и обнимает ее всю так сильно, как только может. Большие руки крепко прижимают к себе дочь.

Ощутив знакомый запах мамы, Джо не может удержаться от слез. Она вспоминает, как однажды в Лондоне, почуяв от какой-то совершенно незнакомой ей женщины запах духов, которыми пользовалась и ее мать, она, как сомнамбула, двинулась за ней следом и, когда пришла в себя, обнаружила, что оказалась в обувном магазине.

Джо намеревалась утешить маму, помочь ей справиться с горем. А вместо этого сама сейчас плачет, как маленькая девочка, а мама всячески ее утешает:

– О, Джо, девочка моя, успокойся, все будет хорошо.

Джо вдруг вспоминает свое семейное прозвище – серая мышка Джо.

– Мама, я ведь не серая мышка, правда? – шепчет она матери.

Расслышав слова дочери, мать слегка отстраняется, чтобы видеть ее лицо:

– Господи, да кто тебе такое сказал?

«Все вы так говорили», – хочется ответить Джо. Но теперь ей кажется, что это она сама про себя придумала.

* * *

Джо делает все, что считает нужным, чтобы помочь матери. Однако ее не оставляет чувство вины из-за того, что сразу по приезде она расплакалась, вместо того чтобы утешать маму. Что мать страшно потрясена смертью брата, ясно как божий день. Так что Джо помогает ей на кухне, обзванивает родственников, договаривается с гробовщиком, флористом и печатниками. До Рождества остается всего несколько дней, поэтому похороны назначили сразу после Нового года. Дядю Уилбура кремируют, а весной мама поедет в Озерный край и развеет его пепел на берегах озера Алсуотер. Джо обещает матери, что она тоже поедет с ней. Вечером мать предается воспоминаниям, рассказывает об их с Уилбуром детстве. И по мере того, как мать разворачивает и разглаживает перед ними эту старую ткань воспоминаний, Джо видит, как она успокаивается и снова становится ее прежней мамой. Ей, конечно же, очень грустно, но она держит себя в руках.

На следующий день отец приносит елку, устанавливает ее в гостиной, а вечером Джо с мамой украшают ее. В гости забегают братья, держат себя неловко и скованно: явно свои разборки ради матери решили отложить на потом. Худой мир лучше доброй ссоры.

Больше всего на свете Джо хочется увидеться с Люси, но лучшая подруга сейчас в Хартфордшире, в гостях у родственников Санджива. Они обязательно увидятся в канун Рождества. Джо уже договорилась встретиться с ней и Сандживом в их любимом пабе и провести с ними Рождество. Родители будут отмечать праздник с братьями Джо (но с каждым по отдельности и в разные дни), сама Джо тоже к ним заскочит, но мать заверила ее, что все время сидеть у них ей не обязательно. Отец залил в ее старенький автомобиль полный бак бензина, свежее масло и стеклоочиститель, машина готова к разъездам и ждет ее у ближайшего к дому амбара.

От Руфи и Малкольма никаких новостей практически нет. Хотя Джо и пишет им довольно часто. А от них получает по нескольку скупых слов: все в порядке, часто ее вспоминают.

* * *

До Рождества остается три дня. Джо лежит на своей детской кровати и смотрит в окно. Занавески отдернуты, за окном видно серое небо, кое-где с пурпурными, как кровоподтеки, пятнами. Мысли ее сейчас с Руфью и Малкольмом, а также с призраками, ткань историй и разговоров которых они сплетали втроем.

Джо бросает взгляд на лежащую возле кровати тетрадь. Она уже почти вся исписана, и скоро Джо отошлет ее Малкольму. Как только узнает, где он сейчас находится. А пока обещанное им письмо так и не пришло.

Идея родилась в результате последнего посещения Хайгейтского кладбища. Она обнаружила там скрывающиеся за более нарядными и богатыми надгробными памятниками могильные плиты поскромнее и датированные временем Первой и Второй мировых войн. Джо нашла в Интернете информацию о том, что там похоронены многие сотни военных, как мужчин, так и женщин. Их могилы часто скрыты от посторонних глаз, потому что такова была воля родственников: это они хотели, чтобы захоронения располагались в более уединенных уголках кладбища. Не все эти мужчины и женщины погибли, сражаясь в Европе и в других местах, зачастую смерть от полученных ран приходила к ним уже дома, спустя месяцы, а то и годы после ранений. Джо хотела найти похороненного там человека, желательно женщину, который служил бы во вспомогательной авиации, но так и не нашла. И тогда стала искать летчиков, которые могли бы летать на самолетах, перегонявшихся в назначенное место матерью Малкольма и ее подругами.

Все найденные материалы она записывала в тетрадку, которую взяла в магазине дяди Уилбура для Малкольма. И эту тетрадку теперь собирается выслать ему в подарок на Рождество.

Под тетрадью для Малкольма лежит и сборник стихов, который она позаимствовала у своего папы. Джо кажется, что это единственная книга стихов в доме, причем она сама у нее раскрылась на стихотворении Луиса Макниса «Точка встречи». Перелистывая эту почти не тронутую читателем книгу, Джо уже не сомневается в том, что остальных стихотворений в ней папа не читал.

Именно пятая строчка этого стихотворения заставляет ее думать о родителях, познакомившихся поздней осенью на отдыхе, совсем, казалось бы, не по сезону, в Скегнессе, на побережье Северного моря. Там отдыхало два фермерских семейства, как раз после того, как закончились полевые работы и на фермах наступило затишье. Мать часто рассказывала ей, что, случайно столкнувшись в столовой гостиницы, они целые дни стали проводить вместе, просиживая в кафе: пили чай и разговаривали, любуясь морской набережной, которую поливал бесконечный дождь. И отец однажды нашел к ее сердцу правильные слова. Джо считает, что ее мать произвела тогда на отца огромное впечатление.

Джо перечитывает стихотворение еще раз и живо представляет себе, как они сидят, сжимая друг другу протянутые через стол руки.

Время пропало, где-то свернулось клубком,

Официант испарился тоже. Часы на стене

Забыли про нас, и по радио вальс незнакомый

Хлынул вдруг, как струя воды из скалы.

Время пропало, где-то свернулось клубком.

Случится ли и у нее в жизни нечто подобное этой точке встречи? Разве не этого хочет она от жизни? Человека рядом, свою семью. В душе у Джо снова шевелится страстное желание родить ребенка, сейчас оно еще дремлет, но ни на мгновение не исчезает совсем. Женщина думает об Эрике, сидящем на табурете в магазине дяди Уилбура, вспоминает их разговоры про призраков. Он, конечно, не знал, что они призраки, – как жаль, что Джо не сообщила ему об этом. Не рассказала, что эти призраки должны встретиться и разговаривать о чем-то для них важном.

Не вставая с кровати, Джо становится на колени и открывает окно, большими глотками вдыхает воздух, насыщенный ароматами мха и вереска. От холода на глаза наворачиваются слезы, но окно она не закрывает, вглядывается в огромное, исполненное мощи небо над головой. Вот чего ей так не хватало в Лондоне. И тем не менее в глубине души Джо сейчас не хватает и лондонского дома; ей очень хочется ощутить запах табака и специй на улицах Лондона и запах асфальта после дождя. С громким, дребезжащим стуком она захлопывает окно.

По правде говоря, она и сама не знает, чего хочет.

Джо хватает брошенную на стуле одежду, спешно одевается; ей не терпится поскорее выйти из дома и отправиться к холмам. Тем более что она обещала маме собрать опавшие листья, чтобы сплести венок и повесить на дверь, но главное, ей сейчас требуется ощущение простора, ей нужно время, чтобы спокойно обо всем подумать.

Когда Джо возвращается с пустошей, усталая и перепачканная грязью, с большой охапкой листьев плюща, остролиста, снежноягодника и боярышника, в груди у нее уже созрело решение.

* * *

А в северной части Лондона, в небольшом канцелярском магазинчике, с доски для заметок срывается приколотый булавкой листок бумаги, на котором нарисован викинг в огромных очках. Порхая по воздуху, листок опускается на пыльный пол рядом с дубовым прилавком.

Глава 45

Дорогая Джоанна

Дорогая Джоанна,

как вы можете видеть по адресу, я вернулся домой в Хэмпстед. Как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше. Хотя я уже не совсем уверен в том, что согласен с этим изречением. Но хватит об этом. Я хочу выразить вам свои наилучшие пожелания и рад слышать о том, что приготовления к похоронам у вас идут по плану. Конечно, я нисколько не сомневаюсь, что ваш дядя был прекрасным человеком и вам его будет очень не хватать. Мне очень жаль, что я в свое время не успел узнать его получше.

Сейчас я сижу с ручкой в руке и пытаюсь придумать, как лучше описать вам свои последние несколько дней. Когда мы с вами расстались, я понятия не имел, чего хочу добиться, – вот почему этой темы в беседе совсем не касался. Мне также казалось, что я был с вами не вполне честным, когда упомянул об умонастроении преподобной Руфи. После того как она прислала сообщение, я ей позвонил и услышал, что она в самом деле была очень расстроена.

О причине ее погружения в этот мрак догадаться нетрудно: все дело в ее брате Дональде. Она не описывала его внешность, но я и так смог представить его себе: весьма крупный мужчина с толстой шеей и плоским лбом. Впрочем, это просто мои фантазии, я почти уверен, что он с таким же успехом вполне может быть маленьким и плюгавеньким человечком, но я все равно представляю его себе как отъявленного хулигана, кем Дональд, в этом не может быть никакого сомнения, и является. После своего к нему визита, который, как вам известно, был предпринят Руфью ради примирения с братом, эта бедная женщина была буквально раздавлена. Похоже, ее брат Дональд припомнил ей все ее детские проступки, за которые ее наказывали родители, да еще для пущей убедительности добавил кое-что от себя лично. Мне кажется, больше всего ее уязвило обвинение в том, что она по природе своей эгоистка, любит только себя и в ней нет ни капельки христианской веры. Одним словом, она недостойна той роли, которую на себя взяла. Я все же думаю, что со временем душевные раны, полученные ею от его нападок, благополучно заживут; тем не менее у меня остается чувство, что ее сильно беспокоят некие глубоко личные моменты, которые, как она считает, придают его точке зрения серьезный вес.

Наш разговор окончился ничем, однако я все же надеюсь, что он хоть в какой-то мере помог ей утешиться. Тем не менее беспокойство меня не покинуло, поэтому я и отважился предпринять эту небольшую поездку. Видите ли, Джоанна, я решил навестить ее приход и самому лично разобраться в том, существовали ли некие иные причины, побудившие ее бежать. Я ведь сразу почувствовал, что она рассказала нам с вами далеко не все. Мне вовсе не хотелось совать свой нос в личную жизнь преподобной Руфи, однако меня одолевало сильное желание помочь ей, насколько это в моих силах. Но для этого мне нужны были все факты.

В связи с этим последние несколько дней я провел в Уорвикшире, общался с ее прихожанами, членами общины, а также с ее коллегами. Я даже присутствовал на службе. Сообщаю вам об этом потому, что знаю: это вызовет на ваших губах улыбку.

Ниже я попытался вкратце систематизировать полученные мною сведения. Оставаясь аналитиком и бумажным червем, я разбил их на тематические рубрики.

1. Окружающая обстановка.

Приход расположен в холмистой сельской местности и в связи с этим имеет много приятных аспектов. У меня создалось впечатление, что здесь некогда была весьма необычная деревушка, которая, постепенно разрастаясь, с годами превратилась в поселение, представляющее собой нечто среднее между городком и поселком. Тут есть несколько магазинчиков и два паба с гостиничными номерами. Я остановился в одном из них, под названием «Лиса и собаки», и был весьма радушно принят его хозяевами, мистером и миссис Бартон. Церковь, в которой служила преподобная Руфь, находится в центре поселения, она очень старая, некоторые части ее сохранились еще с нормандских времен[28].

2. Церковная община.

В церковь меня пригласил курат по фамилии Гордон. Мне кажется, это тот самый бывший городской житель, о котором Руфь нам рассказывала. Ему было что самому мне поведать, но в ходе беседы он познакомил меня и с другими прихожанами. Община в основном состоит из уже довольно пожилых местных жителей, и, судя по некоторым замечаниям за чашкой кофе, в течение нескольких месяцев после отъезда преподобной Руфи число прихожан значительно поубавилось. Возможно, Джоанна, мои заметки – не совсем подходящее место для личных размышлений, но я должен признаться, что за моей озабоченностью я частенько прятал предназначенную нашей с вами подруге широкую улыбку.

Служители церкви и прихожане расположены были ко мне доброжелательно, за исключением разве нового викария, а также Колина Уилкинсона, церковного старосты. Сначала я расскажу вам о викарии. Это небольшого роста беспокойный и раздражительный мужчина, и я не мог не прийти к выводу, что его очевидное равнодушие ко всем, кто его окружает, свою причину находит в его крайней застенчивости. Мне показалось, что особенно сильное беспокойство у него вызывал как раз Колин Уилкинсон.

Сейчас я на минутку прерву свой рассказ про этого Колина (вы сами видите, что здесь я сразу ломаю свой четкий и лаконичный стиль изложения) и напомню вам, как преподобная Руфь отзывалась о мистере Палкинсоне, а также о Хатче с Карлом: «Ни Маркс, ни Хатч мне с первой же страницы не понравились». То же самое и я могу сказать о Колине Палкинсоне. Его высокомерная деспотичность переходит всякие границы, хотя, надо сказать, когда ему на это прямо указывают, как, например, это было смело сделано куратом Анжелой (подробнее о ней я напишу несколько позже), он сразу поджимает хвост и оправдывается тем, что это, мол, была только шутка. И в результате все те люди, которые, подобно Анжеле, хотят его осадить, чувствуют себя глупо и впредь, как мне кажется, уже неохотно идут на это. К слову, мне уже приходилось сталкиваться с подобными личностями. Например, у меня на работе был некий мистер Уоддингтон. Достаточно будет сказать, что я быстро от него избавился, когда перевел в маленький офис в Генорсфорде. (Вы спросите, где находится этот чертов Генорсфорд? Полагаю, такой же вопрос ему задала и миссис Уоддингтон.)

Боюсь, Джоанна, мое письмо все меньше становится похожим на должным образом структурированный отчет. Признаюсь, я пишу его, положив ноги на оттоманку, а рядом со мной стоит стакан с превосходным виски, который вы любезно мне подарили.

Закончить этот раздел я хочу словами об Анжеле Грин, втором курате. Это очаровательная, хотя и застенчивая женщина, она глубоко уважает нашу с вами подругу Руфь. В конце этого письма я припишу для вас адрес ее электронной почты, поскольку, думаю, у нас с вами, возможно, возникнет потребность снова связаться с нею.

3. Суть нашего дела.

Прежде всего следует вам сообщить, что в результате общения с деревенскими жителями мне стало ясно: в целом все они о преподобной Руфи весьма высокого мнения, и многим из них ее серьезно недостает. Однако не менее ясно, что о ее внезапном исчезновении здесь ходят самые разные слухи. В частности, высказываются предположения о каком-то скандале, но, увы, ни один человек из тех, с кем я разговаривал, не был готов к этому что-либо прибавить. Причем все речи об этом носили характер, скорее, намеков и завуалированных ссылок непонятно на что. Большего, Джоанна, я и сам пока не знаю, но мне сдается, что в результате некоей оплошности или неосторожного поступка преподобная Руфь стала сомневаться в своих силах и в собственном соответствии своему призванию.

Но, судя по отзывам о ее работе в приходе, ей совершенно не в чем себя винить. На самом деле все обстоит с точностью до наоборот: все говорит о том, что ее деятельность приносила людям огромную пользу. И я, со своей стороны, считаю, что пружиной всего случившегося послужил некий подмеченный ею весьма серьезный сбой в работе прихода.

Итак, моя дилемма заключается в следующем: как нам следует поступить? Я против того, чтобы напрямую обсуждать эту проблему с Руфью. Поэтому и пишу это письмо вам, дорогая Джоанна: мне крайне необходимо посоветоваться с человеком, который неравнодушен к судьбе нашей Руфи.

На этой достаточно нерешительной ноте я заканчиваю это письмо. Впереди нас ждет праздник Рождества, семейные дела, и вам будет не до того. Тем не менее я очень надеюсь на то, что в новом году мы с вами свяжемся и обсудим все как следует.

Засим остаюсь вашим покорным слугой и другом,

Малкольмом Басвеллом

Глава 46

Тайная жизнь

Джо уже в третий раз перечитывает письмо Малкольма. Некоторые строки вызывают на ее губах улыбку, другие – душевную тревогу. Как же все-таки помочь преподобной Руфи? Тем более что им с Малкольмом она так до конца и не открылась.

Джо перечитывает письмо в четвертый раз, потом обращает взор на линию горизонта за окном, где раскинулась припорошенная снегом пустошь. Уже через час дневной свет начинает меркнуть, снежная равнина наконец-то сливается с крадущейся темнотой, а у Джо в голове складывается план действий. Женщина сразу вспоминает слова Люси. Не она ли говорила о том, что генератором идей всегда является именно Джо?

Вот и теперь в голове у нее родилась любопытная идея.

Джо открывает ноутбук и шлет электронное письмо «очаровательной, хотя и застенчивой женщине», курату Анжеле Грин.

* * *

Джо решается сходить с матерью на рождественскую службу. По трем причинам. Во-первых, мама сама попросила ее об этом. Во-вторых, ей кажется, что этот поход в какой-то мере поможет ей наладить более тесные отношения с Руфью (а если представится случай, можно будет поставить за нее свечку). А в-третьих, не надо будет сидеть дома, то и дело проверяя почту в надежде узнать, что думает о ее идее Анжела.

В церкви полно народу, служба очень красивая. Джо узнает много знакомых лиц, дружеские приветствия греют ей душу. Сияние многочисленных свечей пробуждает воспоминание о том, как она стояла на автобусной остановке и смотрела на другую церковь, окна которой постепенно наполнялись светом. Дети поют рождественский гимн, и Джо не в силах сдержать улыбку, а возвышенное пение церковного хора буквально доводит ее до слез, когда она вспоминает своего любимого дядю. Глядя, как дети в кухонных полотенцах и длинных халатах разыгрывают сценки Рождества Христова, Джо, как никогда раньше, остро понимает, насколько сильно ей хочется иметь собственную семью. Но в голову приходит мысль, что и у дяди Уилбура своих детей не было, зато у него сложились особенные отношения со своей племянницей. То есть семья у него все-таки была. А скоро и она станет «тетушкой Джо» для ребенка Люси и Санджива. Может быть, ей будет этого достаточно? Когда служба подходит к концу, Джо обретает утешение в пересказе рождественских событий, с удовольствием вдыхает аромат хвои и лака, как бы вновь проживая дни, проведенные ею в маленьком магазинчике на севере Лондона.

Но, несмотря на все это, Джо по-прежнему чувствует себя обманщицей. Как бы она ни восхищалась призванием Руфи, от правды никуда не денешься: она не может заставить себя поверить в Бога. Ведь вера – это нечто неуловимое, это не просто суждение, которое человек может высказать по тому или иному поводу.

Выходя из церкви под руку с матерью, Джо признается себе, что призраки Хайгейтского кладбища для нее – сущности куда более реальные, нежели всевидящий и всеведущий Бог.

* * *

Вернувшись домой, Джо помогает матери приготовить ужин. Сидя у камина, они станут есть местные сыры и испеченный матерью домашний хлеб. А папа уже успел окропить землю красным вином.

Ужин закончен, родители усаживаются перед телевизором смотреть фильм «Эта замечательная жизнь» – одну из немногих рождественских картин, которую мама способна убедить отца посмотреть. Джо уже в десятый раз заглядывает в мобильник. На этот раз в почтовом ящике оказывается письмо от Анжелы. Очень длинное.

Джо бежит наверх за ноутбуком и остаток вечера проводит, удобно устроившись на диване: пишет ответ и просматривает всякие сайты. Время от времени тянется к стоящей на низеньком столике фарфоровой вазе за очередной конфеткой и шлет Анжеле ссылки, а та, как догадывается Джо, уже давно в постели, и собачка Бетти разлеглась у ее ног.

Закрывает ноутбук Джо уже за полночь. Родители давно спят, и гостиная освещается только пламенем из камина и огнями гирлянды на елке. Джо встает, сладко потягивается, берет наполовину опорожненный бокал красного вина и подходит к застекленным до пола дверям на балкон. Отдергивает зеленые занавески и сквозь стекло вглядывается в темноту.

Высоко в небе висит лунный серп. Лужайка сверкает инеем, и от холода, исходящего от стекла, изо рта Джо идет пар. Она открывает двери, поплотнее закутывается в свой джемпер и выходит на лужайку. Оставляя на траве пунктир следов, Джо шагает к клумбе, на которой растут розы матери. В лунном свете четко видны на стеблях острые шипы, а земля под ними черна как уголь. Глядя на месяц, Джо проливает немного вина на землю и про себя просит неведомых богов о помощи.

* * *

И боги, по всему, расстарались на славу. Форум, который создали Джо и Анжела для тех, кто хотел бы оставить преподобной Руфи рождественские пожелания, уже полон посланий. Причем, как и надеялась Джо, многие не ограничиваются просто праздничными поздравлениями, а хотят еще и поблагодарить Руфь за все, что она им сделала и в чем помогла.

Джо пробегает глазами сообщения. Они с Анжелой договорились, что будут строго модерировать поздравления. И если Колину Палкинсону придет в голову что-нибудь написать, они безжалостно это удалят. Оказалось, что женщины зря беспокоились. Послания поступают только положительного характера. Похоже, жители прихода с радостью ухватились за возможность сообщить Руфи, какое благотворное влияние она оказала на их жизнь. По мере того как Джо прокручивает страницу вниз, добавляются все новые пожелания и комментарии.

В почтовый ящик Джо приходит письмо от Анжелы под заголовком «Вы это видели?!».

В самом письме сплошные восклицательные знаки и смайлики. Джо очень надеется когда-нибудь встретиться с Анжелой Грин лично и познакомиться с ее собачкой Бетти.

В самых разных по форме и содержанию сообщениях люди говорят о доброте и сердечности преподобной Руфи. Все они шлют ей свои самые добрые пожелания, рассказывают о ее посещениях во время болезни или другой приключившейся с ними беды. Вот, например, что пишут родители мальчика по имени Джош: с самого рождения их сынок был серьезно болен и то и дело попадал в больницу. И все это время Руфь навещала семью, неизменно с бутылкой в руке.

Кстати, тема бутылки мелькает довольно часто. Некий Джордж, например, вспоминает: когда умерла его жена Джун, они с преподобной помянули ее, распив у него на садовом участке по стаканчику виски; преподавательница по имени Джина, уволенная по сокращению штата, упоминает белое игристое; Джойс и Мартин, чья собака попала под машину, рассказали, как они втроем помянули безвременно погибшего Арчи прекрасным амонтильядо (а Руфь вдобавок над его могилкой под плакучей ивой прочитала молитву).

Некий строительный рабочий из отдаленной деревушки благодарит Руфь за то, что она удивительно хорошо провела службу венчания его дочери (а заодно прибавляет, что он выполняет работы по расширению теплиц и оранжерей, а также постройке зимних садов). Этот отзыв, похоже, явился толчком к новой волне добрых пожеланий и благодарностей по поводу венчаний, крестин и похорон. Самыми трогательными Джо кажутся посты по поводу похорон, поскольку, понятное дело, Руфь проводила много времени у постелей умирающих и общалась с их родственниками. А также по поводу того, что она всегда помнила и годовщины смертей. И здесь тоже, конечно, не обходится без упоминаний о бутылочке доброго вина.

С благодарностью о Руфи отзывается и беженец из Афганистана, ныне работающий в Бирмингеме фармацевтом (Джо мысленно шлет благодарность Анжеле за то, что она столь удачно распространила информацию). Он пишет о том, как приехал в Англию, почти не зная языка, и никто не верил в то, что он человек с образованием. Но Руфь приняла его и позволила несколько недель жить в доме приходского священника. Интересно, как к этому отнесся церковный староста Колин? От него, как кажется Джо, можно было ждать чего угодно.

Скоро становится ясно, что адрес этого форума стал известен и в местной школе. Оттуда посыпалось множество постов с пожеланиями преподобной Руфи счастливого Рождества (и с огромным количеством эмодзи). Многие вспоминают ее «шумную молитву», которая, если верить смайликам, заключалась в том, что преподобная Руфь, громко выкрикивая слова благодарности Богу, при этом еще и подпрыгивала. Дженни благодарит Руфь за вручение ей награды за первое место на школьном поэтическом конкурсе, а Амир – за то, что Руфь после проигрыша в матче утешила его словами о том, что футболисты в любом случае зарабатывают больше других.

Один сценарист очень трогательно рассказывает о самоубийстве своей жены, а какая-то не пожелавшая себя назвать семейная пара – о борьбе их сына с наркотической зависимостью, которая закончилась передозировкой. Джо вспоминает о паре, про которую говорила сама Руфь: их сын, Пол, был найден мертвым в саду. В обоих этих посланиях авторы благодарят Руфь за то, что она говорила с ними и о жене в первом случае, и о сыне во втором, тогда как все другие, не желая их расстраивать, молчали. Джо вспоминает прямоту Руфи и уже не в первый раз думает о том, что подобная открытость всегда несет людям облегчение.

Упоминаются и не столь значительные добрые поступки Руфи, на которые журналисты обычно не обращают внимания. Например, когда сосед Руфи сломал лодыжку, та регулярно выносила его мусор; она же помогла женщине по имени Джилл бороться с телефонными мошенниками (Джо улыбается, вспомнив, как Руфь разобралась с подобным звонком у нее в магазине); Руфь регулярно выгуливала Максимиллиана, овчарку некоего Брендана, когда тот восстанавливался после операции по удалению грыжи. Капитан одной местной хоккейной команды сообщает о том, что Руфь частенько приходила за них болеть (а однажды лично отвезла травмированного полузащитника в больницу). Все эти люди хотят поздравить преподобную Руфь Гамильтон с праздником Рождества и сказать, что они ее любят. А на экране Джо появляются все новые и новые сообщения.

Джо пишет на электронную почту Анжелы коротенькое письмо, спрашивая, не хочет ли она сообщить самой Руфи о том, что они устроили. А потом шлет Малкольму ссылку на этот форум.

Джо ждет от них ответов, а тем временем на экране выскакивает новое сообщение на форуме. От Колина Уилкинсона, церковного старосты (должность выделена жирным шрифтом). В нем автор заявляет, что данный сайт официально не санкционирован приходским церковным советом (выделено жирным курсивом). Прочитать остальную часть сообщения Джо не успевает, поскольку его заслоняет новое окно:

«Модераторы данного сайта выступают против злонамеренного помещения недостоверной информации в любой его форме. Они оставляют за собой право немедленного удаления комментариев, которые будут сочтены некорректными, оскорбительными или хулиганскими».

Джо едва может удержаться от смеха. Она живо представляет себе, с каким удовольствием Анжела помещает этот пост. Она рассчиталась наконец за годы унижений от этого высокомерного наглеца.

Приходит письмо от Анжелы и одновременно с ним – сообщение от Малкольма.

Письмо Анжелы – это ряд радостно размахивающих кулачками женщин-викариев (откуда, черт возьми, она взяла это эмодзи?) плюс несколько слов: «Идея ваша – скажите ей сами, но привет от меня передайте».

Послание Малкольма такое же короткое: «Дорогая Джоанна, я восхищен, с Рождеством вас».

Джо очень надеется, что на душе у Руфи рано или поздно полегчает. Если бы удалось как-то качнуть чашу весов, напомнив ей о том, чего она достигла за время своего служения в Уорикшире, это могло бы развеять все сомнения преподобной в своей правоте. И Джо принимает решение: в конце концов, именно такой подарок она и хотела преподнести преподобной Руфи на Рождество. Джо копирует ссылку, набирает от своего имени и от имени Анжелы послание Руфи и нажимает на кнопку «отправить».

Джо смотрит в окно и вдруг ощущает настоятельную потребность снова отправиться погулять на просторах вересковых пустошей. Далеко она не пойдет: за ночь намело много снегу, и он сплошным слоем покрыл все низины. Кроме того, поднялся сильный ветер. Но ей не терпится снова оказаться там, под бескрайним серым небом, где так сладко дышать, наполняя легкие холодным и чистым воздухом.

Джо возьмет с собой небольшую фляжку и прольет немного красного вина на эту дикую холмистую землю, где зеленые луга сменяются поросшими вереском пустошами. Она и без рассказов отца теперь знает: когда боги тебе помогают, их надо благодарить. И в этом она – дочь своего отца.

* * *

Прежде чем Джо снова заглядывает в компьютер, проходит какое-то время. После прогулки она спешит на почту, чтобы отправить Малкольму в подарок тетрадку. Завтра уже самый канун Рождества, но Джо заказывает экспресс-доставку, так что бандероль дойдет вовремя, как раз в день Рождества.

Открыв наконец ноутбук, Джо видит, что посланий на форуме значительно прибавилось. Оказывается, Руфь помогала на деревенском празднике продавать торты, занималась всякими соленьями, чтобы собрать средства на рождественский обед для пожилых жителей, и, вопреки настоятельному совету «некоторых сующих нос не в свои дела доброхотов» (Джо уверена, что эти слова относятся к мистеру Палкинсону), принимала участие в благотворительном забеге.

Джо уже собирается закрывать ноутбук, как появляется еще одно сообщение. Это просто цитата из романа Джордж Элиот «Мидлмарч»: «…ибо благоденствие нашего мира зависит не только от исторических, но и от житейских деяний; и если ваши и мои дела обстоят не так скверно, как могли бы, мы во многом обязаны этим людям, которые жили рядом с нами, незаметно и честно, и покоятся в безвестных могилах»[29].

А внизу приписано: «С наилучшими пожеланиями в праздник Рождества от вашего друга Малкольма Басвелла, а также от призраков, которые покоятся на Хайгейтском кладбище».

Глава 47

Совет от Люси

Уже канун Рождества, и Люси вернулась домой, все еще оставаясь женой Санджива, что, по ее словам, немалое достижение после длительного пребывания в лоне его семейства. Они с Люси встречаются в пабе, и Джо уже вся как на иголках. Санджив обещает навестить Джо потом, уже у нее дома, великодушно предоставляя подругам возможность как следует наболтаться. А также возможность для лучшей подруги жены напомнить Люси обо всех достоинствах ее мужа – Санджив совершенно уверен, что в этом на Джо всегда можно положиться.

Помещение паба сияет янтарным светом, благоухает теплом и гудит от разговоров. Вдоль потолочных балок развешены побеги плюща и еловые ветки, в камине, потрескивая, неспешно горят толстые поленья. Джо замечает Люси за столиком, стоящим в нише возле огня. Она в джинсовом комбинезоне с ярким малиновым свитером, волосы стянуты зеленой косынкой. Губы, как всегда, накрашены ярко-красной помадой. Джо проталкивается к ней и заключает Люси в объятия. Ее охватывает чувство огромного удовольствия видеть перед собой лучшую подругу. Как только ей в голову могла прийти мысль бежать от всего этого? Несколько секунд они стоят неподвижно, буквально прилипнув друг к другу.

– Ох, как я рада снова тебя видеть, моя лучшая подруга, – шепчет Люси ей на ухо.

– Черт меня побери! – Слова вылетают изо рта Джо, как из катапульты, и пораженная Люси делает шаг назад.

А Джо, глядя через плечо Люси, изумленно смотрит на обтянутую знакомой велосипедной курткой мужскую спину – не узнать ее невозможно.

– Это же Финн, – только и в силах проговорить она.

Люси бросает взгляд в сторону барной стойки.

– Ну да, – говорит она, с легким недоумением глядя на Джо. – И что из того? Ах, его подружка… – добавляет Люси, продолжая удивленно смотреть на Джо.

Рука Финна обвивает талию какой-то женщины. На рукав его куртки падает каскад карамельно-ирисковых волос.

– Что за… – начинает Джо и тут же умолкает.

– Не понимаю, – негромко говорит Люси. – Ну да, это новая подруга Финна.

– Но она же подруга Эрика-оптика… – само собой вырывается у Джо. – Что за хрень…

– Да хватит тебе уже! О чем это ты? – смеясь, говорит Люси. – Ты что, знаешь ее? Я думала, он где-то здесь ее подцепил. Выходит, они познакомились в Лондоне?

Клэр оборачивается и, заметив Джо, слегка подталкивает Финна локтем и машет ей рукой. На лице ее то же самое выражение, как и тогда, когда она проходила мимо витрины магазинчика Джо. Сконфуженное.

– Боже мой! – восклицает Джо.

Она хватает спинку стула и разворачивает так, чтобы можно было сесть. Но не садится, а буквально падает на стул.

Люси выдвигает другой и тоже садится.

– Давай выкладывай. И поскорее, – торопит она подругу.

– Я думала… но как, черт возьми, они познакомились? О господи… ключ… миссис Патмор.

– Не-а, пока все равно ничего не понимаю, – смеясь, говорит Люси и наливает вина Джо и минеральной воды себе.

– Дело в том, что я считала… – делает вторую попытку Джо.

Но нет, дальше ничего не выходит. А Клэр уже стоит возле их столика, притащив за собой на буксире Финна.

– Привет, Джо. Рад видеть тебя, сестренка, – весело говорит Финн.

Мужчина явно пребывает на седьмом небе. Влюбленный. «Ну а кто не влюбится в такую девушку?» – размышляет Джо, глядя на Клэр.

– Но я думала… – начинает она и, не закончив фразу, снова умолкает. – А как же Эрик-викинг?

Теперь уже хохочут все, а ей хочется прекратить этот балаган; ей хочется, чтобы хоть кто-нибудь объяснил ей, что происходит.

Первой начинает говорить именно веснушчатая Клэр. И Джо вдруг приходит в голову, что эта девушка, возможно, скоро тоже станет ее лучшей подругой… после Люси, разумеется.

– Эрик? – растерянно хмурясь, переспрашивает она. – А вы с ним общались с тех пор, как уехали из Лондона? О, Джо, вы же ему очень-очень нравитесь. Когда он пригласил вас на свидание, а вы отказались, он подумал, что все испортил, но я надеялась… Я боялась, что в этом есть и моя вина, – ведь сначала он собирался пригласить только вас двоих… – продолжает она совсем тихим голосом, отвернувшись от остальных, – но я знала, что вы лучшая подруга Люси, а она для Финна большой авторитет… Вот я и подумала: если мы с вами будем уже хорошо знакомы, не будет так страшно знакомиться с ней на Рождество. – Она делает паузу и продолжает: – Это же было так очевидно, что вы с Эриком… ну, я же все видела… но он сам был не очень уверен, а когда вы ему отказали…

«Господи! Нет! Только не это!» – как молния, проносится в голове у Джо. А вслед за этой мыслью – еще одна, саркастическая: «Вообще, конечно, мысль неплохая».

О боже. Что же она наделала!

– Он подумал, что все кончено, – заканчивает Клэр.

Джо сейчас думает только об одном: почему же тогда Эрик задал ей вопрос, не имеет ли она, Джо, что-нибудь против Клэр, – что же в таком случае он имел в виду?

– Но почему… – начинает Джо и тут же умолкает.

– Почему он раньше не пригласил вас на свидание? – пытается ей помочь Клэр. Она понижает голос и, словно чего-то стыдясь, продолжает: – Он подумал, что вам очень нравится Финн, если честно. Он проходил мимо магазина и случайно увидел, как вы с ним обнимаетесь, и… он с самого начала боялся, что я вмешаюсь и все испорчу. Пока я не растолковала ему, что Финн – брат вашей лучшей подруги. Когда мы познакомились, Эрик тоже там был, – продолжает она уже нормальным голосом. – Мы с ним только-только закончили проверять мое зрение, и тут за ключом вдруг приходит Финн… Так все и началось. – Клэр с улыбкой смотрит на Финна.

– Любовь с первого взгляда, – вставляет Финн. – Я был сражен наповал.

Джо сочла бы эти слова бестактными, если бы они не звучали в ее ушах райской музыкой.

– Все было как в кино. Открываются двери. Она идет к выходу. Я стою, как дурак, разинув рот. И тут я думаю: «Теперь или никогда». И приглашаю ее сходить чего-нибудь выпить.

– И ты просил меня никогда тебя не бросать, – смеется она и дергает его за рукав. – Разве ты не сказал Джо, что мы с тобой знакомы, что мы встречаемся?

– Мм… Нет, – моргает он, а на лице его написано: «С какой стати, я же мужчина».

– Ах вот оно что, – говорит Клэр таким тоном, будто теперь ей все становится ясно. – Выходит, вы думали, что мы с Эриком…

– Так вы уверены, что он очень хочет пригласить меня на свидание? – нетерпеливо перебивает ее Джо, которой позарез нужно знать.

– Ну конечно. Только об этом и говорит. Но ему кажется, что вы просто… что сама эта мысль вам отвратительна.

– Так я же думала, что вы с ним…

– А-а, кажется, я все поняла, – смеется Клэр. – Вовсе нет, у нас с ним просто хорошие отношения. Мы с ним друзья.

– Боже мой, – не выдержав, говорит Джо и опускает голову в раскрытые ладони.

Что он мог о ней подумать? Но тут же Джо поднимает голову и с сияющей улыбкой на губах смотрит на Люси.

– Оказывается, Эрику-викингу я очень нравлюсь, – говорит она.

Клэр, продолжая улыбаться, трогает ее за руку.

– Ну ладно, – говорит она, – мы пойдем. Приятно вам посидеть, и с Рождеством вас, Джо.

Клэр наклоняется и торопливо целует ее в щеку.

Джо на это почти никак не реагирует. Конечно, где-то краем сознания она понимает, что ведет себя грубо (а сейчас сделает еще более невежливый шаг), но ни о чем другом думать она просто не в состоянии.

– Люси, – решительно заявляет Джо, – ты меня прости, но мне срочно нужно ехать в Лондон.

– Ну конечно, – улыбается Люси.

И Джо в который раз понимает, что ее лучшей подругой не может быть никто другой, кроме Люси.

Джо встает. Потом снова садится. И снова встает.

Люси, широко улыбаясь, наблюдает за ней.

– Что это с тобой? – говорит она.

– Я что, сошла с ума? А как же вы с Сандживом? И вообще, вдруг его там сейчас нет?

Люси протягивает руки и чуть не силком усаживает Джо на стул.

– Послушай, – говорит она, – еще нет и часу дня. А до Лондона сколько? Часа четыре на машине. Во сколько он закрывает свой магазин?

Джо ищет в сумочке мобильник, чтобы найти эту информацию в Сети. И, только уже шаря рукой по дну сумочки, она вдруг отчетливо вспоминает, что оставила телефон заряжаться на мамином кухонном столе. Тогда Люси достает свой телефон, и через несколько секунд ей уже известно, что сегодня магазин оптики закрывается не в семь вечера, как обычно, а в пять. Она говорит Джо, что на сайте Эрика-викинга нет его фотографии и что это огромное упущение.

– Вообще-то, можно успеть, – говорит Джо, не вставая с места.

– Конечно можно, – поддерживает ее Люси.

Но теперь Джо смотрит прямо в глаза своей подруге:

– А как же ты? И… неужели у меня уже совсем снесло крышу?

– Можешь в этом не сомневаться, – отзывается Люси.

Она силком заставляет Джо встать и тащит ее к выходу. Уже у двери Джо просит Люси сообщить ее матери.

– Скажи, когда буду в Лондоне, позвоню уже из квартиры. И извинись за меня. И ты прости меня тоже. Послушай, мне же не обязательно ехать… Люси, если хочешь, чтоб я осталась, скажи, я останусь.

– Я знаю, что останешься, – улыбаясь, говорит Люси. – Но ведь этот парень тебе очень-очень нравится, правда? Так что давай двигай. Я как-нибудь переживу. – Ее улыбка становится еще шире. – Только дай слово, что позвонишь, как только узнаешь, что там с Эриком-викингом. И мне нужна его фотография. Оправдания не принимаются.

– Но его может не оказаться… Я ведь даже не уверена, что он все еще…

Джо умолкает.

– Просто поезжай. Разберешься на месте, – говорит ее лучшая подруга.

И вот наконец Джо обнимает Люси и делает то, что ей говорят.

Глава 48

Дорога в Лондон

После около получаса езды сердце Джо успокоилось, перестало стучать как сумасшедшее, и она сосредотачивает все внимание на ситуации сиюминутной. Пусть у нее нет мобильника, зато есть сумочка плюс сумка с вещами, которые она взяла с собой, собираясь провести ночь у Люси. На мгновение в голове мелькнула еще одна мысль: все подарки так и остались лежать в машине. Потом все внимание Джо снова сосредотачивает на дороге. Сейчас это особенно важно. Снежная крупа ограничивает видимость, дворники работают на полную мощность. Джо мысленно благодарит отца. Это он постарался, чтобы ее маленький автомобиль не подвел в любую погоду. Все проверил, все механизмы отладил. Причем дважды.

Джо думает и о маме. Мама, разумеется, станет беспокоиться за дочь из-за погодных условий, ведь по радио предупредили: ожидается усиление снегопада. Но Джо уверена, что отец приложит все силы, чтобы успокоить маму, в этом на него можно положиться. Тем более что водить машину Джо умеет с четырнадцати лет, когда она еще жила на ферме. Хотя, возможно, об этом при маме лучше не говорить: еще неизвестно, знает ли она, что отец позволял ей колесить вокруг фермы на своем старом «лендровере».

Неподалеку от Уэтерби Джо попадает в пробку. Между песнями «Merry Xmas Everybody» в исполнении группы «Слейд» и «White Cristmas» Бинга Кросби по радио сообщают, что где-то впереди перевернулся грузовик и заблокировал обе полосы дороги. Снежная крупа сменилась медленно падающими крупными снежинками. Едва прикоснувшись к капоту, они тают, но по краям проезжей части снег превращается в белесую жижу.

Слава богу, печка в машине Джо работает безупречно, но тут женщина неожиданно чувствует, что очень проголодалась. Джо вспоминает о лучшей подруге; интересно, осталась ли Люси в пабе на обед? Джо улыбается: ну конечно осталась. Наверняка подсела за столик к Финну с Клэр и постарается выведать какие-нибудь подробности. Небось прямо сейчас ищет Эрика-викинга в соцсетях.

Потом Джо охватывает тревога. Это же какое-то безумие. Можно застрять здесь на несколько часов. А если повалит густой снег, так и на всю ночь. Вот тебе и Рождество, черт побери.

Она пытается успокоиться, говорит себе, что такое настроение у нее из-за голода. Но пока остановиться негде, тем более что пробка вообще не движется.

Потом Джо вспоминает про свой подарок Сандживу. Она знает, что Санджив простит ее (так же как знает, что в семейных спорах Джо всегда будет на его стороне). Женщина поворачивается к заднему сиденью и роется в сумке с рождественскими подарками. Для Санджива Джо купила старомодный чулок, набитый всякими сладостями от фирмы «Кэдбери», – она делает это каждый год с тех самых пор, как он ей признался, что в детстве сладости были для него любимым подарком. Джо открывает «чулок» и сует в рот первый кусок шоколада.

Когда Джо приступает к поеданию второй шоколадной плитки, ей становится гораздо лучше, да и пробка начинает двигаться. Чтобы как-то подбодрить себя, Джо принимается твердить, словно мантры: «Я нравлюсь Эрику-викингу», «Я никакая не серая мышка Джо, и у меня сейчас увлекательное приключение».

Но, увы, это занятие ей очень скоро надоедает. Джо думает про Клаудию Джонс; не то же ли самое она говорила и про свои занятия политикой? «Даже самой себе стала неинтересной». Джо включает радио и нажимает на кнопки, пока не находит станцию «Радио 4», где идет рождественский спектакль. Отлично. Слушая пьесу, она вспоминает про маму, которая сейчас дома, на кухне… эти мысли ее успокаивают.

Скоро Джо уже приближается к Лондону, и ей успели до смерти надоесть все радиостанции и весь ее плейлист на музыкальном сервисе «Спотифай». Несколько раз ей пришлось постоять и в Лафборо, а в Лутоне был такой плотный поток стремящихся попасть в Лондон машин, что средняя скорость движения не превышала тридцати миль в час[30]. Именно здесь она наконец признается себе, что добраться до Хайгейт раньше чем в пять часов пополудни нечего и думать. Ей-то казалось, что на Рождество, наоборот, все стремятся уехать из Лондона, да не тут-то было.

Дела становятся несколько лучше после пересечения трассы М25, но тут уж ее продвижению вперед мешает густой снегопад. Хлопья его, крупные и пушистые, сплошной стеной сыплются сверху. Джо старается отвлечься и думать, сколько радости этот снег принесет ребятишкам, но все без толку; она устала, она голодна и в душе чувствует себя круглой дурой. Сил остается только на то, чтобы сосредоточенно смотреть на дорогу, полосы которой едва видны под оседающим снегом, и теперь машины уже едва ползут друг за дружкой, медленно приближаясь к столице.

Уже минуло восемь часов вечера, когда Джо наконец добирается до северной окраины Лондона, мучительно сознавая, что теперь еще придется искать, где поставить машину. После нескольких неудачных попыток она находит многоэтажную парковку, оставляет автомобиль и по снегу с трудом пробирается к квартире дяди Уилбура. Джо уже почти не надеется на то, что в переулке еще кто-то остался, и воображение ее рисует картины, как она в одиночестве проводит рождественскую ночь. Потом женщина вспоминает про Малкольма. Может быть, хоть он сейчас дома? К нему ведь всегда можно заглянуть.

Настроение поднимается, она уже с удовольствием смотрит на толпы людей, которые вышли праздновать Рождество на улицы. Снег придает рождественскому настроению особую оживленность: многие забавляются тем, что кидают друг в друга снежки, другие рука об руку просто прогуливаются, обратив лица к небу. Эти парочки заставляют Джо снова вспомнить про Эрика-викинга. И она прибавляет шагу. А вдруг…

В переулке темно и тихо. Фонарь, стоящий неподалеку от Хай-стрит, не горит. Впереди Джо замечает какое-то движение и спешит туда. Из дверного проема появляется чья-то фигура с ключом в руке.

Фигура поворачивается к ней:

– Джо! Что ты здесь делаешь?

– Ландо, как поживаешь? – отзывается она, пытаясь скрыть разочарование. – Ты Эрика не видел?

– Увы, он куда-то ушел, еще несколько часов назад. Да и я на секунду только заскочил, забыл здесь подарок Саше. Ой, с Рождеством тебя! Извини, надо бежать, там меня Ферди ждет. Нам с ним надо еще разложить морковку для оленей.

Джо тоже желает Ландо веселого Рождества и отворачивается. Снежинки скапливаются у нее на ресницах, приходится часто моргать. Лучше уж поскорее добраться до магазина дяди Уилбура и… главное – не падать духом.

Внутри магазина холодно и тихо. Джо собирает валяющуюся на плитках цвета индиго и бронзы почту, кладет эту пачку на первую попавшуюся полку. Белые листы бумаги на окнах придают помещению слегка жутковатый отсвет; кажется, будто и витрину полностью занесло снегом. Джо нащупывает выключатель, щелкает, но ничего не происходит.

В задней части магазина виднеется какое-то светло-оранжевое свечение, и Джо вспоминает, что Кендрик поставил там ей штепсельную розетку с таймером и лампу. Женщина идет к лампе, по пути включает чайник. Молока для чая у нее нет, но можно сварить кофе. До сознания внезапно доходит, как мало вещей она захватила с собой – даже мобильник оставила, – но потом напоминает себе: это же Лондон, тут полно магазинов, которые работают допоздна. Острое ощущение собственного одиночества отбивает всякое желание чего-нибудь перекусить; Джо убирает с дороги сумки, идет за прилавок и усаживается на свой привычный табурет. Наклоняется, втыкает вилку лампы в розетку, одновременно включает обогреватель, ногой разворачивает его так, чтобы тепло шло в ее сторону. Замечает под прилавком какой-то предмет. Это листок бумаги. Она поднимает, стряхивает с него пыль. Это рисунок викинга. Глядя на него, Джо ощущает себя одинокой дурочкой.

Сидя в скудно освещенном полумраке, Джо смотрит на прикрытые белой бумагой окна. Что же теперь делать?

И вдруг на этот вопрос ей приходит в голову очевидный ответ, настолько ясный, что даже не верится, что он не пришел к ней раньше. Интересно, всегда ли она подсознательно догадывалась (возможно, и боги тоже об этом знали), куда, собственно, направляется? Даже когда сидела в пабе, всячески оттягивая время? А время-то у нее еще есть. Еще только девять часов вечера. До десяти призраки не появятся.

В конце концов, таковы правила.

Глава 49

Ночь перед Рождеством на Хайгейтском кладбище

В поисках теплой одежды Джо обыскивает все шкафы и комоды дяди Уилбура. Натягивает на ноги по нескольку носков, чтобы его тяжелые ботинки – кажется, армейского образца – пришлись ей как раз впору. Потом надевает свитеры, заматывается платками, натягивает перчатки и, наконец, длинное зимнее пальто и серую шерстяную шапочку. Теперь ей кажется, что в этой одежде она стала ближе к своему любимому дяде. Джо шлет ему свою сердечную благодарность за все – и не только за данный момент, когда она с головы до ног закутана в принадлежавшие ему вещи, но и за все, что дали ей эти последние месяцы пребывания здесь, у него в магазине, включая воспоминания о счастливом детстве.

В глубине шкафа Джо обнаруживает крепкую трость, и вдруг в голове всплывают связанные с ней картины. Она видит своего дедушку, отца своей матери и дяди Уилбура, обеими руками опирающегося на эту трость; из-под полуприкрытых век он сейчас созерцает горные склоны, спускающиеся к озеру Алсуотер. Карл Маркс в нагрудном кармане хранил портрет своего отца, а дядя Уилбур, выходит, хранил трость своего отца.

Мысли о родственниках напоминают ей, что она все еще не позвонила домой, родителям. Джо снимает перчатки и звонит им со стационарного телефона. К счастью, отвечает отец и без лишних слов соглашается передать матери, что у дочери все хорошо, а также обещает попросить ее позвонить Люси.

На улице снегопад прекратился, но тротуары обледенели и стали скользкими – скользят даже ботинки дяди Уилбура, и дедушкина трость не спасает. Легче становится, когда она сворачивает с Хай-стрит. Людей здесь значительно меньше, и по свежему снегу ноги уже не так скользят. Джо направляется к узкому переулку, который ведет к кладбищу.

Окна домов сияют рождественскими огнями, и она благодарна также обитателям этих домов, которые не стали задергивать шторы, и ей теперь видны помещения, наполненные теплым, праздничным светом. Откуда-то доносятся звуки виолончели, и Джо словно видит движения смычка по струнам, рождающего прекрасную мелодию. Потом мелодия прерывается. Лает собака.

Джо слышит чей-то далекий смех, который доносится с Хай-стрит, но продолжает шагать по переулку все дальше, и скоро все звуки куда-то исчезают, и в ушах звучит только скрип снега под подошвами ботинок и собственное отрывистое дыхание. Идти сейчас легче, чем она ожидала, но Джо продвигается медленно, держась за ограды и фонарные столбы, и вот наконец добирается до ворот Восточного кладбища.

Они закрыты на замок.

Об этом Джо как-то не подумала. Обычно их сюда приводил Малкольм, он и выбирал время, когда приходить, поэтому ей казалось, что кладбище открыто всегда – приходи когда хочешь.

Джо сбрасывает рюкзак, который захватила с собой, и ищет в нем фонарик. Включает его на полную мощность и шагает по переулку дальше, в свете фонарика внимательно разглядывая стенку кладбища. Сама стенка невысокая, но поверх нее идет ограждение, довольно прочное и без видимых дыр. Сердце ее сжимается.

Но раз уж она решилась, теперь нельзя все бросить и вернуться домой ни с чем. Женщина вспоминает о Джоне Лоббе, который добирался до Лондона из Корнуолла пешком. В общем, делать нечего, остается только шагать дальше. Теперь идти еще легче, поскольку снег здесь глубже и можно держаться за кладбищенскую ограду.

Джо проходит еще совсем немного, как вдруг замечает на снегу чьи-то следы. Они ведут через переулок куда-то дальше вниз по склону. И обрываются у стенки между очередным каменным столбом и уличным фонарем. Одни следы маленькие, словно птичка скакала по снегу, а вторые – крупные (возможно, ноги обуты в ботинки, изготовленные рукой самого Джона Лобба). Грудь Джо переполняет восторг, куда более сильный, чем при погружении в холодную воду Хэмпстедских прудов.

Ну конечно, они пришли. В глубине души Джо знала, что так оно и будет. Причем Малкольм хорошенько подготовился. Между столбом и уличным фонарем у ограды стоит стремянка.

Джо обнаруживает их на скамейке возле могилы Карла Маркса. Услышав скрип снега у нее под ногами, оба испуганно оборачиваются.

Малкольм вскакивает, но тут же успокаивается:

– Джоанна? Джоанна! Неужели это вы?

Он все еще неуверенно вглядывается в ее закутанное лицо, и тогда Джо увеличивает просвет между шерстяной шапочкой и шарфом. И тут в живот ей врезается голова Беглянки-викария.

Руфь тут же заключает подругу в крепкие объятия. Глядя ей через плечо, Джо смотрит на Малкольма, который, как она теперь понимает, на себя тоже мало похож; Малкольм стоит и хлопает в ладоши.

– Я знал, что вы приедете, – говорит он со счастливой улыбкой. – Когда вы не ответили на мой звонок, я думал об этом, я очень надеялся.

Руфь наконец отпускает Джо, делает шаг назад, смотрит на нее снизу вверх:

– Как же я рада вас видеть. И благодарю вас, Джо. Вас и Анжелу. Не могу передать, как это все изменило мою жизнь! – Викарий поворачивается к Малкольму. – Ну что, у нас найдется местечко еще для одного человека, как считаете?

– Да-да, конечно!

Малкольм делает шаг в сторону, и Джо видит скамейку. Судя по всему, она покрыта чем-то вроде брезента (или, может, сумкой из «Икеи»?), поверх которого уложены одеяла и подушки. Глаза Джо замечают одно одеяло в зеленую и кремовую клетку, которое покрывало оттоманку Малкольма. А перед скамейкой стоит складной походный столик. На нем большой светильник, термос, два бокала для коктейлей и шейкер для их приготовления. Рядом со столиком стоит круглая корзинка. Малкольм опускает в нее руку и достает третий бокал.

– Присядем? – говорит он, жестом указывая на скамейку.

Руфь издает фыркающий смешок.

– Так вы, оказывается, запаслись и третьим бокалом? – спрашивает она, подозрительно глядя на Малкольма. – Вы что, знали, что она приедет?

– Отнюдь, – отвечает Малкольм. – Зато, когда мы не смогли с ней связаться, я знал, что вы будете молиться за благополучное избавление.

Руфь смотрит на него еще более подозрительно:

– И?..

Малкольм повторяет мысль, которую однажды уже высказал в разговоре с Джо:

– Преподобная Руфь, я никогда не смогу поверить в Бога. Но я верю в вас.

– О-о, Малкольм, – говорит Руфь и протягивает ему руку.

Ни одна из женщин не сделала никаких замечаний насчет внешности Малкольма. На голове у него фиолетовый берет, на шее яркий красно-оранжевый шарф, а также на нем вся расшитая в цветочек бирюзовая дубленка до пят.

Через несколько минут они уже сидят, удобно устроившись на скамейке, завернувшись в одеяла и с бокалами в руках. Малкольм приготовил свой традиционный рождественский коктейль. Он принес его в термосе – Джо поначалу думала, что там у него чай, – причем таком большом, что коктейля в нем хватит, чтобы выпить по второму и даже, возможно, по третьему бокалу. Преподобная Руфь сидит зажатая между Джо и Малкольмом. Джо удовлетворенно вздыхает.

– У меня в корзинке есть еще сосиски в тесте, – говорит Малкольм. – Надеюсь, они еще теплые. Угостить вас?

Джо сразу же вспоминает о том, что она голодна как волк. А в корзинке оказался еще и сыр бри, и тарталетки с клюквой. Пока они едят, снова начинается снегопад. Плавно кружась в воздухе, на землю медленно опускаются снежинки. Скамейка расположена в таком месте, что снег на них почти не попадает, но вот окружающие могилы все покрыты толстым его слоем. Джо достает фонарик и светит то на одну, то на другую. Каменные ангелы словно облачились в белые одежды, а Карл Маркс еще и напялил на голову белый парик.

Джо сама не знает, то ли это Карл Маркс теперь выглядит смешно, то ли ей просто радостно сидеть здесь в компании друзей, но она вдруг начинает смеяться. Ее спутники подхватывают, смех оглашает кладбищенский мрак, и на память Джо приходит картина, как они втроем отплясывали у нее на дядиной кухне.

– Ну на кого мы с вами похожи? Вы только полюбуйтесь на себя! – Она снова смеется.

– Должен сказать, – улыбается Малкольм, – картина просто чудесная!

– Я понимаю, что вы хотите сказать, Джо, – вступает в разговор Руфь, – вы имеете в виду нашу троицу. Да, это просто неописуемо.

– Я полагаю, преподобная Руфь, – говорит Малкольм, и клубы пара у него изо рта окутывают его голову, – то есть я бы сказал так: мы с вами просто друзья, вот и весь разговор.

Так ли все просто, думает Джо. Уж кому-кому, а ей хорошо известно, что в дружбе часто бывают и сложные моменты и, если что-то пойдет не так – она вспомнила свои отношения с Люси, – можно испытать физическую боль. Но в лучшие времена все у них было так легко и радостно. Кто-то просто является твоим другом. Вот и все.

Какое-то время они сидят молча. Потом тишину кладбища нарушает Джо:

– Руфь, а вы не расскажете нам, что там у вас случилось, когда вы приехали к брату?

– Ах да… Дон. Боже мой, это было непросто. Он повторял мне все то, что годами твердили мне наши родители: что я слишком занята одной только собой, что я слишком уж не такая, как все. Не такая, какой они хотели бы меня видеть. – Голос Руфи звучал напряженно. – Но я не могу сказать, что жалею об этой поездке. Тем более сейчас. Я все-таки попыталась все исправить. Не могу отрицать, да, это выбило меня из колеи, но потом вы прислали мне ссылку на этот удивительный форум, который организовали совместно с Анжелой. – Руфь тянется к Джо и целует ее в щеку. – Никогда не смогу как следует отблагодарить вас обеих за этот подарок.

Малкольм, закатав рукав своей дубленки, чтобы случайно не испачкаться, снова наполняет бокалы.

– А теперь, преподобная Руфь, мне представляется, вы должны рассказать нам с Джоанной о том, как вы сделались Беглянкой-викарием, – без обиняков обращается к ней Малкольм.

И Джо кажется, что эту манеру говорить прямо он перенял как раз у своего друга, преподобной Руфи Гамильтон.

Глава 50

Тайна Беглянки-викария

– Ох, а я точно должна это делать? – жалобно спрашивает Руфь. – Мне следовало догадаться, что вы оба меня раскусили. Я рассказала вам не все.

Но по тону ее голоса Джо поняла, что сейчас викарий расскажет им все. Она берет преподобную Руфь под руку и ждет.

– Ох, Малкольм, я чувствую себя такой идиоткой, – признается Руфь.

– Лучше покончить с этим сразу, – настаивает Малкольм. – Иначе мы с Джо предположим худшее. А мне почему-то кажется, что все не так уж и плохо.

– А мне кажется, что все просто хуже некуда, – угрюмо отзывается Руфь.

– Ведь вы всего лишь человек, преподобная Руфь, – мягко говорит Малкольм.

– Я это знаю, Малкольм, я это очень хорошо понимаю, но у меня было такое чувство, будто я предала и себя, и свое призвание, – продолжает викарий, и Джо кажется, что она слышит в ее голосе некую досадливую нотку. – И когда я оглядываюсь назад, это меня очень смущает, – вздыхает Руфь. – Ну да ладно. Давайте я расскажу вам про Стэна… не слишком романтичное имя, правда?

Малкольм и Джо молчат. Ответить им, собственно, нечего.

– Ну так вот, его звали Стэн Пиквелл, и он в нашей общине был новенький. Родом он из Ливерпуля. – Руфь тяжело вздыхает. – Букмекер.

Джо улыбается.

Руфь, кажется, понимает, что означает ее улыбка.

– Да, я знаю, я все знаю. Ну вот, он купил себе старый особняк. Потратил на него почти все деньги. И решил его слегка облагородить, – фыркает Руфь. – Гиблое дело.

Джо кажется, что она произносит это с некоторой долей сочувствия.

– Я зашла к нему в гости. Я так делала всегда, когда у нас в приходе появлялся новенький. К тому же мы постоянно нуждались в средствах на содержание церкви.

Джо уже отчетливо слышит в голосе Руфи веселую нотку.

– Итак, я вошла в дом, там, кажется, никого не было, и я просто прошлась по комнатам. Стэна обнаружила в пристройке, где находился бассейн. Он как раз там купался. Я представилась. Мы стали болтать, и вдруг я поняла, что он совершенно голый. – Руфь смеется. – В чем мать родила. Разумеется, мне нужно было сразу уйти. Но он продолжал весело говорить со мной, и… в общем, в итоге он вдруг говорит: мол, если я сейчас залезу к нему в бассейн, он сделает церкви очень большое пожертвование.

– И что, вы залезли? – смеясь, интересуется Джо.

– Ну конечно! Ведь это был вызов! Я понимаю, это был безумный поступок, но уж очень он был забавен и обращался со мной не как с преподобной, а как с женщиной. И, кроме того, он мне сам по себе очень понравился. Это была какая-то…

– Химия, – подсказывает Джо.

– Точно, – говорит Руфь и стискивает ее руку. – Боже мой, это было здорово. И с этого у нас все и началось. В том числе и секс! Мне в жизни не было так хорошо. Я даже не подозревала, что в состоянии проделывать и половину таких штучек, которые у меня неплохо получались в итоге. – Руфь говорит об этом даже с некоторой гордостью – и без единой капельки смущения. – Мы просто никак не могли насытиться друг другом… Только тут была одна проблема, – продолжает Руфь уже более серьезно.

«Ага, он оказался женат», – предполагает Джо.

– Я немного стесняюсь говорить вам об этом. Я никому об этом еще не рассказывала. Нет, не подумайте, я не ханжа. Но в общем, тут все было не совсем правильно, и я это чувствовала.

Мозг Джо работает с лихорадочной быстротой. Что же, черт побери, этот Стэн заставлял ее делать?

– И дело не столько в том, чем мы с ним занимались…

– Да-а? – в унисон проговорили Джо с Малкольмом.

– Я сейчас скажу, но вы на меня в этот момент не смотрите, – говорит Руфь.

Джо с Малкольмом инстинктивно заглядывают ей в глаза и сразу же отворачиваются.

– В общем, когда Стэн… ну, вы понимаете… мм…

Это на Руфь совсем не похоже, обычно она сразу говорит правду-матку.

– Ну, когда он… в общем… когда он кончал, – быстро говорит Руфь, – то всегда очень громко кричал: «Бо-о-оже мо-о-ой!»

Гробовое молчание длится всего секунду, а потом скамейка сотрясается от громового хохота Джо с Малкольмом. Вскоре к ним присоединяется Руфь.

– Я понимаю, – продолжает она, задыхаясь от хохота, – не всякий верит в Бога так сильно, как верю я, но это уже перебор!

Смех смолкает далеко не сразу, поскольку то Малкольм, то Джо время от времени повторяют: «Бо-о-оже мо-о-ой!» – и хохот вновь усиливается. Но в конце концов все успокаиваются.

– Была, правда, еще одна загвоздка, – невозмутимо, как бы между прочим, добавляет Руфь, – он был женат. Просто забыл мне сказать об этом. Он рассказывал мне про свою бывшую жену, а не теперешнюю, которая, как впоследствии выяснилось, на лето отправилась отдыхать во Францию.

– О-о, Руфь, – сочувственно говорит ей Джо.

– Может, это была моя ошибка…

– Нет, конечно же нет, – возражает Малкольм.

– Думаю, я просто потеряла голову. У нас с ним все было так хорошо… то есть, я хочу сказать, все было так здорово. Работа у меня была очень напряженная – ну, я вам уже рассказывала, и я вам ни в чем не соврала. Да и вообще жизнь была не сахар. Поэтому так чудесно было забыть о своей профессии и хоть ненадолго побыть просто женщиной. Да и секс у нас, – Руфь говорит это с нескрываемым удовольствием, – был потрясающий.

– И эта ваша с ним связь стала причиной того, что вы сбежали? – спрашивает Джо, сжимая руку Руфи.

– И да и нет, – качая головой, отвечает викарий. – Просто однажды до меня наконец дошло. Я сидела дома и размышляла над тем, что мне делать. Тогда я уже понимала, что со Стэном придется расстаться. Ведь я узнала, что у него есть жена. Потом взглянула в окно и увидела, что по дорожке идет Колин Палкинсон. Я не могла взглянуть ему в глаза. Что у него было на уме в этот раз, я не знала, но он всегда был чем-нибудь недоволен. Поэтому, когда он постучал, я ему не открыла. Я слышала, как он сам открывает дверь, и поняла, что забыла ее запереть, а он уже идет по коридору на кухню. Ну, я хватаю свою сумку и через черный ход выскакиваю в сад. Подумала, что в случае чего всегда могу притвориться, будто меня не было дома и я только что вернулась.

– Прекрасная мысль, – вставляет Джо.

– Ну вот, стою я в саду, в тени лаврового дерева, и вижу в окне моей кухни Колина. И вдруг моя собственная жизнь предстает передо мной словно со стороны. Стол завален бумагами, с которыми нужно работать, там же ежедневник, весь исписанный всякими мероприятиями. А тут еще этот Колин, рыскает по моему дому, хватает мои письма, читает мои записи. Он даже в холодильник заглянул, все там вынюхал. Я слышала даже, как он хмыкнул, когда увидел возле двери бутылки из-под вина.

– Я бы его с удовольствием ударил одной из них, – говорит Малкольм, и Джо понимает, что этот миролюбивый человек сейчас не шутит.

– А когда он двинулся наверх, это стало последней каплей. Потрясенная, я стояла неподвижно, как столб. Сейчас я не могу поверить, что не помчалась туда и не заорала на него, но происходящее казалось мне нереальным, словно я наблюдала за чьей-то чужой жизнью. И тут я услышала, как в моей спальне он выдвигает ящики комода.

– Вот козел, – ворчит Джо.

– Совершенно согласен, – откликается вполне удовлетворенный этим определением Малкольм.

– Вот тут-то все и случилось. Я увидела свою работу, вереницу бесконечных проблем, но самое главное, я увидела саму себя, как личность, с которой некоторые совсем не считаются, возомнили, что могут придираться по поводу и без, как человека, чьи личные письма можно спокойно читать и в чьем комоде или шкафу можно спокойно рыться. Хуже того, я знала, что именно можно найти в комоде моей спальни. Сознавать это было так унизительно.

– Если не хотите, можете этого нам не говорить, – заверяет ее Джо.

– Да ладно, вы и так уже много знаете, – говорит Руфь и вопреки самой себе снова начинает смеяться. – Там был один лестный для меня комплимент.

Снова повисла длинная пауза; слышно было, как с ближайшего надгробного камня с шорохом поехал толстый снежный покров и с глухим стуком упал на землю.

– Дело в том, что Стэн был очень неравнодушен к моим… в общем… к моим грудям.

Джо не удается сдержать широкой улыбки.

– И он написал для меня стихотворение… и я была почти уверена, что Колин его обнаружит, и я… просто не могла этого вынести.

Улыбка с губ Джо сразу пропадает.

– Еще бы, – злобно говорит она. – Вот сволочь.

Какое-то время они снова молчат.

– Прочитать вам его? – вдруг спрашивает Руфь уже куда более оживленным голосом.

– Да! – тут же, не сговариваясь, дуэтом откликаются Джо с Малкольмом.

– Как говорится, сказал «а», говори и «б»…

Руфь достает свой мобильник. Пролистывает фотографии.

– Я его сфотографировала, – поясняет она.

И тишину кладбища нарушает ее торжественный голос. Преподобная Руфь Гамильтон читает так, будто выступает перед своими прихожанами:

Под сутаной, что с гордостью милая носит,

Чудо таится… как смеешь ты чудо скрывать —

Перси прекрасные, словно лилий бутоны,

О, как я люблю аромат их вдыхать!

С тобою обрел я нежданно блаженство,

Коснувшись их нежно своими губами.

Но, персей не видя твоих совершенство,

Как свечка сгораю и медленно таю.

Они снова смеются, но при этом крепко прижимаются к преподобной Руфи.

– Чудесное стихотворение, – объявляет Малкольм. – Вы пробудили в этом человеке истинное вдохновение.

– Что же было потом? – спрашивает Джо. – После того, как вы увидели Колина в своем доме?

– Я просто… просто повернулась и побрела куда глаза глядят. Вышла на шоссе за городом, остановила фуру. За рулем сидел итальянец, который, скорее всего, новостей еще не читал. А потом… я просто уже не смогла вернуться обратно.

Джо понимающе кивает и вспоминает одно замечание Малкольма: «И теперь вернуться обратно, найти в себе силы сделать это гораздо сложнее».

– И что потом? – спрашивает она. – В смысле, вы получали какие-нибудь известия от Стэна?

– О нет, на этом у нас все закончилось.

– А что пресса? – спрашивает Джо.

– Ох, теперь это уже старая история. Но мы с моим епископом придумали, что делать, и неделю назад я дала местным журналистам пресс-конференцию о своем исчезновении.

– А я в новостях ничего такого не слышала, – говорит Джо.

– И не услышите, – хихикнула Руфь.

– Что?! – одновременно воскликнули Малкольм и Джо.

– Вы помните, как я обычно поступаю с мошенническими звонками? – спрашивает Руфь, глядя на Джо.

– Да, конечно, – отвечает она.

– Представьте себе примерно то же самое, только умноженное на десять. Я рассуждала о проблемах богословия, о мучивших меня сомнениях в истинности Писания. Несколько часов толковала о разных тонкостях богопознания и веры, о собственном пути к Господу, – смеется Руфь. – И разумеется, писать обо всем этом никому не захотелось, шанс на читательский интерес к подобной истории нулевой, – с удовлетворением заканчивает Руфь.

В глубокой тишине погребенного снегом кладбища слышится шипение гаснущей свечи.

– Ну вот, – завершает свой рассказ Руфь, – так все и было.

Джо откидывается на спинку скамейки. Так вот какой оказалась тайна преподобной Руфи. Но разве это конец ее истории? Нет, она просто нутром чует, что здесь кроется что-то еще.

– И что теперь вы намереваетесь делать? – спрашивает она.

– Я отправляюсь на службу в новый приход.

Джо сразу же вспоминает об Анжеле и всех тех, кто оставлял у них на форуме свои отзывы. Все они будут очень разочарованы.

– Конечно, я думала о том, чтобы вернуться в свой прежний приход, – словно прочитав ее мысли, говорит Руфь. – Но епископ настоял на своем и не дал благословения, напомнив мне о том, что я всего-навсего человек.

– Вот и правильно, – вставил свое слово Малкольм, ковыряя снег носком ботинка. – Больше не нужно будет иметь дело с такими, как Колин Палкинсон.

– О, мне кажется, епископ положил конец его козням. – По голосу слышно, что Руфь говорит об этом с большим удовольствием. – Церковным старостой можно служить не более шести лет, но отстранить от должности могут и раньше. Колин пытался устроить все по-своему, но телефонный звонок там, бокал шерри здесь, и… скажем так, епископ будет первым в очереди, чтобы горячо поблагодарить Колина за службу, когда его отправят в отставку.

Малкольм усмехается.

– Послушайте, Руфь, – задумчиво говорит он, – я давно хотел кое о чем вас спросить. Однажды вы нам сказали, что стараетесь строить свою жизнь, руководствуясь двумя принципами. Как я понимаю, один из них – «поступать с другими людьми так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой», но мне интересно знать, каков второй?

– Вам так уж нужно его знать, Малкольм? – говорит Руфь, качая головой.

– Я бы тоже хотела его услышать, Руфь, если вы, конечно, не против, – вступает Джо.

– Ну хорошо. Но я знаю, что вы на это скажете, Малкольм. Второй принцип – любовь к Богу. – Руфь быстро продолжает: – И пока вы не набросились на меня, Малкольм, – я понимаю, это кажется очевидным, – но для меня это совсем не то, что вы предполагаете. Я считаю, что здесь речь прежде всего идет о смирении… смирении собственной гордыни. О признании и постоянном напоминании самому себе, что на свете есть нечто гораздо более существенное, чем ты сам. Для меня это Бог, который исповедуется в христианстве, для других это может быть Аллах или Будда – все равно кто, – который постоянно напоминал бы тебе, что у тебя нет ответов на все вопросы, что ты не альфа и омега всего существующего.

– Почему же, я все это хорошо понимаю, – тихим голосом отзывается Малкольм.

– Но куда вас направили? – спрашивает Джо. – Где будет ваш новый приход?

– В Ричмонде.

– Очень приятное место, – говорит Малкольм. – У Темзы летом там очень красиво.

– Нет-нет, не в Ричмонде графства Суррей, – усмехнувшись, поправляет его Руфь. – В Ричмонде Йоркшира.

– Да вы что! – восклицает Джо. – О, Руфь, это же поразительно!

Она тут же вспоминает про дядю Уилбура. Возможно, он был совершенно прав, когда говорил, что Беглянке-викарию необходимо найти свое место. («Всему свое место, и все на своем месте»).

– Так это же вы мне подали мысль о северо-востоке Англии, – признает Руфь. – Мне хотелось начать все сначала, и вот я решила попробовать.

– Вам очень там понравится. И вы будете совсем рядом со мной… почти.

– Правда? – спрашивает Руфь, и ее вопрос тянет за собой другие вопросы.

– Э-хе-хе… – медленно и печально произносит Малкольм.

Джо поворачивается к нему.

– А вы как, Малкольм? – спрашивает она.

– Ну а я, пожалуй, приму совет преподобной Руфи. Хайгейтское кладбище пользуется большой поддержкой, но я думаю, что у нас есть много других кладбищ, которые находятся под угрозой со стороны застройщиков. Я буду участвовать в движении «Спасите наши души». Для меня сохранять памятники нашей истории так же важно, как бороться за сохранение среды обитания диких животных. Я даже купил себе наручники на тот случай, если придется приковывать себя к какой-нибудь ограде, – весело добавляет он.

– Мне кажется, в Йоркшире таких кладбищ, которые нуждаются в охране, найдется много, – с невинным видом сообщает Руфь.

Несколько секунд Малкольм сидит совершенно неподвижно.

– И вы считаете… – медленно говорит он, явно пытаясь что-то понять.

– Да, считаю, – тут же отвечает Руфь.

– И я тоже, – с жаром добавляет Джо.

В глубине души она уже не сомневается в том, что им втроем еще не раз суждено выходить на сцену вместе.

– Ну что ж, выпьем за наше будущее? – предлагает Руфь тост.

Она берет термос, наполняет бокалы и просит всех выпить стоя. Снегопад закончился, но покрывший город снег приглушает все звуки за стенкой кладбища. Джо кажется, что эта минута фотографическим снимком отпечаталась в ее памяти и никогда уже не забудется. На снимке запечатлена освещенная тусклыми лучами фонаря крохотная группа людей, вокруг которых, словно призрачные стражи, маячат в полумраке засыпанные снегом силуэты надгробных памятников. Для нее эта точка встречи – в которой сошлись она сама, преподобная Руфь Гамильтон и борец за сохранение памятников истории страны Малкольм Басвелл – всегда будет оставаться важнейшей вехой в ее жизни.

– Мне кажется, мы должны сейчас что-то сказать, – говорит Руфь, поднимая бокал и поворачиваясь к Малкольму.

Тот слегка качает головой. Человек смелый, но все-таки несколько сдержанный.

– Я хочу сказать несколько слов, – говорит Джо, и ей кажется, что она как бы со стороны видит клубы идущего изо рта пара и слышит свой звонко звучащий в темноте голос.

Руфь и Малкольм оба смотрят на нее и ждут.

Мысль произнести этот тост пришла ей в голову, когда она вглядывалась в темноту кладбища.

– Выпьем за нас троих, – говорит Джо, делает паузу и продолжает словами Джордж Элиот: – «Стать тем, кем ты мог бы стать, никогда не бывает поздно».

И все трое дружно поднимают бокалы.

Глава 51

Джо Сорсби строит планы

Притихшая, призадумавшаяся троица снова усаживается на скамейку. Каждый размышляет о своем. Но вдруг мысли Джо прерывает преподобная Руфь: прямолинейная, как (почти) всегда, она без церемоний сразу берет быка за рога:

– Послушайте, Джо, хватит уже про нас… расскажите-ка нам лучше о своих планах. И что вы делаете в Лондоне в ночь перед Рождеством?

– Хорошо, но сначала давайте прогуляемся по кладбищу, – предлагает Джо; ей нужна пауза, чтобы как-то собраться с мыслями. – Когда еще у нас будет такая возможность?

– Вы совершенно правы, Джоанна. Как бы мне ни хотелось сделать так, чтобы эта встреча с призраками в ночь перед Рождеством стала для нас ежегодной, но меня все-таки беспокоит эта ограда. Даже несмотря на то, что у нас есть стремянка, – признается Малкольм.

Руфь уже встала и достает из кармана какую-то вещицу.

– Классный головной фонарик, – радостно говорит Джо.

Фонарик оказывается довольно мощным, с бьющим далеко лучом, поэтому Руфь идет впереди, а Джо шагает замыкающей. Сначала они наносят визит могиле Джордж Элиот и некоторое время стоят перед ней молча, а потом отправляются дальше, в глубину кладбища. Под ногами скрипит снег, часто приходится раздвигать ветки, и налипший на них снег с тихим шорохом падает на землю.

На ходу они говорят про своих призраков: где они должны быть сейчас, что они делают. Джо считает, что Уильям Фойл и Джон Лобб распивают уже по второй пинте. Именно эти два призрака указали ей на то, что дружба в жизни каждого человека – очень важная вещь. Малкольм предполагает, что как раз в эту минуту Иссахар показывает Джордж Элиот витрину одного из книжных магазинов сети «Уотерстоун», в которой выставлены произведения писательницы. Иссахар говорит ей (громко, чтобы слышали прохожие), что он организовал это специально для нее.

Руфь поначалу молчит. Но потом все-таки высказывает надежду, что ее призракам повезет больше, чем ей, и они в конце концов примирятся со своим прошлым и со своими близкими.

Малкольм легонько хлопает ее по плечу.

– Вы сделали все, что могли, Руфь, – говорит он. – Ни один человек не смог бы сделать больше. Наступает пора двигаться дальше.

Джо кажется, что Малкольм имеет в виду и себя тоже.

И еще ей кажется: подслушай кто, о чем они тут переговариваются, наверняка бы решил, что перед ним сбежавшие из сумасшедшего дома. Тем не менее для них троих – здесь и сейчас – выдуманная ими рождественская история про призраков обрела реальность.

– Малкольм, – спрашивает Джо, – вы станете писать вашу книгу про призраков?

– Уверен, что да. Вот перееду – и сразу начну. Говорят, Йоркшир – прекрасное место.

– О да, чудесное, – тихо отзывается Руфь.

Теперь они забрались уже в самую глубину кладбища, ветви кустов и деревьев под тяжестью снега низко клонятся к земле. У всех возникает ощущение, будто они попали в иной мир, в некую пещеру из опушенных снегом ветвей и покрытых корочкой льда побегов плюща. Здесь уже гораздо темнее, и мертвая тишина обретает для них новую глубину.

Луч фонарика на лбу Руфи натыкается на надгробный камень, под которым погребен рядовой солдат, погибший в возрасте девятнадцати лет в 1917 году.

Малкольм тоже видит этот камень.

– Джоанна, – хлопая себя по лбу, восклицает он, – как можно быть таким невнимательным! Я ведь должен был поблагодарить вас за чудесный подарок. Я весь день читал воспоминания бывших летчиков.

Они блуждали по кладбищу около получаса и теперь возвращаются к своей скамейке. Карл Маркс по-прежнему смотрит на них с укором, но, глядя на его белый парик из снега, серьезно его воспринимать довольно трудно. Малкольм подходит к могиле Клаудии Джонс и счищает с надгробного камня снег. Джо тем временем снова закутывается в одеяло. Она берет бокал с коктейлем и, пока Малкольм с Руфью разглядывают могильный камень, проливает немного праздничного напитка на землю. Богам рождественский коктейль тоже должен понравиться, решает она.

– Ну, начинайте, мы вас внимательно слушаем, – говорит Руфь, усаживаясь с ней рядом. – Что же вы собираетесь делать дальше?

Она протягивает одеяло Малкольму, чтобы и ему стало теплее.

Вспомнив о принятом ею несколько дней назад, во время прогулки по вересковой пустоши, решении, Джо улыбается.

– Собираюсь открыть собственный магазин канцелярских товаров, – сообщает она.

– Вот как, – реагирует Руфь, – я очень рада за вас.

– Прекрасно, – вторит ей Малкольм. – Значит, вы не собираетесь продолжать дело вашего дяди Уилбура?

– Я думала об этом, но нет, пожалуй. Мне хочется жить где-нибудь поближе к своим родным. И поближе к нашим холмам.

«Да-да, поближе к Люси, маме и папе», – добавляет про себя Джо.

Руфь с Малкольмом синхронно кивают.

– Впрочем, дядя Уилбур, конечно же, мне помогает, – продолжает Джо. – Квартиру и магазин он оставил маме, своей сестре, и они стоят огромную сумму денег. Часть их мама хочет отдать мне, чтобы было с чего начать. Кроме того, у меня есть еще выходное пособие. Из прежнего магазина можно было бы забрать напольную плитку, цвета бронзы и индиго, и выложить ею вход в моем новом магазине… Ах да, и дубовый прилавок тоже. И доску для заметок, конечно же.

– И дядино кресло, оно такое удобное… – мечтательно добавляет Малкольм.

– Да-да, – широко улыбается Джо, – я и на это кресло глаз положила, – признается она.

Ей очень хочется, чтобы ее новый магазин хранил в себе хоть частичку духа дяди Уилбура. Чтобы никогда не забывать своего любимого дядю, чтобы он всегда был как бы рядом с ней. И назвать свой магазин она хочет «Дорогой Уилбур». И еще в планах создать веб-сайт, чтобы всегда поддерживать связь с племенем любителей канцелярских товаров, к которому принадлежит и она сама.

– И где же будет ваш магазин? – спрашивает Руфь.

– Еще не знаю, – задумчиво отвечает Джо. – Эти полгода помогли мне понять, что нужно начать все сначала. Но где-нибудь поближе к родному дому, – улыбается она. – Мое сердце всегда оставалось там, на северо-востоке, но в прежнее место возвращаться как-то не очень хочется.

«Как и к прежним привычкам», – добавляет женщина про себя.

– Вот я и подумываю о таких городках, как курорт Илкли в Западном Йоркшире, например. Всего в часе езды от родителей и совсем близко от места, где живет моя лучшая подруга Люси. – Джо подталкивает локтем сидящую рядом Руфь. – И кстати, от Ричмонда тоже – всего час на машине.

– Превосходно. – Руфь говорит это первой, но Джо слышит, как то же эхом доносится и со стороны Малкольма.

Рассказывая о своих прогулках по пустоши и обо всем, что она там передумала, Джо старается подобрать правильные слова.

– Мне кажется, пребывание в Лондоне помогло мне понять, что найти близких тебе людей, друзей можно где угодно.

– Продолжайте, – подталкивает ее Руфь.

– Я поняла, что заводить друзей можно в самых неожиданных местах. Когда мне пришлось закрыть магазин дяди Уилбура, я получила в «Твиттере» столько сообщений о поддержке от людей, кто любит канцелярщину. Они пустили слух о том, что происходит, и теперь у меня такое чувство, будто они стали для меня близкими людьми.

Свеча в светильнике уже почти прогорела, а значит, пора расходиться. В голове Джо снова мелькают мысли об Эрике-викинге, мешающие женщине закончить свой рассказ.

– Когда я была дома, то поняла, что хочу начать все сначала, с того места, где я больше никогда не буду серой мышкой Джо…

– Да что вы! Вы вовсе не… – наперебой возражают ее друзья.

Но Джо удается остановить их:

– Я всегда была серединка на половинку в большинстве вопросов. Хотя это и не обязательно плохо, но мне кажется, такая ситуация стала для меня проблемой.

– Как это? – спрашивает Руфь, как всегда прямо.

– Наверное, в жизни я стала отдавать предпочтение не тому, чему следовало бы. – Джо думает о Джеймсе, взявшем ее жизнь в свои руки. О работе в банке, которая ее устраивала, но которую она никогда не любила. – А еще я сама о себе так думала – как о заурядной, среднестатистической серой мышке; я смотрела на других людей, которые, как мне казалось, добиваются гораздо большего, чем я… и мне хотелось попробовать взять с них пример, стать такими же, как они, но сама я палец о палец для этого не ударила. – Джо имеет в виду главным образом ту «элиту», с которой она когда-то тусовалась. – И в итоге мне стало казаться, что я – человек не вполне полноценный и даже не очень хороший, поскольку ничего не делала для того, чтобы изменить ситуацию.

– А сейчас хотите что-то изменить? – спрашивает Малкольм.

– Как вам сказать… и да и нет, – смеется Джо. В поисках вдохновения она вглядывается в кладбищенский мрак. И находит его. – Я рада, что есть люди, которые могут писать так, как писала Джордж Элиот; что есть люди огромного ума, такие как Карл Маркс, или такие люди, как Клаудия, которые ставят перед собой большие цели и борются за их достижение; что есть люди мастеровитые, как Джон Лобб, или деловитые, как Уильям Фойл; что есть люди, которые умеют так талантливо петь и играть, как Хатч, и которые могут порождать грандиозные замыслы, как Иссахар. Я, конечно, к ним не принадлежу. Но меня это вполне устраивает. Теперь я знаю, чего я хочу.

Она выдерживает паузу.

– Я очень хочу открыть магазин канцелярских товаров. Я хочу иметь возможность почаще гулять по холмам. Но еще я вдруг поняла, что и большие города люблю тоже. Поэтому, как мне кажется, Илкли – идеальное для меня место: он расположен совсем рядом с национальным парком Йоркшир-Дейлс, но и не так уж далеко от Лидса[31]. Большего нечего и желать.

О том, что она страстно хочет иметь свою семью, Джо не говорит. Во время прогулок по холмам и вересковым пустошам она поняла, что это зависит только от воли богов.

– Так что человеком исключительным я стать не стремлюсь, – мне это не так уж и нужно. Я хочу заниматься своим маленьким магазинчиком, хочу проводить свободное время с друзьями и близкими, хочу гулять, ходить в паб, готовить еду, писать перьевой ручкой. И еще хочу начать плавать в естественных водоемах, реках и озерах…

– А я могла бы составить вам компанию, – вставляет Руфь и толкает ее локтем в бок.

– Чем, скажите мне, не приключение? – заканчивает свою мысль Джо. – И этого вполне достаточно.

– Я бы сказал, что этого даже более чем достаточно, – соглашается с ней Малкольм.

– Выходит, вы не жалеете, что покидаете Лондон? – с каким-то особенным нажимом спрашивает Руфь.

Что ей на это ответить? Джо и сама не знает. Здесь, на Хайгейтском кладбище, было просто волшебно, и эту ночь перед Рождеством она станет бережно хранить в памяти до конца дней своих.

Однако… что же делать с Эриком-викингом? Сердце Джо сжимается. Где он сейчас? Когда она снова его увидит? Не слишком ли поздно она спохватилась?

– А Эрик… – начинает Руфь, но тут же умолкает.

– Ну конечно! – восклицает Джо. – Он же сейчас помогает в благотворительной организации «Кризис»!

Она вдруг вспомнила, как Ландо говорил, что в ночь перед Рождеством Эрик всегда бесплатно проверяет зрение бездомных и изготавливает им очки. Интересно, он все еще там? Можно ли как-то узнать адрес этого «Кризиса»?

– Послушайте, Джоанна, – говорит Малкольм, – у меня такое чувство, что вы что-то недоговариваете.

И тогда она им выкладывает все. И про Клэр с карамельно-ирисковыми волосами, и про Финна, и про то, что она бросила Люси одну в пабе и, несмотря на метель, как безумная помчалась в Лондон. Но когда добралась до переулка, никакого Эрика-викинга там уже не было.

– И что вы сейчас собираетесь делать? – спрашивает Малкольм.

– Понятия не имею.

– Хотите, я зажгу для вас свечку? – улыбаясь, спрашивает Руфь.

– Правда?

– Конечно.

– Вы знаете, там, среди холмов, я думала еще кое о чем, – как бы вскользь говорит Джо. – Некоторым посетителям магазина почему-то обязательно хотелось разобрать перьевую ручку перед покупкой. Видимо, им любопытно было узнать, как она работает. И вот я думаю, что люди порой точно так же смотрят и на жизнь, и на религию. Чтобы понять смысл и того и другого, им нужно это препарировать. Но я не из таких. Мне вряд ли понадобится разбирать на части то, во что я верю. Мне достаточно того, как я это чувствую. И все.

Сейчас Джо твердо знает, что она женщина, способная зажечь свечку для друга, мысленно пожелать ему всех благ в жизни, способная в память о совсем ей незнакомой, но прекрасной женщине совершить заплыв в ледяной воде… а теперь вот еще иногда и благодарить за все богов, окропляя землю вином. Еще она верит в то, что лисица может прийти к человеку в беде и что каждый вечер, желая доброй ночи своему дяде, который находится где-то далеко, она каким-то чудесным образом устанавливает с ним прочную связь.

Может быть, для кого другого эти действия не имеют никакого смысла, для нее смысл во всем этом есть. Джо смотрит на сидящих сейчас рядом с ней друзей, закутанных в пальто и одеяла, тускло освещаемых трепещущим пламенем уже оплывшей свечи, и любовь к ним переполняет ей душу. Да, они ее дорогие друзья.

Некоторое время они сидят молча. Свеча наконец с шипением гаснет.

– Думаю, пора по домам, – звучит в темноте голос Малкольма.

Руфь включает фонарик, и они принимаются собирать одеяла, подушки, рассовывают их по огромным сумкам из «Икеи», на которых они сидели. Стараясь не очень шуметь, шагают к своей стремянке. Нигде не видно ни единой души, на свежевыпавший снег падает оранжевый свет уличного фонаря. Прежние их следы на снегу давно засыпаны. Смеясь и подбадривая друг друга, все благополучно перелезают через ограду. Малкольм убирает стремянку и светильник за ограду – заберет их потом.

– Вот так, – говорит он, – на два предмета меньше тащить. Какие у вас планы?

– Лично я иду на всенощную, которую служит преподобный Абэйомранкодж, а потом он обещал угостить глинтвейном и сладкими пирожками. Хотите со мной?

И вдруг изумленная Джо слышит голос Малкольма:

– Да, мне кажется, я бы к вам с удовольствием присоединился.

Обе женщины смотрят на него с крайним удивлением.

– Только не подумайте, что я поменял свои взгляды на Бога.

– О-о, не успеете даже опомниться, как я поставлю вас торговать тортами на ближайшем празднике, – шутит Руфь.

Джо уверена, викарий сдержит свое слово, и Бог тут совсем ни при чем.

– А вы, Джоанна, пойдете с нами? – спрашивает Малкольм, делая ей легкий поклон в старинной изысканной манере.

– Нет, спасибо. Думаю, вернусь сейчас к себе на квартиру. Надо еще позвонить Люси, да и…

Она не знает, что еще можно прибавить, у нее в голове еще не совсем четко сложился дальнейший план действий.

Руфь берет две набитые одеялами и подушками сумки.

– Ну хорошо, только обязательно нам звоните, – говорит она. – А если задержитесь в Лондоне, приходите к нам на рождественский обед. Малкольм уже пригласил меня в гости.

Джо приятно видеть, что преподобная Руфь снова берет организационные бразды в свои руки, но уже без прежних внезапных приступов непонятной тревоги. Малкольм тем временем достает со дна своей корзины ручку и клочок бумаги, собираясь записать для Джо номера телефонов – своего и Руфи. И наконец, с объятиями и поцелуями – при этом Джо запуталась в икеевских сумках, – они расстаются, и Руфь с Малкольмом шагают по переулку прочь.

Джо провожает взглядом легко шагающую высокую фигуру в дубленке и фигурку поменьше, маленькими, размеренными шажками вспахивающую снежную целину. Наконец они пропадают из виду, и ей вдруг кажется, что она слышит едва долетающие до слуха слова: «Бо-о-оже мо-о-ой!» – сопровождаемые взрывом веселого смеха.

Уходящая вверх кладбищенская стенка почти засыпана сугробами снега. Ехать здесь на машине сейчас не отважился бы ни один водитель. Впереди девственно-чистый снег, если не считать цепочки крохотных следов, – может быть, это прошла лисица? На секунду в голове мелькает мысль о Еве Басвелл.

Помогая себе дедушкиной тростью, Джо начинает медленный подъем.

Глава 52

Призраки в ночь перед Рождеством

Из ворот Хайгейтского кладбища за ней наблюдают двое. Оба в костюмах-тройках, один с окладистой бородой и в сдвинутой на затылок мягкой фетровой шляпе; другой с длинными, седыми, зачесанными назад волосами и в маленьких очках, едва не падающих с кончика носа.

– Ну, че будем делать? Че думаешь, а, Уилл? – спрашивает бородач.

Его спутник считает, что тот уж слишком сегодня напирает на свой корнуоллский акцент. Но это же Джон, тут ничего не поделаешь. Хотя совсем скоро он станет называть дружка «любовь моя».

– Завалим в рабадаб[32] и хряпнем по пинте.

Его собеседник кивает и сдвигает шляпу на лоб.

Уильям Фойл считает, что тот слишком легко отделался, и теперь ломает голову над чем-нибудь позаковыристее из реального кокни, чтобы Джон Лобб вообще ничего не понял. Он даже слегка оживляется. Всегда можно придумать что-нибудь этакое. Чтоб зацепило.

– А че думаешь про енту троицу? – спрашивает Джон, когда они сворачивают в сторону своего любимого паба.

– Ничего, смышленые ребятишки, – отвечает Уильям. – Кажется, нас раскусили, – смеясь, добавляет он.

– Ну да, соображалка фурычит не хуже, чем у нашего старины Исси, – соглашается Джон. – Где он, кстати, нынче гуляет?

– Поехал в Шебби с Джорджи, – фыркает Уильям. – Видел, как они прыгали в автобус.

Джону хочется узнать, что такое «Шебби», но спрашивать как-то неприятно. Однако в конце концов любопытство пересиливает.

– Что за Шебби?

– Шебби… – фыркает Уилл. – Вестминстерское аббатство. Говорил что-то вроде, мол, надо дать старушке Джорджи повеселиться напоследок. Говорил, будто у них пикничок в Уголке Поэта.

Оба с довольным видом хихикают, и Уильям берет Джона под руку.

– Ну а как там наш Карл? – спрашивает Уильям.

– Отчалил с Клаудюшей, как водится, – отвечает Джон. – Как шерочка с машерочкой. Прикинь, как-то говорит мне: «Эта женщина мне никогда не надоест». Ну, я ему и ответил, что думаю, за словом в карман не полез.

– А Хатч? – интересуется Уильям.

– Да все такой же, как и в прошлом году. Че ему сделается?

Джон кивает, и откуда-то из глубины кладбища (если хорошенько прислушаться) доносятся негромкие звуки пианино.

– Значит, снова снюхался с Джорджем Майклом, – делает вывод Уильям.

– Ага, – кивает Джон. – Ты только не забудь, теперь твой черед, – говорит он, припомнив кое о чем куда более важном.

– Не-а, ты попутал титьки с задницей, сынок, – отвечает Уильям.

Этот беззлобный спор продолжается до самого конца идущей вниз улицы.

Глава 53

Рождество

Добравшись до Хайгейт-Хай-стрит, Джо уже начинает думать, что в своих рассуждениях она допустила ошибку. Ну где она станет искать Эрика-викинга? А вдруг он будет работать всю ночь? С чего начинать поиски? А так сидела бы сейчас в теплой церкви, попивала бы себе горячий глинтвейн – или прикорнула бы где-нибудь у огонька – вместе с Руфью и Малкольмом. Джо вспоминает его уютную, похожую на лесные заросли гостиную. А теперь вот вместо уюта и тепла (а то и, что очень даже вероятно, стаканчика виски с какой-нибудь закуской) тащится к себе в холодный магазин и в выстудившуюся квартиру. Женщина замечает, что электричество есть не везде, – а вдруг и в квартире тоже нет света? Издалека слабо доносится перезвон церковных колоколов. Потом, уже гораздо ближе, колокола звучно отбивают полночь.

Вот и настало Рождество.

Джо сворачивает в свой переулок и видит впереди какой-то свет. Кажется, светится ее витрина, но не холодным свечением белых листов, которыми она закрыла ее, а неким узором из мерцающих оранжевых огоньков. Неужели она оставила включенным нагреватель? Надо было проверить предохранители и проводку. Джо бежит к двери, на ходу доставая ключи. Неужели все наследство ее матери теперь сгорит дотла? Там же полно бумаги. Деревянные стеллажи. Она распахивает дверь и вдруг понимает, что делать этого было нельзя. Брендан (ответственный за пожарную безопасность у них в банке) всегда говорил: «Огонь подпитывается свежей струей кислорода». Джо инстинктивно делает шаг назад, ожидая, что от сквозняка сейчас полыхнет как следует, и тогда, если верить Брендану, ей конец.

Но ничего страшного не происходит. Если не считать тихих звуков классической музыки. Виолончель выводит мелодию, которую она слышала совсем недавно. Но тут еще и под аккомпанемент рояля. Да-да, это та самая мелодия, которую она слышала, когда проходила мимо ворот Хайгейтского кладбища, она ее хорошо помнит.

Джо с опаской заглядывает за дверь. В помещении горит лампа, на полках и на подоконнике расставлены десятки емкостей для воды всевозможных размеров: и бокалы для вина, и кружки для пива, и стаканы. И в каждой горит свечка. И это мягкое сияние удачно дополняется мерцанием лампочек елочной гирлянды. А за прилавком, на ее табуретке, как ни в чем не бывало сидит Эрик-викинг, перед ним лежит раскрытая книга.

Джо еще никогда в жизни не видела плачущего викинга. Плачет он совсем не так, как смеется, – с шумными всхлипываниями; он молчит, а из глаз его просто текут слезы. Лицо усталое, сам какой-то растрепанный, но это еще не все. Он смотрит на нее не отрываясь, причем смотрит так, будто в эту минуту от нее зависит вся его жизнь. И Джо уже знает, как знала и ее мать в той кофейне, что любит этого человека.

– Ты пришла, – говорит он, делая попытку улыбнуться, но получается плохо, он морщится и большой ручищей трет глаза. – Каждый раз, как читаю, не могу сдержаться, – продолжает он и снова пытается улыбнуться. – Ничего не могу поделать с собой. Поэзия. Заставляет меня плакать.

Джо делает шаг вперед, но Эрик поднимает руку:

– Я думал, ты уже не приедешь. Клэр написала мне и Ландо тоже. Я взял твой ключ и пришел сюда. Вижу – твоя сумка. И я подумал, что опоздал. Тогда я тебе кое-что написал. – Эрик оглядывается на доску, где листочки и бумажки со словами свернулись от холода и сырости. – Я пришпилил его вот здесь. Но мне очень хотелось прочесть это тебе самому.

– Прочти сейчас. – Джо смотрит на молодого человека во все глаза, будто желая целиком вобрать в себя его образ.

На этот раз Эрику удается улыбнуться столь знакомой улыбкой.

– Я запла́чу, – признается он.

– Ничего страшного, я тоже запла́чу.

Слезы уже стоят у нее в глазах. Джо стаскивает с головы шерстяную шапочку, разматывает шарф, но остается стоять, где стоит.

И тогда викинг из Бирмингема срывает со стены за спиной лист бумаги и в мерцающем свете свечей читает то, что он написал для нее:

Затихло время, предо мной явилась ты,

И жизнь уже не та, что прежде,

И колокольный звон умолк. Исполнились мечты,

Вся комната озарена сияньем нежным.

Затихло время, предо мной явилась ты.

На последней строчке голос его дрожит, и хрупкое чувство беззащитности словно высвобождает что-то в ее груди. Джо сама не понимает, как оказывается за прилавком и, как была, в сапогах, пальто, джемпере и всем остальном, падает в крепкие объятия Эрика. Табуретка с грохотом летит к черту – туда ей и дорога. Он целует ее, пальцы его заползают ей в волосы, потом ладонь гладит ее щеку. Она тянется рукой, их пальцы сплетаются, он крепко прижимает ее к себе. И Джо охватывает чувство странной уверенности, что она наконец обрела собственный дом.

(«Всему свое место, и все на своем месте».)

Через некоторое время табурет снова стоит, как стоял, на месте, она сидит на нем со своей стороны прилавка (все еще в пальто и с красным лицом, наверное от холода и слез, а также от бороды викинга). А он сидит с другой стороны, где ему и положено.

– И где же ты была, любительница канцелярщины? Я уж думал, ты никогда больше не придешь.

И Джо рассказывает ему все: и про друзей, и про призраков Хайгейтского кладбища.

– Значит, вы вломились на кладбище? – смеется он своим столь привычным смехом моржа.

– Кажется, да, – отвечает она, несколько удивляясь, с чего это прежде она считала себя серой мышкой.

Эрику хочется знать все: про всех персонажей, жизнь которых они изучали, про темы для их разговоров. И лишь на короткое время он просит Джо прервать свой рассказ, чтобы сгонять к себе. Эрик приносит бутылку шампанского, немного копченого лосося и две пачки печенья – подарки от пациентов (в том числе и от Дуэйна, к которому вернулось зрение; правда, на рождественские вечеринки, как и предполагал Эрик-оптик, ему придется походить с повязкой на глазу). Шампанское они пьют из обычных чашек.

Наконец повествование Джо заканчивается.

– Еще одно доказательство того, что твой дядя Уилбур был прав, – говорит Эрик.

Джо смотрит на него вопросительно.

– Он видел, как сильно за прошедшие годы изменился этот район. Но всегда говорил, что люди здесь в основном остались теми же, гораздо более похожими на прежних, чем они воображают.

Джо кивает, а сама думает о своем любимом дяде, о призраках, которых они с Руфью и Малкольмом выбрали наугад, но у них все равно нашлось много общего.

– Выходит, ты считаешь, что мы с Ландо только и делаем, что подкалываем друг друга… – в шутку изображает возмущение Эрик.

Потом Джо просит у него мобильник и делает вместе с ним селфи, которое сразу же шлет Люси. Это меньшее, что она должна сейчас сделать для любимой подруги. Эрик тоже шлет это фото Ландо и Клэр.

– Ты представить себе не можешь, сколько народу донимало меня вопросами о том, куда ты пропала, – сообщает он.

Джо сразу же вспоминает, что должна позвонить маме, но, посмотрев на часы, видит, что уже поздновато. Ладно, позвонит утром… но тут же понимает, что утро в принципе настало: уже почти два часа.

Тогда она снова просит у Эрика мобильник и посылает фото, присовокупив несколько слов, Руфи и Малкольму. Ей почему-то кажется, что они не спят и ждут от нее известий. Джо шлет им свои извинения за то, что не сможет быть с ними в день Рождества. Поскольку у Эрика, похоже, другие планы. И она очень надеется, что в числе прочих традиций народов нордической расы существует и традиция в Рождество весь день валяться в постели.

Они задувают все свечи, Эрик берет ее сумку. Открывает дверь, и Джо видит, что на улице снова идет снег. Эрик протягивает ей руку:

– Ну что, Джо Сорсби, любительница канцелярщины, пойдем домой?

Для принятия решения иногда бывает достаточно одного удара сердца.

Эпилог

Два года спустя

ГАЗЕТА «ВЕСТНИК ГОРОДА ИЛКЛИ»

Эрик и Джо Свейнбьорнссон объявляют о том, что 24 декабря сего года у них родился сын Элиот.

Благодарности

Эта книга прежде всего о дружбе. И без поддержки друзей написать ее я не смогла бы. Друзей у меня очень много, перечислить их всех невозможно, но я благодарю судьбу за то, что они у меня есть. Друзья мои, вы знаете это, но знайте также и то, что моя глубочайшая признательность и любовь всегда с вами.

Мне, как и моей героине Джо, в жизни очень повезло: у меня тоже есть лучшая подруга. Преподобная Руфь говорит: «Именно лучший друг несет нам душевный покой и радость – это непреложная истина», и я не могу с ней в этом не согласиться. Когда я это пишу, я думаю именно о тебе, Пип.

Границы между другом и родственником в рамках сюжета порой размываются – такое, конечно, частенько случается и в жизни. Мои друзья, Салли и Майкл, стали моими родственниками. А моя свояченица Юдит не только мне родственница, но и дорогая подруга. Благодарю тебя за все, Юдит.

Очень дороги мне, конечно, и мои дочери, Алекс и Либби. Благодарю вас за вашу неизменную поддержку и помощь, а также за то, что познакомили меня с радостями плавания в естественных водоемах.

А что я могу сказать о преподобной Энн Хейвуд?! Это ведь она по-настоящему вдохновила меня на написание этой книги. Наблюдая за тем, как она относится к жизни и к людям, я очень многому у нее научилась. Благодарю вас, Энн, за все ваши рассказы, за то, что вы делились со мной своими взглядами, своей философией жизни. Пусть и впредь у нас с вами будет много вина и смеха.

Спасибо и тебе, Фиона, за то, что научила меня искусству стихосложения. И приношу свои извинения твоему мужу Нилу, который никак не мог понять, зачем ты написала стихотворение про женскую грудь.

Выражаю свою благодарность сотрудникам и волонтерам Хайгейтского кладбища. Посетить это место я бы рекомендовала каждому человеку (но только, прошу вас, не лезьте туда через забор в ночь перед Рождеством!). Размышляя о призраках Малкольма, а также о том, кто и с кем из них станет встречаться в канун Рождества, я выписала себе на бумажки имена людей, похороненных на этом кладбище, и положила эти бумажки в шляпу. А потом наугад доставала (точно так же, как это делали Джо, Малкольм и Руфь). Так что, кто с кем в конце концов встретился, было делом случая. Мне кажется, это лишь подтверждает правоту дяди Уилбура: все люди похожи один на другого гораздо больше, чем можно предположить на первый взгляд; люди всегда могут найти, чем друг с другом поделиться.

Что касается остальных районов Хайгейта и Хэмпстеда, о которых говорится в книге, то простите меня за некоторые допущенные мной вольности: кое-где я по своему усмотрению добавила переулки и магазинчики, но очень надеюсь на то, что мне удалось сохранить атмосферу этих мест. Что касается географии и ландшафтов английского северо-востока, я также надеюсь, что много ошибок не наворотила. Эти районы очень близки моему сердцу, хотя я, конечно же, понимаю, что в отличие от местных жителей я здесь скорее гость.

Я бы также хотела поблагодарить сотрудников магазина оптики Роберта Фрита в Гиллингэме, графство Дорсет. Вы были столь терпеливы, отвечая на мои вопросы, касающиеся повседневной жизни специалиста-оптика, со всеми ее тяготами. (Вместе со мной вас благодарит также и Эрик-викинг.)

Каждый писатель знает о том, что любую книгу создает, а также содействует в ее продвижении на пути к читателю целый отряд самых разных людей. Я благодарю своего литературного агента Танеру Саймонс. Благодарю увлеченных своей работой сотрудников издательства «Harper Fiction», которые в процессе издания посвятили моему роману так много времени: Марту Эшби, Люси Стюарт и Белинду Тур. Особую благодарность хочу выразить Кэти Ламсден.

Еще я хотела бы выразить свою благодарность тем сотрудникам, кто много сделал для того, чтобы моя книга не только попала в руки читателей, но и вошла в их сознание: Алисе Гомер, Харриет Уильямс и Бетан Мур из отдела продаж. А также Джо Кайт и Софи Рауфи из отдела по связям с общественностью и рекламы. И Элли Гейм, которая создала для книги такую прекрасную обложку.

И наконец, я бы хотела сказать пару слов о Шарлотте Леджер, главе издательской компании «Harper Collins». Именно она, как издатель, дала мне шанс с моей первой книгой «Хранительница историй». Я этого никогда не забуду, как не забуду и того, что ее собаку зовут Бетти. Дорогая Шарлотта, надеюсь, вы не сердитесь на меня за то, что я дала это же имя и собаке Анжелы Грин.

Библиография

Исследуя исторические аспекты этой книги, я обратилась к великолепно написанным биографиям тех людей, которые покоятся на Хайгейтском кладбище.

Charlotte Breese. Hutch.

Francis Wheen. Karl Marx.

Carole Boyce Davies. Left of Karl Marx. The Political Life of Black Communist, Claudia Jones.

Brian Dobbs. The Last Shall be First. The Colourful Story of John Lobb the Bootmakers of St. James’s.

Bill Samuel. An Accidental Bookseller. A Personal Memoir of Foyles.

E. Lawrence Abel. Lincoln’s Jewish Spy. The Life and Times of Issachar Zacharie.

Kathryn Hughes. George Eliot. The Last Victorian.

Spitfire Women of World War II by Giles Whittell.

Выражаю свою благодарность авторам этих книг, которые помогли мне воплотить в жизнь призраки Малкольма.

Примечания

1

Курат – католический священник, которому епископом дано полномочие исповеди и вообще попечения о душах паствы.

2

Забег на трех ногах – забег, в котором участвуют пары, при этом нога одного бегуна привязана к ноге другого. – Здесь и далее примеч. перев.

3

Кнуд Великий (994–1035) – благочестивый король Дании, Англии и Норвегии. По легенде, знакомой каждому английскому школьнику, чтобы опровергнуть мнение своих льстивых придворных о всемогуществе королевской (светской) власти, поставил свой трон на берегу моря и велел приливу остановиться, однако в итоге замочил ноги.

4

Угги – теплая обувь на меху, просто ассоциирующаяся со Скандинавскими странами, хотя появилась, предположительно, в Австралии или Новой Зеландии.

5

«Мария Целеста» – название парусного судна (бригантины), покинутого экипажем по неизвестной причине и найденного 4 декабря 1872 года в 400 милях от Гибралтара. Считается хрестоматийным примером корабля-призрака.

6

«Инстаграм» – признан экстремистской организацией и запрещен на территории РФ.

7

Первые строки стихотворения американского писателя Эдгара Ли Мастерса (1868–1950) «Молчание». Перевод Анны Ждановой.

8

Колоратка, или римский воротник, – элемент облачения священнослужителей на Западе. Представляет собой жесткий белый воротничок с подшитой манишкой или белую вставку в воротничок-стойку обычной рубашки.

9

Ночь Гая Фокса приходится на 5 ноября, потому что в 1605 году в этот день знаменитый заговорщик Гай Фокс и группа английских аристократов-католиков безуспешно пытались взорвать здание палаты лордов, где проходила тронная речь протестантского короля Якова I перед двумя палатами парламента. Обрадованные неудачей Порохового заговора (так покушение окрестили в народе), лондонцы всю ночь ликовали и жгли костры. Традиция отмечать этот день сохранилась и обросла новыми обычаями: сжигать чучело Гая Фокса и запускать фейерверки.

10

Макарун – бисквитное печенье, обычно с большим содержанием миндаля.

11

Бэнкси – псевдоним английского художника стрит-арта, работающего с 1990-х годов. Кто скрывается за этим псевдонимом, пока никто не знает. Бэнкси известен благодаря своему отличительному стилю – сочетание рисунка с техникой трафаретной печати. Его работы, как правило, посвящены острым политическим и социальным вопросам современного общества.

12

«Спитфайр» – британский истребитель времен Второй мировой войны.

13

«Шорт стирлинг» – первый британский четырехмоторный бомбардировщик, принятый на вооружение Королевских ВВС во время Второй мировой войны.

14

Люсьен Майкл Фрейд – британский художник немецко-еврейского происхождения, специализировавшийся на портретной живописи и обнаженной натуре; мастер психологического портрета. Был одним из самых высокооплачиваемых современных художников.

15

Чарльз Альфред Крафт – британский шоумен, основатель выставки собак «Crufts». Чарльз впервые увлекся собаками, когда начал работать в компании «Spratt’s», производившей печенье для собак.

16

Кристина Джорджина Россетти – английская поэтесса, сестра живописца и поэта Данте Габриэля Россетти.

17

Финеас Тейлор Барнум – американский шоумен, был известен своими мистификациями и психологическими манипуляциями. Знаменит своим цирком и шоу уродов. Ему приписывается фраза: «У нас всегда найдется что-нибудь для каждого».

18

Великая выставка промышленных работ всех народов, проходившая в Лондоне, в Гайд-парке, с 1 мая по 15 октября 1851 года, была посвящена достижениям науки, промышленности, искусства и торговли. Эта выставка стала важным событием, которое способствовало распространению идей промышленной революции.

19

Отрывки из стихотворения «Точка встречи» Луиса Макниса взяты из книги «The Collected Poems» и воспроизведены в романе с любезного позволения руководства издательства David Higham Associates, Ltd. – Примеч. автора.

20

Иллюстрация панграммы, содержащей все буквы латинского алфавита: «The quick brown fox jumps over the lazy dog» («Быстрая коричневая лиса прыгает через ленивую собаку»).

21

Адвент – это период ожидания Рождества Христова, который принят в Католической церкви и некоторых протестантских деноминациях. Это время, когда христиане готовятся к празднику. В римском обряде первый день адвента приходится на 4-е воскресенье до Рождества, которое может выпасть в период с 27 ноября по 3 декабря в зависимости от года.

22

Кокни – лондонское просторечие низших слоев общества, которых также называли «кокни».

23

Форт-Нокс – военная база в штате Кентукки, где хранится золотой запас США.

24

Зеленоглазое чудовище – метафора ревности. Впервые употребляется в одной из трагедий Шекспира.

25

Алсуотер – озеро в графстве Камбрия на северо-западе Англии, в Камберлендских горах.

26

Соответствует 47-му размеру ноги в РФ. Размер ступни около 30 см.

27

Ноттинг-Хиллский карнавал – ежегодное мероприятие, которое проводится в Лондоне с 1966 года в выходные дни августовских банковских каникул. Он организуется членами британского Карибского сообщества и ежегодно привлекает около трех миллионов человек, что делает его одним из крупнейших уличных фестивалей в мире и значительным событием в британской афро-карибской и британской индо-карибской культуре.

28

Нормандское покорение Англии началось со вторжения войска Вильгельма Завоевателя в 1066 году.

29

Перевод И. Гуровой, Е. Коротковой.

30

Около 50 км/ч.

31

Лидс – третий по величине город Великобритании.

32

Паб, бар, закусочная (кокни).

Content

Салли Пейдж
Книга начал

Пролог

Глава 1 Не на своем месте

Глава 2 А вот я верю

Глава 3 В черно-белом цвете

Глава 4 Человек по имени Малкольм

Глава 5 Викинг по имени Эрик

Глава 6 Мистер Джеймс Бекфорд и мисс Джо Сорсби

Глава 7 Серая мышка по имени Джо

Глава 8 Дорогая Джиана

Глава 9 Дорогая Люси

Глава 10 Список благих намерений

Глава 11 На случай чрезвычайной ситуации

Глава 12 «Ла Библиотека»

Глава 13 Что тянут в дом сороки

Глава 14 Финн прибывает в город

Глава 15 Требуется специалист-оптик

Глава 16 Как улучшить свой почерк

Глава 17 Удивительная Ева

Глава 18 Когда говорят животные

Глава 19 Искусство вести беседу

Глава 20 Ботинки Джона Лобба

Глава 21 Хайгейтское кладбище

Глава 22 Уйти или остаться

Глава 23 Призраки и лисица

Глава 24 Молчание города в тихий час

Глава 25 Медленный вздох

Глава 26 Несколько советов от Малкольма Басвелла

Глава 27 За три недели до Рождества

Глава 28 Есть ли у тюленей уши?

Глава 29 Уильям Фойл и Джон Лобб

Глава 30 Тот еще денек

Глава 31 Люси

Глава 32 Ненастная погода

Глава 33 Несколько советов от преподобной Руфи Гамильтон

Глава 34 Минди из Хот-Спрингс

Глава 35 Ужин у серой мышки Джо

Глава 36 Джордж Элиот и Иссахар Захария

Глава 37 Дорогой друг Малкольма Басвелла

Глава 38 Картофельное пюре

Глава 39 Моя подруга-викарий

Глава 40 Карл Маркс и Хатч

Глава 41 Что преподобная Руфь думает на самом деле

Глава 42 Точка встречи

Глава 43 Пылающие свечи

Глава 44 Боги

Глава 45 Дорогая Джоанна

Глава 46 Тайная жизнь

Глава 47 Совет от Люси

Глава 48 Дорога в Лондон

Глава 49 Ночь перед Рождеством на Хайгейтском кладбище

Глава 50 Тайна Беглянки-викария

Глава 51 Джо Сорсби строит планы

Глава 52 Призраки в ночь перед Рождеством

Глава 53 Рождество

Эпилог Два года спустя

Благодарности

Библиография

Примечания